Леонид Кутуков (Николай Кремнев)

Горькая истина

Записки и очерки

© М. Г. Талалай, составление, научная редакция, публикация, статья, подбор иллюстраций, комментарии, 2022

© А. Г. Власенко, составление, научная редакция, статья, комментарии, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Дизайн обложки И. Н. Граве

На обложке: Иван Загоруйко, «Чаепитие на Амальфитанском берегу», 1958 г., частная коллекция (Италия).

Все фотографии публикуются впервые (архив М. Г. Талалая).

* * *

О слове и славе[1]

Скончавшийся 21 ноября 1983 г. в Ницце офицер Императорской Гвардии Леонид Николаевич Кутуков (Николай Кремнев), родившийся в Петербурге в 1897 г., был одним из старейших сотрудников «Нашей Страны». Его первая статья — «Навстречу чудо-богатырям» — была помещена в № 7 от 11 декабря 1948 г. С тех пор он всегда принимал живое участие в судьбах газеты. В 1951 г., в связи с ее переходом на еженедельное издание, он писал издателю «Нашей страны» В. К. Левашеву-Дубровскому[2]: «Я искренне обрадовался этой неожиданной для меня новости, ибо еженедельный выпуск газеты ставит ее в ряды наиболее распространенных эмигрантских изданий, свидетельствуя о популярности ее у читателей».

Помимо своего сотрудничества в «Нашей Стране» и других национальных органах печати, Л. Н. Кутуков написал работу под названием «Царские опричники», изданную В. К. Дубровским, в которой разоблачил — по свидетельствам самих революционеров — поклепы на царскую полицию.

Одновременно, прочтя книгу пресловутого маркиза де Кюстина[3], сделал из нее выборки и документально доказал, что этот маркиз «либеральных» убеждений поехал в Россию с определенным «социальным заказом». Злополучного маркиза цитировал всякий, кому не лень, и до появления труда Леонида Николаевича не было отповеди по существу, да никто почти и не знал полного содержания его книги, ни его биографии, убийственной с нашей точки зрения. Это было проворонено и полицией того времени, чем и объясняется милостивый прием, оказанный Императором Николаем Первым этому «прогрессивному» маркизу.

В 1967 г. Л. Н. Кутуков восторженно сообщал издательнице «Нашей страны» Т. В. Дубровской[4]: «У меня здесь в деревне в августе были подсоветские люди, с которыми я оказался полным единомышленником! „Царских опричников“ провезли в СССР, и пишут мне, что книжка имеет там колоссальный успех».

Из неизданных отдельными книгами его работ, следует отметить труд о пребывании Гоголя в Риме с описаниями города и мест, которые любил Николай Васильевич (сотрудник «Нашей Страны» зарабатывал на хлеб насущный, мотаясь по Европе в качестве туристического гида), а также — «Декабристы и мы». Тема: бунт декабристов и оказанное их наследникам сопротивление в 1917 г. в Петрограде в Запасном батальоне Лейб-Гвардии Московского полка (Кутуков сам был участником этого события).

В 1952 г. в США скончался генерал Спиридович[5]. Кутуков его лично знал по Парижу. Точка зрения Спиридовича на февральский переворот совершенно совпадала с версией И. Л. Солоневича[6]. Кутуков давал генералу отрывки своих воспоминаний о 27 феврале 1917 г. в Запасном Батальоне Лейб-Гвардии Московского полка, и он их использовал в своем третьем томе «Великой войны и февральской революции» — книге об его службе по охране Царской Семьи. Подготовка февральского переворота была разработана у Спиридовича со всеми подробностями, а история самого бунта засвидетельствована им буквально минута за минутой. Спиридович сам читал Кутукову отрывки. У генерала также имелась (надеюсь, не пропавшая) история русского революционного движения.

Леонид Николаевич был знаком и с Е. Кусковой[7], знаменитой «трубадурой революции», с которой он спорил о «достижениях» советской власти. Она утверждала: «когда лес рубят — щепки летят». Кремнев же парировал: «Не выберись мы за границу, могли бы и мы попасть в щепки, а потому я и не могу объективно рассуждать об этих достижениях, не считая себя в праве легкомысленно относиться к чужим жизням». Кускова не смогла с ним не согласиться. Интересно еще одно ее признание: в Швейцарии с революционерами сейчас обращаются гораздо строже, чем это было в Императорской России. И еще: Кускова говорила Кутукову, что к НТС надо относиться с большой осторожностью. Ее приглашали на конференцию солидаристов во Франкфурт, но она отказалась к ним ехать.

Впрочем, сам Леонид Николаевич не подходил к этому вопросу со свойственной многим «зубрам» узостью. В письме В. К. Дубровскому от 21 октября 1952 г. он писал: «В Риме виделся с профессором Гротовым[8]. Я его знаю еще по 1942–1944 гг. Он из новых. Пишет под разными псевдонимами в русских и итальянских газетах. Очень правый, но придя в отчаяние от правого бездействия, стал сотрудничать с солидаристами, оставаясь правым по убеждениям. Многие говорят, что если у солидаристов даже на 90 % есть блефа, то всё же 10 % есть настоящей борьбы с большевиками, прокламациями радио и т. д. Это общий лейтмотив».

Следует отметить, что вскоре профессор С. В. Гротов (Алексей Ростов, настоящая фамилия Сигрист) нашел точку применения своих сил в рядах Российского Народно — Монархического Движения.

Убежденный монархист, Леонид Николаевич гордился тем, что его прадед еще до февраля 1861 г. освободил своих крепостных.

Под прямым начальством полковника Павла Николаевича Богдановича[9] покойный служил в Управлении Делами Русской Эмиграции в Париже в 1942–1944 гг. Управляющим делами был Ю. С. Жеребков[10], приговоренный во Франции к смерти и в 1950-х гг. проживавший в Мадриде. Редактором газеты Управления был полковник Николай Владимирович Пятницкий[11], приговоренный к 10 годам каторги и в начале 1952 г. освобожденный досрочно. После этого Пятницкому приходилось воздерживаться от публичных выступлений, а был он хорошим оратором и лектором.

Участник эпопеи антибольшевицкого заговора в Красном Петрограде, Л. Н. Кутуков сражался также в рядах регулярной Белой армии. «В армии Юденича, — писал он, — я был всего лишь 4 месяца, а потому никаких производств не получил, оставшись в чине прапорщика производства января 1917 г., что служило поводом всевозможных насмешек моих дорогих однополчан в парижском объединении; однополчане были в большинстве случаев гвардейскими полковниками».

В 1967 г. об упомянутом выше заговоре советский автор Сапаров[12] написал книгу под названием «Битая карта». После раскрытия заговора, одному из его участников, инженеру Б. А. Богоявленскому, удалось бежать в Финляндию. Кутуков же, по заданию своего начальника Кюрца[13] поступил в Красную Армию, а в июне 1919 г. попал в плен к белым. У Богоявленского, как и у Кутукова, имелись очень интересные материалы об этом заговоре, но Леонид Николаевич признавал, что изложение Сапарова соответствовало фактам, хотя разумеется всё было представлено в свете «добродетель (чекисты) торжествует, а порок (белобандиты) наказан».

Передовицы Николая Кремнева чаще всего появлялись в «Нашей Стране» под рубрикой «Российская точка зрения». Последняя статья вышла уже после его кончины, в № 1744 от 24 декабря 1983 г.

Как журналист, он боролся словом. Как белый офицер, он приобщился к славе.

Николай Казанцев (Буэнос-Айрес)

Г. Талалай, А. Г. Власенко

От составителей

Настоящее издание включает часть обширного творческого наследия литератора-эмигранта Леонида Николаевича Кутукова (С. — Петербург, 1897 — Ницца, 1983), писавшего под псевдонимом Николай Кремнев. До этого у него вышла одна небольшая книга: в 1953 г. в Буэнос-Айресе издательство «Наша страна» опубликовало под одной обложкой два его очерка — «Царские опричники (по свидетельствам революционеров)» и «Маркиз де Кюстин». Вне сомнения, автор мечтал о более полновесном издании своих трудов, и мы рады, что пусть даже и спустя годы после его кончины, это желание исполняется.

Сборник произведений Кутукова-Кремнева состоит из двух частей: первая, мемуарная, публикуется на основе неизданных архивных материалов; вторая — очерки, собранные нами из различных газет и журналов русского зарубежья.

Судьбу мемуаров Кутукова можно назвать счастливой — они не погибли и не затерялись, что легко могло произойти, так как автор скончался в одиночестве, уже вдовцом. Однако в Сан-Ремо у него были итальянские родственники — потомки его тети Анны Николаевны Кутуковой, в замужестве Сведомской, к которым и поступил архив Леонида Николаевича. Линия этих родственников (Мануэль-Джизмонди) тоже иссякла, но с ними долгие годы дружила исследовательница-русистка Марина Моретти, жительница Сан-Ремо, и архив литератора (точнее то, что от него осталось) попал в итоге к ней. Мы чрезвычайно признательны М. Моретти, что она сберегла бумаги и фотографии, и решила передать их нам для публикации.

Судя по всему, Леонид Николаевич приводил свой архив в порядок в конце 1970-х гг., и попавшие к нам мемуары и разного рода важные для автора тексты сшиты вместе в папку, которая сама по себе имеет вид книжного издания — с обложкой, корешком, с портретом автора на авантитуле. Папка открывается письмом к автору от Солженицына, некое «благословение» мемуарного труда Кутукова (после изгнания из СССР Солженицын обратился к российской эмиграции с призывом слать ему воспоминания).

Мемуары состоят из двух частей. В первой подробно рассказывается о трагическом падении российской монархии и о безответственности февралистов, предуготовивших дальнейший путь к большевистской диктатуре. Вторая — необыкновенный сюжет о белом подполье в красном Петрограде.

Кутуков вел в революционную эпоху подробный дневник, который спустя двадцать лет, уже будучи в Париже, он привел в литературную форму, структурировал и сделал машинопись (на старой орфографии, которую мы заменили на новую). Прошло еще три десятилетия и он, перечитав свой машинописный текст 1937 г., дописал от руки некоторые комментарии и дополнения. Собирая папку в форме «книги», автор подклеил в нужные места фотографии, вырезки из газет, письма, афиши и прочее: по сути дела, осуществил ценное руководство для исследователей его творчества и нас, публикаторов.

На титульном листе папки автор поставил техническое название — «Записки». Нам показалось возможным взять для названия нового сборника выражение из его небольшой собственной преамбулы, помещенной на следующем после титула листе: «… Вот уж, действительно, что называется „горькая истина“».

Вторая часть настоящего издания — это отобранные нами исторические и автобиографические очерки: повествование ведется от автора, и своими сюжетами и тональностью они как бы продолжают мемуары.

За рамками сборника «Горькая истина» остался значительный литературный материал, который еще ожидает встречи с читателем.

Михаил Талалай (Италия), Андрей Власенко (США)

Записки

(Публикация М. Г. Талалая)

Первая часть

Февраль 1917 года

Мои записки не литературное произведение, а свидетельское показание: всё изложенное — сущая правда без выдумок, прикрас, или сгущения красок. Вот уж действительно, что называется «горькая истина».

Февраль 1937 года. Париж

Леонид Кутуков

Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный.

А. С. Пушкин

Мы, русские, не имеем сильно окрашенных систем воспитания. Нас не муштруют, из нас не вырабатывают будущих поборников и пропагандистов тех или других общественных основ, а просто оставляют расти, как крапива растет у забора.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Третья Петергофская школа прапорщиков

Конец 1916 года. Зима. Старый Петергоф.

В казармах Лейб-гвардейского Конно-Гренадерского полка помещается 3-я Петергофская школа прапорщиков[14].

Курсовой офицер нашего взвода ведет занятия полевым уставом со всей 3-й ротой. Юнкера, недавние студенты, скучают, разбираясь в походных движениях рот, батальонов, полков, бригад, дивизий и т. д.

Вдруг раздается команда — «Встать»! «Смирно!» Входит ротный командир Подполковник Марков, кавалер Георгиевского Оружия, многократно раненый в двух войнах.

— «Господа», — говорит он, «пришли вакансии в Запасный батальон Лейб-гвардии Московского полка. Прошу дворян встать».

Встает человек 6 из 150 присутствующих.

— «Если желаете воспользоваться вакансиями», обращаясь к вставшим продолжает ротный, — «заявите Вашему курсовому офицеру».

«Служба дозоров», октябрь 1916 г.

«Расчистка катка», декабрь 1916 г. В центре: полковник барон В. К. де Пеленберг, полковник Марков, поручик В. И. Платицын

Представление в Запасной батальон полка

Через несколько дней я еду представляться. Мне было очень неловко[15]. Медные пуговицы начищаю до блеска, много раз проверяю всё обмундирование, одеваю «собственные» сапоги. Стригусь под машинку. Меня освобождают от занятий и я, вместе с другими юнкерами, еду в Петроград.

К сожалению, наш курсовой офицер нам никогда не разъяснял, что такое Офицерское Собрание, каковы правила Собрания, традиции, и как принято там себя держать. Вообще нам никогда не объясняли, что такое офицер, каковы его права и обязанности, как офицер должен себя держать на службе, в Собрании, на улице, в театре, в ресторане и т. д.

Мы знали, что офицерская форма нас ко многому обязывает, но нам никто не разъяснял, что достойно офицера, что недостойно, как надо реагировать в случае оскорбления, в случае нападения и т. д.

Вообще обучали минимуму военных наук и вовсе в нас не воспитывали будущих офицеров. А на такой неподходящий материал, как студенты, надо бы было обратить внимание именно в этом отношении. Поэтому было очень страшно ехать представляться и впервые попасть в Офицерское Собрание, да еще Гвардейского полка.

Добираемся до казарм полка и через ворота входим на полковой плац[16]. Останавливаемся как вкопанные. Есть чему подивиться. Мороз градусов 15, ветер. На плацу происходит учение. Целые роты рослых молодцов, лихо держа винтовки на плече, под барабан отбивают шаг на месте; солдатские сапоги и убитый снег скрипят, слышны слова команды, пар валит столбом.

Несмотря на метель и мороз, высоко подняты головы, вперед до пояса и назад до отказа машут руки; мерно отбивается шаг. Величественное зрелище молодости, силы, здоровья и дисциплины. Вот она «Рассея». Вот ее Императорская Гвардия.

Офицерское Собрание. Как страшно идти рапортовать Полковнику Михайличенко[17], командиру Запасного Батальона. Так и кажется, что обязательно ошибешься.

Ведь в это время на Тебя направлены все глаза, все критикуют, все разбирают, достоин ли Ты быть принятым в родной полк, в рядах которого отцы, деды и прадеды служили и умирали за Славу Государя, за честь и величие России, на полях Бородинских, под Парижем, на Балканах, под Тарнавкой и под Краковом.

Весть об убийстве Распутина

Возвращаюсь в Петергоф. В казармах Школы гремит ура. В чем дело? Мне объясняют: «Распутин убит». Всеобщее ликование. Праздник.

Политика среди юнкеров Школы

В нашем взводе есть юнкер, отец которого член Государственной думы. Он привозит из Петрограда литографированные речи Милюкова[18], Чхеидзе[19], Керенского и других депутатов, речи, не напечатанные в газетах.

Юнкера, в тайне от начальства, увлекаются политикой, набрасываются на запрещенные листки, жадно читают их и, с азартом, обсуждают происходящие события. Все уверены, что будет лучше, если что-то переменится. И мир будет, и победа, и расцвет на свободе России и Русского народа. Всё кажется таким нужным, простым и понятным. И как захватывают речи народных представителей — вот люди, вот наше спасение, вот те, которые поведут нас на пути мира, культуры и свободы.

Таково настроение юнкеров нашей Школы. Начальство же обо всем этом не имеет ни малейшего понятия. Что бы подумало оно, если бы узнало, что вот эти юнкера-политики, идя присягать Государю Императору, сговорились между собой, что во время присяги, поднимая руку — складывать пальцы в виде… «кукиша»…

И эти поклонники и ученики Керенского, Чхеидзе, Милюкова и других «избранников народа» непринужденно показывали «кукиш» во время присяги Государю, кощунствуя, оскорбляя штандарт Лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка и с энтузиазмом совершали подобную гнусность.

Творцы европейско-демократической доктрины могут гордиться своими учениками.

Но этот энтузиазм на меня не передается. Иногда мне бывает даже жутко, — уж слишком грандиозны эти настроения и как-то страшно намерение, очертя голову, прыгать в неизвестность.

Конечно война никому больше не нужна, всем только в тягость, да и веры в победу мало. Главное — никто не знает, как снабжен теперь фронт, есть ли в достаточном количестве снаряды, пулеметы, ружья.

Вся эта обреченность и неизвестность ощущается сама собой, воздух этим насыщен, но… раз уж заварили кашу, надо тянуть лямку до конца. А потом можно и разговаривать, и читать всякие запрещенные речи. А теперь эти речи и эти настроения могут быть на руку только немцам: не в присутствии же внешнего врага разваливать свое собственное Государство!

Я не смог прочитать до конца ни одной речи: не интересно. Товарищи мои по взводу, должно быть, заметили мое равнодушие. Я думаю, что они считают меня мало развитым человеком. Кроме того, я имею и другой крупный недостаток: я — портупей-юнкер, да еще вдобавок исполняющий обязанности взводного, они мне подчинены. Это я назначаю наряды, по вечерам делаю поверку и заставляю петь молитвы и гимн.

Начальство ничего не знает о подобном настроении юнкеров. Не мне же доносить курсовому офицеру — я не шпион и не доносчик.

Главное, что и в помине нет какой-либо контрпропаганды Правительства. Инициатива в руках сторонников разрушения. Разве юнкерам сообщили хоть раз устным или печатным способом, лекцией или докладом, о ходе военных действий, о наладившемся снабжении армии вооружением, снарядами, патронами и всем необходимым? Ни разу. Мы предоставлены психологии побежденных (помним только наши поражения), рутине и риску попадать в сети революционеров, которые, не в пример Правительству, ведут бешенную пропаганду. Нами никто не руководит и никто нас не воспитывает, как граждан и будущих офицеров. Если профессиональные революционеры ведут в офицерской среде и в солдатской массе искусную агитацию, то и мы должны бы быть обучаемы и политике, и контрпропаганде, чтобы суметь предохранить от разложения и себя, и солдат.

Мы же в этом отношении или уже обреволюционировались, или же полные профаны, то есть безоружны перед натиском разлагателей.

О дворянстве

Вечер. В дортуаре в 9 часов тушатся огни. Я лежу на моей койке около стены, отдельно от других. Я исполняю обязанности взводного портупей-юнкера. Несмотря на потушенный свет, всё разговаривают, перекликаются, раздается сдержанный смех. Все дружно вдруг смеются удачно рассказанному анекдоту. Идет возня. Выдаются подушками. Молодость берет свое: забывается все — ужасающая война, казармы, политика, неприятности, неизвестность. Все резвятся как дети, смеются до слез, всякий старается сказать что-нибудь исключительно остроумное.

Все довольны и беспечны в этот момент. Все себя чувствуют одной родной семьей, школьниками, мальчишками, шалунами. Но шум делается настолько сильным, что дежурный офицер сможет его услышать. Прощай тогда мой воскресный отпуск, поездка домой в Петроград, в родительский дом. Я призываю к тишине разошедшихся юнкеров. Вдруг раздается: «ш…шш», и в водворившейся внезапно тишине голос: «Не мешайте, тише. Дворянин спать хочет».

Эта глупая выходка вызывает бурю восторга, хихиканья и с трудом сдерживаемого смеха. Но уже злого смеха.

Одна ловко сказанная фраза прервала беспечное веселье и мигом вернула всех к действительности: посылались насмешки и колкости на мой счет.

По существу, все мы остались студентами, а потому исполнение должности старшего портупей-юнкера на взводе было очень трудным, и при любви студентов к независимости, создавало подчас положение портупей-юнкера очень деликатным.

Но всё было мирно до моего выхода в Гвардию. А вот получил я вакансию, и мои товарищи по взводу стали надо мной издеваться.

Они такие же студенты, какия, одинакового со мной образования, моя же принадлежность к дворянскому сословию дает мне преимущество выйти в Гвардию.

Дворянство потеряло преимущество быть культурным и обеспеченным классом в Государстве. Мне кажется, что в наш век общедоступности образования, дворянство только разъединяет нацию, давая неизвестно почему привилегии и преимущества одних граждан над другими.

А потому я и подвергаюсь насмешкам моих однокашников — юнкеров — студентов не дворян.

А ведь они тоже должны будут проливать свою кровь за Веру, Царя и Отечество.

Посещение школы генералом Лазаревичем

Сидим мы в столовой и завтракаем, аппетит волчий — только что вернулись со строевых занятий на морозе. Говорят, приехал посетить Школу Начальник всех Школ Прапорщиков Петроградского Военного Округа Генерал Лазаревич[20].

— «Встать, смирно!»

Входит в столовую старенький Генерал. Поздоровался. Мы ответили.

— «Есть ли какие-нибудь претензии?» — говорит Генерал. Молчание. Вдруг голос.

— «Так точно, Ваше Превосходительство». Все замерли. Генерал подходит к говорившему.

— «Ну в чем дело, мой друг?»

— «А вот Ваше Превосходительство, таракан в супе» — говорит юнкер, показывая тарелку.

Генерал не спеша одевает на нос пенсне, нагибается к тарелке, находит злополучное насекомое, вынимает его ложкой из супа и самым добродушным голосом:

— «А вот его больше и нет».

Атмосфера разрядилась. Все были довольны. Генерал пошел дальше.

Производство

Тогда нас с «прапором» поздравят,

Погон со звездочкой дадут,

И в снаряжение нарядят

«Остаток денег» отдадут…

Пройдут минуты наслаждения,

Не будет денег ни гроша,

Тогда поедем в батальоны,

Не зная ровно ни шиша.

30 ЯНВАРЯ 1917 ГОДА. Наступило утро дня производства. Одеты все уже в форму пехотных Прапорщиков. Укладываются чемоданы, записываются адреса, подсчитываются деньги. У некоторых их совсем мало — проиграны в карты: игра шла «в счет производства». Сначала играли на наличные, потом проиграли бинокли, часы, а потом и деньги, выдаваемые при производстве.

Но заметна всеобщая веселость, все рады надеть форму русского офицера, ехать домой в кратковременный отпуск и разлететься затем по всей России по запасным батальонам.

Приказано строиться. Одеваются юнкерские шинели поверх офицерских гимнастерок. Курсовые офицеры улыбаются. Выстраивают нас на небольшом плацу. Настроение приподнятое и радостное. Ждем. Наконец приезжает Генерал Лазаревич.

— «Смирно, господа офицеры!», — командует Начальник Школы Полковник Барон де Пеленберг[21].

Торжественная минута.

— «Поздравляю с Монаршей милостью», — говорит престарелый Генерал. — «Вы производитесь в офицеры. Нашему обожаемому Государю-Императору ура!»

Дружное ура несется ему в ответ. Генерал уезжает. Мы продолжаем стоять в строю и не знаем, что делать дальше. К нам подходит наш курсовой офицер Поручик Платицын[22]:

— «Поздравляю, господа» — говорит он и улыбается лукаво — «разрешите отвести вас в казармы?»

Мы просим. Он командует:

— «Господа офицеры. Напра-во, ряды вздвой, равнение налево шагом-марш». Все довольны и смеются.

Вот я и офицер в 19 лет.

Каждый из нас надел высочайше утвержденный школьный нагрудный знак: университетский значок, со скрещенными мечами и с крыльями Императорских орлов. Мы — так называемый «студенческий выпуск».

Леонид Кутуков, портупей-юнкер Третьей Петергофской Школы прапорщиков. Январь 1917 г.

Запасный батальон Лейб-гвардии Московского полка

После производства я возвратился в Петроград, в дом моих родителей. 3 февраля должен явиться к месту службы в Запасный батальон Лейб-гвардии Московского полка.

В Запасном Батальоне Лейб-гвардии Московского полка офицеры разделяются на две категории: Кадровые офицеры, производства еще мирного времени, эвакуированные с фронта вследствие ранений и увечий и, во-вторых, молодые офицеры, отправляемые по мере надобности в действующий полк. Это мы — Прапорщики.

Нас распределили по ротам Учебной Команды для прохождения службы и усовершенствования в военных знаниях.

Ранней весной мы поедем на фронт, чтобы принять участие в большом наступлении, которое должно решить исход войны.

Дисциплина в батальоне железная. Начальник действительно является начальником, всякое приказание исполняется с места, моментально, точно, беспрекословно. Авторитет и звание офицера стоят на недосягаемой высоте. Всякое приказание офицера — закон. Грандиозная махина в 6000 штыков управляется кадровыми офицерами с математической точностью. Их работа происходит в сознании высокого и ответственного долга перед Родиной и с любовью к родному полку. Чувствуется, что Полк не является простым сборищем людей, а что это дружная семья, имеющая свои особые правила, свои вековые традиции, семья, не терпящая в своей среде урода; где все за одного и один за всех; где каждый сам за себя отвечает, перед самим собой и перед всеми. Семья, ответственная за свои поступки перед всей Российской Армией. Велики обязанности каждого члена Полка; но и велика честь служить в Императорской Гвардии…

Все это поражает и покоряет вновь прибывших молодых офицеров и постепенно вливает в общую офицерскую семью; заставляет чувствовать себя сыном своего Отечества и исполнять свой долг перед Родиной в рядах родного полка.

* * *

Необходимые примечания[23]

Несколько слов семейной хроники

Мой дед Николай Алексеевич родился в Рязанской губернии. Женившись на дочери помещика Пензенской губернии, кн. Мансыревой, Марии Павловне, он приписался к пензенскому дворянству. Мой отец, Николай Николаевич, родился в Пензенской губернии. Служил в канцелярии Предводителя дворянства Городищенского уезда. Когда ему еще не было двадцати лет, его родители разорились. Он приехал в Петербург и, не имея никаких связей, поступил конторщиком на Варшавский вокзал.

Моя мать, Екатерина Васильевна, родилась в Борисоглебских Слободах Ростовского уезда Ярославской губернии. Ее отец был крестьянином, деревенским слесарем и токарем. Мне неизвестно, при каких обстоятельствах его старшая дочь, Лариса Васильевна, была отдана в Коломенскую гимназию в Санкт-Петербурге. Окончив ее с золотой медалью, она поступила в Женский Педагогический Институт. Она устроила в Коломенскую гимназию свою младшую сестру (мою мать). Обе они были образованными женщинами, прекрасно владевшими французским языком, а также и немецким. После окончания гимназии Екатерина Васильевна поступила на службу на Варшавский вокзал, где и познакомилась с моим отцом.

Их брак не захотел признать мой дед Николай Алексеевич, потому что его сын, столбовой дворянин, женился на дочери бывшего крепостного. Отец мой поступил на службу в Страховое Общество «Россия». Лишь через три года после моего рождения мои родители повезли меня к дедушке в Хвалынск, где и состоялось семейное примирение.

Можно легко себе представить, что меня не воспитывали в сословных, дворянских традициях, а скорее в либеральном духе интеллигенции начала двадцатого столетия. Никаких связей с дворянскими кругами в Петербурге у нас не было, и я не был приписан ни к рязанскому, ни к пензенскому, ни к петербургскому дворянствам. О дворянстве у нас в доме никогда не говорилось. Это была семья русских интеллигентов. Но я знал, разумеется, о принадлежности нашей фамилии к столбовому дворянству. В школе прапорщиков на вопрос ротного командира, я и заявил о моей принадлежности к дворянству, что давало мне возможность выйти в Запасный Батальон Лейб-гвардии Московского полка в Петрограде или в Запасный Батальон Стрелков Императорской Фамилии в Царском Селе. Я выбрал Московский полк, так как он был в Петрограде, где жили мои родители. О том же, что стрелки Императорской Фамилии были гораздо «лучше и шикарнее» московцев, я узнал лишь впоследствии.

Сословный тупик

В Запасный Батальон Лейб-гвардии Московского полка 1 февраля 1917 года были выпущены прапорщики трех категорий:

1) Прапорщик Георгиевский, сын нашего полкового врача, из Пажеского Его Величества Корпуса с правом ношения формы полка.

2) Прапорщики с производством в армейскую пехоту «с прикомандированием к полку для испытания по службе с правом перевода в полк впоследствии», то есть зачисления в Гвардию на военное и на мирное время с правом ношения формы полка.

3) Прапорщики с производством в армейскую пехоту с прикомандированием к полку на военное время. После окончания войны следовало переводиться в Армию.

Таким образом получалось три категории офицеров, долженствующих умирать «За Веру, Царя и Отечество»:

1) Из Пажеского Корпуса — «свой в доску».

2) Отвечающие всем сословным дворянским требованиям.

3) Терпимые лишь на время войны.

Николай Алексеевич и Екатерина Васильевна Кутуковы с сыном. Петроград, 2 февраля 1917 г.

Дело в том, что офицеров дворян неоткуда было достать — их просто не было в достаточном количестве: приходилось решать дилемму — или принять не дворян, или расформировываться! Сословная спесь помешала принять благоразумное решение, что создало совершенно недопустимое и, главным образом, вредное настроение в офицерской среде. Вскоре эта бестактность была оформлена документально. Всем вновь испеченным прапорщикам было предложено заполнить анкету с указанием о сословной принадлежности родителей, родственников, знакомых и их социального положения. Я написал о крестьянском происхождении моей матери, ее сестры, их образовательном цензе, о службе моего отца в Страховом Обществе, о службе Ларисы Васильевны городской учительницей, и о наших знакомствах из интеллигенции. В скором времени, из приказа по Запасному Батальону я узнал, что по постановлению собрания господ офицеров Действующего полка я был зачислен в полк лишь на военное время, несмотря на столбовое дворянство моего отца!

Можно себе представить, с каким чувством я прочитал этот приказ… (И можно лишь удивляться, конечно, что я и по сей день, январь 1953 года, состою в Объединении Лейб-гвардии Московского полка! Забыв обиду, я через полк почитаю славное, прошлое России).

Но этим сословный тупик еще не закончился. Сама жизнь тотчас же показала, до какого абсурда можно дойти, когда нет реального подхода к ее требованиям. Когда все прапорщики вышли в Запасной Батальон, то им было предписано, согласно правилам Офицерского Собрания, сделать визиты господам офицерам полка. По этим правилам визиты не полагались ни военным врачам (людям с высшим образованием!), ни военным чиновникам, ни духовенству. И вот получилась курьезная картина: полковому врачу, потомственному дворянину, отцу прапорщика Георгиевского, вышедшего прямо в полк из Пажеского корпуса, прапорщики не дворяне, полудворяне, или признанные неподходящими по социальному положению, были обязаны не делать визитов! Вот пример, в какие дебри зашел сословный строй Императорской России…[24]

Во время войны 1939–1945 годов мне пришлось встретиться в Париже с офицерами Армии генерала Власова[25] (бывшими красными офицерами), а после окончания войны с новыми эмигрантами, бывшими «власовцами» и т. д. Большинство из них отнеслось ко мне с большим недоверием из-за… моего дворянского происхождения и моей службы когда-то в Императорской Гвардии!!!

* * *

Назначение в команду «второразрядников»

Меня назначили в команду «второразрядников», входящую в состав Учебной Команды.

«Второразрядники» — это солдаты с 4-х классным образованием. Ими комплектовались Ораниенбаумские Школы Прапорщиков II разряда, для производства офицеров на время войны.

Расписание занятий не совсем обычное: диктовки, подробное описание винтовки, арифметика, офицерские шашечные приемы и т. д. У каждого солдата имеется тетрадка, куда я ставлю отметки об успехах по пятибалльной системе.

Это была сборная команда людей разных возрастов и социальных положений, и были тут и народные учителя, и вахмистры, неизвестно как сюда попавшие, приказчики, конторские служащие, недоучки и т. д. Это всё люди, читающие газеты, рассуждающие, разбирающиеся как во внутренней политике, так и в международных отношениях.

По всей вероятности, они обмениваются ежедневно своими мнениями, обсуждают между собой текущие политические моменты, критикуют действия Правительства и безусловно имеют политические связи и вне казарм.

Я, конечно, не могу утверждать категорически, но мне кажется, что уже самое наличие их полуинтеллигентности, их к этому обязывает. Пока я еще не имею никаких доказательств. Но я твердо знаю, что Армия находится вне политики.

О начальнике Учебной Команды и белых шпицах

Сегодня я запоздал к завтраку, задержался в Команде. Вхожу в столовую и вижу, что только за одним столиком сидят один Капитан и два Штабс — Капитана. Я подхожу к Капитану X и говорю:

— «Господин Капитан, разрешите сесть».

— «Спросите разрешение у Штабс-Капитана Y, он меня старше».

Я обращаюсь к Штабс-Капитану Y.

— «Господин Капитан, разрешите сесть».

— «Вы не ко мне должны обратиться, прапорщик, а к Штабс-Капитану С, не правда ли Петя, ведь Ты меня старше».

— «То есть почему же это я Тебя старше? Ведь Ты же забыл» и т. д.

Разговор продолжается. Я стоял и терпеливо ждал, пока выяснится, кто же старший. Наконец я получил разрешение от «Пети», то есть от Штабс-Капитана С сесть. Так мне и надо «молодому», чтобы я привыкал к службе.

Начальник Учебной Команды Капитан Дуброва — гроза солдат и своих младших офицеров. Я его еще мало знаю, но уже вижу, что с ним нельзя шутки шутить. Кроме службы и дисциплины, он ничего не признает. Но я не думаю, чтобы было еще много в Русской Армии таких образцовых Учебных Команд.

Капитан Дуброва живет в офицерском флигеле, что выходит на полковой плац. Каждое утро в 8 часов все роты Учебной Команды выстаиваются перед флигелем. Всё готово. Старший офицер и все офицеры и солдаты смотрят на дверь, из которой должен появиться Начальник Команды. Вот дверь приоткрывается и показывается… белый пушистый шпиц — собака Капитана Дубровы.

— «Равняйсь!»

Опять открывается дверь.

— «Смирно, господа офицеры».

Начальник Команды находит свои роты в образцовом порядке. Спасибо милому шпицу, что показывает приближение грозы.

Сегодня во время завтрака играл полковой оркестр балалаечников.

Вопрос солдат о Распутине

Сегодня опять занимался в помещении с командой «второразрядников». Мои подчиненные знают, конечно, что до военной службы я был студентом, видят мои 19 дет и чувствуют, наверное, что я еще не опытен в моем новом звании, что еще не освоился с моим положением и не привык окончательно чувствовать себя начальником.

Обстановка весьма мирная: солдаты пишут диктовку. В соседнем помещении репетирует «Руслана и Людмилу» духовой оркестр и всё время отвлекает мое внимание. Диктовка кончена.

Когда я занимаюсь «в помещении» с второразрядниками, то всегда выставляю в конце коридора дневального — «на всякий случай», чтобы он кричал «смирно», при появлении «грозы», то есть Капитана Дубровы — так-то спокойнее и впросак не попадешь.

Вдруг один из моих учеников встает:

— «Ваше Высокоблагородие, разрешите спросить?»

— «В чем дело?», — говорю я.

— «Так что мы бы просили Ваше Высокоблагородие сообщить нам, что Вы думаете о Распутине».

Солдат застыл. Он сам испугался своих слов. В помещении была мертвая тишина. Все лица напряглись в ожидании моего ответа. А я подумал: «проба» на студента. Но что мог я им ответить? Ничего утешительного я бы им сказать не мог. Двадцатый век, век науки и техники и, вдруг, в судьбы Империи вмешивается безграмотный «старец». Мне было даже неловко как то, как будто и я в чем-то виноват. Кроме того, я не хотел вступать с ними в «политический» разговор.

— «Если я еще раз услышу подобный вопрос, то я немедленно доложу Начальнику Учебной Команды Капитану Дуброве, и он всё вам разъяснит».

Я встал и вышел.

— «Встать, смирно», — неслось мне вслед.

Твердо знаю я, что не имею права вступить в политический разговор. Но даже при всем моем желании я не смог этого сделать, так как о политике, о партиях, о социализме и т. п. я сам не имею ни малейшего понятия. Что, если бы среди моих «второразрядников» нашелся бы специалист по политическим вопросам (например, народный учитель)? В самом начале разговора с ним я просто-напросто сбился бы с толка, и конфуз вышел бы великий.

Об аресте смутьяна

Еду по Литейному в трамвае в сторону Невского. Народа мало. Стою на площадке. На одной из остановок влезает какой-то тип, по-видимому из мастеровых и начинает ругать всё и вся — «вот воину затеяли баре, народ на фронте убивают безоружный, одно предательство кругом, офицерам на потеху кровь надо свою лить»… Вижу: на меня публика смотрит с любопытством. На углу Литейного и Симеоновской улицы я приказал кондуктору остановить вагон, подозвал городового, дал ему мою визитную карточку и приказал отвести крикуна в участок…

Занятия Капитана Нелидова с прапорщиками

Капитан Нелидов занимался сегодня с нами, молодыми Прапорщиками, уставами и знакомил нас с историей Полка.

В 1811 году второй батальон Лейб-гвардии Преображенского полка по повелению Государя АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВИЧА был развернут в наш полк, что дало нам преемственность от славных Петровских потешных.

И уже в 1812, году, вновь сформированный Лейб-гвардии Литовский полк получил свое первое боевое крещение на Бородинском поле. Построенный в каре, полк отразил все атаки кавалерии Принца Мюрата[26], Короля Неаполитанского, а затем и Наполеоновской пехоты.

За свой первый бой полк получил Георгиевские знамена и был переименован в Московский за защиту Первопрестольной.

Взятие Парижа в 1814 году. Участие полка в покорении Кавказа, в Венгерском походе и в славных боях Освободительной войны.

* * *

«Пятьдесят шагов назад»[27]

Скажи-ка, дядя,

Ведь не даром

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

Наполеон приказал во что бы то ни стало обойти левый фланг бородинской диспозиции русских войск, чтобы, выйдя нам в тыл, одержать решительную победу. Для достижения этой цели он бросил в бой три дивизии корпуса Даву[28], корпус Нея[29] и корпус Жюно[30]. Для подкрепления их был назначен Мюрат с кавалерийскими корпусами Нансути[31], Монбрена[32] и Латур-Мобура[33]. Корпус польских войск под начальством Понятовского[34] был послан в обход нашего левого фланга.

К 11 с половиной часам утра, пользуясь подавляющим превосходством сил и замешательством, произведенным в среде русских войск смертельной раной главнокомандующего 2-ой армией генерала князя Багратиона, неприятель старался по мере возможности использовать свой успех на нашем левом фланге.

Бой достигал своего апогея. В этот решительный момент часть полков нашей Гвардии начала прибывать на поле сражения, чтобы сдержать зарвавшегося неприятеля. «Чудное и ужасное зрелище представляло тогда поле битвы», — записывает участник событий[35], — «Над левым крылом нашей армии висело густое, черное облако от дыма, смешавшегося с парами крови; оно совершенно затмило дневной свет; солнце покрылось кровавою пеленою; перед центром пылало Бородино, облитое огнем, а правый фланг был ярко освещен лучами солнца. В одно и то же время взорам представлялись день, вечер и ночь». В такой обстановке подходящие колонны Гвардии строились в каре, тотчас же взятые под ураганный огонь французской артиллерии. Прибывая, они могли видеть то необычайное ожесточение, которое царило вокруг них на поле сражения. Очевидцы этой «битвы гигантов», как называл ее Наполеон, рассказывали, что многие из сражавшихся побросали свое оружие, сцеплялись друг с другом, раздирали друг другу рты, душили один другого в тесных объятиях и вместе падали мертвыми. Артиллерия скакала по трупам, как по бревенчатой мостовой, втискивая трупы в землю, упитанную кровью. Многие батальоны так перемешались между собой, что в общей свалке нельзя было отличить неприятеля от своих. Изувеченные люди и лошади лежали группами; раненые брели к перевязочным пунктам, покуда могли, а выбившись из сил падали, но не на землю, а на трупы павших раньше. Чугун и железо отказывались служить мщению людей; раскаленные пушки не могли выдерживать действия пороха и лопались с треском, поражая заряжавших их артиллеристов; ядра, с визгом ударяясь об землю, выбрасывали вверх кусты и взрывали поля, как плугом; пороховые ящики взлетали на воздух. Крики командиров и вопли отчаяния на 10 разных языках заглушались пальбой и барабанным боем. Более, нежели из 1000 пушек, с обеих сторон сверкало пламя и гремел оглушительный гром, от которого дрожала земля на несколько верст. Батареи и укрепления переходили из рук в руки.

По выстроившимся гвардейским каре французы открыли губительный огонь из 400 пушек с расстояния не больше 500–600 шагов. «Самое пылкое воображение не в состоянии представить сокрушительного действия происходившей здесь канонады», — пишет один из участников сражения. — «Гранаты лопались в воздухе и на земле; ядра гудели, сыпались со всех сторон, бороздили землю рикошетами, ломали в щепы и вдребезги всё, что встречали на своем полете. Выстрелы были так часты, что не оставалось промежутка между ударами; они продолжались беспрерывно, подобно неумолкаемому грому»[36].

Гвардейские каре несли огромные потери, смыкая редеющие ряды. Тогда было отдано приказание отойти на 50 шагов назад, где действие неприятельского огня было сравнительно слабее. Всё лишь 50 шагов назад! Пятьдесят! — «Да, были люди в наше время, не то что нынешнее племя!»

Вдруг смолкает огонь французских пушек и тотчас же массы неприятельской конницы по приказу Наполеона устремляются в стремительную атаку на русские гвардейские каре. Земля дрогнула под несколькими тысячами всадников, устремившихся на ощетинившиеся штыками русские каре. Командир второго батальона нашего, впоследствии Лейб-Гвардии Московского полка, при приближении лавины закованных в латы французских кирасир маршала Мюрата, короля Неаполитанского, приказывает взять «на руку», строго запрещая стрелять без своего приказания. При приближении кавалерии к самому каре он приказывает делать ружьям движения в стороны, зная по собственному опыту, что лошади не пойдут на колышущиеся блестящие штыки, тех же лошадей, которых кирасиры всё же заставят приблизиться к фронту, колоть в морду. «Это распоряжение имело самые успешные последствия», — записывает позднее доблестный командир этого батальона — каре, — «Кирасиры, окружив каре всех сторон и, не видя возможности нас расстроить, начали по сигналу, на рысях, формировать колонну шагах в 30 перед передним фасом каре, с явным намерением ударить массой оной. Чтобы не допустить до исполнения сего намерения, я воспользовался замешательством начавшегося построения, когда каждый всадник искал своего места, скомандовал „ура“, и батальон бросился в штыки. Передние ряды кирасир, отыскивая свои места и не имея через то прочного фронта, будучи поражаемы штыками, не устояли, но удерживаемые задними взводами, не могли избежать большого поражения и только после отчаянного их крика вся кавалерийская колонна обратилась в бегство. Батальон еще некоторое время гнался за кирасирами, когда же они отдалились, произвел по бегущим пальбу, чем и довершено поражение».

Грозные кирасиры, «Hommes de fer»[37], как их называл Наполеон, поддержанные легкой кавалерийской дивизией Брюйера[38], еще два раза атаковали гвардейские каре и оба раза были отбиты. Эти атаки, в продолжении которых французская кавалерия прекращала стрельбу, были как бы отдыхом для наших гвардейцев, устилавших поле неприятельскими трупами и не терпевших ни малейшего урона от налетов конницы. — «С тех пор», — записывает один из участников боя, — «кавалерия Мюрата не осмеливалась уже больше беспокоить колонн наших и только издали смотрела на место своего пора жени я».

Когда, потерпевшая большой урон, неприятельская кавалерия очистила поле сражения, то ей на смену были двинуты Наполеоном массы пехоты с артиллерией. Наше командование отдало приказание немедленно атаковать показавшегося неприятеля. Первая атака была неудачна; укрепления переходили из рук в руки: то их брали наши солдаты, то их отбивали назад французские егеря… Когда же командир первого батальона нашего полка лично повел его в атаку, приняв командование полком вследствие тяжелого ранения командира полка, имея в резерве 2-ой и 3-й батальоны, от которых, впрочем, остались только небольшие кучки, то французы не выдержали и начали отступать. Командующий полком получил две раны, сначала пулю в локоть, а потом в живот. Изнемогая от ран, этот герой еще долго не оставлял строя и, будучи поддерживаем двумя гренадерами, продолжал отдавать приказания и одобрять солдат. Раны были смертельными и на другой день он скончался…

На этой позиции, облитой кровью наших солдат и офицеров, остатки полка продержались до конца битвы. Деление на роты и батальоны уже не имело смысла, потому что от некоторых рот осталось только несколько человек: это была небольшая группа людей одного полка, людей измученных ожесточенным 13-часовым боем…

Наполеон не обошел левый фланг русской бородинской позиции…

За этот славный Бородинский бой, данный на подступах к Москве, наш полк получил наименование Лейб-Гвардии Московского, заслужив Георгиевские знамена за защиту Первопрестольной. Знаменателен и полковой знак полка: на Андреевском кресте Гвардии — герб города Москвы, Святой Георгий Победоносец, поражающий змея — неприятелей земли русской…[39]

* * *

В начале Великой Войны, под деревней Тарнавкой, полк очутился в виду артиллерийской позиции неприятеля. Был конец августа, славные дни Бородина. Командир полка Полковник Гальфтер[40] решил взять приступом неприятельские позиции.

Четыре версты шли цепи под страшным огнем… Коротким штыковым ударом полк ворвался в расположение неприятеля. Офицеры шашками рубили артиллерийскую прислугу, солдаты прикалывали прикованных к пулеметам германских пулеметчиков. Было захвачено 42 орудия. Из них 17 тяжелых, то есть вся артиллерия Германского корпуса Войрша[41].

Но вскоре неприятель перешел в контрнаступление. Германская Гвардия атаковала кольцевой окоп, в котором окопался наш полк, имея в середине своего расположения захваченную артиллерию, два дня шел бой, пока не подошли наши главные силы. Оставшиеся в живых Московцы запели «Боже, Царя Храни». Полк отстоял свои трофеи — 42 орудия. За эти бои выбыло из строя убитыми и ранеными 70 офицеров и свыше 2500 нижних чинов. Так полк показал себя достойным своих бородинских предков.

Затем шли тяжелые бои под Ивангородом, Ломжею, Вильною, Луцком и Тарнополем. Сейчас действующий полк стоит под Ковелем[42].

Генерал Виктор Петрович Гальфтер. Портрет списан с фотографии А. Земелем

* * *

В гвардейском объединении[43]

Февральский доклад профессора полковника А. А. Зайцова[44] посвящен был сражению под Люблиным в августе 1914 года.

Изнемогая от потерь, от многодневных, непрерывных боев, 4-я армия отошла к г. Люблину. В стыке между нею и соседнею 5-й армией прорвался X австрийский корпус, перерезавший железнодорожную линию Холм — Люблин. Положение становилось критическим.

К месту прорыва эшелон за эшелоном подходили полки 1-й гвардейской пехотной дивизии. Так разыгрался исторический бой под Владиславовым. По словам австрийцев, на них потрясающее впечатление произвели стремительно шедшие вперед во весь рост, равняясь словно на ученье, цепи великанов. Это шли полки гвардейской Петровской бригады: Преображенский и Семеновский.

X австрийский корпус сильно подался назад. Наступил перелом уже в нашу пользу. Противник, отходя, задержался на сильно укрепленной позиции. Попытка взять ее успеха не имела и стоила нам больших потерь. Не надеясь больше на успех, штаб фронта приказал 26 августа наступление прекратить и укрепляться на занятых позициях.

Но происшедшие в этот день боевые события заставили штаб тотчас же отменить данное распоряжение и отдать приказание о преследовании разбитого противника…

Что же произошло в течение этих нескольких часов? 26 августа лейб-гвардейский Московский полк подучил приказ наступать с вечера на Тарнавские высоты. В этот день занял их подошедший на поддержку австрийцев германский корпус генерала Войрша. Лейб-гвардии Московский полк должен был атаковать противника вечером 26 августа, т. е. в годовщину Бородинского сражения, за отличие в котором он получил, как высшую награду, свое наименование. Офицеры и солдаты полка, овеянные романтикой своей вековой боевой истории, усмотрели в этом совпадении некое предопределение судьбы…

И вот случилось нечто чудесное, чего не найти в анналах военной истории: один лишь пехотный полк, быстрым шагом подойдя к неприятельской позиции, сразу прорвал ее в нескольких местах и захватил артиллерию целого корпуса.

Целую ночь отбивались московцы вместе с подошедшими лейб-гренадерами, в кольцевых окопах, от яростных атак германской пехоты, стремившейся отбить свои батареи.

Утром, 27 августа, лейб-гвардии Финляндский полк, при поддержке Павловского, стремительной атакой пробил широкую брешь в расположении 37-й венгерской дивизии и обошел левый фланг соседнего к югу корпуса Войрша. Противник сразу начал отход, становившийся всё стремительнее, всё беспорядочнее.

В те моменты, когда перед усталыми московцами и лейб-гренадерами немцы очистили окопы и стали отходить, одна из рот скинула фуражки и запела «Спаси Господи». Соседи подхватили. Молитвенные звуки всё ширились, росли. После молитвы из тысячи грудей двинувшихся вперед офицеров и солдат, среди Тарнавских перелесков и холмов, в едином порыве грянул и полился мощный русский национальный гимн…[45]

* * *

Выговор при собрании офицеров

Сидим мы в Собрании и завтракаем с аппетитом, после целого утра строевых занятий. К столу прислуживают солдаты в длинных белых рубахах без погон, но с полковым знаком, в черных шароварах с красными кантами и в высоких сапогах.

Мы, прапорщики, ютимся все вместе, но уже начинаем осваиваться в непривычной обстановке.

Входит батальонный адъютант штабс-капитан Некрасов 2-й[46] и говорит:

— Господа офицеры, пожалуйте в классную комнату при оружии, командир батальона просит.

Мы все сгруппировались в комнате. Входит полковник Михайличенко.

— Господа офицеры!.. Вот что, господа, — говорит он, — я получил очень неприятное письмо от капитана 1-го ранга… Подпоручик… выйдите, пожалуйста, вперед. На днях в трамвае вы не потрудились отдать честь капитану 1-го ранга… по уставу, о чем он мне и сообщает. Вы лишь привстали со своего места и отдали честь Штаб-офицеру, полусогнувшись. Мне было очень неприятно получить такое письмо, и я делаю Вам замечание при собрании офицеров. Лейб-гвардии в Московском полку офицеры должны быть безупречны. Следующее Ваше опущение по службе я прикажу отдать в приказе. Господа, вы свободны.

Подпоручик стоял красный как рак. «Я не хотел бы быть на его месте», — подумал я.

Телефонный звонок капитана Дубровы

Целый день ездил сегодня с прапорщиком Гилевичем на его автомобиле, делать визиты однополчанам. Кое-кого заставали, отсутствующим оставляли карточки.

Сегодня у нас дома играют в винт. Мой отец зовет меня к телефону. Подхожу. Удобно разваливаюсь в кресле и говорю:

— Я слушаю.

— Прапорщик Кутуков. С вами говорит капитан Дуброва.

— Так точно, это я, господин капитан, — говорю я, и как на пружинах вскакиваю с кресла и вытягиваюсь «смирно».

Все присутствующие весело смеются.

Служба в Запасном Батальоне

Служба моя в Запасном Батальоне приняла строго размеренный порядок. Каждое утро в 8 часов весь батальон выстраивался на плацу. Занятия до 12 часов. Затем завтрак в Собрании. С 2-х часов занятия до 6 вечера.

И в Собрании надо держать ухо востро — того и гляди кто-нибудь из старших офицеров процукает. А в смысле цука[47] «молодых» они тоже «специалисты». Надо до тонкости знать правила и обычаи Офицерского Собрания.

Помещение Собрания великолепное. Огромный двухсветный зал с колоннами. Монументальная лестница. Большая столовая, библиотека, биллиардная комната, с портретами всех командиров полка и много других комнат. Полковой музей.

При казармах имеется полковая церковь, со склепом для погребения господ офицеров[48]. Начинаю постепенно осваиваться со службой, с Собранием и с топографией казарм.

Рассказ об Императрице

На днях был у моих знакомых. Отец генерал Генерального штаба З. Сын его на фронте в Гвардии. Еще совсем недавно, мальчишками, мы проводили время вместе на пляже в Финляндии. Обе сестры моего товарища еще до войны вышли замуж за офицеров Гвардейской Конницы. Одним словом, это чисто военная семья.

Гостей принимала хозяйка дома. Было всего несколько человек, хорошо между собой знакомых. Говорили о театре, об общих знакомых, о близких на фронте и незаметно перешли на наболевшую тему — заговорили о войне.

— А знаете, господа, — сказала генеральша (ее все так заочно называли) — как в Царскосельском госпитале один офицер стрелял в Государыню Александру Федоровну. Мне рассказывали, что дело происходило приблизительно так: Государыня подошла к постели тяжело раненого офицера, милостиво с ним беседовала и, между прочим, спросила его при каких обстоятельствах, где и когда он был ранен. Офицер рассказал, что он был ранен пулей во время контратаки. Гвардейский Германский Гессенский полк[49] не выдержал русской штыковой атаки и бросился бежать, побросав оружие. «Это неправда, — сказала Императрица, — Гессенская Гвардия не могла бежать», — и не попрощавшись, отошла от раненого[50]. Офицер выхватил из-под подушки револьвер и выстрелил в Государыню, но промахнулся. Ночью он был расстрелян.

На меня этот рассказ произвел удручающее впечатление, хотя по своей неправдоподобности он похож скорей на сплетню.

Знает ли Правительство, что подобные «новости» передаются уже в семьях офицеров Генерального Штаба? Осведомлен ли Государь о подобном состоянии умов от генерала до солдата! И, вообще говоря, к чему могут привести вое эти разговоры, критика, сплетни! Ощущается какая-то особая атмосфера всеобщей напряженности, недовольства, отчаяния. Воздух насыщен каким-то электрическим зарядом. Но, может быть, это только кажется, ведь жизнь идет по-прежнему.

Наша кухарка

Последуем теперь примеру одного великого французского писателя и обратимся к мнению человека из «народа» — к нашей кухарке.

Муж ее работает на Путиловском заводе, то есть словчился от военной службы и зарабатывает очень хорошо, что не мешает ему быть против войны и правительства в результате ежедневной революционной обработки. Мысли свои он высказывает и нашей Наташе.

У нас часто бывает моя тетя, богатая помещица и ярая монархистка. Война помешала ей возвратиться в Рим, где она постоянно живет уже лет 20[51]. Западная Европа дала ей своеобразную «демократичность», что не мешает ей любить Россию больше Европы и быть православной и монархисткой.

Она очень любит иногда пойти на кухню и сама приготовить, с присущим ей талантом, какое-нибудь очень вкусное блюдо.

Вернувшись как-то домой из казарм и, узнав, что тетка моя священнодействует на кухне, я пошел туда, с ней поздороваться и случайно услышал конец крупного ее разговора с нашей кухаркой.

— И какой это Царь? — говорил голос Наташи.

— А какого же вам надо Царя? — кричала моя тетка.

— Как какого, — ответила наша кухарка, — ну вот хоть нашего барина (то есть, моего отца).

— Дура!

Я расхохотался от такого оборота спора. Отец мой никогда не разговаривал с прислугой и меня поразило его «избрание». У жены рабочего Путиловского завода цела монархическая традиция и уважение к своему барину.

Начало забастовок

Сегодня утром я вышел из дома в 7 с половиной часов утра и забыл надеть шашку. Спохватившись на полпути и, вспомнив Начальника Учебной Команды, я вскочил на первого попавшегося извозчика и полным ходом галопировал сначала домой за шашкой, а затем в казармы — как бы не пропустить выход белого шпица.

Слава Богу, всё обошлось.

Начались забастовки на заводах. Кажется, и женщины недовольны — ощущается недостаток в хлебе, выдают по фунту на человека. И это в России — житнице Европы. Может быть, виной всему расстройство перевозочных средств. Но других продуктов сколько угодно. По крайней мере дома я ничего не слышал о продовольственных затруднениях.

Некоторое время тому назад я записался пайщиком в Гвардейское Экономическое Общество, под № 37037.

Отправка маршевых рот на Черноморское побережье

На полковом плацу выстроены маршевые роты. Но их не посылают в действующий полк. Эти роты отправляются на побережье Черного моря для сформирования особого корпуса для производства десанта на Константинополь.

Странные роты. Негвардейского вида солдаты старших возрастов, ратники с бородами, мужиковатые. По-видимому, лучших солдат оставили для своего полка.

Полковник Яковлев[52], заведующий хозяйственной частью, обходит роты, опрашивая, нет ли каких-нибудь претензий или жалоб.

Затем появляется священник и служит молебен. Роты отправляются на Николаевский вокзал[53], и я назначен сопровождать одну из них. Выступаем.

Идем по Сампсониевскому проспекту. Казармы нашего полка со всех сторон окружены заводами и рабочими кварталами. На панелях стоят очереди женщин у продовольственных лавок. Я вижу это впервые. Но я думаю, что очереди стоят у рабочих кооперативов, а не у обыкновенных лавок.

В одном месте Сампсониевский проспект суживается. Очереди стоят с двух сторон. Вдруг женщины начинают кричать, махать корзинками и зажимать проходящие роты.

— Куда идете, родимые, довольно вас перебили. Когда же этому конец будет.

Крики усиливаются, толпа бушует. Меня хватают за рукава шинели, что-то мне кричат, не пускают.

Я отбиваюсь, роты налегают и протискиваются вперед. Проходим. Смотрю на идущего рядом со мной в строю уже не молодого мужика-ратника.

Он плачет. Разжалобили его бабы.

Я отлично знаю, что думает «народ»: вот баре затеяли войну-бойню и без толку убивают мужиков. А генералы и министры продаются немцам, — денежки наживают. В Петрограде не хватает хлеба, а каждый день подводы везут мешки с мукой на Финляндский вокзал — это Царица отправляет хлеб немцам. В Царском Селе имеется беспроволочный телеграф и немцам заранее известны планы русского командования.

И всё в этом роде.

Подобные настроения создаются не без участия оппозиционных партий, которые по-видимому не очень брезгливы в выборах способов борьбы.

Мы проходим через весь город, Литейный, Невский. Прохожие останавливаются, смотрят равнодушно.

На Николаевском вокзале мы сдали наши роты специальным офицерам. Они в шинелях солдатского, матросского сукна, носят морские палаши вместо шашек. Много прапорщиков: специальный выпуск одной из Школ прапорщиков для десантной операции. Я думаю, что если бы мы заняли Константинополь, то война была бы выиграна и окончена.

Начало беспорядков

В городе неспокойно. Говорят, рабочие бастуют и даже выставляют политические требования. Полиция разгоняет сборища на улицах. Прапорщик Гилевич попал на Знаменской площади[54] в бушующую толпу. Ему пришлось остановить свой автомобиль, так как толпа проколола шины. Занятия в батальоне идут нормально, хотя количество солдат, идущих в караулы значительно увеличено.

Жду моей очереди тоже быть отправленным в город для защиты порядка, то есть династии.

Монархист ли я? Конечно, я готов исполнить мой долг перед Царем. Я готов защищать существующий порядок от бунтующей черни и беснующейся в блудословии юдофильской интеллигенции.

Раз во главе России находится Государь Император Николай Александрович, то защищая Его, я защищаю и Россию.

Да разве я могу поступить иначе — ведь меня воспитывали честным человеком. Но к ужасу своему я замечаю, что у меня нет самого главного, что присуще природному монархисту — у меня нет Веры в моего Царя. Конечно, у меня нет революционных мечтаний, но я чувствую горечь и отвращение ко всему происходящему на верхах власти. Хотя, из малопонятного мне самому чувства своего рода осторожности и консерватизма, я стал бы защищать то, во что потерял веру. Лучше то, что есть, чем бунт и насилие. Монархическая идея не умерла, но ужасно дискредитирована.

На 2-е марта я назначен в караул в Зимний Дворец, в помощь капитану Ханыкову[55]. Я очень доволен, хотя начинаю уже волноваться, как произойдет смена караулов и т. д. Ведь в гарнизонной службе мы, Прапорщики, не очень сильны.

Уже несколько дней, как занятия прекратились. В городе пахнет бунтом. Столица охраняется войсками. Одна рота за другой при офицерах уходит в город. Позвякивают пулеметы. Я провожу дни в Собрании. Ночевать хожу к себе на Литейный[56].

26 февраля

Говорят, что беспорядки в городе усиливаются. Но войска еще не применяли оружия. Занятий в батальоне не производится. Сижу в Собрании в ожидании чего-то. Вижу в окно, как укладывают пулемет в сани Командира батальона. Кучер (не в военной форме) тщательно закрывает пулемет медвежьей полостью и уезжает со своим необычайным «седоком». Вечером иду по обыкновению домой, у Финляндского вокзала, на Литейном мосту, около Медицинской академии стоят наши роты, при офицерах, в полной боевой готовности.

* * *

О событиях февраля 1917 года см. Бюллетени Объединения Лейб-гвардейского Московского полка №№ 124 от 14 января 1950; 125 от 9 апреля 1950; 126 от 8 сентября 1950[57].

«В течение всей войны в 3-ю роту Запасного батальона переводились из 1-й, 2-й и 4-й рот штрафные молодые солдаты, а с конца 1916 года в нее назначались все прибывавшие фабричные рабочие, за различного рода преступления и проступки лишенные права отсрочки призыва в войска, которою пользовались все рабочие фабрик, работавших на оборону государства. Так как старые солдаты, эвакуированные из действующего полка за ранами и болезнями, первоначально составлявшие штат 3-й роты Запасного батальона, постепенно, по мере выздоровления, были снова отправлены в действующий полк, то к началу 1917 года 3-я рота была составлена почти исключительно из одних штрафных и осужденных по суду за разные преступления, выделенных из всего состава Запасного батальона. Остальные 3 роты батальона в начале 1917 года состояли почти исключительно из недавно мобилизованных, совершенно необученных молодых солдат, большая часть которых еще и не была приведена к присяге»[58].

27 февраля 1917 года. Бунт. Убийство подпоручика Шабунина

Как всегда, встаю утром в 7 часов и заранее выхожу из дома, чтобы вовремя прийти в казармы.

Уже несколько дней трамваи не ходят. На улицах никого нет в этот ранний час, всё спокойно. Стоит прекрасная зимняя погода. Литейный мост занят частями нашего батальона. Как всегда, лихо отдают честь. Последние дни хожу в полном боевом снаряжении, при шашке, револьвере и наплечных ремнях со свистком.

Утро провожу в Офицерском Собрании. Всё время вызывают офицеров, и они уходят в город со своими ротами и взводами.

Завтракаю рано, часов в 11. Новостей никаких нет. (К этому часу многие Запасные батальоны уже взбунтовались, но у нас никто ничего не знал. Я говорю про младших офицеров.)

В первом часу дня вызывают, наконец, и меня. Приказано вступить в распоряжение подпоручика Шабунина, полурота которого уже выстроена на плацу. Иду в огромный вестибюль Собрания. Одеваюсь. Снаружи слышны выстрелы.

Входит Капитан Ханыков. Начинает снимать шинель. В это время солдат застегивает на мне снаряжение, я проверяю патроны в нагане и думаю: застегнут мне снаряжение, успею, как раз, подойти и поздороваться с капитаном. Но капитан, быстрее чем я ожидал, снимает с себя шинель, подходит ко мне первым и говорит:

— Здравствуйте прапорщик, у нас в полку принято здороваться.

— Виноват, господин капитан, — говорю я ему, кладу наган в кобуру и выхожу на плац.

Полуротой командует подпоручик Шабунин из студентов. Отличный офицер. Любимец солдат, заботящийся о них, проводящий с ними свое свободное время. Учит их грамоте, пишет им письма в деревню, входит в их личную жизнь. На полуроте[59] нас четверо офицеров — подпоручик и три прапорщика. Пересекаем наискось полковой плац и выходим к воротам, что выходят на Лесной проспект. Выходим через ворота (эта часть плаца окружена высоким деревянным забором), их закрываем и выстраиваем полуроту поперек улицы.

Около ворот маленькая дверка. Напротив — тоже забор, а за ним Финляндская железная дорога и пустыри.

Стоим. Где-то за корпусом казарм слышны выстрелы. Улица пустынна. Вижу идет студент-политехник, рассматривает солдат, подходит к нашей группе офицеров и говорит:

— Господа, неужели вы будете стрелять в народ?

Я вижу, что солдаты с любопытством прислушиваются к разговору. Поручик предлагает студенту продолжать свой путь, угрожая в противном случае задержать его. Студент уходит.

У меня вдруг мелькает мысль: а я стал бы стрелять в так называемый «народ»? Конечно, стал бы. Уж очень отвратителен этот беснующийся и одержимый злобой «народ». Делается жутко при одной мысли о том, что такой народ вдруг овладел бы городом.

Где-то слышны выстрелы. Мы не имеем ни малейшего понятия, кто это стреляет. Смотрю на часы. Второй час. Из-за поворота улицы начинают доноситься крики, а затем показывается медленно движущийся задним ходом грузовой автомобиль-платформа. Грузовик полон солдат и людей в штатском, по-видимому рабочих. На платформе стоят два пулемета, и пулеметчики наводят их на нас и на полуроту. Грузовик полон красных флагов. На штыках солдат красная материя, красные банты на груди и повязки на рукавах.

Подпоручик Шабунин командует полуроте взять на изготовку. Солдаты, исполняют команду, но затем начинают что-то кричать, затем опускают винтовки, сходят со своих мест. Уже нет никакого строя. Все старания подпоручика Шабунина остаются безрезультатными. Всё это произошло мгновенно.

Грузовик продолжает медленно пятиться, грозя своими пулеметами. Затем останавливается. С него спрыгивает солдат Западного Батальона Лейб-гвардейского Семеновского полка, на штыке красная материя, подбегает к нам и, обращаясь почему-то ко мне, — «Ваше Высокоблагородие, сдавайтесь».

Одновременно начинается стрельба из револьверов с насыпи железной дороги. Пули хлопают около нас в забор. Тут все куда-то ринулось, всё перемешалось, поднялся крик, полурота как бы потеряла рассудок. Солдаты бросились к маленькой дверке и, давя друг друга, начали протискиваться на плац.

Ворота заперты на засов. Мы также проходим на плац, закрываем дверцу и становимся вчетвером шагах в тридцати от ворот. В руках наганы. Наши солдаты буквально стали бесноваться. Но еще не смеют нас тронуть.

Грузовик с пулеметами маневрирует.

За воротами толпа орет и наши солдаты тоже.

И, совсем обезумев, почему-то хватают поленья сложенных около забора дров и кидают их через забор.

Мы стоим перед воротами, которые толпа снаружи раскачивает. Это уже не крики, а какой-то массовый звериный вой.

Вдруг ворота падают. Мгновенно настает мертвая тишина. Толпа видит пустой плац и четырех офицеров с поднятыми револьверами.

Еще несколько секунд… Вдруг из толпы бросается рабочий с револьвером в руках и стреляет в нас. Толпа завыла.

Подпоручик Шабунин опускает наган. Выстрел. Рабочий падает лицом в снег.

Снова мертвая тишина. Второй раз из толпы бросается один и стреляет в нас. Подпоручик Шабунин опять опускает револьвер. Человек падает в снег. Тишина.

Вдруг толпа завыла и брызнув из ворот, кидается на нас. Мы начинаем отступать назад, отстреливаясь из наганов, а затем бросаемся бежать наискось через плац, в сторону Офицерского Собрания. Нам вдогонку бешено стреляют как чужие солдаты, так и нашего Запасного Батальона. Пули свистят в воздухе и взрывают снег полкового плаца.

Вдруг вижу: подпоручик Шабунин, бегущий рядом со мною, падает с размаха. Я наклоняюсь к нему — он лежит без движения. В это время прапорщика С. ранят в руку. Огонь еще усиливается. Мы втроем бросаемся к Собранию. Подбегаю к дверям, хватаюсь за ручку двери — не могу открыть. Со стен сыпятся осколки кирпичей. Огонь начинает затихать. Наконец открываем дверь. Вбегаем — спасены.

Рукопись «Записок» Л. Н. Кутукова. План казарм лейб-гвардии Московского полка

Стрельба прекратилась. В Собрании доктор и фельдшера перевязывают раненых офицеров. На кухне шальной пулей ранен смертельно солдат. Смерть искала его: пуля пробила окно, деревянную перегородку и всё же нашла свою жертву.

Офицерское Собрание превратилось в окоп передовой позиции. Продолжают прибывать офицеры с винтовками в руках. Собираются также человек сто верных солдат. Оказывается, что у других ворот (3)[60] плаца произошло приблизительно то же самое. Там несколько офицеров было легко ранено, а у одного был вышиблен глаз. Через плац они видели, что происходило у наших ворот, и когда мы побежали к Собранию, открыли огонь по толпе, стрелявшей по нам, и этим заставили многих замолчать.

Толпа понесла значительные потери от их пуль и от наших револьверных выстрелов.

К величайшему нашему горю Подпоручик Шабунин был смертельно ранен и через несколько часов скончался, не приходя в себя.

На плацу, за флигелями казарм, происходит совещание людей в черном и солдат (их очень мало). у нас в Собрании тоже обсуждается создавшееся положение. Мы решаем оказывать дальнейшее сопротивление. Размещаемся около окон в двух этажах. Офицеры и солдаты. Стекла выдавлены, винтовки направлены на плац. Ждем. К сожалению, у нас нет ни одного пулемета[61].

Проходит некоторое время. Вдруг толпа с криком бросается через плац на Собрание. Мы открываем из окон беглый огонь по атакующим. Толпа отхлынула, оставив на снегу раненых и убитых. Раненые стараются подняться, ползут, волоча раз дробленные ноги. Так отчетливо видны их черные фигуры на фоне снега. Мы сразу же прекратили огонь, и толпа убрала своих раненых.

Через короткий промежуток времени они вновь бросаются на плац, но нашим губительным огнем опять рассеиваются, а затем подбирают убитых и раненых. По-видимому, эти рабочие, окопавшиеся на заводах, не имели никакого представления о силе ружейного огня.

После еще одной попытки они отказались от мысли завладеть Собранием и больше не показывались.

Нам стало известным, что они собираются вернуться утром с орудием и выбить нас картечью. Уже темнело. Я пошел к телефону.

Он действовал. Я позвонил домой и сообщил моим родителям в каком безвыходном положении я нахожусь, сказав им, что постараюсь, как можно скорее попасть домой.

Всё, как будто, успокоилось. Мы продолжали сидеть в Собрании и не знали, что делать. Телефон полка в это время уже был выключен из городской сети. Полковник Михайличенко, находящийся в Штабе Округа, позвонил в квартиру генерала Михельсона[62], расположенную в офицерском флигеле над Собранием, с просьбой передать распоряжение Штаба Округа прекратить сопротивление. Генерал Михельсон спустился в квартиру полковника Яковлева, что рядом с Собранием, и передал приказ.

Полковник Яковлев собрал нас в библиотеке. Это были незабываемые минуты. Какой-то кошмар, страшное, давящее несчастье.

— Господа, — сказал он нам, — я получил достоверные сведения, что все Запасные батальоны Гвардии взбунтовались; город в руках бунтовщиков; держится только Лейб-гвардии Гренадерский Запасной батальон. Кто хочет, постарайтесь прорваться к ним[63].

Все мы Прапорщики стояли на вытяжку. Некоторые офицеры, уже давно служащие в полку, плакали. Чувствовалось, что совершилось что-то непоправимое. Разные мысли мелькали в голове: взбунтовавшийся батальон, позор, военный Суд, унижение, разжалование, а главное позор, позор, позор…

Мы даже не знали, не осквернена ли церковь, не надругалась ли чернь над нашими знаменами и над могилами наших боевых товарищей.

Но слово «революция» никому в голову не приходило. Просто дикий бунт и больше ничего. Ведь произошло это только в Петрограде. Наверное, кто-то, кому это полагается, уже действует, чтобы локализировать бунт и верными частями подавить его.

Наступил вечер. Всё стихло. На плацу свободно расхаживают солдаты и новобранцы, еще в вольной одежде. Подхожу к разбитому окну. Увидев меня, кто-то сказал в темноте:

— А здорово били.

Они уже почувствовали свою силу и безнаказанность.

Но что же делать дальше?

Полковник Яковлев собрал нас вновь и приказал нам разойтись по ротам.

Хотя это и показалось совершенно невероятным, но к концу сегодняшнего дня, уже никто ничему не удивлялся. Мы повиновались.

Меня назначили в какую-то чужую роту, а не в мою команду. Неизвестно почему.

Я пришел в ротное помещение. Дневальный отрапортовал, как ни в чем не бывало. Но солдаты еще не ложились спать, хотя шел уже десятый час.

Я собрал людей и сказал им, чтобы спокойно все ложились спать, а дальше видно будет. Сейчас же все успокоились и стали приготовляться ко сну.

Я не имел ни малейшего понятия, что это была за рота: ходили ли люди в караулы, стреляли ли в офицеров, участвовали ли в уличном бунте.

Я прошел в ротную канцелярию. Сел. Разговаривал с писарями. Они предложили мне супу. Тут я вспомнил, что с утра ничего не ел. (Вся Собранская прислуга разбежалась).

Я с удовольствием ел солдатский суп с макаронами. Одна из писарских коек оказалась свободной, я лег не раздеваясь, в снаряжении, и заснул как убитый…

28 февраля

В пятом часу утра меня разбудил поручик Салатко-Петрище.

— Собирайтесь! — сказал он, — надо спасаться. Утром предполагается избиение, резня офицеров. Пойдемте в цейхгауз Учебной команды. Вам выдадут солдатскую шинель и фуражку.

В цейхгаузе я застал других офицеров, одевающихся в солдатскую форму. Ни одна шинель мне не подходила — все были мне широки и висели на мне мешком. Я оставил каптенармусу шинель, фуражку, шашку. Засунул за пояс снаряжения наган, пожелал всего наилучшего моим товарищам по несчастью, и в одиночном порядке пошел домой.

Мною овладело сильнейшее беспокойство; я спрашивал себя, как же я дойду до дома — ведь город, наверное, охраняется восставшими… Больше всего меня пугал Литейный мост: в крайнем случае перейду Неву по льду, кстати, недалеко есть переезд.

С такими мыслями я вышел на полковой плац и пошел к воротам, которые были днем выломаны при мне. К величайшему моему удивлению, у ворот не было никого. Никакой стражи. Такое счастливое начало меня подбодрило.

Направляюсь по Лесному проспекту в сторону Невы — ни единой живой души. Пустыня. Город тихо и мирно спит.

Иду вдоль заборов и пустырей. Вижу — идут навстречу человек восемь солдат с винтовками с примкнутыми штыками. Поравнялись. Это наши солдаты возвращаются в казармы.

— Эй, земляк, — говорят, обращаясь ко мне, — что там в батальоне?

— Да ничего, — говорю, — всё благополучно, спят себе. А руку держу на нагане. Постояли. Посмотрели они на мою широченную шинель, да еще без пояса. И разошлись. Странно, думаю, что это мирно так кончилось. А плохо бы мне пришлось. Восемь здоровенных молодцов с винтовками.

Прохожу мимо Финляндского вокзала — никого. А днем тут происходило настоящее сражение. С трепетом подхожу к Литейному мосту — никого. Ни часовых, ни прохожих. Я единственный пешеход на огромном мосту.

Так я дошел до Главного Артиллерийского Управления. Там совсем светло — горит здание Окружного Суда. С треском, поднимая столбы искр, проваливаются потолки. То там, то сям шмыгают какие-то темные личности.

Около входа в Главное Артиллерийское Управление человек 15 штатских топорами разбивают какой-то ящик. Я с любопытством подошел к этой группе посмотреть, что там делается. Ящик полон солдатских перчаток. Все они одинаковые, одного номера. Громилы хватают перчатки, примеряют, затем кидают их на панель, хватают другие, вновь примеряют и опять кидают.

Они охвачены грабительской лихорадкой. Заметили наконец меня и в мою сторону посыпались отборнейшие российские ругательства. Я поспешил отойти.

На углу Сергиевской улицы и Литейного проспекта построено что-то вроде баррикады — стоят несколько пушек, повернутых в сторону Невского проспекта. При них двое часовых — солдаты. Они мирно разговаривают и не обращают на меня ни малейшего внимания. Улицы пусты и город продолжает мирно спать.

Я прошел немного далее, позвонил в свой подъезд. Швейцар моментально открыл.

Я был дома. Родители мои сидели в гостиной и ждали меня. Было около 6-ти часов утра.

Выспавшись и отдохнув от всех тягостных переживаний, я захотел пойти посмотреть, что делается на улицах столицы. Я надел штатский костюм и пальто, чухонскую шапку с наушниками и отправился побродить по улицам.

Какая противоположность тому, что я видел ночью.

Город полон беснующегося народа. Все разукрашены красными бантами и повязками на рукавах. С крыш стреляют городовые; по ним, с тротуаров, палят из ружей группы рабочих и солдат. Говорят, что сотни городовых расстреляны у водокачки около Таврического сада. По улицам разъезжают грузовики и легковые автомобили, полные солдат с винтовками, обвязанных пулеметными лентами. Лежат даже на крыльях автомобилей и целятся…

Около всех участков пылают груды бумаг. Разгромили квартиру пристава I Литейного участка, причем из третьего этажа выбросили на улицу пианино. Горит Литовский замок, догорает Окружный Суд. Водят арестованных.

На Невском видел даже мчавшуюся верхом на лошади какую-то женщину без шляпы с развевающимися стриженными волосами.

Пошел к Думе. Видел Родзянко[64]. Он окружен толпами солдат и рабочих и произносит речи. На всех одеты красные банты, все орут, веселятся. Всё это производит на меня жуткое впечатление: я еще вовсе не забыл полученное мною накануне «боевое крещение». Одно лишь я замечал с очевидностью, что во всех действиях толпы не было ни малейшей организации, и не видно было вожаков.

Было полное безвластье.

Мне показалось, что Родзянко со своей наружностью русского барина имел растерявшийся вид и произносил окружающим его «революционерам» какие-то подходящие фразы.

У меня создалась уверенность, что к ночи опять наступит полная тишина, и город опустеет. «Революционные войска и рабочие» набегаются, настреляются, накатаются на чужих автомобилях и наоравшись вдоволь, устало разбредутся по своим домам и казармам.

Ну, конечно, — думал я, — ночью их и ликвидируют, двинув на Петроград верные части.

1 марта

Я опять вышел на улицу понаблюдать.

Пальба продолжалась. Пулеметы стреляли по всему городу. Беснование продолжалось. Ничего неизвестно, что происходит в России и на фронте.

Но никто и не пытается навести порядок.

У нас в доме произошла зверская расправа: чернь загнала с улицы на лестницу дома офицера в форме и убила. Стены были забрызганы кровью и мозгами.

Насмотревшись вдоволь на улицах, меня вдруг потянуло в наш Запасный батальон.

Недолго думая я туда отправился. (Надо было иметь 19 лет, чтобы делать подобные глупости).

Прихожу на плац. На меня никто не обращает внимания — таких типов в штатском эти дни полны все казармы. Иду в Собрание.

Боже! Во что они его обратили! Всё разгромлено, вся мебель переломана, весь пол завален бумагами и книгами полковой библиотеки. В биллиардной мягкая, кожаная мебель порублена шашками. Сукно биллиарда разорвано штыками, валяются обломки киев, биллиардные шары, конечно, украдены. Чудом уцелели висящие по стенам портреты бывших командиров полка. По Собранию бродят какие-то личности и роются в ворохах бумаг и всяких разбитых предметов. Окна выбиты. Видно, что с остервенением били, ломали, рубили, рвали и кололи всё, что попадалось под руку. Безусловно надо озвереть и потерять человеческий облик, чтобы так всё опустошить.

Выхожу с тяжелым сердцем, направляюсь к воротам. Невдалеке стоит группа солдат и штатских. Они следят за мной и о чем-то разговаривают. Потом, вдруг направляются ко мне, хватают меня за руки и тащат к гауптвахте.

Я проклял тот момент, когда нечистая дернула меня пойти в казармы.

— Бей его — это провокатор (уже выучили словечко), чего с ним разговаривать. Солдаты меня узнали, но штатские недоумевали, зачем мне понадобилось, переодевшись в штатское шляться по казармам.

Я пытаюсь что-то им объяснить, но никто меня не слушает. И они совершенно правы — на кой черт я сюда явился.

Собирается моментально толпа, солдаты и штатские — все вооружены винтовками, шашками, револьверами, пулеметными лентами обмотаны вокруг туловища. Мне угрожают, ругаются, толкают и тащат куда-то. Около гауптвахты становят меня к стенке. «Ну, — думаю, — конец на этот раз». Но неожиданно вдруг меня оставляют. Я не верю своим глазам, какие-то солдаты меня защищают от нападающей толпы. Второразрядники. Моя команда.

— Это наш прапорщик и вы его не троньте. Он был у нас как бы голова нашего обчества, — говорит младший вахмистр Стецюренко. (А я ему недавно ставил двойки за диктовки). Но штатские и слышать не хотят — задолбили «провокатор» и кончено.

Тогда я и говорю:

— Ну какой я провокатор? В цейхгаузе висит моя шинель и фуражка, я сам их покажу. Если мне в пору — то значит эти солдаты говорят правду.

Все повалили в цейхгауз. Я показывал дорогу. Я надел мою шинель и фуражку. Это всех убедило. Тогда моя команда взяла винтовки, построилась, поставила меня в середину и повела домой под конвоем.

На улицах шла стрельба. Бабы на тротуарах смотрели, как меня вели, и качали головами:

— И такой молоденький, ах страсть-то какая.

Убийство штабс-капитана фон Фергена

Оказывается, накануне утром 28 февраля, как это было условлено, толпа солдат и рабочих пошла обыскивать офицерский флигель. Никого из офицеров уже не было в казармах — все разошлись ночью, переодевшись в солдатскую форму.

Капитан фон Ферген не захотел оставить своей квартиры. Рано утром толпа ворвалась к нему на квартиру, выволокла на плац и убила[65]. Говорят — солдаты его же роты. Они его очень любили; совершив злодеяние, они вдруг пожалели об этом, начали плакать, подняли его тело, привели его в порядок… Когда же пришла вдова капитана, почему-то вдруг захотели не выдать ей тело и вновь над ним надругались. Потом сами взяли тело, положили в гроб и принесли в полковую церковь. Затем снова их что-то обуяло, не захотели давать совершить отпевание. Во время панихиды плакали…

Всего в нашем батальоне за эти дни было убито три офицера и несколько ранены. Число пострадавших солдат, рабочих и других мне неизвестно.

Так происходила в нашем Запасном батальоне «бескровная революция».

Отречение Романовых. Временное правительство

Все последующие дни не принесли ничего хорошего. В городе постепенно наступало успокоение. Я ходил регистрироваться в Собрание Армии и Флота на Литейном. Там побывали десятки тысяч офицеров, неизвестно для чего.

После знаменитого приказа № 1 офицерство перестало существовать, а с ним и Русская Армия[66].

Из газет мы узнали, что Государь отрекся за себя и за Наследника, в пользу своего брата Великого Князя Михаила Александровича. Говорят, что сразу после отречения Императора Николая II, Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко предложил Великому Князю Михаилу Александровичу вступить на Престол предков.

— А можете ли Вы мне гарантировать жизнь? — спросил Великий Князь.

Конечно, во время бунта Родзянко ничего не мог гарантировать, и Великий Князь поспешно отказался от престола.

Все мы, русские, обязаны были умирать за Веру, Царя и Отечество не «щадя живота», а вот Великий Князь не пожелал рискнуть своей драгоценной жизнью, чтобы спасти Россию. А мог бы спасти. Сказано ведь: «кому дано многое, с того многое и спросится».

Романовы с необычайной легкостью поспешили сдать власть Временному Правительству.

После 300 лет царствования династия не оказала ни малейшего сопротивления бунту, ни желания бороться за свои права. Один Великий Князь даже пришел в Думу с красным бантом на груди.

Действующий полк

Я узнал, что в нашем действующем полку под давлением полкового комитета многим офицерам пришлось покинуть полк. Некоторые из них поехали во Францию. Наоборот, многие офицеры Запасного батальона поехали на фронт, думая, что там лучше. Инвалиды вышли в отставку, другие совсем откомандировались. Я же вообще ничего не предпринимаю, так как считаю, что при создавшихся условиях вообще совершенно бесполезно служить.

Война уже проиграна. Разве можно воевать без Армии?

Так шли дни за днями. Безобразия будто бы прекратились. Улица приняла свой нормальный вид, только исчезли городовые. Зато солдат запасных частей высыпало на улицу бесчисленное множество. Ведь всякие занятия в батальонах прекратились тем более, что там почти не было офицеров.

Я обратился в штатского человека, жил частной жизнью и подумывал возобновлять занятия в Университете. Я не задумывался о том, чтобы продолжать военную службу, считая, что в такой развал мои услуги вообще никому не нужны. Тем более, что офицер занял теперь в Армии положение парии. Вопрос о том на какие средства существовать, меня абсолютно не затрагивал.

Временное Правительство и Совет Рабочих, Крестьянских и Солдатских депутатов

Как ни приманчива свобода,

Но для народа

Не меньше гибельна она,

Когда разумная ей мера не дана.

И. Крылов[67]

В России, в частности в Петрограде, фактически было двоевластие — Временное Правительство и Совет Рабочих, Крестьянских и Солдатских депутатов.

Это последнее учреждение поставило себе целью разрушить до основания остатки Российской Государственности. В этом направлении Советом велась яростная пропаганда, главным образом среди солдат и рабочих. Большинство в Совете коммунисты, они называются еще «большевиками». (Я впервые на днях узнал об их существовании. Российское население и не подозревало о существовании такой партии. Известны они были только сыскной полиции).

У Временного же Правительства вообще никаких целей не было, а если и были, то оно абсолютно ничего не делало, чтобы их добиваться.

Советы — это закусившая удила мчащаяся, взбесившаяся лошадь. Временное Правительство — это беспомощно болтающийся корабль среди бури.

Никто не становится за руль и не поднимает паруса.

Оказывается, что Временное Правительство желает вести войну до «победоносного конца», остается верным «Союзникам». Россия управляется демократическим способом. В ближайшее время собирается «Учредительное Собрание» для выяснения окончательного образа правления в России. Немедленно входят в действие все демократические свободы (несмотря на войну), — свобода слова, печати, собраний и т. д. Смертная казнь отменяется. Евреи получают равноправие.

Советы (коммунисты) стоят за немедленное прекращение «империалистической бойни» и мир «без аннексий и контрибуций, на правах самоопределения народов». Вся власть трудящимся, то есть рабочим и крестьянам.

Штыки перековываются на плуги. Земля — крестьянам. Заводы — рабочим. Немедленно. Солдаты приглашаются брататься с врагом. Возвращаться домой и делить землю.

Все равны, нет ни бедных, ни богатых.

В России, а затем и во всем свете, наступает новая эра равенства, свободы, благополучия, счастья и благоденствия. Весь мир управляется Рабоче — Крестьянским Правительством…

Смерть буржуям: помещикам, капиталистам, попам и генералам.

Рабочим, крестьянам и солдатам предлагается силой захватить в свои руки власть.

Демократическое Временное Правительство предоставило русскому народу полную свободу выбора.

Приглашение меня на службу в Запасной батальон

Как-то раз вечером мы сидели за столом и обедали. Звонок. Горничная говорит, что пришли солдаты и желают меня видеть. Что это еще за солдаты? Я вышел в переднюю, вижу — нашего Запасного батальона.

— Здравствуйте, — говорю им.

— Здравия желаем, Господин Прапорщик.

— В чем дело?

— Так что мы пришли сказать вам, господин прапорщик, что батальонный комитет одобри́л вас.

— Как одобри́л?

— А так что одобри́ли (тут я понял, что одо́брили) и просят вас, господин прапорщик пожаловать на службу в батальон, так как у нас совсем нет офицеров.

Я посмотрел на них — совсем прилично разговаривают, будто и занятия хотят возобновить.

— Что же, — говорю я, — приду завтра утром.

На этом мы и расстались.

Начало службы в республиканской армии

На другой день утром я отправился в батальон. Разные мысли были в моей голове. Рассудок говорил, что всё кончено, что крушение уже наступило, что никакие демократические приемы, ни уговоры Временного Правительства не смогут заставить солдат продолжать войну.

В первый раз после революции я шел по улице в форме. Навстречу попадалась масса солдат, но никто не отдавал честь. Первое проявление демократизма проявлялось в том, что перестали отдавать честь своим офицерам. Это было также свое образное выражение равенства. Несмотря на это я шел в свой батальон, сердце влекло меня туда — меня призывала служба.

Было конечно очевидно, что Россия стоит на краю пропасти, перед лицом врага, без Армии.

А вдруг совершится чудо, найдется сильный человек и восстановит дисциплину в Армии? Вот я и пойду служить, ждать это чудо и ему содействовать.

Россия лишилась своего Царя, но Отечество более чем когда-либо находится в опасности. И разве можно отвернуться от него в то время, когда оно переживает такие страшные страницы своей истории? Раз Временное Правительство противопоставляет себя Совету — то надо идти служить и содействовать сторонникам порядка. А дальше видно будет… Если же из этого ничего не выйдет, то ответственность падет на руководителей. А я исполню мой долг перед Родиной, и совесть моя будет спокойней.

Первый контакт с солдатами

В батальоне я уже застал многих офицеров, возвратившихся в казармы. Командиром батальона был «выбран» полковник Яковлев. Остальные офицеры-Прапорщики. В помещении Офицерского Собрания заседал батальонный комитет, часть членов которого была членами Совета Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов.

Запасный батальон Лейб-гвардии Московского полка состоит из 4-х рот по 1000 человек в каждой: 1-я, 2-я, 3-я и 4-я.

Каждая такая рота называется «номерной» ротой и делится на четыре литерных: А, Б, В и Г, и по существу является батальоном. В Общем запасный батальон состоит из шестнадцати рот и Учебной команды.

Батальонный комитет. Подпрапорщик Кустов

Батальонный комитет выбрал 4-х ротных командиров номерных рот: трех офицеров и одного подпрапорщика (нижний чин).

Я попал на литерную роту, к еще не обученным новобранцам и в подчинение к подпрапорщику Кустову. Дело принимает пикантный оборот. Посмотрим, что будет дальше.

В первый же день распределения командиров рот, батальон был выстроен на полковом плацу с тем, чтобы офицеры явились к своим ротам. Мне очень скромно скомандовали «смирно». Я, с подчеркнутой выправкой, отдал честь, но, чтобы не вызывать недоразумений, не «поздоровался». Уже было известно, что отвечать хором на приветствие офицера считалось ниже демократического достоинства.

Я стоял затем около моей роты, разговаривая с фельдфебелем насчет предстоящих занятий. Всё было очень мирно и не замечалось никакой враждебности. Вижу, идет мой «ротный командир» подпрапорщик Кустов (нижний чин).

Я ему просто сказал: «Здравствуйте, подпрапорщик» и выдал руку, на что он выпятил на меня свои рачьи глазки, но ничего не сказал.

Это был старый солдат, прослуживший в полку лет пятнадцать, рябой, толстый, с огромной рыжей бородой и маленькими хитрыми глазками. В остальных трех литерных ротах произошло приблизительно тоже самое. «Принятие командования» кончилось…

На другой день утром являюсь на занятия. Меня вызывают в батальонный комитет. Вхожу. Я в первый раз вижу заседание солдатского комитета. Стоит стол, покрытый сукном, с разложенными на нем бумагами. Вокруг стола сидят солдаты — члены комитета. Когда я вошел, никто, конечно, не потрудился встать. Всё это было «очень смешно, если бы не было так грустно».

— В чем дело? — говорю я.

— А вот что, «товарищ» (впервые, будучи в форме, я услышал это отвратительное обращение, — мы хотели вас спросить, почему вы не командовали «смирно» вашему ротному командиру — подпрапорщику Кустову?

— Что, — говорю я, — командовать смирно нижнему чину? Отказываюсь. Произведите его в офицеры, тогда я буду ему командовать.

Повертываюсь и хочу уходить.

— Постойте, товарищ, — говорят мне, — мы вас заставим командовать вашему ротному командиру, довольно вы нашей кровушки пили, довольно на нас ездили. Теперь мы на вас будем ездить. Мы вам покажем.

Я пожал плечами и вышел из помещения ничего не ответив. Я даже не обозлился, до того мне было смешно в эту минуту. Слова насчет «пития крови» были уже популярными в Петрограде, и служили насмешкой на счет революционной солдатни. Вскоре, однако подпрапорщик был смещен, и ротным командиром назначен офицер. Во всяком случае «демократические начала» весьма быстро проникали в российскую республиканскую Армию.

Впоследствии А. Ф. Керенский произвел подпрапорщика Кустова в «прапорщики революции».

* * *

Удивительное совпадение[68]

В Ницце, в августе 1977 года, я лежал в госпитале. Одна из сестер сказала мне, что ее отец русский, что ему 70 лет, и фамилия его Кустов. Кустов? Я попросил спросить ее отца, не служил ли его отец в Императорской Гвардии? Оказалось, что он служил Лейб-гвардии в Московском полку!! Его сын, отец госпитальной сестры, пришел навестить меня в госпиталь. Он родился в казармах нашего полка (подпрапорщики имели комнату и кухню при ротном помещении). Мы долго и дружески беседовали, и я даже рассказал ему об инциденте, который у меня случился с его отцом ровно 60 лет тому назад.

В августе 1917 года Керенский произвел Кустова в «прапорщики революции».

Вернувшись в свою деревню после демобилизации, где его знали, как «нижнего чина», он проболтался, что, дескать, он «гвардейский офицер». За это его и расстреляли.

Собеседнику моему было тогда 11 лет. Он был кадетом Псковского Кадетского корпуса.

Я служил в Северо-Западной армии генерала Юденича[69], и он тоже обретался в отряде Балаховича[70] в этой же Армии.

Внучка подпрапорщика Кустова пригласила меня в свой дом обедать, где я и познакомился со всем потомством этого незадачливого «гвардейского офицера».

* * *

Обучение новобранцев

Несмотря на мой столь неудачный дебют, я всё же продолжал регулярно ходить в батальон, и обучать мою «литерную роту» новобранцев. у меня был очень хороший и приличный фельдфебель, отличные унтер-офицеры и занятия шли очень гладко и успешно.

Унтер-офицеры отлично знали свое дело, я ни во что не вмешивался, иногда делал замечания, которые беспрекословно принимались. Изредка я сам производил учение, как бы для контроля. Мужчина создан для военной службы. Еще мальчишками начинается игра в солдатики. Мои девятнадцатилетние новобранцы безусловно увлекались. Определенно нравилось им ходить строем, давать ногу, задирать штыки винтовок и петь песни. Иногда даже веселились. В роте был новобранец эстонец, не понимающий ни слова по-русски, очень комичный, белобрысый, толстый, с серьезным, но растерянным лицом. Он не понимал команд. Сделает рота какой-нибудь прием, он смотрит, что делают соседи и с опозданием старается имитировать. Немало было смеху.

Я был вполне доволен этими занятиями.

Устройство Офицерского собрания. Гарнизонная служба

В одной из бывших офицерских квартир устроили Офицерское собрание. Мы выбрали хозяина собрания — прапорщика Несвицкого и он, без труда, нашел прежнего повара и половых.

А мы то опасались, что они сочтут для себя унизительным работать в собрании.

Создавалось подобие нормальной военной жизни батальона. Назначался дежурный офицер. Производился развод караулов. Вначале солдаты не хотели брать «на краул». Их демократическое достоинство запрещало делать этот ружейный прием перед офицером.

Обыкновенно дело происходило так: начинался развод. Караулы были очень велики. Прапорщик обходил солдат, требуя подтягиваться, делал замечания насчет формы, одежды, посылал иногда в казармы то одного, то другого солдата исправить неточности и опущения обмундирования.

К сожалению, офицер не имел никакой абсолютно власти и не мог налагать взыскания. Солдаты теряли терпение и начинали злиться.

Когда развод принимал более или менее приличный вид, командовали «на краул». Часть солдат исполняла команду, другие «протестовали» и отказывались. Прапорщик командовал «отставить», и всё начиналось сначала. Каждый раз происходила такая комедия.

О Временном правительстве, Совдепе и подпоручике Сибирском

Мы, Прапорщики, буквально лезли из кожи, чтобы забрать солдат в руки. Мы делали это индивидуально по собственной инициативе. Ни разу мы не встретили поддержки сверху. Ни разу ни Временное Правительство, ни подчиненный ему Штаб Петроградского Военного Округа не оказал нам поддержки. Наоборот, в батальонный комитет приходили демагогические распоряжения, полные напыщенных фраз о революции, демократии, «сознательности» солдатских масс и т. д., и подрывали наши одинокие попытки заставить солдат подчиняться своим офицерам.

Мы, Прапорщики, со всей нашей юностью и чистотой сердца отдались этим усилиям воссоздать Армию. Но и среди нас нашлись попутчики революции.

Подпоручик Сибирский был избран председателем батальонного комитета и членом совета рабочих и солдатских депутатов. Он никогда не бывал в нашем новом Собрании, ничем не командовал, а занимался только пропагандой коммунизма. Он окружил себя помощниками-солдатами и повел в нашем батальоне бешенную советскую агитацию. Не в нашей власти было ему помешать: с необычайной слепотой Временное Правительство, роя себе яму, разрешало пропаганду, руководствуясь принципами демократии. Одним словом, всё было в порядке вещей — «охраняли завоевания революции», немного занимались строевыми занятиями, лущили подсолнухи, часовые теряли на посту винтовки, заседали в Комитете и служили объектом страшнейшей по своей примитивности большевицкой пропаганды. Отношение к офицерам было благодушное. В общем это было существование по инерции. Не было никакой созидающей силы, но зато была масса разрушающих.

О 28-м феврале

Однажды подходят ко мне несколько солдат и говорят:

— А помните, господин Прапорщик, ночью 28 февраля на Лесном проспекте вы встретили несколько солдат? Вы еще с ними разговаривали. Вы были переодеты в солдатскую шинель.

— Как-же, как-же, — говорю я, — помню.

— Ну, так это были мы и вас обузнали.

— Почему же вы меня не тронули?

— Да что же, господин Прапорщик, вы молодые и худого нам ничего не сделали.

Этот разговор еще лишний раз показал, что не всё было потеряно, еще можно было восстановить Армию и спасти Россию. Но Россия приносится в жертву демократий.

Демагогия и развал

Постепенно чувствуя, что власти никакой нет, слыша зажигательные речи Ленина из дворца Кшесинской, читая «Правду» и другие коммунистические шедевры, солдаты стали распускаться: начали ходить без погон, без ремней, подсолнечная шелуха засыпала Россию. Почти перестали выходить на занятия. Теряли воинский вид.

Несмотря на всё происходящее, мои однополчане и я всё же верили, что это только временное состояние, что придет решительный человек и приведет всё в порядок.

Непосредственно соприкасаясь с солдатской массой, нам особенно ясно был виден ужасающий развал и гигантскими шагами приближающаяся катастрофа. А потому у нас и была уверенность, что так не может продолжаться.

Наблюдая разнузданную, дезорганизованную солдатскую массу, я верил, что еще возможно спасти Армию. Пришел бы человек, сформировал бы ударные отряды из офицеров, «изъял» бы из обращения Ленина и его пропаганду, расстрелял бы несколько буянов и предателей, восстановив полевые суды, и Россия была бы спасена. Не было никакого сомнения, что едва бы показали палку, все бы образумилось. Я это утверждаю категорически, стоит посмотреть на эту солдатскую массу. Это глина, из которой человек сильной воли может вылепить всё, что угодно. Даже абсурд.

«Вставай, подымайся, рабочий народ»

Придя утром в батальон я, к моему удивлению, застал мою роту на плацу. Поздоровался. Ответили. Я позвал к себе фельдфебеля и начал его расспрашивать, что нового слышно в казармах. Проходя строем мимо меня, рота вдруг запела: «Вставай, подымайся, рабочий народ», поют и ухмыляются. Я повернулся и пошел в Собрание.

Бурное заседание батальонного комитета

Сегодня в батальонном комитете бурное заседание. Приехали делегаты из Действующего полка и требуют пополнений. Для большей убедительности солдаты были созваны около манежа. Наружная лестница ведет во второй этаж (вернее на хоры) манежа и образует площадку. Оттуда (4)[71] и произносятся все пропагандные речи. С возвышения солдат кричал:

— Товарищи! Оны — это мы, а мы — это оны. А потому мы — туды, а оны суды!

Вижу, что его слова совсем не популярны у творцов и защитников революции — на фронт ехать не желают. Странный вид этого делегата — без погон и без ремня. Он появляется всё время вместе с подпоручиком Сибирским — значит имеет связи с советом солдатских рабочих депутатов. Зачем же тогда он уговаривает солдат ехать на фронт?

После заседания в помещении комитета разгорелся спор между одним из депутатов и солдатами, которые пригрозили его убить. Делегат (отличный, не распропагандированный солдат) пришел в ярость.

— Меня убить! Ах вы, сукины дети, шкурники, — кричал он им, — попробуйте, выходите с винтовками на плац, дайте мне только лопатку — я вас, сукиных детей, всех как зайцев перестреляю!

Молчание.

— Ну, выходи, что ли.

Никто не двинулся, дебаты продолжались…

Не знаю, чем это всё кончилось, но только были составлены 5 маршевых рот (1250 человек). Несколько офицеров пожелали отправиться в действующую Армию. Кроме того, были назначены офицеры для сопровождения эшелона до фронта, с тем, чтобы потом возвратиться в Петроград.

Я попал в их число.

Поездка на фронт

Гвардия стояла тогда около г. Луцка. Большинство солдат запасного батальона были мобилизованы в южных губерниях Империи (малороссы, или так называемые украинцы) и, конечно, большинство из них намеревалось сбежать во время пути и отправиться по домам.

Принимая это во внимание, последовало распоряжение отправить эшелон сначала в сторону Двинска, а затем на Юг, вдоль фронта, избегая таким образом «опасных» губерний.

В 20-х числах мая маршевые роты прошли через весь город и прибыли на Балтийский вокзал. Уже был приготовлен поезд: 50 товарных вагонов и один II класса посреди состава для офицеров.

На вокзале были провожающие; слезы прощания, голосили бабы; наконец поезд тронулся и положил конец этим тягостным сценам.

Я был назначен командиром 89-й маршевой роты. 89 маршевых рот! Пять раз целиком сменился весь состав полка.

Мы выехали уже к вечеру. Я занимал купе с прапорщиком Суходольским, ехавшим на фронт окончательно. Он задумчиво сидел и скандировал слова романса:

— Кого-то нет, кого-то жаль. Кого- то нет, кого- то жаль[72]. Я не нарушал его раздумий. Вскоре мы легли спать.

Утром проснулись в Пскове. Поезд долго стоял, кормили солдат — я пошел посмотреть город. Стояла чудная погода, но было жарко. В вагоне было душно. Мы взобрались на крышу нашего вагона, разослали шинели и ехали — потихоньку пикником — неофициально состоящий при нас вестовой подавал нам чай и еду. Надо было только остерегаться проволок перетянутых над вагонами через полотно: задев за такую проволоку или за мост, можно было остаться без головы.

Но поезд шел медленно. Иногда останавливался у закрытого семафора. Солдаты звали их «журавлями». На ходу пели песни.

По нашему примеру многие расположились на крышах теплушек. Пейзажи сменялись беспрерывно. Леса, поля, луга. Крестьяне косили сено. Иногда около самого полотна. При виде работниц — девок и баб — солдаты начинали кричать и махать руками. Девки отвечали, а иногда задирали юбки выше талии, дразня солдат.

На крыше вагона. Прапорщики Кутуков (стоит), Славницкий и Переверзев, май 1917 г.

В таких случаях крики из вагонов переходили в овацию. Таков характер примитивного российского флирта. Одним словом, ехали очень мирно и как бы даже с удовольствием — была чудная погода, леса, луга. Революционная атмосфера Петрограда осталась позади.

Ночью приехали в Двинск. Город пуст. Тишина. Всюду масса складов оружия и снарядов. На вагонных платформах в разобранном виде огромные осадные орудия. За городом фронт.

Видны взлетающие разноцветные ракеты.

Странная там идет жизнь. Эту жизнь можно наблюдать в виде разноцветных огней.

Они вспыхивают, светят несколько мгновений, а затем потухают. Это жизнь фронта, жизнь войны. Враги наблюдают друг за другом днем и ночью. Но немцы и не думают наступать. Они выжидают. На них работает Ленин.

Враг почему-то не боится российской демократической и сознательной армии, поставившей себе цель воевать до «победоносного конца». Днем над нашим эшелоном летал германский аэроплан, видел идущие пополнения, но бомб не бросал. Да и зачем бросать какие-то бомбы, раздражать напрасно «товарищей», когда в Россию послан целый «запломбированный вагон».

Ведь у нас теперь свобода.

Досадно смотреть на эти миролюбивые аэропланы. Где-то в глубине сознания начинает появляться стыд перед врагом, не удостаивающим нас бомбой. Некогда славная Российская Армия уже не страшна врагам России! Это так очевидно, так горько и так… страшно за будущее.

Нельзя обвинять немцев, что они напустили на нас большевиков. «На войне, как на войне». Но почему они в России на свободе! Идиотство это или преступление!

На следующее утро проезжали район Барановичей и Молодечно. Вдоль полотна железной дороги курганы общих могил. Говорят, что здесь похоронены беженцы из Царства Польского. Какой тут должен был происходить кошмар.

Чего они собственно бежали? От германских зверств? В эти зверства я не верю. Солдаты всех армий неминуемо озверевают. Чем же немцы хуже других?

Опять появились германские аэропланы. На этот раз сбросили несколько бомб, к счастью не попавших. С тендера нашего паровоза стреляли пулеметы. Это уже немного было похоже на войну. Так прибыли мы в Ровно. Без конца стоим на запасном пути.

Отказ Действующего полка от пополнения

Вдруг по всему эталону проходит ужасный слух: Действующий полк отказывается принять наши маршевые роты. Видно там получили точные сведения из Петрограда о распущенности и отсутствии подобия дисциплины «творцов и защитников великой и бескровной революции».

Действительно, информация была точная. Я и сам не понимаю, почему солдаты продолжали жить в казармах, а не разъехались по домам? Для чего офицеры приходили ежедневно в батальон? Почему солдаты дали себя увезти на фронт? Для какой цели расходовались громадные деньги на содержание сотен тысяч Петроградского гарнизона? При царском режиме требовали «ответственного министерства». А кто отвечает теперь за развал армии, за допущение большевицкой пропаганды, за выбрасывание на ветер миллиардов? Никто. Оказывается, что, прикрываясь жупелом «демократии», можно безнаказанно совершать вопиющие безумия и преступления перед Родиной в самый трагический момент ее истории.

Понятно, что действующий полк, где и без того было не всё благополучно, просто испугался «пополнения» так хорошо усвоившего все завоевания революции.

Наши маршевые роты должны были поступить в распоряжение N армейского корпуса. Это был удар грома. Солдаты встрепенулись, поднялся крик, страсти разгорелись.

Собрался митинг. Произошло чудо. Солдаты обступали офицеров: «Как, нас, Гвардейцев, хотят отправить в армейские части! Не желаем, хотим ехать в свой полк!»

Мы, офицеры, не верили своим ушам и глазам. Нас умоляли заступиться, брали под козырек, вытягивались, мигом подтянулись, выправились, приняли воинский вид.

Воистину творилось что-то необыкновенное. Это было настоящее преображение. По телефону начались переговоры со штабом Гвардейского корпуса. С большим трудом пришли к следующему соглашению: командир корпуса (армейского) произведет смотр маршевым ротам и сообщит в штаб Гвардейского корпуса о состоянии этих рот.

Пять маршевых рот построились повзводно. Офицеры на своих местах. Появился оркестр. Приехал командир армейского корпуса. Послышалась команда начальника эшелона. Солдаты замерли. Грянула музыка. И началось видение прошлой, но еще такой близкой славы.

Рота за ротой, повзводно, развернутым строем, без оружия проходили перед генералом «гвардейские роты». Дружно давали шаг, безукоризненно равнялись и как один, лихо отвечали на приветствие «Здравия желаем Ваш… дитство».

Командир корпуса был растроган. Солдаты сияли. Мы обалдели. Мы так уже привыкли к другим картинам, к другим нравам.

Генерал пошел телефонировать в штаб Гвардейского корпуса, и вскоре эшелон под крики «ура» отошел от станции Ровно, направляясь в Луцк, а затем в свой действующий полк.

На другой день мы прибыли в Луцк.

Около станции обгорелые развалины казарм.

Тут шли бои. Город напоминает военный лагерь. Всюду полно офицеров и солдат. И очень многие солдаты отдают честь офицерам. Удивительное явление, уже так давно не виденное. Значит еще немного теплится где то, под спудом, священный огонь дисциплины. Но найдется ли кто-нибудь, кто его раздует? Во всяком случае не может быть даже сравнения между этим прифронтовым городом и революционным Петроградом.

Стоит исключительно жаркая погода.

Нас разместили в каких-то уцелевших казармах. Раздают винтовки, патронные сумки, противогазные маски. Выступление на позиции назначается на 5 часов утра, чтобы по возможности избежать жару. Предстоит пройти около 30-ти верст до деревни Черный Лес, где находится штаб Действующего полка.

Утром мы, офицеры, встаем в 4 часа.

Но нет никакой возможности поднять солдат.

И после бесконечных понуканий, ругани, споров, отказов от переклички, в девятом часу утра, когда начиналась уже невыносимая жара, наконец, тронулись.

Шли по пыльному шоссе, вдоль которого тянулись рельсы построенной австрийцами, узкоколейки. Вид этих рельс приводит солдат в раздражение. Не стесняясь, почем зря, ругает начальство. Сразу же роты растянулись на несколько верст. Не могло быть и речи о каком-либо строе. Шли в разброд, группами, в одиночку. Я шел с группой человек около 150 (другие уже отстали). Через каждые полчаса солдаты начинали кричать «привал», и все останавливались…

Я пробовал приказывать не задерживаться, но все на зло садились около, дороги и нагло ухмылялись. Что мне было делать! Уговаривать? По-видимому, офицер Российской демократической армии одновременно должен быть и присяжным поверенным, для этого необходимо всех офицеров послать на специальные курсы, чтобы постичь искусство уговаривания. И «уговоренные» сознательные солдатские массы бросятся на врага.

Но это всё лишь блестящий мираж демагогии. А пока что надо двигаться дальше.

Конечно, я только прапорщик и мне 20 лет. Но я бы хотел посмотреть, как бы справился с этой задачей какой-нибудь маститый лидер республиканско-демократической партии, или глава социалистов-революционеров.

Вновь раздаются крики «привал». Распущенная солдатня веселится, чувствуя свою безнаказанность. Игра пришлась по вкусу. Видя такой оборот дела, и не имея абсолютно никакой возможности что-либо сделать, я пошел один в дальнейший путь. Сейчас же ко мне присоединилось человек 20 солдат, и я шел с ними целый день по ужасающей жаре до штаба полка.

В воздухе парили германские аэропланы. Один из них даже открыл стрельбу из пулемета. На полях, вдоль дороги, видны были одиночные окопики. Здесь наступали наши в 1916 году. Проходили мы мимо нашей воздухобойной батареи. Орудия стреляли по германским аэропланам. Интересно было наблюдать белые облачки разрывов на фоне голубого неба. Стреляло несколько батарей. Сотни выстрелов, но ни одного попадания. Да и как взять верный прицел, стреляя в пространство. Недостатка в снарядах не было.

В 6-м часу дня мы прибыли в штаб полка. Командующий полком полковник Ризников[73] уже ждал нас. Я подошел к нему и рапортовал:

— Господин полковник, прапорщик Кутуков с 89-й маршевой ротой прибыл во вверенный Вам полк.

— А где же рота? — спросил полковник, видя прибывших со мною два десятка солдат.

Я жестом показал на дорогу. Штаб полка был на пригорке, далеко по дороге видны были группы плетущихся солдат. Но и это было лишь меньшинство. Наши пять рот растянулись верст на 20. Офицеры потеряли связь между собой. Все добирались как могли.

Наконец, часам к восьми вечера большинство солдат прибыло. Неполные роты построились. Солдаты действующего полка наблюдали всю сцену. Это были отличные боевые солдаты, сохранившие выправку и дисциплину. Их можно было отличить по их обмундированию, принявшему тон глинистой почвы местности.

Появился командир полка

— Смирно, слушай на кра-ул, господа офицеры!

Но «творцы и защитники революции» не пожелали исполнить «унизительный» для них ружейный прием. Тогда солдаты действующего полка к ним подступили:

— Исполняй команду сволочи, а то мы вас заставим, мать вашу и т. д.

Тягостная сцена продолжалась… Всю ночь подходили оставшиеся.

Я пробыл два дня гостем в Офицерском собрании, а затем выехал в Петроград через Киев. Я осмотрел город, полюбовался Днепром, посетил Владимирский собор. Я был поражен, увидев дежурящих на улицах городовых. Поезда отходили переполненными. Солдаты ехали на буферах, на крышах, облепили паровоз. Я еле попал в вагон и то по случайному совпадению. Купе было уже занято офицерами Лейб-гвардии Гренадерского полка, ехавшими в отпуск в Петроград. Среди них находился подпоручик Савельев, мои друг детства. Благодаря ему я попал в их купе и ехал до самого Петрограда в милой кампании его однополчан.

Возвращение в Петроград

В Запасном батальоне я нахожу ту же картину, что и до отъезда, только все строевые занятия совсем прекратились. В общем это уже не строевая часть, а пансион благородных и заслуженных революционеров. Постепенно я втянулся в эту беспечную и праздную жизнь. Приходил я большей частью к завтраку. Зайдешь в ротное помещение, подпишешь несколько отпускных билетов — вот и вся служба на пользу отечества. Побеседуешь в Собрании на злободневные темы и видно, что можно и домой идти. Посмотришь, когда твое очередное дежурство по батальону, или какой-нибудь наряд в караул — тут уж 24 часа занят — а в промежутки между дежурствами полная «свобода» — делай, что хочешь, живи в свое удовольствие, гуляй. А жалование идет, «народ» платит.

Я попросил себе постоянное удостоверение на поездку в Финляндию на ст. Оллила[74], где у моего отца дача. Между двумя дежурствами я уезжаю туда, гуляю, купаюсь… «до победоносного конца без аннексий и контрибуций». И нервы спокойны.

На Финляндском вокзале комендантом очутился наш подпрапорщик. Когда я прихожу к нему штемпелевать мой пропуск через границу, он меня принимает как желанного гостя. Пропуск дает хоть на год. Чувствуешь в душе, что всё это черт знает, что такое, этакое безделье, ничем не оправдываемое состояние на иждивении казны. А что же делать, когда никто не приказывает что-либо делать, вести занятия, регулярно посещать батальон. Ехать на фронт? Зачем? Подставлять лоб под пули, когда в тылу идет всенародное гуляние и лущение семечек, когда никакие приказания не исполняются, никакие занятия не производятся; когда в казармах высшее начальство вводит восьмичасовой рабочий день, когда заседают комитеты, а офицеры ходят лишь в Собрание, и то только чтобы поговорить, позавтракать и обедать.

Пропаганда

Не идти же по собственной инициативе в казарму и начинать убеждать солдат, что всё, что им рассказывает и обещает Ленин и его помощники не может осуществиться на практике, а получится просто развал и всенародное крушение перед лицом внешнего врага.

Я ходил и говорил. Встретил я крайнее недоверие, во-первых, фанатическую веру в обещания Ленина, во-вторых, невероятное невежество, и тупость, в-третьих. Я попробовал и бросил; лбом стену не прошибешь, пока на своей шкуре не испытают, что такое Ленинский рай, всё равно не поймут, уж слишком они темны и дики, чтобы своим умом суметь отличить добро от зла. Получили свободную волю, ну и докатятся до состояния диких зверей. И не мы, прапорщики, сможем что-либо сделать.

Об этом надо подумать Временному Правительству, взявшему власть у Царя. Они всегда критиковали Царское Правительство, значит знают секрет, как надо править Россией, а то ради чего же было ставить палки в колеса и брать власть в свои руки?

Наше дело ждать приказаний. Вот только почему-то их нет до сих пор. Говорят, что присылают какие-то бумажонки в батальонный комитет, но их никто не читает. Приказали офицерам честь не отдавать, ввели восьмичасовой рабочий день в казармах, малограмотных солдат хотят производить в гвардейские офицеры «за отличия, оказанные во время революции и при установлении порядка после нее», комитеты ввели, где солдаты могут обкладывать офицеров как угодно, политиканство ввели в невежественной солдатской массе, свободу дали оплевывать Россию, Церковь и право собственности, «грабь награбленное».

По-видимому, начальство знает, что делает. Во всяком случае моя совесть спокойна — в индивидуальном порядке я хотел воздействовать, но из этого абсолютно ничего не вышло. Да выходит, что я чуть ли не против «Правительства» ратую. Уж лучше бездельничать и жить в свое удовольствие, пока живется.

О юнкере-еврее

Сегодня, во время завтрака, батальонный адъютант прапорщик Решетняк сообщил нам очень неприятную новость. К нему в канцелярию явился юнкер-еврей и заявил, что хочет выйти в наш Запасный батальон после своего производства в офицеры. Это сообщение произвело на нас потрясающее впечатление. Вот уж действительно жидовская наглость. Получили наконец все права из рук революционеров, ну и веди себя скромно, жди, куда тебя назначат, а то полезть самому в гвардейский полк.

Я лично не юдофоб; в моей короткой сознательной жизни я еще не имел никаких столкновений с евреями. Меня все уверяли, что они такие же русские люди, как и мы.

По правде сказать, я на эту тему и не задумывался. В гимназии у меня в классе было два еврея: Гинзбург и Левин. С Гинзбургом я был в хороших дружеских отношениях, он приходил к нам в гости, я ходил к нему. Сейчас он юнкер Михайловского артиллерийского училища, очень дисциплинирован, отдает честь офицерам и т. д. Он принадлежит к культурной семье доктора, знает хорошо французский и немецкий языки и учился у нас в гимназии очень хорошо. И несмотря на это, я был бы глубоко возмущен, если бы он вдруг явился представляться в наш батальон и был бы, конечно, против него.

Любопытно проследить дальнейшую карьеру Гинзбурга. В Октябре он защищал в рядах Михайловского артиллерийского училища Зимний дворец от большевиков. Осенью 1918 года он был уже коммунистом и комиссаром большевицкого фронта против Финляндии.

Когда я очутился среди арестованных, в связи с убийством Урицкого, хотя тогда я ни в чем и не был виновен, мой отец бросился на квартиру Гинзбурга (мы жили в одном с ними доме 20 лет) просить выручить меня, но мой «друг» Володя Гинзград, как его звали в гимназии, категорически отказал моему отцу в содействии.

Все наши прапорщики, без исключения, пришли в крайнее волнение от сообщения адъютанта. Заговорила во всех национальная гордость и традиции 250-летней русской Армии, сказался сам собою голос предков служивших на протяжении веков Русским Царям в славной Российской Императорской Армии. Все страшно волновались. Тогда адъютант сообщил, что он рад видеть наше волнение и что он уже сговорился с командиром батальона: адъютант будет отговариваться тем, что это дело не в его компетенции и отсылать юнкера-еврея к командиру, а командир к адъютанту и т. д. Надо надеяться, что непрошенный кандидат всё же поймет, что его появление не желательно и неуместно.

Вести о Тарнопольском наступлении

Из действующего полка пришли ужасные вести. После всевозможных пересуд и обсуждений полк решил перейти в наступление.

Несмотря на то, что офицеры всюду были впереди жертвуя собой, порыв был настолько слаб, что не удалось прорвать все линии австрийских окопов. Наступление не удалось.

27 офицеров выбыло из строя убитыми и ранеными и около 600 солдат.

Как только обнаружилось сопротивление австрийцев, наши солдаты повернули назад, не обращая внимания на офицеров. Говорят, что солдаты-большевики стреляли своим офицерам в спину. Тело прапорщика Георгиевского осталось висеть на австрийской проволоке. Он был сыном нашего полкового врача и лишь в феврале 1917 года произведен в офицеры из Пажеского корпуса. После 27 февраля он не захотел вернуться в Запасный батальон и поехал в действующий полк, веря, что война еще продолжается и полк сохраняет свою боевую славу, находясь в виду неприятеля. Многие доблестные наши офицеры так думали и погибли зря, но спасли честь и старую славу полка.

Что может быть величественнее и трагичнее зрелища одиноко идущих в атаку офицеров, брошенных своими солдатами. Бывало у нас в полку, что солдаты носили на руках в атаку своих умирающих от ран командиров. Таков всегда был и будет русский солдат. Но что можно спрашивать с «товарищей». Бог им простит. Воистину не ведают, что творят. Слепое оружие в руках разлагателей Армии и предателей Родины.

Переименование в резервный полк

Наш Запасный батальон переименован в Гвардии Московский резервный полк. Сформировали 16 рот, пулеметную команду (без пулеметов), команду пеших разведчиков, команду конных разведчиков (без лошадей). Обозов и кухонь не было.

Командиром полка стал полковник Яковлев, наш командир батальона. Я получил 1-ю роту и команду пеших разведчиков. От такого переименования ничего не изменилось. Я, например, никогда не видал выстроенной мою 1-ю роту, ни команду пеших разведчиков. Иногда я подписывал какие-то ведомости, а главным образом отпускные билеты.

Но какое ничтожество в творчестве нашей революционно-победоносной демократии. Из наименования полка выбросили слово «Лейб» — ну это скажем логично, нет Царя — нет и Лейб-гвардии. Но сумели только обкорнать, изувечить название полка, а своего ничего не выдумали. Ну назвали бы, например, Национальной гвардии… полк, или Республиканской гвардии… полк, или что-нибудь в этом роде. А то нет, изувечили и бросили без идеи и без содержания — дорвались, уничтожили ненавистное, а уже своего дать ничего не могли.

По-видимому, легче было ставить палки в колеса Императорскому правительству, чем самим дать хоть в названии, смысл своим делам, уже не говоря о творчестве и организации. Какая-то старческая дряхлость у этого молодого «Временного правительства».

Иду по плацу. Меня догоняет солдат.

— Ваше Высокоблагородие!

Я понимаю с полуслова — вне очереди в отпуск просится.

— Скажите фельдфебелю, чтобы вам написали отпускной билет, я подпишу.

— Покорнейше благодарю, Ваше Высокоблагородие.

Поезжай себе голубчик на все четыре стороны, думаю я.

А какой у них всё же примитивный мозг, у этих одураченных «леворюцинеров».

1 июля. Перед выступлением большевиков

Последние дни стало что-то совсем неспокойно в наших казармах. Всё время снуют какие-то личности, солдаты наши ходят по плацу, собираются группами, о чем-то горячо спорят и что-то обсуждают.

Я попробовал подойти к такой кучке людей и послушать, о чем они говорят, но они сразу прекращали разговор при моем приближении, делали недовольные лица и расходились.

Во второй этаж полкового манежа ведет наружная каменная лестница, образуя при входе в помещенье вроде маленького балкончика. Это место было выбрано большевистскими пропагандистами трибуною для их выступлений — слушатели стояли на плацу, а ораторы с балкончика произносили свои речи.

Эти дни прапорщик Сибирский всё чаще и чаще появляется о какими-то личностями, которые с манежного балкончика призывают солдат к непослушанию офицерам, требуют немедленного мира без аннексий и контрибуций на правах самоопределения народов, призывают свергать 10 министров-капиталистов, подстрекают солдат уничтожать помещиков, буржуев, капиталистов и золотопогонников, требуют опубликования тайных договоров, науськивают солдат на Временное Правительство — вся власть совету рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и да здравствует интернационал.

Я пробовал пойти послушать ораторов, но заметил на себе такие взгляды солдат, что поспешил удалиться — я побоялся немедленной расправы со стороны озверевающей солдатни.

Все эти собрания и речи происходят совершенно легально и с полного разрешения «Временного правительства». Странное создается положение. Большевики открыто призывают перебить офицеров и уничтожить правительство «министров-капиталистов», мы, офицеры, ходим среди солдат, как какие-то бессильные тени прошлого, а наше «Временное Правительство» кажется задалось целью покончить самоубийством. Покушение на прекращение своей собственной жизни называется самоубийством. Чтобы не стать самоубийцей, надо выказать волю не убить себя. Желание жить должно быть сильнее желания умереть.

Ну так вот за четыре месяца пребывания «у власти» Временного правительства я ни разу не заметил у него ни одного волевого действия для сохранения своего существования. Наоборот, многие акты Временного правительства можно назвать попытками к самоубийству: приказ № 1, выборное начало, допущение большевицкой пропаганды, оставление офицеров среди бушующей солдатни без всякой моральной поддержки. Я уже не говорю о содействии правительства восстановлению власти офицеров, может быть где-нибудь такие попытки и делались, но у нас в Запасном батальоне этого никогда не было до сих пор — утверждаю это совершенно объективно и честно.

Ну разве всё это не самоубийство? Или они не понимают, что без армии никакое правительство не может существовать! В таком случае это простое идиотство. Говорят, что «дурак опаснее врага». По-видимому, закостенелое кретинство наших «демократов» свернет им их же собственную шею.

3 июля. Большевицкое выступление

Что это за мода,

Что надо грабить с черного хода.

Нет, дайте нам такую свободу,

Чтобы можно было грабить с парадного хода.

Газ<ета> «Кузькина мать»[75]

Атмосфера в казармах продолжает накаляться. Опасаясь расправ, я подобру-поздорову отправился домой.

Идя через плац, вижу, как какая-то женщина с балкончика манежа выкрикивает истерично толпе солдат:

— Товарищи, власть министров-капиталистов свергнута, да здравствует власть правительства совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Товарищи, берите оружие и идите с вашими офицерами к Мариинскому дворцу — там уже заседает правительство советов.

Услышав такую ужасную новость (при этом мне не было жаль Временного правительства), я незаметно вышел на улицу, благополучно добрался домой и поспешил переодеться в штатское платье. Позвонив по телефону знакомым, я узнал, что заживо похороненное Временное правительство еще цело.

На другой день утром я вышел из дома посмотреть, что делается в городе. Перед самым нашим домом лежали раненые казачьи лошади; я был неприятно поражен, видя, как мой товарищ по гимназии, ныне юнкер В. Гинзбург, пристреливал из нагана несчастных животных.

Город опять напоминал собой первые дни революции. Опять шло беснование, сновали грузовые автомобили с вооруженными солдатами, то тут, то там слышны были выстрелы. Я решил зайти узнать новости к моему однокласснику по гимназии прапорщику Полубинскому Лейб-гвардии 3-го стрелкового полка.

На улице мальчишки бегают с самодельными ружьями, и все нападают на одного и его избивают.

— Что вы делаете? — говорю я.

— А мы играем — офицеров бьем.

6 июля. Арест зачинщиков

Кажется, что наступило успокоение. Чудом Временное Правительство овладело положением. Ленин бежал в Финляндию, многие видные большевики арестованы. Я решил поехать посмотреть в наш полк. Настроение там оказалось подавленным.

Оказывается, когда им сообщили, что власть уже захвачена советом, они поперли толпой к Мариинскому дворцу. Но на Невском проспекте попали под какие-то выстрелы и в панике разбежались по боковым улицам и в подворотни, чуть ли не давя друг друга и вообще, говорят, было много комичного.

Тут я узнал, что из штаба Округа пришло приказание в наш «полк» арестовать зачинщиков и доставить их в штаб. Наконец-то. Солдаты наши оказались очень обескураженными случившейся с ними неудачей, да еще с примесью комизма.

Правительство опубликовало документы, доказывающие, что Ленин и Ко. работали на немецкие деньги. Одним словом, мы окрылились надеждой, зачинщики были моментально выданы, и я вызвался отвести их под конвоем в штаб Округа.

Вверенная мне для конвоя рота имела вид подтянутой и перепуганной — можно было быть уверенным, что она будет мне послушна. Я доставил в Штаб человек 35 зачинщиков и сдал их под расписку. Идя по Миллионной улице, я встретил… автомобиль генерала Половцова[76] и скомандовал «смирно». Солдаты мои исполнили команду. Ну, думаю, кажется еще не всё потеряно.

Освобождение зачинщиков. Дежурство в Комендантском управлении

Через два дня я был назначен в караул в Комендантское управление. Каково же было мое удивление, когда, придя в казармы, я узнал, что отвезенные мною в штаб «зачинщики» освобождены по распоряжению демократического Временного правительства и вернулись в наши казармы. На меня это произвело впечатление удара обухом по голове. Нет, видимо у этих господ демократов кретинство вошло в правило.

Ну хоть бы в другую часть отправили наших «зачинщиков». А то просто вернули их к нам — начинайте, дескать, голубчики, сначала. По-видимому, тяготение к самоубийству у наших демократов еще не прошло.

Конечно, они объявили большевиков в измене и в получении денег от немцев. Если это так, то надо и наказать изменников по законам военного времени.

Действительно, положение создается крайне странным. Одни продолжают сидеть в окопах, другие на неприятельские деньги разлагают армию, а третьи, то есть Временное правительство, этому не мешают. Черт знает, что такое.

Если Временное правительство не хочет или не может взять армию в руки и вновь сделать ее боеспособной, то оно должно понять, что так вести войну оно не может. Ведь никому не секрет, что солдаты воевать не хотят. Значит есть только два выбора: 1) заставить воевать и 2) распустить по домам. Третье решение — это делать то, что сейчас делается, то есть ничего.

В конце концов вся 15-ти миллионная солдатская масса послушается призывам Ленина и стихийно бросится по домам, сметая всё на своем пути.

Может быть наш единственный выход — это заключить немедленный мир с немцами и демобилизовать армию. А союзники? Не спасать же их ценой собственной гибели! А может быть они, верные союзным договорам, спасут нас от военного разгрома?

Арестованные большевики

В комендантском управлении я сменил караул Лейб-гвардии Резервного полка, получил пароль, пропуск и список арестованных, рапортовал коменданту.

С удовольствием я увидел, что стерегу самых главных заправил большевицких: Троцкого (Бронштейна)[77], Каменева (Розенфельда)[78], Луначарского[79], Коллонтай[80], Семашко[81] и многих других.

Меня поразило, что большинство были евреи. Ну, думаю, слава Богу, взялись за ум наши демократы, хоть главных большевиков арестовали и держат под замком, значит судить будут. Ну, слава Богу.

Тут же содержались какие-то арестованные солдаты (не за политические проступки), а также германские военнопленные, которых куда-то пересылали этапным порядком.

Только что расположился я в дежурной комнате почитать газеты о происшедших событиях, как вдруг слышу возню и крик часового: «Стой, не то колоть буду». Выбегаю. Вижу, как один из арестованных хочет протиснуться в приотворенную дверь в коридор, а часовой спорит с ним и замахивается на него винтовкой.

— В чем дело? — говорю я арестованному, — куда вы хотите идти, ведь вы арестованы?

— Ну как куда, господин офицер, я же по телефону хочу звонить.

— Как по телефону? — говорю я, разинув рот от удивления.

— Ну да, нам же разрешено телефонировать, спросите вашего начальника.

Бегу к Коменданту.

— Да, — говорит он, — что вы хотите, прапорщик, это так: черт знает, что такое.

Иду сказать моему арестованному, что он может идти телефонировать.

Другими словами, это значило, что из тюрьмы они могут продолжать руководить организацией своего заговора и своей пропаганды. Какая-то чудовищная, планетарная глупость. Нет, видимо ничего не будет налажено — Россия будет принесена в жертву демократии и уничтожена интернационалом.

* * *

Письмо в редакцию[82]

Господин Редактор,

В номере 1989 Вашей уважаемой газеты напечатано письмо г. Керенского об июльском выступлении большевиков и о строгих мерах, принятых господином военным министром.

После летнего выступления большевиков в запасной батальон л. — гв. Московского полка было прислано из штаба Петроградского военного округа приказать арестовать зачинщиков выступления. Было арестовано около 30 человек, и я лично, под конвоем, отвел и сдал арестованных в штаб округа. Через два или три дня все они были выпущены на свободу и направлены к прежнему месту служения.

Вскоре после того я был дежурным офицером при Комендантском управлении (гаупвахта). Под стражей содержились главари движения, теперь всему миру известные большевицкие вельможи. К величайшему моему изумлению, арестованным было разрешено принимать визиты без контроля и пользоваться городским телефоном.

Примите, господин редактор, уверения в моем к Вам совершенном уважении и преданности. Л. — гв. Московского полка

Прапорщик Кутуков.

* * *

Военнопленные

Здание Комендантского управления очень оригинально построено, довольно большой внутренний двор, а вдоль каждого этажа имеется крытый балкон-терраса с перилами, так, что можно по балконам, как бы снаружи, осматривать помещения. Посреди двора небольшой садик, а около него сложены строительные материалы — бревна, доски, песок и так далее, по-видимому, для каких-то переделок.

В помещениях этих содержатся сейчас пересылаемые куда-то германские военнопленные.

Я решил пойти проверить часовых, — по два были на каждом этаже и один во дворе. Я обошел балконы, а потом отправился через двор в мое помещение. Вижу — сидит на бревнах наш часовой, лущит семечки, винтовка в нескольких шагах от него лежит тут же на бревне. Часовой посмотрел на меня, своего караульного офицера, как на пустое место, и продолжал лущить семечки. Тогда я по всем правилам неписанного нового республиканско-демократического устава, подхожу к сидящему на бревнах гражданину и говорю: «Послушайте, вы ведь часовой, встаньте, пожалуйста, возьмите в руки винтовку. Вас ведь учили обязанностям часового». Я ему не сказал, конечно, что он обязан взять мне на краул: зачем стараться объять необъятное. «Товарищ» медленно встал, надел фуражку, лежавшую до того на бревнах, и нехотя взял винтовку. Я пошел дальше своей дорогой, то есть в мою дежурную комнату.

Оказывается, меня ищет комендант.

— Вы говорите по-немецки? — спрашивает он меня.

— Да, говорю господин полковник.

— Ну так пойдите, пожалуйста, прапорщик, и разузнайте, немцы хотят что-то спросить, или просьба какая-то.

Иду. Опять выхожу на двор. Что же вижу? Опять тот же самый «часовой» сидит на бревнах и лущит семечки, винтовка в стороне, на меня никакого внимания. Я вновь к нему подхожу и начинаю говорить ему:

— Послушайте, ведь я только что сделал вам замечание, а вы… Вдруг я слышу с балконов веселый и нахальный смех. Поднимаю голову и вижу, что германские военнопленные умирают со смеха, любуясь, как офицер республиканско-демократической русской армии вторично просит товарища-солдата соблаговолить вспомнить, что он часовой на посту, встать и взять в руки свою винтовку.

Я весь съежился сначала, как будто на меня вылили ведро помоев; потом как преследуемый вор побежал к себе в дежурную комнату, застал там дожидающегося меня коменданта и не стараясь даже удерживать душившие меня слезы, стал, захлебываясь и дрожа, рассказывать коменданту, как только что меня, русского офицера, и при исполнении служебных обязанностей высмеяли неприятельские военнопленные.

Я сказал ему, что сейчас же хочу бросить всё к черту и уйти домой, а не продолжать дежурство. Комендант уговаривал меня успокоиться, дал мне воды и убедил досидеть до конца дежурства, не выходя из дежурной комнаты. Так я и сделал.

На другой день я уехал в Финляндию на дачу и оттуда прислал рапорт о болезни командиру Резервного полка с твердым решением больше в Петроград не появляться.

О прошлом, о настоящем и о воспитании юношества

Я долго думал эти дни, не должен ли был я поступить как-нибудь более энергично, когда услышал смех немцев, выхватить револьвер или шашку для воздействия над «товарищем часовым», или ударить его кулаком по морде, или еще что-нибудь в этом роде.

После размышлений я пришел к тому заключению, что я правильно поступил, позорно бежав в дежурную комнату. Потому что убивать этого болвана в общем не за что, так как не он виноват в своем хамском поступке, а если бы я его ударил, то он бы дал мне сдачи, и мы вступили бы с ним в вульгарную драку, уже на полную потеху немцам.

Считаю моим долгом записать этот ужасный эпизод, дабы он послужил еще одним свидетельством того, в какое невыносимое положение был поставлен русский офицер теми, кто принял власть после крушения империи. И иногда мне кажется, что это делается нарочно. Для чего? Может быть, просто для того, чтобы свести счеты с ненавистной «военщиной»? Но в какой момент это делается! Когда миллионные неприятельские армии угрожают самому существованию России. Вот что значит ставить превыше всего интерес своей партии, а не благо Отечества.

Отдохнув две недели у нас на даче, успокоив нервы, я опять решил поехать в Петроград и посмотреть, что делается у нас в казармах. Просидев две недели в полной праздности, стало казаться, что как-то неудобно и дальше так ловчиться, тем более, что может быть всё налаживается.

Взялся я перечитывать сегодня мои записки и вдруг мне пришла в голову мысль, что, если бы кто-нибудь прочитал мои писания, то сказал бы про меня: «Вот, всё критикует, на себя бы лучше посмотрел, этаким себя умным выставляет».

Конечно, я всё критикую: и историю с Распутиным, революционные партии, ставившие палки в колеса Царскому правительству, и Временное правительство, и Керенского, и демократию, и республиканство.

Все это мне не нравится, а ко многому у меня просто отвращение. Среди происходящего развала мечтаю о Петре Великом, хотя бы и не коронованном. Мечты, мечты. Восхищаюсь, как Царь-плотник самолично рубил головы стрельцам. Дайте мне такого человека, и я пойду за ним за Россию в огонь и в воду.

А сейчас… я прапорщик 20 лет, не имевший и не имеющий никаких убеждений. Я никаким богам не поклонялся и не поклоняюсь, ни монархическим, ни республиканским. Я разочарован и в том, и в другом. Конечно — это ужасно. Но я не выношу бунта и разнузданного хамства. И я не изменник. А потому я 27 февраля стрелял в «народ», вернее в озверевшую чернь. Я исполнил присягу и новым хозяевам не присягал. Теперь я стараюсь, насколько возможно, ни на что не обращать внимания, жить в свое удовольствие, на фронт не еду и ехать не собираюсь, чему я в тайне, конечно, очень рад, хотя и чувствую, что это похоже на моральное дезертирство, и что я как бы уподобляюсь нашей солдатне, не желающей воевать. Порой стыдно бывает от такого безделья, когда всё еще продолжают русские люди сидеть в окопах.

Но стоит только побывать в наших казармах, как совесть успокаивается. Какая тут война. Разве что заплюем немцев семечками. Конечно, во мне есть сейчас крепкое чувство — это ненависть моя к Ленину, к его мерзавцам и к взбунтовавшемуся хаму.

Сейчас, когда Россия того и гляди скатится в бездну, я начинаю горячо любить эту мою несчастную терзаемую Родину. А раньше, любил ли я ее? Я не знаю. Я был слишком молод и несознателен. Учили ли меня любить ее? Нет, не учили. Конечно, в кадетских корпусах воспитывали кадет в любви к Царю и Отечеству. А я учился в гимназии всему чему угодно, только не любви к Родине. Такого предмета не было. Этому нас не учили.

Окончив классическую гимназию, я на латинском языке знал устройство римских легионов, вооружение воинов, сооружение укрепленных лагерей и т. д., но я не имел ни малейшего понятия об устройстве Русской Армии и не умел отличить пехотинца от кавалериста. Нас подробно учили, как воевали древнегреческий гоплит и как побеждала македонская фаланга Александра Македонского, но о Русской армии ничего не говорилось, разве только иногда проскальзывало, что военные это никому ненужные дармоеды и недоучки. Нас учили всяким наукам, чтобы мы были образованными людьми, но граждан в нас не воспитывали.

Возьму, как пример, празднование основания нашей гимназии.

3-я Санкт-Петербургская гимназия была основана 23 Января 1821 года в царствование Государя Александра I. В годовщину основания нас распускали на один день. И только. А разве не надо было собрать нас, устроить доклад об истории нашей Альма-Матер, о ее знаменитых питомцах, прославившихся служением Родине или давших вклад русской культуре, литературе, искусству и т. д? Этого никогда не делали. Раз праздник — катись домой и занимайся, чем угодно.

Помню, раз мы были выстроены в актовом зале по случаю какого-то торжества. Наш старенький директор Козеко[83], по прозвищу «Песок», сказал нам краткое слово, закончив его фразой: «Нашему обожаемому Монарху ура». Все кричали «ура», скептически улыбались и с насмешкой пели Национальный гимн.

А позднее, в университете каждому студенту была предоставлена полная свобода учиться, думать, поступать и жить, как угодно. А ведь из этих юношей создавался мозг страны. Неимущие студенты влачили жалкое существование, попадали в сети профессиональных революционеров и тренировались в поклонении Карлу Марксу и в мечтаниях разрушения своего собственного Отечества. А когда додумывались до бунта, то Правительство посылало городовых и жандармов.

А разве у российской казны не было денег, чтобы устроить студентам приличное существование, хорошие общежития (ведь хватало денег содержать 1 300 000 армию), организовывать экскурсии, коллективные каникулы, устраивать спортивные кружки, покровительствовать спорт всякого рода, теннис, футбол, плавание, гимнастику и т. д., и т. д. Ничего этого не делалось.

А ведь не трудно понять было, что от воспитания молодежи зависит будущее Государства. Ведь воспитывали же молодежь в военно-учебных заведениях в любви к царю и Отечеству. Почему же в гражданских учебных заведениях это не делали? Что же удивительного, что студенты-юнкера во время присяги Государю Императору показывали кукиш.

Нельзя же было полагаться на то, что родители учащихся воспитают в своих детях сознательных граждан. у многих гимназистов и студентов родители были малограмотными, у других были сами сознательными революционерами, у третьих дома обращалось внимание на то, чтобы дети хорошо учились и не оставались в классах на второй год. Семьи же, где детям давалось патриотическое воспитание, были исключением.

Вот теперь, когда всё летит стремительно к черту, и оказалось, что не на чем задержаться.

Предвидя неминуемое крушение России и, главным образом, в лице ее Армии, мы и начинаем любить наше Отечество, нашу Армию, переживать с тоской и отчаянием разнузданное царство хамов и образованных дураков. На краю какой бездны мы стоим! Гром грянул, и мы перекрестились. Не поздно ли?

Встреча с Лениным

Зашел я на днях на квартиру к моим товарищам по гимназии Полубинским, на Фурштадскую 19. Два брата близнецы, оба офицеры лейб-гвардии 3-го стрелкового полка. Один подпоручик, другой прапорщик. Там же был прапорщик Шуенинов, сын профессора Женского медицинского института[84], тоже мой одноклассник, работающий в Военно-химическом институте. Отец моих товарищей генерал-майор Полубинский давно умер, и семья жила очень бедно, а потому они сдали одну комнату с пользованием телефоном какой-то неизвестной даме, которая всё время куда-то звонила; к ней часто приходили, а у себя в комнате она хранила тюки «Правды» и большевицких прокламаций.

Сидим мы у них в гостиной, разговариваем и рассматриваем шашки кавказской, златоустовской и золингеновской работы. Чудной работы, великолепные клинки. Вдруг слышим, как жилица соединилась с кем-то по телефону и говорит.

— Ну да, конечно, приходите, приносите Ваши пакеты и ночуйте у меня; да, да, буду очень рада, как раз у меня здесь сейчас товарищ Веленин, приходите.

Тогда сестра моих приятелей начала говорить этой даме, что она удивляется и что крайне бесцеремонно приглашать к себе кого-то ночевать без спроса, и что это ой очень неприятно. Женщина стала что-то отвечать очень нахально. Мы не вмешивались, но прислушивались. Вдруг слышим в разговор вмешался мужской голос.

Тогда мы вышли на голос все вчетвером, как были с шашками в руках. Видим: в передней топчется какой-то небольшого роста человек в кожаной куртке; вся голова забинтована.

Увидев нас, он растерялся и моментально направился к выходной двери, дающей сразу во двор. Мы направились за ним, обмениваясь неприятными словами. В дверях мы остановились, он же пошел через двор на улицу и повернувшись из подворотни, пригрозил нам кулаком:

— Погодите, я вам покажу, офицерам!

И ушел.

Через несколько дней мы узнали из газет, что Ленин скрывался в Финляндии и наезжал в Петроград под фамилией Веленин (Вл. Ленин). Оказывается, нам грозил кулаком сам Ленин.

Надо сказать, что товарищ Веленин сильно нас рассмешил, так как всё его поведение и угрозы кулаком были скорее пошлы и ничего «великого» не было заметно в фигуре человека в кожаной куртке с забинтованною головою.

(Интересно проследить судьбу четырех «угрожаемых». Поручик Полубинский после демобилизации работал простым рабочим в сельскохозяйственной артели, женился, живет сейчас в советской России.

Его брат прапорщик Полубинский поехал добровольно в действующий полк. На переходе Луцк — Тернополь заболел и скончался от перитонита. Тело его привезли в Царское Село и отпевали в полковой церкви. Я стоял при гробе в офицерском карауле. Ужасно было горе матери. Надо было слышать, как она звала сына по имени, войдя в товарный вагон, где стоял гроб.

Прапорщик Шуенинов, сын профессора, тоже поехал добровольно на фронт и попал младшим офицером в Сибирский стрелковый полк. Я с ним переписывался, но вскоре перестал получать от него письма. И вот в феврале 1918 года он возвращается в Петроград в совершенно обалделом состоянии, является в Смольный, получает на руки оружие и соответствующий документ. Оказывается, его на фронте выбрали в конце концов на должность командира бригады. В 1919 году он командовал продовольственным отрядом, был пойман белыми в Перми и повешен.

Я же полтора года пробыл в красном Петрограде, сидел в Чека, голодал, участвовал в антибольшевицком заговоре, был в белой армии и теперь благополучно эмигрантствую в Париже.

В общем ни один из «угрожаемых» не погиб от красных.)

Приказ о железной дисциплине

Сегодня очень важное заседание полкового комитета. Пришел откуда-то приказ о введении железной дисциплины. Командир полка полковник Яковлев читал его в слух в присутствии большинства офицеров и при полном составе комитета. Обстановка была торжественная.

Полковник Яковлев, необычайно тучной комплекции, с красным лицом и небольшими глазками, краснел и надувался более обыкновенного, и лицо его было багрово-красным.

Что переживал в этот момент этот кадровый офицер, всю жизнь свою прослуживший в полку и вынужденный стечением обстоятельств, «командовать» резервным полком и читать перед комитетом смехотворные приказы о введении железной дисциплины, долженствующей вроде манны небесной, по мановению волшебной палочки, спуститься к нам с неба?

Видно было, что он делал над собой усилия, чтобы выдерживать до конца свою незавидную роль.

Дежурство в полку. Наблюдения

Сегодня мое дежурство по полку, и я производил развод. Наряд был огромный, что-то около 800 человек. Одних караульных начальников было человек около 20. Солдаты имели совершенно невозможный вид, без кокард, без погон и даже без ремней.

Ни команды «смирно», ни «на — краул» не желали исполнять. И было совершенно невозможно что-либо сделать и призвать их к порядку. Стояла ватага обнаглевшего мужичья, без признаков какой-либо дисциплины, распущенная, неряшливая, ухмыляющаяся разбойничья банда, чувствующая свою полную безнаказанность и щеголяющая друг перед другом своим нахальством.

Увидев наглые ухмыляющиеся рожи, я даже не пытался оказать какое-либо воздействие, зная заранее, что на все мои призывы к порядку и дисциплине я могу нарваться только на недопустимые выходки и на вопиющее хамство, а потому я поспешил как можно скорее отделаться от этой тягостной комедии, называемой разводом, и уйти в дежурную комнату.

Надо сказать, что вся эта мерзость произвела на меня сегодня очень малое впечатление, постепенно начинаешь брать себя в руки и не обращать внимания на такие «пустяки».

Может быть, надо было поступить иначе и потребовать от солдат воинского вида и дисциплины. Попробуйте. Вы думаете, что мне было бы приятно, что мой «развод» начал бы гоготать, как застоялые жеребцы и высмеял бы меня, как самого последнего дурака?

Нет, товарищи республиканские демократы, на этот раз я не стал себе портить нервы, а в хорошем расположении духа пошел завтракать в Собрание.

Тут я узнал, что генерал Корнилов[85] добился от Временного правительства введения смертной казни для восстановления дисциплины.

Мы возбужденно обсуждали эту новость и у нас вновь появилась надежда, авось, и не всё пропало!

После завтрака пришел ко мне в дежурную комнату писарь из полковой канцелярии и принес для подписи около 1000 отпускных билетов для наших «защитников революции». Полковник Яковлев и адъютант свалили на дежурного офицера удовольствие написать 1000 раз свою подпись и мне пришлось всласть насладиться изображением моего чина и фамилии, что в конце концов рука отказывалась слушаться и я начал делать ошибки в моей подписи. При этом надо было зачеркнуть слово «полковник» и написать частицу «за».

После таких продуктивных и сугубо полезных Отечеству занятий я пошел проверить арестованных на полковой гауптвахте. Там содержались какие-то пьяные, два — три уличенных в краже, но, конечно, не было ни одного заключенного за нарушение дисциплины.

Я этому и не удивился. Зачем же наказывать дорогих товарищей-солдат, когда у нас теперь введена СОЗНАТЕЛЬНАЯ дисциплина.

Ведь теперь, слава Богу, не «проклятый царский режим», когда всё делалось из-под палки.

Надо думать, что наше новое республиканское начальство знает, что делает; ведь они так хорошо изучили наш «народ», в защиту которого они на стену лезли при «кровавом Николае».

О прапорщиках и офицерах полка

Пошел в наше бывшее Собрание, в так называемую классную комнату. Там я застал нескольких прапорщиков, живущих постоянно в офицерских квартирах, где устроили что-то в роде общежития.

Из разговоров я узнал, что и наши прапорщики распустились до невероятных пределов. Тут же торчала и Собранская прислуга и велись самые веселые мужские разговоры.

Оказывается, что наши прапорщики устроили из «классной комнаты» дом свиданий. Один из самых разбитных Собранских холуев доставал в прилежащем фабричном квартале любвеобильных девиц, которые прямо в окно влезали в «классную комнату», и веселье начиналось вовсю. Один из прапорщиков даже умудрился «влюбиться» в уверившую его в своей невинности «девушку», и эта любовь оказалась настолько серьезной, что бедному влюбленному пришлось застрелиться в конце 1917 года из-за молниеносно прогрессирующего сифилиса.

Я жил дома, а потому меня поразило такое поведение некоторых моих однополчан. Но по-другому и быть не могло, ведь все эти двадцатилетние прапорщики остались без всякого надзора в распоясавшейся столице, без семьи и без старших товарищей. Ведь у нас в резервном полку был только один полковник, живущий замкнуто со своей семьей в квартире; один уже средних лет поручик, ни одного капитана, ни одного штабс-капитана.

Прапорщики же 4-х месячной подготовки были предоставлены самим себе и были лишены руководства старых офицеров.

И, несмотря на распущенность в личной жизни, в Собрании, устроенном в одной из пустующих офицерских квартир, все вели себя совершенно достойно звания офицера, соблюдался офицерский этикет, принималось во внимание старшинство производства. Прапорщик у прапорщика спрашивал разрешения сесть, курить и т. д.

Я ни разу не слышал в Собрании сквернословия и не видел одетых неряшливо, или не по форме.

Что касается политических убеждений, то можно сказать, что они выражались в том, что все, за исключением одного большевика подпоручика Сибирского, ярко и определенно настроены против происходящего развала армии и виновников этого попустительства. Все готовы поддержать то лицо, которое возвратит армии дисциплину, совершенно не интересуясь, к какой политической группировке этот человек принадлежит.

Разумеется, все прапорщики настроены совершенно враждебно большевикам. Сторонников монархии тоже, кажется, нет — по крайней мере, я не слышал о таковых. Эта монархическая идея как бы сгинула; никому и в голову не приходит, что спасение от развала может прийти от восстановления царской власти.

Об Императоре Николае II просто забыли, как о давно прошедшем времени, и никто Его судьбой не интересуется. Многие спилили с шашек короны и вензеля и не из-за революционности и протеста, а просто за ненадобностью.

На бедных прапорщиков принято валить вину чуть ли не разложения русской армии. Царя, мол, забыли. А командующие армиями не слали Государю телеграмм с советом отречься от престола? А генералы Свиты и флигель-адъютанты не поснимали поспешно вензелей! А лакействующее окружение, служившее подобно комнатным собачкам на задних лапках и на лету ловившие царские милости, не поторопились отрешиться от компрометирующей теперь их близости с царем? А кто заставлял члена царствующего дома надевать красный бант и отдавать себя в распоряжение революционеров! Уже не прапорщики ли виноваты во всем этом?

Но в то же время каждый спрашивает себя, а иногда просто нутром чувствует, кто же спасет Россию? Кто? Ни о какой политической партии никто не думает. Все умы ищут одного человека. Кто же? Генерал Корнилов добился восстановления смертной казни. Не он ли?

Сижу вечером в дежурной комнате и читаю. Два Преображенца приводят арестованного нашего солдата. Он пьян, с кем-то подрался, выбил где-то стекла… Стоят. Я при свете электрической лампочки записываю имя, фамилию, роту арестованного. Вся комната в полумраке.

— А что мне будет за это, господин прапорщик? — спрашивает меня наш солдат.

— Не знаю, — говорю я, помолчав, — теперь кажется строго, вот смертную казнь вводят.

Слышу, Преображенцы вытянулись, стукнули об пол прикладами.

— Ну, отведите арестованного, говорю я. — Слушаюсь, господин прапорщик, — дружно отвечают конвойные.

Эх, думаю я, только бы нашелся кто-нибудь и захотел бы навести порядок. А ведь это ещё возможно, не всё ещё потеряно…

В дверь дежурной комнаты стучат:

— Господин прапорщик, пожалуйте наверх на концертное отделение. Вас очень просят.

Оказывается, в двухсветном белом зале офицерского Собрания сегодня наш полковой комитет устроил вечер. Выступают балалаечники, поют певцы; у нас отбывают военную службу певчие Казанского собора. Мне не хочется идти, но нельзя отказать и обидеть.

Прихожу в зал. Мне отведено почетное место в первом ряду, как дежурному офицеру. Тут же сидят и некоторые наши прапорщики. Начинается концерт. Стоит рояль. Артисты в нашей форме, поют известные романсы. Все внимательно слушают. Играют балалаечники…

Артистическая программа кончена. Я осматриваю зал. Солдаты, рабочие с ближайших заводов, работницы, портнишки. Какие-то развязные девицы.

Убирают стулья. На эстраде появляется гармонист. Начинается танцулька. Я собираюсь уйти в дежурную комнату. Меня уговаривают остаться. Но я настаиваю и ухожу.

Я не могу видеть таким ЭТОТ зал.

Очень люблю завтракать в Собрании. Мы все очень привыкли друг к другу, а с некоторыми прапорщиками у меня создались дружеские отношения. Во время завтрака выслушиваешь все новости, поговоришь о происходящих событиях, повидаешься со всеми однополчанами.

Кормить стали очень плохо — всё больше котлеты из солонины; иногда продукты не свежие; говорят лучше не достать.

С действующим полком у нас нет никакой связи. Приезжающие с фронта офицеры даже не заходят к нам в казармы. Они совершенно правы в этом отношении, что не желают отожествлять полк с нашей распущенной солдатней. у них на фронте еще осталось немного прежней дисциплины, чего у нас и признаков найти уже невозможно.

Конечно, кроме презрения к своему бывшему запасному батальону от них трудно что-либо ожидать. К сожалению, у них это чувство распространено огульно и на всех наших прапорщиков, хотя среди нас есть и неплохие офицеры. По всей вероятности, они нас игнорируют за то, что после 27 февраля мы самовольно одели полковую форму, не дожидаясь решения Общего собрания офицеров, которое постановляло давать право ношения формы полка каждому офицеру отдельно, после первого боевого испытания.

Если мы и поступили легкомысленно, то ведь и связи запасного батальона с полком не было и нет до сих пор. К кому же обращаться за разрешением? Больше мы никаких самовольных актов не совершили, и я нахожу, что такое игнорирование нас уже слишком сурово, необдуманно и недальновидно. Чем мы виноваты, что очутились в качестве офицеров у «защитников революции». Мы этой самой революции не защищали, всеми возможными средствами стараемся противодействовать раз валу, хотя у нас ничего и не выходит, так как никакой поддержки Временного правительства не имеем, я уже не говорю о каком-либо организованном руководстве. Скорей демагоги чес кие акты правительства уничтожают малейшие наши попытки к восстановлению дисциплины.

Может быть было бы даже очень нам полезно, если бы старшие офицеры появлялись в Собрании, учили бы нас старым полковым традициям, морально поддерживали бы нас и этим развивали бы в нас чувство долга и укрепляли бы сопротивляемость происходящему развалу…

Нам как раз не доставало полковых традиций, которых мы не знали, хотя мы остро восприняли чувство любви к родному полку под влиянием непрерывных оскорблений и унижений. Почему же офицеры действующего полка с презрением от нас отвернулись, видя в нас чуть ли не своих врагов, в то время как события выковывают из нас, недавних студентов, настоящих русских офицеров?

Пожалование полку Красного знамени

Был я на днях в театре и встретил в фойе нашего офицера, приехавшего с фронта. Я направился к нему, чтобы представиться, но он отвернулся от меня и прошел мимо, как будто перед ним был неодушевленный предмет. Сознаюсь, что это было очень горько и мне кажется незаслуженным. Не отвечаем же мы все, за одного нашего подпоручика Сибирского — большевика. Что же, и подпоручика Шебунина презирали бы, если бы он не погиб на своем посту 27 февраля? Неужели же меня можно обвинить в том, что в тот ужасный день я не был убит? Почему же можно проходить мимо меня, как будто я пустое место? Разве сейчас момент заниматься снобизмом, когда Ленин призывает физически уничтожать всех золотопогонников.

Сидим мы в Собрании и обсуждаем наши отношения с действующим полком, как вдруг приходит адъютант и говорит:

— Господа, пожалуйте к ротам, они выстроены на плацу. Пришла делегация рабочих преподносить нам свое знамя. Прапорщик Кутуков, — говорит он мне, — командир полка приказал Вам, как командиру I-й роты, командовать I — м батальоном, т. к. мы не могли найти Поручика З.

Я вскочил в панике, — как?! Командовать батальоном? Я понятия не имею, смутно что-то помню, а осветить в памяти по уставу нет времени. Конечно, я могу скомандовать «смирно» или «на краул», но сдвинуть батальон с места в строю я, конечно, никогда не сумею. Вышел на плац. Смотрю, всюду стоят построенные роты: как найти мою I-ю роту? Я ее в лицо никогда не видал. Нахожу ее по моему фельдфебелю.

Вдруг вижу, стоит старослужащий подпрапорщик Мыц, потомственный дворянин, лет 15 проведший в полку[86]. Зная его порядочность и благожелательное к нам отношение, обратился к нему за советом на счет предстоящего мне командования батальоном и получил от него все необходимые разъяснения. Солдаты стояли и шумно разговаривали.

— Полк смирно! I-й батальон смирно! — кричу я.

Что же мы увидели? Идет группа рабочих и несет красный флаг с золотыми надписями. Группу сопровождают наши солдаты по всем правилам церемониала выноса знамени.

Мы, прапорщики, прямо онемели при виде такой картины — этого мы никак не ожидали. Полковник Яковлев пыжился и краснел более обыкновенного. Мы старались не смотреть друг на друга — было стыдно.

Оказывается, это полковой комитет выловил нас экспромтом из Собрания и устроил нам этот бенефис. При команде «Батальон вольно», я даже забыл прибавить «Господа офицеры». Уж какие тут «господа».

Поехал на дачу в Оллила. Стоял на площадке вагона. Тут же находился толстый, жирный еврей-юнкер нашей 3-й Петергофской школы прапорщиков. На остановках он вылезал из поезда и ходил по платформе, руки в карман, животом вперед, отпятив нижнюю губу. Чести мне он не нашел нужным отдавать, вообще он на меня даже ни разу не посмотрел. Я невольно наблюдал за ним всю дорогу. Это в первый раз, с марта месяца, мне пришлось заметить, что юнкера не отдают чести. Но какой «юнкер»! Противно. Получил равноправие и сразу же изгадил в армии юнкерское звание, то последнее убежище, где еще оставалась дисциплина и воинский вид.

О Женском батальоне

Около Инженерного замка почти всегда стоит толпа и смотрит, как обучается военному искусству Женский батальон. Зрелище, безусловно, своего рода уникум.

Стоящие в толпе солдаты ругают самыми тяжкими словами эту новую затею и грозят расправиться с «бабами».

Что им собственно не нравится?

На днях пришла в полк бумага, спрашивающая, нет ли желающих откомандироваться на должность инструкторов в женский батальон, стоящий в Левашево. Желающих у нас не нашлось. Но смеха и веселых шуток было без конца.

Сформирование «украинских рот»

Пришел свыше приказ сформировать из уроженцев Малороссии «украинские роты». Выдумали и специальный погон: голубой с желтым. Получилось что-то необычайное. На шинели с петлицами нашего полка нашили пестрые украинские погоны.

И вообще, зачем это понадобилось — вытаскивать на свет Божий какую-то Украину, когда все мы русские и всегда жили дружно все вместе. Только рознь создается, больше ничего хорошего это не даст.

Командиром украинских рот назначен прапорщик Свиридов. Мы прозвали его «гетманом». (Он был потом в нашем батальоне в Добровольческой армии.)

Царская семья и Рюриковичи

Слышал я разговор насчет Царской Семьи.

Говорят, поднимался вопрос о переезде ее из Царского Села в дом одних известных Рюриковичей, вблизи Финляндской границы. Но хозяева дома отклонили этот проект, так как нашли, что пребывание Царской Семьи у них может вызвать осложнения, и они сами, их дом и обстановка могут пострадать.

Посещение полка Керенским

Военный министр господин Керенский выразил желание посетить нас, до его приезда оставалась одна неделя на подготовку Резервного полка к встрече и к параду. Началась работа. Выстроили всех на плацу. Что это была за картина! Без поясов, без погон, без кокард, ухмыляющиеся рожи, развязные позы. И вот каждый день происходит маршировка. Появился оркестр, роты церемониальным маршем проходят мимо воображаемого министра. Сначала было очень трудно, солдаты хохотали, паясничали… Но каждый день можно наблюдать, как отношение солдат к делу становится всё серьезнее, вновь появляются погоны, кокарды, все подтягиваются, оркестр играет, солдаты уже с удовольствием маршируют, держат равнение, дают ногу и на «здорово молодцы» дружно и весело отвечают «здравия желаем господин министр». И, о чудо, даже «на краул» не отказываются брать. у нас тотчас же отношения с солдатами улучшились, появились шуточки, улыбки.

Сегодня генеральная репетиция. Роты построены к встрече, появляется на коне Полковник Яковлев.

— Слушай на краул.

Все идет гладко.

— К церемониальному маршу

Роты проходят перед штабом полка.

— Здорово, молодцы!

— Здравия желаем, господин министр!

Музыка гремит. Полковник Яковлев улыбается. Уже шесть месяцев мы не видели его в таком благодушном настроении.

17 августа 1917 года

Роты выстроены на полковом плацу. Офицеры на своих местах. По телефону сообщили, что А. Ф. Керенский отбыл из Зимнего Дворца. Наблюдается даже некоторая нервность в ожидании прибытия Военного министра. Наконец показывается автомобиль Керенского.

— Полк, слушай на краул!

Командиры батальонов и рот повторяют команду и весь полк дружно берет на краул.

Мы не даром поработали целую неделю, кажется, всё сойдет благополучно.

Из автомобиля вылезает А. Ф. Керенский, в мягкой фетровой шляпе, во френче без погон, в длинных брюках. Наши солдаты начинают весело улыбаться, видя плюгавого штатского, вместо бравого генерала.

Полковник Яковлев направляется с рапортом к Военному Министру, но тот проходит мимо командира полка, как бы его не замечая, и направляется в середину расположения рот и приказывает принести стол.

Побежали за столом.

— Здравствуйте, товарищи, — кричит Керенский.

— Здравия желаем, господин министр, — отвечает полк.

Стол принесли. Солдаты продолжают держать на краул. Полковник Яковлев краснеет, пыхтит, глаза его бегают, он пытается подойти к министру, чтобы тот разрешил скомандовать «к ноге». Керенский лезет на стол.

Командиру полка следовало бы, по собственному почину, скомандовать «к ноге», видя, что штатский министр не в курсе церемониала парада, но он так растерялся от появления необычайного военного министра в шляпе, что ничего не командует и только окончательно смущается, пыжится и краснеет как рак.

Вот Керенский на столе, а солдаты всё еще продолжают держать «на краул».

— Товарищи, ко мне, — призывает военный министр. Солдаты не знают, что делать и переглядываются. Мы то же держим шашки «на краул», и с ужасом видим, что происходит что-то необычайное.

— Товарищи, ко мне! — властно повторяет Керенский и делает призывный жест к себе. Тогда солдаты, нарушив строй, повалили толпой к столу, причем большинство так и продолжало держать «на краул». Зрелище было потрясающее.

— Товарищи! — говорит Керенский, — приветствую в вас творцов и защитников бескровной российской революции. Но революция в опасности, безответственные пропагандисты уговаривают вас немедленно прекратить войну. Товарищи, они погубят революцию перед лицом врага внешнего. Товарищи, мы должны победоносно закончить войну и этим укрепить завоевания революции. Товарищи, революция в опасности… Как в евангельской притче зерно, упавшее на плодородную землю, даст хороший урожай, а зерно, упавшее на камень, погибает. Так и вы — семена революции — должны возрасти на сознательной почве, чтобы урожай был бы укреплением и углублением революции. Товарищи, помните, что я вам сказал, доведем воину до победоносного конца и да здравствует наша великая революция!

Солдаты закричали «правильно», заволновались, обступили министра. Из толпы вытолкнули четырех подпрапорщиков, которые в самом начале бунта перешли на сторону черни (в том числе и подпрапорщик Кустов). Керенский тут же произвел их в прапорщики за их революционные заслуги и расцеловался с ними.

После этого он направился к своему автомобилю, так и не поздоровавшись, и не попрощавшись ни с командиром полка, ни с офицерами. Солдаты что-то гоготали, орали, враждебно на нас посматривали, обступили четырех подпрапорщиков…

На этот раз, кажется, уже всё окончательно погибло…

О паже-монархисте

Приехал в отпуск из Измаила мой одноклассник по гимназии и самый близкий друг К., вольноопределяющийся, бомбардир артиллерии. Очень приятно было повидаться, было, о чем поговорить. Встретились мы с другим моим приятелем по гимназии, сейчас пажом артиллерийских классов Покровским Жоржем, сыном последнего царского министра иностранных дел[87]. Много говорили на животрепещущие темы, и вот впервые за 6 месяцев я услышал и мне говорил это Покровский, что он монархист и что мыслит возможным существование России только при монархическом способе правления.

Как-то даже странно слышать в наше время заявления о монархических убеждениях. Сейчас монархисты скрывают свои убеждения, чтобы не повредить себе, а о своем благодетеле Государе Николае II намеренно забыли, дабы чем-нибудь себя не скомпрометировать — бросили своего Царя в несчастье, а еще совсем недавно многие из них лезли в дворцовую лакейскую за царскими милостями.

А потому меня так и поразило открытое благородство моего друга Покровского. (Впоследствии он много месяцев просидел, вместе со своим отцом, в большевицком застенке, попал в конце концов в Северо-Западную армию генерала Юденича, был тяжело ранен, заболел возвратным тифом и скончался. Изнуренный организм не перенес болезни.)

Похороны полковника Николаева

Я назначен идти со взводом и с оркестром музыки на Балтийский вокзал, встретить и сопровождать до полковой церкви тело полковника Николаева[88]. Всё удалось вполне прилично.

Солдаты шли за лафетом с гробом, оркестр играл похоронный марш Шопена. Затем похоронно били барабаны и играли гвардейские флейты.

Тело было похоронено в склепе при полковой церкви. Мне кажется, что это было последнее прохождение по улицам столицы взвода нашего полка, с оркестром, с барабанным боем и с флейтами.

О моем фельдфебеле, барах, мужике и земле

Сижу в ротной канцелярии и подписываю ведомости. Фельдфебелем у меня в роте подпрапорщик с Георгиевским крестом 2-й степени, еще солдат мирного времени, рыжий, рослый. И его коснулась разлагающая пропаганда. Не то, чтобы он стал сторонником Ленина, этого я не могу сказать, но он определенно держит сторону солдат против офицеров, так как видит в нас бар, то есть препятствие к осуществлению давнишних крестьянских дум о помещичьей земле. Хоть и складно говорит барин, но держи ухо востро — того и гляди надует мужика.

Я пробовал ему говорить по поводу происходящего развала, он, конечно, за дисциплину и порядок, но и за то, чтобы власть была «народной». Привилегию называться «народом» имеют крестьяне, рабочие и вообще все малограмотные люди. Культурная часть населения причисляется по-видимому к паразитам, живущим на счет этого идола «народа». Идея, конечно, не его, а создана профессиональными разлагателями для возбуждения классовой ненависти.

Познакомившись поближе за последние месяцы с «народом», я считаю, что «народной власти» быть не может просто потому, что они на это не способны.

Трудно себе представить, откуда вообще появится вдруг «власть», да еще «народная», из происходящего сейчас хаоса и полного безвластия. Любопытно, что и мой фельдфебель, хотя и простой солдат, но понимает, что так продолжаться не может.

Конечно, или немцы разгромят нас окончательно и оккупируют чуть ли не всю европейскую Россию, или большевики устроят так называемую «народную власть». Во всяком случае катастрофы не избежать.

Но самый ужас случится, если большевики, в лице совета солдатских, рабочих и крестьянских депутатов доберутся до власти — они камня на камне не оставят. Мне кажется, что их ненависть к России не имеет границ. Почему?

Что им сделала Россия, чтобы так желать ее уничтожить?

Один из возвратившихся из внеочередного отпуска солдат привез мне из деревни домашнюю утку и преподнес ее мне в подарок. Тут же в ротной канцелярии присутствовал и мои фельдфебель. Я, конечно, дал солдату пять рублей, хотя он и отказывался, но в конце концов взял их.

Вдруг вижу мой фельдфебель с озабоченным лицом полез в карман, достал кошелек и начал отыскивать в нем деньги, чтобы тоже заплатить солдату за только что полученный им подарок — наверное, тоже утку или курицу.

Мне было очень забавно наблюдать эту сцену.

Выступление Корнилова

Хорошо жить на даче в Оллила. Тихо, спокойно, солдат совсем нет, море, зелень, солнце. Едим пироги с черникой. у нас в саду под осинами растут красноголовики. Мы очень любим наблюдать, как показывается из мха малюсенький грибок, а потом вырастает. Из них у нас приготовляется соус со сметаной, чтобы есть с ним домашнюю лапшу — это макароны по-итальянски, — так научила их готовить моя тетя, живущая в Италии.

Я много работаю в саду, рассадил по всему саду большой куст жасмина, разделив его на маленькие кусточки, окапываю малину, смородину, крыжовник.

Вот хорошо, ни о чем можно не думать. Меня так и тянет копаться в саду; садить, пересаживать, окапывать, подрезать. К сожалению, надо ехать в Петроград на очередное дежурство.

На квартире застаю записку от временно командующего полком полковника Шефнера[89], немедленно явиться в казармы. Еду. Вижу: творится что-то необычайное — беготня, хлопоты, крики, ругань. Узнаю с удивлением, что полк готовится выступать в поход. Куда?

Являюсь к командующему.

— Вот что прапорщик, берите вашу роту, полк выступает через час в Царское Село, чтобы оказать сопротивление, наступающему на Петроград с кавалерией и дикой дивизией генералу Корнилову.

— Господин полковник, — говорю я, — я не считаю для себя возможным идти против генерала Корнилова. Я отказываюсь.

— Я вас понимаю прапорщик, но как же быть с полковым комитетом, что ему сказать!

— Не могу знать господин полковник, но я не могу идти, это невозможно.

— Тогда идите и сговаривайтесь с комитетом, я ничего не могу сделать.

— Господин полковник, завтра я должен вступить на дежурство, назначьте меня сегодня, я буду бессменно сидеть в казармах, пока будет надобность, мне кажется, что это единственный способ избежать осложнений с комитетом. Я никак не могу исполнить ваше приказание, если бы я знал, я бы не явился по вашему вызову.

— Ну и отлично, прапорщик, так и сделаем.

Сборы кончились, все собрались на плацу. Каждая рота теснится, как стадо баранов и, наконец, это полчище повалило на улицу с криком, с бранью, со свистом и угрозами.

За ними ехало два грузовика с вещевыми мешками и патронными сумками: солдаты отказались их нести на себе, так как это им слишком тяжело.

Казармы опустели. Странное дело, с немцами не хотят драться, а по приказу совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов пошли воевать против своих же русских.

Дай Бог удачи Корнилову; ведь наша сволочь разбежится при первом выстреле. Надо думать, что всё это учтено генералом Корниловым, и он наведет, наконец, порядок, восстановит дисциплину, разгонит совдеп и предложит временному Правительству спуститься на землю с их республиканско-демократических облаков. Кажется, нашелся решительный человек, который спасет Россию.

Позавтракал в одиночестве. Так тихо, хорошо в казармах. Остались одни нестроевые. Пошел осматривать помещения. Грязь всюду невероятная. Кабак, не казарма. Зашел на кухню.

Оставшиеся повара показали мне сильно испортившуюся солонину. Я сказал им, что и мы в собрании едим ежедневно котлеты из такой же солонины. Я попробовал пищу и так увлекся, что съел целую тарелку пшенной каши с подсолнечным маслом. Очень вкусно.

Ночь прошла спокойно. Никто меня не тревожил, не вызывал к телефону.

На другой день, часов в 11 утра, влетают на плац два грузовика с нашими солдатами в совершенно обалделом и испуганном виде, ругающиеся как волжские грузчики.

— Товарищ, — обращаются они ко мне, — мы за патронами приехали. Спешно требуем выдать нам.

— А что, у вас не хватает что ли, бой идет?

— Какой бой, стрелять нечем, боя еще нет. А вот когда вскрыли ящики, то в русских цинках оказались немецкие патроны, мы покажем изменникам.

— У меня нет патронов в цейхгаузе, — говорю я, похолодев от удовольствия, — поезжайте на патронный завод.

Ничего им там не дадут, думаю я про себя, пускай поездят, время сейчас дорого. Патронов в цейхгаузе сколько угодно, но я им не дам.

Грузовики с грохотом вылетают с плаца. Нашлись же люди, думаю я, всё подготовили, снабдили наши винтовки немецкими патронами в русских ящиках. Ловко проделано.

К вечеру пришли новости с «фронта».

Там творится невероятное безобразие. Солдатня наша заколола попавшуюся под руки корову и варит суп. Роют крестьянскую картошку.

Поют песни и хулиганствуют. «Неприятеля» нет.

Ничего не понимаю.

На другой день к вечеру вся наша банда победоносно возвращается в казармы.

Стон стоит от трехэтажной ругани. Корнилов отступил от Петрограда…

Конец остатков дисциплины

Солдаты потеряли последнюю видимость дисциплины. Роты, чуть ли не в штыки, идут друг на друга при спорах, которой из них идти в караул.

Лишенные всякого руководства, предоставленные самим себе, они являют собою звериное лицо массового психоза.

Почему они не расходятся по своим деревням, а продолжают вариться в котле распущенности и животной большевицкой пропаганды? Я изредка захожу в казармы. Руку держу всегда в кармане с заряженным браунингом.

При входе в мое ротное помещение стоит группа солдат и читает приклеенную к стене бумагу. Подхожу. Озаглавлено: «кого надо убить». Следует список некоторых офицеров. Читаю мою фамилию и… отхожу в сторону.

Выхожу из казарм и иду по пустынному Лесному проспекту. Вдруг сзади раздается оглушительный выстрел из винтовки. Оборачиваюсь, выхватывая из кармана револьвер. Вижу ухмыляющуюся солдатскую рожу.

— Ты что? — кричу я.

— Попугал, ха, ха! — смеется товарищ-солдат. Подпоручик Закревский, служивший в полку в мирное время в качестве вольноопределяющегося, тяжело раненый в славном бою под Тарнавкой, не выдержал происходящего позора и застрелился.

Каждый день на плацу толпятся солдаты и выслушивают речи большевицких ораторов, пропаганда приняла массовые размеры. Разные ораторы приезжают один за другим по несколько раз в день. Солдаты совершенно наэлектризованы и не скрывают своего враждебного к нам отношения. Прямо опасно появляться в расположение казарм. Развязка приближается, что-то должно случиться.

Немцы начали наступление на Ригу. На «фронте» идет «братание». Наши солдаты обменивают пулеметы за бутылку коньяка. Орудие стоит немного дороже.

Говорят, под Ригой один наш пехотный полк связал и обезоружил офицеров, сорвав с них погоны, а затем в полном составе сдался немцам. Император Вильгельм приехал на фронт и решил посмотреть сдавшийся полк.

Когда все были выстроены, Император приказал выйти вперед тем солдатам, которые связывали своих офицеров. Те охотно вышли вперед, думая получить награду за свой подлый поступок. Вильгельм приказал их немедленно расстрелять, а русских офицеров освободить, возвратить им оружие и просить одеть погоны.

Приказ о выступлении в поход

К нам в резервный полк пришел приказ готовиться в поход, чтобы «на подступах к Петрограду разбить наступающего неприятеля».

Как же это мы пойдем воевать с такой бандой озверелых и распропагандированных солдат? Что они, окончательно с ума, что ли, сошли наши временные правители, чтобы посылать такие приказы?

Трудно себе представить, до какой степени ослепления дошли эти интеллигенты, профессора, присяжные поверенные и идейные революционеры. А ведь еще так недавно они так искусно ставили палки в колеса Императорскому Правительству.

Повторяю их же словами: «что же это — глупость или измена»? Мне кажется, что это глупость. Я беру на себя смелость высказывать эти мои мысли не потому, что я из себя что-то представляю; я знаю, что просто ничтожный прапорщик, с удовольствием ведущий праздную жизнь и всё более входящий во вкус ничегонеделания. Но это не мешает мне болеть душей и видеть, что теперь уже всё окончательно пропало.

В этом не трудно убедиться, стоит только прийти в казармы и посмотреть, что там делается. Но зачем временное правительство допустило это? Зачем? Неужели же исключительно для того, чтобы применить, наконец, на практике интегральную свободу? Разве они имеют право делать над Россией вивисекцию!

Пришел приказ, отменяющий выступление на позицию на подступах к Петрограду.

Приезд в полк штабс-капитана Кузьмина

Сегодня на плацу большое оживление. Должен приехать командующий Петроградским военным округом штабс-капитан Кузьмин[90], чтобы произнести речь.

В 1905 году в г. Красноярске он в течение двух месяцев возглавлял «республику». После подавления бунта был арестован и приговорен военным судом к повешению. Государь помиловал его, заменив повешение бессрочным заключением в Шлиссельбургскую крепость, где он и провел 12 лет. После 27 февраля был освобожден, Керенский произвел его в штабс-капитаны.

Штабс-капитан Кузьмин приезжает прямо в полковой комитет. Выносят стол на плац. Он влезает на него и говорит окружающим его солдатам

— Товарищи, революция в опасности. Враг наступает в наши пределы. Товарищи, надо победоносно закончить войну. Товарищи, вы получили свободу, отразите врага и идите тогда делить землю, которая будет вся принадлежать вам. Наши союзники…

Но тут перебивает его товарищ прапорщик Семашко — большевицкий агитатор:

— Товарищи, не верьте буржуям, которые хотят продолжать империалистическую бойню. Товарищи, немедленный мир без аннексий и контрибуций на правах самоопределения народов! Товарищи, долой тайные договоры, долой министров-капиталистов! Смерть буржуям! Товарищи, да здравствует власть совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов! Да здравствует власть трудящихся!

Солдаты ответили ему звериным ревом и криками:

— Правильно.

Я ловлю на себе враждебные взгляды.

Штабс-капитан Кузьмин продолжает стоять на столе. Он очень худой и болезненного вида, френч висит на нем мешком. Он пытается возразить:

— Товарищи, товарищи, не верьте, товарищи!

Толпа заорала, завыла, посыпались ругательства, угрозы.

— Буржуй, долой, к… матери! Сволочь! Буржуй, довольно… капиталист… буржуй, кровопийца, к… матери!..

Штабс-капитан Кузьмин опустил голову. Слезы текли по его исхудалому лицу и капали на стол. Стоило ли 12 лет жизни проводить на каторге за этот «народ»! Мне было искренно жаль его. Что переживал он в эти ужасные минуты?

Толпа стала наседать. Сопровождавшие штабс-капитана Кузьмина стащили его со стола, почти силой втолкнули в помещение полкового комитета и заперли входную дверь.

Я поспешил вовремя убраться подобру-поздорову. Солдатня в исступлении бесновалась. Семашко продолжал свою речь.

Произошли выборы командного состава. Моя рота выбрала командиром фельдфебеля. Я перестал посещать роту.

25 октября 1917 года

Днем ходил по улицам в штатском. Банды солдат перли куда-то, таща пулеметы. Вечером я сидел дома, у нас были гости. Издали слышались выстрелы. Я вышел на улицу узнать, в чем дело. Шел мокрый снег.

Говорят, что солдаты, под руководством большевиков, занимают город и штурмуют Зимний дворец, где сидит Керенский, защищаемый юнкерами и Женским батальоном. Я поспешил вернуться домой. Происходящее меня больше не интересует…

Сто лет, начиная с декабристов, ставили палки в колеса Императорскому правительству. Добрались, наконец, до власти и через 8 месяцев жалкой трагикомедии демократические боги кубарем свалились со своего республиканского Олимпа.

Я иногда захожу в Собрание завтракать и узнать новости. Перемен пока никаких нет. Как это ни странно, но караулы продолжают высылаться, и офицеры несут дежурства. Я назначен дежурным на 9-е ноября, то есть на следующий день после полкового праздника.

8 ноября. Полковой праздник[91]

Все офицеры собрались в офицерском Собрании, то есть в занятой под Собрание квартире. Молебна не служили, был очень плохой завтрак, так как хозяин Собрания с трудом мог достать необходимые продукты. Пили лимонад. Поздравлений ни от кого не было получено.

С полкового плаца доносятся крики и ругательства солдат. Они хотят ворваться в собрание и переколоть всех присутствующих. Солдаты освобождены сегодня от всех нарядов.

9 ноября. Последнее дежурство

Я вступил на дежурство. Развода никакого не было. Караулы приходили один за другим по мере того, как составлялись. В казармах дело доходило до драки между солдатами при спорах, кому наступила очередь идти в наряд.

А несмененные караулы (по случаю бывшего накануне нашего полкового праздника в караулы ходил Гвардии Гренадерский резервный полк) звонили по телефону, вызывали дежурного офицера, то есть меня, и крыли в телефон, не стесняясь в выборе ругательств. Так продолжалось несколько часов.

Не будучи более в состоянии выносить подобное «дежурство», я пошел в собрание и предоставил дежурному фельдфебелю выполнять мои «обязанности».

Стемнело. Около половины шестого вечера приходит за мной фельдфебель и говорит:

— Господин прапорщик, на плацу собрался последний караул. Они передрались в казарме, не хотят со мной говорить, а требуют, чтобы вы сами вышли к ним.

— Как же мне выходить, с оружием или без оружия.

— Да лучше без оружия, кто их знает, господин прапорщик. Вдруг захотят вас обезоружить.

Я послушался совета, оставил снаряжение на стуле в Собрании, накинул на плечи шинель и спустился вниз. Вижу: солдаты в темноте беснуются и с остервенением между собой ругаются.

Увидев меня, они заорали:

— Чего до сих пор не мог послать караул, скоро 6 часов, чего нас тревожат, не наша очередь идти.

— Слушайте, — говорю я, — ведь распоряжения на наряд были сделаны заранее, чем же я виноват, что вы сами не можете сговориться, кому идти.

— Как не можем сговориться? Сволочь, провокатор, это ты нарочно мать… мать… нам говоришь, чтобы нас натравить друг на друга, мать… мать… мать…, кровопийца, провокатор, буржуй, коли его ребята, мать… мать…

Озверевшие солдаты обступили меня со всех сторон, и вокруг моей головы и груди ощетинились штыками. Я вскипел от оскорблений и площадных ругательств, слезы выступили от злобы на глазах. Я скинул с плеч накинутую шинель и заорал не своим голосом:

— Колите, мать… мать…

Наступило молчание. Вдруг один голос сказал:

— А ну его к… матери, пойдем, ребята.

Штыки опустились, и «солдаты» пошли сменять караул.

Я вбежал в собрание, бросился на диван и со мной случился истерический припадок.

Успокоившись, я одел шинель, взял снаряжение (пока я был внизу у меня украли револьвер) и, никому ничего не сказав, бросил «дежурство» и уехал домой.

Этой безобразной сценой кончилась моя служба в Запасном Гвардейском батальоне.

В казармы я больше не показывался.

Да, господа Черновы[92], Львовы[93], Шингаревы[94], Набоковы[95], Родзянки, Милюковы, Керенские, Кокошкины[96], Соловейчики[97], Гоцы[98], Чхеидзы, Даны[99] и прочие, с «военщиной» вы расправились. И с Россией.

Снятие погон

Большевики издали декрет о снятии погон. Прапорщик Земель[100] и я нашили себе солдатские погоны, ходили по городу и демонстративно козыряли «по-юнкерски» старым офицерам.

Мальчишки! Да, это было ребячество, но по крайней мере оно выражало крик души. (Прапорщик Земель был впоследствии в отряде Светлейшего князя Ливена[101]).

«Отечество — это позор»

На Собрании армии и флота на Литейном проспекте висят огромные плакаты: «долой Отечество. Отечество — это позор».

Разжалование

В середине декабря мне пришла на дом из полкового комитета официальная бумага, извещающая, что комитет постановил разжаловать меня в солдаты, и что я обязан жить в казармах, так как решено, что разжалованные офицеры обязаны работать на кухне по очистке картофеля и так далее, а также чистить отхожие места. Я в казармы не пошел, и никто меня больше не беспокоил.

Спасение полковой церкви в 1919 году

В начале 1919 года появилась угроза закрытия большевиками нашей полковой церкви и обращения ее в коммунистический клуб, или кинематограф, в том случае, если не будет доказано путем представления списков прихожан, что церковь посещается и что имеется на лицо приход с надлежащим количеством верующих.

Бывший командующий полком Полковник Ризников составил требуемые списки, причем привлек и меня к этой работе, и я записал всех моих родных и знакомых, количеством чуть ли не 50 человек, церковь была временно спасена. (Впоследствии ее всё же обратили в кинематограф).

Полковник Ризников служил архивариусом в одном советском учреждении и спасал от уничтожения архивы гвардейских полков. Я видел у него 9 огромных незаколоченных ящиков, куда были навалены бумаги нашего полка. Ему же я докладывал о моем участии в тайной антибольшевицкой организации. В 1932 году полковник Ризников погиб в Соловках.

Почти полтора года прошло после ликвидации большевиками нашего полка. В казармах формировались красноармейские части и отправлялись на фронт гражданской войны. Я думал, что всё прежнее давно уже забыто и рискнул пойти весной 1919 года к заутрене в нашу полковую церковь.

20 апреля 1919 года[102]. Заутреня в полковой церкви

Посреди церкви стоит аналой, и красноармеец читает Апостола. Начинают стекаться прихожане и среди них немало красноармейцев. Приходит прапорщик Решетняк (моего выпуска 5-й Петергофской школы прапорщиков). Мы издали с ним раскланялись, но не подошли друг к другу и встали поодаль в полутьме храма.

В алтаре начинаются приготовления к началу Богослужения. С беспокойством наблюдаю, как к прапорщику Решетняку подходит красноармеец, говорит что-то ему, направляется затем в мою сторону и обращается ко мне:

— Очень просим вас помочь внести плащаницу в алтарь.

Переглянувшись, мы с прапорщиком Решетняком подошли к плащанице, приложились и помогли нести ее в алтарь. Отошли затем в темноту. Началась лития, запели «Христос Воскресе». Прапорщик Решетняк перекрестился и вышел из церкви. Я постоял еще несколько минут и, покинув храм, побрел домой по пустынным улицам. Несмотря на Светлый праздник, не слышно было радостного колокольного звона[103].

1919-й год. Северо-Западная армия генерала Юденича

Наша рота готовится к атаке деревни Малый Сабек, занятой красными. В роте 30 человек при 2-х офицерах. Ротой командует поручик Федоров, я — младший офицер. Пулеметчики приготовились следовать за ротой со своими двумя пулеметами. Поручик Федоров встает первым и идет впереди роты, ведя ее в атаку. Красные открывают перекрестный пулеметный огонь. Поручик Федоров падает с пробитой грудью и остается лежать на открытом месте, впереди роты, под адским огнем пулеметов. Рота залегла. Я кричу изо всех сил:

— Рота, слушай мою команду.

Вдруг вижу: два солдата, по своему почину, выползают вперед, стараясь слиться с землей. Подползают к своему раненому командиру и под страшным пулеметным огнем выволакивают его из-под обстрела. После боя я написал рапорт о представлении обоих героев к Георгиевскому кресту, за спасение своего ротного командира.

В июле 1919 года Северо-западная армия генерал Юденича с боем отступала из-под Красного Села и Гатчины. Собственно, это не была еще Северо-западная армия, а отдельный корпус Северо-западной армии. Генерал Юденич был еще в Финляндии, а отдельным корпусом командовал полковник Родзянко[104], произведенный в генералы.

Первое наступление на Петроград не могло иметь успеха — наступало 3000 человек на фронте от Пскова до Финского залива. Продовольствие, снаряжение, оружие и деньги добывали у красных. От «союзников» помощи еще не было.

В тылу была эстонская граница.

Отступая, командование располагало части по реке Луге, дабы удерживать за собой несколько уездов Петроградской и Псковской губерний, переформироваться, пополнить свои ряды, получить обмундирование и снаряжение от «союзников», перейти затем в наступление и, действуя сообща с Эстонской армией и английским флотом, занять Петроград.

Я пришел со взводом в д. Большие Клены, Ямбургского уезда, Петроградской губернии; деревня стоит на крутом берегу Луги. Эта река замечательно красива. Она течет среди высоких берегов, покрытых лесом, который отражается в глубоких и тихих водах реки. Местами дно меняется, и вода шумными струями несется по каменистому дну, а потом вновь превращается как бы в длинное озеро с высокими лесными берегами.

Жители прибрежных деревень плавают по Луге на узких и длинных лодках, управляя ими одним веслом, гребя в глубоких местах реки, а на порогах опираясь веслом о дно, проявляя при этом большую ловкость, чтобы лодку не закрутило течением и не разбило бы о камни.

Таким способом крестьяне доставляют свои продукты на базар в Ямбург, а теперь этим водным путем доставляют туда и наших раненых.

Подарок мне полкового знака

Деревня Большие Клены состоит из многих весьма зажиточных дворов.

Я выбрал себе лучший дом, принадлежащий богатому крестьянину Хозяйчикову. Не могу назвать этот дом избой — он состоит из нескольких комнат, причем имеется гостиная с комодами, с мягкой мебелью, геранями, кисейными занавесками, а на чистейшем, крашенном масляной краской полу, покрытым наискось разноцветным половиком, лежит медвежья шкура. На стенах висят картины и фотографии.

Пока мои солдаты устраивались на сеновале, я стал машинально рассматривать фотографии в рамках. На меня смотрят крепкие мужики и бабы; какая-то группа не то охотников, не то лесных сторожей; солдат в форме мирного времени. Присматриваюсь и вижу на мундире наш полковой знак. Спрашиваю:

— Скажите, хозяйка, кто это тут на фотографии?

— Этот? Да это мой сын.

— А где он сейчас?

— Дa в поле работает; он больной грудью, его и не трогают.

— А я бы хотел его повидать, скажите, хозяйка, чтобы он ко мне пришел.

Вечером приводит ко мне хозяйка сына. Высокий, рыжий крестьянин, болезненного вида, очень худой.

— Вы в Лейб-Гвардии Московском полку служили? — говорю ему я.

— Так точно, господин прапорщик.

— И я тоже вот уже в конце войны вышел в Запасный батальон Лейб-Гвардии Московского полка. А нет ли у Вас полкового знака?

— Как же, господин прапорщик, подождите немного, сейчас поищу, далеко я его запрятал.

Через несколько минут он вернулся, подошел ко мне, стал смирно и сказал, подавая знак:

— Ваше Высокоблагородие, разрешите мне, старому солдату, преподнести вам наш полковой знак.

Мы обнялись с ним, расцеловались. Он сбегал за ножницами, прорезал дырку в моей гимнастерке и сам прикрепил мне наш полковой знак.

Вскоре попросил меня в баню, я выпарил вшей и одел смену чистого белья, которую мне принес старший унтер-офицер Хозяйчиков.

После бани старики Хозяйчиковы просили меня прийти к ним ужинать, и потчевали меня чудными щами и великолепным крестьянским пирогом.

Сейчас, в Париже храню я этот знак — дорогой мне солдатский подарок, и верю, что настанет время и я вновь принесу его на Родную Землю.

Полковой знак Лейб-Гвардии Московского полка

1937-й год. Париж

С тех пор прошло 20 лет. Остатки «военщины» в повседневной тяжелой борьбе за существование не забыли и Свято чтят память и традиции своих славных полков. А республиканско-демократические главари, бесславно провалившиеся в 1917 году, и предавшие Россию большевикам на уничтожение продолжают в своей русско-еврейской газете травить тех русских эмигрантов, которые в 25-летней борьбе старались вырвать свое Отечество из когтей III интернационала и спасли пред лицом всего мира честь России[105].

Париж. 1937-й год.

Прапорщик Кутуков

Леонид Кутуков, 12 февраля 1937 г., Париж

Из воспоминаний А. Г. Земеля[106]

…Вот оба, Рауш и Блажис, на предложение офицерам «разойтись» (куда? когда? в каком виде?) предложили не «разбегаться», а, составив маленькие группы, перейти в Гренадерские казармы, где было «еще тихо». Не знаю теперь, перебрался ли кто-нибудь из нас одиночным порядком, и куда, но вот наша небольшая партия (не помню, кто руководил, Блажис или же Рауш, скорее, что Блажис) из нескольких офицеров и десятка верных солдат, с винтовками вышла на Сампсониевский проспект, опустились к Малой Невке и предполагали перейти Гренадерский мост у Ботанического сада (за названия «местных предметов» не отвечаю, — может быть и ошибаюсь, но мост был, и по нему следовало перебираться[107]). На мосту «маячили» какие-то темные (на фоне зимнего пейзажа) фигуры. Опытный в делах «поисков» (разведывательных операций) руководитель группы отрядил двух нижних чинов с винтовками на мост с поручением, если мост занят красной гвардией (патрулем рабочих) и их не пропустят (задержат), то дать выстрелом сигнал, как-бы «случайно» разрядив в воздух заряженную винтовку.

Остались ждать. Видно было, как на мосту «наши» вступили как бы в спор с черными фигурами на мосту. Вскоре и «случайный» выстрел последовал. Оставалось переходить через Малую Невку по льду. Опять же распоряжением Блажиса винтовки были брошены, так как, мол, если надо будет, то у гренадер получим. Тут-то, одиночным уже порядком, так сказать «цепью» глазной связи перешли лед, Ботанический сад и подошли мы, немногие, к Гренадерским казармам. Там было совершенно тихо, спокойно, да и со стороны «наших казарм» не было слышно ни выстрелов, ни вообще звуков смятения, криков… Гренадерские казармы, помню, поразили меня своим «величием», то ли чувствовались старые, вековые казармы, не кирпичной кладки, как наши, а серые, каменные, как и подобало бы двухсотлетнему полку[108]…

Переход наш по льду совершился беспрепятственно: выстрелов по нам, одиночным, со стороны моста не последовало. Влево от ворот, немного отступя, находилось офицерское Собрание Лейб-Гвардии Гренадерского полка. Встретили нас там очень радушно, так как слухи о стрельбе в районе наших казарм достигли и гренадер, но вот чувствовалось и у них «безначалие». Капитан Блажис (мне кажется, что это был он «водитель» группы нашей) ушел устраивать нижних чинов, чтобы не болтались зря в чужом расположении, а были бы пристроены…

Нами занялся, по гвардейской привычке, лейб-гренадер, пору чик князь Мадатов, старый приятель наш, не одну ночь проведший недавно еще в нашем Собрании у стола со «Chemin de fer»[109]. Повторяю, у гренадер всё было спокойно. В Собрании «пребывали» офицеры, старые лейб-гренадеры (то есть, кадровые) расхаживали, позванивая своим аксельбантом («Екатеринкой» именуемым), и никак не верилось в серьезность положения. Странным образом, мы — раздевшись в «Vestiaire»[110], передней что ли — оставили там и наше походное снаряжение (ремни) и шашки, револьверы, и бинокли даже, у кого были… Совершенно непонятная оплошность: ведь вот сейчас только пришли из-под пуль на собственном казарменном дворе, раненый Шабунин умирал в госпитале, а тут такое «nonchalance»[111], но мы были «в гостях» и надо было следовать обычаям гостеприимного дома лейб-гренадер.

Подкрепились обедом, или, вернее, чем Бог послал, или что гренадеры сервировали. Погода установилась хорошая, прояснилось; «повеяло весной». От лейб-гренадер, как и от нас очевидно, городские караулы также были высланы, но связь с ними (телефонная) не была прервана, за исключением одного, подвергнувшегося нападению толпы. Между прочим, как сейчас хорошо помню, как во время нашего импровизированного завтрака в офицерском Собрании лейб-гренадер появился один из «ихних» капитанов и заявил, вернее объявил, во всеуслышание, что Лейб-Гвардии Гренадерского полка поручик Советов, правда раненый, находится в больнице, но что жизнь его вне опасности… Это так и оказалось, так как теперешний «владыка Савва» в Париже[112] — это, кажется, и есть упоминаемый поручик Советов, мой бывший соученик (но параллельного класса) по Гимназии Императора Александра Первого, — пребывающий, я надеюсь, в добром здравии. А пристрастие к религиозности и мистике он, помнится, проявлял еще в ученические годы. И это сообщение, и вся обстановка старого офицерского Собрания, всё действовало как-то успокаивающе…

Вдруг, совершенно неожиданно, появился дежурный по Лейб-Гвардии Запасному батальону офицер и заявил, что «из округа» приказано «прекратить сопротивление» и просит господ офицеров разойтись. Было что-то непонятное, поднялся переполох, так как, собственно, «никто никому не сопротивлялся», всё было тихо, в идиллической обстановке вышеописанной. Очевидно, это свое заявление ему, дежурному, пришлось делать не впервые, так как на последовавшие недоуменные вопросы он нервно отвечал, что ничего сам не знает, сам не понимает, но вот… приказано, и шабаш!

В результате этого, естественно, нам только оставалось выйти в «Vestiaire», где мы, совершенно недоуменно, увидели всю переднюю полной какими-то «вольными» типа исторических «карбонариев» в черных шляпах, с красными повязками на рукавах, вооруженных винтовками, основательно занятых очищением наших кобур от револьверов (помнится, были мы вооружены по выходе из училища 9 мм револьверами американского образца Смита и Вессона).

Ничего остального не было тронуто — шашки, снаряжение были нам «милостиво» оставлены. Был уже поздний час, солнце зашло. Для меня и до сих пор остается загадкой, как, когда эти «вольные» (слишком уж «самовольные») эти люди проникли в Собрание; почему не были они остановлены караулом у ворот (а таковой имелся, насколько я мог видеть), почему «Собранские» (то есть, прислуга) их не остановили, почему офицеры гренадеры не реагировали «более определенным образом»? Это останется для меня загадкой…

Возможно, что, если появятся записки одного из лейб-гренадер касательно этих событий у них в казармах в день 27 февраля 1917 года, то мы узнаем о том, что там происходило. Сдается мне, что сопротивление вообще не было бы возможно. Отсутствие высших военных властей, сбор их куда-то в штаб округа, поступление каких-то распоряжений о прекращении сопротивления и тому подобное, всё говорит за то, что ИЗМЕНА была, и была «наверху», откуда мы нормально должны были бы получить строгую инструкцию «выступить» и «смести всё с улиц!» Не подобает мне в своем описании приводить слова Царя-Мученика, но он, провидец сердец человеческих, был прав, что была всюду ТРУСОСТЬ и ИЗМЕНА.

Из казарм Лейб-Гвардии Гренадерского полка мы все разошлись, кто куда. Я лично эту ночь провел у знакомых на Каменноостровском, где один из сотоварищей, вольноопределяющийся 6-го Саперного Запасного батальона (ох, уж этот батальон![113]) жил у родителей. Помню, ночью звонили в квартиру, не скрывают ли «офицеров», неукоснительно открывал дверь этот вольноопределяющийся, и вид его успокаивал ищущих. Хотя, вообще-то, и этот день, да и последующие были сравнительно спокойны: я благополучно дошел днем 26 февраля домой, на Николаевскую, среди бурно ликующей толпы «свергнувшего оковы народа»… Подумать только, что в эту ночь громили Собрание и офицерские квартиры в нашем расположении, что уже незримая судьба вынесла приговор штабс-капитану фон Фергену. Это уже были трагедии отдельных личностей, которые не могли сдаться «на милость победителя». Надо понять трагедию капитана фон Фергена, ночь, которую он провел у себя, в «своей» еще квартире, с часовым у дверей… На другой день его умучили!

Собственно говоря, этим я и кончаю свое описание. Кажется, я ошибся, сказав, что день 27 февраля была среда — это был понедельник: в полк мы явились 4 февраля, в субботу.

Прибавлю еще штришок. В течении последующих событий забылись как-то перипетии дня 27 февраля. Но вот, после дня 3 июля (1917), первая попытка восстания большевиков, как-то «уловил» меня один из наших «чинов» и говорит: «А вы, господин прапорщик, не помните? Это ведь я тогда на мосту для тревоги пальнул». Это был короткий период «поправения», а до этого времени наш участник последнего, на мой взгляд, организованного выступления «воинской частью» счел благоразумно молчать о своей попытке прорваться «к гренадерам»[114]

Вторая часть

Заговор «Белого меча»

ПЕТРОГРАД. 1919-й год.

Еще никогда за свою историю Петроград не переживал такого бедствия. На главных улицах города валяются трупы павших от голода лошадей, женщины отрезают куски мяса, чтобы кормить своих детей. На Пантелеймоновской улице собралась толпа около одного дома, в котором арестовали человека, убившего свою жену и разрезавшего ее труп себе на пропитание.

На улицах нельзя было узнать своих знакомых, до того изменились их опухшие от голода лица. Прохожие падают на улицах от истощения, чтобы уже больше не вставать…

Одна барышня совершенно спокойно заявила мне, что отец ее недавно умер от голода, и она тоже чувствует, как с каждым днем теряет силы от истощения. И так это просто сказано. На Гороховой № 2 — чрезвычайка. Жены, матери, отцы, братья и сестры на улице ждут известий о своих близких. Они принесли им что-то в корзинках. В ЧК не кормят.

Вдруг со двора начинают доноситься залпы расстрелов. Родственники слышат, поднимаются крики отчаяния, истерики женщин, плач, проклятья. За что?

Проходя ночью по набережной Невы, слышны частые залпы со стороны Петропавловской крепости. Там то же.

И кого расстреливают? Всех. Мужчин, женщин, детей, дворян, купцов, студентов, гимназистов, рабочих, приказчиков, чиновников, офицеров, солдат, мужиков… Всех, кто не так сказал, и кто ничего не говорил, но зато кто-то слышал его, а может быть и вовсе ничего и не слышал. Террор…

Отец боится сына. Жена мужа. Всё вывернуто на изнанку. А товарищ Зиновьев-Апфельбаум говорит, смеясь: «Вывешу я завтра декрет прийти всем на Марсово поле, чтобы быть выпоротыми — и придут, а если кто не придет — представит медицинское свидетельство».

4-е марта. Петроград.

На окраинах России в Архангельске, Нарве, Ростове-на-Дону, в Сибири живут настоящие русские люди. Существуют, по-видимому, мощные армии, как русские, так и иностранные[115].

Они, эти люди, не многочисленны, но вероятно сильны духом, желанием победить большевиков и восстановить единую Великую Россию.

Они забыли, наверное, все партийные распри и слились в общем крике, в общем вопле: «долой большевиков»![116] Это их вера, их единственное желание.

У них частная собственность, свободная торговля, свободная личность, законы, право, а, следовательно, и отсутствие голода.

Так предполагаем мы, пребывающие в красном терроре и наши неясные предположения превращаются в уверенность, в веру.

Ведь и они пережили и знают, во что обращена Россия. И хочется помочь этим «белым», перейдя в их ряды, или вредить «красным» в их собственном тылу, забывая террор, опасности, дабы возвратить себе Родину и спокойную жизнь.

Кажется, что столькому научились все русские, что в деле возрождения Родины не могут уже быть допущены коренные ошибки прошлого.

6 марта.

Живешь среди ужаса, террора, голода и разрушения и думаешь постоянно, как бы удрать от большевиков, как бы принести пользу России. И кажется, что в любую минуту с радостью и со злобным лихим порывом полез бы вместе с белыми прямо на действующий большевицкий пулемет, сжимая в руках «свою» винтовку, истребляя безжалостно, но без чувства мести, попадающихся коммунистов, врагов и палачей русского народа.

Это не месть, это правосудие. Это не произвол — это возврат к порядку. И до того эта идея, это возмущение перед терпимым унижением овладевает всем существом, всеми мыслями, что чувство самосохранения совсем замирает. Только бы освободиться. Только бы увидеть, наконец, желанный день конца и бегства красных палачей. Но как «удрать», когда передвижение в совдепии без командировок запрещено.

Совершенно случайно узнал, что один знакомый моего отца состоит в белой организации в Петрограде. Он участвовал в знаменитом «ледяном походе» и приехал опять в советскую Россию, чтобы работать против коммунистов, будучи членом их партии…

Мне кажется, что «белые» и состоят из таких людей[117]. Я просил отца познакомить меня с ним, передав ему, что я хочу быть полезным белым и России.

8 марта 1919 года, Петроград.

Сегодня меня мобилизовали в красную армию, как бывшего офицера, но сказали, что вызовут по мере надобности и отправят на фронт, но утешили, что пехотных офицеров им сейчас не нужно, а потому я пока могу жить в Петрограде, но уже окончательно лишаюсь права выезжать из города, даже по командировкам от советской гражданской службы, если я на таковой состою.

Таким образом я получил и соответствующую бумагу от красного штаба Петроградского укрепленного района (площадь Уриц кого, то есть бывшая Дворцовая площадь). Хочешь, или нет, а поезжай воевать и рисковать жизнью за какую-то кучку жидов и негодяев, которых ненавидишь всеми силами души.

Ильич, Ильич! Где же свобода и рай, которые ты обещал?

Конечно я себя лично не считаю обманутым, потому, что я и не обманывался никогда.

А вы рабочие и крестьяне, воткнули по призыву Ленина штыки в землю, заключив мир без аннексий и контрибуций, ринулись грабить награбленное, и делить землю; а вместо того вас уже полтора года гонят штыками и чрезвычайкой на фронты гражданской войны[118]. И вы идете. Вас теперь больше не уговаривают, а расстреливают и вы повинуетесь, пухнете от голода, погибаете и калечитесь на братоубийственной войне, против своего желания, обманутые скоты, взбунтовавшиеся рабы.

11 марта 1919 года. Петроград.

Знакомство мое с Владимиром Александровичем[119] состоялось у нас на квартире.

Он расспросил меня о моей военной службе и сказал, что он уже говорил обо мне где следует, но что он повести меня никуда не может, так как я должен себя сначала чем-нибудь зарекомендовать.

Связь с белыми я должен иметь пока через него. Сообщать количество, расположение, настроение красноармейских частей, местонахождение складов оружия и т. п. Кроме того он мне советовал как можно лучше изучить Литейный район, т. е. знать расположение войск, часовых, складов оружия и патронов, комендатур, совдепов и т. д. дабы в случае чего, я бы мог встать во главе своего района.

Теперь, решив активно бороться с большевиками, я чувствую большую радость и как бы освобождение от гнета, т. е. сознания, что и я виноват в общем несчастье, помогая своей пассивностью кровавой работе большевиков.

Я могу спокойно надеть теперь на фуражку пятиконечную, жидовскую звезду с серпом и молотом, если понадобится для достижения моей цели. Я больше не мучаюсь, моя совесть спокойна, и я исполняю мой долг перед Родиной.

12 марта 1919 г.

На улице случайно встретил товарища по гимназии Матвеева. Он был подпоручиком в артиллерии, а теперь служит у большевиков десятником по укреплению Карельского перешейка против Финляндских белогвардейцев.

Приглашал меня приехать к нему на место работ в деревню К.[120] по Ириновской железной дороге (узкоколейка). Надо будет с ним поговорить; не удастся ли мне достать планы их работы.

15 марта 1919 г.

Ездил к Матвееву, но ничего еще не достал. Но я уже переговорил с ним, и он обещал известить меня, чтобы я вновь приехал, как только уедет комиссар…

Там красивое дачное место, два озера, снег начинает уже стаивать, живут они в реквизированной даче. Настроены злобно против большевиков.

Но жизнь в деревне спокойная, весенняя погода, природа заставляют забывать завоевания революции. Не то, что в городе, где каждый камень говорит о былом величии, а каждая встречная красноармейская морда в серой шинели напоминает пережитые унижения и позор.

22 марта.

Вчера был у Матвеева. Когда я приехал на станцию «Всеволожское», то меня уже ждал красноармеец с лошадью, чтобы доставить на дачу к Матвееву. Встретили меня отлично.

После завтрака подали тарантас, и Матвеев повез меня осматривать окопы. Это оказались ямы, наполненные водой, обваливающиеся, вырытые в желтой глине, и «брустверы» этих «окопов» были видны на огромном расстоянии.

Все «десятники» (офицеры) улыбались, показывая сами свои произведения, причем казалось, будто бы я приехал делать ревизию, присланный от какого-нибудь центрального большевицкого военного учреждения.

Вечером я снял на кальку самые подробные чертежи окопов и укреплений и затем, на казенной лошади, в сопровождении красноармейца, увез все секреты обороны Петрограда со стороны Финляндии.

В то же время на предполагаемых «позициях» мне удалось оговориться с местными крестьянами относительно моего предполагаемого бегства в Финляндию. Они обещали мне полное содействие, так как сами уже по-видимому, вполне достаточно успели вкусить прелестей рабоче-крестьянского правительства.

24 марта.

Все чертежи передал Владимиру Александровичу для передачи куда следует.

27 марта.

Заходил сегодня к полковнику Ризникову[121]. Он служит архивариусом в одном советском учреждении, что дает ему возможность собирать в специальном помещении архивы гвардейских полков.

Как-то на днях я был у него и при мне были доставлены 9 огромных, незаконченных ящиков с архивами нашего полка.

Я представлялся полковнику Ризникову, как временно командующему полком в мае 1917 года во время моей поездки на фронт, а потому я и доложил ему сегодня, что начал работу в тайной организации в пользу белых, обещал держать его в курсе дальнейших моих действий.

Он сообщил мне сведения о некоторых наших офицерах, находящихся в Северной армии генерала Миллера и отправившихся на Юг к генералу Деникину.

Он сам содействовал их отправке. Когда он узнал от меня, что я начал работать в организации[122], он сказал мне: «Ну вот вы никуда не ездили, а всё равно, что на фронте».

31 марта.

Мой отец знал, конечно, всё, что я делал эти дни, и всецело одобрял мои поступки, уговаривая всё же быть как можно осторожнее и не увлекаться, чтобы не наделать оплошностей. При этом он сказал, что мы оба рискуем попасть в чрезвычайку и, в случае допроса порознь, я должен твердо помнить, что он ничего не видал, даже если мне скажут «ваш отец нам во всем признался».

Как же он ненавидит их! Зная, что я рискую ежеминутно жизнью всей нашей семьи, он просит быть только осторожнее и ни разу даже не намекает, чтобы я бросил заниматься «шпионством». А ведь всего 4-е месяца тому назад он пережил мой арест за контрреволюцию, и я помню его побелевшее лицо, когда поздно вечером комиссар с шестью красноармейцами пришли меня арестовывать.

Со мной же происходит что-то странное и, даже, будто бы необъяснимое. Вместо того, чтобы опасаться возможного внезапного ареста чрезвычайки, расстрела, я чувствую, наоборот, что приобрел, наконец, душевный покой, даже весна кажется лучше, радостнее, светлее.

Иду я по Литейному проспекту; солнце светит ярко, весело, снег только что стаял, улица кажется такой чистой, хочется бегать и прыгать от удовольствия. А главное солнце не было таким новым давно, таким ярким. И свет его отражается в моей душе и согревает ее надеждой.

2 апреля.

Владимир Александрович свел меня на Жуковскую улицу в дом с надписью «Союз Китайских Граждан» и представил меня главному из Петроградской белой контрразведки Илье Романовичу Курцу. (Во время знаменитой поездки Эдуара Эррио[123] в Советскую Россию в 1933 году его сопровождал один из директоров интуриста — этот самый Илья Романович Курц[124]).

У него квартира с отдельным ходом на улицу, так что очень удобно к нему ходить. Сам он француз (эльзасец[125]), но давно живет в России и во время войны был начальником контрразведки одной из русских армий.

На его выцветшем френче были заметны следы споротых чиновничьих погон.

Трогательно и жутко, что секретарем у него работает его собственная дочь, девочка лет тринадцати, пишущая на машинке[126]. Это так необычайно в эти страшные дни, когда только и слышно, что про аресты и расстрелы. (В конце 20-х годов она приезжала в Париж и была выслана из Франции, по-видимому за деятельность в пользу Коминтерна).

Он отнесся ко мне очень хорошо, повторил, чтобы я действовал в Литейном районе, имел бы знакомства в красной армии и т. д.

Он сказал мне, между прочим, что он монархист, но что в данный момент это неважно: сейчас люди самым различных убеждений объединены под одним общим лозунгом: «Долой большевиков».

По правде сказать, его заявление о монархических убеждениях меня неприятно поразили, т. к. я забыл даже о монархии и монархистах, так легко дезертировавших в самое страшное время для России и бросивших нас, верноподданных, на произвол судьбы. Но мне кажется, что коммунистическое бедствие так ужасно, что пред лицом его ужасов замолкают все политические разногласия среди русских людей[127]. Так бледнеют перед ужасной действительностью и стушевываются какие-то «партии», «фракции» и т. д. К чему они, когда большевизм голодом и свинцом одинаково уничтожает всех, кто осмеливается мыслить не так, как «они»?

Как я завидую белым, которые на свободе могут внепартийно объединиться во имя освобождения России. А их армии победоносно наступают на всех фронтах.

Население Петрограда голодное, холодное, оборванное, гонимое, потерявшее голову от всех происходящих ужасов встретило бы с восторгом освободителей, кто бы это ни были: русские, союзники, немцы ли, чернокожие[128], китайцы, японцы — только бы избавили от большевицкого кошмара.

Но больше всего есть основание ждать прихода «союзников»: ведь Россия около трех лет воевала бок о бок с ними за общее дело. Неужели же они бросят в несчастье гибнущую Россию, не раз спасавшую их ценой собственных поражений?[129]

Я доложил Илье Романовичу, что мой переход Финляндской границы вполне налажен и что, в случае надобности, он может на меня рассчитывать. На это он мне сказал, что по ту сторону границы «наши» тоже налаживают организацию перехода, а что в данное время финны плохо обращаются с русскими и дальше Териок не пускают, и были даже случаи, что высылали назад на границу, где красные и расстреливали их на глазах у финской пограничной стражи[130].

Во время нашего свидания, Илья Романович познакомил меня с англичанином, именующим себя то Александром Владимировичем, то Алексеем Ивановичем, то Владимиром Михайловичем и т. д. (Фамилия этого англичанина Дюкс, сейчас, в 1937 г., он проживает в Париже)[131].

Этот англичанин был самым главным в контрразведке и выше Ильи Романовича. Он уже несколько раз переходил финляндскую границу, а потому я смотрел на него с жутким уважением, если можно так сказать… Он носит синие очки, одет в форму почтово-телеграфного чиновника, в косоворотке и в соответствующей форменной фуражке[132].

В виду моих частых поездок на Финляндскую границу они предложили мне деньги на необходимые расходы, но я отказался, т. к. отец мой имеет возможность доставать нам хлеб в нужном количестве[133]. Да и из деревни, куда мы вывезли мою мать с остальными моими братьями и сестрами, нам удалось наладить наше снабжение благодаря моей няне, происходившей из этой деревни.

Она теперь «школьная работница», т. е. в переводе на обыкновенный язык сторожиха при школе, что дает ей возможность помогать моей матери своим высоким положением. (Она умерла через несколько лет, и ее хоронили с музыкой)[134].

19 апреля.

До меня дошли слухи, что комбед нашего дома до меня добирается. Его очень возмущает, что я не защищаю советскую власть, хотя я офицер и могу принести пользу их коммунизму, поехав на фронт в красную армию.

С ними шутить не приходится, т. к. председательствует у них очень заслуженный товарищ-слесарь: в начале 1918 года из-под ворот нашего дома он палил из винтовки в манифестацию мирных людей, протестовавших против разгона большевиками Учредительного Собрания. Сейчас он занимает должность следователя по особо важным делам при ЧК.

В нашем доме живет также районный организатор комбедов товарищ Штейнберг. По его доносу я уже был арестован в октябре 1918 года, и моему отцу чудом удалось выкупить меня. В нашем же доме живет товарищ Каменев (Розенфельд, расстрелян в 1936 году, после первого процесса Троцкистов), а потому надо быть сугубо осторожным[135].

Это в 1917 году, в период «интегральных» свобод понаехали они в наш злополучный дом. Хотя я и состою на учете в военном комиссариате, как явившийся по мобилизации офицер и имею законную отсрочку, но комбеду на это «наплевать», и я должен, вопреки отсрочке (пехотные офицеры не нужны в данный момент) защищать РСФСР, иначе…

Вот и разберись: одни мобилизуют себе защитника, а другие его же грозят изничтожить.

20 апреля.

Дело с комбедом, пока что, кое-как уладилось: я приобрел себе сторонника в лице младшего дворника Федора. Безграмотный мужик, с огромной черной бородищей и хитрыми глазками. Мне кажется, что Пугачев имел именно такую наружность. Мы часто беседуем, с товарищем Федором о конечной победе коммунизма, когда не будет больше господ, не будет ни бедных, ни богатых, не будет больше империалистических войн, и все буржуи на свете будут уничтожены, и все богатства от них будут отняты и поделены между пролетариями.

Я его спросил: «А как же это так, товарищ Федор, буржуи-то может быть и не захотят отдавать свои богатства, как же взять то их у них?» «Что вы, товарищ», — сказал он мне, как бы удивившись на мою наивность, — «да ведь они же сами нам их принесут». (Его слова оказались пророческими: вот почти уже 20 лет буржуи помогают большевикам)[136].

В результате я приобрел влиятельного друга. На днях он меня звал пить чай в совчайную.

20 апреля 1919 года.

Почти полтора года прошло после ликвидации большевиками нашего полка; в казармах формировались красноармейские части и отправлялись на фронт гражданской войны. Я думал, что всё прежнее уже забыто и рискнул пойти весной к заутрени в нашу полковую церковь.

Посреди церкви стоит аналой, и красноармеец читает апостола. Начинают стекаться прихожане и среди них немало красноармейцев. Приходит прапорщик Решетняк (моего выпуска III-й Петергофской Школы Прапорщиков)[137]. Мы издали с ним раскланялись, но не подошли друг к другу и встали поодаль в полутьме храма.

В алтаре начинаются приготовления к началу богослужения. С беспокойством наблюдаю как к прапорщику Решетняку подходит красноармеец, говорит что-то ему, направляется затем в мою сторону и обращается ко мне: «Очень просим вас, господин прапорщик, помочь внести плащаницу в алтарь».

Переглянувшись с прапорщиком Решетняком, мы подошли к плащанице, приложились и помогли нести ее в алтарь. Отошли затем в темноту.

Началась Лития, запели «Христос Воскресе». Прапорщик Решетник перекрестился и вышел из церкви. Я постоял еще несколько минут и, покинув храм, побрел домой по пустынным улицам. Несмотря на Светлый Праздник, не слышно было радостного колокольного звона.

22 апреля.

Был у Ильи Романовича. Доложил ему, что мне удалось наладить связь с одним моим знакомым, служащим сейчас в губпредкоме, что находится в помещении бывшего департамента Уделов [на Литейном[138]]. В случае надобности я смогу перерезать телефонные провода, ведущие из караульного помещения (взвод красноармейцев с двумя пулеметами). Успехи Адмирала Колчака в Сибири очень значительны, он уже подходит к Казани и Самаре.

Илья Романович сказал, что Колчак надеется быть в Москве к первому июля. Помогай Бог! Выходя, встретил в дверях старика, в бурке, без ноги.

Придя домой, долго рассматривал портрет адмирала Колчака, найденный мною в старом иллюстрированном журнале. Погоны с Орлами, волевое лицо, Георгиевский крест. Мне кажется, что вот такой человек железной воли, горячий патриот, прямой и честный, и нужен России. Самое главное нужна железная воля и тяжелый кулак — только так можно бороться против большевиков. Глава России должен быть вождем без страха и упрека: «мне жизнь не дорога», — сказал Великий Петр, — «была бы жива Россия». Вождь должен не только уметь водить свой народ, но должен подавать пример жертвенности и стойкости и, если это понадобится, как часовой умереть на своем посту, но не бросить Россию на произвол судьбы, думая только о себе и о своих близких.

25 апреля.

Все жители Петрограда разделены на 3 категории: 1) люди, занимающиеся физическим трудом, так сказать советское дворянство; 2) занимающиеся интеллигентным трудом, т. е. бессловесные трутни, и 3) люди ничем не занимающиеся, т. е. «буржуи» (парии).

Сегодня происходило общее собрание жильцов нашего дома для выбора нового комбеда. Когда все собрались, то товарищ Штейнберг предложил всем лицам 1-й категории поднять руки. Всех остальных попросил удалиться, так сказать за ненадобностью. Это называется, по всей вероятности, «всеобщее, прямое, равное и тайное голосование». Разве ради подобного «народоправства» из кожи лезли творцы «освободительного движения»?

26 апреля.

Сегодня в трамвае встретил Екатерину Петровну Покровскую. Она ехала в пересыльную тюрьму с корзинкой, с едой для своего мужа Николая Николаевича (последний императорский министр иностранных дел) и для сына Жоржа, моего одноклассника по гимназии. Я постарался, как мог, ее утешить и подбодрить, но, надо сказать, что она сама великолепно собой владела и мужественно переносила свое ужасное испытание.

Я знаю, что Н. Н. Покровский был всеми уважаемый министр, и я могу подтвердить, что это была русская семья редких душевных качеств[139].

28 апреля.

Красные вопят: «Колчак на Волге».

Расклеены всюду прокламации: «Товарищи, все на фронт против царского адмирала Колчака; все на Урал за хлебом». (Обыватели стоят в очереди у газетчиков в ожидании радостных известий). Невольно возникает вопрос: зачем ходить, когда Колчак сам привезет. Лица у всех радостные — авось и придет избавление. И может быть скоро.

29 апреля.

Встретил на улице моего одноклассника по гимназии В. Гинзбурга. Мы жили раньше в одном доме на Литейном и часто заходили друг к другу как приятели… Он теперь большая шишка: комиссар фронта обороны северного флота советской России против Финляндии. А еще совсем недавно был юнкером Михайловского Артиллерийского Училища и защищал Зимний дворец и Керенского от большевиков.

Но ведь теперь их власть, жидовская, как же ему идти против своих. Он живет теперь на Моховой. Притащил меня к себе. Ну, зачем спрашивается? Когда меня арестовали в прошлом году в Октябре, он отказался меня выручать[140], а сейчас пристал: «пойдем, да пойдем». Попробуй — ка отказаться.

Сказал он мне, что Колчак на Волге, и что они спешно перебрасывают туда миноносцы по Мариинской системе (доложу Илье Романовичу). «Ну а ты что?» «Да я ничего. А что?» «Да так, а вот посмотри, у меня тут что есть».

На столе перед зеркалом лежала куча офицерских погон всех чинов и родов оружия[141]. «Дай-ка я тебе примерю, которые тебе больше идут». И начал прикладывать мне к плечам разные погоны. Я делал вид, что очень забавляюсь. Вот проклятый жид.

1 мая. Петроград.

Первомайские манифестации достигли в этом году грандиозных размеров. Власть сама назначает, кому надо идти и как. Неявившиеся лишаются дневного заработка, а то и совсем увольняются со службы. Но можно навлечь на себя и еще более суровые кары. А ведь у них наказание одно, всем известное.

Но человек, к сожалению, так устроен, что ему хочется жить и есть, а потому идет и манифестирует, хотя на душе кошки скребут и слезы досады на глазах.

Так, например, все городские школы и училища обязаны выйти с красными тряпками и с пением «интернационала». Учительский персонал отвечает за неисполнение приказания товарища Лариной, комиссарши Петроградского учебного округа. И больно и смешно было видеть малюсеньких кадет с отпоротыми погонами, идущими попарно с девочками.

На площади Урицкого парад красных войск. Трамваи не ходят. Перепуганные обыватели передвигаются по способу пешего хождения. Комиссары и жиды носятся в автомобилях.

Вообще всё, как полагается. Обещают даже победить весь мир и всюду развести пролетарскую революцию.

Комитет бедноты опять начинает придираться.

5 мая.

Узнал по знакомству от бывшего начальника пересыльной тюрьмы о количестве и качестве охраны, о расположении ее и о топографии помещения [на Шпалерной улице[142]]. Доложил обо всем Илье Романовичу.

8 мая

Комбед обещает арестовать, несмотря на отсрочку от штаба Петроградского военного округа (Укрепленного района по-теперешнему). Предложили выбирать: или ЧК, или красная армия. Хочу поступить красноармейцем в красную армию.

Илья Романович сказал мне, что это даже очень хорошо — может быть нам полезно.

12 мая.

Был сегодня у начальника команды связи рабочих полков на Литейном № 1.

— Служили в старой армии?

— Нет, не служил — мне 18 лет.

— Винтовку знаете?

— Нет, товарищ не знаю. На велосипеде умею ездить.

— А телефонные аппараты знаете?

— Знаю, товарищ.

— А почему проситесь в красную армию?

— Советскую власть защищать, товарищ.

— Документы есть?

— Вот, товарищ, от комитета бедноты.

— Хорошо, зачисляю вас самокатчиком и телефонистом. Пойдите к каптенармусу, он выдаст вам обмундирование.

Вот я и красноармеец.

13 мая.

Начальником моим в команде связи оказался бывший офицер поручик Коссовский, окончивший Варшавский кадетский корпус и Николаевское инженерное училище. Служит хорошо, старательно, внимательно, хорошо умеет служить. Политический комиссар.

Мне выдали на целую неделю вперед паек: хлеба, пшеничной крупы, подсолнечного масла, соли, селедок, махорки и т. д. Дали велосипед.

16 мая.

Белые взяли Ямбург и Гдов. Почти все большевицкие силы попали в плен. Другие так драпали, что не могли остановиться и с разгона прибежали прямо в Петроград.

Бегу к Илье Романовичу. Он говорит, что по-видимому к первому июня Петроград будет взят. Вот была бы радость! Колокольный звон, слезы радости, возможность свободно дышать, вновь сделаться человеком и перестать быть травленным зверем.

Уже сейчас видны радостные лица на улицах. Петроград спешно эвакуируют. Вывозят всё, что можно. Среди «власти» паника, снуют автомобили, едут какие-то подводы, гремят грузовики, по улицам скачут конные, юркие еврейчики снуют в панике. Неужели…

17 мая.

Встретил у нас на дворе товарища Штейнберга, председателя комбеда. На нем лица нет.

— Знаете товарищ, — говорит он мне, а глазки его так и бегают, — а я, знаете, и скажу им, а: где тут плен? Ха, ха…

И взял меня за пуговицу гимнастерки.

— Что вы, — говорю я, — никогда не придут, мы не допустим, — и сохраняю безучастное лицо…

Черт его знает, проклятый жид боится, а кто его знает, предателя, может быть, хочет меня спровоцировать и расправиться напоследок, так сказать хлопнуть себе дверью, т. е. наганную пулю пустить мне в затылок. Но кажется так перетрусил мерзавец, что от страха уже ничего не соображает. А ведь всего несколько месяцев тому назад писал на меня донос.

18 мая.

Хохотали до слез с моим отцом. Оказывается, Штейнберг поймал моего отца на улице и «по секрету» сообщил ему, что он вовсе не Штейнберг, а Богаевский — хорунжий, в доказательство чего показывал письма казаков, которые они ему писали. Вот проклятое племя. Кровожадные трусы.

20 мая.

Служу в команде. Мне выдали винтовку. Краду потихоньку патроны и припрятываю их дома на «всякий случай». Я самокатчик и состою у товарища Коссовскаго на посылках. Вчера отвозил письмо к какой-то даме на Петроградскую сторону. Письмо совершенно частного характера.

Я так хотел получить «на чай», но, к сожалению, она ничего не дала. Такая плохая барыня.

Сегодня товарищ командир послал меня к себе домой. Звоню. Открывает какая-то старая ведьма, оказывается, теща. Вхожу. «Садитесь», — говорит она, подозрительно меня осматривая, — «товарищ, я сейчас вернусь».

Приходит барыня. Встаю. Мну фуражку. Барыня дает мне деньги, мешок и велит сходить в кооператив за картофелем. Она долго и подробно объясняет, что надо делать, как обращаться с карточками и т. д.

После упорных и длительных разъяснений я, наконец, понимаю и иду, выполняю всё, что мне было наказано. Возвращаюсь с картофелем. Барыня взяла сдачу. На руках у нее годовалый ребенок. у меня сжалось сердце: мне стало жаль товарища Коссовского. Вот трагедия русского офицера.

Вот как я служу в красной армии.

Но кто же я такой? Уж не «товарищ ли я денщик»? Если дело принимает такой оборот, то это роскошно и полезно, т. к. я мог продолжать держать связь с Ильей Романовичем, не принося никакой пользы большевикам, даже в роли красноармейца…

22 мая.

Белые уже под Гатчиной и Красным Селом. Красные бегут как тараканы от внезапного света. Долго рассматривал фотографию Адмирала Колчака, мою офицерскую кокарду и погоны.

28 мая.

Тревога всё увеличивается. Город эвакуируется в лихорадочном темпе. Каждое утро газеты нарасхват. Несчастные обыватели ждут избавления. 30 человек нашей команды завтра должны ехать на фронт. Я попадаю в их число. Собираюсь, беру ванну, сбриваю голову, складываю все лишние вещи у меня в комнате и обращаюсь окончательно в красноармейца: холщовое обмундирование, обмотки, штиблеты, скатка через плечо, вещевой мешок, манерка, подсумок и фуражка с красной звездой.

Отец дает мне 1000 рублей «думскими». Не забываю сходить к Илье Романовичу и обещаю давать ему донесения с фронта, если удастся вырваться в Петроград. На всякий случай, если бы я попал к белым, он дал мне пароль. Вот он: «Карлу Карловичу Д. Британское консульство, Гельсингфорский вице-консул, от Иллиодора Иллиодоровича № 5».

Я вызубрил наизусть этот набор слов и уничтожил бумажку.

29 мая.

Поезд отходит сегодня в 11 часов утра с Варшавского вокзала. Зашел проститься к папе. Он страшно волновался, лица на нем не было. Я утешал его, как мог, и уверял, что совершенно не намерен подставлять себя под пули: или перейду к белым, или буду бежать как заяц.

Приехали на станцию Сиверская. Белых здесь нет. Они сделали набег, захватили у красных четыре орудия, несколько десятков пленных, взорвали железнодорожный мост, сняли на станции телефоны и телеграфные аппараты и, пробыв три часа, ушли с добычей.

А комиссары уже успели драпануть на станцию Вырица, т. е. за 15 верст отсюда, порвав свои коммунистические билеты. Местный совдеп как сквозь землю провалился.

30 мая. Станция Сиверская.

Совдеп вернулся и приступил к исполнению своих обязанностей: в наручниках привели пожилого крестьянина, с бородой в лаптях. Он сосредоточенно и степенно молчит, его грозят расстрелять: говорят, он указал белым, где стояла красная артиллерия. Бедный мужик. Предстоит перспектива спать на сене на полу в трактире, который уже давно прекратил свое существование. Присматриваюсь к красноармейцам команды.

1 июня. Станция Сиверская

Кое-как проспал ночь в необычных условиях. Всё тело ломит. Разговорился со стрелочником о «белых». Он долго ничего не хотел мне говорить, подозрительно на меня посматривал и опасливо озирался по сторонам. Но потом сообщил мне, потихоньку, что приезжали конные в форме «как раньше», и солдаты отдавали честь «офицерам». На станции был вывешен трехцветный флаг.

Я слушал как во сне, но ничего не говорил и на вид оставался безучастным. Но внутри меня всё трепетало от восторга.

2 июня. Станция Елизаветино.

Вчера вечером за нами приехал из Петрограда товарищ Коссовский со всеми остальными людьми команды, и нас перевезли сюда.

Какое совпадение. Всего лишь два года тому назад я ездил сюда на дачу в милую русскую семью, где были две прелестные барышни[143]. Тогда я был в золотых погонах и в форме Лейб-Гвардии Московского полка. А теперь, вместо веселой кампании молодежи и волнующего чувства легкой влюбленности, ужасная действительность гражданской войны, пятиконечная звезда, красноармейская форма.

Нашу команду связи присоединили, к «Отряду особого назначения» члена реввоенсовета 7-й армии товарища Межлаука. (Сейчас, в 1937 году, товарищ Межлаук состоит во главе Госплана; неоднократно ездил в командировки в Америку и в Европу)[144].

Отряд состоит сплошь из коммунистов, его назначение — и военное, и карательное. Ну и кампания! Самая, что ни на есть аристократия… Может быть, мне это даже повезло для моих шпионских целей. Наш состав поставили на запасный путь.

Рядом стоит под парами бронированный поезд «Ленин». Железнодорожное полотно в сторону противника поднимается. На возвышенности уже нет красной звезды, там белые, свои, родные. Их броневой поезд появляется от времени до времени и обстреливает красный броневик и станцию. Невдалеке, в саду ближайшей дачи замаскирована батарея. Пехота где-то впереди.

Я пошел побродить по знакомым местам. Покинутые дачи, деревня, церковь в парке, кладбище, пруд, где мы купались. Вспомнил я недавнее прошлое. Грустно пошел я назад к теплушкам по единственной улице деревни Заваленки. у одного из домов сидит старый крестьянин, смотрит на меня и говорит:

— Слушай-ка, барин, да ведь ты никак бывал здесь у нас, ну, здравствуй!

Слово «барин» как кулаком хватило меня по голове, я пробормотал что-то в ответ и бросился бежать без оглядки: «пропал», стучало мое сердце… Я решил «прогулочки» прекратить.

Я уже подходил к станции, как вдруг послышались орудийные выстрелы со стороны белых, завыли снаряды высоко над моей головой и, падая, взрывались прямо на станции; в воздух летели камни, дрова, а из вагонов сыпали во все стороны полусонные красноармейцы. Когда стрельба окончилась, я пошел к своему вагону. Все уже вернулись к обоим вагонам и весело высмеивали друг друга.

3 июня. Петроград.

Товарищ Коссовский «командировал» меня в Петроград и поручил передать своей супруге письмо, курицу и еще что-то «завоеванное».

Я исполняю в команде должность распределителя съестных припасов, приготовляю еду товарищу Коссовскому, состою у него на посылках, чищу сапоги, распиваю с ним чай, но язык держу за зубами.

4 июня.

С наслаждением выспался дома в удобной и чистой кровати.

Каждый раз, когда идешь к Илье Романовичу, рискуешь быть захваченным чекистами. В сознании смертельной опасности долго ходишь мимо его дома и не решаешься позвонить. Кто знает, может быть за эти несколько дней моего отсутствия организация раскрыта, все ее члены арестованы, а в помещении сидят чекисты и схватывают вновь приходящие жертвы. Позвонишь, откроют, схватят тебя руки палачей и конец твоему земному существованию[145].

Я передал Илье Романовичу то немногое, что мне удалось видеть и слышать. Он сегодня в невозможном настроении, сказал, что Петроград будет взят на месяц позднее из-за недостатка у белых снаряжения.

Я очень был удручен его сведениями, но он подбодрил меня и сказал, что вскоре я буду служить у него лично, как только Петроград будет занят. (Я с ним говорю всегда по-французски). Он сказал мне, чтобы я продолжал наблюдения.

В городе заметное успокоение, хотя и лихорадочная деятельность.

6 июня. Елизаветино.

Исполнив «поручения», вернулся на фронт и, надо сказать, в неважном настроении. Судя по советским газетам, Колчак будто бы уж отступает по всему фронту. Хоть и врут эти газеты невероятно, а кто знает, вдруг это и правда.

Вот и у нас здесь застой — белые не наступают. Красные перебросили оттуда дивизию (3 полка). Вновь прибывшие красноармейцы имеют бодрый вид и как будто даже боевой.

Один из них рассказывал со страшным бахвальством, как они били белых на колчаковском фронте. Все они в бескозырках с красным околышем, отлично снабжены и вооружены новыми винтовками русского образца, но английского производства.

Им было приказано немедленно наступать на станцию Кикерино, чтобы занять затем и станцию Волосово. Белые засели в каком-то имении за каменной оградой.

9 июня, деревня Арбонье.

Два дня три новых полка атаковали белых, но взять не могли не то что Волосово, но даже Кикерино. Хоть белые и отлично и с успехом отбивают красных, но уже печален тот факт, что инициатива переходит на сторону большевиков.

Наша команда не спеша проводит телефонные провода от станции Елизаветино до деревни Арбонье. Проходим мимо батареи 4 с половиной дюймовых орудий. Я точно заметил их местоположение на карте.

Везут на подводах массу раненых. Ходят слухи, что какой-то полк целиком сдался белым, много убитых, а результатов никаких.

Проходит отряд матросов «Минного отряда», — краса и гордость… у них обалделый вид. За два дня боя, ценой огромных потерь им удалось занять три деревни, но их только что выбили оттуда, и они, ругаясь и сквернословя, идут занимать новые позиции. От частой стрельбы на их винтовках покоробились и почернели от жара ствольные накладки.

Все эти части без всякого успеха действовали против Балтийского полка (из прибалтийских немцев). Начальство сказало: наша задача на этом участке фронта выполнена. Нас повезли в Петроград.

В нашей команде есть жид, комиссар, товарищ Аронсон — рабочий Путиловского завода. Он страшно трусит и боится попасть в плен к белым и его страх веселит всех. Это не мешает ему следить за всеми нами и прислушиваться к разговорам.

На всех вагонах уже было нарисовано РСФСР. Как только товарищ Аронсон ушел в другой вагон, наши красноармейцы пошли читать эту надпись по-своему, например: русский сахар фунт сто рублей. Объясняли друг другу сокращение ВСНХ — воруй смело, нет хозяина, и т. д. Ой да защитники.

10 июня. Петроград.

В десять часов вечера приехал в Петроград, а завтра утром едем на новый участок фронта. Спешу домой, повидать моего отца. Беру ванну, рассказываю ему мои впечатления. Смеялись насчет «духа» красной армии. Еле можно избавиться от него в ванне, а уж обмундирование безнадежно воняет махоркой.

Когда приходится в полной красноармейской форме ехать в трамвае, интересно ловить на себе взгляды, полные ненависти и презрения.

Люди ничего не смеют сказать, пикнуть не могут, а глаза говорят…

11 июня. Петроград.

Привезли нас в Новый Петергоф и немедленно погнали куда-то дальше. Проходили мимо казарм Лейб-Гвардейского Конно-Гренадерского полка. Здесь во время войны помещалась 3-я Петергофская школа Прапорщиков. Здесь я был произведен в офицеры и вышел Лейб-Гвардии в Московский полк. А теперь иду перед этими стенами в красноармейском строю, с вещевым мешком за спиной, с красной звездой на фуражке, в грязном, залитом подсолнечным маслом обмундировании — защитник палачей, воров и убийц.

Благодарю Бога, что совесть моя спокойна, денщик и шпион. Я не продал свою шпагу Бронштейну.

Идти пришлось около 30-ти верст. По пути расположились в парке, при помещичьем доме имения Гостилицы.

Чудный каменный дом, великолепный старинный парк с прудом, всё запущено, дом разграблен, на остатках ценной мебели устроились красноармейцы 169 полка. Картины изодраны, некоторым портретам вставлены в рот папиросы, всюду соответствующие похабные надписи и рисунки. На столе лежит раскрытое, чудное издание истории Ключевскаго. Пол-книги уже свернуто на цигарки; другие книги библиотеки ждет та же участь.

Командует нашим отрядом товарищ Муратов, говорят, что не коммунист, бывший офицер, вернувшийся из германского плена.

После привала отряд двинулся на передовые позиции в деревню Керебятки, а наша команда связи осталась в деревне Гостилицы.

12 июня.

Утром белые сшибли 12-й полк, гнали его шесть верст и захватили в плен более половины всего состава. Молодой солдат 12-го полка со страхом, чуть не плача, с дрожью в голосе рассказывал, как их гнали белые.

Он сам их видел — они все здоровенные ребята, с длинными рыжими бородами, стреляют из автоматов, а если и отступают, то не бегут, а пятятся назад, непрерывно отстреливаясь.

Нас заставили ночью тянуть какие-то провода, никто толком не мог дать указания. К утру, ничего не сделав, все наши красноармейцы заснули вповалку на траве.

13 июня. Гостилицы.

Сегодня назначили меня дежурным при телефонных аппаратах, обслуживающих штаб отряда товарища Межлаука. Прямой провод в Петроград, прямой провод в штаб 7-й армии и провода в полки и отряды.

Из Петрограда приехало важное начальство — матрос, уже средних лет, с длинной трубкой в зубах. Состоялся военный совет. Меня не стеснялись — сидит себе красноармеец и отвечает на телефонные звонки.

Я узнал всё расположение красных, количество пехоты, артиллерии, броневиков. Красные собирались перейти в наступление вдоль Петергофского шоссе, в обход Кикерино и Волосово.

14 июня. Петроград.

Товарищ Коссовский командировал меня в Петроград по делам службы, т. е. отвести его супруге где-то уворованную курицу, четверть молока и 2 десятка яиц, а кроме того, на обратном пути захватить шесть телефонных аппаратов.

Я узнал во время дежурства на военном совете, что товарищ Межлаук ищет себе адъютанта из бывших офицеров. Я решил начать гранд жё[146] — попроситься к нему адъютантом, сообщить о моей прежней военной службе в Русской армии и начать, таким образом, настоящую работу.

15 июня.

Не могу удержаться, чтобы не записать мои восторги о ванне, о чистом белье, о мягкой постели.

Поставили самовар и долго разговаривали с отцом о всем происходящем. Я привез ему хлеба, крупы, сахара и… патронов для увеличения моего запаса.

Был у Ильи Романовича. На этот раз я смог ему дать указания о расположении красных полков на Петергофском направлении, их артиллерии, о количестве коммунистов, о предполагающемся наступлении и т. д.

Я посоветовался с ним по поводу моего намерения попасть адъютантом к члену реввоенсовета 7-й армии товарищу Межлауку. Он вполне одобрил мое намерение и предложил мне полное свое содействие, в смысле, например, фальшивых удостоверений и т. д.

16 июня. Петроград.

Сегодня у нас на квартире [Литейный 9[147]] был Илья Романович и Алексей Петрович (Дюкс), и мы долго совещались насчет моей предстоящей работы при товарище Межлауке.

Они вновь предложили мне деньги, но я опять категорически отказался. Тогда они заявили мне, что как только Петроград будет занят белыми и они войдут в связь с союзным командованием, я буду представлен ими к французскому и английскому военным орденам.

(С тех пор прошло почти 20 лет. Я вспоминаю тогдашнее мое молодое горение и мой патриотический порыв. И вот сейчас, прожив 17 лет среди так называемых европейских демократий и испив до конца чашу наших русских унижений, я спрашиваю себя с удивлением, почему я тогда так доверялся какому-то неизвестному мне французу и неведомому англичанину!

Была тогда молодость моя, чистая душа, в порыве возмущения и злобы на палачей России, верила союзникам. Я наивно думал тогда, что кровь, взаимно пролитая на полях сражений, взывает к торжеству дружбы, и что союзники не бросят в несчастье своего брата по оружию Россию. И я шел к ним с открытой душей и — верил в них…)

17 июня. Петроград.

Ходил в управление отряда Межлаука за телефонными аппаратами. Я попросил поговорить с глазу на глаз с помощником товарища Межлаука. Сначала я рассказал ему последние новости с фронта и о жизни отряда на позициях.

Я высказал ему уверенность в скорой победе красной армии над белогвардейцами. Затем я сказал, что я хочу доверительно сообщить ему что, собственно говоря, я имею право не служить, т. к. пользуюсь отсрочкой как студент и бывший пехотный офицер, но что меня влекло послужить советской власти и русскому народу, а потому я, в ожидании вызова из штаба Петроградского укрепленного района, поступил рядовым красноармейцем в команду связи. Но мне кажется, что наступил подходящий момент применить на пользу советского правительства мое образование и мои военные знания, т. к. я слышал, что товарищ Межлаук ищет себе секретаря отряда, т. е. адъютанта, и что я с удовольствием отдал бы себя в его распоряжение.

По мере того, как я говорил, на лице моего собеседника больше и больше выражалось полное изумление. И мне показалось, что он вот-вот позовет дежурных красноармейцев, чтобы арестовать меня.

После заметных колебаний, он сделался вдруг очень любезным, спросил в каком полку старой армии я служил, записал мой чин, фамилию и обещал поговорить с товарищем Межлауком и всё устроить. На этом мы и расстались.

Я взял телефонные аппараты и отправился домой. Затем я отправился в Илье Романовичу и доложил ему о моем предполагаемом быстром продвижении по службе. Он очень был доволен моим рассказом, и мы долго сговаривались с ним о дальнейшей моей работе.

Пришел еще один посетитель и я с удивлением узнал в нем господина Сонкина В. М., преподавателя латинского и греческого языков 10-й Петроградской гимназии. Его специальность была доставать фальшивые красноармейские документы. Расставаясь, Илья Романович меня спросил: «Помните, мон шер, вы встретили как-то у меня на лестнице старика в бурке, без ноги? Это был генерал Брусилов. Он приезжал специально из Москвы ко времени занятия Петрограда белыми. Он ночевал здесь, у меня»[148].

18 июня. Деревня Гостилицы.

Перед отъездом из Петрограда еще раз простился с моим отцом, выразил ему уверенность, что скоро Россия освободится от большевиков, и с легким сердцем поехал на фронт, фантазируя насчет предстоящей моей работы в качестве адъютанта товарища Межлаука.

Судьба решила иначе — это было мое последнее свидание с ним, он скончался в Москве в 1934 году 63 лет от роду[149].

20 июня.

Настроение в нашей команде мрачное. Реввоенсовет распорядился расстрелять 18 красноармейцев 169-го полка за беспорядочное отступление. Наш отряд готовится перейти в наступление в ночь на 21-е июня. Товарищ Коссовский поехал с командой на позиции в д. Жеребятки, чтобы наладить службу связи, готовящихся к наступлению частей.

В отряде настроение приподнятое, в ожидании своего первого боя. Все сидят в вырытых окопчиках, пулеметчики на своих местах, телефонисты расположены в цепи.

Я оставлен для связи при начальнике команды. Наши мобилизованные поснимали звезды с фуражек. Лица вытянулись. Вместо земли и воли, обещанных в 1917 году, надо против своего желания защищать жидовскую власть. Мне их жалко, да и себя тоже.

Товарищ Коссовский привязал свою лошадь к крыльцу занимаемой нами избы. Мой стальной конь стоит под окном. Я сварил пшенную кашу, накормил моего командира, поел сам, попили чая с хлебом, обмакивая его в подсолнечное масло.

В 4 часа утра (часы переведены на три часа вперед) должна начаться артиллерийская подготовка. На дворе полутемно, тишина и ожидание. Товарищ Коссовский лег отдохнуть на кровати, а я посреди избы на половике.

21 июня 1919 года. Деревня Жеребятки.

Внезапно просыпаюсь от сильной стрельбы и криков ура. Товарищ Коссовский и я выбегаем на крыльцо и видим, как наш коммунистический отряд особого назначения бежит сломя голову из деревни назад в сторону Гостилиц. Товарищ Коссовский подумал одно мгновение, вскочил на лошадь и поскакал за бегущими.

Я вошел в избу и торопясь начал надевать шинель, вещевой мешок. Вдруг слышу сильный стук в окно и крик «выходи… мать… мать». Под окном бешено хлещет пулемет. Обалдев, выскакиваю на улицу и слышу: «бери, ну да бери же… мать… мать».

Мне показалось, что это мне велят взять мой велосипед, чтобы отступать… Но тут кто-то набрасывается на меня с винтовкой на перевес и кричит: «оставь… мать… мать…»

Я различаю русскую кокарду и зеленый погон с тремя нашивками. В одно мгновение белый срывает у меня с фуражки забытую звезду, топчет ее ногой и снимает у меня с руки часы. Но почему-то не ткнул штыком[150].

Еще бегут стрелки с ружьями наперевес, тащат пулеметы, другие бросают ручные гранаты в избы, где спят коммунисты; в полутьме носятся обезумевшие от страха красноармейцы, грохочут пулеметы, свищут пули…

Мне приказали держаться за избой; надеваю на рукав белую повязку. Посреди улицы лежит наш комиссар товарищ Аронсон, по всей вероятности, мертвый. К нему подбегает рослый, лихой унтер-офицер (который меня не ткнул штыком[151]) и толкает его в бок ногой, по-видимому для проверки… «мертвый» поворачивается и смотрит… Тогда солдат с размаху всаживает ему в бок весь штык. Раздается ужасный крик, туловище судорожно переворачивается и еще два новых штыковых удара приканчивают нашего жида-комиссара.

Красные засели на кладбище и отстреливаются. Грохот пулеметов ужасающий. Бегом несут раненого, кровь сочится и капает через холст носилок…

В это время в деревню въезжают два красных броневика и открывают огонь из пулеметов во все стороны. Белые начинают отступать под градом пуль, вытаскивая раненых и пулеметы. По ним бьет проснувшаяся, наконец, красная артиллерия. Меня бросили за избой — им было не до пленных.

Я вижу их отступающую цепь… И ничего не соображая, я побежал за ними, боясь, как бы не опоздать и не потерять их из виду. Это уже был инстинкт: я догонял своих.

На мокрой траве лежат два брошенных телефонных аппарата. Я поднял их на бегу и накинул ремни на плечи. Пули броневиков визжат и хлопают над головой — я уже в мертвом пространстве.

Останавливаюсь, подхожу к группе отступивших и вижу русских офицеров в золотых погонах… Увидев меня, офицеры удивились и спросили: «Ты чего тут?» Я ответил, что хочу сделать заявление. Меня отправили в штаб батальона. Батальоном командовал ротмистр Конной Гвардии барон Унгерн-Штернберг[152]. Он был в форме походной, но в офицерской шинели мирного времени, чем меня очень поразил! Я ему представился, и он очень радушно меня принял. Он мне сказал, что в его батальоне 143 человека, но что ему этого совершенно достаточно. Я же, зная количество красных, буквально «скис»… Через несколько часов меня арестовали и отправили в контрразведку при штабе 2-й дивизии, которой командовал кавалергард граф Пален[153].

Дело мое было очень слабо, т. к. я был из отряда Межлаука, что белым было известно. Таких расстреливали. Мне ничего не оставалось, как сказать выученный пароль от Курца начальнику контрразведки мичману Ломану[154]. До того он был очень недоверчив к моему рассказу о принадлежности к тайной организации в красном Петрограде, но пароль оказался действительным: он отпустил стражу, представился и попросил меня дать ему все у меня имеющиеся сведения. Что я и сделал. Вскоре белые батареи открыли огонь по красной артиллерии.

Через несколько часов, когда я к нему снова зашел, он передал мне приказ начальника дивизии о восстановлении в офицерском чине. Кроме того, он меня спросил, какие мои дальнейшие намерения: возвратиться в советский тыл или пойти в пехотный полк младшим офицером. Мы условились, что я дам ответ на следующее утро.

К вечеру в штабе дивизии был загул. Я стоял в стороне в грязном красноармейском одеянии и смотрел, как господа штабные офицеры пили шампанское, из окон вагон-салона угощали музыкантов и чинов комендантской команды, которые с прекрасной выправкой, щелкая каблуками, пили за здравие господ офицеров и заискивающе улыбались.

Наступала ночь, и я решил подумать о ночлеге. Пошел к коменданту состава, в котором было много классных вагонов и товарных, занимаемых офицерами, писарями и комендантскими солдатами. Комендант развел руками и указал мне на лес, как место моего ночлега — все вагоны были заняты. Я пошел взять мой скудный вещевой мешок, где его оставил, идя к коменданту, — мешок был украден. Я оказался совершенно без вещей…

Мне казалось, что я заслужил лучшего отношения со стороны белых, на которых работал в красном Петрограде. Разочарование было огромно. На другое утро я заявил мичману Ломану, что возвращаться работать в советский тыл я не намерен… Вскоре я уже был в пехотном полку…

Мое пленение белыми чуть не закончилось для меня трагически.

Мичман Ломан по-видимому сделал вид, что поверил моему рассказу и паролю, предложив мне на выбор перейти обратно фронт, чтобы продолжить мою работу у Кюрца, или отправиться в пехотный полк. Может быть возможность этого выбора была мне предложена, чтобы меня проверить. Благодаря «загулу» я выбрал пехотный полк. Но, если бы не загул, то очень вероятно, что я решил бы возвратиться в Петроград для продолжения моего сотрудничества с Кюрцем. Допустим, что мичман Ломан меня всё же выпустил бы в Петроград. В таком случае возможны были бы 3 варианта:

1. Меня отправили бы к Межлауку, к которому я просился. Он, по всей вероятности, заподозрил бы меня в чем-то неладном по случаю моего пленения, а также «бегства» от белых, а потому отправил бы меня в ЧК для расследования, где, даже, может быть, ничего не обнаружив, меня всё же расстреляли бы, так сказать, на всякий случай, хотя бы по классовому признаку.

2. Межлаук взял бы меня в свой штаб, где я продолжил бы мою шпионскую деятельность. Может быть, не попался бы.

3. Но, после предательства Кюрца, я всё равно был бы схвачен и расстрелян вместе с тысячами участников этого заговора.

После поражения армии Юденича, уже в Эстонии, я случайно встретил в Нарве жандармского чиновника, который был делопроизводителем у мичмана Ломана. Он мне сказал, что пароль, который я сообщил мичману Ломан, был просрочен, а потому было опасение, что я мог быть им снабжен чекистами. А потому, в случае моего решения возвратиться в Петроград для дальнейшего сотрудничества с Кюрцем, не исключалась в возможность моего расстрела.

* * *

Полковое объединение Лейб-Гвардии Московского полка, в котором я состою с 1925 года, вернее его делопроизводитель полковник Дуброва, не признало моего участия в заговоре «Белого Меча», т. к. я не мог, разумеется, представить соответствующих удостоверений!!!

В газете «Суворовец» от 26 декабря 1953 года, выходившей в Буэнос-Айресе, я (Николай Кремнев) поместил статью «Еще о генерале Брусилове», в которой дал некоторые сведения об антисоветском заговоре в красном Петрограде в эпоху двух наступлений генерала Юденича на этот город весной и осенью 1919 года. Откликнулся на эту статью проживающий в Буэнос-Айресе Борис Александрович Богоявленский, участник этого заговора. Я послал ему мои воспоминания о моем участии в этом заговоре. В 1959 году я случайно встретился в Париже с его отцом, Александром Сергеевичем. Последовала пере писка между Богоявленскими и мною, из которой выяснилось, что в конце 1919 года, когда произошел разгром всех белых армий, Кюрц, в целях спасения своего и своей дочери, выдал чекистам всех участников заговора: около трех тысяч человек было расстреляно. За эту заслугу советские власти назначили Кюрца президентом Немецкой Республики Поволжья, а затем директором Интуриста[155]. Его дочь была зачислена в сотрудники ЧК и была посылаема для работы заграницу на предмет разложения эмиграции. Но в декабре 1937 года Кюрц был расстрелян во время Великой Чистки.

Леонид Кутуков в Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича

«Суворовец» и письма Богоявленских при моих «Записках» приложены.

В 1967 году в Ленинграде вышла книжка чекиста А. Сапарова «Битая карта (Хроника одного заговора)» на тему о заговоре Белого Меча. Книжка эта при сем прилагается[156].

Я (Николай Кремнев) составил отзыв об этой книжке, здесь прилагаемый, который был напечатан в «Часовом», в «Нашей Стране» и в «России».

Один экземпляр «Часового» с моим отзывом был послан автору-чекисту в Ленинград по адресу издательства.

* * *

Благоприятное удивительное для меня стечение обстоятельств:

1. В избу, в которой я спал на половике, ручная граната не была брошена.

2. Унтер-офицер, замахнувшийся на меня штыком, меня не заколол.

3. Последовав за отступающими белыми, я спас себя от выдачи Кюрцем.

4. Отказавшись вернуться в красный Петроград, я спас себя от возможного моего расстрела белыми.

Приложение

Рецензия на книгу А. В. Сапарова «Битая карта»[157]

Шумно отпраздновав 50-летие захвата власти в России в октябре 1917 года, советское правительство, то есть КПСС, празднует теперь пятидесятилетие Чрезвычайки, ибо, если не было бы ЧК, то давно не было бы и советской власти.

В эту «славную годовщину» учреждения советской мясорубки, советская пропаганда превосходит себя в неубедительном вранье и вылезает из кожи, чтоб внушить подсоветским людям, что уже 50 лет тому назад, во времена оплевания и разрушения России, чекисты были великими патриотами, с «чистыми и золотыми» сердцами, геройски защищавшими свою родину от про исков капиталистического окружения и продавшихся им русских белобандитов-изменников. В своем изложении автор книжки и старается это внушить подсоветским читателям, описывая заговор в красном Петрограде во время двух наступлений на него армии генерала Юденича в мае и в октябре 1919 года.

Хотя главное руководство заговора «Белого меча» и было в русских руках, но автор книжки сосредоточивает внимание читателя на двух представителях иностранных разведок — француза из Эльзаса-Кюрца и агента Интеллидженс сервис — англичанина Дюкса, стараясь этим доказать измену и предательство русских участников заговора.

Подступы к Петрограду преграждала 7-я советская армия. Ее начальником штаба был полковник генерального штаба царской армии, член организации «Белого меча». Благодаря его сотрудничеству генералу Юденичу удалось, начав наступление на Петроград в октябре с берегов реки Луги и из Эстонии, наголову разбить эту 7-ю советскую армию, в 10 раз превосходившую силы белых. Путь на Петроград оказался свободным. Заговорщики были готовы поднять восстание в Петрограде.

Белым тогда не удалось взять Петроград. Причины неудачи были неоднократно изложены в эмигрантской печати. Во всяком случае, никакой заслуги Чрезвычайки в этих событиях не было: автор книжки свидетельствует, что заговор был раскрыт в ноябре, уже после начала отступления армии Юденича из-под Петрограда.

Если конспирация заговорщиков была весьма примитивна и лишена соответствующего опыта, то работа Чрезвычайки, обладавшей неограниченными возможностями, была ниже всякой критики, не сумев вовремя раскрыть столь опасный заговор. Парадоксально можно утверждать, что Чрезвычайка даже способствовала осуществлению заговора, ибо практикуемый ею дикий террор вынуждал участников к сугубой осторожности.

После раскрытия заговора, Кюрц выдал чекистам всех его участников. В книжке напечатано, что расстреляно было чекистами всего лишь несколько человек, главарей, а второстепенные участники заговора были сосланы в трудовые лагеря до окончания Гражданской войны. Действительность была совсем другая. Спастись, бежав заграницу, удалось не более десяти участникам заговора, которые и поведали, что расстреляно было не менее трех тысяч человек.

Кюрц сделал блестящую карьеру у большевиков. Был директором Интуриста. Во время пресловутой поездки в 1922 году по СССР французского премьера Эррио, сопровождал его, когда тот обнаружил в Советском Союзе кисельные берега и молочные реки. Будучи эльзасцем, Кюрц одно время был президентом Немецкой республики Поволжья. Во время ежовщины был всё же «ликвидирован»…[158]

Автор книжки награждает заговорщиков следующими эпитетами. Заговорщики — это «черная пропасть измены, предательства изощренного и подлого двурушничества». «Предательство их вызывает чувство омерзения». «Подлые оборотни» и т. д.

Эти формулировки могут вызвать только улыбки, если вспомнить, как ЧК служила «делу Ленина», этого величайшего предателя, разложившего в 1917 году Русскую армию на немецкие деньги, когда немецкие дивизии стояли наготове для захвата России, что и произошло после подписания «Ильичом» похабного Брест-Литовского мира с немцами. Следует еще напомнить, что Ленин плюнул тогда интернационалом в душу русского народа, а осуществление коммунизма ввергнуло россиян в голод, массовое убийство и гражданскую войну.

По сведениям автора книжки, — чекисты, это просто рыцари чести и милосердия. «Грозная Чрезвычайка, карающий меч пролетарской революции, нагоняла страх на врагов советской власти… Было бы, однако, противно самому духу Чрезвычайной Комиссии и нравственным законам, в ней принятым, если бы карающий этот меч обрушивался на безвинных, на слабых и немощных».

Напомним, что книжка написана автором в 1967 году по поводу годовщины 150-летия основания ЧК. А потому вышеприведенная трогательная характеристика чекистов относится и к эпохе Ежова[159], Ягоды[160] и Берии[161]. Тем же русским эмигрантам, а также и иностранцам, которые веруют в то, что «в России теперь всё переменилось», автор книжки очень основательно напоминает, что работа ЧК продолжается:

«Что же касается солдат Дзержинского, людей революционного долга, то они продолжали и продолжают (курсив мой. — H. К.) свою неусыпную вахту. На смену одним приходят другие, эстафета передается из рук в руки, и всегда бодрствует, всегда начеку эта вахта.

Солдаты Дзержинского Союз берегут».

И будут беречь до тех пор, пока не наступит деленинизация…

«Часовой» (Брюссель), рубрика «Библиография», июнь 1968, № 504, с. 12–13

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), рубрика «Библиография», 13 августа 1968, № 965, с. 5

А. И. Солженицын. Письмо к Л. Н. Кутукову

Публикация М. Г. Талалая

30.8.1977

[копия[162]]

Дорогой Леонид Николаевич!

Я очень рад, что Василий Васильевич[163] передал Вам мою благодарность за Ваши лейб-московские воспоминания, и повторяю ее еще раз. Подробности первофевральских дней были для меня бесценны (еще найдут место позже и штрихи разложения полка). Теперь — Ваше письмо от 5 августа. Я не знал, что Вы можете выслать и более подробные воспоминания о «Белом мече», да и вообще «юденческих» днях под Петроградом. (Присланное Вами — очень интересно[164]). Если Вы имеете или можете написать такие воспоминания (поподробнее) и прислать мне копию (желательно без возврата), я буду чрезвычайно Вам благодарен. Правда, я еще нескоро дойду до того времени (сейчас занят февральской революцией), но в запас очень хотел бы взять. Вопросы у меня самые примитивные, однако ответа не имею. Например: чем отличалась офицерская шинель «мирного времени» от военного? Какова была форма (солдатская и офицерская) в Павловском полку, в Московском в феврале 1917 (то есть в запасных батальонах).

Меня очень подбодряет Ваша оценка «Августа» (в письме отдельного отзыва не вижу) — кто ж, как не офицеры того времени только и могут указать мне на ошибки и удачи? «Август» я еще буду чуть доредактировать для собрания сочинений, а также и расширяю его в предыдущее [подчеркнуто автором] время.

Если позволите, я иногда еще спрошу Вас кое о чем.

Не совсем понял, что значит «другие русские книги с добавочными оглавлениями», — но если Вы что-то выслали, то посмотрю и отзовусь.

Желаю Вам здоровья и работоспособности!

Всего Вам доброго!

Подпись

Мой адрес таков: Cavendish, только Vermont, а не Vernon, как Вы написали, 05142.

В «Белом мече» желательно указывать, если помните, точные улицы, дома. Теперь — а я еще напечатаю через 10–12 лет, это уже никому не опасно. Но очень оживляет мою работу[165].

Исторические и автобиографические очерки

Гвардейский Московский полк в русской истории

Стопятидесятилетие лейб-гвардии Московского полка 1811–1961)

Из потешных преображенцев и семеновцев императором Петром Великим была основана его лейб-гвардия. Хотя название это и показывает, что целью этих отборных частей была охрана особы Императора, однако на практике лейб-гвардия исполняла боевые задачи, как при основателе ее, так впоследствии и при его преемниках. Как и всякая воинская часть, гвардия переносила лишения во время походов и несла потери в сражениях. Таким образом ей приходилось исполнять два задания: охрана особы монарха, то есть императорского режима, и выполнение боевых задач наравне со всеми полками России.

В продолжении двухсот лет гвардия справлялась как с охраной отечества от врагов внутренних, так и с нанесением поражения войскам врагов внешних, вторгавшимся в пределы России. В начале нашего двадцатого века, ввиду изобретения автоматического оружия, лейб-гвардии делалось не по силам выполнять успешно одновременно оба задания, поставленные ей двести лет тому назад. И действительно, кровопролитные бои Первой мировой войны выбивали отборный верный престолу состав мирного времени; заменялся он людьми случайными, которых хотя и возможно было подготовить для исполнения боевых задач, но от которых трудно было ожидать быстрого освоения девиза гвардии «За веру и верность».

«Его Императорское Величество в сопровождении Шефа полка Наследника Цесаревича изволят обходить фронт Лейб-Гвардии Московского полка по случаю столетнего юбилея 1811–1911. Государь Император и Наследник Цесаревич в парадной форме полка»

«Государь Император вручает новое знамя командиру Лейб-Гвардии Московского полка»

* * *

Еще в сражении под Бородино полк покрыл себя вечной славой, заслужив пред лицом всей армии георгиевские знамена и свое имя Московского полка, полка с предельной доблестью защищавшего подступы к Москве Первопрестольной. Во время этого сражения полк понес значительные потери: пять офицеров полка были убиты или умерли впоследствии от ран, все остальные были ранены, а 907 унтер-офицеров и солдат выбыли из строя убитыми или ранеными. Порадевшие ряды полка были пополнены из армии лучшими людьми. Полк участвовал в дальнейших сражениях и походах вплоть до взятия Парижа в 1814 году.

Не ставя себе заданием этой статьи изложение истории полка с описанием походов XIX столетия, что будет сделано в другом месте, перенесемся к началу Первой мировой войны, к августу 1914 года. Шла маневренная война и полк, в составе гвардии, действовал в районе города Люблина. В ночь на 26 августа полк стоял в Господском Дворе Высоке. Впереди полка на расстоянии двух верст находилась деревня Тарнавка, около которой была укрепленная позиция германцев, занимавших высоту 311. На этой позиции в мелких артиллерийских окопах была сосредоточена артиллерия, тяжелая и легкая, германского корпуса генерала Войрш. Накануне две роты полка, приданные к другому гвардейскому полку, атаковали неудачно эту позицию, потеряв более половины своего состава.

Утром 26 августа полк занял исходное положение для атаки, назначенной на 11 часов утра. Две роты были оставлены в резерве и не приняли участия в атаке. Таким образом 12-ти ротам полного состава и двум, сведенным в одну вследствие понесенных накануне потерь, предстояло атаковать без помощи тяжелой артиллерии, которая еще не успела высадиться, заранее укрепившегося противника, пройдя около двух верст по совершенно открытому полю и среди бела дня.

Приказание, полученное из высших инстанций, не только не носило ни малейшего признака военного искусства в происходившей маневренной войне, но походило скорей на бездарно-легкомысленное распоряжение — равное приказу к самоубийству целого гвардейского полка. Так именно его и истолковал командир полка генерал Михельсон. А поэтому он сделал единственный возможный для спасения полка вывод: он стал вся чески тянуть начало атаки с явным намерением начать ее лишь при наступлении сумерек. Несмотря на то, что высшие штабы настаивали на немедленном начале атаки, генералу Михельсону удалось оттянуть военные действия до 16-ти часов. Тогда из штаба дивизии пришло приказание передать командование полком командиру первого батальона полковнику Гальфтеру. Под предлогом принятия полка полковник Гальфтер продолжал тактику генерала Михельсона, откладывая атаку до сумерек.

Наконец в 19 часов 15 минут, 26 августа — в день Бородина — полковник Гальфтер повел полк в атаку. Как она происходила? Прочтем реляцию бригадного генерала Киселевского[166]. «Наблюдая лично за ходом боя от Господского Двора Высоке, я видел, как весь участок ската, где были Сосковцы, был забросан огромным количеством перекрестных шрапнелей и тротиловых гранат; весь боевой порядок их представлял сплошное облако дыма; посреди рассеивавшегося по временам дыма я видел, как доблестные роты продолжали быстро двигаться вперед пока, достигнув гребня высоты, не скрылись за противоположным скатом. Своим необыкновенным порывом вперед и удивительным подъемом духа в этом движении в море огня и в дальнейшей штыковой работе, славные Московцы показали, как крепко живет в них дух их бессмертных предков, прославивших себя сто лет тому назад тоже в день 26 августа, на полях Бородина».

Но что же произошло за гребнем высоты, чего не мог видеть бригадный генерал со своего наблюдательного пункта? Добежавшие до гребня остатки рот (артиллерийский огонь противника вырывал из их цепей людей пачками) увидели еще один ровный подъем, на вершине которого, уже почти что в полной темноте, были заметны вспышки выстрелов германских орудий, стрелявших по наступавшему полку прямой наводкой. Артиллеристы старались стрелять как можно чаще, но штурмующим всё же удалось уловить темп неприятельской стрельбы, что позволяло им неуклонно приближаться перебежками к германским орудиям, то падая, то вновь устремляясь вперед, в промежутки расположения батарей, пышущих огнем и дымом. Немцы, занятые лихорадочной стрельбой, не заметили в темноте атакующих, так как не ожидали возможности подхода неприятеля к их батареям, а потому Московцам удалось подойти с фланга к орудиям, чтобы тотчас же переколоть артиллеристов.

Таким образом было захвачено 42 орудия, из них 17 тяжелых. Легко можно представить себе ликование победителей, когда солдаты и офицеры обнимались и целовались среди захваченных трофеев. Вскоре место последнего боя огласилось величественными звуками российского национального гимна «Боже, Царя храни». Предполагая, что неприятель перейдет в контратаку с целью отбить свою артиллерию, полковник Гальфтер приказал свозить орудия в три группы и окопать их кольцевыми окопами. И действительно, едва лишь взошло солнце, как раздался звук трубы и из близлежащего леса показались цепи немцев, атакующих окопы Московцев с трех сторон. До шести часов вечера продолжался бой при нестерпимой жаре; еще много было убито и ранено доблестных защитников взятых орудий. Подошедшие свежие части русских войск заставили немцев сдаваться или отступать. Был достигнут значительный тактический успех: лишенные своей артиллерии австро-германские дивизии покатились назад.

Четырнадцать рот Московцев, участвовавших в этих трехдневных боях понесли следующие потерн: 20 офицеров полка было убито, 38 ранено, 2200 унтер-офицеров и солдат убито и ранено, причем унтер-офицеры, призванные из запаса, представляли собой половину нижних чинов. В строю осталось 7 офицеров и около 750 нижних чинов, верных защитников Престола и Отечества.

Александр Земель. Дневной и ночной бой под Тарнавкой (26/27 августа 1914 г.). Австралия, 1964 г. На обороте репродукций одинаковые надписи: «Картина была передана Князю Владимиру Кирилловичу».

* * *

Понеся большие потери в боях в 1915 году, полк, однако, был в полном боевом составе к лету 1916 года: он имел хорошо обученных и воспитанных солдат, почти что равняясь по мирному времени, то есть верных слуг Престола и Отечества.

Летом 1916 года намечалось наступление на Ковельском направлении Юго-Западного фронта, командовал которым генерал Брусилов[167]. По распоряжению начальника штаба Верховного Главнокомандующего генерала Алексеева гвардия была переброшена в район реки Стоход, которую нужно было форсировать, чтобы продолжать затем движение в Ковельском направлении.

Лейб-гвардии Московский полк, наряду с другими частями гвардии получил участок фронта для его прорыва. Трудно было найти более гиблое место, чем то, куда была брошена гвардия. И действительно, берега реки Стоход были болотистыми, порой настоящими трясинами, между которыми можно было найти что-то вроде проходов, а если их не было, то, чтобы пройти, надо было заваливать болота. Противоположный берег был сильно укреплен противником, а имеющиеся проходы между трясинами были затянуты рядами колючей проволоки и обстреливались перекрестным пулеметным огнем. Если к этому прибавить, что неприятель имел подавляющее количество артиллерии, а небо было в его руках, что не давало возможности произвести глубокую разведку, то обстановка гибельного места делается совершенно ясной.

Как и во время сражения под Тарнавкой полк получил приказание атаковать в лоб противника; как и тогда, ему надо было проходить по совершенно открытому лугу до 1500 шагов, с тою только разницею, что полк непременно должен был выйти на проволочные заграждения, которых не было под Тарнавкой, и которые наша артиллерия не смогла разрушить, как по недостаточности своего огня, так и из-за невозможности обнаружить эти заграждения, скрытые высокой нескошенной травой. И вот, когда полк двинулся в атаку, то можно было наблюдать приемы войны не только времен «Очакова и покоренья Крыма», но еще более раннего периода штурма крепостей. И действительно, наступающие Московцы несли с собой связки хвороста и доски, которыми следовало покрывать трясины и прокладывать ходы для атаки противника!

Дойдя до проволоки, они рвали ее руками под артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем противника, переходили вброд через Стоход, опрокидывая неприятеля… Но даже и высшая доблесть в условиях гибельной обстановки боя не могла дать значительных результатов. Полк, всего недавно лишь восстановленный после кровавых боев 1911–1915 гг., был вновь трагично обескровлен…

Все доблестные полки нашей гвардии вели бои в тождественной с Московским полком обстановке и потерпели колоссальный урон, взяв всё же общими усилиями 16 орудий и около семи тысяч пленных. Потери 16 пехотных полков гвардии выражались в катастрофической сумме 30 176 человек, что выходит, разделив поровну по полкам — 1900 человек на полк! Такова была заплачена цена за взятые орудия под Тарнавкой и на Стоходе. За каждое орудие под Тарнавкой Московцы заплатили 50-ю убитыми и ранеными. Каждое взятое орудие на Стоходе обошлось гвардии 662 убитыми и ранеными…

Благодаря генерал-адъютанту Безобразову[168], который был назначен руководить этой операцией на Стоходе, была спасена от истребления гвардейская кавалерия. Во время хода операций, из Ставки, то есть генералом Алексеевым, неоднократно рекомендовалось генералу Безобразову спешить кавалерию и бросить ее в бой, иными словами, тоже на убой. Генерал Безобразов, по своей натуре кавалериста, считал, может быть, что конница должна послужить для преследования разбитого противника, ибо считалось, что нет таких препятствий, которые не смогла бы преодолеть доблестная гвардейская пехота, то есть разбить противника и обратить его в бегство. Благодаря такому «кавалерийскому» сознанию генерала Безобразова гвардейский кавалерийский корпус понес всего лишь 168 человек убитыми и ранеными, сохранив кадры и дух мирного времени. Остатки пешей гвардии были отведены в тыл и было преступлено к новому их укомплектованию.

Но ко времени событий февраля 1917 года, которые одни называют теперь «бескровной революцией», а другие считают их всего лишь намеренно неусмиренным бунтом, Гвардии, с честью выполнившей одно из заданий — защита Отечества от врагов внешних, не предоставлена была возможность справиться с другим ее заданием в трагический момент нашей истории — послужить охраной особы Монарха и оплотом Императорского режима.

«Военно-исторический вестник» (Париж),

ноябрь 1961, № 18, с. 15–17

Наш юбилей[169]

Мы русские — какой восторг!

Суворов

Стопятидесятилетнюю годовщину сформирования своего родного полка, в день Святого Архистратига Михаила и в день своего Полкового праздника 21/8 ноября 1961 года, достойно отметят господа офицеры Объединения Лейб-Гвардии Московского полка.

Событие это, на первый взгляд кажущееся нормальным звеном нашей эмигрантской жизни, когда отмечаются за границей многие исторические даты беглых событий, имевших место в пределах нашего отечества, а также и вне его, по своему существу представляется явлением совершенно необыкновенным, присущим, может быть, только нам одним, русским. В наш материалистический век, когда личная выгода является приматом всех жизненных интересов, небольшое общество однополчан, рассеянное на пяти континентах, празднует юбилей сформирования полка после 44-х лет с года расформирования его советской властью! Если этот срок в жизни государства и не представляет собой ничего особенного, то в жизни каждого человека он является решающим: на седьмом десятке цикл его земного существования начинает приходить к концу. И поразительно, что за эти долгие годы в сердцах Московцев не только не угасла любовь к своему полку, но на закате их жизни она жива, как никогда!

Тяжела была служба в мирное время, не говоря уже о войне, когда уделом каждого были физические лишения, ранения и даже смерть. Но в нашем полку, как и во всех Императорских полках, была служба Престолу и Отечеству с сознанием исполняемого и исполненного долга.

Когда расформирован был полк, прекратилась служба, рушилась карьера, общественное положение и всё казалось конченным — надо было в корне перестраиваться и по-иному организовывать свою жизнь. Но во время произошедшей Гражданской войны, когда Россия морально и физически была растоптана в грязь, уже была сделана первая попытка восстановления своего родного полка, как это было тогда сделано многими полками Императорской Гвардии и Армии.

Затем за рубежом было создано Объединение нашего Лейб-Гвардии Московского полка, своего рода кадр и всё с той же конечной целью восстановления полка, как только политическая обстановка в России, то есть крушение советской власти, это позволит. Десятилетиями, по несколько раз в год, постепенно старея, собирались Московцы во всех странах российского рассеяния, чтобы отмечать славные даты боев полка за Веру, Царя и Отечество, под Бородиным, когда полк отличился пред лицом всей Армии и получил георгиевские знамена; Горный Дубняк; Араб-Канак; деревня Тарнавка, когда 26 августа 1914 года, в годовщину Бородинского сражения, полк показал себя достойным чудо-богатырей 1812 года, взяв 42 германских орудия, подвиг исключительный, не повторенный нигде, ни в одной из воевавших армий войны 1914–1918 годов; ныне здравствуют два доблестных участника этого боя: председатель Объединения полка капитан Климович, Анатолий Феликсович[170] (Георгиевское оружие) и полковник Некрасов, Сергей Сергеевич (орден Святого Георгия 4-ой степени); с предельной доблестью гибельное сражение на реке Стоход, не говоря уже о менее упоминаемых многочисленных боях полка, данных во славу российского оружия и процветания нашей родины.

В регулярно издаваемых бюллетенях Объединения полка, а издано их было более полутора сотен, неизменно печаталось в каждом из них пожелания скорого возвращения на Родину и возможности формирования родного полка, чтобы вновь послужить Отечеству в его рядах! За традиционной братской трапезой поминались усопшие полковые товарищи, а затем поднимался бокал всё с теми же пожеланиями: возвращения на Родину и возможности сформирования Московского полка!..

Первые годы пребывания в эмиграции, когда Московцы были еще молоды, не сулили надежд ни на возвращение на родину, ни на перспективу формирования полка: мрак, объявший тогда народные сердца, еще только что начинал рассеиваться…

Но, по мере того, как шли годы, духовная и политическая конъюнктуры на нашей родине неуклонно стали меняться в направлении тех традиционных настроений, которыми всегда жили поколения Московцев. Для того, чтобы спасти свою неприемлемую человеческой натурой презренную власть от народного гнева, советская компартия вступила на путь еще невиданного в мире политического мошенничества, воскресив к жизни российскую народную гордость, отечественную тысячелетнюю историю и любовь к родине. Всё это было поругано коммунистами в начале революции и упразднено затем, как буржуазные, контрреволюционные предрассудки, что и вызвало немедленный отпор в виде появления белых армий.

Вспомним и наших однополчан, расстрелянных в начале большевизма за то лишь, что они посмели из побуждений любви к полку и отечеству тайно собраться, чтобы отметить день полкового праздника, как он отмечается Московцами и в текущем 1961 юбилейном году, и как он отмечался за все эти долгие годы на чужбине.

В наши дни, вынужденно выпущенный большевиками на волю российский патриотизм принял на нашей родине такие размеры, о которых не приходилось и мечтать нам в годы предшествовавшие революции, когда все патриотическое, национальное и русское хулилось, критиковалось и порицалось так называемой прогрессивной общественностью. Теперь выросли новые поколения, воспитанные в двух совершенно противоположных планах: в материалистическом коммунизме и в российском патриотизме, долженствующем подпирать шатающийся чуждый человеческой природе советский коммунизм.

И как это ни может показаться парадоксальным с первого взгляда, возможность формирования Московского полка, да и не только его одного, а и многих славных полков Императорской Армии, которые создали великую Российскую Империю, былой славе которой на свою погибель выучили советские главари поклоняться народившиеся поколения, эта возможность возрождения полка является как никогда более близкой и вероятной. А мы, Московцы, на старости лет так и не дождавшиеся столь желанного нами возвращения на нашу освобожденную родину, можем быть спокойны, как в сознании исполненного нами долга, так и в уверенности, что в сердцах бьющихся под советским мундиром, столь похожим теперь на нашу императорскую форму, не только нет препятствий к возрождению Российской Армии, но уже теплится тайная мечта стать преемниками ее славного прошлого, чтобы по примеру дедов и прадедов российских послужить верой и правдой нашему общему свободному отечеству.

Нас, ныне в рассеянии сущих, не забудут новые поколения Московцев, которые отдадут должное, как нашей преданной и бескорыстной любви к Полку, так и к нашей далекой, но и столь всегда бывшей нам близкой Родине.

«Часовой» (Брюссель), ноябрь 1961, № 426, с. 20

Российская слава[171]

Слава Государю,

Пьем за полк, за службу,

За седое знамя,

И за нашу дружбу.

Полковая песнь

В годовщину Бородинского сражения, за которое Лейб-Гвардии Московский полк заслужил свое именование, 26 августа 1914 года ст. ст. верный традициям своих бородинских предков, полк еще раз покрыл себя неувядаемой славой в сражении при деревне Тарнавка.

Генерал Гальфтер, командовавший полком во время этого боя, такими словами обратился из Лондона 8 сентября 1939 года к рассеянным по всему свету Московцам:

«Прошло двадцать пять лет от тех дней, когда Лейб-Гвардии Московский полк совершил небывалый до того в военных летописях подвиг — с трех тысяч шагов, открытой лобовой атакой, захватил всю действующую артиллерию Германского корпуса Генерала Войрша и удержал ее за собой, отбивая в течении суток яростные контратаки, во много раз превосходившего числом, противника. Если не легко было взять с боя 42 легких и тяжелых орудий, то неизмеримо труднее было их удержать за собой. И, как ни славен подвиг взятия артиллерии полком в составе лишь двенадцати рот, еще славнее 24-х часовая защита всего захваченного у стойкого и доблестного противника, остатками этих рот, насчитывавших к концу боя 750 человек. Все неоднократные и упорные атаки его были отбиты. Много Московцев полегло в этом славнейшем из славных бою, но не напрасны были эти жертвы. Они решили участь Люблинской операции, и противник ушел за реку Сан. Вечная память и Слава всем на поле брани живот свой положившим за Веру, Царя и Отечество, за Юного Августейшего Шефа[172] и вековых традиций полка.

Участников боя и всех ныне здравствующих Московцев да сохранит Господь Бог на многие лета, и да послужат они грядущим поколениям образцом верного и честного служения Родине».

Со дня этого обращения прошло еще 25 лет, за которые генерал Гальфтер и многие Московцы ушли в лучший мир. Оставшиеся в живых отметили по всему свету пятидесятую годовщину этого сражения, главным образом в Париже, где сосредоточился центр полкового объединения, которое издало к этой славной годовщине памятку под заголовком «Тарнавка». Из нее мы узнаем, что председателем Объединения полка состоит капитан Климович Анатолий Феликсович, участник сражения под деревней Тарнавка. Полковник Некрасов Сергей Сергеевич, участник этого боя, прибыл в Париж из США. Оба они поместили в памятке свои воспоминания об этом бое. Напечатана также реляция бригадного командира Свиты Его Величества генерал-майора Киселевского и личные свидетельства полковника Мандражи[173], офицера Лейб-Гвардии 2-й артиллерийской бригады. Очень ценны свидетельства, выписанные из архивов германской армии об этом бое. Девятнадцать офицеров полка были убиты в этом бою, а награждены орденом Святого Георгия Победоносца одиннадцать офицеров полка, семь офицеров полка были награждены Георгиевским оружием.

В кафедральном Александро-Невском соборе в Париже 6 сентября сего года по почину Объединения полка был от служен торжественный молебен с поминанием вечной памяти всем Московцам, за Веру Царя и Отечество на поле брани живот свой положившим. На молебне присутствовали: Великий Князь Владимир Кириллович, ныне здравствующие Московцы с семьями, родственники убитых офицеров в этом бою, а также и представители от всех объединений гвардейских частей. После окончания богослужения все присутствовавшие отправились в собрание — музей Лейб-Гвардии Казачьего Его Величества полка, где была приготовлена полковая трапеза. На стене была повешена только что полученная из Австралии картина масляными красками, изображающая бой полка под деревней Тарнавка, работы офицера полка майора А. Г. Земеля. По бокам картины были помещены портреты Государя Императора Николая II и Шефа полка Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, оба в форме полка. Внизу на подушке был положен Георгиевский крест присутствующего участника этого боя полковника Некрасова, а также и георгиевское оружие председателя Объединения, участника этого боя, капитана Климовича. Многими присутствующими были сказаны теплые слова Московцам. Великий Князь Владимир Кириллович поднял бокал во славу Московского полка, за присутствующих участников славного боя и за восстановление полка на нашей освобожденной Родине. Слова Великого Князя были покрыты громким «Ура» присутствовавших. Вскоре председатель Объединения капитан Климович, дал слово унтер-офицеру своей второй роты Надточему, старому солдату, речь которого глубоко тронула участников трапезы. Между прочим, он сказал:

«Русский солдат и вообще русский человек по своей натуре отличается терпением, скромностью, ему чужда заносчивость, самохвальство. Но он хочет знать правду, будет ждать ее. Вот мы переживаем в памяти волнующие события, то есть начало великой войны, возникшей пятьдесят лет тому назад и положившей начало нашей национальной трагедии. Но время придет, и появится новый художник слова и расскажет правду о всех ее боевых подвигах. Первое, что будет отмечено, это что РОССИЙСКАЯ АРМИЯ НЕ БЫЛА ПОБЕЖДЕНА ОРУЖИЕМ ВРАГА НА ФРОНТЕ. И что на ее долю досталось громадное количество трофеев и такое количество взятых в плен, которое не имели тогдашние наши союзники, вместе взятые… Перед памятью погибших в былой войне склоняю низко голову и позволяю себе поднять бокал за былую славу Русской Армии и за боевую доблесть Лейб-Гвардии Московского полка…»

Окончание речи младшего унтер-офицера Надточего было покрыто криками ура перешедшими в овацию нашим нижним чинам — чудо-богатырям. Все офицеры облобызались с Надточим и перешли с ним на ты.

* * *

В далекой Австралии отмечали эту славную годовщину два представителя полка. Майор Земель, «полковой живописец» и бывший подпрапорщик 11-ой роты Пороник, дослужившийся в Шанхайском Волонтерском корпусе до чина капитана. В Аргентине сын полковника Михайличенко, офицера полка, организовал также празднование славного юбилея Московцев.

Так Московцы, в рассеянии сущие, отмстили славную 50-ю годовщину боя под деревней Тарнавка…

«Часовой» (Брюссель), ноябрь 1964, № 461, с. 19

Декабристы и мы[174]

За 106 лет своего существования Лейб-Гвардии Московский полк принял участие во многих кровопролитных сражениях, покрыв свои знамена неувядаемой славой.

Когда еще немало участников Бородинского сражения и взятия Парижа находились в рядах полка, наступил декабрь 1825 года.

В задание первой части данного очерка вовсе не входит разбор движения так называемых «декабристов», — о них всё известно по многочисленным трудам, написанным на эту тему. Также не будет изложено о событиях 14 декабря на Сенатской площади, но зато будет подробно рассказано, каким образом трем офицерам бунтовщикам, нарушителям присяги, а из них двум Московцам, удалось вывести из казарм часть полка, чтобы прибыть во главе солдат на Сенатскую площадь.

Не менее подробно будет изложено о судьбоносных событиях происшедших через 92 года в расположении казарм того же Лейб-Гвардии Московского полка 27 февраля 1917 года, причем и в этом случае первопричины не будут разбираться, — и на эту тему уже имеется богатая литература.

И, если на «дело декабристов» имеются богатейшие государственные архивы в СССР, то о событиях 27 февраля 1917 года приходится ныне писать всего лишь по воспоминаниям нескольких уцелевших в этот день у частников событий, когда да же и архив полка, если таковой не уничтожен, находится вне нашей досягаемости.

А потому Вторая часть этого очерка, касающаяся февральских событий, является всего лишь первичным их изложением, причем автор льстит себя, надеждой, что, если нарушителям присяги декабристам посвящены тысячи работ, то, надо надеяться, что с годами, когда наше отечество снова станет свободным, найдутся российские здравомыслящие патриоты, которые разработают, воспользовавшись архивными данными, поступки тех Московцев, которые, будучи верными присяге, исполнили свой долг, а некоторые и жизни свои положили за Веру, Царя и Отечество, дав в этот день 27 февраля 1917 года бой внутренним врагам России, оказавшимся по своему разрушительному действию куда более страшными, чем вражеские армии, стоявшие тогда на всех наших фронтах…

Часть первая (14 декабря 1825 года)

В запутанной атмосфере междуцарствия, создавшейся вследствие отсутствия в те времена телеграфа, когда часть войск в Санкт-Петербурге уже присягнула Великому Князю Константину Павловичу, пришло известие из Варшавы о его решении отречься от престола в пользу своего брата Великого Князя Николая Павловича, что и потребовало принесения новой присяги, внеся, благодаря распространению самых злостных слухов о происходящем, смятение в умах офицеров и солдат Гвардии.

Заговорщики, собравшиеся в квартире князя Оболенского, решили, что настал подходящий момент начать восстание немедленно, на другой день 14 декабря. Среди многолюдного собрания присутствовали два офицера Лейб-Гвардии Московского полка, штабс-капитаны Михаил Бестужев и князь Щепин-Ростовский. Оба они не были коренными офицерами полка: первый из них поступил в полк в мае 1825 года, будучи до того лейтенантом 13-го Флотского экипажа; второй поступил в 1823 году, будучи лейтенантом в отставке Гвардейского Экипажа. Оба были люди молодые, хорошо образованные и обла дали солидными средствами. Для поднятия возмущения в Московском полку заговорщики назначили брата Михаила Бестужева Александра, офицера гвардейской кавалерии адъютанта герцога Александра Вюртембергского[175].

14 декабря 1825 года государь Император Николай Павлович встал очень рано, принял командира Гвардейского корпуса генерала Воинова[176] и в 7 часов утра вышел в зал, где были собраны начальники отдельных частей Гвардейского корпуса. Государь объяснил им, что, покоряясь непременной воле старшего Брата, которому недавно со всеми присягал, принужден принять престол, как ближайший в роде по отрекшемся; потом прочтя им манифест и приложенные к нему акты спросил: «Не имеет ли кто каких сомнений?». Все единогласно отвечали, что не имеют никаких и признают его законным своим Монархом.

Вскоре за гвардейскими начальниками прибыл во дворец генерал граф Милорадович[177], генерал-губернатор Санкт-Петербурга, который по-прежнему продолжал уверять в полном спокойствии города.

Затем стали приходить известия, что присяга окончена в полках Кавалергардском, Преображенском, Семеновском, Павловском, Егерском, Финляндском и Гвардейском Саперном батальоне. От прочих известий еще не было, но причиною тому полагали отдаленность их казарм.

Командир Лейб-Гвардии Московского полка генерал-майор барон Фредерикс[178], возвратившись из Зимнего дворца в казармы полка, собрал всех господ офицеров полка и объявил им о только что слышанных словах Государя Николая Павловича и выразил уверенность, что полк присягнет в порядке и полной исправности Государю Императору Николаю Павловичу. Затем, отпустив офицеров, командир полка приказал командиру роты Его Высочества, капитану Моллеру[179], идти с гренадерским взводом за знаменами, которые, по приносе в полк поставить в учебном зале, где и ожидать особого приказания выходить на полковой двор для принесения присяги. Капитан Моллер пошел в роту, объявил людям об отказе Цесаревича Константина Павловича от престола, о последующей сегодня новой присяге Императору Николаю Павловичу и приказал гренадерскому взводу одеваться, чтобы идти за знаменами.

В казармах были расположены 1-й и 2-й батальоны (1965 человек); 3-й батальон в составе 826 человек с офицерами, как очередной, стоял вне Петербурга на квартирах по деревням в окрестностях Красного Села.

Было 10 часов утра. Всё было спокойно в казармах полка. Но присяга не начиналась, так как было приказано ждать прибытия бригадного командира генерал-майора Шеншина[180] (полки Лейб-Гвардейский Преображенский и Лейб-Гвардии Московский) и начальника 1-й гвардейской дивизии генерала Бистрома[181]. Столь затянувшееся и непонятное для нижних чинов ожидание создавало среди них весьма нервное настроение, питаемое противоречивыми и нелепыми слухами.

Как раз в это время заговорщики, в благоприятном для них положении во время томительного ожидания, и приступили к исполнению своего плана.

Штабс-капитан князь Щепин-Ростовский отправился в собрание и, подойдя к штабс-капитану Волкову (5-я фузилерная рота) и к поручику Броке (2-я фузилерная рота), взял их под руки и пригласил пойти в свою 6-ю фузилерную роту. При входе в роту стояли штабс-капитан Бестужев и его брат адъютант Александр Бестужев, одетый в парадную адъютантскую форму, в «николаевской» шинели и кивере с белым султаном. Все вместе они вошли в роту и адъютант Бестужев, обратясь к людям сказал: «Я приехал от Цесаревича Константина, который по дороге задержан насильственным образом; после данной ему присяги не следует присягать никому другому, а отданное на счет сего приказание — обман. Я успел освободиться и скрытным образом прибыть сюда, чтобы успеть предупредить о ложности отречения Цесаревича от престола. Я имел при себе бумаги для доказательства истины его поручения, но оные, при задержании цесаревича и его свиты, были от меня отобраны. Цесаревич прибавляет вам жалования, он любит Московский полк, которого он был шефом и, если кто присягнет Николаю Павловичу, тот после строго будет наказан и далее самыми жестоким истязаниями будет мучим, жилы их будут тянуть. Манифест об отречении от престола Цесаревича ложный и составлен под влиянием иностранцев, которые овладели правлением и природных русских дворян и князей совсем от оного отдалили. Оставайтесь все единодушно верными Цесаревичу и требуйте его личного присутствия при произнесении отречения и тогда только присягайте императору Николаю Павловичу». Потом он стал уверять, что прочие полки присяги не приняли, а также многие роты и нашего полка присягать не будут.

Затем все направились в 3-ю роту штабс-капитана Михаила Бестужева. Он обратился к людям своей роты и сказал, показывая на адъютанта: «Вот, ребята, мой брат!». Тогда адъютант Бестужев повторил всё сказанное в 6-й роте и свою ложь пополнил еще следующим сообщением: «Великий Князь Константин Павлович, шеф ваш, задержан за четыре станции от Петербурга и находится в кандалах». Затем командир роты штабс-капитан М. Бестужев добавил к словам брата: «Если присягнете Николаю Павловичу — будете сжаты по службе. Вспомните прежний Семеновский полк, то-то были верные слуги!». На что фельдфебель Нежинцев сказал: «Хорошему солдату везде хорошо!».

Приказав взять боевые патроны, Бестужев, а за ним и другие заговорщики направились сначала в 5-ую фузилерную роту, а затем во 2-ую, где и повторили людям в общем то же самое, что и в предыдущих ротах.

В это время было уже около 12 часов утра. В казармы полка приехал бригадный командир генерал-майор Шеншин и приказал всех офицеров собрать на квартиру командира полка.

Люди остались без офицеров.

Никто, по-видимому, не заметил, что среди собравшихся не было Щепина-Ростовского и Михаила Бестужева, которые в это время и поднимали два батальона полка на бунт. Собравшиеся же на квартире командира полка офицеры, стали ожидать приезда начальника 1-й Гвардейской дивизии генерала Бистрома, чтобы начать приводить людей к присяге…

Тогда-то Щепин-Ростовский приказал своей 6-й фузилерной роте заряжать ружья и выходить на двор. 3-я фузилерная рота, по приказанию своего ротного командира штабс-капитана Михаила Бестужева последовала примеру 6-й. Некоторые из ее солдат, предчувствуя недоброе, ворчали про себя: «Здесь нет неприятеля, для чего заряжать ружья!».

Одновременно М. Бестужев послал унтер-офицера своей роты в 5-ю фузилерную роту с приказанием от имени командира этой роты штабс-капитана Волкова, находившегося у командира полка, — «выводить роту».

Люди прочих рот, оставшиеся без офицеров, всё еще бывших на квартире командира полка, видели из окон поставленный на дворе аналой и выходящих на полковой двор солдат несомненно для присяги и полагая, что на то получено приказание, стали также выходить из казарм, присоединяясь к толпе солдат находившейся под командой М. Бестужева и Щепина-Ростовского.

Случившийся тут барабанщик ударил тревогу и тем произвел еще большее смятение.

Командир 1-й Его Высочества роты граф Ливен, находившийся случайно около 12 часов в своей роте, услышал барабанный бой и крик «Ура», подошел к окну и увидел несколько рот в большом беспорядке рассыпанных по двору. Он вышел на двор, чтобы узнать, что происходит. Остановил одного из нижних чинов и спросил:

«По чьему приказанию они вышли на двор и кричат „ура“»?

Граф Ливен еще не успел получить ответа, как подбежал к нему с пистолетом в руке адъютант Бестужев и выстрелил, но дал промах.

Граф Ливен возвратился в роту и удержал в порядке не только своих людей, но также и людей 4-й фузилерной роты, которые находились у него в помещении.

Поручик Броке, командир 2-й фузилерной роты, отправляясь на квартиру командира полка приказал унтер-офицеру Сергузеву, исполнявшему должность фельдфебеля, отправиться в роту и передать людям, «чтобы они не слушали внушений Щепина и Бестужева». Сергузев поспешил в роту, чтобы исполнить приказание, но при входе на лестницу встретил офицера в адъютантском мундире (Александра Бестужева) который уже успел увлечь за собой роту, заставляя кричать «Ура»! Сергузеву всё же удалось удержать в порядке один взвод этой роты.

Толпа нижних чинов 3-й и 6-й фузилерных рот, частью 2-й и 5-й фузилерных рот, под предводительством братьев Бестужевых и князя Щепина-Ростовского, с криками «Ура, Константин!» бросились к воротам и часть людей выбежала на улицу. Другая часть бросилась на людей Гренадерской роты, находившихся при знаменах и выходивших в это время на двор по одиночке, тогда как их командир роты, капитан Моллер, всё еще был на квартире командира полка.

Щепин закричал — «Подавай знамена!», а толпа его солдат тотчас же бросилась отнимать знамена. Гренадеры не давали. Началась свалка.

Защищавший знамя гренадер Соломон Красовский был сильно избит прикладами, а гренадер Андрей Красовский ранен Щепиным саблею в живот.

Знамя схватил унтер-офицер 5-й фузилерной роты Моисеев. «Кому ты присягаешь?» — закричали ему из толпы. «Николаю Павловичу!» — отвечал Моисеев. Тогда Щепин ударил его саблею по голове. Моисеев упал, обливаясь кровью.

Знамя стало переходить из рук в руки.

Зачинщики беспорядка братья Бестужева и Щепин, с обнаженным оружием и с пистолетами в руках, направились к полковым воротам, окруженные толпою возмущенных ими солдат.

Остальные нижние чины полка были в полном ужасе, собрались кучками, громко кричали и спорили, не понимая причины только что происшедшей перед ними кровавой расправы.

Бригадный генерал, командир полка и офицеры, всё еще ожидавшие прибытия начальника дивизии генерала Бистрома, услышав крики и увидев в окна, что творится, стали выбегать на двор из командирской квартиры. Ротные командиры и младшие офицеры, застав нижних чинов полка в полном беспорядке толпившихся на дворе, бросились отыскивать своих людей с целью их построить и узнать причину случившегося.

Но события стали уже развиваться с ужасающей быстротой.

Полковник Неелов[182] наткнулся на бегущую толпу солдат, среди которой были зачинщики беспорядка. Быстро поняв в чем дело, он хотел арестовать Щепина, который уже совершив ряд убийств, находился в состоянии бешенства. Адъютант Бестужев, защищая Щепина, хотел выстрелить, но пистолет дал осечку. Щепин вырвался из рук полковника Неелова и ударил его саблей по киверу.

Очистив себе путь, заговорщики побежали дальше и через несколько шагов встретились с командиром полка Генерал-майором бароном Фредериксом, который пытался остановить их обращаясь к ним со с ловами вразумления. Щепин еще раз взмахнул саблей и ударил по голове своего командира, а адъютант Бестужев выстрелил из пистолета. Командир упал и лишился сознания. Раненого командира подхватили полковой барабанщик Никита Щепакин и горнист Карп Акулович и бережно отнесли на его квартиру.

У самых ворот зачинщики беспорядка наткнулись на бригадного командира генерал-майора Шеншина, стоящего среди недоумевающих солдат и убеждающего их. Щепин растолкал солдат, занес саблю и хотел ударом в лицо сразить генерала. Но рядовой роты Его Высочества, Харлаам Григорьев, видя посягательство на жизнь начальника, подставил под сабельный удар свое ружье и тем спас жизнь бригадного генерала. Сабля, скользнув по ружью, нанесла всё же довольно тяжелую рану в голову. Рядовой 2-й фузилерной роты Архип Сугоняев поднял раненого командира и понес его в дежурную комнату.

В то время, как совершались эти ужасные события, офицеры всеми мерами старались удержать бегущих и построить во фронт стоящих группами на дворе солдат. Эти удержанные нижние чины оказывали полное послушание и доверие своим начальникам.

Полковник Хвощинский[183], находясь под воротами, увидел бежавшего мимо него офицера с белым султаном и спросил — «Вы зачем здесь?». Тот ничего не ответил и побежал дальше. Хвощинский за ним.

Адъютант остановился, к нему присоединился М. Бестужев. Оба, держа пистолеты в руках, говорили: «Хвощинский, веди нас за Константина!».

«Что вы делаете?» — сказал Хвощинский — «срам на Россию, а потом (указывая на солдат) и этих несчастных погубите».

Подбежал Щепин и видя, что все остановились, не говоря ни слова ударил полковника Хвощинского саблей по голове, разрубил козырек и сделал незначительную рану на лбу. «Удар был довольно сильный» — рассказывал полковник Хвощинский — «и, как неожиданный, меня несколько смешал. Я сделал движение, чтобы вынуть шпагу, но Щепин нанес мне второй удар по лопатке правого плеча, а затем третий ниже плеча. После чего с толпой солдат бросился в ворота».

Вся эта разыгравшаяся тяжелая драма была делом нескольких минут, всё было так неожиданно и совершилось с изумительной быстротой.

Совершив ряд этих злодеяний, Щепин и братья Бестужевы во главе толпы солдат в количестве 761 человека, со знаменем 1-го батальона выбежав за ворота казарм, и с криками «Ура! Константин!» направились на Сенатскую площадь.

Некоторые из ротных командиров и младших офицеров побежали за ушедшей толпой, вразумляли и уговаривали солдат вернуться, но, не достигнув никаких результатов вскоре вернулись в казармы. На полковом дворе им удалось удержать в повиновении и выстроить в полном порядке около 900 человек, которые и продолжали оставаться в порядке, несмотря на соблазн, который из себя представляло около 70 нижних чинов, не успевших последовать за заговорщиками. Совершенно сбитые с толку, они собрались в кучу и крича обсуждали всё только что происшедшее. Ни приказания, ни увещевания офицеров не могли их заставить присоединиться к людям в порядке на полковом дворе. «Без шефа полка присягать не будем!» — кричали они.

Тотчас после ухода бунтовщиков с полкового двора на Сенатскую площадь, полковник Неелов, как старший из офицеров, послал подпоручика Веригина с донесением о случившемся беспорядке к начальнику 1-й Гвардейской дивизии генералу Бистрому, которого в расположении полка и не дождались.

После дознания и суда штабс-капитан князь Щепин-Ростовский был лишен титула, дворянства, чинов и сослан на вечную каторгу. Штабс-капитан Бестужев лишен дворянства, чинов и сослан на 20 лет на каторжные работы, а потом на поселение.

По присущим Императору Николаю Павловичу справедливости и великодушию, он не перенес на весь Лейб-Гвардии Московский полк вину за беспорядки, невольно совершенные одной четвертью нижних чинов, но приказал заново освятить полковые знамена.

Раненый во время исполнения своего долга командир полка генерал-майор барон Фредерикс был зачислен в Свиту Его Величества. Раненые полковник Хвощинский и поручик граф Ливен были назначены флигель-адъютантами молодого монарха.

Все нижние чины, не принимавшие участия в беспорядке, то есть три четверти полка, получили заслуженное поощрение и вознаграждение и в особенности те из них, которые активно исполняли свой долг или заступались за своих офицеров.

Государь очень снисходительно отнесся к наивным и обманутым солдатам: не их считая виновниками беспорядка, он их называл «несчастными, обольщенными и сбитыми с пути избытком верноподданичества».

Из 671 человека последовавших за офицерами-бунтовщиками 376 человек были переведены без всякого наказания в армейские полки юга России.

Остальные же нижние чины из ушедших на Сенатскую площадь с Щепиным и Бестужевыми, но добровольно возвратившиеся в полк и принесшие чистосердечное раскаяние, вместе с провинившимися солдатами других частей Гвардии и Карабинерного полка, вошли в состав Лейб-Гвардии Сводного полка. Этот полк предназначался к отправлению на Кавказ в помощь Кавказской армии. Там предполагалось дать возможность провинившимся частям Гвардии, принявшим участие в беспорядках 14 декабря 1825 года, смыть кровью то пятно, которое омрачило славное прошлое их частей.

«Часовой» (Брюссель), март 1967, № 489, с. 15–17;

также: «Наша страна», Буэнос-Айрес,

май — июнь 1967, №№ 901–903

Араб-Конак

1877–1952

Мы русские — какой восторг!

Суворов

Глубокой осенью 1877 года Русская Армия форсировала горные перевалы Балканских гор. Она продвигалась с боем с превосходящим ее численно противником, снабженным первоклассным английским вооружением. Самый плацдарм военных действий не способствовал наступательным операциям. Немногочисленные дороги вились среди горных ущелий и отвесных скал, нависая над пропастями, превращаясь иногда в трудно проходимые тропы, прерываясь взорванными мостами и заваленные кучами камней. Невидимый противник, скрывавшийся в складках местности, а также среди кустов и деревьев, покрывающих скалы, был повсюду; внезапными выстрелами из засады, спускаемыми под откос глыбами камней и даже неожиданными ударами картечи, на каждом шагу подстерегал русские войска.

С севера на Юг, по Софийскому шоссе, под общим командованием Флигель-Адъютанта Полковника Гриппенберга[184], командующего лейб-гвардии Московским полком, двигался авангард Русских Войск в составе трех батальонов лейб-гвардии Московского полка, трех батарей Лейб-Гвардии 2-й Артиллерийской бригады и эскадрона улан Ее Величества, приближаясь к занятому противником Араб-Конакскому перевалу, сильно укрепленному заблаговременно по последнему слову техники английского военно-инженерного искусства.

После осмотра Командиром Отряда неприятельской позиции, немедленно же было приступлено к активным наступательным действиям по форсированию Араб-Конакской укрепленной позиции. Под покровом непроглядной ноябрьской ночи, при соблюдении абсолютной тишины, под носом противника, русские солдаты, потомки суворовских чудо-богатырей, точно также, как и их славные предки на Сан-Готарском перевале и при Чертовом мосту, на отвесные кручи, в кромешной темноте тащили свои пушки средь зарослей кустарника и дикого леса. А на горных вершинах, как раз напротив турецких редутов, разделенная от них лишь глубокой лощиной, наша гвардейская пехота уже копала окопы для артиллерийских батарей, а также и ложементы для себя. Глухие удары кирок в мерзлую землю и стук топоров, вырубающих просеки среди густого леса, дабы дать возможность батареям стрелять, заглушались беспечными криками турецкого вооруженного лагеря по ту сторону лощины.

В восемь часов утра 21 ноября, едва лишь забрезжил свет восходящего где-то за свинцовыми снежными облаками осеннего солнца, внезапно ударили наши батареи по изумленному противнику, считавшему себя в полной неприкосновенности в своем горном орлином гнезде.

Двенадцать тысяч турок, сосредоточенных только лишь на Араб-Конакском перевале в целях общего стратегического контрнаступления по всему фронту Балкан против наступающих русских войск, тотчас же стремительно атаковали так неожиданно появившиеся перед ними семь с половиной рот лейб-гвардии Московского полка в составе всего лишь тысячи штыков.

Среди отвесных скал пушечные удары и ружейные выстрелы тысяч магазинных английских винтовок и наших российских берданок эхом носились среди потревоженного величия спокойного доселе горного пейзажа.

Но вот, густые массы первоклассной турецкой пехоты вскакивают на брустверы своих редутов и с яростными криками, водимые своими знаменами с полумесяцем ислама, бросаются в лощину, атакуя русскую позицию. В это время над окутанными пороховым дымом русскими редутами раздались звуки труб, поющих сигнал к штыковой атаке. Русская Гвардия с развернутыми Знаменами, на древках которых блистали золотые Императорские двуглавые орлы, на полотнищах синели Андреевские кресты и развевались ленты с надписями Старой Гвардии — «Потешные Преображенцы», в стремительном беге бросилась по Склону лощины навстречу атакующим туркам и их российское могучее ура покрыло пушечную и ружейную стрельбу, оглушительным эхом перекатываясь по близлежащим ущельям. Вот столкнулись в лихом штыковом ударе… Короткая схватка, и турки уже бегут обратно к своим редутам… Неприятельские пушки открывают огонь картечью по Московцам… Они отступают к своим окопам, вынося с поля битвы своих раненых и убитых… Возобновляется артиллерийский поединок.

В это время начинают подходить наши подкрепления, две роты Лейб-Гвардии 2-го Стрелкового батальона. Полковник Гриппенберг посылает на наш правый фланг, дабы взять фланговым огнем наступающих турок… Переменные атаки следуют одна за другой с небывалым ожесточением… Лощина между двумя позициями заволоклась пороховым дымом, среди которого мелькают огни выстрелов, раздается непрерывная канонада и несутся клики жестокой битвы… Земля уже усеяна трупами и обильно полита солдатской кровью… Но у Московцев уже нет больше резервов, — всё брошено в бой. Турки атакуют отчаянно, с последним, нечеловеческим усилием добиваясь решительной победы…

Для нашей Гвардии положение создается критическое… Неприятель уже подбирается к нашим артиллерийским позициям, и намечается угроза нашим пушкам… Собрав, вне видимости неприятеля, несколько человек солдат, барабанщиков и горнистов, полковник Гриппенберг приказывает бить атаку и с обнаженной саблей во главе наших чудо-богатырей бросается в атаку и опрокидывает турок, почуявших русские резервы… Но тут, поднявшись на гору, прибывают две роты Лейб-Гвардии Стрелкового Его Величества батальона и две роты Стрелков Императорской Фамилии и тотчас же вступают в бой. Начинается общая контратака русской гвардии, штыковой удар решает дело, русские колют направо и налево, пробивая себе путь к неприятельским окопам. Турки отступают. На их плечах Гвардия врывается в редуты первой линии укрепленной неприятельской позиции. Намеченное турецким высшим командованием общее стратегическое контрнаступление войск на Араб-Конакском участке было отбито. В наступивших сумерках бой затихает…

Могучее, победоносное ура празднует Российскую победу. Раздаются звуки величественного Российского национального гимна «Боже, Царя храни». В это время на гору поднимаются батальоны Лейб-Гвардии Финляндского полка и сменяют Московцев.

Этот встречный бой лишний раз показал, что лучший способ обороны — это наступление. Мораль превосходящего нас своей численностью и вооружением неприятеля была надломлена. Дальнейшее форсирование горного перевала уже не представляло собою труда, хотя доблестный противник сохранял еще всю свою боеспособность. Балканские горы вскоре были пройдены, — дорога на Царьград была открыта…

Русские еще раз преодолели не только грозного неприятеля, но и самую природу.

Париж, 14 мая 1952 г.

«Часовой» (Брюссель), январь 1953, № 326, с. 16

Признательность. 1878–1978

В Санкт-Петербурге 12 апреля 1877 года был обнародован следующий МАНИФЕСТ:

«Божиею милостию Мы, Александр Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь финляндский и прочая, и прочая.

Всем Нашим любезным верноподданным известно то живое участие, которое Мы всегда принимали в судьбах угнетенного христианского населения Турции. Желание улучшить и обеспечить положение его разделял с Нами и весь русский народ, ныне выражающий готовность свою на новые жертвы для облегчения участи христиан Балканского полуострова.

Кровь и достояние Наших верноподданных были всегда Нам дороги; всё царствование Наше свидетельствует о постоянной заботливости Нашей сохранять России благоденствие мира. Эта заботливость оставалась Нам присуща в виду печальных событий, совершавшихся в Герцеговине, Боснии и в Болгарии. Мы первоначально поставили Себе целью достигнуть улучшения в положении Восточных христиан путем мирных переговоров в соглашении с союзными, дружественными Нам великими Европейскими Державами. Мы не переставали стремиться в продолжении двух лет к тому, чтобы склонить Порту к преобразованиям, которые могли бы оградить христиан Боснии, Герцеговины и Болгарии от произвола местных властей. Совершение этих преобразований всецело вытекало из прежних обязательств, торжественно принятых Портою перед лицом всей Европы.

Усилия Наши, поддержанные совокупными дипломатическими настояниями других правительств не привели, однако, к желанной цели. Порта осталась непреклонною в своем решительном отказе от всякого действительного обеспечения безопасности своих Христианских подданных и отвергла постановления Константинопольской конференции. Желая испытать для убеждения Порты всевозможные способы соглашения, Мы предложили другим кабинетам составить особый протокол со внесением в оный самых существенных постановлений Константинопольской конференции и пригласить Турецкое Правительство присоединиться к этому международному акту, выражающему крайний предел Наших миролюбивых настояний. Но ожидания Наши не оправдались: Порта не вняла единодушному желанию Христианской Европы и не присоединилась к изложенным в протоколе заключениям.

Исчерпав до конца миролюбие Наше, Мы вынуждены высокомерным упорством Порты приступить к действиям более решительным. Того требуют и чувства справедливости и чувства собственного Нашего достоинства, Турция отказом своим поставляет Нас в необходимость обратиться к силе оружия.

Глубоко проникнутые убеждением в правоте Нашего дела Мы, в смиренном уповании на помощь и милосердие Всевышнего, объявляем всем нашим верноподданным, что наступило время предусмотренное в тех словах Наших, на которые единодушно отозвалась вся Россия. Мы выразили намерение действовать самостоятельно, когда Мы сочтем это нужным и честь России того потребует. Ныне, призывая благословение Божие на доблестные войска Наши, Мы повелели им вступить в пределы Турции.

Дан в Кишиневе, Апреля 12-го дня, лета от Рождества Христова Тысяча восемьсот семьдесят седьмое, царствования же Нашего двадцать третье».

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

АЛЕКСАНДР

В тот же день русские войска перешли турецкую границу.

* * *

Турция была тогда еще великой державой, обладала многочисленной армией, снабженной Англией первоклассным вооружением. Турецкий солдат был храбр, упорен и воодушевлен своей магометанской верой до пределов фанатизма. Русская армия встретила доблестного противника, а потому вынуждена была с многочисленными кровавыми боями продвигаться в направлении Царьграда, столицы султанов Турции. Русская армии несла тяжелые потери, оставляя всюду по пути своего продвижения многочисленные братские могилы. Болгары не забыли тех, кто жизни свои отдали 100 лет тому назад за освобождение Болгарии от многовекового турецкого ига и провозглашения ее независимым государством. Русские могилы всегда любовно содержались болгарским правительством и населением, что продолжалось и тогда, когда России больше не стало и ее заботы о могилах своих героев прекратились.

В сотую годовщину своего освобождения 3 марта 1978 года Болгария торжественно отмечала свою ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ русским героям павших смертью храбрых за ее независимость.

Трижды русские войска штурмовали Плевну, неся огромные потери. Месторасположения братских могил уже давно превращены в парки имени отличившихся военачальников Великого Князя Николая Николаевича Старшего, генералов Гурко[185], Скобелева[186], Тотлебена[187], Лаврова[188] и других. Всюду поставлены их бронзовые изваяния. Величественный мавзолей красуется среди этих парков. Перед ним памятник Государю Императору Александру Второму, Освободителю русских крепостных и болгарских рабов Турции. В часовне мавзолея с художественным иконостасом, и иконами православных святых, на мраморных досках выгравированы названия всех российских воинских частей, принимавших участие в боях за освобождение славянских православных братий. На памятниках братских могил сохранились кресты, императорские орлы, фамилии офицеров и число нижних чинов. Имеются и отдельные памятники, под которыми покоится один убитый; они воздвигнуты, по-видимому, родственниками усопшего. Имеются также прекрасные памятники на могилах двух или трех «нижних чинов». Около памятников стоят турецкие пушки.

В день торжеств, как и всегда, памятники утопали в цветах. В этот памятный день 3 марта, объявленный ныне днем национального праздника освобождения Болгарии от турецкого ига, русским эмигрантом был возложен венок с полковыми лентами на памятник первейшего полка русской императорской армии со следующей надписью:

«На вечную память павших русских героев Лейб-Гвардии Преображенского полка в войну 1877–1878 годов от внука генерала от инфантерии Н. А. Епанчина[189].

Эдуард Фальц-Фейн[190]»

Н. А. Епанчин в обер-офицерских чинах участвовал в составе Преображенского полка в этих боях. Впоследствии в чине генерала от инфантерии был директором Пажеского Его Величества Корпуса. Скончался в Ницце (Франция) в тридцатых годах.

В Плевне имеется очень богатый музей «Освободительной Войны 1877–1878 годов». Стены его украшены копиями картин, находящихся в Третьяковской Галерее в Москве, художников-баталистов Верещагина[191], Дмитриева-Оренбургского[192] и др. Совершенно невозможно перечислить все имеющиеся в нем экспонаты, реликвии и архивные материалы. Ко дню торжеств были выпущены альбомы в красках русских братских могил, памятников и даже с изображениями форм русских полков. Выпущены были также путеводители с указаниями мест боев, усыпальниц и памятников. Напечатаны они на главных европейских языках.

Болгарскими и русскими художниками построена панорама сражений под Плевной. Старые петербуржцы помнят такую панораму обороны Севастополя в Крымскую войну, построенную на Марсовом поле. Такие же торжества происходили на русских могилах, разбросанных по всему продвижению русских войск. Шипка, Горный Дубняк, Араб-Конак, Аблово, Светлина, Гривицы… Совершенно невозможно перечесть все города и деревни, где происходили тогда бои.

«После сражения при Горном Дубняке, Государь посетил барак, где лежали тяжело раненые. Лицо Царя было в слезах, когда он обходил их. Подойдя к поручику Забелину[193], Государь спросил его: — Что я могу сделать для тебя? — Ваше Величество, не соблаговолите ли известить моих родителей? Государь обратился к флигель-адъютанту и ответил: — Телеграмма о тебе пойдет как Высочайшая».

Мне это рассказал генерал от инфантерии Забелин 60 лет тому назад.

В освобожденную Софию первым вступил эскадрон Конной Гвардии. Командир его А. А. Мосолов[194] был первым комендантом столицы, а затем и градоначальником. Он организовал управление города и сформировал Гвардию для болгарского царя. Впоследствии генерал Мосолов был начальником канцелярии Министерства Императорского Двора. Скончался в эмиграции. Вокруг утопавшего в цветах памятника Императора Александра в Софии происходили 3 марта великие торжества, при огромном стечении народа, признательности за освобождение от турецкого ига.

* * *

После бесчисленных упорных боев победоносная русская армия прибыла в городок Сан-Стефано в немногих километрах от Константинополя, где она была вынуждена остановить свое продвижение.

Верховный Главнокомандующий, Великий Князь Николай Николаевич Старший, отдал следующий

«ПРИКАЗ

по Действующей армии

Сан-Стефано, 17 апреля 1878 г.

Доблестные войска Действующей Армии! Семнадцать месяцев переживал я с вами труды и лишения походной жизни… В течение этого времени не раз высказывал Я и Мою задушевную благодарность и мое удивление вам, войска Действующей Армии… Искренно благодарю всех начальников дивизий, бригадных, полковых командиров и начальников отдельных частей, всех штаб и обер-офицеров за их примерную во всех отношениях службу. Особенное, сердечное и искреннее спасибо Тебе, русский солдат; ты не знал ни преград, ни лишений, ни опасностей. Безропотно, безостановочно шел ты в грязи и в снегу, в жару и холод, через реки и пропасти, через долы и горы, и бесстрашно бился с врагом, где бы с ним не встретился. Для тебя не было невозможного на пути, который тебе указал начальник. Тебе честь, тебе слава, добытая кровью и потом, России, бившейся за освобождение угнетенных христиан.

Я горжусь и всегда буду гордиться, что Мне пришлось командовать такой славной армией…

Приказ сей прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях и сотнях.

Подписал: Главнокомандующий Действующею Армией, Генерал-инспектор по кавалерии и по инженерной части

НИКОЛАЙ».

Болгары отвечали тем же. Все те, которые еще в прошлом веке посещали в Плевне парк нашего Белого генерала Скобелева, где покоится прах семи с половиной тысяч наших героев, те, кто посещает его теперь, и те, которые будут его посещать в веках, читали, читают и будут читать выгравированные на мраморе следующие слова:

«Они, орлы северных небес, чада великой русской земли, вдохновенные богиней гуманности, правды, свободы, водимые гением победы, перелетели леса и поля, реки и моря, и смело опустились на прекрасные и гордые Балканы. Здесь, на порабощенной веками болгарской земле, они пронзили своими штыками турецкую тиранию. Острием меча разрубили они вековые оковы, а своими пушками разрушили до основ пятисотлетнюю крепость тяжелого рабства. В кровавой борьбе, бушевавшей на болгарской земле, они беззаветно пролили свою кровь, легли костьми на братской земле, за свободу, за благо болгарского племени, забытого веками, царями, богами и сильными в то время народами.

В знак глубокой признательности и великой благодарности освобожденный ими болгарский народ воздвиг им этот памятник свободы, выросшей из глубины души, как фиалка в лесу».

* * *

Теперь хочу рассказать, как победоносные российские полки возвращались на родину. У меня имеется «История похода Лейб-Гвардии Московского полка в войну 1877–1878 годов». Точно так же возвращались и все другие российские полки.

15 сентября эшелоны начали прибывать на станцию Александровскую, около Царского Села, 20 сентября полк торжественно вступил в Санкт-Петербург.

Приближаясь к разукрашенной флагами триумфальной арке у Московской заставы Санкт-Петербурга, полк был остановлен и поставлен развернутым строем по обе стороны шоссе, имея на правом фланге сборную роту, составленную из всех Георгиевских кавалеров со всеми знаменами.

Ровно в полдень прибыл Августейший Командир Гвардейского Корпуса Великий Князь Наследник Цесаревич АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ, объехавший фронт полка и милостиво всех приветствовавший. После сего Наследник Цесаревич, встав во главе полка, повел его через триумфальную арку, за которою полк был встречен высшим духовенством… Представители города поднесли полку на серебряном блюде хлеб-соль и приветственный адрес города Санкт-Петербурга. Далее была устроена царская ложа, в которой находились Великие Княгини: Цесаревна Мария Феодоровна, Мария Павловна, Александра Иосифовна и Александра Петровна, венчавшие лавровыми венками полковые знамена и дарившие командиру полка, Свиты Его Величества Ген. майору Гриппенбергу, и командирам батальонов лавровые венки, перевитые Георгиевскими лентами. Толпа кричала ура, дамы забрасывали полк цветами и венками по всему пути следования полка. Жители Выборгской Стороны, где находятся казармы полка, для встречи его устроили у Сампсониевского моста триумфальную арку, у которой и встретили полк хлебом-солью на большом серебряном блюде и поднесли особый приветственный адрес.

Около трех часов дня на полковом плацу был отслужен торжественный молебен, а затем от города было предложено всему полку роскошное угощение.

В память о минувшей войне все участники ее награждены были особой светло бронзовой медалью с надписью на ней — «Не нам, не нам, а Имени Твоему», для ношения на груди на ленте двух цветов: наполовину Андреевской и наполовину Георгиевской.

Все это было СТО ЛЕТ тому назад, когда была великая РОССИЯ и ее Христолюбивое воинство.

* * *

«Санкт-Петербургские Ведомости» от 14 марта 1878 года в рубрике «Московская Летопись» напечатали:

″При счастливых обстоятельствах началась в этом году у нас масленица; утешительная весть о заключении мира, и мира славного, была встречена восторженно; на улицах зажглась трехдневная никем не заказанная иллюминация; дома и магазины украсились флагами; народный гимн открывал все собрания и спектакли. Весть о мире — это весть о возвращении в семью нежно любимых отца, мужа, брата, успокоенную за их участь, за их жизнь.

Масленица прошла очень шумно… на Болотной площади, в балаганах, брали Плевну, жгли Карс, пленяли Османа; воинственный элемент преобладал всюду, даже в стихах, которыми по издавна заведенному обычаю, в трактирах приветствуют масленичных посетителей. Обыкновенно стихи эти воспевают прелесть трактирной кухни, щедрость посетителей и услужливость половых. Такая прозаичная подкладка непригодна теперь для трактирной поэзии; поздравление половых «Эрмитажа» гласило, между прочим:

Так на Шипке стали

Наши турок бить

— Дни теперь настали

Можно и попить!

В Плевне мы Османа

Взяли с силой всей,

— Мало тут стакана,

Ну-ка, брат, налей!

Им заткнули глотку —

Лихо мы дрались!

На тебе на водку

За царя молись!″

Корреспондент «Голоса» г. Зотов, писал, между прочим из Сан-Стефано следующее:

«Мы, было, уже попривыкли к Адрианополю, который нам казался раем после того, что пришлось вытерпеть в дороге от Шипки до сюда. Грязь хуже донимала, чем шипкинские снега… артиллерию на себе тащили: разберем на части, да и тащим по партиям — кто колесо, кто передок. Натерпелись, зато и встреча же нам была! Всё, что было женского полу, бросилось нас целовать, от девушек до старух… Иная и смотреть противно — а что делать? — целуй хорошее, целуй и худое; всё от доброго сердца, так брезговать грех. И рады же они нам были!»

Русскому народу всегда был присущ здоровый юмор…

В сентябре 1944 года Красная Армия освободила Болгарию, согласно советскому жаргону, от «фашистов», осчастливив болгарский народ введением системы управления марксизма-ленинизма. Оккупация продолжается уже 34-й год. Можно объяснить лишь казенным мошенничеством советской пропаганды и деятельностью политруков «освободительной» Красной Армии, что некоторые ее части поставили свои памятники, с серпами и молотами, на местах сражений 1877–1878 гг. с соответствующими высокопарными надписями. Красуется также бронзовый бюст советского маршала Толбухина[195] и советский танк 34. Нынешние посетители мавзолея в Плевне могут прочитать выгравированные на мраморных досках имена славных русских полков, которые Ленин уничтожил в 1917 году. Его огромный памятник оскорбляет русские могилы[196].

По марксизму-ленинизму дело освобождения балканских христиан является всего лишь буржуазной бойней, раз она не была «справедливой» войной во имя торжества коммунизма в мире.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 25 апреля 1978, № 1469, с. 1–2;

также: «Часовой» (Брюссель), май-июнь 1978, № 612, с. 2–5

«Генерал А. П. Кутепов на полковом празднике у Московцев 21 ноября 1928 г.» На фото: генерал А. А. Посохов, генерал А. П. Кутепов, капитан П. Ф. Артемьев, графиня А. И. Шувалова, генерал Д. И. Ознобишин, полковник Б. Л. Нелидов, Н. А. Дзюбенко, Е. В. Скобельцына, Л. Н. Кутуков, полковник Н. Н. Дуброва, С. С. Кутукова, О. Б. Сборомирская, Л. А. Дуброва, капитан Б. П. Кукловский, полковник Б. В. де Витт

«26 августа 1937. 125 лет Бородина. Годовщина Тарнавки. 50 лет службы генерала В. П. Гальфтера (1887–1937)». Верхний ряд: архиепископ Никон (де Греве), жена генерала A. А. Посохова, полковник Г. Ф. Климович, М. В. Лаек, генерал B. П. Гальфтер, С. С. Кутукова, В. В. Кукловская, сын генерала А. А. Посохова, Л. А. Дуброва, Л. Н. Кутуков. Нижний ряд: капитан Б. П. Кукловский, подпоручик Л. Е. Кононов, полковник Б. В. де Витт, старший унтер-офицер В. С. Барбашев, полковник Н. П. Лаек, капитан П. Ф. Артемьев, полковник Н. Н. Дуброва, Л. Г. Федоров

* * *

Приложение

Объединение Лейб-Гвардии Московского полка

Список лиц, принявших участие во взаимных поздравлениях, вместо визитов по случаю праздников Святой Пасхи, а также приславших поздравления

Бендж Мария Ивановна

Де-Витт Кира Александровна

Гальфтер Клавдия Михайловна

Гаусман Зоя Григорьевна

Демьянович Виктория Николаевна

Димитриева Мария Николаевна

Дуброва Алла Иосифовна

Дуброва Анна Александровна

Дуброва Лидия Алексеевна

Елачич Надежда Львовна

Ендржеевская Анастасия Васильевна

Забелина Мария Васильевна

Андерс Павел Карлович

Артемьев Петр Федорович

Фон-Бекер Альфред Альфредович

Де-Витт Борис Владимирович

Гальфтер Виктор Петрович

Гальфтер Николай Александрович

Гаусман Тимофей Платонович

Архимандрит о. Никон (Греве)

Демьянович Николай Иванович

Дзюбенко Михаил Николаевич

Дуброва Алексей Николаевич

Дуброва Николай Николаевич

Елачич Гавриил Александрович

Ендржеевский Адольф Адольфович

Зборомирский Лев Иванович

Барбашев Василий Силич

Лазебный Всеволод Васильевич

Зборомирская Екатерина Львовна

Зборомирская Ольга Беренсовна

Кононова Анастасия Григорьевна

Кутукова София Сергеевна

Лаек Мария Владимировна

Лехович Людмила Борисовна

Княгиня Мещерская Мария Валериановна

Пантелеймонова Елена Николаевна

Петченко Рената Августовна

Скобельцина Евгения Васильевна

Тарбеева Мария Петровна

Климович Анатолий Феликсович

Климович Георгий Феликсович

Кононов Леонид Евгеньевич

Кукловский Борис Петрович

Кутуков Леонид Николаевич

Лаек Николай Платонович

Лехович Владимир Андреевич

Модрах Василий Карлович

Петченко Константин Иванович

Пржилуцкий Митрофан Емельянович

Рыков Георгий Павлович

Салатко-Петрище Владимир Александрович

Скобельцин Владимир Степанович

Князь Ширинский-Шихматов Кирилл Алексеевич

Федоров Лев Григорьевич

Яковлев Виктор Николаевич

Делопроизводитель Объединения

Полковник Дуброва

2 мая 1937 года, г. Париж[197]

* * *

Заутреня на Волге

Прослушав Двенадцать Евангелий в моей с детства любимой церкви, я выехал из Петербурга с вечерним поездом и, приложившись на другой день к Плащанице в Ярославле, сел на пароход компании «Кавказ и Меркурий», который, после открытия навигации, спускался вниз по Волге до Астрахани одним из первых своих рейсов.

В тот год, незадолго до войны 1914 г., весна была ранняя, а Пасха поздняя. Стояла слишком уж жаркая для весны погода, почти что лето, — ни облачка, ни ветерка.

Пароход, глухо стуча машинами, плавно шел среди необъятного простора разлившейся величественной реки, придерживаясь ее правого крутого берега, который заставлял могучую водную стихию нехотя повиноваться своим изгибам и, казалось, с трудом выдерживал яростные напоры полного разлива. Слева воды было так много, а берег был столь далеким, пологим и, едва заметным, что, казалось, и конца нет широкому раздолью.

Усевшись в удобном плетеном кресле на передней палубе парохода, я, как зачарованный, с наслаждением, потеряв счет времени, смотрел на постоянно меняющийся перед моими глазами незабываемый пейзаж, освещаемый ярким весенним солнцем. Всматриваясь в даль, иногда, почти что на горизонте, замечал я вдруг белую колокольню еще невидимого села и наблюдал, как медленно мы к ней приближаемся. Время от времени она вдруг исчезала где-то за поворотом реки, а потом вновь показывалась и опять исчезала; проходили часы и, казалось, что достичь ее вовсе невозможно.

Холмистый берег, как бы гранями, был покрыт разноцветными полосами свежеобработанной пахотной земли — черными, красноватыми, серыми, местами уже подернутыми всеми оттенками зелени молодых всходов озимых хлебов. Кое-где, в лощинах, еще лежали остатки побуревшего снега, а в оврагах бурлили последние потоки вешних вод. Иногда, как на ладони, неожиданно появлялись вдруг живописно расположенные села и деревни, утопающие в цветущих фруктовых деревьях, с неизменно белою церковкой. После долгих месяцев зимних стуж и метелей, природа сбрасывала с себя снежный саван и под жгучими лучами весеннего солнца возвращалась к животворящей жизни.

Я ясно представлял себе то шумное славословие Создателю, которое возносила всякая живущая тварь, хотя до меня и не доносились с берега все радостные клики обитателей этих холмов, ни любовное пение птиц, ни приветливые крики женщин и девушек, машущих нам разноцветными платками, ни песня пахаря, идущего за сохой или бросающего зерна в распаханную землю движением вечным, как мир… Раз совсем близко от нашего парохода пролетела небольшая птичка с прутиком в своем клюве; она, как бы недоуменно оглядела нас и полетела дальше строить свое гнездо. Жизнь властно вступала в свои права и никакие силы не смогли бы остановить ее вечного движения. И радовалась всякая невинная тварь и даже человек, вкусивший от древа познания добра и зла, и тот чувствовал себя ближе к природе, немного лучшим и, подобно снегу, таяла его душа и веселилось его сердце.

Уже темнело. Поплотнее завернувшись в плед, я остался сидеть на палубе, решив встретить среди природы, в эту Страстную ночь, Воскресение Христово. Сияли звезды призрачным светом, отражаясь на гладкой поверхности реки, маячили красные и зеленые огни плавучих буйков, мерцали кое-где на берегу желтые огоньки человеческих жилищ. Тишина стояла полная и даже обычный шум хлопающих лопастей пароходных колес уже на нарушал торжественного спокойствия Святой ночи.

Посмотрел на часы — было около полуночи. Пароход проходил совсем недалеко от берега. Случайно я разглядел в ночной темноте неясные очертания небольшой деревенской церкви со слабо освещенным окнами и какие-то мерцающие вокруг нее огоньки… Это был деревенский крестный ход Пасхальной Заутрени… Я осенил себя крестным знамением, — вот сейчас они должны запеть: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!..» Вся Святая Русь, думалось мне, встречает сейчас этот «из праздников праздник и торжество из торжеств»:

«Христос Воскресе!.. Воистину Воскресе!..» — перекликаются между собой многие миллионы русских людей в столицах, в городах, в селах и в деревнях, бедные, богатые, знатные и простые, и обмениваются троекратным братским целованием…

Где-то совсем невдалеке ударил вдруг колокол, потом другой, третий и залился затем радостный пасхальный звон какой-то еще более далекой церкви. И всё новые и новые колокола вступали в торжественный концерт славословия Спасителя и казалось, что на просторах великой русской реки-кормилицы Матушки Волги, я уже слышу величественный, перезвон всех российских православных колоколов, раздающийся со всех сторон нашей необъятной Родины, которая уже тысячу лет возвещает в эту ночь Воскресение Христово, а вместе с ним и ежегодное освобождение русской земли от леденящего зимнего замирания и ее радостное весеннее пробуждение.

После этого памятной мне ночи прошло уже много, много лет… Молчали и еще молчат российские колокола — они не могут залиться торжественным трезвоном по всей российской земле: ведь, их уже больше нет на бесчисленных наших колокольнях, да и самих колоколен то почти уже не найти во многих русских городах, селах и деревнях… Но нет также и такой силы, которая заставила бы навсегда замолчать наши родные колокола… Как каждый год животворящая весна жаркими солнечными лучами неумолимо возвращает к жизни уснувшую природу, так же точно и быстротекущее время столь же неумолимо заставит Россию вновь стать на прерванный было мудрый путь, издревне намеченный нашими предками. Уже прошли чары дьявола, уже принесена очистительная жертва подвига и страдания, уже нет больше ожесточения в русских сердцах… Братское лобызание скоро станет неизбежным…

Христос Воскресе!

«Россия» (Нью-Йорк), 4 мая 1948, № 3869, с.2;

также: «Часовой» (Брюссель), апрель 1969, № 514, с. 12

Заутреня в Мадриде

Была страстная суббота. До заутрени оставалось еще несколько часов, и мы коротали время в дружеской беседе, в ожидании отправиться всем вместе в русскую домовую церковь, вокруг которой объединяются ныне все русские, проживающие не только в Мадриде, но и во всей Испании[198].

Говорили, разумеется, о России.

Один из моих собеседников оказался участником Ярославского восстания в 1918 году.

— Я тоже бывал в детстве в Ярославской губернии на даче, — сказал я.

— В каком уезде? — спросил он.

— В Ростовском.

— В Ростовском? — удивился он. — и я тоже в Ростовском. А далеко ли от Ростова?

— Семнадцать верст от Ростова, — уточняю я.

— И я в семнадцати верстах от Ростова, по шоссе на Углич, — восклицает он в полном удивлении. — А где именно?

— В Борисоглебских Слободах, — отвечаю я, уже сильно заинтригованный.

— И я в Борисоглебских Слободах! — уже почти кричит он. — Ну, знаете, и совпадение же!

— Действительно необычайно! — с жаром восклицаю и я. — Надо же, право встретиться в Мадриде, будучи, можно сказать, почти что земляками-ярославцами!

— Помните, чудесный монастырь, окруженный высокими белыми стенами с бойницами и башнями, из-за которых видны верхушки могучих кленов, населенных стаями крикливых галок, пять древних соборов, старинные звонницы, часовни…

— Да, а теперь за границей, особенно отчетливо вспоминается… Простите, не пора ли уже нам выходить, а то опоздаем к заутрени. Да, теперь как-то более это чувствуется, — ведь прямо декорации для русских опер, для «Бориса Годунова», например! А помните Слободы вокруг монастырских стен?

— Ну как-же! Щемиловка вдоль шоссе; Подборная, прижавшаяся к могучему лесу; Мокруша, прилегающая к заливным лугам реки Устье, впадающей в Которосль, приток Волги; Кокуйская, откуда так хорошо весной слышны кукушки…

— А крепкие и хитрые ярославские мужики, давшие Елисеевых, Черепенниковых, Третьяковых и прочих российских промышленников и купцов-миллионщиков. Вспоминаете, все эти Кузнецовы, с их пылающими горнилами и пышущими черным дымом кузницами, подковывающие лошадей, одевающие в железо тарантасы и телеги, наваривающие сохи, бороны и плуги. Колесниковы — кустари, из березовых чурбанов вытачивающие колеса, обливая их пахучим смоляным варом. Гороховы, знаменитые ростовские огородники, кропотливо возделывающие многие десятины скудной земли. Кудрявцевы, завитые лихие половые шумных и пьяных слободских трактиров?

— А десятидневная майская ярмарка, утыкивающая небо бесчисленными оглоблями телег, с ее запахами дегтя, навоза, махорки, сбитня и свежевыпеченного ржаного хлеба; с ревом гармоник и залихватским пением гуляющей молодежи?

— А многострадальное духовенство наше, вышедшее из тех же мужиков, поющее молебны, святящее скот и повседневно разделяющее радости и невзгоды тяжкой крестьянской жизни?

— А Борисоглебский Святой, Иринарх Преподобный, муж подвига христианского и защитник земли русской? Слышали ли вы, что во время Смутного времени, когда Россия была наводнена лихими польскими отрядами, а монастырь осажден гетманом Сапегой[199], Преподобный смиренно уговаривал этого польского воеводу оставить подобру-поздорову русские земли, грозя ему, в противном случае, небесными карами? Спесивый воин не послушал увещеваний Святого, и рука Божия настигла его невдалеке от монастыря при деревне Красная (Красная сеча), где его гордые шляхтичи и их приспешники были разбиты стрельцами Михаила Скопина-Шуйского[200] и зарублены рейтарами шведа Делагарди[201], а сам Сапега сложил свою буйную голову?

— Да, в этих местах зародилась, в них утвердилась и из них вышла на великие имперские просторы наша Святая Русь.

Мудростью своих государей, молитвами святых своих угодников, ратными подвигами народных ополчений…

— А также всенародной верной службой великим князьям и царям московским и горячим исповеданием веры православной… Помните крестные ходы вокруг монастыря?

— Да, как же! Выходили они с крестами, хоругвями и иконами, хорами и духовенством из Водяных ворот, что дают на базарную площадь, окруженную лавками, лабазами и трактирами, под трезвон бессчетных колоколов звонницы и соборов, с дальним отзывом колоколен окрестных деревень Сабурово, Троицыно, Вощажниково; служили краткую литию в часовенке около деревянного моста на реке Устье; проходили по Щемиловке вдоль бревенчатых срубов изб, крытых соломой, тесом или крашеным железом, где народ подходил под иконы, кладя земные поклоны; потом мимо Святых ворот, что глядят на просторный луг перед еловым бором; затем дальше, вдоль ограды монастыря и пруда, назад в Водяные ворота…

— Смотрите, заговорились мы, и незаметно, вспоминая нашу Русь великую, подошли к нашей мадридской церкви. Здесь вы еще никогда не бывали?

Только что еще началась заутреня. В руках молящихся мелькают огоньки пылающих свечей, звучат пасхальные православные песнопения…

— Христос Воскресе!

«Часовой» (Брюссель), май 1952, № 319, с. 12

Эволюция

Слово это звучит прогрессивно. Почему-то принято считать, что эволюция должна происходить обязательно в сторону положительную, в направлении какого-то улучшения чего-то, какого-то совершенства, благоустройства, культурности, цивилизации, прочих положительных явлений нашей общественной жизни. К сожалению, в наше смутное время эта самая эволюция большей частью происходит в обратном направлении и определенно выражает самый настоящий регресс. Тут, конечно, мне скажут, что я затрагиваю извечный вопрос отношений отцов и детей, когда отцы хвалят на все лады доброе старое время, а дети, снисходительно прислушиваясь к суждениям стариков, смело вперед по жизни шагают.

Я не люблю отвлеченных споров, не имеющих достаточных конкретных данных для защиты тезисов спорящих сторон. Я предпочитаю оперировать фактами, которыми можно иллюстрировать не только вопросы чисто материального характера, но, с не меньшим успехом, и духовного. Сегодня я поговорю о чести. И я утверждаю, что эволюция в этом невесомом, чисто духовно-эмоционально-психологическом вопросе, определенно регрессирует. Приведу случай из моей жизни времен Гражданской войны.

Война гражданская, междоусобная, мало похожа на войну между иностранными армиями, но в бытовом отношении случаются иногда положения, схожие с войной регулярной, когда враждующие стороны, при близком контакте на передовых линиях, начинают вдруг ощущать отсутствие взаимного озлобления и появление проблеска нормальных человеческих чувств в самом лучшем смысле этого слова. Так именно случилось однажды и с нами, белыми и красными, летом 1919 года. Стояли мы друг против друга на реке Л., мобилизованные красноармейцы и белые, всё те же русские люди, разделенные лихолетьем на два враждующие лагеря, силою оружия старающихся разрешить неразрешимое, волею судьбы брошенные на два непримиримые полюса Гражданской войны. Была передышка. Война была позиционная, наступательных операций пока что не предпринималось. Крестьяне с обоих сторон, сначала робко, потом осмелев, стали убирать свои поля. Постепенно из своих окопов стали вылезать и белые, и красные, в большинстве своем те же крестьяне и, уступая врожденной своей тяге к земле, начинали помогать крестьянам в их полевых работах…

Мы, офицеры, не видели в этом ничего предосудительного. У красных комиссары, по-видимому, временно куда-то убрались и зарядка искусственной ненависти, если такая и была, у мобилизованных красноармейцев моментально стала выдыхаться. На нашей стороне оказалась неразбитая лодка. Я, право, уже не помню, как это произошло, при этой совершенно необычайной обстановке полного затишья, но только вскоре, с помощью этой ладьи установился своего рода товарообмен дефицитными продуктами обоих сторон: у нас белый хлеб и сало, присылаемые англичанами, у них сахар и отечественная махорка. У едоков воблы слюнки текли на белый хлеб и сало, у курильщиков вишневого листа разгорались глаза на махорку. Один из приехавших к нам на «толкучку» красноармеец сообщил нам, что начальник ихней пулеметной команды, бывший царский поручик, хотел бы приехать к нам в гости. Вон, ходит там на берегу. Я тотчас же доложил об этом находившемуся при нас в это время батальонному командиру и, с его разрешения, сложив руки рупором стал кричать в сторону красного берега:

— Господин поручик, приезжайте к нам.

— Спасибо, — отвечает он — а чем вы гарантируете, что отпустите меня назад?

— Единственная наша гарантия — это наше честное офицерское слово!

— Присылайте лодку! — тотчас доносится с противоположного берега.

Картина была действительно необычайная. Красный начальник, правда без звезды, подходит к нашей офицерской группе, поблескивающей на солнце золотом погон. Здороваемся, козыряя взаимно друг другу, слегка прищелкнув каблуками, но без рукопожатия.

— Господин поручик, оставайтесь у нас! — говорю я.

— К сожалению, не могу, — отвечает красный пулеметчик.

— В чем дело?

— Видите ли това… простите, пожалуйста, — сказал он краснея, — у меня есть основательные причины.

— ??

— Дело в том, господа, что в начале 1918 года я уже был в одном белом отряде на юге России. Мы были тогда разбиты красными. Начальство наше побросало тогда нас, молодых, на произвол судьбы… В течении трех томительных суток скрывался я на сеновале и трудно передать, что я тогда пережил…

Он посмотрел на нас. Мы переглянулись. Я сказал:

— Продолжайте.

— Да вот и это снаряжение, и этот английский хлеб, и сало, ведь это всё иностранное, заграничное, а не русское, не свое, чужое…

— Ну, и что же? — сказал я.

В это время к нашей группе, печатая с левой ноги, подошел ефрейтор-телефонист, чтобы передать командиру батальона донесение.

— Боже мой, — сказал красный командир с невольным восторгом смотря на молодецкого ефрейтора, — совсем, как раньше…

— Оставайтесь, поручик, — говорит командир батальона.

— Нет, господа, это совершенно невозможно. Брат мой лежит раненым в одном из петроградских госпиталей… Да и другие соображения, — я уже вам говорил. Кроме того, я уверен, что белым не суждено выиграть войну…

При этих словах красного мы многозначительно переглянулись: нам начинало казаться, что перед нами настоящий большевистский комиссар, а вовсе не несчастный мобилизованный бывший офицер. Наш гость явно играл с огнем. Его жизнь была в наших руках. Смертельно побледнев, он сказал:

— А теперь разрешите назад, — мне пора…

— Ради Бога! — как один ответили мы красному офицеру, прикладывая руку к козырьку фуражки. В свою очередь он отдал нам честь… повернулся, сел в лодку, и наш солдат-белогвардеец тотчас же перевез его в его расположение.

* * *

Честное слово русского офицера было тогда священным. А ведь все действующие лица этого эпизода были лишь офицерами военного времени, ускоренных трехмесячных (!) выпусков военных училищ и школ прапорщиков, рыцарская закваска которых продолжала действовать без отказа даже в совершенно необычайной обстановке Гражданской войны.

* * *

С тех пор прошло 25 лет. Дерзкое утверждение красного командира оказалось тогда пророческим: белое движение понесло поражение, и русские офицеры оказались за рубежом. А в победившей красной армии продолжали служить и бывшие русские офицеры, и новые, красные командиры. Нам отсюда, из-за границы, трудно было судить, таилось ли еще в сердцах красных командиров, несмотря на опустошительное влияние советской пропаганды, чувство чести, присущее когда-то русскому офицерству. Или создался тип нового советского офицера, наподобие того советского человека, которого большевики добиваются создать? Мы знаем теперь, что это самое страшное преступление советской власти, попытка растления русской души, потерпело жестокое поражение. Современный русский человек, не став советским, сохранил в душе своей все положительные качества, присущие русскому народу, а потому и советский офицер продолжал хранить в сердце своем ненавистный большевикам потенциал чувства чести старого русского офицера. Мы можем быть спокойны за судьбы русского народа…

Когда в Лиенце английский майор Дэвис предложил русским офицерам, еще недавно советским (а их было более двух тысяч человек) сдать оружие и дал слово английского офицера, что делается это по соглашению высшего начальства, власовского и союзного, и русским не грозит выдача большевикам, русские офицеры беспрекословно и с полным доверием подчинились требованию английского командования[202]. Их бесконечное доверие честному слову английского офицера имело результат совершенно необычайный: все они, обезоруженные с помощью «военной хитрости» англичанина были без особого труда выданы большевикам.

И если в русских, после страшного влияния советского лихолетья, сохранилось, как мы это видим, чувство чести, а, следовательно, и доверия к дающему честное слово, как это было когда-то в Императорской армии и даже во время Гражданской войны, то, к сожалению, никак невозможно это утверждать в отношении майора Дэвиса, представителя английской армии.

37 Речь идет о выдаче в Лиенце (Австрия) на рубеже мая-июня 1945 советской стороне офицеров (а также многих рядовых и гражданских лиц) Казачьего Стана, сдавшихся британцам.

Нет сомнения, что в данном случае в ее рядах эволюция приключилась в сторону трагического регресса, что могут честно констатировать как «отцы», так и «дети», еще не потерявшие чувства общечеловеческой морали.

И было бы очень поучительно узнать, состоит ли ныне майор Дэвис в армии Ее Британского Величества или в офицерском резерве?

«Часовой» (Брюссель), декабрь 1953, № 337, с. 20–21

Дезертиры

Летом 1919 года наш полк занимал оборонительную позицию по естественному водному рубежу. Тыл был у нас безотрадный. Недалеко от нашего фронта проходила затаенно на враждебная граница вновь объявленного государственного образования, оторвавшегося благодаря советской революции и вызванным ей центробежным силам, от бывшей Российской Империи. На противоположном берегу реки, всего лишь в нескольких десятках шагов от нас, стояли полки Красной Армии.

Боролись мы тогда с безбожной советской властью, принявшей идеи Интернационала, повергшей любимое нами Отечество наше в бедствие и смуту небывалые и невиданные доселе; с властью безжалостно и преступно разложившей пред лицом страшного врага Русскую Армию; с властью, пошедшей затем, исключительно лишь для собственного самосохранения, на позорную и катастрофическую для России капитуляцию перед внешним врагом; с властью, плюнувшей в душу народную отрицанием священности принципа Отечества и его жизненной для всякого народа необходимости, повергнув этим русский народ в неслыханное национальное унижение; с властью, смешавшей с грязью многовековую историческую традицию Российского Государства и память его святых и национальных героев; с властью, уничтожившей с таким трудом налаженную экономическую структуру Российского Государства, повергнув этим самым в голод и нищету на долгие страшные годы все слои русского населения; с властью, учредившей неслыханный доселе в мировой истории кровавый террор во исполнение теорий бездушного материализма, отрицающих духовную сущность человеческой личности и возводящих в систему физическое уничтожение целых классов русского народа…

В наших рядах были представители всех слоев российского населения, всех партий и направлений, богатых и бедных, высоко образованных и безграмотных: крестьяне и рабочие, дворяне и мещане, купцы и чиновники, учащаяся молодежь, кадеты и молодые офицеры, а равно, и главным образом, те, у которых всё бесценное их состояние выражалось лишь в пламенной и жертвенной любви к униженному Отечеству и в страданиях уязвленной народной гордости.

Но там же, за противоположным берегом, окутанным мистической таинственностью фронта, где-то далеко, уже подернутые туманом отчуждения, остались столь дорогие нам семьи наши, за этим же братоубийственным рубежом чудился нам мираж незабвенных родимых мест, где так спокойно протекали наше беззаботное детство, пытливое отрочество и счастливая юность…

В дни боевого затишья позиционной войны, наступавшего как бы по взаимному безмолвному соглашению, на той стороне реки ходили такие же, как и мы, братья наши, но с красными звездами на фуражках и без погон, и также, как и мы на них, без ненависти и злобы, смотревшие на нас, носящих русские кокарды на фуражках и погоны на плечах. И по обеим сторонам реки красноармейцы и белогвардейцы помогали крестьянам в их полевых работах. Как только приостанавливалось кровопролитие, наступало умиротворение в сердцах рядовых противников… И не было непримиримой злобы между мобилизованными красноармейцами и белыми добровольцами.

Иногда лишь на красной стороне наблюдалось смятение, красноармейцы начинали вдруг куда-то стремительно бежать, хватая винтовки, и исчезать из нашего поля зрения, залезая, по-видимому, в свои окопы. Мы тоже принимали меры предосторожности, стараясь одновременно разгадать причины красноармейской паники. Это нам и удалось сделать во время первой же советской тревоги: появление типичной фигуры комиссара в кожаной куртке с грозно расстегнутой кобурой нагана говорило само за себя. Это недремлющее око советской власти, ее костяк, мозг и сердце, вновь мгновенно заставляло незлобных русских людей, носящих красные звезды, вспомнить, под угрозой немедленной расправы, что они красноармейцы и защитники режима Ленина и Троцкого. Начинали сухо хлопать ружейные выстрелы, стрекотать очереди пулеметов, раскатываясь бесконечным эхом по просторам реки… Красная артиллерия открывала огонь по нашему расположению, поднимая столбы земли, камней и воды, валя деревья и заставляя более учащенно биться наши сердца. Потом наступало затишье. На поверхности реки белели брюшки глушеной рыбы, из земли начинали постепенно вылезать очухивающиеся люди. Комиссар уезжал… Вновь возобновлялась жизнь на обеих сторонах реки, и опять продолжалась уборка урожая…

Дни и ночи тянулись в общем монотонно и скучно, и вся служба выражалась лишь в наблюдении за неприятелем днем и в посылке дозоров ночью для управления редкими заставами, расположенными вдоль берега реки. Днем большей частью спали, а ночь коротали, сидя у костра, тщательно замаскированного ветвями, слушали бесконечные рассказы о близких, строя всякие планы на будущее, мечтая, иногда забавляясь солдатскими сказками и прибаутками. Долгая ночь нарушалась лишь процедурой отправляющихся и возвращающихся дозоров…

И вот как-то в особенно темную и беззвездную ночь прибежали, запыхавшись, очередные дозорные и с тревогой сообщили нам, что стоявшая на охране брода соседняя от нас застава в составе полуроты только что перешла в полном составе к красным при двух офицерах, унося с собой три пулемета. Конечно, тотчас же были приняты все необходимые меры для защиты обнаженного участка фронта.

Хоть этот прискорбный факт и произвел, разумеется, на всех оставшихся самое тягостное и удручающее впечатление: ведь всякая измена сама по себе вызывает лишь чувство отвращения и возмущения, но всеобщее горестное душевное смятение еще более усугублялось неотвязчивым и кошмарным представлением себе того воистину трагического момента, когда два наших боевых товарища, готовясь предстать пред грозные очи комиссара, снимали с себя столь бесценные для русского офицера эмблемы — золотые погоны и белые кокарды, во исполнение страстного стремления во что бы то ни стало перенестись в родные пределы, и, надеясь на снисхождение за свое «раскаяние», подтвержденное изменой, не попасть в то же время в кровавые лапы Всероссийской ЧК.

* * *

С тех пор прошло четверть века, в течение которых несчастной Родине нашей пришлось перенести совершенно чудовищные физические страдания и не менее тяжкие моральные издевательства: коллективизацию, раскулачивание, стахановщину, концлагеря, торгсин, воинствующее безбожие, разрушение и осквернение десятков тысяч церквей, пятилетки в три года, тщательную изоляцию Советского Союза от всего цивилизованного мира, трату миллиардов народных денег на коммунистическую пропаганду во всех частях света, вторую мировую войну, логичное следствие Брест-Литовского большевистского предательства, вновь и вновь неисчислимые жертвы, страдания, разрушения и блистательную победу над фашизмом всё того же комиссара в кожаной куртке, но на этот раз уже при золотых погонах. Защита родных пределов встрепенула, было, русский народ, победа над внешним врагом сотворила, было, мираж вероятности ослабления небывалого народного напряжения и начала лучшей, более человеческой жизни, но вскоре, несмотря на чисто внешнюю, на российский лад сколоченную бутафорную патриотическую пропаганду и декоративные ее оформления, стало для него совершенно очевидным, что победив, он вновь очутился у разбитого корыта: МВД, концлагеря, колхозы, рабский труд, очередные пятилетки, угроза новой идеологической войны с «капиталистами», и обязательные восторженные славословия своих собственных палачей…

* * *

Частица русского народа во Франции, русские эмигранты, зачастую совершенно созвучно с русским народом, изнемогавшим в тяжкой борьбе, переживали эпические события, развертывающиеся «на Востоке», но с тою лишь разницею, что, не в пример всей массе русского народа, они тогда сохраняли и сохранили впоследствии, одновременно со своими иллюзиями и полню свободу воли, то есть возможности совершенно свободно производить выбор между жизненными интересами родного своего народа и продолжением борьбы за них, хотя бы лишь фактом своего бытия, и тем разбитым корытом, к которому вновь возвратился русский народ по воле компартии Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.

Грянул декрет 14 июля 1946 года[203], и каждому русскому во Франции пришлось решить: остаться ли на своем великом эмигрантском посту несменяемого часового и продолжать символически держать фронт, охраняя по неписанной доверенности «оттуда» духовные рубежи русского народа, или капитулировать и снимать с себя, наподобие подлинным дезертирам, тяжкие, ответственные и славные, хотя и невесомые мистические эмблемы непримиримости с человеком в кожаной куртке, с грозно расстегнутой кобурой нагана, почти тридцать лет тому назад захватившим наше Отечество для утверждения в нем своего советского уклада жизни, и по сей день удушающим его своими кровавыми руками.

Жребий брошен. Взят советский паспорт. Оставлен белый фронт. Перейден рубеж во исполнение страстного желания во что бы то ни стало перенестись в родные пределы и, надеясь на снисхождение за свое «раскаяние», подтвержденное изменой, не попасть в то же время в кровавые лапы Всероссийской ЧК.

* * *

Да, конечно, всё это так и есть, и с точки зрения идеологической зафиксировано всё это здесь нами совершенно точно. Но можно ли подходить идеологически к поступкам рядового обывателя? При чем тут идеология, если он ищет для себя просто самой банальной выгоды, и в его соображениях и поступках «дым отечества» абсолютно даже никакой роли не играет? Апатрид, бесправный, беззащитный человек, решил просто «сорвать» с советской власти, взять паспорт «серпастый и молоткастый», заручиться ее покровительством, и жить себе припеваючи и обязательно, конечно, вне «советской родины», вовсе даже и не стараясь прислушиваться к воплям миллионов соотечественников в концлагерях: пускай, дескать, вопят себе на здоровье, а меня будет защищать советский консул, и я еще с большим спокойствием буду пользоваться плодами европейской цивилизации. Не входя даже в критику такого рваческого подхода в отношении пресловутого «советского патриотизма», нам всё же что-то уж очень сомнительно, чтобы во времена столь внезапно меняющих свое направление политических ветров, такой пакт младенца (беженца) с чертом, то есть с советской властью, мог бы оказаться выгодным новоиспеченному совпатриоту — в этой игре партнеры то уж слишком неравные, и вряд ли советская власть даст себя одурачить, да еще «беженцу»!

Но кроме категории откровенных «рвачей», а также, разумеется, и карьеристов, с вожделением учитывающих масштабы советских «возможностей» и уверовавших, к тому же, в наступление продолжительного советского периода мировой истории, есть еще разряд перестраховывающих, как это ни странно может показаться, с помощью советских паспортов свои драгоценные шкуры, а заодно спасающих и не менее полноценные свои бумажники. Шкуры — скомпрометированные уж слишком явной дружбой с немецкими оккупантами, далеко опять-таки зачастую не идеологической, а бумажники — с помощью тех же оккупантов, до отказа набитые. На счет этих господ комментарии, нам кажется, вообще излишни… Мы можем лишь от души поздравить советскую власть с приобретением этих представителей «социально-близкого элемента», тем более, что при наличии в мире весьма мутной воды, такие благоприобретенные совграждане могут оказаться очень даже полезными распущенному Коминтерну, на весь мир распустившему свои щупальца…

Договорившись до таких перлов и констатируя, что, к сожалению, всё это действительно плавает на бурной поверхности нашей грешной планеты, нам только остается пожалеть наивных людей, от души уверовавших в национальную эволюцию коммунистической власти и попавших, благодаря этому, в качестве объектов советской дипломатии, в тенета «молоткастых и серпастых». Наивные люди всегда существовали, и всегда становились жертвами бессовестной демагогии.

Вспоминается нам, как еще до «Первой мировой империалистической бойни» жил некий юноша Коля и мечтал о свободе, о земле, о воле, и вообще, так сказать, о лучшей жизни, по наступлении которой, жить, конечно, будет не только лучше, но даже и веселей. Ну так вот ему и посчастливилось дожить до этой самой «великой и бескровной». А тут то оно и началось: фронт тут, фронт там, белобандиты, комиссары, золотопогонники (просьба не смешивать с чинами НКВД), матросы, кадеты… Голова может закружиться! у бедного Коли она, конечно, и закружилась, и сам Коля попал в водоворот событий, и основательно закрутился, да так, что и не выкрутился — в один прекрасный день его и похоронили. И крест даже поставили на могилке «прогрессивного» покойника. А какой-то, по-видимому, приятель усопшего, близко его знавший, большой, наверное, циник, написал карандашиком на кресте:

«Вот тебе, Коля, земля и воля!»

«Россия», Нью-Йорк, (из серии «Парижские миражи»), 7 июня 1947, № 3642, с. 2–3

Аннушка

Это было Рождество в самый голодный год сплошной коллективизации. В семье лишенца, доктора X., бывшего лейб-медика, врача Царствовавшего Дома, большое событие: впервые на тайную рождественскую елку приглашены были подросшие внуки, которым многое необходимо было рассказать о прежней жизни семьи, чем можно было только теперь поделиться с молодежью без опасений, что раньше по малому своему детству они могли бы про говориться и навлечь этим на всю семью окончательную гибель. Рождественский стол поражал разнообразием и богатством яств. Молодежь, не скрывая удивления, смотрела на расставленные многочисленные закуски, — селедки, сардины, кильки, колбасы, ветчина и сливочное масло, а также рассыпчатый рис с настоящими мясными консервами, а затем сладости — орехи, винные ягоды, финики, изюм и горячее пахучее кофе!

«Слушайте, дети — сказал старый доктор — зажгите свечи на елке, потом садитесь поближе, а я для начала расскажу вам сегодня про одну крестьянскую девушку, которую мы хорошо знали давно, когда вы еще и не родились. В нашем имении в Новгородской губернии, которого, как вы должны твердо знать, у нас никогда не было, приходила к нам работать в доме молодая крестьянка Аннушка, развитая, веселая, честная, способная, трудолюбивая. Все мы ее вскоре очень полюбили, она быстро выучилась прекрасно готовить, а потому мы предложили ей ехать с нами в Петербург и быть у нас главной кухаркой. И вот прошли года, у нас родились дети, ваши родители, а Аннушка всё готовила, да готовила на всех нас, на друзей и приглашенных, то в Петербурге, то в новгородском имении. И так мы к ней привыкли, а она к нам, что стала она как бы членом нашей семьи и мы представить себе не могли, что когда-то жили без Аннушки и что могли бы жить без нее.

Уж не помню точно, в котором это было году, но собрались мы на несколько месяцев поехать за границу и, разумеется, взять с собой и Аннушку. Ах, дети мои, какой вопрос, — ну кто же мог нам тогда запретить ехать за границу? И по какой причине? Всем нам и Аннушке выбрали мы пожизненные заграничные паспорта, перевели деньги и поехали. Вы спрашиваете, разрешение ехать в иностранные государства? Никаких тогда не надо было разрешений — показывали паспорт на границе: вот и всё. Как перевели деньги? Да очень просто: положили деньги в отделение Лионского Кредита в Петербурге, а оно перевело их на наше имя в свои отделения и те города, куда мы собирались ехать. Лионский кредит? Это частный французский банк. Разрешение переводить деньги за границу, спрашиваете вы?

Никаких разрешений от царского правительства — поехал я в банк, а через четверть часа всё было сделано! Я понимаю, милые мои, что вы удивляетесь моим словам: влача скотское существование в советской тюрьме народов, надо действительно иметь большое воображение, чтобы себе представить, до чего была человечна жизнь до февраля 1917 года. Слава Богу, благодаря чтению дореволюционной нашей литературы, даже и той, которая подготовляла революцию, вы можете себе создать ясное представление, какой бывает настоящая свободная жизнь.

На юге Франции, в Ницце, мы сняли большую дачу, и Аннушка стала нам готовить. Вы спрашиваете про местных жителей? Ах, какие вы право смешные, дети мои, ну, конечно, говорили все по-французски: и дворники, и кучера, и лавочники. Совершенно верно вы говорите: как аристократы! Теперь вам самим смешно! Да, чудный этот Лазоревый берег Средиземного моря. Как наш Крым. Голубое море, горы, покрытые снегом, пальмы, лимоны, апельсины и всюду, всюду — цветы, цветы, летом и зимой!

В Ницце навестили мы одну нашу старую знакомую, вдову генерала, больную женщину, одиноко проживавшую в большой квартире. И полюбилась ей Аннушка. Стала она уговаривать ее остаться с ней в Ницце и скрасить ей ее одинокую старость. Мы предоставили Аннушке свободный выбор, и она решила остаться с нами. Вскоре мы все вернулись в Петербург. Прошло несколько месяцев. Однажды вся в слезах пришла Аннушка и говорит нам, что очень ей жаль старую барыню в Ницце, одинокую, больную, не может ее забыть, хочет ехать к ней, чтобы ухаживать за ней, а потому просит нас отпустить ее в Ниццу, а, говоря это, сама еще сильнее плачет. Так она к нам привыкла. И нам жаль было расставаться с Аннушкой, но что же делать, надо было ее отпустить — ведь по доброте душевной хотела она поступить в Ницце к нашей знакомой. И вот, собралась она, купила билет до Ниццы. Вы удивляетесь? Тогда билеты свободно продавались. Паспорт? А вы забыли, дети мои, всё тот же — бессрочный. Распрощались мы, поплакали, проводили Аннушку и выехала она одна в Ниццу.

* * *

Видел я на днях в Ницце Аннушку. Она давно уже стала Анной Ивановной, теперь она восьмидесятилетняя маленькая старушка, по-прежнему живая, умная и расторопная.

— Да, Николай Николаевич, — вспоминает она, обращаясь ко мне, — хорошие были господа, тихие, ласковые, настоящие дворяне. Барин доктором был, царскую семью лечил и великих князей. А сама я новгородская, крестьяне мы, с ними в Петербург приехала, когда еще совсем молодая была. Очень я их любила — хоро-о-шие были господа, как родные. Царство им Небесное. Оченно было жалко от них уходить, но решила я сюда в Ниццу к больной генеральше поехать. Как ехала, без языка говорите? Мир не без добрых людей, по пути показывали и помогали, а как приехала сюда уже поздно вечером, так я к генеральше то и пришла на квартеру, — я ведь знала, где она живет. Так и стала я у нее служить. А мои господа из России? Писали часто, писали прежние мои родные, милые господа, вот посмотрите — печатными буквами писали, чтобы я могла, сама читать, не научилась ведь я читать по писанному. Бережно я их храню, их милые письма, а иногда беру снова читаю и плачу. Отвечала ли? Как же, как же и тоже печатными буквами. Так и жили мы с генеральшей. И уж не помню, сколько годов прошло, но вот случилось это большое несчастье, война с германцами. И нам тяжело стало жить. А потом однажды узнали мы с генеральшей, что Батюшки-Царя в России не стало, — поплакали мы, а вскоре пришло известие, что денег из России больше нельзя получать. „Ну вот, — сказала генеральша, — пора нам, Аннушка, помирать“. А я ей говорю: „Зачем же, барыня помирать, помереть всегда успеем!“ — „А как же быть, Аннушка?“ — Да очень просто, барыня, — квартера ваша большая, возьмем жильцов с пансионом, я буду готовить, а вы, барыня, не волнуйтесь, это для здоровия вредно, я всё устрою». Да, да, вот так и жили. Генеральша всё болела, водянка у нее была, а потом и померла. И так мне ее было жалко — хоро-о-шая была барыня, сердечная, ласковая; похоронила я ее как полагается, отпевали в соборе с архиереем, с протодьяконом нашим, с певчими, честь честью.

А что потом-то? В Россию? Я-то в Россию? А зачем мне было ехать в Россию, загубили ее злые люди, церкви разрушили, много народу побили, есть стало нечего, в России-то! Нашла я себе работу в Ницце.

Всякую я кухню знаю, и русскую, и французскую, и итальянскую. А мои прежние господа мало стали писать из России, — так, живем дескать, слава Богу, тебя, Аннушка, любим и вспоминаем. И только. Поняла я, что из ихней квартеры их прогнали, и что жить им стало тяжело, даже голодать бедненькие стали! И так мне их стало жалко. Вспоминала их часто и всё плачу, плачу… Узнала я, что посылки продовольственные в Россию посылать можно. Вот и стала я им к большим праздникам, а то и просто так, когда могла, посылать то ветчинки, то колбасы, то маслица сливочного, рису, сахарку, то просто сала, знаете, вроде, как малороссийского. А иногда напишу им письмо моими печатными каракулями, возьму конвертик, чтобы синий был изнутри, да и положу бумажку в пять долларов. Доходили ли? Доходили, отвечали они мне, — ублажила ты нас, родная Аннушка, порадовала нас, балуешь ты нас всякими вкусностями. А какие уж тут вкусности, когда кушать нечего! А вот и письма ихние, смотрите, как ровно написано, словно в газете. Читаю я их, — такие были господа хочу, плачу, — такие были господа хоро-о-шие, до-о-брые, ла-а-сковые, настоящие дворяне. Потом? Потом перестали писать. И я тоже перестала, мне сказали, что вы, Анна Ивановна, тоже, не пишите, пока они не напишут. С тех пор поди больше двадцати лет прошло, опять большая война была в России, наверное, все они уже померли — старше меня были. Ну вот, всё вам рассказала, Николай Николаевич, теперь пойду. Куда же? Да вот, Рождество скоро наступает, надо всё приготовить. Я ведь в одной комнате со старой няней живу. Ей 92 года. Она всё лежит, да лежит и молчит. А я ее спрашиваю — тебе чего надо, няня? А она говорит — ничего мне, милая, не надо, всё у меня есть. Ведь я-то ее и помою, и причешу, с кухни ей всё принесу и покормлю. Да еще одна старая дама с нами в комнате живет, в России начальницей гимназии была. Довольны ли мы? А то как же? Так хорошо живем: светло-о-о, чисто-о-о, тепло-о-о. Вот к Празднику у нас, у старух, угощение надо приготовить, всё убрать, в церкву сходить, чтобы всё было честь честью. Как раньше в России бывало…

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 3 января 1957, № 363, с. 4

Парижское Управление делами Русской эмиграции (Письмо в редакцию)

Глубокоуважаемый Василий Васильевич[204], С большим интересом прочитал в «Часовом» 564 от июня 1973 года информацию под заголовком «Исторический архив», касающуюся «Управления делами Русской эмиграции в Париже» во время немецкой оккупации Франции.

В приводимом документе имеются немало неточностей, но в целом многое соответствует действительности. Обвинения докладчика в проведении Управлением не только национальной, но даже и монархической акции достоверны, что явно шло в разрез с захватническими целями национал-социалистической партии в России.

Вы знаете, что я сотрудничал в «Парижском Вестнике», издаваемом Управлением. Но я работал также в конторе этой газеты, помещавшейся в одной из комнат Управления, служа для связи между Ю. С. Жеребковым и типографией, что мне позволяло в какой-то степени быть в курсе дел Управления.

Мне удалось сохранить полный комплект «Парижского Вестника», а что самое главное — счетоводство газеты е ежемесячными отчетами ревизионной комиссии е соответствующими подписями. Газета не только себя окупала, но приносила доход.

Делаю мои заметки в порядке текста вышеназванной докладной записки.

Автор докладной записки совершенно прав, повторяю это еще раз, утверждая, что направление руководимого Жеребковым Управления не соответствовало колониальной политике национал-социалистов в России.

Начнем с кабинета Жеребкова. На стене на почетном месте висел портрет императора Александра Второго. В одном углу стоял русский трехцветный национальный флаг, а в другом Андреевский. На письменном столе портрет генерала Краснова. А где-то красовался небольшой портрет Гитлера.

Отец Ю. С. Жеребкова был полковником Лейб-Гвардии Казачьего Его Величества полка, то есть однобригадником генерала Краснова, был расстрелян большевиками в начале революции. Да, Жеребков был танцором при одной из русских оперных трупп в конце двадцатых годов. Затем он проживал в Германии в окружении генерала Краснова.

Совершенно верно: генерал штаба, полковник П. Н. Богданович был заместителем Жеребкова, а также и ответственным редактором «Парижского вестника», который в последнее время издавался полковником Н. В. Пятницким при просмотре оттисков самим Жеребковым, после чего газета печаталась, чему я был свидетелем, то есть что немецкой цензуры не было.

Не знаю точно, какую должность занимал ротмистр Рогович Кавалергардского Ее Величества полка. Неизвестна мне и принадлежность генерала Витковского[205] к сотрудникам Жеребкова[206].

В те тяжелые времена немецкой оккупации парижане пустились в спекуляцию чудовищных размеров, тогда как в провинции имелось в изобилии необходимое продовольствие. А потому и русских можно было разделить на 3 категории: 1) на недоедающих; 2) с достатком и 3) спекулянтов. Разумеется, что Жеребков проводил концы недели не с недоедающими.

Действительно, группы офицеров-добровольцев были отправлены на фронт в германскую армию в качестве переводчиков. Они были одеты в солдатскую форму, но без погон; не пришлось слышать, что Великий Князь Владимир Кириллович принимал какое-либо участие в этой отправке. Мне также неизвестно, что Ротмистр Гоштовт[207] и РОВС принимали участие в этой отправке. Но ротмистр Гоштовт организовал «Русское Национальное Движение», возглавляемое князем Бековичем-Черкасским[208] (мусульманином), бывшим командиром Лейб-Гвардии Кирасирского Его Величества полка. На членских карточках было изображение российского императорского двуглавого орла. Ротмистр Гоштовт читал доклады о положении на «Восточном фронте».

Но, сколько помнится не прошло и года, как эти офицеры начали возвращаться в Париж — немцы их демобилизовали. Возвратившиеся молчали как рыбы, но было понятно, что, увидев в России безобразно дикое обращение немцев с русским народом, они заявили свое желание прекратить свою службу в немецкой армии. Можно лишь удивляться, что немцы с ними круто не расправились. Конечно, можно недоумевать, что эти офицеры поехали на Восточный фронт, будучи недостаточно информированы, что их там ожидает. Дело в том, что немцы сначала держали Управление в полном неведении даже о начале РОА генерала Власова. Так, например, воззвание этого генерала было напечатано в «Парижском Вестнике» в переводе из итальянской газеты!

Автор этой докладной записки совершенно прав: немецкая политика на Востоке требовала закрытия «Парижского Вестника» — уж слишком национального направления была эта газета. А потому Жеребкову даже приходилось, по дипломатическим соображениям, снижать патриотический пыл сотрудников газеты, зачастую открытого монархического направления.

На средства газеты были наняты два смежных зала для доклада генерала Малышкина[209], этого ближайшего помощника генерала Власова 24 июля 1943 года, на котором присутствовало около четырех тысяч русских эмигрантов. Были представители немецкого командования, а также и Гестапо. Речь генерала Малышкина была столь патриотически национальной, что вызвала беспокойство немцев, а затем и меры воздействия. Арестов не последовало, но газета была обезврежена: немцы отдали ее под контроль бывшим красным офицерам, которые в свое время с энтузиазмом приняли Октябрь. О монархическом направлении следовало начисто забыть. Газета перешла на новую орфографию и вскоре обратилась в казенный пропагандный листок.

Жеребков смещен не был, и состав служащих Управления не был изменен. Была произведена перепись всех русских эмигрантов, а также составлены списки русских евреев. Вследствие присущего русским императорским офицерам чувства чести эти списки не были переданы в Гестапо. При сдаче немцами Парижа многие служащие Управления эвакуировались в Германию. Немало оставшихся в Париже, а также и офицеров, ездивших на Восточный фронт, были арестованы по доносам советских патриотов, судимы и приговорены французскими судами к различным срокам тюремного заключения[210]. Некоторым удалось попасть в Испанию или за океан…

С совершенным уважением…

(Автор письма редакции хорошо известен)

«Часовой» (Брюссель), август — сентябрь 1973, № 566–567, с. 26–27

1. Н. В. Пятницкий, редактор «Парижского вестника». 2. В. К. Абданк-Косовский. 3. В. К. Данич. 4. Н. У. Самсон. 5. Л. Н. Кутуков. 6. Генерал В. И. Фарафонов. 7. Полковник С. Н. Краснов. 8. Ю. С. Жеребков (Начальник Управления делами русской эмиграции во Франции). 9. К. К. Случевский. 10. Полковник В. С. Стракач. 11. С. А. Гартинг (секретарша Ю. С. Жеребкова). 12. Ю. Н. Руднева (секретарша В. К. Данич). 13. М. А. Даниель-Бек. [Париж, редакция журнала «Парижский вестник»]. Весна 1944 г.

Две ночи (Пасхальный рассказ)

Страстная суббота. На койке одиночной камеры лежит русский заключенный. В который раз передумывает он свою веселую думу… Да, преступления его действительно велики: в молодости своей он с оружием в руках боролся с интернациональными захватчиками России, потом, в течение долгих лет изгнания, готовился к возможности возобновить борьбу всё с тем же зловещим врагом, а когда она, наконец, вновь началась, он, рыцарь бедный, поспешил принять в ней деятельное участие.

Приближается полночь. В канун величайшего этого праздника Православной Церкви, русского народа и русском земли, быстро сменяемыми видениями проносятся перед его духовным взором наиболее яркие картины давно прошедшего беззаботного детства, восторженного юношества, первых самостоятельных шагов взрослого человека, эпических событий Первой мировой войны и борьбы за Россию с охватившим ее тогда каиновым мраком, навеянным никому дотоле неведомыми бесами. Задумчиво и пристально смотрит он на тусклую электрическую лампочку, желтым светом освещающую его камеру, или наблюдает, как на серых бетонных стенах тюрьмы медленно накапливается очередная капелька холодной воды и внезапно быстро скатывается вниз…

В его усталых глазах желтый огонек стал как-то вдруг мигать, прыгать, как пламя свечи, потом что-то уж очень разгораться, коптить и плавить слишком много воска, который стал стекать мутными горячими струйками… «Надо подрезать фитильки!» — проносится в его мозгу. И вот он, мальчик Коля, прислуживающий в алтаре, берет ножницы, подходит к престольным бронзовым пятисвечникам и привычной рукой подравнивает фитили разгоревшихся свечей. А через открытые Царские врата своей училищной, ярко освещенной домовой церкви он замечает необычайное количество молящихся — идет заутреня. Только что закончился крестный ход, прошедший по коридорам столь ему знакомого училищного здания мимо закрытых дверей пустых и темных классов. Воспитанники водворяют на места хоругви, запрестольный крест, артос и иконы. Храм наполнен семьями и знакомыми учащихся.

Впереди милейший старенький директор, тайный советник, носящий дерзкое прозвище «Песок», а рядом с ним грузный инспектор, гроза учеников «Налим», получивший, несмотря на свою комплекцию, эту кличку за свою способность неожиданной появляться там, где его менее всего, казалось бы, могли ожидать шалуны. Важно стояли, держа в руках зажженные свечи, сановники Империи в золотом расшитых мундирах, при белых панталонах, с орденскими лентами через плечо; заслуженные генералы в парадной форме с боевыми орденами на груди, их супруги в нарядных туалетах со сверкающими драгоценностями. Коля с любопытством узнает недавних своих старших однокашников, носящих формы кавалерийских, артиллерийских и пехотных училищ, молодых корнетов и подпоручиков, а также студентов, путейцев, технологов и универсантов. Он видит сестер своих товарищей, совсем молоденьких барышень, в белых кисейных платьях, институток, гимназисток, их знакомые черты, таинственно освещенные мерцающим пламенем свечи, и он предвкушает смущение их девичьих лиц, когда, после окончания заутрени подойдет к ним христосоваться.

Церковный хор, усиленный бывшими учениками-певчими, ликующе исполняет пасхальные песнопения — звенят дисканты малышей, заливаются тенора, грохочут октавы юнкеров, подпоручиков и студентов… Знакомое лицо священника-законоучителя, их любимого «батюшки», восторженно сияет.

После строгих великопостных служб, траурных риз, долгих чтений, земных поклонов и минорных напевов, он совершает, наконец, вместе с неизменным своим спутником, старым дьяконом, долгожданное пасхальное богослужение, встречая из праздников праздник и торжество из торжеств… В его руках крест с трехсвечником, украшенный цветами. Коля находится в алтаре так близко от батюшки, что совершенно ясно видит капли теплого воска, текущие по трем свечам, и почти что чувствует их теплоту на своем лице.

«Христос Воскресе!» — возглашает батюшка, обращаясь к молящимся.

«Христос Воскресе!» — слышит заключенный и чувствует, что кто-то вытирает капли горячих слез на его лице.

«Христос Воскресе!» — повторяет стоящий у его изголовья с крестом в руках священник местного русского собора, допущенный тюремной администрацией посетить в это ранее Святое утро православных русских узников.

* * *

Правда Божия да озарит нас, грешных, и да настанет, наконец, мир на земле сей и в человецех благоволение.

«Воистину Воскресе!»

«Россия», Нью-Йорк, (из серии «Парижские миражи»)

12 апреля 1947, № 3603, с. 4.

Навстречу чудо-богатырям

Мы русские — с нами Бог!

Суворов

Переночевав в небольшой деревушке Лаутербруннен, живописно расположенной на высоте 800 метров в подножии покрытого вечными снегами горного пика Юнгфрау (4181 м), что значит в русском переводе «Молодая Женщина», обладающая, очевидно, даже с первого взгляда, объемами воистину титаническими, и, изрядно померзнув в отеле благодаря исключительно холодному лету, которого, по утверждению старожилов, давно не было в Европе, я проснулся всё же в весьма бодром состоянии, готовый вновь взяться за руль для продолжения заранее нами намеченного пути через Альпы с переездом высоких горных вершин, в том числе и Сен-Готарда, чтобы спуститься затем с южных склонов этих гор на пути нашего следования в Италию.

Л. Н. Кутуков в Швейцарии у дома, где останавливался А. В. Суворов (Andermatt, St. Gotthardtstrasse, № 253)

Сначала дорога шла в долине по берегу одного из знаменитых Швейцарских озер. Вдали уже обрисовывался грандиозный массив Альп с горными вершинами, покрытыми снегом, за которыми, мы знаем, простирается Ломбардская и Пьемонтская равнины, так называемая долина реки По.

Все нашествия иноплеменников на Апеннинский полуостров происходили всегда в обход этих неприступных гор, перевалы которых достигают свыше двух километров высоты, т. е. по побережью Средиземного и Адриатического морей, по территории Лигурии и Иллирии. Это были всегдашние маршруты древних варваров, гуннов, готов, лонгобардов, всех этих Аттил, Аларихов и других вандалов, потом войск Карла Великого, затем воинственных и тщеславных французских королей и, наконец, генерала Бонапарта. Юлий Цезарь из Италии водил свои легионы в Трансальпийскую Галлию, где в непрерывных походах и административных трудах накапливал опыт государственного мужа. И только лишь дважды в течении двадцати веков два великих полководца провели свои войска по горным тропам неприступных перевалов: Ганнибал и Суворов.

Представилось мне, как более двух тысяч лет тому назад, точно так же, как перед нами теперь, показался вдали перед карфагенским полководцем неизведанный горный хребет. Точно не известен путь Ганнибала: он повел свои войска где-то западнее, по-видимому через Симплон, а может быть и через Сан-Бернар, чтобы затем, несмотря на свои потери при губительном переходе Альп, встретить неприятеля на реке Треббии, дать генеральное сражение знаменитым римским легионам Публия Корнелия Сципиона и, благодаря своему исключительному военному гению, на голову разбить их.

А через два тысячелетия, на этой же Треббии, а также на реке Адде и при городке Нови, Российский Императорской Армии фельдмаршал Суворов разбил со своими чудо-богатырями грозу тогдашней Европы революционные войска французов, которые перед тем водил здесь к победам над Австрией сам Наполеон Бонапарт. Следствием этих побед было поспешное очищение французами всей северной Италии и уничтожение детища и «сателлита» Директории-Цизальпийской республики. Оставив в освобожденных областях австрийские гарнизоны (Суворов был и австрийским фельдмаршалом), он двинул свои войска в Швейцарию на соединение с корпусом Римского-Корсакова[211], действовавшим там против французов, дабы уничтожить учрежденную ими вассальную Гельветическую республику и этим возвратить швейцарцам дорогую их сердцу независимость и свободу. Приблизившись быстрыми переходами к швейцарской границе, Суворов подошел к Альпам и наметил своим войскам путь в Швейцарию через горный перевал Сен-Готард, высотой в 2112 метров.

Наш Пакар уже шел медленно в гору навстречу маршу русских войск, проделанному ими 140 лет тому назад. Читатель, вспомни, может быть, и твой предок проходил здесь по горам за своим фельдмаршалом и «крутил свой длинный ус»… Дорога становилась всё круче — поворот под острым углом, затем подъем, потом снова поворот… По бокам всё грознее нависали скалы, внизу шумел горный поток, а в ущелье становилось всё темнее, отдавало сыростью и постепенно наступал, по мере дальнейшего продвижения вперед, зловещий полумрак. Опять поворот… В упор перед машиной отвесная скала… я кинул кверху взор, не отрываясь от руля, и вдруг почувствовал, как что-то задрожало у меня в груди: передо мной выступал огромный крест высеченный в граните[212], а под ним лавровый венок и надпись на русском языке, окаймленная бронзовыми мечами:

ДОБЛЕСТНЫМ СПОДВИЖНИКАМ

ГЕНЕРАЛИССИМУСА ФЕЛЬДМАРШАЛА

ГРАФА СУВОРОВА РЫМНИНСКОГО

КНЯЗЯ ИТАЛИЙСКОГО

погибшим при переходе через Альпы в 1799 году.

Я молча смотрел и читал надпись. Я «не облился слезами» и не бросился обнимать крест, в жестокое наше время такие романтические излияния нам стали, уже, к сожалению, недоступны. Да я и не смог бы этого сделать при всем своем желании — нас разделяла пропасть и на дне ее грозно шумел поток. На этом самом месте была тогда с утеса на утес перекинута узкая арка — Чертов мост, который и был с боем перейден под губительным огнем французов российскими чудо-богатырями, проникшими на него через низкий и узкий туннель и обильной кровью заплатившими за каждый свой шаг…

«Помилуй, Бог! Мы русские, какой восторг…»

Дорога повернула направо. Я переехал через шоссейный мост… Еще два километра. Альпийское село Андерматт. Высота 1445 метров.

В летнюю пору село Андерматт, расположенное на плоскогорье, — излюбленное дачное пребывание приезжающих сюда горожан в поисках прохлады, а также место ночевки автомобилистов, переваливающих через Сен-Готард; зимой же здесь царит не меньшее оживление в виду наплыва любителей зимнего спорта. Но в то же время Андерматт является стоянкой большого гарнизона швейцарских войск, охраняющих на горных перевалах южную границу Швейцарской Конфедерации.

Форма швейцарской армии очень похожа на немецкую, то же сукно фельдграу, те же штыки на поясах у солдат, с темляками у унтер-офицеров, и подтянутые офицеры имеют корректный воинский вид. Строгое и отчетливое отдание чести. В наступающих сумерках все они ходят группами по улицам городка, встречаются, приветствуют друг друга, останавливаются, разговаривают, рассаживаются на террасах кафе живописными группами. Зажигаются огни городка. Всё еще находясь под острым впечатлением недавнего переезда через Чертов мост, мне вдруг стало чудиться, что уголовные уборы швейцарцев начали, изменяться, вытягиваться, принимать форму медных киверов суворовских чудо-богатырей, мундиры удлиняться, их фельдграу переходить в другую окраску, в сине-красные тона павловских мундиров, в руках солдат я уже вижу тяжелые фюзили с блестящими трехгранными штыками, в ушах, как наяву, начинает звучать старинная еще допушкинская русская речь…

А где же сам батюшка Александр Васильевич?

Я захожу в писчебумажный магазин и спрашиваю открытки с видами Чертова моста и Креста-памятника.

— Скажите, биттэ шен, — говорю я продавцу, — есть ли у вас тут Суворовский музей?

— Нет, мейн херр, музея у нас нет, но существует дом, где останавливался генералиссимус и мраморная доска на нем: 253, Санготхардштрассе. А почему это вас интересует, позвольте спросить?

— Я — русский, — отвечаю я нерешительно.

— Ах, Вы русский! у нас очень редко бывают теперь здесь ваши соотечественники. Суворов! Мы все, швейцарцы, в детстве на школьной скамье изучаем походы генералиссимуса. Отсюда через Чертов мост, он провел свои войска в Муттенскую долину, потом через долину Кленталь к Глариссу… Да, мейн либер херр, наши прадеды, наши деды, отцы, мы сами и наши дети всегда помнили, чтим и не забудем светлую память генералиссимуса, возвратившего нам нашу независимость и свободу.

Мы молча пожали друг другу руки, и я вышел из магазина с запасом открыток, испытывая в то же время какое-то давно небывалое — счастливое чувство на душе. Русский! Сколько великого в этом слове, и… как мы успели за эти долгие годы надоесть всем с нашим несчастьем, с нашим горем и со стоящими за нашими плечами зловещими призраками коммунизма и большевизма, отравляющими вот уже 30 лет международную жизнь, внося в нее злобу, разлад и неуверенность в завтрашнем дне. Да, здесь прошли когда-то наши чудо-богатыри, неся на своих штыках свободу и справедливость, никого не ограбили, никого не убили и не изнасиловали, стяжали себе незабываемую признательность, неувядаемую славу и вечную память…

Я тотчас же пошел по указанному адресу на Санготхардт-штрассе и без труда нашел дом и мраморную доску с надписью[213]:

QUARTIER

DES GENERALISSIMUS

SOUVAROFF

Am 25 September 1799

Здесь, наверное, провел бессонную ночь престарелый фельдмаршал, перед делом у Чертова моста, на военном совете в присутствии великого князя Константина Павловича, окруженный своими генералами и офицерами. Городок спал. Перед домом горели костры, возле которых толпились дежурные адъютанты и конные вестовые: на их лицах дрожало пламя, бросая в то же время «гигантские движущиеся тени на освещенные огнем стены домов. С гор дул холодный ветер. Крупными хлопьями начинал валить талый снег… По временам из дверей дома выбегал Прошка[214], денщик Суворова, хлопотал и заботливо ворчал, что его барин не изволят-де ложиться почивать, на рассвете пропел петух… Всё встрепенулось… Русские двинулись на штурм Чертова моста…»

Выехав из деревни при сиянии раннего утреннего солнца, мы выбрали наш путь, проходящий пока что еще по плоскогорью, по направлению на виднеющиеся вдали горные вершины. Вскоре наш Пакар стал медленно «забирать высоту». Перед нашими глазами высились почти отвесные утесы, по обрывам которых была видна вьющаяся спиралью шоссейная дорога. Мы поднимаемся всё выше и выше. Поворот под острым углом… подъем, опять поворот, снова подъем… поворот… Иногда, когда мы едем по краю пропасти в несколько сот метров глубиной, сидящие в машине не видят край дороги, и тогда у них создается жуткое впечатление, что автомобиль устремляется в пустоту, и это ощущение еще больше обостряется, когда под нами начинают расстилаться облака, лежащие, на подобие гигантских комов ваты в междугорном пространстве… По мере подъема стал ощущаться шум в ушах, а по временам даже как бы их закупорка. К счастью в нашем распоряжении оказалось прекрасное средство борьбы с этим явлением — американская жевательная резина; сказано, сделано — положили себе в рот это чудодейственное вещество, энергично задвигали челюстями и еще с большей бодростью «поперли» в гору… Местами снег лежит еще по бокам дороги. В одной из гигантских расщелин мы замечаем белоснежный ледник. Застывшая ледяная река змеевидно спускается между скал, рождая внизу студеный поток. Инстинктивно поднимаем стекла нашей машины… Постепенно дорога становится менее крутой, мы выезжаем на плоскогорье и вскоре, через несколько километров, прибываем на самый верх перевала. Высота 2112 метров. Мы на берегу небольшого горного озера, расположенного среди блистающих девственным снегом горных вершин… Морозно… Поверхность воды частично подернута льдом… Вокруг несколько строений. Гостиница «Альберго Сан-Готтардо», казарма и почтовая контора. Вылезаем из машины и, ежась от дуновения леденящего ветра, бежим посылать открытки родственникам, друзьям и знакомым. Почтовая служащая говорит по-итальянски — мы находимся уже на территории итальянской Швейцарии.

Я огляделся вокруг. Сто пятьдесят лет тому назад здесь не было шоссейной дороги. «В ненастную погоду (10–13 сентября ст. ст.) при сильном сопротивлении неприятеля, русские взобрались на Сен-Готард с неимоверным усилием, то подсаживая друг друга, то упираясь штыками. Но взобравшись на гору, надобно было спуститься с нее; при помощи густого тумана русские скатились на французов и обратили их в бегство; но переход через Готард стоил Суворову 2000 человек. Препятствия и опасности только начинались… надобно было перейти знаменитый Чертов мост… Суворов во что бы то ни стало хочет идти к Швицу… и для этого выбирает самую трудную тропинку к Муттенской долине: погруженные в сырую мглу, солдаты лезут ощупью, не видя ничего ни снизу, ни сверху; обувь у них избилась, сваливается с ног, сухарные мешки совсем опустели, так что нечем подкрепить истощенные силы… 23 сентября ст. ст. у Кларисса собралось всё, что осталось от армии Суворова: изнуренные беспримерным походом, продолжительным голодом, ежедневным боем, босые войска, были без патронов, почти без артиллерии; большая часть обоза погибла, не было на чем везти раненых… 26 сентября русские вышли из гор и страшный швейцарский поход кончился. Выведши войско из Швейцарии, Суворов расположил его в Баварии» (Соловьев).

За этот героический подвиг, который был последний в жизни Суворова, император Павел наградил его чином генералиссимуса и в своем всемилостивейшем рескрипте между прочим писал ему: «Побеждая повсюду и во всю жизнь вашу врагов отечества, вам недостаточно одного рода славы — преодолеть и самую природу, но теперь вы и над ней одержали верх». Совершенные здесь подвиги принесли с собой Суворову на закате его лет невиданные до того почести. Имея все русские ордена, он был награжден титулом светлейшего князя, войска по повелению императора Павла отдавали ему царские почести; в церквах на молебствиях за победы велено было возглашать «российской армии победоносцу». Карл-Эммануил[215] сделал его великим маршалом пьемонтских войск и грандом королевства с потомственным титулом принца и кузена короля. Город Турин поднес герою золотую шпагу, осыпанную брильянтами; не только в России и Италии, но и в Англии он был первою знаменитостью эпохи, любимым героем.

Полтора века прошло с тех пор, а потомки неприятелей Суворова в этих походах до сего времени не могут пережить своей досады: так известный французский историк Жак Бенвиль[216] в своей книге «Наполеон» вещает, что «conduits par Souvarof, ce tartare, les russes, sortis de leurs steppes avec leurs icônes, débouchèrent en Italie pour cri chasser les français» («под предводительством Суварова (sic)[217], этого татарина, русские вышедшие из своих степей со своими иконами, вторглись в Италию, чтобы изгнать оттуда французов»). Слава! Слава! Слава!

Швейцария, июль 1948 г.

«Часовой» (Брюссель), сентябрь 1948, № 277, с. 19–20;

также «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 11 декабря 1948, № 7, с. 3–5.

Чертов мост

Я совершал воистину благоговейное паломничество, когда, в течении нескольких часов, неутомимо, с опасностью для жизни, излаживал с фотографическим аппаратом в руках и подробно разучивал место русской славы, Чертов мост, перекинутый в глубине продуваемого пронзительным ветром мрачного ущелья, над гремящим горным потоком, стремящимся между крутыми склонами двух утесов. Ныне в этих скалах вырублена узкая шоссейная дорога, а над потоком перекинут теперь новый мост, поддерживаемый двумя высокими каменными устоями. Внизу, около одного из них, я заметил остатки старинной кладки; это всё что осталось от старинного Чертова моста, который с боем был форсирован нашими чудо-богатырями под личным водительством самого Суворова. Несомненно, что крутизна откосов не изменилась за истекшие сто пятьдесят лет и известная картина Сурикова дает совершенно верное изображение сползающих русских войск можно сказать в «сидячем» положении…

Мне захотелось добраться на дно ущелья к остаткам старинного «нашего» моста, но и мне спускаться можно было тоже лишь в «сидячем» положении, держась за выступ скалы и за редкую, ненадежной крепости, траву, в то время, как из-под ног всё время срывались мелкие камни, и с шумом стремглав летели в пенящуюся воду. И чем больше я рассматривал необычайную местность этого необыкновенного боя — тем больше я приходил в недоумение, как вообще можно было дать бой при таком, я сказал бы акробатическом положении бойца, и раз дав его — выиграть? Действительно ведь русские войска в буквальном смысле скатились на голову неприятелю: быстрота и натиск — бой проведен был «по-суворовски»! Еще раз прочитав, чтобы хорошенько прочувствовать и запомнить русскую надпись, аршинными буквами высеченную в граните отлогой скалы в подножии колоссального креста-памятника, кажущегося почти что миниатюрным среди этого грандиозного пейзажа:

«Доблестным сподвижникам Генералиссимуса Фельдмаршала графа Суворова, Рымнинского князя Италийского, погибшим при переходе через Альпы в 1799 г.», я стал медленно подниматься по шоссе среди каменных громад, еще раз переживая всё виденное и представляя себе это горное ущелье, сто пятьдесят лет тому назад потревоженное многократно усиленными эхом ружейными выстрелами, а также присмиревший рев потока, заглушенный могучим российским ура чудо-богатырей. А сто лет спустя благодарное потомство воздвигло сей памятник им, погибшим вдали своего отечества во славу его, неизвестным русским солдатам…

С такими мыслями, немного оглушенный ревом воды и стремительным ветром, с развевающимися волосами вошел я в небольшое каменное, строение, где усталый путник может подкрепиться стаканом вина или горячим кофе. При харчевне имеется небольшой Суворовский музей[218] — на почетном месте портрет генералиссимуса; снимки с картин находящихся в русских картинных галереях; экземпляр «Часового» с репродукцией картины Сурикова на обложке; на стенах же развешено российское оружие, штыки, кремневые фюзили, казачьи шашки, а также огромные ружья, которые тащили несколько человек, почти что небольшие пушки, стрелявшие картечью… Я долго с волнением рассматривал все эти священные для русского сердца реликвии и неоднократно, через окно еще раз окидывал взором необычайное место боя.

— А почему этот мост был назван Чертовым? — спросил я радушного хозяина, очень обрадованного появлением русского посетителя.

— До наших дней дошло очень любопытное предание по этому поводу, — охотно ответил он мне.

Жители расположенного на плоскогорье в двух километрах отсюда села Андерматт очень скептически отнеслись в те незапамятные времена, к возможности постройки моста в таких трудных природных условиях, а потому всячески отговаривали архитектора заняться этим рискованным делом. Но тогдашний предприниматель оказался человеком столь же настойчивым, сколь и упрямым: он не пожелал последовать добрым советам горожан и начал работы. Тогда народная молва обвинила его, что, в целях успешности работ, ему пришлось заключить пакт с чертом, по которому этому алчному исчадию ада, за оказываемое содействие, полагалась душа первого перешедшего через мост. Мост был закончен.

— Ну и что ж? — спросил я.

Мой собеседник засмеялся.

— Строитель договор выполнил: но он пустил по мосту в первую очередь… собаку. Ха! Ха!

Рассмеялся и я. Как в таких случаях и полагается, по твердо установившейся традиции, незадачливого черта хитроумный архитектор надул без малейшего труда, использовав, однако, предоставленную ему по договору дьявольскую силу…

Не так страшен черт, как его малюют: прошел ведь и Суворов со своими чудо-богатырями чертово ущелье…

Должны преодолеть и мы, праправнуки чудо-богатырей, дьявольское наважденье, каменными, холодными тисками зажавшее наше отечество…

Мы — русские, с нами Бог!

Швейцария, 1950 г.

«Часовой» (Брюссель), июнь 1951, № 309, с. 9

Новое на Чертовом мосту

Ветер стремительно дул в ущелье, обдавая брызгами раздувшегося от дождя потока дорогу и проезжающие автомобили. Я поставил машину в знакомом месте на расширении дороги и отправился еще раз осмотреть местность, вернее, отвесные скалы, где в 1799 году прошли с боем сподвижники, чудо-богатыри, графа Рымникского, свет. князя Италийского, генералиссимуса Суворова.

Павшим на поле брани, Императорское правительство в 1899 г, велело высечь на склоне скалы Крест — памятник с соответствующей надписью. Каково же было мое удивление, когда вместо извилистой дороги и моста, по которому надо было проезжать над остатками старинного моста, на котором шел в 1799 г. бой и где были совершены незабываемые подвиги русскими войсками, я увидел переброшенный над ущельем, и в то же время над обоими прежними мостами, длинный и широкий каменный мост, чудо современной техники, позволяющий автомобилям проезжать сквозь специально пробитый через скалу широкий туннель… Наличие нового моста еще более уменьшало таинственность и необычайность мрачного ущелья, но зато позволило еще более отчетливо видеть, как отвесную скалу, по которой сползли с боем российские чудо-богатыри, так и высеченный в ней Крест-памятник. И, может быть, контраст между современной техникой столь смело переброшенного моста и голой скалы, по которой требовалось спуститься суворовским войскам, еще более оттеняет тот необыкновенный подвиг, который был совершен русскими, детьми степей и лесов, непривыкшими к горной швейцарской местности, но всё преодолевшими под водительством гениального полководца.

Но грустно сжимается сердце при виде Креста-памятника. Через пласты скалы просачивается вода, а из мелких трещин пробивается сорная трава, то и другое грозящее разрушением памятника. Гигантские бронзовые буквы надписи, некогда позолоченные, покрашены теперь желтой масляной краской[219], дабы надпись можно было бы еще прочитать, что теперь стало еще легче, находясь на новом мосту.

Печальный, заброшенный вид этого дорогого для сердца каждого россиянина Памятника русской славы, является наглядным свидетелем лживости советской пропаганды и ее неискренности. В самом деле, она использовала Суворова для своих целей, учредила в его честь орден, но совершенно пренебрегла вещественным доказательством подвига русских чудо-богатырей.

Русская эмиграция, к сожалению, лишена сейчас возможности позаботиться об этом памятнике российской славы. Остается только твердо надеяться, что Новая Россия, освободившаяся от марксистских пут, обратит внимание на необходимость его реставрации[220]. Очистив себя самое от сорной травы, она сделает то же с суворовским Крестом.

Сен-Готард, 1956

«Часовой» (Брюссель), декабрь 1956, № 371, с. 9

Сцилла и Харибда

На коломяжском ипподроме в Санкт-Петербурге многочисленная толпа бурными овациями приветствовала русских летчиков, пионеров авиации, поднимавшихся на примитивных аппаратах тяжелее воздуха и пролетавших огромную дистанцию около одной версты, чтобы вновь более или менее удачно приземлиться. Это было уже так давно, хотя еще и в памяти очевидцев, если принять во внимание, совершенно невероятные успехи авиации, обслуживающей в наши дни межконтинентальное пассажирское сообщение своими летающими вагонами.

Эти мысли и воспоминания пришли мне на ум по ассоциации, когда я подъехал в Мессинском проливе к итальянской деревушке, носящей и по сей день столь известное название Сцилла, в итальянском произношении — Шилла. За тысячелетия не изменилось ее имя, но всё мистическое, с ней связанное, безвозвратно кануло в прошлое. И, действительно, представлялся нам, по традиции, узкий и бурный пролив средь отвесных берегов, с сильным течением между итальянским континентом и Сицилией, чуть ли не в постоянном тумане, мрачной морской стихией.

Увидел же я сравнительно отлогий берег и прозаическую картину мирного пролива, а там, где должна была бы быть не менее знаменитая Харибда, — высокое сооружение, вроде парижской Эйфелевой башни, служащая опорой электрических проводов, доставляющих энергию, производимую в Калабрии белым углем, то есть водопадами. Два парохода беспрестанно циркулируют между этими берегами, перевозя целые железнодорожные составы и сотни автомобилей.

С некоторой дозой изумления, хотя я давно перестал испытывать чувство удивления, я заметил немалое количество железнодорожных путешественников, даже не вылезших из своего вагона, чтобы посмотреть на знаменитые Сциллу и Харибду. Времена меняются, и мы меняемся с ними, как говорили еще древние римляне. А какие тогда, в сущности, бывали перемены? Ничего они тогда не изобрели, ни электричества, ни авиации, ни огнестрельного оружия, если уж что-нибудь и перечислить, ни даже марксизма! А всё же изменялись в застое медленно текущей жизни. Другое дело, в наши дни, когда даже время потеряло самое значение времени, когда сидя в кресле, в любой точке земного шара, можно слушать человеческую речь, или музыку, звучащие под вами на противоположном конце земли, на другом континенте и в другом климате.

На днях удалось мне попасть в Швейцарию на дорогой для каждого русского сердца Чертов мост, где суворовские чудо-богатыри стязали вечную славу русскому оружию. С изумлением увидел я, что всего лишь за краткий годичный срок был переброшен над знаменитым ущельем новый каменный мост в сотню метров длиной, а под ним сиротливо ютился прежний шоссейный мост, по которому я неоднократно проезжал на автомобиле, а еще ниже, по обе стороны горного потока, с трудом можно было различить остатки взорванного старинного моста, на котором и был дан бой в сентябре 1799 года.

Теперь в несколько секунд мчащаяся стальная машина прокатывается над ущельем, не замечая ни креста-памятника, высеченного в скале, по которой спустились с боем наши чудо-богатыри, ни остатков нижерасположенных когда-то мостов. А «суворовский» Чертов Мост имел свою историю и свои предания. Тогдашний архитектор весьма скромных технических возможностей, встретил глухое сопротивление жителей ближайшей деревушки, утверждавших, что постройка моста в таком гиблом месте, является просто-напросто неосуществимой. Когда же упрямый архитектор всё же начал работы, то жители стали утверждать, что без содействия нечистой силы ему построить мост не удастся. И, действительно, архитектор прибег тогда к черту, обещав ему душу первого прошедшего по мосту живого существа. В те богоспасаемые времена даже нечистая сила была незадачливой, раз архитектору удалось надуть черта, пустив по только что законченному мосту… собаку!

Много времени прошло с тех пор, всё изменилось, и лицо мира, и людей, и даже черта. Если за последние пятьдесят лет люди стали летать, плавать под водой, разговаривать за десятки тысяч верст и убивать друг друга невидимым и неслышимым оружием, то и черт, действительно, можно сказать, изменился, эволюционировал, постигнув современную технику. Где те блаженные времена, когда милый добрый черт детской сказки охотился за одной душой! Теперь он терзает миллионы душ до смерти или до кровавого пота. Надуть его теперь невозможно и укрыться от него с каждым днем становится всё более трудным. Если отчаявшиеся люди пытаются оказать сопротивление, как это было недавно в Познани, то современный черт, радиоэлектрифицированный, моторизированный, самолетный, в зародыше душит всякую попытку освобождения… С такими мыслями стоял я на берегу теперешней прозаической Сциллы, и смотрел на толстые медные проволоки, по которым невидимо несся в сторону Харибды ток высокого напряжения.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 6 сентября 1956, № 346, с. 4

Конокрады

Знаменитый собор Святого Марка в Венеции, представляющий собою совершенно непередаваемую смесь всех стилей и эпох, украшен также и бронзовыми византийскими конями, которых крестоносцы, а в их числе и представители пресветлейшей Венеции, отправившиеся освобождать от неверных Гроб Господень в Иерусалиме, привезли сюда, среди прочей добычи, сняв с ипподромов Константинополя, подвергнув его православные святыни такому тотальному разгрому, надругательству и кощунству, которому не подверглась и наша многострадальная Православная Церковь не столько во времена татарского ига, но даже в приснопамятные годы советского нашествия марксистских иноплеменников.

Ничто не ново под луной: для увлечения масс дается высоковещательный и душеспасительный лозунг, а всё кончается грабежом, огнем, убийством и насилием. В особенности грабежом, который в свою очередь делится на две категории: грабеж явный, когда озверелая банда, потерявшая всяческий человеческий облик, сутками грабит побежденный город, подвергая его огню и мечу; или грабеж тайный, когда некая политическая партия, или концерт политических партий, вернее целый политический класс, находящийся при постоянном разделе государственного пирога, тайно и перманентно грабит своих бессловесных сограждан-налогоплательщиков, которым лишь один раз за несколько лет предоставляется фикция выборов своих будущих безответственных пиявок-правителей.

Недавно в Италии произошли муниципальные выборы и, о ужас, Итальянское Социальное Движение, которое называется также и неофашизмом, получило в несколько раз больше голосов, чем на предыдущих выборах, и стало третьей по порядку партией, после христианских демократов и коммунистов. Приключилось явление совершенно необыкновенное, никак не влезающее в узкие рамки правоверных демократических незыблемых принципов: весь юг Италии, справедливо считающийся самой бедной и обездоленной частью страны, голосовал за «крайне правых», т. е. за блок неофашистов и монархистов! В чем же дело? В обществе хорошего демократического тона уже давным-давно вошло в традицию считать, что все униженные и оскорбленные в поисках социальной справедливости, т. е. улучшения своего материального положения, непременно должны голосовать в сторону левых, борющихся якобы за интересы трудящихся.

Но вот тут-то и происходит забавный курьез: где правая, а где левая сторона?

В доброе старое время, когда новобранцы даже культурных народов твердо не знали, где право, где лево, им привязывали к правому рукаву сено, а к левому солому. И когда господин фельдфебель кричал сено, — то это значило направо, а когда кричал солома, — то это значило налево. И никаких «сумлений» не было. Вот мы и зададим теперь вопрос: куда и кому привязывать эту самую политическую солому? Полунищенское население Италии в поисках социальной справедливости, или, как это принято рутинерно выражаться, левого прогрессивного благодеяния, привязало свою левую солому к рукаву «крайне правых» реакционных партий неофашистов и монархистов.

Лево-прогрессивная буржуазно-капиталистическая функция так называемых христианских демократов оказалась разгаданной простым народом, которому было на что оглянуться в самое свое неотдаленное и еще всем памятное прошлое.

Как и следовало ожидать, у христианских демократов, или, как сказал бы недоброй памяти покойный Геббельс, у плутократов, произошел страшный переполох, ибо воочию подтвердилось правило, что силой невозможно убить идею и сделать бывшее небывшим. Что же было делать? За примером далеко ходить не надо, — ясное дело: снова применить силу. И вот христианско-демократическое большинство итальянской палаты заседает не покладая рук и один за другим выносит запретительно-ограничительные декреты, направленные на пресечение Итальянского Социального Движения. Разумеется, что итальянская компартия подняла дикий вой антифашистской пропаганды. Положение, с первого взгляда получилось весьма неожиданное, но, для человека, умеющего смотреть на вещи без демократических шор, вполне понятное. Христианские демократы и коммунисты оказались в эти дни в одном лагере, может быть, без сговоров и соглашений, правда, но всё же оказались. И тут лишний раз автоматически подтверждается традиционный лозунг ортодоксальной демократии: не иметь врагов слева. В особенности, когда намечается враг справа.

В Италию приезжает генерал Риджвей[221]. Коммунисты, разумеется, совершенно взбесились, на манер цепной собаки: их пресса обливает американского генерала невообразимым ассортиментом политических помоев, призывая итальянцев встать как один на защиту своей свободы и независимости. Не более и не менее! А в то же самое время «правые» неофашисты и монархисты, приветствующие генерала Риджвея, как главу антикоммунистической армии, подвергаются репрессиям демократии. Не иметь врага слева! у нас это тоже было в свое время. Всем известно, что из этого получилось. Страну принесли в жертву «высоким принципам»…

Удивляться, собственно, нечему. Можно негодовать, но это уже другое дело. «Принципиальная» болезнь сделалась уже хронической. За примером недалеко ходить. Возьмем хоть нашу эмиграцию, разделенную, как это и полагается, на левых и правых, хотя, правда, трудно сказать, по каким признакам вышеуказанные сено и солома привязаны к партийным эмигрантским рукавам. Наши левые травят теперь большевиков, но… имеется это самое «но». В то время, когда наши «правые» воевали в белых армиях или сидели в чрезвычайках с результатами этого сидения весьма известными, наши «левые» лидеры, считая в те времена большевизм еще «прогрессивным» явлением, были у красных на свободе, «кооперировали» с ними, как-то там жили, и лишь впоследствии окончательно идейно разойдясь с большевиками, или бежали, или попросту были высланы за границу. И тут удивляться-то, собственно, нечему: ну, как не порадеть родному человечку, — ведь в их идеологическом капище идолы-то те же: декабристы, Герцен, а у некоторых и сам Карл Маркс! «Правых», белогвардейцев, насколько помнится, большевики за границу не высылали. Совсем наоборот, на границах завели ищеек. Знали, кого высылали… Знали также, кого «выводили в расход»…

Когда же окончилась последняя война, многие левые эмигранты, уверовав в эволюцию большевиков в сторону демократической прогрессивности, обратились в советских патриотов, а их лидеры стали писать дифирамбы сталинской мясорубке. То же самое произошло и со многими правыми эмигрантами, уверовавшими в эволюцию большевиков в сторону русского национализма. Но вскоре, по мере вращения мировой политики на 180 градусов эти мудровертящиеся советские патриоты демократического происхождения вновь «переменили вехи» и опять «выслали себя» в стан демократии, где и были приняты с распростертыми объятиями. Возьмем, хотя бы, Тэффи[222]: до революции сотрудничает в журнале Ленина, потом в парижском правом «Возрождении», затем в прогрессивных «Последних Новостях», затем в 1945 году в советской газете в Париже «Русские Новости», а теперь она вновь в стане прогрессивной демократии, где ее чествуют с небывалым энтузиазмом в стихах и в прозе. То же и Георгий Адамович[223], литературный критик: из лона союза советских патриотов в объятия «Нового Русского Слова». Объятия демократии этим товарищам раскрываются автоматически и широко. Не иметь врагов слева… Всё же они родные человечки, эти блудные товарищи! В «правый» же лагерь возврата из советского эдема нет.

И вот теперь в Италии, по случаю американского генерала, милые, демократы и коммунисты, бранятся только тешатся и в трогательном единомышлении травят блок монархистов декретами. Не иметь врагов слева… А изумленному наблюдателю еще лишний раз дается картина смычки во всей своей наготе демократии с коммунизмом!

С такими думами, вспоминая разговоры с представителями итальянского «пролетариата», брожу я по несравненной Венеции. И кажется мне, что бронзовые византийские кони на фасаде Святого Марка лишь хитро ухмыляются, угадывая мои мысли: им-то уж доподлинно известно, как они были украдены в Константинополе рыцарями-грабителями под предлогом освобождения от неверных Святой Земли.

Но иногда очковтирательство перестает вдруг быть эффективным и… южные итальянские полунищие, населяющие лабиринты хотя и живописных, но узких и грязных неаполитанских улиц, начинают голосовать за «правых»!

Улица, улица,

Ты ведь пьяна!

Правая, левая

Где сторона?

Венеция, июль 1952 г.

PS. Из сверхдемократической Франции пришло известие о выпуске из тюрьмы секретаря компартии Жака Дюкло[224]. Этого надо было ожидать. Но можно совершенно категорически утверждать, что если на месте Дюкло оказался бы какой-нибудь «правый», обвиняемый лишь в подобии деяний Дюкло, то его не только не выпустили бы из тюрьмы, но непременно отправили бы в места не столь отдаленные. А, может быть, и в такие, где души, освободившиеся от своего бренного «оформления», живут уже совершенно бесплотно… Не иметь врагов слева…

«Наша страна» (Буэнос-Айрес),

6 сентября 1952, № 138, с. 6

Кабак

Гражданский раздор — это червь,

разъедающий внутренности государства.

В. Шекспир

Как ни приманчива свобода,

Но для народа

Не меньше гибельна она,

Когда разумная ей мера не дана.

И. А. Крылов

Вся политическая история мира, известная нам с времен глубокой древности, выражается, в сущности, взаимоотношением двух начал: свободы, в разумной доле, или в изобилии, переходящем в хаос, и порядка, т. е. организации, опять-таки в разумной доле, или в изобилии, переходящем в деспотию. Вся политическая мудрость и сводится, собственно говоря, к удачному и жизненному дозированию этих двух кардинальных столпов всякой государственности, обеспечивающему ей наибольшую стабильность и длительность.

В истории, да и на практике быстроходных темпов современной жизни, мы видели многогранную гамму всевозможных форм политических режимов, нарождающихся, развивающихся до своего апогея, приходящих в упадок, исчезающих, вновь появляющихся и снова проходящих жизненный этап рождения, жизни и смерти.

Сейчас мы живем в очередную эпоху обожествления Демократии, ее апогея, но, как и подлежит закону эволюции, всё чаще и чаще начинают раздаваться голоса о ее кризисе, т. е. вступления этой формы государственности в очередной период упадка. Не трудно убедиться в этом хотя бы из сообщения из Италии о делах парламентских этой страны, возвращенной к непогрешимым принципам святейшей Демократии, после всех пережитых ею «ужасов фашизма».

Рим, 4 декабря 1952 года.

«Потрясающая драка произошла сегодня вечером в итальянском Парламенте, во время которой многие депутаты были тяжело ранены. Парламентский пристав, пытавшийся разнять дерущихся депутатов, получил такой удар по голове, что был отправлен в госпиталь с проломленным черепом. Стулья, чернильницы и башмаки служили снарядами во время этой драки, продолжавшейся четверть часа, которую надо считать еще небывалой в парламентской истории. Драка завязалась в тот момент, когда в парламенте начал обсуждаться проект христианских демократов, предлагавший продолжить заседания до субботы и воскресения, чтобы обсудить другую версию законопроекта. Г-н Пьетро Ненни[225], глава Итальянской социалистической партии (прокоммунистической) заявил, что нет никакой уважительной причины для продолжения заседания, тем более, что зачастую скамьи правительства пустовали во время обсуждения даже гораздо более важных законопроектов. После этого выступления г-на Ненни, некоторые христианско-демократические депутаты покинули свои скамьи и, устранив парламентских приставов, которые пытались преградить им дорогу, направились к скамьям коммунистов.

Коммунисты, заметив, что их враги начинают атаковать их, в свою очередь покинули свои скамьи, чтобы тоже перейти в наступление. Схватка была весьма горячей, и противники прибегли к кулачному бою, поощряемые другими депутатами, которые начали бросать в сторону дерущихся крышки от парт, чернильницы и свои башмаки. За всё это время председатель ассамблеи понапрасну звонил своим звонком, чтобы привлечь внимание сражающихся. Вступление в свалку депутатов неофашистов еще более ожесточило драку и большинство коммунистов, оставив христианских демократов, атаковали этого нового противника. Вот в этот момент и был ранен парламентский пристав, старавшийся их разнять. Но поле сражения осталось в конце концов за представителями порядка. Парламентские приставы, специально подобранные по признакам высокого роста и широких плеч, разняли всё же дерущихся. Матч продолжался 15 минут».

Таковы парламентские навыки у демократии латинской расы. Правда, существуют демократии англо-саксонского образца, германического, финского и даже были славянского: керенщина, чехословацкая, болгарская и сербская. Есть и китайская генералиссимуса Чан Кайши… на острове Формоза!

Немецкая послевоенная демократия отличается, по-видимому, своим ясным перевесом организации над свободой. Ближайшие соседи Германии, у которых перевес замечается как раз резко в обратном направлении, уже начинают тревожиться от перспективы вероятного возрождения германской силы, как экономической, так и военной.

Мне пришлось недавно присутствовать на одном небольшом собрании, где в интимной обстановке обсуждались всевозможные способы превентивного обуздания возрождающейся Германии. И какие только меры не предлагались! Раздробление Германии на ряд национальных республик (самоопределение вплоть до отделения!), перманентный экономический контроль, включая взрыв фабрик и заводов, военная оккупация Германии чуть ли не на сто лет и т. д., и т. п. Проекты запрещений, удушений, давлений, контролей и прочих зажимов Германии сыпались как из рога изобилия!.. Когда все эти испуганные представители латинской ветви правоверной демократии наговорились всласть, даже устав под конец от своего сладострастного германофобства, один старик до того внимательно слушавший, но не проронивший ни одного слова, сказал: «Господа! Вы высказали много прекрасных проектов обуздания Германии, но большинство из них вообще неосуществимо, или представляет огромные затруднения. Я могу, в свою очередь, предложить, господа, очень простой способ, как можно веками держать Германию в бессильном и унизительном положении: обязать ее иметь такое же правительство, как и наше, будьте уверены: никогда больше не будет и речи о германской опасности!»

Перед таким аргументом все присутствующие сначала как бы онемели, но потом послышались всё же слабые возражения, а также и хихиканья, но было совершенно очевидным, что лучше нельзя было и сказать.

Теперь зададим себе вопрос — предстоит ли России демократическая прививка и в какой степени? Керенщина в энной степени плюс единица? На правах «самоопределения вплоть до отделения»? И, может быть, даже «без аннексий и контрибуций»? С парламентом, скажем, вроде итальянского? Будем честны, не станем играть в прятки или изображать из себя наивных дурачков, а скажем просто и ясно: России тогда вовсе не бывать.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 20 декабря 1952, № 153, с. 5–6

«Пиковая дама»

Во Флоренции можно пребывать по-разному. Особенно, если бросаться в крайности. Одни, искренне, по наклонности, или по соображениям культурной необходимости, посещают лишь церкви, дворцы, музеи и картинные галереи, правда, нигде еще в мире не превзойденные. Часами сидят в часовне Медичи или вперяют свой неподвижно-восторженный взгляд в какое-нибудь знаменитое произведение волшебных мастеров Возрождения. Другие, не посетив ни одной церкви и ни одного музея, любят без заранее намеченной цели блуждать среди стен этого бесподобного города, когда на каждом шагу и из каждого камня как бы просачивается и история Медичи, и гений Микеланджело.

Не вдаваясь, по своему обыкновению, ни в одну крайность, я избрал среднюю линию поведения, но, каюсь, с явным перевесом в сторону бесцельных скитаний по городу, переживая по-своему сменяющиеся передо мной городские «пейзажи», навевающие мне мысли о давно прошедшей здесь жизни при других уже канувших в вечность эпохах, когда был иной уклад жизни, не наши нравы, совсем нам теперь чуждые интересы, которыми вдохновлялись люди того времени, нам теперь далекие и загадочные. В древних или старинных городах я не только вижу сохранившиеся декорации прошедшей жизни, но я как бы чувствую присутствие людей, давно уже отошедших в лучшую жизнь, и этим самым я почти физически ощущаю наличие вечности, созданной путем конденсации трепетавших жизнью переживаний предыдущих поколений. В таких случаях я всегда бываю тревожен и рассеян, не замечаю часто, что бросается в глаза и «чувствую» такие мелочи, на которые мало бы кто обратил внимание.

С такими мыслями бродил я по узеньким средневековым улицам Флоренции, среди каменных громад старинных дворцов и просто жилых домов, терялся, запутывался, с трудом лишь выходя иногда на широкоизвестные городские просторы, привычные туристам всего мира.

Случайно бросив взор на наклеенную на стене дома афишу, мне показалось вдруг знакомое сочетание букв. С удивлением я прочел:

Флорентийский Городской Театр

ПИКОВАЯ ДАМА

Опера Чайковского

Это было так неожиданно, так необычайно, что я даже не сразу уловил смысл прочитанного, всё еще находясь во власти далекого прошлого Флоренции.

До начала спектакля оставалось мало времени.

По пути в театр мне вспомнилось, что «Пиковую Даму» Чайковский написал здесь, во Флоренции. Опера эта имеет свою историю. Всеволожский[226], директор Императорских театров, заказал эту оперу Чайковскому на сюжет повести Пушкина, но просил перенести действие ее с начала девятнадцатого века в восемнадцатый. Брат композитора, Модест[227], «переделал» Пушкина, заправив либретто оперы сильным мелодраматическим элементом, которого в такой дозе не было у Пушкина. Большевики же, как это им и полагается, откопали в этой опере Чайковского наличие «протеста» против «царизма»! Они уверяют, что «Пиковая Дама» тесно соприкасается с другими произведениями Чайковского последнего периода его творчества (в особенности с Шестой симфонией), в, которых отразились настроения и чувства некоторой части русской интеллигенции 90-х гг. XIX столетия в связи с усилением реакционного гнета. Растерянность, неудовлетворительность, мучительное ощущение разлада между одинокой метущейся личностью и социальной средой нашли отражение в его произведениях в глубоких философски обобщенных музыкальных образах.

Утверждения совершенно произвольные и, как в таких случаях всегда бывает у большевиков, просто высосанные из пальца. Но почему, в таком случае, и нам не выдвинуть свою версию и не развить ее? Тем более, что она будет основана на чувстве, а не на социальном заказе.

Мы возвратимся для этого к эпохе указанной Пушкиным в его повести, т. е. к началу девятнадцатого века.

Гвардейский офицер Герман, маньяк с профилем Наполеона. Во времена Пушкина у многих его современников еще не зажили раны, полученные в сражениях против французского маньяка, и многие русские города, села и деревни еще не возродились из пепла. Идеолог тайных обществ, глава будущих декабристов, Пестель[228], тоже был гвардейским офицером и притом не только с явной претензией на наполеоновский профиль, что уже и не так страшно, но с твердым намерением на осуществление в России своей маниакальной диктатуры в подражание императору-якобинцу. Нет ли параллели в одержимости Германа к азартной игре с не менее азартной одержимостью Пестеля к содеянию бунта и революции? Пушкин явлением мертвой графини Герману заглянул в потусторонний мир, одновременно допустив в «трех картах» определенное наличие колдовства. И не является ли тоже таким же колдовством, сглазом, «прогрессивная» одержимость оторвавшихся от русской почвы офицеров гвардии и прочих «передовых» людей того времени, подышавших отравленным воздухом революционной Франции?

Театральный зал глухо гудел перед поднятием занавеса.

Ожидая начала такой оперы, мне показалось вдруг, что я нахожусь в Императорском Мариинском театре в Санкт-Петербурге. Только не видно было в партере блестящих форм нашей Империи, военных и штатских. Но создавалось впечатление, что вот-вот весь огромный зал встанет, когда в крайней левой ложе бельэтажа покажется Государь Император и, поклоном с мягкой улыбкой на лице, пригласит всех сесть…

Подняли занавес. Передо мной столь знакомая с детства железная решетка и мраморные статуи Летнего Сада. Летний Сад! Сколько связано с ним в моей жизни с самых моих детских впечатлений и до дней моей юности уже сознательных, к сожалению, в трагические годы Февраля и Октября! Всё это было уже так давно, но всё еще маячит яркими точками воспоминаний в тумане безвозвратного прошлого…

На сцене нянюшки и мамушки нянчат своих детей, струится симфония Чайковского, поет прекрасный итальянский женский хор. А я совсем живо вижу себя совсем маленьким мальчиком, которого ведет за ручку незабвенная моя няня-Варя к памятнику дедушки Крылова. Она уже мне читала иногда по складам его басни, и я с любопытством узнавал на барельефах памятника знакомых мне зверей. Весной, в мае, доносилось в Сад громовое ура и звуки военной музыки: Государь Император принимал на Марсовом поле парад своей Гвардии…

Но вот появляются на сцене гвардейские офицеры, быть может, будущие декабристы. Я улыбнулся: среди них, наверное, были и мои однополчане… Но в уши мне напрашивается, заглушая хор и солистов, совсем другая музыка. Около Сергиевского всей Гвардии собора приглушенно играет военный оркестр, улицы запружены войсками и народом: хоронят неведомого, но, видимо, очень важного генерала. Эскадрон Гвардии в блестящих латах, в касках с двуглавыми императорскими орлами, с развевающимися на пиках маленькими флажками, громыхает саблями и копытами коней. Движутся колышась, как по нитке выровненные ряды гвардейской пехоты. Грозно продвигается, стуча колесами, артиллерийская батарея. Степенно марширует рота седоусых старцев, дворцовых гренадер, георгиевских кавалеров, в высоких медвежьих шапках, в черных шинелях или в золотом расшитых мундирах…

«Три карты! Три карты!» — Герман-Пестель уже отравлен мечтой! В его воспаленный мозг уже запали семена разумного, доброго, вечного… Уже начинается одержимый бред великой французской революции. И Герман Пушкина и декабрист Пестель еще не совсем русские люди это всего лишь первое поколение иммигрировавших в Россию иностранцев, принятых по русскому обычаю с распростертыми объятиями. На свой манер хотят они, всё сломав, устроить счастие тысячелетней России!

Бурные аплодисменты зала прерывают нить моих впечатлений…

Но вот комната Лизы. Ее «подруги милые» все в белом, как бы сошли с фотографии группы смолянок. Я помню, как можно было их изредка встретить на улицах Петербурга, чинно идущими парами в неуклюжих салопчиках и в смешных башмачках «с ушками». Бедные наши петербургские барышни, все эти милые прелестные и загадочные Веры, Нади и Оли. И им, вместе с нами, лихая досталась доля… А какие были тогда «старомодные» времена! Мы, учащиеся молодые люди, встречали их в Летнем Саду или на набережной Невы, заглядывались и… сколько ни набирались храбрости, так и не могли познакомиться, — робели и зачастую так и не решались подойти и вступить в разговор с предметами наших восхищений! Над нами, юными неудачниками по части «страсти нежной» посмеивались наши грубоватые одноклассники-футболисты: против Летнего сада, на Марсовом поле, около панорамы Севастопольской обороны, было излюбленное место их футбольных состязаний. Оттуда неслись крики и английские слова, переделанные на русский лад, и высоко в воздух давали «свечки» кожаные мячи… Со сцены несется знаменитый дуэт Лизы и Полины в совершенном исполнении итальянских артисток. Какими грустными нотами заканчивает Полина свою арию: «могила, могила!»… Роковая тень уже начинает заволакивать Россию…

Будуар графини. Герман принял неуклонное решение добиться своей цели и вырвать тайну хотя бы силой. И в заседаниях тайных обществ уже назначен план действий. Роковое 14 декабря уже приближается, ибо наступают трагические дни междуцарствия. Последние сомнения рассеиваются. Как ненужная мишура отбрасывается верность присяге, целование креста и своего полкового знамени. Решено начать преображение той грядущей смуты, чашу которой нашим несчастным поколениям суждено ныне испить до дна.

В дежурной комнате Герману слышны отдаленные звуки рожков полков петербургского гарнизона. Тех самых простых русских солдат, которые будут брошены клятвопреступниками на Сенатскую площадь под картечь правительственной артиллерии. Невинные жертвы восторженных маньяков! Наша левая «прогрессивная» печать по сей день проливает горькие слезы о пяти повешенных ренегатах и совершенно не интересуется участью нескольких сот жертв их предательства, ни в чем неповинных честных русских людей, правда, не любезных им прогрессивных столбовых дворян, а просто серых и безымянных мужиков. А мы помянем добрым словом именно их, этих русских «простолюдинов», верных слуг Царя и Отечества… Что за деланная наивность: люди, затевающие вооруженное восстание, не могут не знать, что их ожидает в случае неудачи. Во всех государствах мира это одинаково и в веках всегда так было. А потому нечего лить фальшивые слезы и кривляться, производя бунтовщиков в святые!

В его маниакальном надрыве Герману уже чудится исполнение всех его желаний. Из потустороннего мира появляется ему тень графини и сообщает ему те желанные три карты, посредством которых он повернет свою судьбу. Прекрасный итальянский тенор с необыкновенным драматизмом передавал сцену сумасшествия на фоне гениальной симфонии Чайковского, может быть самого страшного, что когда-либо было положено на музыку. Ибо эти звуки действительно проникают за предел видимого нами мира, давая нам слышать отзвуки оттуда, куда еще никогда ни один смертный не мог заглянуть живым. Весь огромный театр трепетал в чувстве мистического ужаса. А мне казалось, что вместо этих гениальных звуков я слышу наяву вопли осуществителя идей Пестеля, умиравшего в образе зверя в окрестности Москвы в начале двадцатых годов нашего столетия… Помнится мне, в первую годовщину великого Октября стоял я около Павловских казарм в Петрограде, может быть тех самых, в которых дежурил тогда Герман и смотрел со злорадством и отвращением, как в открытом гробу на высоком катафалке, окруженном конными красногвардейцами в краденых доломанах «синих кирасир», торжественно везли хоронить на Марсовом поле среди жертв бескровного Февраля труп убитого главного палача Петрограда Урицкого[229]. Страшный колдовской круг Германа-Пестеля, Ленина и Дзержинского тогда уже замкнулся…

Зимняя канавка. Декорация была так красива, а воздушный переход из одного дворца в другой так напоминал один из уголков Флоренции, что зрители приветствовали рукоплесканиями поднятие занавеса. Взволнованно аплодировал и я… Нева, каменные львы гранитной набережной. Была поздняя осень, но, может быть, и белая ночь, когда Лиза ждала там зловещего маньяка. Она не замечала стальную гладь бесшумно текущей могучей реки, она не видела вдали в чудесной дымке светотени неслучившейся ночи, таинственных очертаний Петропавловской крепости и пронзающей небо иглы собора. Она не слышала величественной мелодии курантов, расплывавшейся по водяным просторам. Но я, сидя во Флорентийском театре, и замечал, и видел, и осязал за тысячи километров знакомые с младенчества родные картины и звуки, хотя бы уже давно и отзвучавшие… Она пришла, бедная русская женщина, чтобы «рассеять подозрения». Пред ней уже начал вырисовываться лик безумца в своих страшных образах зверя. Она всё еще надеялась и не могла убедиться, всё еще не имела сил осознать, что любимый ею человек — страшный, одержимый, полоумный маньяк, находящийся в своем безумии уже вне пределов нормальной человеческой мысли. Лиза оказалась тогда первой жертвой, погибшей в пучинах хладной Невы, когда безумие в России зарождалось и медленно начинало захватывать незрелые умы.

Игорный дом явился апогеем и финалом первоначального безумия. Все сдерживающие начала рухнули, давно задуманное беснование было выпущено на волю: стало «все позволено»… Результатов долго ждать не пришлось: град Петра стал неузнаваем… Он был в конвульсиях беснования… Ручьями текла кровь, и голод протянул свою костлявую руку над бывшей столицей. Сотни людей «непрогрессивных» ежедневно получали напутственную пулю в затылок при изъятии их как «буржуев» из социалистического рая. Других сажали в барки на Неве, вывозили на взморье и там топили. Душераздирающие сцены разыгрывались перед дверьми Чека на Гороховой улице, где стояли толпы родственников с корзиночками и пакетиками передач голодающим смертникам, которым не полагалось «социалистическое продовольствие».

По проспектам, набережным, улицам и переулкам бродили тени опухших от голода жителей еще так недавно богатой и сытой Северной Пальмиры. Около павших лошадей толпился народ; перочинными ножами люди старались отрезать кусочек падали… А над агонизирующим городом, как ведьма на метле, носилась старая подмигивающая колдунья, затрепанная Пиковая дама — «Свобода» — с тремя картами в костлявых руках: марксизм, террор и голод… Смрадный угар смуты безжалостно разметал тогда Петроградские семьи. Няня Варя, водившая меня когда-то за ручку в Летний сад к дедушке Крылову, журившая и холившая меня любовно, в далекой своей деревне спасала моих родителей и младших сестер и братьев от любвеобильных порывов золотого сердца главного чекиста… Я же, с заплеванной русской душой, бежал к «белобандитам»…

Хотя все эти страшные крапленые карты уже тогда были биты, но всероссийский безумный игорный дом всё еще продолжается и по сей день, грозя перейти в сумасшедшую живодерню мирового масштаба…

Громовые аплодисменты итальянских зрителей своим непревзойденным певцам вновь вырвали меня из моего оцепенения. Их вызывали бесконечно, и зал овациями приветствовал их и гений Чайковского. Я смотрел на лица аплодирующих. Не только чувство эстетического наслаждения было на них написано. Многие лица были бледны и сосредоточены, — страшные звуки гениального русского композитора, положившего на музыку человеческое безумие и бесовскую одержимость, затронули глубокие недра их душ.

На другой день, всё еще находясь под впечатлением виденного, слышанного и пережитого, я вновь пошел скитаться по Флоренции, чтобы разыскать дом, в котором жил и творил наш русский композитор…[230]

Флоренция, 1953 г.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1 августа 1953, № 185, с. 5–6.;

также: «Часовой» (Брюссель), январь 1970, № 523, с. 10–12.

Драгоценная фреска

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать, —

В Россию можно только верить.

Тютчев

Если вы возьмете в руки путеводитель по Италии и начнете его перелистывать, то вы немедленно убедитесь, что вряд ли хватит всей вашей жизни, чтобы осмотреть все без исключения сокровища искусства в этой чудесной стране в таком изобилии находящиеся. В Риме все эти шедевры Возрождения и других творческих эпох находятся как бы представленными на фоне древнеримской цивилизации и культуры, а также и предшествовавшей ей этрусской.

Римский Папа, принимавший как-то иностранцев, задал одному из них вопрос:

— Скажите, сын мой, сколько времени пробудете вы в Риме?

— Три дня, Святой отец, — последовал ответ.

— О, вы всё успеете осмотреть в нашем городе, — ласково заметил Папа.

— А вы? — обратился он к другому.

— Три месяца.

— Так, так, сын мой, кое с чем вы, конечно, сможете познакомиться… А сколько времени вы? — обратился он к третьему.

— О! Целый год!

— Лишь один год! — грустно покачав головой, сказал Папа, — за год мало что вам удастся увидеть, сын мой…

Решив не отчаиваться, с улыбкой вспоминая этот характерный римский анекдот, бродил я по Вечному городу, заходя порой в очередную еще неведомую мне церковь, которых в Риме, как некогда в Москве, имеется все сорок сороков, если только не больше.

Войдя с яркого южного солнечного света, всегда сначала остановишься, чтобы привыкнуть к торжественному мраку в ней царящему, дабы начать потом ее осматривать со всеми ее произведениями искусства, собранными в ней, как в музее. В одной из них увидел я высокие подмостки, сильный электрический прожектор, освещающий стену, и почти что неподвижную фигурку человека как бы что-то на ней изучающего.

Я заинтересовался. И вскоре увидел я чудесное явление. Из-под снимаемых позднейших наслоений малохудожественной живописи, светлыми, живыми красками из-под рук ученого выступала драгоценная фреска одного из великих итальянских живописцев, может быть даже самого Рафаэля, Леонардо да Винчи или Микеланджело…

Я смотрел пораженный, и мне невольно начинала приходить мысль о «Нашей Стране» и о кропотливой и упорной работе ею производимой. Покойный и незабвенный ее основатель, Иван Лукьянович, начал сам, вот уже пять лет тому назад, а также и выбрал для того нас, его сотрудников, во главе с неутомимым Всеволодом Константиновичем, чтобы общими идеологическими усилиями снять с лика исконной Руси всё то наносное, чужое, вредное, что за последние два с половиной века покрыло мертвящей пеленой ту «особую стать», которая называется Россия, и которая отличает ее от всех других народов и государств.

И не стараемся ли мы сбросить с ее потускневшего лика пережитки тяжких покровов западноевропейского абсолютизма, диктатуры шляхетства и народного рабства? Не стремимся ли мы соскоблить с ее скорбного лика приставшие к нему коросты западноевропейских роковых для нее пророков дидеротов, энгельсов и марксов? Не верим ли мы при этом твердо и неизменно, что настанет тот неизбежный и радостный день, когда падут оковы, раздерется чуждая завеса, сгинет наваждение и пред нашим восторженным взором предстанет драгоценная фреска обновления той Руси, которую мы называем Святой и Домом Богородицы, за ту нигде еще невиданную идею правды и милосердия, столь лишь ей одной присущую и лишь ею одною могущую быть осуществимою.

Рим, август 1953

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 26 сентября 1953, № 193, с. 8

Фотография жизни

Венецию я застал в разгаре туристического сезона, когда, как говорится, яблоку некуда упасть. В это же время принято там устраивать, на фоне декораций чудесного города дожей, всевозможные выставки, фестивали, театральные представления и симфонические концерты. В этом году, после шестилетнего перерыва, в Международном Кинематографическом фестивале просмотра и оценки фильмов приняли участие и большевики. Советский посол прибыл на ЗИС-е из Рима, привез фильмы, некоторых постановщиков и артистов, в них участвующих, а также, разумеется, и очковтирательные цифры о планетарном размахе совкинпродукции.

В августе, в Венеции стоит сильный жар, море находится в ленивом штиле, а знаменитые венецианские каналы попахивают всякой гнилью застоявшейся морской воды. Наверное, этот «благоуханный» месяц август и избран для демонстрации международных кинокартин, которые, в умилительном сговоре с венецианскими каналами, тоже своеобразно «благоухают». Ведь на вкус и на цвет, а также и на многое другое, все по-разному реагируют. Одни вонь принимают за то, что она и есть, а другие, как раз обратно, за аромат. Помнится, незадолго до этой последней войны, тогда еще великая европейская держава триумфально показала в Венеции свой фильм, в котором дезертиры, проститутки и самоубийцы были возведены в симпатичных героев[231]. Фильм этот точно отразил моральное состояние этой великой державы. Что же удивляться, что ее многомиллионные армии были разбиты в начале последней Мировой войны всего лишь в три недели!

Каждая нация имеет лишь ей присущую специализацию в кинопромышленности, являющуюся как бы зеркалом ее души, отражающим всё, чем она живет. Все эти современные дифференциации имеют в многочисленных фильмах свое изображение. Одни, ничего не забыв и ничему не научившись, продолжают пережевывать на все лады банально бессодержательную плотскую любовь, над всем доминирующую, всё индивидуализирующую и всё общественное разлагающую. Другие, дальше пистолетов, полицейских, гангстеров, ковбоев и иллюстрации жизни миллиардеров своих претензий не распространяют. Лучшими картинами надо считать, конечно, те, где художественно отражается повседневная жизнь обыкновенных людей во всех ее обывательских вариантах, с ее горестями и радостями. Переживания, нас при этом волнующие, несомненно могут лишь способствовать нашему внутреннему очищению, когда мы сквозь смех и слезы, беззлобно наблюдаем картинки чужой жизни. Но есть и такие, что в наивном консерватизме продолжают изображать такие человеческие деяния, когда порок бывает обязательно наказан, а добродетель неизменно торжествует. Можно по-разному относиться к той интегральной свободе, которой пользуются эти кинопромышленники «капиталистического окружения», но необходимо признать, что чисто коммерческий подход к такой капиталистической кинопродукции и заставляет ее соответствовать вкусам своих зрителей и слушателей, если, конечно, ей не поставлены особые задачи.

Другое дело — советское киноискусство. Оно освобождено от всех капиталистических цепей, «свободно» настолько, что, вовсе не считаясь со вкусами и чаяниями своего народа, обязано преподносить ему, и непременно в лошадиных дозах, тошнотворную коммунистическую жвачку. В этом мы лишний раз могли воочию убедиться на этих днях в Венеции. Я нежно полюбил за эти дни «благоухание» венецианских каналов, — стоило лишь заткнуть нос, чуть удалиться в сторону, или просто не обращать внимания, — и вонь прекращалась. Другое дело — изображение на экранах советской вони: ни носа невозможно заткнуть, ни глаз закрыть, ни выкинуть из головы. Она есть эта жизнь повседневная, неумолимая, вседавящая страшная жизнь и нет нам возможности от этого сознания избавиться…

Остановимся на двух показанных фильмах.

«Возвращение Василия Бортникова» в постановке Пудовкина[232], известного советского режиссера. Вот содержание: Василий Бортников возвращается через много лет после окончания войны в свой колхоз, где его считали давным-давно погибшим, и застает свою жену замужем за другим. Дела колхоза в послевоенное время еще очень расстроены, и их выправление требует упорного труда. Оба мужчины, — первый муж и второй, — работают ударно и с таким увлечением, что общее усилие в любимом труде настолько их сближает и примиряет, что второй муж, по обоюдному их соглашению, удаляется. Бортников, однако, не перестает ревновать к нему свою жену, думая, что она тому в своей душе продолжает отдавать предпочтение. Положение, казалось бы, было безвыходным. К счастью, колхозные дела пошли отлично, урожай был великолепен, муж и жена Бортниковы настолько были воодушевлены этими фактами, что и в их жизни вновь наступило и доверие, и счастье, как следствие колхозного благополучия.

Бедный «советский человек» — над ним всё еще тяжелым кошмаром витают «экономические отношения», обанкротившиеся, ненавистные… Не человека показали, а нечто бездушное, фунтами, килограммами, пудами, и прочими центнерами управляемое. А где же пресловутая эволюция режима после Сталина, с таким апломбом замеченная многими либеральными деятелями Запада? Зачастую весь их либерализм заканчивается советской пропагандой.

Технически фильм очень хорош и цветная фотография великолепна. Техникой овладели. В зале присутствовала героиня фильма — артистка Медведева[233], одетая во все белое, довольно полная блондинка, ни красивая, ни некрасивая. Обыкновенная милая русская женщина, совсем не похожая на кинематографических звезд Запада, нахальных, избалованных и искривлявшихся, так обработанных всевозможными «институтами красоты», что и родная мать их не узнала бы.

Биография Римского-Корсакова, знаменитого нашего композитора, была препарирована специально, чтобы лишний раз поиздеваться над «проклятым царским режимом». Оказывается, Римский-Корсаков был угнетаем «царизмом», а потому революционно боролся за его свержение! А мы-то и не знали… Постановка — «оформление» Григория Рошаля[234]. Лучше нельзя было и выбрать: не только сам Рошаль, но и все его потомки, до седьмого колена, да и во всех последующих, не будут переставать обливать помоями бывший в России «царизм». В этом отношении большевики Свято следуют заветам Ильича, что всякая дрянь в хозяйстве может пригодиться и не за страх, а за совесть изругать, кого следует. Содержание фильма не без противоречий. В качестве революционера Римский-Корсаков должен бы был ненавидеть историческую Россию и поклоняться западным образцам, как делают это наши революционеры, по обе стороны Железного Занавеса сущие. А он с гордостью заявляет: «В течение всей моей жизни я никогда не покидал родной земли, где слушал только русские песни».

Одним словом, всё в порядке в советском аспекте современности: борьба с царизмом и прогрессивная революционность, а тут же и ненависть к загранице и российская национальная гордость. Укрепление партии с помощью русского национального самосознания.

Польский сородич Рошаля, некий Форд[235] (не более и не менее!) поставил фильм «Юность Шопена», где этот певец тихой грусти и романтизма начала прошлого столетия вдруг остервенело полез на баррикады в 1830 году, чтобы ожесточенно сражаться за освобождение Польши всё от того же «проклятого царизма».

Сидит-таки в печенках у этих товарищей «царизм», — сомнений быть не может: правильно взято наше направление.

Присутствовавшие в зале иностранцы и те ехидно посмеивались, смотря и слушая большевистские лирические отступления об освобождении от «царизма» во имя… советской свободы! Не совсем понятно, зачем большевикам понадобилось демонстрировать эти фильмы в Венеции на Международном Кинематографическом фестивале. Неужели же только для того, чтобы показать, что они овладели техникой? Или же они принимают всех представителей «догнивающего капитализма» за законченных дураков? Правда, и такие водятся в изобилии. Но всё же… Во всяком случае, и без малейшего сомнения, можно утверждать, что большинство присутствовавшей на просмотрах буржуазной элиты отлично почувствовало весь смрад советской пропаганды, томилось и стремилось как можно скорее вырваться на простор «благоуханий» венецианских каналов. Но это вовсе не значит, что эти советские фильмы на Западе демонстрироваться не будут. Всё зависит от цены, которую запросят большевики: почему не заработать на советском удаве?

Венеция, август 1953 г.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 10 октября 1953, № 195, с. 5

На заре сосуществования

В июле в Сицилия обыкновенно стоит сильный жар, но в этом году высокая температура побила все рекорды, и газеты, может быть, даже в некотором смысле утешения, сообщили, что такой жары не было чуть ли не 80 лет, от чего вовсе, конечно, не было легче переносить 40 градусов в тени. В соответствии с этим, деревенский пейзаж представляет унылую картину высохших полей и пастбищ, а деревни, лишенные воды, во всяком случае для умывания, стоят, раскаленные в колышущемся от жары воздухе.

Сицилия — остров, который в виде как бы футбольного мяча расположен под носком итальянского сапога. И действительно, находясь на пути с Востока к Геркулесовым столбам, то есть Гибралтару, еще с древних времен этот остров служил яблоком раздора для многих активных народов, ценивших его природные богатства и его стратегическое положение. Во многих его местах возвышаются более или менее уцелевшие развалины древнегреческих храмов, по сей день непревзойденной архитектуры колонн и фронтонов, заранее обрекая на неудачу современных строителей, сколько бы они ни старались выдумать новые линии. Владычество мавров, а также эпоха Возрождения с оккупацией Сицилии различными европейскими народами, не говоря уже о высокохудожественных местных жителях, оставили свои художественные следы в религиозных и светских постройках сицилианских городов.

Прошу не пугаться уважаемого читателя — я не собираюсь списывать с путеводителя по Сицилии описания церквей, дворцов и музеев с их художественным содержанием: всякий интересующийся искусством может всегда найти для себя соответствующую литературу. Отмечу лишь, что Палермо, столица Сицилии, — это большой современный город, с широкими бульварами, великолепным портом и чудным пляжем. Он сильно пострадал от бомбардировок союзной авиации, что в конечном итоге, как бы это цинично ни звучало, послужило к его украшению, в виде некоторых удачных перепланировок и постройки новых зданий очень красивой архитектуры.

Но наступил момент после посещения острова, когда я стоял, облокотившись о борт, на палубе парохода «Сицилия», готовящегося к отплытию в Неаполь, и смотрел на Палермо, на окружающие его горы, а также на толпу провожающих на набережной с неизбежными платочками, с полагающимися объятиями и даже приличествующими случаю легкими слезами.

Точно так же 36 лет тому назад стоял я одиноко на борту немецкого парохода «Кенигин Мария-Луиза» в ревельском порту, смотрел на провожающих и задавал себе вопрос — на какой срок покидаю я родную землю? Ответа на него пока что так еще и не последовало…

Все более и более удалялась из поля зрения российская земля, а картины недавнего прошлого вновь вставали перед глазами.

Поход Северо-Западной армии генерала Юденича на красный Петроград, радость блестящих побед и горечь окончательного поражения… Интернирование во вновь образовавшейся Эстонской республике, скученная жизнь по разбросанным среди заметенной снегом земли крестьянским хуторам, трескучие морозы и бесконечные вечера и ночи, тускло освещаемые колеблющимся племенем примитивной коптилки… К горечи поражения, неизвестности за свою дальнейшую судьбу, а также к вынужденному безделью, нагрянула страшная эпидемия сыпного и возвратного тифа. И снова смерть стала косить уже поредевшие ряды белогвардейцев, не получая отпора отсутствующими лекарствами и госпиталями. Штабели замерзших трупов ожидали погребения, когда наступившая весна позволит копать братские могилы в оттаивающей земле.

Оставшиеся в живых, похоронив погибших товарищей, вновь включились в борьбу, но на этот раз в мирной обстановке — за свое существование, в виде поисков работы и заработка. Около одной из станций железной дороги Нарва — Ревель находилась лесопилка, оставленная во владении графа Ш. так же, как и близлежащая его усадьба, в то время как обширные его земли были поделены между эстонскими крестьянами. На этой самой лесопилке отведали впервые физического труда и офицеры-белогвардейцы, хотя подавляющее число рабочих составляли российские солдаты кавалеристы (Лейб-Гвардии Конногренадерского полка). Положение было для нас ново и необычайно, тем более, что среди работавших офицеров один оказался однополчанином графа Ш., владельца лесопилки.

По воскресеньям все офицеры, а также и управляющий лесопилкой, приглашались графом к завтраку в усадьбу. Управляющий здесь отступал на второй план, тогда как на лесопилке он был полновластным хозяином над всеми рабочими, в том числе и над воскресными гостями графа. И вот пришла как-то управляющему мысль сократить ставки заработной платы. Ответом была дружная забастовка солдат и офицеров, а также и эстонских технических работников. В виду того, что забастовка не носила, разумеется, политического характера, вновь обретенные рабочие имели полную возможность сделать соответствующие выводы о независимости от политики экономической борьбы. Этот первый урок был преподан уже так давно, и каждый участник его при желании уже тогда смог кое-что забыть и в то же время кое-чему научиться. Справедливость требует отметить, что вопрос о разрешении на труд иностранцев в Эстонии тогда далее не поднимался.

Это и понятно — ведь эстонцы входили раньше в царской России в общероссийскую семью народов, где все имели равные права на труд и человеческое достоинство. Хождения по мукам и унижения по испрашиванию разрешений на труд пришлось вкусить позднее в странах более старой и опытной демократии, испытанных носительниц Великих Принципов и прав Человека и Гражданина!

Однажды работающими были замечены меры чрезвычайной охраны железнодорожного пути. Выяснилось, что ожидается проезд специального поезда из красного Петрограда. И действительно, вскоре был пропущен железнодорожный состав с салон-вагоном посредине: это советский народный комиссар Красин[236] уже ехал ТОРГОВАТЬ в просвещенную Европу, перед которой еще так недавно целые поколения интеллигентных россиян рабски, не рассуждая, низкопоклонствовали.

На проходящий состав с удивлением смотрели русские рабочие лесопилки, офицеры и солдаты, столь еще недавно сражавшиеся против мирового зла большевизма-коммунизма, и с рождающимся возмущением отмечали, что в то же время в Крыму и на Дальнем Востоке еще не окончена и продолжается белая борьба против мирового зла, и, казалось бы, можно было бы рассчитывать на помощь свободного мира в этой титанической борьбе, а в том числе и «союзников», верными которым остались Белые армии, благодаря свойственному русским чувству чести, а также наивности и политической неопытности. А некоторым из этих рабочих лесопилки, которым еще так недавно пришлось пережить в красной России массовые расстрелы, голод и национальные унижения от интернациональных захватчиков, вспоминалось с чувством горечи и досады, что русский народ, раздавленный большевиками, с присущим ему сознанием правды и справедливости, был уверен, что христианский мир не потерпит такого живодерства и издевательства, а потому придет ему на помощь! Вскоре, после проезда Красина, на возмущенные чувства рабочих офицеров и солдат последовал неминуемо логичный ответ христианского мира свободных демократий: под отдаленные раскаты врангелевских, каппелевских, польских и красных пушек потянулись из Ревельского порта товарные железнодорожные составы в красную Россию — торговля с людоедами уже началась… Воочию выяснилось, что деньги не пахнут… Так взошла заря сосуществования. Теперь, через 36 лет, оно трагически подстерегает метущееся человечество адским атомным светом…

В начале августа этого 1920 года, возвратившись после работы на лесопилке в общежитие, я нашел письмо от итальянского консула в Ревеле. Он извещал меня, что им получены из Рима от моих родственников (которым я написал в начале лета) постоянная виза в Италию и деньги на дорогу. Всякий участник нашего безвременья легко может себе представить, что это для меня означало, а также и впечатление, произведенное на окружающих! Виза и отъезд из эстонских лесов, картофельных полей и торфяных болот, туманов дождей и снега в Италию, в эту сказочную солнечную страну чудес, куда можно сказать, направлены мечты обитателей всех пяти континентов.

В Ревеле я нашел возрождающуюся жизнь, открытые магазины, банки, рестораны и оживленное уличное движение. Мое внимание привлек магазин готового платья, но я не решался купить штатский костюм и это по двум соображениям. Во-первых, я никогда в жизни прежде не носил галстуков и рубашек с воротничками, а потому не знал, как ими пользоваться, а, во-вторых, я находил, что, вообще говоря, одет я был первоклассно, — английский солдатский френч, немецкие брюки фельдграу с красным кантом, а затем обмотки и английские башмаки (танки), на усыпанной гвоздями подошве. В таком виде я решил явиться в итальянское представительство на всю Прибалтику, расположенное на взморье в бывшем губернаторском доме.

По-видимому, мой случай отъезда в Италию был совершенно единично необычайным, а потому я и был соответствующе принят самим посланником. При его появлении в салоне, в котором меня просили его обождать, произошел сильный конфуз: мои «танки», вернее шлифованные гвозди на подошвах, как коньки поехали по натертому воском художественному паркету, и мне с трудом удалось удержаться на ногах после проделанного чисто балетного пируэта! Моя «форма одежды» и произведенное антраша произвели на умного и бывалого дипломата наилучшее впечатление, — он искренне смеялся, принял меня отлично и обещал всяческое содействие. А помощь его была как никогда более необходимой. Дело в том, что, собираясь ехать в Италию, я был, собственно говоря, без всяких документов, если не считать желтенькую бумажку, свидетельствующую об окончании моей службы в армии генерала Юденича с разрешением отправляться на все четыре стороны. А ведь итальянскую визу надо было поставить на какой-то паспорт?

Таким образом я впервые наткнулся на апатридно-беспаспортное состояние русского эмигранта. По просьбе итальянского посланника Эстонское правительство выдало мне паспорт на две недели сроком, с оговоркой о моем русском происхождении и о не состоянии в эстонском подданстве, на который и была поставлена постоянная итальянская виза, а затем и транзитные германская и швейцарская, после соответствующих нажимов посланника, так как консулы этих государств визы на мой временный эстонский паспорт ставить не желали. Не меньшие затруднения встретились и в эстонском банке в получении денег по чеку, в котором отказались выплатить подозрительной личности, облаченной в оригинальную форму «северо-западника»!

Нехотя пришлось вновь тащиться в бывший губернаторский дом за помощью. Как раз должен был ехать в центр города на открытом посольском автомобиле военный итальянский агент, который и посадил меня рядом с собой. Эффект получился невероятный. Многие останавливались на улицах Ревеля, чтобы позевать на невероятное зрелище, — «северо-западник» армии, потерпевшей поражение, рядом с итальянским капитаном во внушительной форме, представитель державы-победительницы в только что закончившемся небывалом конфликте! А в банке до того растерялись, что предложили мне расписаться в получении денег… по-итальянски!

После всех этих трагико-комических приключений, которые для многих русских продолжаются в по сей день, несмотря на тотальную победу в Первой мировой войне носителей «нетленных ценностей», очутился я, наконец, на борту немецкого парохода, отплывающего в Штеттин. В первую очередь пришлось удивиться столь «ретроградному» названию парохода: «Кенигин Мария-Луиза», после происшедшей в Германии демократической прогрессивной революции! Но, может быть, это была та самая прусская королева Мария-Луиза, которая столь успешно отстаивала интересы поверженной Пруссии перед Наполеоном и Александром Первым, — за что ее даже и демократы немецкие пощадили.

На пароходе оказались немецкие дети, что-то вроде скаутов, в форме, возвращающиеся из Финляндии, где были разобраны по финским домам в целях усиленного питания ввиду еще не изжитой тогда в Германии послевоенной голодовки побежденных. Они сразу же чрезвычайно заинтересовались весьма странной персоной, облаченной в остатки какого-то сборного обмундирования, какой я тогда являлся. После соответствующего объяснения со мной и выяснения моей личности, они обратились к капитану парохода с просьбой, чтобы с его разрешения я надел бы кокарду и погоны с тем, чтобы они смогли пройти церемониальным маршем перед русским офицером!

Мне не было желательно ни то, ни другое, я даже пожалел, что не приобрел в Ревеле штатского костюма, но капитан совершенно искренне уговаривал меня исполнить просьбу детей.

И вот, на палубе немецкого парохода стоял я, держа, руку под козырек, а немецкие дети в форме проходили мимо, стараясь изобразить самый настоящий гусиный шаг! Если они впоследствии записались в гитлер-югенд, то не заливала ли им лицо краска стыда при воспоминании об этом «параде» и прохождении перед унтерменшем? Забегая немного вперед, отмечу, что мы обменялись адресами с этими любителями военного строя, и я стал получать по прибытии в Рим открытки в красках всех германских великих людей императорского режима: Кайзера, кронпринца, Гинденбурга[237], фон Тирпица[238], Люден-дорфа[239] и т. д., будто бы эти портреты в какой-то мере могли меня интересовать!

Вскоре после окончания этого парада я уселся в креслах на палубе парохода в обществе русской четы Л., тоже, плывших на запад, и мы мирно беседовали. Они мне показали, что невдалеке сидят какие-то личности, говорящие, по-видимому, по-русски, и бросающие крайне враждебные взгляды, как на мое обмундирование, так, главным образом, на кокарду. Мы не предполагали при этом, что судьбе вскоре будет угодно доставить нам большое удовлетворение. Действительно, немного погодя пассажирам парохода была роздана радиосводка, в которой официально сообщалось о тотальном разгроме советских армий польскими войсками под командой ныне здравствующего глубокочтимого французского генерала Вейгана[240], об интернировании десятков тысяч красноармейцев в Восточной Пруссии и вообще о проигрыше всей советской кампании против белополяков!

Эти приятные минуты не помешали нам, однако отметить, а затем и удивиться, что эти представители чекистов и палачей русского народа, в то время, как еще шла борьба на юге России, уже ехали легально и нормально на Запад, с соответствующими документами, выданными советской государственной властью, признаваемой иностранцами за таковую, если на эти паспорт были им поставлены визы, причем никто на этом самом просвещенном Западе и не думал спрашивать у них ответа за уже совершенные чудовищные преступления и за совершаемые… Не яркий ли это пример уже начавшегося сосуществования?

Трудно было тогда предполагать, что победоносные белополяки немедленно заключат мир с большевиками и этим дадут им возможность раздавить русских белых генерала Врангеля[241]! Польская политика ненависти к национальной России, может быть и вполне понятной тогда ввиду еще недавнего прошлого трагических отношений этих двух славянских народов, а также и революционное прошлое маршала Пилсудского[242], активного члена партии социалистов-революционеров, чувствовавшего несомненно традиционного врага справа, и создали несолидарность с боровшимися тогда с большевиками русскими белыми, каковая политика и дала впоследствии свои логические результаты: советизация Польши после Второй мировой войны, во время которой, напомним, уцелевшие в свое время большевики, с присущей им железной логикой марксизма-ленинизма-сталинизма расстреляли в Катыни тысячи офицеров белополяков.

Именно на такую рознь между буржуазными странами рассчитывал Ленин и, как мы видим это и сегодня, его расчеты всегда блестяще оправдывались и продолжают как никогда более иметь силу и по сей день. Стоит лишь отметить, хотя бы для примера, создавшуюся конъюнктуру на острове Кипре с ее катастрофическими последствиями для дела создания действенной обороны всех свободных государств от наступающего коммунизма, не говоря уже о таких гнойниках, как, скажем, Мальта и Гибралтар.

Высадившись в Штеттине, я сел в поезд и очутился вскоре на одном из берлинских вокзалов. Было уже за полночь, когда моя, с позволения сказать, военная форма привлекла внимание группы молодых людей. Они приняли меня за возвращающегося военнопленного англичанина, а потому по всей видимости имели определенное намерение приступить под покровом ночи к моему избиению. Выяснившаяся при разговоре моя русская национальность коренным образом изменила их поведение. Узнав, что я еду в Италию через Швейцарию, они наняли извозчика, перевезли меня на соответствующий вокзал, и, отказываясь от денег, твердили, что Германия и Россия никогда не должны между собой воевать и что в последнюю (Первую мировую) войну была допущена роковая ошибка, приведшая к поражению обе эти страны.

Приятны были эти речи своим благоразумием, идущим в разрез только что упомянутым ленинским теориям, но кто мог предполагать тогда, что из того же Ревеля, который я недавно покинул, будут брошены Розенбергом[243] в гущу германского народа теории о русском унтерменшестве, заглушив чувство добрососедских отношений обоих народов, когда восторжествуют основы безумной колониально-завоевательной политики, сразу же предопределившей блестящую советскую победу во Второй мировой войне.

Странна и противоречива была такая первая встреча с Европой. С одной стороны, салон-вагон с Красиным, едущим устраивать торговлю с каннибалами, чекисты, с соответствующими дипломатическими паспортами, едущие на Запад по Балтийскому морю, тоже, конечно, не в качестве туристов, с другой стороны-парад немецкой молодежи на палубе того же парохода перед обтрепанным и беспаспортным русским офицером, а затем предупредительное отношение к нему же при переезде в Берлине с одного вокзала на другой.

Теперь после тридцатишестилетнего пребывания в просвещенной Европе, стало совершенно очевидным, что из двух тенденций, материальной и моральной, если эта последняя вообще когда-либо существовала, взяла верх сразу же и решительно насущная потребность торговли с людоедами. Очевидно, что от бывших иллюзий бывших наивно доверчивых россиян, а, может быть, молодых представителей и других народов, не осталось ныне даже и следов.

Так, в подтверждение ленинской информации, выяснилась и для них сущность капиталистического окружения. Большевики же уже давно сделали практические выводы, гораздо раньше нас, чем и по сей день объясняются их дипломатические удачи уже сорокалетнего сосуществования. А результаты для мирового коммунизма уже совершенно потрясающи: за этот короткий исторический срок к Советской империи с согласия или попустительства Запада присоединены — вся Восточная Европа, Китай и другие азиатские страны, в то время как в большинстве стран капиталистического окружения имеются идейные пятые колонны коммунизма. А потому не всуе задать себе вопрос — не придет ли конец «сосуществованию» в тот день, в который будет осуществлено мировое коммунистическое рабство?

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 25 октября 1956, № 353, с. 4–5

«Родные березки»

По роду моей работы мне приходится много путешествовать по всем странам Европы, еще не находящимися за железным занавесом, хотя в них и имеется немалое количество людей, духовно принадлежащих к той стороне, к ленинско-сталинской. Но не об этом сейчас речь. Друзья мои мне говорят, что я одержим сентиментализмом и совсем даже не равнодушен к «родным березкам», хотя эти березки тоже находятся там, за занавесом…

Но каким же мне быть иначе? Недавно, скажем, проезжал я по Швеции и был на берегу Балтийского моря. Вот тут-то и пошли «березки». Должен сказать, что ровно тридцать лет не был я так близко от России, физически близко. Сентиментальность? А почему бы и нет! Смотрел я на эти свинцовые воды, так непохожие на лазоревые цвета южных морей, где мне приходилось за эти долгие годы склонять мою буйную, вернее никак не успокаивающуюся голову, и, разумеется, думал. И, конечно, о России, — она была как раз напротив, я чувствовал ее всем моим существом, но не мог разглядеть при всем моем старании. В прибрежный песок ударяли ленивые волны, день был совсем весенний и спокойный, и смотря на них, мне чуть ли ни на самом деле чудились затерянные в них капли слез моих несчастных соотечественников, принесенные с дальнего севера с онежских и ладожских берегов, через Неву сюда к моим ногам…

Нет, я не могу забыть, что люди там страдают и умирают по принуждению, исходя кровавым потом для осуществления на наших просторах не русских теорий и доктрин. Из моей задумчивости и своего рода даже оцепенения меня пробудило карканье вороны: я посмотрел, она сидела на изгороди из жердей, косо сложенных, как там за морем, в России, и каркала. И я опять вроде как бы умилился, — ворона была серая, как там в России, а не черная, как тут у нас в Западной Европе.

Серая ворона! Ворона, — ну кто из нас обращал на нее внимание, когда мы были там у нас в России. Само слово ворона выражало нечто пренебрежительное. А я не только обратил внимание, но даже умилился. Мои друзья будут читать про эту самую мою ворону и, может быть, слегка надо мною посмеиваться, а мне вовсе даже было не смешно. Грустно отошел я от берегов балтийских вод, отделяющих от меня запретные мне родные пределы, и побрел назад в ближайшую шведскую деревушку.

Рынок. Продают всякую всячину, как это полагается на всяком рынке или базаре. Рассеянно смотрю я на всё это и ничего не замечаю, хотя и вижу всё. Вдруг я останавливаюсь и пристально начинаю смотреть на один лоток, — да ведь на нем брусника! Простите, дорогие читатели, но я и брусники на видал на Западе тридцать лет. И почва, и климат там не те. Не смейтесь. Если же посмеетесь, то, и не отдавая себе даже отчета, над собой посмеетесь. Конечно, тотчас же покупаю я подходящую банку, потом бруснику, укладываю бережно, боясь, как бы не испортилась моя ягода в пути и везу ее «домой» жене в Западную Европу.

Жена у меня тоже русская, и тоже тридцать лет не видала брусники, не брусничного варенья, а брусники, настоящей, всамделишной брусники. Я знал: она будет рада, поймет меня и смеяться надо мной не будет — она друг настоящий и единомышленница.

А вот на днях попал я в Швейцарию, во что ни на есть самый горный ее район. Ну, хожу, значит, вечером по улицам городка и от безделья рассматриваю витрины лавок и магазинов. Красивые здесь лавки, в особенности продовольственные, так всё красиво и аккуратно преподнесено. Смотрю: на большом блюде — гора мелких черных ягод. Сначала я было и не обратил внимания: смородина, думаю, может быть, но потом, присмотревшись, мне показалось уж не черника ли? Не спросив лавочницу, я взял ягодку в рот — черника. Самая настоящая черника! Замечаю, что лавочница рассматривает меня с удивлением — странная была у меня, наверное, рожа… Вы скажете — опять тридцать лет? Да, тридцать лет не видал я черники. И не забыл — ягода-то это наша родная, «почвенная». Здесь ее в горах собирают. Опять, значит, банка, упаковка и страх — не скисла бы в пути «домой». А дома в перспективе — черничный пирог, тесто будет кое-где подмоченно-лиловое, а потом синие зубы.

Как тридцать лет тому назад! Я сказал — почва. Да, почва. Были мы с женой как-то в Пиренейских горах и пошли в лес собирать грибы. Набрали, значит, всяких, по российским признакам, подосиновиков, сыроежек, моховичков, подберезовиков, маслянок, и идем домой, предвкушая такое «отечественное», опять прошу простить за сентиментальность, грибное блюдо в сметане — в Пиренеях ведь коровы чудные, пасутся на зеленых отрогах гор. Встретил знакомых французов и с гордостью показали мы им нашу добычу. А они пришли в ужас — да ведь вы же ядовитых грибов набрали, разве можно, что вы делаете! Они, верно, даже подумали, что дикие всё же эти русские. А мы им говорим — эти грибы мы в России всегда ели и, видите ли, не умерли. А они возражают, что может быть это и так, но что здесь-то грибы эти ядовитые — почва не та, что в России. Мы стояли на своем, но насчет грибов стали сомневаться. Даже в «энциклопедический» словарь с иллюстрациями в красках смотрели; но от опасного эксперимента окончательно всё же решили отказаться. Так и выбросили грибы — почва.

Меня вот упрекают в сентиментальности и надо мною добродушно подтрунивают. А я, друзья, задам вам один вопрос и совсем даже практического свойства: скажите мне, пожалуйста, зачем нам всякие Жан-Жаки Руссо, Дидроты, Фурье[244], Кабэты[245], Энгельсы, Марксы и прочие западноевропейские ядовитые продукты, когда у нас есть наша своя, почвенная, исконная Россия? Не забывайте, господа, что нам есть на что оглянуться — тысячу лет стояла Россия и тогда лишь упала, когда у нее русскую почву выбили из-под ног.

Нет, я не сентиментален…

Западная Европа, 1952 г.

«Часовой» (Брюссель), май 1953, № 331, с. 24;

также «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1 ноября 1952, № 207, с. 3

Победа духа

Мой новый знакомый испанец, с которым мы приехали в Толедо, эту древнюю испанскую столицу, в первую очередь повел меня осматривать знаменитый собор «Сан Хуан де лос Рейес» (дословно: Святого Иоанна Королей), построенный в пятнадцатом столетии Католическими Королями — Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским, объединителями Испании. Их политически удачный брак объединил обе эти главнейшие провинции Испании, а затем общими объединенными усилиями была ими одержана решительная победа над маврами с изгнанием их из Андалузии. Собор этот, похожий скорее на дворец со своей наружной галереей статуй испанских королей, является священным свидетелем осуществления испанского единства.

По зигзагообразному лабиринту узких улиц этой средневековой испанской столицы мы начали медленно подниматься в гору. Порой, по мере продвижения, на фоне ярко голубого неба, средь просветов верхних этажей, показывался иногда грандиозный силуэт изувеченного взрывом замка — Альказара Толедского, места действия одной из самых героических эпопей человечес кого духа. На вратах его Габсбургские двуглавые орлы, так напоминающие наши императорские, строителя этой крепости Карла Пятого, императора Германской Священной Римской Империи.

В начале гражданской войны Толедо оказалось в районе занятом красными. В Альказаре укрылось около тысячи человек, главным образом юнкеров помещавшегося здесь военного училища, солдат, штатских, а также женщин и детей. Организовал защиту замка от двенадцати тысяч красных, обладавших довольно многочисленной артиллерией, полковник Москардо[246]. У защитников не было ни артиллерии, ни ручных гранат, располагали они всего лишь четырьмя устаревшими пулеметами, да винтовками и патронами в очень скудном количестве. Красная артиллерия, расположенная в полной безопасности на равнинах вокруг города, немедленно открыла огонь по возвышающейся над ним крепости, а милиционеры густыми массами двинулись вскоре на штурм, который, как и многие повторные, был отбит с кровавыми для них потерями. Свидетели событий 1917–1919 годов в России еще помнят то дьявольское остервенение злопыхающей ненависти, которыми были охвачены тогда наши красные, и все зверства, убийства и насилия, в которых она тогда проявилась: не было такого злодеяния, что они не смогли бы совершить.

Можно себе представить, до какого пароксизма бешенной злобы после отбитых штурмов дошли атакующие, уже взвинченные многолетней «освободительной» пропагандой одержимых большевизанствующих либералов и яростной человеконенавистнической агитацией марксистов. На третий день осады 23 июля 1936 года, в небольшой комнате, где помещался штаб полковника Москардо и где мы теперь стоим, раздается из расположения красных телефонный звонок, а затем происходит разговор, текст которого мы читаем на привинченной к стене мраморной доске:

«Начальник Милиции: — Это вы ответственны за убийства и преступления, которые ныне совершаются. Я требую, чтобы вы сдали Альказар в течение десяти минут, а если вы этого не исполните, то я расстреляю вашего сына Людовика, который находится здесь в моей власти.

Полковник Москардо: — Я в этом не сомневаюсь!

Начальник Милиции — Чтобы вы убедились, что это так, я передаю трубку вашему сыну.

Людовик Москардо: — Папа!

Полковник Москардо: — Что, сын мой?

Людовик Москардо: — Ничего. Они говорят, что расстреляют меня, если ты не сдашь Альказар.

Полковник Москардо: — Вручи свою душу Богу и с криком „Да здравствует Испания!“ умри как патриот!

Людовик Москардо: — Крепко тебя целую, папа.

Полковник Москардо: — Крепко тебя целую, сын мой. (Обращаясь к начальнику Милиции:) Можете не льстить себя надеждой: Альказар никогда не будет сдан».

Слева от доски большой портрет полковника Москардо, а под ним стоит телефонный аппарат; справа от доски большой портрет шестнадцатилетнего Москардо — сына, в белой рубашке, а под ним телефонный аппарат, бывший в те дни в расположении красных. Через несколько дней юноша был расстрелян красными в городском саду, недалеко от собора Католических Королей Изабеллы и Фердинанда…

После этого драматического разговора Альказар держался еще 70 дней. Питались мясом мулов; из скудных запасов муки выпекался хлеб в импровизированной пекарне; в походном лазарете производились операции раненых без анестезирующих средств; рождались дети под грохот рвущихся снарядов; во время ночного затишья прислушивались к работам производимого красными подкопа; слушали радиосообщения, раздающиеся из приспособленного случайно попавшегося приемника, и с трепетным ожиданием они узнавали о мерном продвижении к ним на выручку войск генерала Варела[247].

Страшный взрыв мины поднимает на воздух восточную часть исторического замка и по еще дымящимся грудам камней с колыхающимися красными полотнищами стремительно бросается на штурм озверелая красная милиция, так называемые «республиканцы», союзники просвещенных западноевропейских демократий и Советского Союза. Но средь пыли и порохового дыма неизменно продолжает развиваться красно-желтое национальное испанское знамя. Четыре пулемета юнкеров, то есть «бунтовщиков», как называла их прогрессивная пресса народных фронтов, да меткий ружейный огонь и холодное оружие отбили все атаки тысячных полчищ красногвардейцев…

Внимание всего мира было тогда направлено к этим огненным развалинам, и каждый, согласно душевному своему созерцанию, переживал перипетии этой эпической борьбы. Наступил, наконец, и долгожданный день бегства красных и соединения героических защитников с наступающими войсками генерала Франко[248]. Я не берусь описывать сцены того восторга, умиления и энтузиазма, которые там тогда происходили: всякий, у кого еще бьется белогвардейское сердце, может себе это представить… Помню, и я, вцепившись тогда в мой радиоаппарат, переживал один из редко счастливых моментов моей жизни, которыми так скудно балует нас наша лихая доля побежденных…

«Как можно наградить в наш двадцатый век доблестного защитника Альказара, полковника Москардо?» — вопрошает военная реляция тех дней — «Деньгами, как это сделали англичане со своими великими людьми Веллингтоном[249] и Нельсоном[250]? Титулами, как это сделали итальянцы со своими д’Аннунцио[251] и Диас[252]? Производством в маршалы, как это сделали французы со своими победоносными генералами Фошем[253] и Петеном[254]? Нет, в Испании чистого идеализма, в Испании Дон-Кихота этот геройский подвиг награждается высшими знаками отличия ордена Святого Фердинанда Католического, который возложит на грудь полковника Москардо сам Каудильо (вождь) генерал Франко среди доблестных развалин Толедского Альказара».

* * *

По теориям так называемого исторического материализма, утверждающего примат материального начала в мире, который оформляет все социальные (а также и духовные) отношения как последствие данной экономической организации, красные, влекомые стимулами социально-экономической революции, должны были бы задавить своей «прогрессивностью», а также числом и превосходством своей материальной части, ничтожную и, разумеется, «реакционную» кучку плохо вооруженных защитников Альказара. Но победил дух испанского национального сознания; дух особой, своей национальной сущности; дух многовековой испанской культуры, предопределяя окончательную победу генералиссимуса Франко, и, опровергнув пророчества Ленина о неминуемой и скорой, первой после России, коммунистической революции в Испании, еще раз воочию доказал банкротство марксистских теорий: вовсе не материя является абсолютной причиной, наблюдаемой нами непрестанно происходящей мировой эволюции.

Толедо, 1950 г.

«Часовой» (Брюссель), июль 1951, № 310, с. 18–19

Мадридский военный музей

Прежде чем войти в прекрасное здание, им занимаемое, я пошел сначала осмотреть пушки, поставленные, как это полагается каждому военному музею, вдоль его фасада. При самом входе я обратил внимание на огромное зенитное орудие, с массой приборов и рычагов для регулирования стрельбы, с направленным в небо длинным телом, на колесах с резиновыми шинами. Я тотчас же заметил клеймо советского завода и русские буквы на шинах. Орудие это было захвачено войсками генерала Франко у интернационального неприятеля в 1938 году. Не является ли самый факт нахождения этой пушки в далекой Испании обвинительным актом советскому правительству, бросившему русский труд и достояние российского народа на дело, абсолютно чуждое интересам России? Допустимо ли было лишать русский народ всего самого необходимого, обрекая его на многолетнюю нужду, в целях поддержки испанских бесов и социально близкого им элемента, то есть уголовников?

Эта советская интервенция в целях осуществления «заветов Ильича», то есть мировой революции, не может даже быть оправдана какими-то туманными утверждениями о совпадении советской политики с интересами России. Ни политических, в нормально дипломатическом смысле, ни коммерческих интересов СССР в Испании не имел. Другое дело демократии — им нельзя отказать в логике: поддерживая тогда испанских коммунистов, они спасали свои рынки от итало-германской конкуренции.

Музей расположен в четырехэтажном дворце, обширные залы которого полны экспонатами, имеющими отношение к военному делу. Оружие представлено, начиная от примитивных мечей с «клинками» из кости пилы-рыбы и кончая сложным автоматическим оружием последнего образца. Нашел я и русскую шашку, и нашу трехлинейную винтовку, и наган, и пулемет Максима. Поражают средневековые рыцарские доспехи; старинные и современные формы испанских полков, каски, кивера, кирасы. Батальные картины и портреты королей и полководцев. Коллекция орденов и медалей, рескрипты и приказы, знамена и штандарты. Мечи Изабеллы Католической, Фернандо Кортеса[255], Писарро[256], походный шатер Карла Пятого… Повсюду трофеи, забранные знаменитой когда-то испанской пехотой у мусульман и от своих европейских противников. Свидетельства испанской славы, доблести и чести…

Наконец, прихожу в обширный зал, посвященный гражданской войне, и останавливаюсь с жутким изумлением перед громадной картиной во всю стену, изображающей расстрел красными испанских националистов. Больше всего поражает вид, я бы сказал, даже, пошиб испанских красных, с лихо на затылок закинутыми фуражками, из-под которых вылезают даже подобия каких-то чубов; расстегнутые ворота рубашек, намотанные пулеметные ленты, озверелые хари, так напоминают недоброй памяти образы красногвардейцев и партизан времен гражданской войны. Роковое и родственное по бесовской одержимости сходство! И в любой стране, даже самой культурной, такое зверское наваждение всегда возможно… Сбоку страшной сцены в траурной рамке висит список попавших тогда в руки красных, изображенных на картине расстреливаемых лиц, видных представителей национального (белого) движения, а под картиной многозначительная надпись крупными буквами:

«Испанцы, мы можем это простить, но не забудем никогда!»

Мы тоже никогда не должны этого забыть, чтобы это никогда больше не повторилось, помня, что почти все сто процентов российского народа оказались жертвой занесенных к нам с Запада теорий человеконенавистничества.

На видном месте висит огромный портрет генералиссимуса Франко, окруженный портретами его соратников; под стеклом в витринах лежат наиболее знаменитые сводки, приказы и реляции ставки главнокомандующего. На видном месте знаменитый последний приказ генералиссимуса, извещающий о победоносном завершении кампании.

Обходя витрины и рассматривая в них реликвии доблестных испанских войск, выигравших гражданскую войну и вырвавших Испанию из лап красного спрута, я неожиданно и с удивлением замечаю выставленные в одной из них православные русские иконы, Христа Спасителя и Николая Чудотворца, в серебряных ризах, украшенных художественной лазоревой эмалью.

Это тот отдел музея, где хранятся вывезенные из России Испанской Голубой Дивизией предметы воспоминания об участии Испании в освободительной (во всяком случае в испанской концепции) войны против большевизма: развороченный в виде какого-то фантастического растения, огромный стакан советского снаряда, простреленная германская каска с накрашенным на ней щитком испанских национальных цветов, такой же нарукавный знак с надписью «Espana», нашивавшийся тогда на германские мундиры, которые носили испанские добровольцы Голубой Дивизии. Нередко и ныне можно встретить испанского военного с нашитым на испанский мундир таким нарукавным знаком, и отличить, таким образом, добровольца Голубой Дивизии. Выставлены немецкие железные кресты; лежит «Устав строевой службы для унтер-офицеров» по-русски и еще по старой орфографии, «Устав для авиационных войск РККА» (это уже по новой!) и много других интересных экспонатов, напоминающих далекую и, увы, всё еще не освобожденную Россию. И если несколько десятков героических русских добровольцев из состава белой эмиграции приняли участие под своим трехцветным национальным знаменем в борьбе за освобождение Испании от интернациональных захватчиков, то и белые испанцы в составе Голубой Дивизии приняли впоследствии участие в освобождении России от тех же интернациональных захватчиков.

С чувством глубокой симпатии встретился я в Мадриде с русскими добровольцами, поддержавшими на поле брани в испанской гражданской войне не только честь белой русской эмиграции, но и честь русского имени в его целом: они явились живым и действительным символом дружбы на поле брани испанского и русского, пока еще подъяремного, народа в общей борьбе за освобождение.

После победоносного завершения гражданской войны, в боях которой русские потеряли половину своего состава, уцелевшие были вызваны к военному министру генералу Аранда, который от имени генералиссимуса Франко выразил им восхищение испанской армии и благодарность испанского народа за оказанную русскими жертвенную и идеологическую помощь, и предложил им принять, в знак признательности, покровительство испанского народа, то есть испанские паспорта, до неминуемого и счастливого возвращения в освобожденную Россию.

Ныне, эти чистейшей воды белые русские работают на радиостанции «Мадрид» по выпуску информаций на русском языке для народов Советского Союза. Более идейных и подходящих людей трудно было найти. Это — испытанные ветераны двух гражданских войн против большевиков, сначала в России, потом в Испании… Можно с уверенностью сказать, что в их передачах не проскальзывают ляпсусы по «русскому вопросу», которыми так богаты иностранные радиопередачи, обращенные к российским народам. А ведь эти ляпсусы сводят на нет всю работу тех радиостанций…

После многих наших дружественных встреч и задушевных разговоров работники мадридской радиостанции просили меня сообщить читателям, что они будут очень благодарны получать отзывы слушателей об их радиопередачах, и материалы для следующих передач.

Бог им в помощь!

Писать по адресу:

Radio — Macirid

Secciôn Rusa;

Madrid — Espana

«Суворовец» (Буэнос-Айрес), 31 мая 1952, № 22 (197), с. 3

Испания

I

Через переднее стекло автомобиля, несущегося по отличной асфальтированной дороге на юге Франции, начинают синеть вдали контуры Пиренейских гор. В наше смутное время войн и революций, наши судьбы и сама наша жизнь зависят в какой-то степени от естественных рубежей, от гор и от рек, на которых в предстоящем третьем мировом конфликте генеральные штабы воюющих сторон намереваются создать свои линии обороны. Горный кряж Пиренейский невольно привлекал мое внимание именно с точки зрения возможности задержки на нем наступления предполагаемого противника, движущегося с востока Европы. Дорога через Пиренеи то вьется по склонам гор, то проходит туннелями, то мчится виадуками среди скал и ущелий. С чувством удовлетворения я констатировал, что в случае разрушения дороги взрывами динамита, продвижение моторизованных и бронированных частей предполагаемого противника станет абсолютно невозможным и лишь многострадальной пехоте без всякого тяжелого вооружения пришлось бы своей кровью пробивать путь по еще может быть неразрушенным горным тропам.

Но вот и испанская граница. Французские жандармы проверяют паспорта, таможенные чиновники задают традиционные вопросы и уже мы подъезжаем к полицейскому посту так называемого фашистского государства, о котором мы вовсе не имеем никакого понятия. Правда, мы слышали официальную версию о «черной реакции, деспотизме и диктатуре», которую нам преподносит ежедневно официальная демократическая печать стран-победительниц, от крайне левых до крайне правых ее органов, если только можно считать за крайне правых тех, кто до последней войны был в центре и очутился ныне на правом фланге, после последовавшей расправы с довоенными правыми под предлогом коллаборации с противником, а значит и измены. Признаться, я с некоторой долей опаски, такова уже сила пропагандного долбления, подал мой паспорт испанскому военному с гербом Фалангистской партии, нашитым на рукаве. Прочитав с удивлением мою фамилию, он спросил:

— Белый русский кабальеро?

— Совсем белый (бланкиссимо), синьор, — отвечаю, улыбаясь.

— Очень хорошо, очень хорошо, — симпатичным тоном сказал он мне, — милости просим в нашу страну. — Встал и дружески положил мне руку на плечо, возвращая мне паспорт со вложенным в него печатным бланком для прописки в ближайшей гостинице, где я остановлюсь на ночь.

— Что у вас за багаж, сеньор? — спросил подошедший таможенник.

— Мы путешествуем в качестве туристов, — отвечал я, — и кроме персональных вещей у нас ничего нет.

— Очень хорошо. Пожалуйста, можете ехать, счастливого пути, — провожал нас таможенник, вежливо улыбаясь…

Вот тебе и граница тоталитарного государства! Тут вспомнилась мне, кстати, и довоенная итальянская фашистская граница, которую мне неоднократно случалось проезжать при подобных же «строгих» формальностях. Представил я себе границу «самого свободного государства в мире», где советские пограничники встречают иностранного посетителя. Думается мне, всё вывернули бы наизнанку, ища крамолы капиталистического соглядатая, может быть бы и раздели, и прощупали, и нашли бы, в конце концов, всякие страшные предметы, например, фотографический аппарат, книги, газеты… Я даже слегка покосился на мой фотоаппарат и на русские газеты, лежащие рядом со мной на сидении, которыми никто вовсе даже не поинтересовался.

Разговаривая с полицейскими и таможенниками, я заметил в их помещениях портреты генерала Франко, уже сильно постаревшего за последние десять лет, а снаружи — мраморную доску с высеченными на ней последним сообщением ставки главнокомандующего, извещавшим о победоносном конце гражданской войны. Мне сразу же пришла мысль: не лучше ли было бы снять эту доску, для более тесного примирения испанцев между собой, бывших белых и красных. Чем скорее изгнать из памяти такое разделение, тем лучше… Аррива Эспанья! Испания выше всего, ни белая, ни красная. Ведь если она и была тогда белой, то только потому, что бы она не стала красной…

Ход автомобиля приходится сильно замедлить, дорога не как французская. Здесь в Испании то дыры, то колеи, то ухабины… На некоторых домах еще видны следы разрушения и пуль, напоминающих об отбушевавшей гражданской войне. Было еще раннее утро. Мы проезжали через деревни, на площадях которых живописно расположились рынки с многочисленными продуктами, в особенности фруктами и цветами, бросающимися в глаза своими яркими красками. Типичные деревни южных латинских стран Франции и Италии, с узкими улицами, с толстенными тенистыми деревьями на площадях, жаром и пылью, шумной толпой, мулами и ослами в упряжках, имеющих тенденцию шарахаться от проезжающего автомобиля, и неизбежной толпой лихих мальчишек, так и лезущих к вам под колеса.

Барселона — большой портовый приморский город. Как и повсюду в нашей старой Европе имеется и старинный город с узкими полутемными средневековыми улицами, по которым хаживал еще Христофор Колумб, и новый европейский город с широким бульварами, площадями, мчащимся потоком автомобилей автобусов, трамваев вдоль тротуаров с нарядной толпой среди прекрасных магазинов кафе, кинематографов, разыгрывая шумную какофонию всякого большого современного города.

В гостинице я оставил мой паспорт для прописки и спросил почтовую марку для заграничного письма.

— У меня есть марка только в одну песету, синьор, — сказал мне консьерж, — хотя для письма нужно лишь в 75 сентавос.

— Все равно, — сказал я, — давайте в одну песету.

— 25 сентавос будут для генерала Франко, — заметил консьерж, ехидно улыбаясь.

— Ничего, я с удовольствием для генерала Франко, — сказал я.

— Да, но вы знаете, сеньор, какой у нас режим, за всякое неугодное слово полиция хватает за шиворот и сажает в лагеря; настоящая диктатура — никакой критики. И всюду шпионы и доносчики!

— Слушайте, синьор, — сказал я ему, — как же это вы мне так говорите, а вдруг я на вас донесу?

— Что вы, сеньор! — нисколько не смутившись, отвечал мне любитель свободы. — Вы никогда этого не сделаете.

— Почему?

— У вас симпатичное лицо, сеньор.

Я посмотрел на него, вспомнил «страну нашу родную, где так привольно дышит человек», и стал дико хохотать.

Испанец разинул рот и с испугом смотрел на меня — уж не спятил ли сей иностранный сеньор?

* * *

Выйдя побродить по городу, я вскоре заметил расклеенные на стенах огромные афиши, в красках стилизованно изображающие черных быков, тореадоров в золоченных костюмах Фигаро из «Севильского цирюльника» и жгучих красавиц-испанок в национальных костюмах с характерными высокими гребнями в волосах, в кружевных мантильях и ярких шалях с цветами. Я поспешил, конечно, взять билет на ближайшую корриду или, как у нас говорится, бой быков. Я бы сказал вернее не «бой быков», ибо быки, как известно, между собой вовсе и не думают биться, а «убой быков», так как целая свора специально натренированных двуногих наших собратий затравливают, замучивают и, наконец, убивают одинокого быка, давая спектакль доблести и крови на подобие зрелища древнеримского побоища гладиаторов.

Человек всегда был и остается падок до крови. В одних странах, с полной безопасностью для вашей драгоценной особы, можно себе доставлять величайшее удовольствие при соблюдении полной тайны, пускать пулю в затылок себе подобным существам; в других доблестно рискуя ежеминутно своей жизнью, публично выходить на поединок с могучим быком; в третьих, «более культурных», с нездоровым любопытством смаковать в газетах обстоятельства совершения гнуснейших убийств.

Как и большинство человеческих деяний, бой быков основан на обмане. Голодный бык, уже разъяренный насильственным заключением в темноте, выскакивает на залитую ослепительным солнцем арену и, разумеется, кидается на первого встречного из людской своры актеров этого зрелища и несется на него во всю прыть; тот кидается за деревянный барьер, а бык бросается на следующего подвернувшегося и вновь, конечно, без всякого успеха. Затем ему подвертывается конный человек с копьем — опустив голову со страшными рогами, бык летит к лошади с целью распороть ей живот, а в это время всадник всаживает ему в шею острие своего копья, что никак уже не действует умиротворяюще на уже обозленное животное. К счастью, на лошадь теперь надевается стеганная ватой попона, отчего любителям сильных ощущений остается только разочароваться: ни распоротых лошадиных брюх, ни волочащихся по земле кишок, заплетающихся в ногах их владелицы, ни подбирания их с земли, засовывания обратно и «зашивания» мелкими колышками увидеть больше нельзя. Я был очень, по правде, доволен, что удалось избегнуть этого отвратительного зрелища.

Сила быка такова, и я это сам видел, что он «поднимает на рога» и лошадь, и всадника, что, разумеется, требует с его стороны страшного физического усилия. Но чтобы прыть в нем, сохрани Бог, не проходила, его заманивает на себя очередной мучитель и, надо сказать, с необычайной ловкостью и жутким бесстрашием, всаживает в шею несущегося на него быка короткие дротики, которые, болтаясь в рваном мясе, причиняют невероятную боль несчастному животному. Иногда, для большей эффективности мучения, около острия дротика воспламеняется особое горючее вещество. После неоднократных повторений этого эксперимента, бык, дошедший до пароксизма ярости, начинает бросаться во все стороны без разбора. Дыхание спирается у него в груди, и он заметно начинает терять силы. В этот вот момент наступает его поединок с матадором, то есть с человеком со шпагой в одной руке и красным полотнищем в другой.

Человек, натренированный на подобие акробата-гимнаста, держа ее в бок от себя, сует прямо в нос быку красную тряпку. Вот тут-то и начинается обман. Бык, ослепленный злобой, бросается на красную тряпку, не замечая человека. Точно так же, как человеки, ослепленные любовью к той же красной тряпке, бросаются в ее объятия, не замечая за ней социализма. Этот свежий человек, только что вступивший в поединок, и начинает проделывать с выбившимся из сил животным весь положенный по ритуалу «боя» репертуар, пропуская мимо себя рога разъяренного животного на расстоянии чуть ли не сантиметра, становясь к нему во всевозможных традиционных положениях.

Моменты, действительно, захватывающие дыхание зрителей. Наконец, бык, совершенно выбившийся из сил, останавливается и тупо, с отчаянием смотрит на человека, который начинает прицеливаться ему шпагой в затылок. Наступает «последний и решительный». Бык в отчаянии, с последним усилием опустив голову, собирается кинуться на своего врага, который в этот момент всаживает ему в шею около хребта шпагу до рукоятки. Животное качается и падает мертвым. Во время перипетий этих жутких схваток быка с людьми и лошадьми зрители бурным ревом выражают свое одобрение или порицание. Со стороны человека проявляется непередаваемый героизм и добровольная игра со смертью. Иногда она бывает с обратным исходом…

Ave, Caesar, morituri te salutant![257]

II

Кроме разговоров с местными жителями при случайных встречах в гостинице, в ресторане, в магазине, на улице, — я ведь не приехал в Испанию с официальной миссией, когда меня стали бы принимать представители ее ведущих кругов и сообщать мне свою правительственную точку зрения, — я сразу же направился для сбора информаций к газетным киоскам и витринам книжных магазинов. В киоске я увидел газеты и журналы всех стран и народов, даже социалистические, но ни одного коммунистического издания — коммунизм в Испании объявлен вне закона и считается преступной организацией уголовного характера, то есть тем, что он и есть на самом деле. В книжных магазинах я нашел переведенные на испанский язык произведения писателей, которые можно видеть в любом демократическом государстве. Прежде всего мне бросилось в глаза произведение Бронштейна — Льва Троцкого: «Сталин», причем на прекрасной обложке в красках помещены рядышком, так сказать в трогательном единении, портреты обоих живодеров, не поделивших шкуру ими убитого (увы) медведя. Тут же «Капут» Малапарте[258]. Из произведений Стефана Цвейга[259] можно узнать «Историю испанского анархизма».

Переведен и Кравченко[260]. Мемуары Черчилля и Эйзенхауэра[261] выставлены повсюду. Нет, всё что угодно, но никак нельзя утверждать, что испанцы каким-то железным занавесом отрезаны от ближайшего своего «демократического окружения».

Бросается в глаза большое строительство: жилые и коммерческие помещения, общественные здания, целые новые улицы, церкви, широкие выездные дороги во всех направлениях.

Перекусив, держим путь на Мадрид. По мере удаления от города, пейзаж делается похожим на какое-то высохшее пространство желто-коричневого цвета, какие-то суглинки, камни, с редким вереском, без признаков воды и жизни… И так многие и многие десятки километров.

Изредка попадается деревня, построенная из камня цвета окружающей ее земли, не отличающаяся ничем от безотрадной перспективы. Лужа воды, стадо баранов, цвета той же глины, ни деревца, ни земли, ни клочка тени… Если зимой пройдут дожди, то пашни там, где они возможны весной покроются зелеными всходами, дадут скудный урожай, а к середине лета вновь лишь пучки высохшей мертвой травы. Полупустынный, безотрадный, бедный край Испания… Арагона…

Я пристально гляжу вперед и с удивлением начинаю вдруг замечать очертания колоколен и церквей. По мере приближения как бы вырастающих из земли, принимая контуры… московского кремля: не веря своим глазам, я всё же начинаю уже отличать подобие колокольни Ивана Великого, будто бы даже и кремлевские стены, и башни также, и, подъезжая ближе, окружающий их город, реку и мост. Резкий, сухой треск сзади машины прерывает сказочный мираж. Останавливаюсь. Слезаю. Лопнула рессора, — какая досада! Обращаю мой взор вновь в сторону взволновавшего меня города-видения и, зачарованный, уношусь в небытие. На краю шоссе замечаю придорожный стол с надписью: Сарагоса.

— Можем ли мы быть чем-нибудь вам полезны? — как сквозь сон услышал я французский язык с сильным испанским акцентом. Только теперь я заметил стоящую рядом машину.

— Очень благодарен; скажите имеется ли тут механик, чтобы починить сломанную рессору?

Следуя за их машиной, я приезжаю в гараж с хорошо оборудованной мастерской. Через три часа можно будет ехать дальше.

Любезно оказавшие нам содействие испанцы-доктор и его жена, приглашают нас к себе выпить чашку кофе и рюмочку анисового ликера. Они объясняют — поразившая меня каменная громада с соборами и колокольнями — монастырь Божьей Матери Пилар, покровительницы Испании.

По преданию, девятнадцать веков тому назад апостол Иаков привез сюда и водрузил на этом месте деревянную статую Мадонны. Ежегодно, 12 октября вся Испания торжественными богослужениями и крестными ходами отмечает день своей Заступницы, и в то же время правит праздник своего национального сознания, своей особой испанской сущности и своей многовековой испанской культуры. Незаметно разговор переходит на политические темы. Любезные хозяева начинают жаловаться на диктатуру Франко, отсутствие выборного представительства и элементарных свобод.

— А где же есть свобода? — атакую я.

— Как где? В демократических странах.

— Поверьте, не больше, чем у вас в Испании. И при этом всё основано на фикциях.

— Помилуйте, что вы говорите, ведь там народ голосует, сам решает свои судьбы и выбирает свое правительство, не то, что у нас.

— Что народ голосует, в этом нет никакого сомнения, а вот, что он решает свои судьбы и выбирает свое правительство, так это-то и есть фикция. Управляет вовсе не народ в целом, как это было, например, в городах-республиках древней Греции и у нас в России, в Великом Новгороде. Слышали о Новгороде? Нет. Управляет государством особый класс людей, профессионально этим занимающийся и этим живущий (нельзя же собрать на общее собрание миллионы граждан, поставляющих министров, чиновников, полицейских, журналистов, судей, комитеты политических партий, председателей профессиональных союзов и прочих должностных лиц). Эти люди создают «общественное мнение», назначают кандидатов на выборы, а так называемый суверенный народ лишь опускает в урны выборные бюллетени, не имея ни малейшей возможности оказать какое-либо влияние на текущие дела. Я вижу — вы возмущаетесь и мне не верите.

Приведу вам авторитет, против которого трудно будет вам что-либо возразить; Жан-Жак Руссо говорил, наблюдая жизнь английской демократии, что англичане в сущности бывают свободны лишь в те несколько часов, во время которых они имеют право опустить в урну выборный бюллетень, после чего им предоставляется обязанность повиноваться выбранным людям и всё тем же самым, только в новой дислокации, до следующих выборов и, разумеется, даже и речи не может быть о том, нравится им это или нет. Тут уж позаботится власть исполнительная, чтобы всё было исполнено согласно «республиканской законности»…

* * *

— Мы не знали, что Руссо это говорил. Во всяком случае у нас в Испании невероятный произвол и безответственность, а также очень легкомысленное, мягко выражаясь, отношение к общественным финансам: не то, что при демократиях…

— Знаете, и при демократиях то же самое и даже еще гораздо хуже. Не верите? Помните, Рузвельт[262] клялся американским матерям, что их дети никогда не будут посланы сражаться вне Америки? Недавно же в течение шести лет эти самые матери получали своих сынов в цинковых гробах с европейского и азиатского театров военных действий. А где же ответственность? По французской конституции Франция может объявлять войну лишь в результате голосования парламента. В сентябре 1939 года председатель совета министров Даладье[263] объявил войну самолично, не спросив мнения так называемых народных избранников. Ответственность? Италия проделала фашистский период управления, и оппозиция, вроде вас, говорила, что сколько было бы избегнуто самодурства и воровства фашистов, если бы была тогда свобода печати. Теперь у них есть свобода печати. И что же? Ответ дает нам ныне одна итальянская газета: раньше люди воровали и было приказано молчать, теперь люди тоже воруют, вся печать буквально надрывается и вопит, обличая их воровство, а они, как ни в чем не бывало, сидят себе на тех же местах, куда их «выбрали», посмеиваются себе. А так как судить себя могут только они же сами, то они и продолжают воровать.

— Что вы! По-вашему, при демократии так же плохо, как и у нас, где Франко сидит тираном и делает всё, что ему угодно.

— Да, может быть ваш Франко и тиран, но это вовсе не значит, что эта, с позволения сказать, номенклатура его позорит. Дело не в режимах, диктатура или демократия, или монархия, а всё заключается в людях: честны ли правители, чувствуют ли они свой долг перед отечеством, относятся ли они к своему положению как к служению, или как к доходной статье. Процветают ли в данной стране гражданские добродетели, или уже царит безответственное рвачество. Судьба государства как раз вот и зависит от ответа на этот вопрос. И мне кажется, что для государства управление одного природного хозяина во всех отношениях гораздо выгоднее безответственного хозяйничанья анонимного коллектива.

— Вы говорите — один человек. Но ведь это же реакция: смотрите, какая у нас беднота и нужда.

— Да, у вас скудная природа и бойкот вашего правительства демократиями. Выборы, конечно, необходимы, но по деловому признаку, а не партийной борьбе.

— Пусть уйдет Франко — и нам тогда помогут.

— Конечно, помогут, установят у вас демократию, но вы, испанцы, перестанете быть хозяевами вашей Испании — вам останется лишь фикция независимости, несмотря на все ваши голосования и прочие свободы.

— Мы, испанцы, на это никогда не пойдем!

— Франко — ваша независимость! — сказал я смеясь.

— Да, конечно, вы это всё очень интересно говорите и даже шутите, но мы-то задыхаемся здесь у нас в Испании от отсутствия свободы, вы не можете себе представить, как это невыносимо!

— О, я в этом прекрасно себе отдаю отчет: теперь ведь в демократиях свобода тоже сильно ограничена. Не верите? Но вы же знаете, что о многом у демократий запрещено даже упоминать.

Вот вы опять удивляетесь. Примеры? Пожалуйста. В демократических странах строжайше запрещено, а потому немыслимо, чтобы была напечатана хоть одна строчка о тех бесспорных социальных достижениях в пользу трудящихся, которые удалось реализовать до этой войны так называемым фашистским режимом. Об этом можно только шептаться, как вот вы шепчетесь на счет Франко. Критике можно подвергать представителей режима, называть их жуликами, дураками и ворами, но сохрани Бог критиковать сущность самого режима. Демократия объявлена божеством, значит, как система, она непогрешима. Вот какова свобода у европейских демократий. Примеры можно приводить до бесконечности. Не берусь судить, как там в Америке, говорят, у них демократия еще не тоталитарна. Однако же мы и заболтались. Скажите, который час, не готова ли моя рессора?

— Сейчас мы проверим часы по радио. Знаете, между прочим, мы всегда с некоторой долей волнения включаем заграничные посты — не услышим ли мы, что в Мадриде началась освободительная революция против проклятого режима Франко!

— Да, конечно, но ведь если Франко будет свергнут, у вас опять будет Народный Фронт и всё закончится коммунистической диктатурой.

— Вот этого мы только и опасаемся. И да защитит нас ля Нуэстра Сеньора де Пилар! — сказали они, крестясь.

Сдерживая улыбку, я отправился в гараж. Беда эти прогрессивные интеллигенты. Кажется, уж и гражданскую войну пережили, а бродит — таки в них это самое «революционное».

Рессора была починена электрической сваркой. Гаражом заведует энергичная женщина средних лет с совершенно седыми волосами с орденской ленточкой на платье. Я пошел расплатиться с ней в контору. На видном месте висит огромный портрет генерала Франко, украшенный цветами. А напротив фотография еще не старого мужчины в траурной рамке.

— Ваш муж? — спросил я гаражистку.

— Да, сеньор, мой покойный муж. Он всегда был истинным испанцем и ревностным католиком. Незадолго до начала гражданской войны, как-то ночью, ворвались к нам сюда вооруженные красные из народного фронта, выволокли моего мужа из квартиры и вот тут, около входа в гараж тотчас же и расстреляли.

— Я сам белый русский, сеньора, выражаю Вам мои искренние соболезнования, — сказал я дрогнувшим голосом.

— Вы — белый русский, кабальеро? — воскликнула она, вставая, — во время войны в наших рядах были и ваши соотечественники. Вива Франко! Вива ля Русиа насиональ! Аррива Эспаня! — и украдкой смахнула слезу…

«Суворовец» (Буэнос-Айрес), (из серии «Европейские миражи»),

ноябрь 1953 — февраль 1954, №№ 234, 235, 237, 239.

Итальянские впечатления

I

Спустившись с Сан-Готарда по южным склонам Альп, мы проезжаем теперь по цветущей итальянской Швейцарии.

Курортный городок Лугано расположен на берегу озера того же наименования, окруженного, отражающимися в его водах невысокими горами, покрытыми лесом, не дикими и не страшными, — здесь всё уютно — и озеро, и горы, и примостившийся среди них чистенький городок, со стоящими вдоль набережной первоклассными отелями в тенистых парках, со старинным кварталом, как это полагается в итальянском селении, с его узенькими полутемными улицами, с крытыми аркадами в торговой его части, заполненными продовольственными лавочками и всевозможными магазинчиками, среди которых снует шумная южная толпа, крикливо говорящая на итальянском языке. Уже чувствуешь себя почти что в Италии…

Подъезжаем, наконец, к итальянской границе в Кьяссо, сидим в машине и ждем нашей очереди для выполнения всех формальностей.

«Гуд морнинг», — сдержанно вежливо обращается, подходя к нам, пограничный чиновник-итальянец.

«Бон джиорно, синьоре», — отвечаю я ему.

«Бон джиорно, бон джиорно», — говорит он с широкой улыбкой, «как я рад, что, разговаривая с вами, я могу не заставлять себя ломаться на чужом языке. Итальянец? Нет. Русский. Вот не думал!» тараторит он. «Туристы… Сейчас, сейчас, вот сюда…»

Через несколько минут мы уже на итальянской территории.

В первую очередь мы поехали осмотреть находящийся недалеко от границы знаменитый отель Вилла д’Эсте, расположенный в вековом парке на берегу озера Комо… Повторяю, впрочем, что не в моей задаче описывать здесь красоты итальянских озер и чудеса приложенного вкуса в садоводстве и в искусстве зодчества. Всё это уже давно и многократно зафиксировано в шедеврах мировой литературы, и на полотнах художников, а ныне также и на фотографиях. Но, вновь находясь на итальянской территории, я снова переживаю своего рода священный трепет, внушаемый мне, как и всем русским, этой землей и мыслью о народах, на ней проживавших в течении тысячелетий и давших бесценный вклад в сокровищницу мировой культуры. Но это мое сентиментальное настроение было сразу же рассеяно как мираж, когда мои спутники, побуждаемые самым что ни на есть банальным любопытством, выразили свое желание осмотреть место убиения Муссолини.

Испытывая какое-то неопределенное чувство неловкости, я, всё же заставил себя обратиться к служащему отеля за необходимыми справками:

«Скажите, пожалуйста», — спросил я его, — «можно ли посетить место, где был убит Муссолини?»

«Конечно, это возможно», — ответил он, посмотрев на меня холодно-стеклянными глазами. — «30 километров в сторону отсюда, но там ничего нет…»

«Но туда же ездят?» — добиваюсь я.

«Да, конечно, ездят», — нехотя говорит он.

«Кто же ездит?»

«Как кто!» — удивился он, — «фашисты ездят».

«Но как же они находят это место, раз оно ничем не обозначено, ни доской, ни памятником?» — настаиваю я.

«Памятник будет», — вежливо говорит он мне, но с явной неприязнью.

«Лет через пятьдесят!» — бросаю я иронически.

«О нет, гораздо раньше…» — сдержанно возражает он, опуская глаза[264].

Я почувствовал, что настал момент прекратить разговор.

Отказавшись от паломничества, мы уселись на террасе около самой воды, в рамке райского пейзажа этого во всем мире знаменитого отеля, и спросили холодный кофе со льдом. Четыре порции стоили тысячу лир! Такова итальянская действительность. Правда, отель этот предназначен лишь для избранных мира сего.

А через какие-нибудь полтора часа мы уже подъезжали к Милану. Вспомнилось мне, как в Париже, весной 1943 года, почти каждый вечер часов в одиннадцать начинали завывать сирены, оповещая жителей о воздушной тревоге. Наступала гробовая тишина притаившегося города и вскоре издалека начинал доноситься гул моторов англо-американских эскадрилий. Я повертывал кнопку радиоприемника: «Аттенционе! Аттенционе!» — говорила итальянская радиостанция. «Тревога… Провинция Аоста, Кунео, Турин, Милан…» Моторы ревут уже над самой головой. Где-то совсем рядом ахают немецкие зенитные орудия… На небе видны красные вспышки взрывов… Падающие осколки снарядов, с сухим треском посыпают крыши домов, мостовые и тротуары… Потом наступает жуткое затишье до следующей волны бомбардировщиков… «Аттенционе! Аттенционе!» — слышу я итальянскую станцию и с отвращением отгоняю от себя мысль, как, через несколько минут начнут падать на эти несчастные города тяжелые бомбы, заваливая людей в подвалах домов, разрывая на части тела мужчин, женщин и детей… «Аттенционе! Аттенционе!»

Предместья Милана сильно разбиты бомбами. Там и сям целые группы домов сравнены с землей. Приближаемся к центру города. Разрушений почти нет. На перекрестке улиц зажигается красный огонь. Останавливаемся. К нам подбегает прохожий и на ломанном английском языке предлагает разменять доллары. По какому курсу? Отъезжаем в сторону. Тут же размениваем 20 долларов по 620 лир за доллар. Выезжаем затем на площадь перед знаменитым миланским собором. Несколько домов в лесах, — заканчивается их восстановление.

Вечером я пошел побродить по городу. Уселся я в кафе перед освещенным фасадом собора. Рядом со мной сидит молодой человек. Разговорились.

«Скажите, пожалуйста», — спрашиваю я, — «где именно было здесь на площади повешено тело Муссолини?»

«Это не на этой площади», — говорит он, — «это на другой, вот в том направлении. Вы иностранец?»

«Да. Я — русский».

«Русский? К несчастью, я был с итальянской армией в России. В Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону…»

«Были в плену? Какие ваши впечатления?»

«В плену, к счастью, не был. Посчастливилось. Наши пленные, возвращавшиеся из СССР, весили иногда по 37 кило. Их всех снимали в таком виде, и каждый получил на руки свою фотографию. Потом отправляли в санатории. Они рассказывают теперь про советскую жизнь… Я видел советские города, большевики построили в них немало новых домов и, главным образом, фабрик, но рядом с ними торчат невероятные лачуги. Ну, а в деревнях такая нищета, что жутко становилось. Может быть, лет через 50 жизненный стандарт русских и начнет приближаться к западноевропейскому, но, конечно не при советском тоталитарном режиме…»

«У вас тоже был тоталитарный режим», — говорю я.

«Да, конечно», — протянул он, искоса посмотрев на меня, — «но… это совсем другое дело…» И переменил разговор.

Милан, август 1948 г.

«Россия», Нью-Йорк, 24 сентября 1948, № 3969, с. 3–4;

также «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 25 декабря 1948, № 8, с. 2–3

II

Прекрасная автострада, построенная лет десять-двенадцать тому назад, соединяет Милан с Генуей, этим главным портом индустриальных центров долины реки По. Дорога пересекает Апеннины, и ее реализация в трудных горных условиях представляет чудо современной техники в смысле произведенных инженерами и каменщиками работ: мосты, виадуки, туннели, прорубленные в скалах, чередуются со скоростью калейдоскопа, ибо всё так рассчитано, что, несмотря на горы, вы можете ехать почти, не замедляя ход машины, которая не чувствует ни подъемов, ни поворотов. Кое-где на откосах скал, выложенных каменной кладкой, можно заметить колоссальных размеров надписи-слоганы фашистского режима, замазанные ныне черной краской, но всё же иногда можно прочитать: «Дуче! Дуче! Дуче!». На автостраде — огромное движение, главным образом грузовиков и цистерн.

Вообще повсюду заметна работа, идет строительство, страна не находится в летаргическом состоянии.

В Генуе мы остановились в «Альберго Коломбо». Я спросил служащего, имеется ли возможность поставить машину в отдельный бокс, на что мне было с горькой иронией отвечено, что вот когда-де американцы построят боксы, тогда это и можно будет сделать, а пока что в ожидании этого события, надо ставить машину в общий гараж. И, действительно, вокруг отеля я заметил массовые разрушения, но всё уже расчищено и идут работы по реконструкции. Весь город, тротуары, мостовые, фасады домов до сих пор всё еще покрыты легким слоем строительной пыли, которую разносит ветер с местонахождения разрушенных бомбардировкой зданий. Мы пошли посмотреть город и, тотчас же попали в старинные кварталы с их древними церквями и средневековыми дворцами времен знаменитой Генуэзской республики, этой конкурентки блистательной Венеции в торговле, искусстве и богатстве, когда корабли обеих республик встречались на всех известных тогда морских путях востока и запада.

Особенно кошмарна была в 1943 году бомбардировка с воздуха и с моря, когда потомкам Колумба выпала горькая доля пережить несколько страшных апокалипсических часов. Объятое ужасом население бросилось к своим старинным соборам, отдавая себя под защиту Провидения и думая в то же время, что разбушевавшаяся стихия разрушения пощадит эти бесценные памятники человеческого гения. С невероятным грохотом огромная воздушная торпеда пробивает купол кафедрального собора Сан Лоренцо, падает среди молящихся… и не разрывается, убивая и раня всего лишь несколько человек. Страшно подумать, что бы произошло, если бы адский механизм стального чудовища пришел в движение… Спасенные верующие люди увидели в этом чуде заботливую руку Провидения и вознесли горячие молитвы благодарности Спасителю. В память этого небесного знамения торпеда сия была поставлена около главного алтаря собора, в вечное напоминание о проявленном божественном милосердии.

Нужда в городе бросается в глаза, и американцы, раздавая лиры направо и налево, лишь отворачиваются от зрелища человеческого горя и нищеты — видно в Нью-Йорке они к этому не привыкли. Невольно задаешь себе вопрос, как же может быть устроена сносная жизнь 46-ти миллионов человек, втиснутых в свой гористый итальянский сапог, не имеющий ни нефти, ни угля, ни железа! Лучше и не думать… Одними нескрываемыми красотами страны, памятниками искусства, итальянской песнью и туризмом не проживешь. Кстати, пошли разменять доллары в Америкен Экспресс. При входе нас поймал рассыльный: «Чем могу быть полезен? Вы хотите разменять доллары? Сколько? Что вы делаете? Неужели пойдете в нашу контору? Подождите немного, я сбегаю недалеко отсюда и дам вам хороший курс».

Через несколько минут он принес нам лиры за разменянные доллары на черной бирже.

Дальнейший наш путь протекал уже в сторону французской границы по знаменитому лигурийскому побережью итальянской Ривьеры: море, гроты, пальмы, цветы, экзотические растения… Европейские Майами и Калифорния… Погода стоит великолепная, на небе ни облачка, солнце весьма энергично припекает, но с моря подувает благословенный ветерок, дающий возможность чувствовать себя великолепно и наслаждаться окружающими нас красотами природы.

Мы едем уже двумя машинами вместе в компании богатейших итальянцев, с которыми познакомились в «Альберго Коломбо». Супруги иногда забавно пререкаются в выборе способа путешествия: по морю за ними следует их собственная яхта и они никак не могут сговориться, чему отдать предпочтение — суше или морю. Американцам они с возмущением рассказывают, как их притеснял фашизм, не давая им разрешения свободного вывоза валюты за границу, контролируя их капиталы, регулируя всяческую их инициативу; заполнял все правительственные должности какими-то никому до того неизвестными людьми; запрещал свободу печати, слова, собраний… Благодаря этому самому проклятому фашизму жизнь до сих пор совершенно не налаживается, хотя они, в качестве истинных демократов и либералов и надеются, что законному республиканскому правительству это в конце концов и удастся осуществить. Взять хотя бы, например, вопрос с персоналом и прислугой — это же черт знает, что такое, совершенно невозможно доверять людям — или явные коммунисты или скрытые фашисты! И этот нахал и выскочка Муссолини полез в Абиссинию, вопреки традиционной дружбе с Англией, вмешался в войну против законного испанского республиканского правительства и вообще делал одну глупость за другой… Они совсем другого ожидали от него, когда он пошел на Рим в 1922 году… Смотрите, а теперь опять на всех стенах нарисованы красной краской серпы, молоты и всевозможные коммунистические надписи. Но они никогда не переставали преклоняться перед американской демократией и продолжают надеяться, что ее великие принципы свободы восторжествуют, как у них в Италии, так и во всем мире…

Наговорившись всласть, стали подумывать о завтраке. Итальянцы предложили посетить отличной гастрономической репутации «Ристоранте Пуппо» на берегу моря. Мы расположились на открытой террасе. Перед нами простирается лазурный морской простор, а на первом плане на золотистом песке в живописном беспорядке, отдавшись действию магических лучей Аполлона, возлежат бронзовые тела купальщиков и купальщиц, едва прикрытые разноцветными кусочками материи… Я углубился в блюдо фрутти ди маре (морские фрукты), всевозможных рыбешек, ракушек, креветок и прочих «гадостей», как говорят с отвращением люди, не искушенные во вкусовых тайнах подводного морского царства. Всё это аккомпанировалось запотелым графинчиком искристого белого вина, который мне принес «человек» лет семнадцати. Вскоре мы с ним уже дружески беседовали. Он рассказал мне, что еще тринадцатилетним мальчиком, преодолевая бдительность фашистской милиции и агентов Гестапо, он носил снабжение и продовольствие резистантам-коммунистам, скрывавшимся в горах.

«Что же вы — коммунист?» — спрашиваю я.

«Нет, я не коммунист».

«А кто же вы?» — настаиваю я.

«Я? Я не знаю», — наивно отвечает он.

«Hу, а Муссолини?» — рублю я плеча.

«Жаль, что его убили…»

«То есть, почему же жаль?» — удивляюсь я.

«Он бы пригодился…» — говорит он невозмутимо.

«Как так пригодился?»

«Ну, да, — это ведь единственный человек, который смог бы навести теперь у нас порядок… напрасно только он эту войну затеял…» — откровенничает он мне, этот семнадцатилетний юнец, еще совсем недавно тайком лазивший по горам к коммунистам.

«Россия», Нью-Йорк, 5 ноября 1948, № 3997, с. 3–4;

также «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 8 января 1949, № 9, с. 4–5

(из серии «Европейские миражи»)

III

Двадцать пять лет тому назад я прожил два года в Сан-Ремо. Теперь здесь русская колония насчитывает пару десятков человек: в Италии иностранцу почти что невозможно зарабатывать себе на хлеб насущный — и своих работников некуда девать. Имеется русская церковь, настоящая, с куполами и золотыми православными крестами, своего рода достопримечательность этого изящного городка, утопающего в пальмах и цветах. Еще в мое время эта церковь находилась под угрозой переделки в жилое помещение, так как принадлежит она итальянцу-подрядчику, который, вследствие революции в России, не совсем закончил ее, и так не получил причитающихся ему денег за постройку[265]. В подземелии ее погребены родители итальянской королевы Елены, воспитанницы Смольного института, Николай Черногорский и его супруга[266].

Сейчас в главном куполе зияет огромная дыра от снаряда, но средств на починку у русских людей, конечно, не имеется. Советский консул из Генуи предложил предоставить необходимые средства для завершения работ и ремонта, но ответа до сего времени не получил, и, надо думать, что никогда и не получит: было решено не предоставлять ему возможности блеснуть такой спекуляторной большевистской пропагандой. К счастью, нынешний городской голова, ярый антифашист и домовладелец, посидевший во время войны даже и в немецком концлагере, женат на русской, а потому выхлопотал производство ремонта церкви за счет города[267]. Благодаря ему, престарелые и больные русские пользуются социальной помощью наравне с итальянцами.

Вот тогда, в бытность мою в Сан-Ремо, еще до фашистов, был у меня «приятель»-коммунист, имевший небольшую мастерскую скульптурных работ, отливки статуй из гипса, фабрикации лепных гипсовых украшений для потолков и т. д. Коммунист в мечтах, платонический, честный труженик, безвредный обыватель. Висели у него портреты Ленина и Троцкого; он читал свою коммунистическую газету. Любил побеседовать о грядущем советском рае и поспорить добродушно с приятелями за стаканом местного душистого вина. Меня называл синьор принчипе (господин князь), и никак не хотел верить, что я не князь, не помещик и не буржуй, и ничего в России, кроме Родины, не потерял: раз я уехал за границу от революции — значит я представитель «царистской» России и, разумеется, «аристократ»…

Помню приехал я как-то на несколько дней в Сан-Ремо года за четыре до этой «последней» войны и, конечно, зашел к «приятелю»…

«Ну как?» — спрашиваю я его.

«Все то же», — ответил он мне, зная, о чем я спрашиваю, то есть что остается ли он по-прежнему коммунистом.

«Недовольны?» — говорю я.

«Конечно, недоволен — газет наших нет, говорить надо осторожно, повсюду попы да фашисты, прямо невмоготу становится».

«Да, конечно», — забавляюсь я, — «но мастерскую у вас не отобрали, а вас никуда не выслали, и с приятелями разговариваете потихоньку. А вот смотрите — я, как и вы, никаких преступлений не совершил против моей родины, как и вы, я был лишь не согласен с режимом, был потому приговорен вместе с моим классом к ликвидации, и вот уже более пятнадцати лет живу за границей на положении эмигранта…»

«Но вы же аристократ, синьор принчипе!» — сказал он мне невозмутимо и убежденно.

Я рассмеялся, хлопнул его по плечу и пригласил его в остерию (кабачок) пойти пропустить по стаканчику за наше обоюдное здоровье.

* * *

И на этот раз вспомнил я моего старого «приятеля» и пошел к нему. Лет десять я его не видал, поседел он, постарел, сгорбился немного, но по-прежнему веселый, добродушный и приветливый. Да и я, разумеется, не помолодел, чему свидетельствовал его взгляд на меня, удивленный и сочувственный. На стене у него висит фотография Ильича в пиджачишке и большой портрет отца народов, так называемого товарища генералиссимуса. А тут же фотография, изображающая Муссолини, повешенного за ноги головой вниз на миланской площади во время «освобождения» Италии.

«Ну, как?» — спрашиваю я его для проформы, видя по фотографиям, что всё по-прежнему. — «Довольны теперь?»

«Что вы, что вы!» — горестно качает он головой. — «Ведь всё опять у нас также, как тогда, когда мы, помните, синьор принчипе, познакомились. Даже еще хуже. Опять вернулись все эти Нитти[268], Ненни и Орландо[269], по-прежнему ни к чему не способные, да вдобавок еще и постаревшие на 25 лет, как и мы с вами. Буржуи продолжают наслаждаться жизнью, живут в первоклассных отелях, ни в чем не нуждаются, жрут всё, что хотят в свое удовольствие, просаживают вот тут в казино деньги в рулетку, а нашему брату, пролетарию, всего недостает, ни еды, ни одежды, ни обуви, — попробуйте-ка что-нибудь купить на наши нищенские заработки… Мы принимались, было, тут иногда лавки громить, да нас резиновыми палками полиция разогнала. Вот вам эта самая буржуазная свобода!»

«Да, конечно, — говорю я, — но что же делать?»

«Как что делать?» — удивился он. — «Советский режим надо установить в Италии, синьор принчипе, наша партия в главе с товарищем Тольятти[270] обо всем позаботится, и тогда, как у вас в России, наступит и у нас счастливая жизнь для рабочего класса. Тогда не будет больше эксплуатации человека человеком, тогда…»

Я смотрел, улыбаясь, на старого «приятеля» и думал: «А этот милый человек всё еще не вкусил от древа познания добра и зла…»

Сан-Ремо, 1948 г.

«Россия», Нью-Йорк, 15 декабря 1948, № 4024, с. 3–4

IV

На этот раз я застал итальянские города и села в обезображенном виде: пылкие эквилибристы заклеили разноцветными избирательными афишами стены домов чуть ли не до третьего этажа. Каждая партия, на манер торгового дома, расхваливает свой товар лозунгами, рисунками, заманивая покупателя, т. е., простите, избирателя, заманчивыми обещаниями обывательского благополучия и, в первую очередь, мирного жития, а также и всяческого изобилия плодов земных, т. е. безбедного и веселого существования! Но, как хороший лавочник из каких-нибудь галантерейных рядов гостиного двора не довольствуется лишь многообещающим зрелищем разложенных перед покупателем товаров, а зычным голосом зазывает прохожих посетить его заведение, так и прикрепленные к домам и передвигающиеся на автомобилях громкоговорители расхваливают свой политический товар и зазывают в свою лавочку представителей суверенного народа, долженствующих на предстоявших выборах высказать свою верховную волю и избрать своих депутатов. Если представить себе при этом протянутые между домами узких улиц плакаты и заваленные пред выборными прокламациями мостовые и тротуары, то получится полная картина обработки народного волеизволения.

Демократии европейского типа отличаются невероятным количеством конкурирующих партий, разобраться в которых неискушенному избирателю порой совершенно невозможно. Самой многочисленной «правительственной» партией являются христианские демократы, само название которой как бы указывает на ее сущность и ее направление; потом идут коммунисты; затем Итальянское социальное движение (нео-фашисты); монархисты; за ними следуют социалисты всяких оттенков, а потом уже начинается настоящая абракадабра многозначительных, но уже никому непонятных словесных комбинаций: народные демократы; демократы-народники; республиканские демократы; демократы-республиканцы и еще тому подобные варианты, о содержании которых лишь один Ты, Господи, веси. Партия христианских демократов — это правительственная партия, носительница либеральных принципов прошлого столетия, воскрешенная к бытию с помощью иностранных штыков после уничтожения фашизма в Италии и во всем мире. Как и повсюду — это гегемония капитала в экономической и общественной жизни страны под фикцией затасканного лозунга свободы, равенства и братства. Теперь же еще придумали вариант «христианства», приклеенный к рациональной «демократии». Трудно, однако, себе представить, чтобы капитал был «христианским», т. е. готовым поделиться земными благами с обездоленным братом, и «демократическим», т. е. смотрящим с точки зрения равенства на рабочего человека.

Вот этот самый рабочий человек, итальянский пролетарий, получивший перед этой войной всю гамму социальных достижений: государственное страхование, больничные кассы, инвалидную и старческую пенсии, защиту государства перед предпринимателем, справедливую заработную плату, платные отпуска и участие в жизни своего предприятия, поступает в наши дни на работу. Пo закону через пять месяцев вступает в силу его право пользоваться социальным страхованием. Но за две недели до срока его увольняют, а через 24 часа его вновь принимают на ту же работу и снова рабочий продолжает работать без права пользования государственным страхованием, платными отпусками и т. д. Ибо взносы на социальное страхование производятся не только рабочим, но и предпринимателем. У кого искать защиты? Христианско-демократическое большинство «либерально» не вмешивается в отношения рабочих и работодателей — свобода! Это пример и, к сожалению, один из многих. Что же удивляться, что треть избирателей голосует за коммунистов, обещающих рай на земле и сумевших создать в мире миф о советском блаженстве? С действенной помощью вышеуказанных приемов христианских демократов это и не так трудно было сделать. А с другой стороны — фашисты. Вернее сказать — фашистов в Италии нет. Ведь фашизм официально был провозглашен победителями неким преступным явлением, находящимся вне демократических законов. Кого ни спроси — нет фашистов! Итальянское социальное движение, официально не фашистское, хотя всем и каждому известно, что оно и есть неофашистское движение. Теперь оно выставило своих кандидатов-смельчаков на выборы.

Закамуфлированные неофашистские кандидаты, когда в Италии не сыскать фашистов! Вот тут-то и произошло самое курьезное и для многих неожиданное событие: в поисках социальной справедливости, неведомые избиратели, опустив свои бюллетени в урны выдвинули Итальянское социальное движение почти повсюду на третье место, т. е. после коммунистов, которые тоже, как я уже упоминал, по-своему ищут, влекомые советским райским мифом, социальную справедливость.

* * *

Каждый год весной во Флоренции происходит театральный сезон «Флорентийский май». Приглашаются артисты из разных стран, оперные певцы, музыканты, танцовщики. В этом году приехали сюда артисты из Советского Союза. И я случайно очутился с ними в одной и той же гостинице, под одной крышей. Мне хотелось взять в руки телефонную трубку и попросить барышню соединить меня с одним из русских артистов, имена которых я прочел на афишах около театра. Но такова уж наша российская трагедия жесточайшей советской диктатуры, разделившей русских людей страшными и непроницаемыми перегородками, что я, поколебавшись немного, решил не тревожить ни в чем неповинных соотечественников «оттуда» моим белобандитским намерением вступить с ними в «преступный» разговор: ведь не без «недремлющего ока» выпустили же их за границу?

Но выйдя на улицу и начав снова рассматривать выборные афиши в красках, я стал искренне веселиться, вспоминая моих недоступных соотечественников: они ведь тоже прогуливаются по городу и, хоть и не знают итальянского языка, не могут не видеть своего отца народов, генералиссимуса, гениального вождя и учителя, знаменосца мира, корифея наук и главного чекиста, изображенного, при изобилии… красной кровавой краски, то в виде палача с наганом в руках, шагающим по горам трупов, то в испуганном и смешном виде, шарахающимся в сторону от некоего мужчины, огромными ножницами старающегося отрезать у него его длинный ус, то ловким ударом ноги в заднее место изгоняемого с карты Италии, то со зверским видом заправского бандита, протягивающим окровавленные лапы в сторону в ужасе мечущейся женской фигуры, олицетворяющей Италию. То предстанут перед ними неприглядные картины советской нищеты и рабства, которые несет Италии итальянская компартия. Но что думали эти подневольные советские граждане, выпущенные на срок за границу, видя, наравне с антисоветскими плакатами, стены города, обильно заклеенные и коммунистическими афишами с серпами, молотами и красными звездами, предназначенными для окончательной заманиловки людей, добровольно лезущих под советское ярмо? Действительно, нет пределов человеческой подлости и глупости…

Если север Италии, где сосредоточена вся индустрия и промышленность и коммунистичен и склонен к неофашизму, то юг полуострова, земледельческий и бедный, силен монархическими традициями. Южане с нескрываемой неприязнью относятся к республиканскому римскому правительству, обвиняя его, между прочим, в том, что оно не отпускает по доктринерски-политическим соображениям необходимых средств на восстановление юга Италии, сильно пострадавшего от военных действий минувшей войны. Полтора года тому назад я присутствовал в Неаполе на своеобразном плебисците, устроенном неаполитанцами при ехавшему из Рима в их город президенту республики Эйнауди[271]. По пути следования президента республики шпалерами стояли войска, заграждая и перекрестные улицы. В качестве любопытного я пошел посмотреть проезд президента. За шпалерами войск я стоял один — президент катался по пустому городу: неаполитанцы «блистали своим отсутствием»! А на всех стенах города по пути следования президента ночью были сделаны огромными буквами крамольные надписи: «Да здравствует король!».

Флоренция, июнь 1951 г. «Наша страна» (Буэнос-Айрес),

28 июля 1951, № 80, с. 7 (из серии «Европейские миражи»)

Лазурные берега

I

Если бы мановением волшебной палочки какой-нибудь прекрасной феи или безобразного старого колдуна сгинули бы ищейки и чины НКВД с границ самой счастливой сраны в мире, то верные сыны горячо любимого отца и учителя бросились бы компактными массами в страны «догнивающего капитализма». Точно также, если бы только представилась материальная возможность это осуществить, немалая часть населения Франции бросила бы насиженные места и в массовом переселенческом порыве ринулась бы на лазурные берега Средиземного моря. Да ведь и было бы с чего!

С самых древнейших времен, когда еще всё население земного шара состояло всего лишь из одной семьи, уже было обозначено ее стремление возвратиться в только что утерянный рай. Каков был он, этот рай, мы можем только лишь предполагать теряться во всевозможных догадках, но нет сомнения, что прибрежная полоса Лазурного берега на юге Франции безусловно его напоминает. Море Средиземное так сине, что вновь прибывшему кажется, что где-то тут скрыт чудовищный обман природы, и что какой-то красильный трест выпустил в воду сотни тысяч тонн синьки. Разноцветные горы, от серо-коричневых оттенков до ярко-красных, склоняются иногда скалистыми отрогами к самой воде, а между ними простираются прекрасные долины, покрытые почти что тропической растительностью, пальмами, мимозовыми рощами, эвкалиптами, кактусами, и целыми потоками всевозможных цветов. Весь этот «райский» пейзаж почти во все 365 дней года залит золотыми лучами животворящего средиземного Ярилы, создающими совершенно феерические впечатления ярко освещенной театральной сцены в экзотических декорациях.

С такими мыслями, покидая Италию, подъезжал я к французской границе. Только что проехали мы мимо виллы доктора Воронова[272], в садах которой построены клетки для обезьян, долженствующих служить делу омоложения людей уже, казалось бы, заключающих цикл своего бренного пребывания на нашей грешной и суетной планете, и, вопреки всем законам природы, всё еще не желающих ее покинуть…

Сейчас я вновь буду во Франции, где протекла добрая половина моей жизни, времен злополучного нашего эмигрантского рассеяния. Большинство из нас прибыли сюда действительно, что называется, налегке, с немногими франками в кармане и с маленьким чемоданчиком в руках. Стали работать, обжились, обзавелись понемногу семьей и имуществом, зажили по своим квартирам, организовали и свою эмигрантскую жизнь, с русским университетом, с книжными издательствами, с православными церквями, с русскими театрами, с национальными газетами и журналами, пользуясь благами действительно полной свободы слова, печати и собраний, образовывая свои объединения, военные, профессиональные, благотворительные, бытовые и культурные.

Работать и жить было возможно, французское правительство пошло навстречу русским и, в общем, отношение населения было благожелательным к бездомным жертвам всероссийского погрома, сохранившим, не в пример Брест-Литовским предателям, верность своим французским соратникам. Лишь после трехлетней вооруженной борьбы с большевиками покинули они свою родную территорию, спасая честь России и заслужив, казалось бы, этим всеобщее уважение и признание.

В эти уже ныне отдаленные времена международное право еще не было мертвой буквой, и никому не могла прийти тогда в голову мысль о возможности выдачи политических эмигрантов на растерзание их «отечественным» палачам.

Но, к сожалению, имеется и оборотная сторона медали, неприглядная и нелегкая. Чего только не пришлось перенести во Франции беззащитному русскому эмигранту: и черту оседлости (русским запрещалось без разрешения властей менять местожительство), и процентную норму при поступлении на службу или работу, и прикрепление к ремеслу (запрещалось менять профессию); в случае конфликта с «туземцем» нередко приходилось выслушивать обидные клички с намеками на свое русское происхождение. Бывал нередко горек хлеб изгнания.

Во время последней войны всех русских бесподанных до 35-летнего возраста мобилизовывали в армию. Эмигрантское общественное мнение сочло это логичной отплатой за французское гостеприимство, хотя законность этой меры многими считалась весьма спорной. Немало было убитых и раненых, а оставшиеся в живых не получили впоследствии ни малейшего расширения своих прав…

Не было предела изумлению прибывших в 1944 году во Францию американцев, когда они обнаружили, что русскому эмигранту, прожившему двадцать лет во Франции, каждые три месяца приходится выхлопатывать себе разрешение на продолжение работы. Права человека и гражданина? — скажете вы. Да, конечно, но всё зависит от того, кого считать человеком и гражданином. Таково современное гостеприимство. В наш практический век при встрече объятия бывают, всё же, как говорится, распростертыми не только в тех случаях, когда между обнимающимися нащупывается туго набитый полноценными кредитными билетами бумажник. Вот с таким всеубеждающим содержимым в карманах и приезжали на французскую Ривьеру до первой «империалистической бойни» русские туристы, обладатели бессрочного заграничного паспорта, получаемого тогда без всяких затруднений любым гражданином. Подолгу живали беспечные наши соотечественники в этих благословенных природой местах… И по сей день сохранили они о себе незабываемую память самых щедрых клиентов, далеко оставивших в этом отношении позади и англичан, и немцев, и американцев…

Уже в Ментоне, этом прелестном городке, расположившемся между морем и горами, в котором улицы обсажены апельсиновыми и лимонными деревьями, имеется небольшая православная церковь, а на местном кладбище встречается немало могил приезжавших сюда русских лечится и умерших от туберкулеза.

Теперь медицина переменила свои методы лечения и чахоточных отправляют в горы. В июне 1940 года здесь разыгрались бои с наступающими итальянцами: пострадал и городок, и русская церковь, и русские могилы… Сейчас производится сбор средств для ремонта церкви.

На соседнем кладбище в Рокебрюн погребен августейший адмирал Великий князь Александр Михайлович[273]. Он завещал похоронить себя в общей могиле, что и было исполнено; но впоследствии, по инициативе русских морских офицеров-эмигрантов его тело было перенесено в отдельную могилу, и над ней был поставлен достойный памятник.

Вот и Монте-Карло с его рулеткой, где до «великой и бескровной» русские немало проставляли денег, и куда вновь ездили, но уже после всероссийского погрома, наши беженцы, вооруженные своими «системами» игры, с целью поправки своих финансовых дел, неизменно оставляя там и последние свои крохи…

Наконец мы в Ницце, этой жемчужине Средиземного моря, где, говорят, до Первой мировой войны бывало столько русских, что даже названия улиц были помечены и русским шрифтом, чтобы самым щедрым туристам мира легче было бы там ориентироваться. Имеется в Ницце и до сей поры русская достопримечательность, неизменно посещаемая туристами всех стран — прекрасный, украшенный двуглавым орлом православный собор, построенный на месте кончины от туберкулеза легких наследника цесаревича Николая Александровича[274], старшего сына Императора Александра II. После убиения Царя-Освободителя предтечами большевиков, которые не без основания узрели в царских реформах преграду их разрушительным мечтам, на престол вступил следующий по старшинству сын покойного императора — Александр III Александрович. В ризнице хранятся богатейшие облачения, вышитые последней императрицей Александрой Федоровной.

Священствуя в этом соборе, архиепископ Владимир[275], ныне митрополит, в течение более двадцати лет возглавлял Ниццкую епархию. Ныне он в Париже, в звании экзарха Патриарха Вселенского объединяет Русскую Западноевропейскую Церковь, мудрым и твердым своим вмешательством избавив от посягательств советских налетчиков.

На старом ниццком кладбище похоронен в 1870 году Александр Иванович Герцен. Этот полурусский Вольтер, проведший большую часть своей жизни за границей в роскоши и благополучии… История повторяется: перед каждой кровавой резолюцией появляются ее предтечи и буревестники.

Мы задержались в Ницце всего лишь на несколько часов. Прохожу я окаймленной пальмами набережной Соединенных Штатов и выглядываю себе подходящий ресторанчик: вижу в окне одного из них висит меню, и я замечаю среди всевозможных блюд «русское» название — «Бефф-строганоф». Захожу. Спрашиваю по-русски, можно ли позавтракать. Владельцы ресторана оказались престарелыми французами, всю свою молодость и зрелость прожившие в Москве, где они имели большое парфюмерное дело, продавая знаменитые французские духи, которые и по сей день выделываются здесь, на Ривьере, на фабриках в городке Грасс, окруженном цветочными плантациями. Старушка-хозяйка, с чертами лица, еще сохранившими отблески былой красоты, очень обрадовалась русскому посетителю, захлопотала, усаживая меня к окну с чудным видом на море, принялась угощать с истинно русским гостеприимством и рассказывать мне о своем житье-бытье в России:

«Когда я приехал с моим муж в Россия, я был совсем молода, и все русски смотрел на меня и говорил: „какая прелесть“. Я сначала не знал, что это такое, но потом научился говорить по-русски, и у нас бил много друзья… Так хорошо бил жизнь в Москву, ми никогда не можем это забивать. Но потом пришел большевики, и ми всё потерял, как многи русски. И вот ми теперь здесь совсем старший этот ресторан… И ми, как и все русски, ждем, чтобы опять ехать в Россия, посмотреть еще раз и потом там умирать».

* * *

Не забыть России тому, кто вкусил от нее однажды, в доброе старое время…

«Россия», Нью-Йорк, 24 ноября 1948, № 4010, с. 2, 4

(из серии «Европейские миражи»)

II

Знаменитый во всем мире приморский курорт Канн является центром светской международной жизни, где и отелях-дворцах можно встретить все мировые знаменитости политической, аристократической и денежкой элиты, королей почти что коронованных и свиных, боксеров и министров, кинематографических звезд и, главным образом, людей неопределенных занятий, наспециализировавшихся на ловле рыбы в мутной воде европейского безвременья[276].

В первую очередь направился я в нашу православную церковь, куда влекла меня «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». В подземелье под собором находятся мраморные гробницы Верховного Главнокомандующего Российскими Императорскими Армиями в войну 1914–1917 годов Великого князя Николая Николаевича и его супруги Великой княгини Милицы Николаевны, Великого князя Петра Николаевича и его супруги Великой княгини Анастасии Николаевны. Вокруг гробницы великого князя Николая Николаевича стоят знамена русской Армии, возложены венки с лентами полков гвардии, армии и флота, горят неугасимые лампады…[277]

Былое величие Российской Империи захватывает посетителя и благоговейным трепетом наполняется его душа. И кто только не приходил сюда и не расписывался в массивной книге посетителей, и русские и иностранцы, Великие князья, маршалы Франции, сановники империи, шталмейстеры, гофмейстеры, камергеры Высочайшего Двора, Свиты Его Величества генералы и адмиралы, офицеры и солдаты российской Армии и Флота с упоминанием чина и полка, простые русские люди, чины POA во время немецкой оккупации, потом тайком советские солдаты и офицеры, служащие советской делегации на международном фильмовом фестивале… В небольшом склепе стоит отдельно металлический гроб с телом генерала от инфантерии Юденича[278], вероятного фельдмаршала российского, если бы не случился всероссийский обвал 1917 года, победителя турок под Сарыкамышем и Эрзерумом, когда, во исполнение заветов генералиссимуса Суворова, он «бил и умением, а не числом». Исполнил он свой долг перед Отечеством и во время белого движения, командуя Северо-Западной армией на подступах к Петербургу, но Провидению не угодно было ниспослать победу российским знаменам — еще не наступили тогда сроки конца народным испытаниям.

Я поднялся наверх в храм, шла обедня. Я не поверил своим ушам — на ектеньи поминали советского патриарха Алексия… Так перепуталось всё в эмигрантской нашей жизни, смешались все понятия, черное и белое, добро и зло, правда и кривда, царское и советское, божеское и сатанинское… Теперь эта церковь вновь перешла в юрисдикцию митрополита Анастасия…[279]

В шести километрах от Канн-ля-Бокка, уже более двадцати лет тому назад обосновались казаки одного из императорских казачьих полков. Железнодорожная администрация отвела им прекрасное обширное помещение, где они и устроились все по-братски, как это только у казаков бывает, солдаты и офицеры, одной семьей. Ежедневно они чистят и моют железнодорожные составы, прибывающие из Парижа и других городов Франции. Бывшие русские воины, они удостоились великой чести убирать по утрам в Канн выставленные баки с помоями и подметать улицы этого мирового курорта о двух сезонах, летним купальным и зимним, когда в поисках лета сюда съезжаются туристы изо всех стран мира себя показать и на других посмотреть. Наши соотечественники с невозмутимым спокойствием и с достоинством выполняют свою работу, в перчатках, с папиросой в зубах, в типичных российских мундштуках.

Еще немного дальше и тоже на берегу моря в Ля-Напуль в прекрасной вилле жил до этой войны генерал генерального штаба Гудим-Левкович[280]. Все свои досуги он посвятил собиранию военного музея Императорской Русской Армии. Я посетил его как-то тогда проездом. Любезный хозяин показал мне свой музей. Чего только в нем не было! Портреты Государей Императоров, фельдмаршалов российских, генералов, офицеров. Интересные военные гравюры, изображающие исторические эпизоды из боевой и мирной жизни русской армии, формы полков в красках и группы офицеров, солдат и юнкеров военных училищ. Вдоль стен расставлены стеклянные шкафы, в которых развешено настоящее обмундирование пехотных и кавалерийских полкой, батарей и батальонов. Особенно богата представлена Кирасирская Гвардейская дивизия, со знаменитыми касками с двуглавыми орлами и блестящими кирасами. Имеется полное обмундирование Павлоградского Гусарского полка, в котором служил Николай Ростов в героическую эпопею наполеоновских войн. Кроме того, собрана масса различных предметов военного обихода, вплоть до солдатских жестяных стаканов с изображением надписей или полковых знаков соответствующих полков.

Раз в году генерал, сам коренной офицер Лейб-Гвардии Конной Артиллерии, давал банкет всем проживающим на Лазурном берегу бывшим офицерам Императорской Российской Гвардии, независимо от их нового социального положения, которым подносилась традиционная чарочка в солдатском стаканчике его полка, причем чествуемый офицер надевал фуражку своих полковых цветов. Но самой главной достопримечательностью музея безусловно является коллекция оловянных солдатиков в формах гвардейских полков. Посреди большого зала была поставлена огромная четырехугольная витрина, в которой в строго иерархическом порядке, как это происходило во время парада на Марсовом Поле в Петербурге, выстроены оловянные фигурки, по одному взводу или эскадрону от полка, со знаменами или штандартом, начиная с Преображенского полка, маршируя под воображаемые звуки оловянного же оркестрика. Генерал покупал английских оловянных солдатиков, размером приблизительно в шесть сантиметров, и «переодевал» их затем в русскую форму, исполненную во всех самых мелких деталях и с абсолютной исторической точностью. Когда я осмотрел музей, взволнованный и растроганный, генерал вызвал своего денщика (который служит у него камердинером вот уже много лет) и приказал ему подать зубровки и закуски. Генерал сам наполнил рюмки, мы подошли с ним к тому месту витрины, где «марширует» оловянный взводик моего полка при знамени. Он чокнулся своей рюмкой о стекло витрины, а потом и со мной, провозгласив тост в память славного моего полка: «За веру и верность!» — сказал мне генерал и мы расцеловались.

Да, нам последним могиканам двухсотлетнего петербургского периода русской истории, есть что вспомнить и чем гордиться. Одно перечисление имен русских гениев само за себя говорит: Петр Великий, Ломоносов, Великая Екатерина, Державин, Суворов, Кутузов, Грибоедов, Пушкин, Менделеев, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Толстой, Чайковский, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков, Глазунов, Рахманинов… Легко составилась бы целая книга имен и, прочитав ее, стало бы совершенно очевидным, что

Может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать[281].

Большевики, устроившие в 1917 году кровавую пугачевщину русской интеллигенции, наследнице и носительнице заветов отечественных «Платонов» и «Невтонов», в конце концов сами вынуждены были вновь признать всех этих наших предков, и даже современников, и вознести их на пьедестал. И делая это, они… вольно или невольно признают и превозносят нас, российских эмигрантов, прямых наследников и держателей традиций блистательного петербургского периода, во время которого российская земля действительно, можно сказать, не только «догнала», но и «перегнала» западноевропейскую культуру.

Но российская пугачевщина еще продолжается, и интернациональные бесы всё еще сидят на шее русского народа, и по-прежнему идет охота за черепами лучших русских людей, как в России, так и за ее рубежом.

Все эти мысли навеяла мне… американская эскадра, стоящая на якоре в восьми километрах от Канн в Гольф-Жуан. С какой гордостью смотрели мои спутники-американцы на свой звездный флаг, развевающийся на плавучих стальных чудовищах. С каким восторгом пошли они на катере посетить свои корабли. С какой задушевностью беседовали они со своими отечественными моряками, матросами и офицерами…

А я стоял, слушал и… завидовал. Да, именно, завидовал и огорчался за себя и за всех себе подобных эмигрантов. Но одновременно я сам подбодрял себя, выражая самому себе твердую уверенность, что и для России вскоре наступят нормальные времена, когда все ее сыны, без единого исключения, с гордостью, восторгом и умилением будут любоваться своим национальным трехцветным флагом, где бы он ни развевался на земном шаре.

«Часовой» (Брюссель), январь 1949, № 281, с. 22–23

(из серии «Европейские миражи»)

Во Франции

I

Если Киев — мать городов русских и если с днепровских берегов пошла русская земля, то среднее течение Луары и прилегающие к ней долины — колыбель Франции: отсюда пошла прекрасная французская земля и утонченная французская культура, на слияние которых, как мотыльки, издавна слетались представители всех народов и куда еще и в наше время с восхищением устремлены взгляды мировой культурной элиты. Луара — широка и маловодна: лениво, еле заметно на глаз, среди золотистых песчаных отмелей, безжизненно текут ее оскуделые струи, без паруса, без песни гребцов, обрамленные невысокими холмами или ласкающими взгляд долинами с раскиданными по ним там и сям перелесками, отражающимися в ней разнообразием своих ярко зеленых окрасок или белыми стенами взгромоздившихся на пригорке старинных замков и раскинувшихся под ними деревушек. Бесчисленным рядом поколений холмы эти изрыты как сверху, так изнутри. Люди выдалбливали на постройки замков сеньоров и своих хижин легко поддающийся обработке мягкий белый песчаник, постепенно образуя глубокие пещеры, в которых нередко устраивали они свои жилища, где и по сей день проживают потомки этих пионеров-троглодитов, а дым их очагов и поныне поднимается на подобие неких миниатюрных вулканчиков среди виноградников, разбитых ими над своими хижинами, откуда не только по всей Франции, но и в дальние заморские страны текут знаменитые французские вина, собранные и выдержанные в подземных же погребах.

В пятнадцатом и шестнадцатом веке многочисленные парусные и гребные суда резали воды Луары, по берегам которой строились и украшались тогда замки. Короли Франции и их блестящие дворы, рассадники искусств, привлекавших европейских артистов, проживали то в одном, то в другом из этих дворцов, творя свою отечественную историю, достигнувшую своего неоспоримого апогея первейшей европейской нации, при трех последних Людовиках, но уже на берегах Сены. Сюда же устремлялись нашествия алчных врагов и завистливых иноплеменников, вдоль этой французской реки, по долинам, в виду этих замков и холмов проезжала на коне во главе своих ратей Орлеанская Дева, изгоняя из священных пределов коварного неприятеля, ставя на Царство природного короля Франции.

В замке Амбуаз, где жил, творил и почил Леонардо да Винчи, особенно ярко била ключом жизнь тогдашней Франции со всеми ее взлетами, падениями, блеском, преступлением, славой и интригами. В середине XVI века в связи с появлением реформации, а также связанных с ней династических разногласий, прекрасный архитектурный ансамбль замка был «украшен» однажды совершенно необычайным способом: трупами повешенных гугенотов, их отрубленными головами и изуродованными телами… Зрелище было, очевидно, совершенно необычайным и, так сказать, единственным в своем роде, ибо королева-мать Екатерина Медичи, король Франциск II и его молодая супруга Мария Стюарт, с сонмом холеных придворных дам и изысканных кавалеров, вернопреданных королю и папскому престолу, пришли полюбоваться со всей своей непринужденной утонченной светскостью предсмертными гримасами и судорогами осужденных еретиков…

Марии Стюарт такое душеспасительное времяпрепровождение не пошло впрок: по приказанию всемилостивейшей королевы Елизаветы английской впоследствии ей тоже публично и, разумеется, в назидание потомству, отрубили голову. В эти столь отдаленные от нас времена «расцвета» западноевропейской культуры отечество наше уже пребывало в глубоком «варварстве» под водительством Грозного царя («ужасного», как говорят иностранцы), заслужив тем на вечные времена порицание всего прогрессивного человечества… Между прочим, это самое прогрессивное человечество презирает всяческую «реакцию», а в том числе, разумеется, и Евангелие, в котором имеется притча о бревне и сучке в глазах двух «ближних»… Насколько известно, наши дикие (sauvage) царицы на таких «спектаклях» никогда не появлялись: воистину «отсталость» славянской души (amé slave) беспредельна!.. Но когда же, наконец, без предвзятости, без тенденциозности, честно, не передергивая, раз навсегда будет установлено, что каждая эпоха носит свои отличительные черты, общие для всех стран и народов?

Сегодня в Амбуаз оживление, снуют юркие журналисты и впопыхах тащат свои треножники и аппараты фоторепортеры: с разрешения шутов и скоморохов, то есть депутатов парламента, как их с трогательным единодушием именуют сейчас все французские газеты, в виду происходящей безостановочной министерской чехарды, прибыл в замок своих венценосных предков граф Парижский, претендент на французский престол. Шуты и скоморохи сочли, по-видимому, совершенно для себя безопасным возвращение в гущу французского народа, считаемого ими, очевидно, до предела напичканным безгрешной системой своей анонимной и безответственной демократии наследника французских королей, создавших великую Францию. Но, как известно, французский народ пока что безмолвствует, и не ныне существующая избирательная система даст ему возможность свободно высказаться; галдят же лишь шуты и скоморохи, за какие-нибудь 80 лет доведшие некогда великую Францию, обладающую несметными природными богатствами и обширной колониальной империей, до положения изо всех сил пыжащегося сателлита, с оглядкой на прежнее свое королевское или императорское великолепие. И как это французский народ позволил вновь навязать себе этих обанкротившихся в минувшую войну «шутов и скоморохов», когда было бы так просто воспользоваться примерами американской или швейцарской конституции?

Среди всего этого галдежа и разрухи не дремлет и стоит на страже христианской культуры Католическая Церковь, огнем и мечом сохранившая когда-то свою папскую сущность, а по сей день и свою невероятную, неослабевающую напористость. Выйдя вечером пройтись по старому городу, я услышал глухие удары колокола и, направившись в сторону призывных звуков, я увидел вскоре ярко пылающий электрический крест над куполом древнего собора, видавшего когда-то среди своих стен наикатолических королей и королев Франции.

Собор полон. Я усаживаюсь в укромном месте сзади так, чтобы мне всё было видно. Начинаю присматриваться и с удивлением замечаю, что около престола, украшенного гирляндами цветов, сгруппированы для церковного обихода совершенно необычайные предметы: большие картонные ножницы, разрезающие материю, столярная пила и рубанок, серп, лопата пекаря, мотыга земледельца, два бочонка винодела возвышаются на своего рода постаментах, огромный разводной ключ, да молоток механика, сети рыбаков. Я совершенно заинтригован. Но вот появляются один за другим проповедники в кружевных мантиях и начинают с присущей им профессиональной выучкой справлять, как тотчас же было объявлено, праздник труда. Человеческому труду во всех его проявлениях посвящено сегодняшнее богослужение, если только совершающееся на моих глазах можно так назвать. Труд и отдых. И тот, и другой — обязанность, почетный долг человека, завещанные ему от Бога, по Его примеру: в шесть дней Бог создал мир, а седьмой день, воскресение, Он почил от трудов своих.

Проповеди говорятся простым, для всех доступным языком, пестрят житейскими эпизодами из жизни крестьянской и провинциально-городской, иногда даже не чужды здорового, крепкого, деревенского французского юмора, и, если присутствующие, несмотря на свой латинский темперамент, сдерживаются и, уважая храм, не выражают громко своего одобрения, то, во всяком случае, не могут сдерживать своей улыбки. Имя тех, которые сказали не из любви и чувства долга, а из человеконенавистничества и рабовладельчества, что, кто не работает, да не ест, не произносится вовсе, но каждый слушатель, способный мыслить, прекрасно отдает себе отчет, о ком идет речь.

Но вот тушатся в соборе электрические лампочки, включается прожектор, освещающий престол, к которому приближаются девочки-подростки, одетые во всё белое, как Христовы невесты. Духовенство поет «приносите, приносите, Богу плоды ваших трудов, они ему угодные, потому что Христос сам трудился, благословлял честный труд, и Его святые апостолы были простыми трудящимися людьми…». В ритм пения девочки протягивают к престолу плоды трудов своих отцов, матерей, братьев и сестер: свежеиспеченный хлеб, корзинку винограда, тарелку с рыбой, бутылку молока… Все присутствующие, я бы хотел даже сказать молящиеся, встают и обращаясь к Святой Деве поют, прося Ее заступничества: «Мария, Мария, молись за Францию, молись за нас…»

Сегодня вечером я имел счастье видеть настоящую Францию, вечную и великую; Францию французов, а не «шутов и скоморохов».

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 20 января 1951, № 62, с. 8

(из серии «Европейские миражи»)

II. (Путешествие в древность)

Почти две тысячи лет тому назад, как и сегодня, в солнечный июньский день катились спокойные волны Средиземного моря на золотистый песчаный берег невдалеке от древнеримского порта Массилия, нынешний Марсель, вызываемые теплым ветерком начала южного лета. На горизонте показался баркас, медленно приближавшийся к берегу, хотя не было заметно на нем ни паруса, ни весел. Когда он уткнулся носом в песок, из него стали выпрыгивать, кто на берег, а кто и в воду, мужчины и женщины в тех древних одеждах, которые мы видим на рисунках, изображающих сцены времен библейских. Это были еврейские эмигранты из Иудеи в тридцатых годах нашей эры.

Христос, провозгласивший равенство всех народов перед лицом единого Бога, был только что распят в Иерусалиме. Его родственники и последователи испытали на себе первое гонение. В баркас, не оснащенный парусами и не снабженный веслами, а также и продовольствием, были посажены Мария Иаковлева, сестра Богоматери, Мария Саломея, мать апостолов Иакова и Иоанна, Лазарь воскрешенный и его две сестры, Марфа и Мария Магдалина, Максимий и Сидоний, исцеленный слепец. Затем были они отведены в открытое море и брошены на произвол судьбы. При посадке Сара, черная служанка двух Марий, задержалась на берегу и в отчаянии стремилась попасть на баркас, когда он уже отчалил от берега. Тогда Мария Саломея бросает в воду свой плащ, на котором, как на плоту, Сара добирается до баркаса.

Благодаря милости Божьей баркас и прибыл к этим ныне французским берегам, как об этом гласит старинная провансальская легенда. Построив примитивный храм в честь Богоматери на месте высадки, которое теперь называется «Святые Марии на Море» (Saintes-Maries-de-la-Mer), ученики Христа разделились: Мария Иаковлева и Мария Саломея, а также и Сара, остались на месте высадки; Мария Магдалина отправилась сначала проповедовать рыбакам слово Божие в Массилию, а потом удалилась в пещеру в горах; Марфа проповедовала в Тарасконе; Максимий и Сидоний стали просветителями в Секстиевых Водах (Acqual Sextiae), ныне Экс-ан-Прованс (Aix-en-Provence); Лазарь стал апостолом Массилии.

Когда Мария Иаковлева, Мария Саломея и Сара умерли, верующие похоронили их останки в построенном ими храме. Проповедники не знали гонений, которые уже начались в Риме. Проконсулом тогдашней Галлии Трансальпийской, в состав которой входили все места проповеди этих святых, был перемещенный из Иудеи Понтий Пилат: он не преследовал учеников Христа.

На могилы в «Святые Марии на Море» началось паломничество. В IX веке была построена новая церковь. После крушения Римской империи все возводимые постройки носили характер укреплений, крепостей — в феодальный период враг был повсюду, а в «Святые Марии на Море» и с моря: сарацины-пираты, то есть арабы из Северной Африки. А потому и вновь возведенная церковь была одновременно и храмом, и крепостью.

Эти сарацины-пираты были бичом всех народов, проживавших по побережью Средиземного моря. Раздробление Европы не только на ряд мелких государств, но порой просто на независимые почти что деревни, не давало возможности организовать защиту против пиратов, тем более, что все вели между собой постоянную войну. Вдоль всего побережья Средиземного моря были построены укрепления, но, несмотря на них, жизнь и относительная безопасность населения были возможными лишь под защитой городских стен, в домах, нагроможденных один на другой, при такой скученности населения, что, при существовавших тогда санитарных условиях, эпидемии чумы косили периодически чуть ли не половину населения, если не больше. «Святые Марии на Море» не являлись исключением из общего правила, — поселение носило характер укрепленного пункта, что не мешало нападениям пиратов.

В 869 году епископ ближайшего города Арль, а в те времена духовенство наряду с феодалами правило населением, прибыл в «Святые Марии на Море», инспектировал очередные фортификационные работы и был похищен неожиданно высадившимися сарацинами. Произошел торг и было достигнуто соглашение о размере выкупа: 150 ливров серебром, 150 шуб, 150 сабель и 150 рабов. В это время епископ умирает. Сарацины не растерялись: сажают тело, одетое в епископские облачения, на трон.

На расстоянии свита епископа могла наблюдать, как вождь пиратов почтительно беседовал с епископом, а тот с достоинством его выслушивал. Обманутые происходившей сценой христиане вносят выкуп сарацинам, и лишь после их отбытия на кораблях обнаруживают обман…

В XII веке была построена новая базилика, которую можно видеть сегодня. Она имеет церковь на уровне земли и часовню наверху, в возвышенной части здания, в которую можно подняться по винтовой лестнице, заключенной в своего рода башне, прислоненной к базилике. Эта лестница настолько узка, что разойтись в ней двум человекам невозможно, да еще почти в полной темноте. Поэтому установлена ныне система сигнализации: при нажатии кнопки внизу, зажигается зеленая лампочка, и одновременно наверху красная. Протиснувшись вверх почти что ощупью, оказываешься в довольно просторной часовне, где бросается в глаза весьма странное сооружение: колодезный ворот с валом и рукояткой, с канатом, к которому привязаны раки святых Марии Иаковлевой и Марии Саломеи! Оказывается, что ежегодно в мае и октябре происходят здесь крестные ходы и раки святых опускаются в нижнюю церковь!

Нажав кнопку световой электрической сигнализации и обеспечив себе этим беспрепятственный спуск по винтовой лестнице, попадаешь в нижнюю церковь. Стены ее сложены из плоских каменных плит и не имеют никакой отделки. Над алтарем небольшое окно, выходящее из верхней часовни, через которое и опускают раки для очередного крестного хода прямо перед престолом. Налево от входа придел, где находится лодка со статуями Марии Иаковлевой и Марии Саломеи — ее тоже носят во время крестного хода. На стенах придела мраморные доски с надписями, а то и наивные рисунки, описывающие чудеса и исцеления по милости двух Марий…

Под алтарем — вход в склеп, где помещена статуя Сары. Посередине склепа-часовни находится престол, сделанный из крышки римского саркофага, налево — древнеязыческий престол (жертвенник), направо — статуя Святой Сары.

Ежегодно в мае со всех сторон начинают стекаться цыгане, чтобы поклониться своей Святой, Святой Саре. Бесчисленные повозки, старые автомобили с прицепами-жилищами начинают заполнять все ведущие в «Святые Марии на Море» дороги, доставляя к базилике целые таборы цыган и цыганок в живописных многоцветных костюмах, с бесчисленными рваными, грязными и полуголыми ребятишками. Статую одевают в новые цыганские одежды, а избыток их кладут рядом в распоряжение Святой. Затем образуется своеобразная процессия пеших и конных цыган, несущих и сопровождающих статую, причем ее вносят в море, откуда она вновь, как и Сара почти две тысячи лет тому назад, возвращается на сушу и следует на свое обычное место в склепе до следующего празднества.

Деревня «Святые Марии на Море» находится в совершенно оригинальной местности с оригинальным укладом жизни. Всего лишь в нескольких километрах от деревни впадает в море многоводная река Рона, берущая свое начало от глетчера в центре Швейцарии. Эта река выбрасывает в море миллионы кубических метров камней, щебня и ила, расширяя свою дельту, представляющую и без того огромное пространство, где суша еще не отделилась окончательно от соленой воды. Под лучами палящего летнего солнца это огромное болото заросло множеством сорных трав, которыми питаются дикие черные быки. Их разводят здесь для боя быков на аренах древних римских амфитеатров, уцелевших от разрушения на юге Франции. Своего рода ковбои, на лошадях, с пиками в руках и в широких шляпах, пасут этих диких быков, переводя их с места на место. Эти всадники принимают деятельное участие в празднествах, а с ними и местное население в национальных нарядах, танцуя, взявшись за руки, фарандолу, устраивая скачки лошадей, ставя тавро на быков каленым железом, запуская фейерверки и предаваясь другим развлечениям…

Покидая «Святые Марии на Море», машина катится по прекрасной асфальтированной дороге, между кочек и воды по обеим сторонам ее, мимо заповедников, в которых содержатся исчезающие в Европе виды птиц, а также вдоль охраняемых болот, где всевозможные породы птиц приземляются во время весенних и осенних перелетов: розовые фламинго, египетские ибисы, аисты, цапли, не говоря уже о бесчисленных диких утках, лебедях и гусях… Но и этим диким местам, столь уж редким в Европе, цивилизация наносит неотвратимый удар, ведя к уничтожению их оригинальности и дикости: современные машины роют каналы и выравнивают почву, создавая рисовые плантации — по сторонам попадается немало огромных квадратов полей, затопленных водой, где произрастает рис, который за жаркие летние месяцы (а здесь самое жаркое место во Франции) будет готов к осеннему урожаю. Треть потребляемого Францией риса поступает на рынок отсюда.

В незапамятные времена, еще до римского владычества, здесь проживало галльское племя вокруг источника Немаузус, богу которого оно поклонялось. Пришли римляне и стали строить крепко и надолго большой каменный город. Теперь он называется Ним, в гербе его можно видеть связанного цепями крокодила: Октавиан, победивший Антония и Клеопатру и ставший императором Августом, роздал здесь своим победоносным легионерам, надевшим цепи римского владычества на Нил и Египет, земли в вечное их пользование. Шестьсот лет пребывания римлян оставили здесь величественные архитектурные следы: амфитеатр, прекрасно сохранившийся храм, по своей архитектуре как бы перенесенный из древней Эллады; акведуки, термы и прекрасный сад, среди архитектурных сооружений которого и по сей день продолжает бить и протекать древний источник Немаузус. В Средние века амфитеатр был превращен в укрепленный городок, вмещавший две тысячи жителей. Лишь в начале прошлого века амфитеатр был приведен в полный порядок, а в нашем веке возвращен к первоначальному своему назначению: месту зрелищ.

Правда, теперь уже не происходят кровавые бои гладиаторов, и диким зверям не предоставляется возможность терзать христиан. Но кровавые зрелища вновь вошли здесь в обиход, с той лишь разницей, что не звери ныне терзают людей, а люди замучивают и убивают затем зверя — здесь происходят бои быков: до Испании ведь тут не так и далеко!

При входе в амфитеатр мы увидели огромную афишу в красках, изображающую быков, цыганку Кармен, матадоров и пикадоров в типичных испанских костюмах. Афиша гласила: «Кармен», опера Бизе, с «преданием смерти» быка в сцене Кармен и Эскамильо. И как раз на сегодня вечером — лучше нельзя было попасть! В древние времена все зрелища происходили в солнечный день, и над ареной и зрителями натягивался огромный полотняный тент, чтобы предохранить 22 тысячи зрителей от солнечных ударов. Вечером в наше время солнце заменяется мощными прожекторами, которые дают соответствующее освещение для каждого спектакля. Было совершенно необычно «смотреть» эту оперу не в обыденных условиях оперного театра и при соответствующих декорациях, а, так сказать, в натуральных условиях на арене, где было и караульное здание, в котором дежурил дон Хозе, и стан контрабандистов, и сцены в Севилье.

Апогеем было появление Эскамильо под знаменитый марш тореадоров, сцена его с Кармен, а затем «предание смерти» настоящего быка настоящим испанским матадором, одинаково одетым с Эскамильо, с соблюдением всей инсценировки и подлинного ритуала настоящего испанского боя быков!

Едва был выволочен тройкой лошадей труп быка, взращенного в соседних болотах, и подчищена пролитая им кровь, как на сцену появилась легкомысленная цыганка Кармен, смиренная почитательница Святой Сары, а за ней покинутый ревнивый дон Хозе. После знаменитой бурной вокальной сцены последовало, на этот раз лишь изображаемое «предание смерти» роковой женщины.

«Свобода» (Мюнхен), август 1961, № 110, с. 27–29

III

Багряный солнечный диск медленно опускается за холмы. Бранное поле усеяно трупами римских легионеров и бесчисленных тевтонских воинов, павших при защите своего укрепленного лагеря. Римские легионы под командованием Мария (Мариуса) наголову разбили несметные полчища тевтонов, пришедших с берегов Балтики в Италию со своими семьями и стадами домашнего скота… Этой победой римского военного искусства в 102 году до P. X. был спасен не только всего лишь двадцать лет перед тем основанный римлянами в Провансе город Aquae Sextiae (ныне Aix-en-Provence), но и сам Рим.

Осмотрев равнину, где произошло это судьбоносное для Рима сражение, мы направили машину вверх по извилистым лесным подъемам, среди красавиц — пиний, вдоль пропастей и ущелий, наполненных прозрачно-голубым воздухом Прованса.

Вскоре мы выехали на обширное плоскогорье; дальше обрисовывалась горная цепь Sainte Baume (Святого Утешения), серо-желтоватая, типичная для юга Франции. Добравшись до подножия гор, мы оставили машину и двинулись пешком в гору, сначала через чарующий лес-заповедник, а потом по крутым дорожкам, подчас высеченным прямо в скале.

После полуторачасового марша мы очутились возле небольшого монастыря, как бы прицепившегося к стене горного обрыва в том месте, где некогда образовалась обширная пещера. С небольшой площадки открылся незабываемый вид на многие десятки километров. Отсюда было видно плоскогорье, покрытое сосновым лесом и пастбищем, замыкавшееся на горизонте холмами, подле которых Марий одержал свою знаменитую победу над тевтонами, спасшую великую римскую цивилизацию.

А тысячу девятьсот с лишним лет тому назад Мария Магдалина, высадившись на берегу Средиземного моря в маленькой деревушке, невдалеке от Массилии (Марселя), отправилась сюда, в эти дикие горы, в эту сырую пещеру замаливать свои грехи.

Сквозь своды пещеры просачивалась ключевая вода, жители окрестных селений приносили овощи Святой, которая часто спускалась в долину проповедовать Слово Божие. Так десятилетиями продолжалось блаженное ее существование…

Когда же она совсем одряхлела, молитвой, постом и покаянием удостоившись Божьей благодати, то семь раз в сутки ангелы возносили ее, немощную, на вершину скалы, где в божественном экстазе она внимала небесной жизни. Теперь там, на высоте одного километра над уровнем моря, стоит небольшая часовня. Доминиканские монахи вот уже шесть столетий живут в горном гнезде-монастыре, блюдя Святое место…

Все это рассказал нам облаченный в белую доминиканскую рясу отец Карлос на прекраснейшем русском языке. В прошлом, и в миру, он был польским графом Р., воспитанником лицея, воспетого когда-то Пушкиным.

Он повел нас в часовню (в пещере) к мраморной статуе Святой Марии Магдалины Кающейся, к источнику. Мы увидели трогательные подношения многочисленных паломников, а то и просто туристов: вазочки с цветами, таблички с благодарностями за исцеления…

Святая скончалась здесь в семидесятилетнем возрасте. Епископ Aquae Sextiae, Святой Максимий, спутник Марии Магдалины во время странствования ее баркаса из Иудеи к берегам юга Франции, отвез тело усопшей к месту его вечного упокоения и положил в саркофаг, который первоначально приготовил для себя.

…Подъезжая к деревне St. Maximin, мы еще издали увидели большую базилику, возвышающуюся над жилыми домами. Ее начали строить в конце XIII столетия над склепом, в котором была погребена Мария Магдалина. Храм чудом избежал разрушения в эпоху Великой Французской революции, во время которой, сказать к слову, церковное зодчество и искусство пострадали больше, чем за многие столетия войн, пожаров и землетрясений. В 1794 году председателем местного клуба якобинцев был Люсьен Бонапарт, брат будущего императора. Он назывался тогда «Брутом». Революционный комитет деревни решил разрушить базилику. Люсьен устроил в ней склад продовольствия и этим спас здание. Комитет решил переплавить старинные оловянные трубы огромного органа базилики. Но тут революционный граф Баррас посетил деревню. Местный органист по сговору с Люсьеном, встретил Барраса громовой «Марсельезой», исполненной на органе. В результате и орган избежал варварского уничтожения.

Войдя в базилику, мы спустились в склеп. По стенам стояли римские саркофаги IV столетия, т. е. после объявления императором Константином христианской религии господствующей в империи. В глубине склепа за решеткой, находится ларец, в котором хранится череп Святой, заключенный в золотую оправу. Каждый год стекаются сюда многочисленные паломники: 22 июля чтится память Святой, а 23 июля память первого епископа Aix-en-Provence, Святого Максимия.

* * *

В начале XIII столетия владения французского короля не доходили еще до берегов Средиземного моря, принадлежавших его вассалам. Между тем, Людовик Святой стремился открыть для Франции «окно на Восток», т. е. пути в Африку, Малую Азию и в Индийский океан. Поэтому король купил неподалеку от нынешнего Марселя у одного из монастырей полосу болотистого и пустынного берега и начал строить город и порт. Рабочих и жителей пришлось либо сгонять силой, либо соблазнять особо выгодными привилегиями, — никто добровольно не желал переселяться в эти гибельные места.

Началась постройка королевского средиземноморского флота. В 1248 году Людовик Святой отправился отсюда морем в крестовый поход для освобождения от неверных Гроба Господня. Совершая прогулку по сохранившимся до наших дней стенам средневекового города Aigues-Mortes и любуясь солнечным закатом, мы могли представить себе посадку крестоносцев на корабли. В те времена огромные парусные корабли могли перевозить от 500 до 800 людей или 100 лошадей.

Как и на теперешних океанских пароходах имелись три класса. Людовик Святой на адмиральском корабле занимал обширные апартаменты: большую опочивальню для себя и другую для королевы, помещение для свиты и часовню.

Пассажиры тех времен должны были являться на корабль с очень длинным сундуком, который должен был одновременно служить кроватью, а также гробом в случае смерти его владельца. Кроме того, каждый пассажир обязательно должен был брать с собой небольшой бочонок пресной воды, необходимое продовольствие, ночной горшок и фонарь.

Флотилия Людовика Святого двадцать три дня плыла до острова Кипра. Но Гроба Господня освободить так и не удалось…

* * *

Выехав из города, покидая берега Средиземного моря, мы остановились переночевать в простенькой гостинице, в небольшом городке. Владельцем ее оказался русский, «старый» эмигрант. Куда только не забросила судьба наших соотечественников! Разумеется, мы тотчас же разговорились, и он обещал угостить нас настоящим русским ужином. И, действительно, к местному французскому ужину прибавились холодная русская водка, соленые огурцы с укропом, баклажанная икра и другие русские закуски. Хозяин оказался бывшим русским морским офицером производства 1915 года. Нашлись и общие знакомые, т. е. всё было, как и полагается при неожиданных эмигрантских встречах. Он вдовец — ни детей, ни родственников.

— Что же думаете делать впоследствии с вашим отелем? — спросил я, может быть, и не очень тактично. Но, впрочем, в нашем возрасте такие вопросы напрашиваются сами собой. Он не удивился вопросу и сказал:

— Видите ли, я всем обязан России, я получил там мое образование, — среднее, высшее и военное. А потому я обращусь к советскому консулу в Париже и всё завещаю советскому правительству.

От неожиданности у меня в зобу дыхание, правда, не сперло, но я чуть не подавился очередной рюмкой водки. Возражать я не стал: по роду моих занятий я психиатром не являюсь.

На другой день утром, распростившись, как ни в чем не бывало, с гостеприимным хозяином, мы направили наш путь в городок Salon-en-Provence. Этот очень хорошо сохранившийся средневековый город знаменит, главным образом, тем, что в нем жил и похоронен Нострадамус. Он родился в 1503 году в еврейской семье и окончил университет в Монпелье по медицинскому факультету. Много путешествовал по Франции и по Италии, изучая способы борьбы с эпидемиями. Эпидемии, при полном отсутствии в те далекие времена каких бы то ни было понятий о бактериях, а также и из-за средневековой скученности, являлись подлинным бичом человечества. Нострадамус нашел новые лекарства для борьбы с эпидемиями, чем вызвал зависть и навлек на себя преследования тогдашних докторов. В те средневековые времена, когда царили всевозможные предрассудки, легко было попасть на костер Святейшей инквизиции по обвинению в черной магии, а то и просто в колдовстве.

Нострадамус оставляет медицину и увлекается астрологией. Вскоре он выпускает «Centuries», сборник предсказаний в четверостишиях, в котором предсказывает судьбы мира до 3000 года. Успех совершенно необычайный! Сама королева Екатерина Медичи посещает его в Салоне. Он составляет гороскоп французского короля Карла IX, будучи в апогее славы и благополучия. Умирает естественной смертью шестидесяти трех лет от роду, чему нельзя не удивляться, если принять во внимание его астрологические исследования. Во всяком случае, он перешел из иудейства в католичество, т. к. похоронен в соборе Святого Лаврентия в родном городе Салоне. Собор этот построен в XIV столетии и отличается своими большими размерами.

Мы отправились разыскивать могилу Нострадамуса. Во втором притворе, слева, тело его было замуровано в стену, на которой сделана соответствующая надпись (разумеется, на латинском языке). В стене теплится лампада, а за ней — небольшой букетик красных гвоздик. От кого это трогательное внимание к человеку, умершему четыреста лет тому назад? От еврейской общины в Салоне, или от поклонников-астрологов наших дней?

В середине нашего двадцатого века, по предсказанию Нострадамуса, с Востока ринется на Запад «великое нашествие». Дойдя до Рейна, завоеватели «напоят своих коней его водой» и… повернут вспять. Что думают об этом современные астрологи?

«Свобода» (Мюнхен), сентябрь — октябрь 1961, № 111–112, с. 42–44

IV

Страшный дракон-амфибия выходил по временам из вод Роны и пожирал жителей ближайшего города Тараскона, наводя неописуемую панику на население. Провансальская легенда говорит, что происходило это около двух тысяч лет тому назад шестнадцать бесстрашных юношей вступили в бой с этим чудовищем — «Тараском». Дракон пожрал восьмерых и в победоносном настроении отправился на дно реки, чтобы отдохнуть и приготовиться к новому нападению на людей. Объятые ужасом жители Тараскона обратились за защитой к Святой Марте, проживавшей в местности «Святые Марии на Море» и уже прославившейся в округе своими чудесами. Святая, с крестом в руках, тотчас же выступает навстречу чудовищу и кропит его Святой водой. Оно сразу же делается тихим, как ягненок. Святая Марта повязывает его шею своим шарфам и приводит его в город, тарасконцы побивают его камнями.

Ныне ежегодно в память этого чуда в Тарасконе происходят народные празднества. Одно ранней весной, когда по городу возят огромное чучело дракона — «Тараска». В память пожранных когда-то чудовищем восьми сражавшихся с ним юношей внутри его находятся восемь молодых людей, которые приводят в движение хвост чучела, стараясь задеть им и сбить с ног всех неосторожно приближающихся. В день же Святой Марты, 29 июля, чучело Тараска уже следует «укрощенным» за молодой девушкой, изображающей святую Марту и ведущей его на поводу. Сзади следует свита из восьми молодых людей в память уцелевших в битве с драконом.

Главная церковь в Тарасконе — собор Святой Марты. В склепе — усыпальнице рака Святой, заключенная в надгробный памятник, где святая изображена в белом мраморе как бы спящей.

Тарасконцы не могут простить Альфонсу Доде, что родиной Тартарена он сделал их город. Как и все туристы, мы поехали в сторону невысокого горного хребта Alpilles, «маленьких Альп», где некогда добродушный толстяк Тартарен, бахвал и трус, одетый заправским альпинистом, в штиблетах с гвоздями, с веревкой и палкой с железным наконечником, лазил по вершинам этих «неприступных» гор. Не было конца его фантастическим «охотничьим» рассказам… По некоторым сведениям, именно Тартарен укротил также и дракона-Тараска!

Но шутки в сторону, дорога шла между отвесных скал, где любителю-альпинисту действительно нетрудно было бы убиться насмерть.

Внезапно ущелье кончилось, сразу посветлело, и мы выехали на открытое место. Пред нами предстал одиноко торчащий голый утес, увенчанный развалинами. Далее — каменный хаос, как бы нагроможденных друг на друга крупных и мелких глыб, затем как море синеющая на горизонте безбрежная долина…

Имеется предание, что Данте, путешествуя по Провансу, был настолько поражен грандиозностью и дикостью этого вида, что он послужил ему «моделью» для изображения ада.

На утесе, среди развалин, в немногих жилых домах ютятся ныне всего лишь человек 50 бедняков. Местечко называется Baux (Бо). А когда-то, в Средние века, на утесе стоял могущественный феодальный замок, окруженный крупным, по тогдашним масштабам, городом, население которого доходило порой до семи тысяч душ.

Феодалы, владельцы замка и города, воли свой род от библейского волхва Вальтасара, ив своем гербе поместили Вифлеемскую звезду. Свыше семидесяти городов, сел и деревень принадлежало им в Провансе. В промежутках между бесконечными войнами в замке происходили рыцарские турниры, а трубадуры, зачастую владельцы соседних замков, воспевали прекрасных дам. На голову победителя возлагали венок из павлиньих перьев, и он удостаивался целомудренного поцелуя самой прекрасной из дам.

Но далеко не всегда жизнь в замке носила столь поэтический, мирный характер. Так, например, однажды прекрасная и столь же предприимчивая владелица замка велела напоить равнодушного к ней трубадура любовным напитком. Едва выжив после употребления этого снадобья, трубадур стремительно бежал от любвеобильной дамы в один из соседних замков, где, однако, столь же легкомысленно продолжал петь свои баллады. Пел он их с таким успехом, что, в конце концов, и вторая прекрасная дама, владелица этого второго замка, не устояла перед очарованием его голоса… Конечно, это вскоре стало известным ее мужу-феодалу. В те далекие рыцарские времена любовные драмы носили несколько иной характер, чем нынешние. Обманутый муж приказал убить своего счастливого соперника, вынуть сердце из его груди и отправить на кухню, с тем, чтобы повар приготовил из него блюдо к обеду для неверной жены.

Бывали и другие такого же рода развлечения у скучающих феодалов. Один из владельцев Бо, из знаменитой семьи Тюрэнн, давшей двух пап в Авиньон, любил, например, шутить со своими пленными. Он убедительно уговаривал их броситься в пропасть с террасы его замка, построенного на отвесной скале. И он смеялся до слез, видя их «нерешительность». Но не всегда приходилось развлекаться владельцам замка, — бывало и наоборот. Князь Вильгельм из Бо попал неосторожно в плен к тарасконцам, которые не разделяли его религиозных взглядов и, недолго думая, содрали с него живьем кожу.

По мере собирания французскими королями земли французской (а также и нефранцузской), померкли могущество и слова Бо. Отзвучали песни трубадуров, потускнели латы, затих звон оружия благородных рыцарей. И вдруг, совсем неожиданно, имя древнего города Бо стало всемирно известным. В начале прошлого столетия в двух километрах от развалин был обнаружен новый красно-коричневый минерал боксит, получивший свое имя от города Во (Baux). Как известно, наш двадцатый век стал не только веком железа и стали, но и веком алюминия. И вот повсюду виднеются здесь конусообразные горки руды, а по прилежащим дорогам снуют грузовики с этим ценным минералом.

* * *

Теперь мы направили нашу машину на север, в глубь Прованса. Окружающая нас природа постепенно становилась менее дикой, на горизонте встали холмы желто-зеленого цвета с серебряным отливом от растущих на них оливковых рощ, среди которых были видны большие виллы, почти дворцы, обрамленные пиниями и стройными кипарисами.

Когда отзвучали религиозные войны между католиками и протестантами и наступили более мирные времена (после того, как французские короли в процессе объединения французской земли срыли большинство укрепленных замков крамольных феодалов), многочисленные провансальские виконты, графы и маркизы начали строить для себя эти виллы-дворцы, украшая их, по мере сил, предметами искусства. Окружающая природа способствовала развитию вкуса и увлечению всем прекрасным. Порой земные недра, правда, очень неглубокие, благосклонно раскрывались и преподносили то древнеримскую статую бога, императора или поэта, то остатки амфитеатра, то мозаику, то маленькие драгоценности и безделушки. И чем больше любовались мы пейзажем, тем более приходили нам на память другие, давно знакомые и любимые виды окрестностей Флоренции: те же оливковые холмы, те же рыжеватые палаццо, окруженные пиниями, кипарисами и виноградниками под знойным голубым вебом.

Но вот вдали начала вырисовываться громада большого горного хребта с отвесными склонами. Мы ехали вдоль довольно полноводной реки. По мере продвижения вперед всё приближались к нам отвесные скалы, начинавшие порой «зажимать» нашу дорогу и заставлявшие бурлить извивающуюся между ними реку. Наконец мы выехали на просторную площадь уютного селения, примостившегося на берегу реки под сенью вековых кленов. Посередине площади — мемориальная колонна: мы находимся на земле, шестьсот лет тому назад принадлежавшей Франческо Петрарке. И по сей день витают здесь тени великого итальянского поэта и его божественной Лауры…

Селение называется Воклюзский фонтан. Заказав себе комнаты в гостинице «Петрарка и Лаура» (такова уже пошлая дань коммерческому туризму), мы отправились вдоль реки к ее истокам. Вскоре дорога прервалась, и мы стали продвигаться по тропинке, вьющейся между огромными камнями, из-под которых со всех сторон били вспененные водные струи, пополнявшие горный поток. Скалы всё больше нависали над нами, создавая почти полумрак. Наконец мы добрались до тупика. Перед нами — неприступная отвесная скала в несколько сот метров, а под ней — гладкая водная поверхность, откуда вытекает подземная река. В этой каменной воронке высотой в несколько сот метров наше внимание привлекли также и удваиваемые эхом крики галок, имеющих жительство в щелях утеса. Редко теперь приходится слышать крики галок… Когда же случается, то мне непременно вспоминаются соборы и звонницы Ростова Великого, где в юности я любил слушать художественный перезвон колоколов и… крики галок. Галки там остались, а неповторимое искусство русских звонарей, по-видимому, умерло навсегда. И лишь благодаря гению Мусоргского можем мы услышать ныне в сцене коронования Бориса Годунова отзвуки отзвучавших в России колоколов…

Из-за политических неприятностей во Флоренции отец Петрарки вынужден был сначала поселиться на севере Италии, а потом вся семья перебралась в Прованс, в окрестности Авиньона. В те времена этот город был папской резиденцией и являлся культурным и церковным центром католического мира. Петрарка учился в университете в Монпелье, а позже в Болонском в Италии. Вся его жизнь протекала то в Италии, то в Провансе, который еще не входил в состав Франции, а был самостоятельным королевством. Французский язык в XIV столетии еще не был распространен в Провансе, где говорили на провансальском языке, приближавшемся скорей к итальянскому. Сохранился он и по сей день в качестве диалекта, однако, со своей письменностью и литературой.

Однажды в церкви в Авиньоне Петрарка увидел Лауру, замужнюю, добродетельную женщину, к которой он воспылал платонической любовью, продолжавшейся сорок четыре года, причем двадцать шесть лет это поклонение продолжалось уже после смерти Лауры, умершей от чумы в Авиньоне. Ей были посвящены знаменитые сонеты.

Разумеется, в селении Воклюзский фонтан имеется дом, в котором проживал Петрарка, и где он писал некоторые из своих бессмертных произведений. Теперь там музей, который мы решили посетить. На стенах тесных комнат висят гравюры и портреты, изображающие поэта и Лауру. К объяснениям хранительницы музея пришлось отнестись с большой осторожностью. Так, показывая полотно с изображением двух флорентинцев в одеяниях XIV столетия, Петрарку и Боккаччо, она утверждала, что это оригиналы Симоне Мартини[282], а что в церкви Санта Мария Новелла во Флоренции находятся, якобы, всего лишь копии! С не меньшим скептицизмом я выслушал ее заявление, что висящий на стене серебряный лавровый венок с посвящением Петрарке был водружен здесь лично Муссолини 27 июля 1929 года. Вряд ли французское левое правительство могло бы это допустить, не говоря уже об итальянцах-коммунистах, бежавших от фашизма и проживавших тогда в Провансе.

С сожалением покидали мы Воклюзский фонтан, питая тайное намерение туда еще раз возвратиться, чтобы подольше пожить среди удивительной природы, в атмосфере сентиментальной поэзии сонетов Петрарки. Иногда поэта разбирала тоска из-за одиночества, несчастной любви к Лауре и ее преждевременной кончины. Размышляя о бренности всего земного, он писал:

O ciechi, el tanto afaticar che giova?

Tutti tornate a la gran madre antica,

E’l vostro nome a pena si ritrova…

(Увы, слепцы! К чему земные ваши устремления?

Всех мать земля к себе нас позовет,

И наши имена подвергнутся забвенью)[283].

Но имя великого поэта не подверглось забвенью.

* * *

Перед нашими глазами — снова чудесный пейзаж Прованса, так похожий на Тоскану, родину Петрарки. Было уже около четырех часов дня. Я поспешно остановил машину, и мы включили радио. Полились звуки второго концерта Рахманинова для рояля и оркестра. Мы слушали, как завороженные, гениальное произведение нашего знаменитого соотечественника. Когда закончилась передача, мы долго молчали…

…Вдали вновь засинело Средиземное море, — мы подъезжали к отрогам Альп в направлении Ниццы.

Тысяча семьсот пятьдесят лет тому назад на этом самом месте император Константин Великий расположился бивуаком со своими легионами, снятыми им с германской границы. Он думал великую думу, — начинать ли переход через Альпы, чтобы вторгнуться в Италию и захватить Рим? Понимая весь риск задуманного похода, он опрашивал не только себя, но и обращался за советом и поддержкой ко Христу, в которого он уверовал и которому молился. И вдруг в виду всей армии на небе появился огромный огненный крест и надпись: «In hoc signo vinces» — «Сим победиши»[284]. Император, полный решимости, приказал прикрепить горизонтальные перекладины к древкам знамен, превратить их таким образом в кресты, и бросил свои войска в горные ущелья Приморских Альп. Перейдя их, он на равнинах Цизальпийской Галлии разбил передовые части императора Максенция, прошел по территории где впоследствии возникла Флоренция, и подошел к Вечному Городу.

С холма он увидел Рим во всем его великолепии. Уверенный в успехе Максенций вывел свои легионы из стен города, чтобы дать сражение Константину в открытом поле. Константин бросил в атаку свою галльскую конницу, блондинов-великанов, помнящих нанесенные когда-то Юлием Цезарем поражения их предкам. На плечах разбитых легионеров Максенция врываются они в Рим. Христианин Константин прекращает резню и грабеж и триумфально входит в Вечный Город.

Христианская религия провозглашается господствующей в Римской империи.

«Свобода» (Мюнхен), апрель 1962, № 118, с. 28–30

Российские миражи

I

Покинув Париж два года назад, в начале декабря, под проливным дождем подъезжали мы на машине к лазоревым берегам Средиземного моря, досадуя, что любимый Прованс во всё время пути был скрыт от наших взоров потоками падающей с неба воды и туманом. Уже смеркалось, и мы с женой решили остановиться на ночевку в знакомой гостинице в городке Фрежюс, чтобы утром продолжать путь в Ниццу.

За несколько километров до города мы были остановлены жандармами. Они приказали выехать на окружную дорогу, т. к. шоссе во Фрежюс было залито водой. Уже в полной темноте, ворча по случаю такого неожиданного отклонения от прямого пути, мы заехали в неведомую деревню в горах, где я и остановился налить бензина. Оказалось, что до Фрежюс было 17 километров, до Грасса — 29. Я хотел ехать во Фрежюс, куда ближе и где гостиница известна, но жена настояла на Грасс, раз он уже по пути в Ниццу.

Только мы успели приехать в Грасс, найти гостиницу и расположиться, завыли сирены полицейских автомобилей и пожарной команды, которые куда-то стремительно понеслись. Спокойно проспав ночь, на утро мы узнали с ужасом, что в горах прорвалась плотина Мальпассе и миллионы кубометров ринувшейся неудержимо воды частично разрушили Фрежюс, причем погибло несколько сот человек! Поехали бы мы туда накануне вечером, — может быть никогда больше не увидели бы не только лазоревого берега, но и света белого…

Проезжая теперь снова через Фрежюс, мы вспоминаем суету сует нашей бренной земной жизни…

От кошмарной ночной катастрофы выиграл только древний амфитеатр Фрежюса, этого когда-то важного военного римского порта, — вода снесла все прикрывавшие его ужасающие постройки барачного типа, мастерские и гаражи, а он остался стоять невредимым во всей своей классической красоте еще на новые тысячелетия.

Мы оставили, не заезжая в него, знаменитый Сен-Тропе, красивый небольшой рыбачий поселок средневекового типа, ныне, в наше сумасбродное и странное время — излюбленное местопребывание специфической международной толпы, составленной из маловероятной смеси миллионеров и гангстеров, всевозможных претенциозных девиц, большей частью легкого поведения, из кинематографических звезд и откровенных гомосексуалов, непонятных для здравого человека художников, писателей и артистов модных ныне прогрессивно-коммунизанствующих миросозерцаний. Все они вместе взятые претендуют представлять «элиту», однако по мнению людей нормальных характеризуют собой только накипь общества. И к счастью, это всего лишь исключение, представляющее собой бесящееся с жира меньшинство.

Еще несколько километров-и перед нами распростерлась лазоревая даль Средиземного моря. Мы въезжаем в морской курорт Сен-Рафаэль, с прекрасным песчаным пляжем, небольшим портом и католическим собором византийского стиля. Ранней весной 1814 года сюда, на Французскую Ривьеру ряда захолустных рыбачьих деревушек, может быть впервые ступила нога русского человека. Это были русские офицеры, вместе с прусскими и австрийскими доставившие сюда отрекшегося Наполеона для отправки его на остров Эльбу. Их коляски проехали тогда по тому же пути, по которому только что проехали и мы. Но при каких обстоятельствах!

Уже заранее в деревнях были повешены чучела Наполеона, вымазанные красной краской. Когда же толпы узнавали Наполеона, то начиналось форменное беснование. Народ орал и ругался, грозя кулаками, дубинами и ножами. На одной из остановок в коляске выбили стекла. Наполеон, оскорбленный до глубины души и перепуганный насмерть, жался весь в слезах в углу коляски, укутавшись в плащ русского офицера, любезно ему предоставленный. Извечный эпизод судьбы поверженного кумира…

* * *

В Сен-Рафаэль приморский бульвар обсажен пальмами, в садах растут эвкалипты, магнолии, мимозы, олеандры и бесконечные разновидности кактусов и агав. Ривьера представляет собой узкую прибрежную полосу, открытую к югу, где она омывается лазоревыми водами Средиземного моря, и замкнутую к северу тройной гигантской цепью Приморских Альп, защищающих ее от северных холодных ветров. Ривьера — итальянское слово и значит: побережье. В точно таких же климатических условиях находится и южное побережье Крыма.

Горы то подходят прямо к морю, врезываясь в него крупными скалистыми мысами, то располагаются амфитеатром в большем или меньшем отдалении от моря, оставляя пред собой широкие долины, по которым проходят широкие русла рек и горных потоков, наполняемых водой лишь в период многодневных проливных дождей осенью и весной. Ривьера — страна вечной зелени и вечного тепла. Берег и склоны прилетающих гор покрыты апельсиновыми, лимонными и оливковыми рощами и виноградниками. Пальмы, магнолии, лавры и кактусы растут на открытом воздухе. Зимы здесь собственно нет. Воздух сух, чист прозрачен. Небо обыкновенно безоблачно и отличается тем необычайно ярким голубым цветом, которым так сильно восторгаются люди севера…

В XVIII столетии, да и до конца XIX, не было еще приморской дороги и сообщение происходило через горный массив Эстерель, чрезвычайно дикий и непроходимый. В древнеримские времена там была проложена прекрасная дорога, виа Аурелия, остатки сооружений которой сохранились и по сей день. В семидесятых годах XVIII столетия дорога была терроризирована легендарными нападениями бандита Гаспара из деревни Бесс. Его банда останавливала дилижансы и всадников и грабила их. Гаспар был поклонником элегантности и хороших манер: он был одет в красный бархатный кафтан, украшенный бриллиантами, серебряными пуговицами и брошками. В течение многих лет выражение «проехать через Эстерель» было синонимом смертельной опасности. В 1781 году элегантного бандита поймали и колесовали, перебив ему предварительно руки и ноги. Голова его была прибита к дереву при дороге. Однако, лишь в конце XIX столетия перевелись на Эстерель бандиты и беглые каторжники.

* * *

Следуя извилистой дорогой вдоль берега Средиземного моря, мы любовались горно-морским пейзажем, совершенно исключительным по своей оригинальности и красоте. Кирпичного цвета скалы, покрытые в расщелинах темно-зеленым сосновым лесом, опускаются к сине-бирюзовой поверхности моря, составляя изумительное сочетание красок под небесным сводом ярко-голубого южного неба! Мы проезжали через небольшие дачные поселки, мимо роскошных вилл, утопающих в экзотической зелени, с чудес ными террасами, спускающимися к самой воде…

Очередной поворот дороги вдоль отвесных скал — и с высоты нам открывается потрясающе грандиозный вид на залив, на город Cannes и далее на знаменитый извилистый мыс Antibes, с маяком на его вершине. Против Каннов расположены два острова, покрытые сосновым бором. На одном находится старинное аббатство XIII века, а на другом в самой воде стоит средневековый замок. Как и всякому таинственному замку, и этому присуща легенда о заключенном в нем во времена «проклятого королевского режима» несчастном узнике, пожизненно носившем железную маску. Впрочем, имеются сведения, что маска была всего лишь бархатной… Между островами и пляжем, на прекрасном рейде, можно часто видеть стоящие на якоре боевые корабли военного флота США, колоссальные авианосцы, серые силуэты крейсеров и миноносцев, а также и темные контуры подводных лодок…

Канны — знаменитый фешенебельный курорт, в нем два казино, отели — палаццо, достопримечательный порт, где международные «буржуи» держат свои яхты. Сюда приходят из обеих Америк трансатлантические пароходы-дворцы, привозя обильно снабженных долларами туристов. В разгар сезона светская жизнь бьет ключом, и город полон веселящихся туристов, в особенности, когда идет кинофестиваль с показом новых кинофильмов для присуждения премий лучшим из них.

Своим молниеносным развитием в прошлом веке Канны обязаны… холере! В 1836 году в Провансе свирепствовала эпидемия холеры. В это время канцлер Великобритании, лорд Брум[285], проезжал там в направлении Ниццы, губернатор которой установил санитарный кордон, никого не пропуская на территорию своей области. В ожидании скорого конца эпидемии лорду пришлось остановиться в небольшой рыбачьей деревушке Cannes, что значит — тростники. По-видимому, деревушка была окружена зарослями местного рода бамбука, который здесь и теперь нередко встречается. Лорду понравилось чудесное расположение поселка, он построил себе виллу и стал ежегодно проводить там зиму. Его примеру последовали его состоятельные соотечественники и вскоре Канны начали насчитывать уже несколько тысяч жителей. Сюда, а также и в Ниццу, что 32 километра после Каннов, устремились русские туристы вплоть до великой войны 1914 года. Они тоже немало способствовали развитию и украшению города. В Каннах и по сей день не угасла память о щедрых наших соотечественниках.

Всякий русский мог получить тогда без дачи объяснений и тем более заполнения анкет, пожизненный заграничный паспорт и без всяких виз разъезжать не только по Европе, но и по всему свету.

Скорый поезд отходил из Петербурга в 6 часов вечера и через 71 час, через Вену, Милан и Ниццу приходил в Канны. Билет первого класса стоил 117 царских рублей, второго класса — 96 рублей и 36 копеек. Из Москвы поезд отходил в 5 часов 27 минут дня и в Варшаве прицеплялся к петербургскому составу. Шли поезда и из Киева, Воронежа, Баку, Одессы и т. д. Кто были тогда пассажирами этих поездов? По своему сословному составу это были состоятельные русские люди, помещики, фабриканты, купцы, домовладельцы и интеллигенты, то есть по ленинскому жаргону — «буржуи». Да, это было так, но должно ли было это продолжаться вечно? Чтобы ответить на этот вопрос, в первую очередь отметим, что сообщение между Сибирью и Ривьерой через Москву поддерживалось специальным роскошным поездом, отходившим из Иркутска четыре раза в неделю и приходившим в Москву в 8.01 утра, с расчетом, чтобы отправляющиеся за границу могли провести день в Москве, а в 5 часов 27 минут дня сесть в поезд, идущий на Ривьеру. А в Сибири, как известно, не существовало даже и в помине ни одного помещика, если не считать тридцатилетнего пребывания там декабристов. Процесс перехода помещичьей земли в Европейской России во владение крестьян начал происходить столь быстро, оскудение и разорение помещиков после освобождения Александром Вторым крестьян от крепостной зависимости пошло такими быстрыми темпами, что уже в конце прошлого столетия распевались в России такого рода частушки:

Барыня, барыня, барыня-сударыня!

Захотела чаю пить,

Чаю не на что купить…

Барыня, барыня, барыня-сударыня!

Продам лисий воротник — куплю чаю золотник…

Барыня, барыня, барыня-сударыня!

Продам шелкову сорочку —

Куплю сахару кусочку…

Барыня, барыня, барыня-сударыня!

В начале нашего столетия и в особенности за последнее десятилетие перед началом Мировой войны 1914 года Россия стояла на пути чрезвычайного материального прогресса и социальной эволюции вообще. Чтобы не быть голословными и обвиненными в преувеличении и пристрастности, обратимся к одному из свидетельств иностранцев, которые никогда не отличались особыми симпатиями к России. Так известный французский экономист Эдмон Тери[286]писал в 1913 году: «Если у больших европейских наций события между 1912 и 1950 годами будут протекать так же, как они развивались между 1900 и 1912 годами, то в середине настоящего века Россия станет выше всех в Европе как в отношении политическом, так и в области финансово-экономической».

Другими словами, Россия жила бы в условиях полных гражданских свобод, а к 1950-му году она «перегнала бы Америку». А это значит, что в разбираемом нами вопросе о заграничных путешествиях, состав российских туристов к тому времени и в 1965 году состоял бы из свободных путешественников и всех категорий российских трудящихся в условиях высокого жизненного стандарта, без путевок, анкет и коммунистических «нянек».

* * *

Во время зимнего сезона 1907 года в Каннах находилось около 1200 русских семейств.

Русским людям всегда было присуще воздвигать величественные соборы, благолепные церкви и замечательные монастыри. И в Каннах русские туристы объединялись вокруг своей православной церкви.

Храм Святого Архистратига Михаила, вместимостью на 400 человек, был освящен 22 ноября 1894 года. На торжестве освящения присутствовали члены Императорской фамилии, находившиеся тогда в Каннах, русская колония и представители местных властей. Муниципальный совет в память этого торжественного события постановил наименовать бульвар, на котором находится русский храм, бульваром Александра Третьего (бульвар этот после советской победы 1945 года не был переименован).

Главной достопримечательностью этого храма является крипта, где находится гробница Великого Князя Николая Николаевича, Верховного Главнокомандующего Русской Армии в начале Первой мировой войны. Рядом с Великим Князем — гробница его супруги Великой Княгини Анастасии Николаевны, дочери короля Черногорского, воспитанницы Смольного Института. В противоположной стороне крипта находятся гробницы Великого Князя Петра Николаевича и его супруги Великой Княгини Милицы Николаевны.

Великий князь Николай Николаевич был большим франкофилом. Руководствуясь ныне вышедшим из употребления и ставшим непонятным принципом воинской чести «сам погибай, а товарища выручай!», Великий Князь считал, что нет такой жертвы, которую Россия не могла бы принести союзной Франции. А потому в августе 1914 года Великий Князь бросил в наступление на Восточную Пруссию две русские армии — Генерала Самсонова[287] и генерала Ренненкамфа[288], еще не закончившие окончательно выполнения мобилизационного плана. Вследствие победоносного приближения русских армий к Кенигсбергу, германское верховное командование вынуждено было снять с французского фронта, из-под самого Парижа, которому оно угрожало, несколько дивизий и перебросить их в Восточную Пруссию. Ослабленные германские войска под Парижем были отброшены, и столица Франции была спасена, что предрешило победу Союзников над Германией. Так произошло «чудо на Марне». Но две Русские Армии в Восточной Пруссии погибли… Генерал Самсонов застрелился. Его вдова долгое время проживала в Париже, а сын работал шофером такси. Современные французы ничего не знают о самопожертвовании русских в Восточной Пруссии в 1914 году. После окончания гражданской войны в России прибыли в Канны отступившие из Крыма эмигранты, главным образом казаки. Они работали в Каннах по мойке железнодорожных составов и по уборке городских нечистот…

На кладбище в Каннах имеется «Военный участок», в котором находится «Русский квадрат, 1914–1918», где похоронены российские воины. Массивный памятник работы художника Стеллецкого[289] увековечивает память павших русских на французской земле. Ежегодно, 1 ноября, в день Всех Святых, на кладбище происходят коммеморативные церемонии. Мэр города и представители Префектуры обходят все военные «квадраты» кладбища, останавливаясь около каждого его памятника; следует минута молчания с преклонением знамен. Около памятника «русского квадрата» священник с полным хором Каннской церкви служит панихид у.

Из кратких сведений о действии Русских Армий в Восточный Пруссии видно, что с первого месяца войны 1914 года Россия начала вести войну на территории противника, вторгнувшись также и в пределы Австро-Венгерской Империи. Во время военных неудач 1915 года русским армиям с тяжелыми и кровопролитными боями пришлось произвести глубокое стратегическое отступление, но неприятель был остановлен далеко от линии Северная Двина — Днепр. К февралю 1917 года Юго-Западный фронт Русской Императорской армии проходил частично по австрийской территории и в Румынии. Большевики тоже собирались воевать на территории противника, но в первые месяцы войны «отступили» на Неву и Волгу…

Посещая гробницы, я имел приятный сюрприз встретить отца Игоря Дулгова[290], недавно рукоположенного молодого священника, окончившего до Духовной Академии в Париже Версальский кадетский корпус имени Императора Николая Второго, этот удивительный островок русского национального воспитания среди чуждого иностранного мира. А потому нет ничего удивительного, что родившийся и воспитанный на чужбине отец Игорь безукоризненно владеет русским языком, преподает Закон Божий и русскую историю детям русских эмигрантов, проживающих в Каннах и его окрестностях, а также принимает деятельное участие во всех культурных начинаниях русской колонии в Каннах.

Отец Игорь любезно сопровождал нас в крипте, всё показывая и разъясняя.

Гробница Великого Князя Николая Николаевича производит сильное впечатление. Неугасаемая лампада в виде шапки Мономаха, русские трехцветные, андреевские и георгиевские ленты; по сторонам ленты, снятые с бесчисленных венков, возложенных на гроб почившего великого князя. И кто только не расписывался в книге посетителей гробницы великого князя! Старые эмигранты, чины РОА, послевоенные эмигранты, иностранцы. Советских туристов иногда тоже приводят на могилу великого князя, — они почтительно молчат, не высказывая никаких мнений. Великий Князь скончался в Антибе, что между Каннами и Ниццой, 5 января 1929 года.

Христос заповедал своим ученикам проповедовать всем народам Слово Божие и крестить уверовавших в Него во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Апостол Иоанн Богослов, в сопровождении апостолов Филиппа и Варфоломея, проходил как-то в окрестностях города Иерополя во Фригии, в нынешней Малой Азии, и предсказал, что на этом пустынном месте воссияет благодать Божия и Святой Архангел Михаил будет посещать это место и исцелять недугующих, как это было в купели Силоамской. Ибо сказано пророком Исайя: «Вот Бог ваш… Он придет и спасет вас. Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся. Тогда хромой вскочит как олень, и язык немого будет петь; ибо пробьются воды в пустыне и в степи потоки. И превратится призрак вод в озеро, и жаждущая земля в источники вод…» (XXXV, 4, 5, 6, 7).

И действительно, появился источник в этой пустыне, а при нем невидимо присутствовал Святой Архистратиг Михаил, давая исцеления верующим и неверующим, которые уверовав, принимали Святое Крещение. Место это называлось Хони, что по-гречески значит погружение. Стараниями одного эллина, дочь которого получила от источника чудесное исцеление, был тут построен храм во имя Святого Архистратига Михаила. Но язычники не унывали, задавшись целью разрушить храм и надругаться над христианской святыней. Для этого они начала работы для изменения русла двух соседних рек, чтобы направить их воду на Святое место, чтобы всё разрушить. Казалось, что не было спасения, когда хлынули воды бурным потоком. Но тут произошло чудо, Чудо в Хонях, когда Святой Архистратиг Михаил разверзнул землю, куда и устремились бушующие воды: храм и обитель были чудесно спасены.

В июле 1964 года стараниями отца Игоря, настоятеля Каннской церкви, была устроена выставка старинных и современных икон. Были показаны иконы, начиная с XVI века. Из Парижа приехал член Общества «Икона», который давал посетителям весьма ценные объяснения. Им же была основана школа иконописцев, которая уже выдвинула прекрасных «богомазов». В. А. Цевчинским[291] была написана икона «Чудо в Хонях», согласно вышеописанному чуду, бывшему уже в столь далекой древности. Икона была освящена и находится ныне в Каннской церкви.

Престольный праздник Каннской церкви Святого Архистратига Михаила, как известно, отмечается ежегодно 21 ноября. По инициативе о. Игоря вот уже второй год, что празднуется в Каннской церкви «Чудо в Хонях», что является летним праздником храма Святого Архистратига Михаила, когда теплая погода дает возможность собраться в саду церковным прихожанам не только из города Канны, но из его окрестностей.

В этом 1965 году летний престольный праздник был назначен на воскресение 12 сентября. Была торжественная служба, парадно пел прекрасный хор с отличными солистками под управлением Д. А. Косоротова, в прошлом офицера Лейб-Гвардии Атаманского полка. Во время крестного хода икона «Чудо в Хонях» была обнесена вокруг храма и был отслужен акафист. Затем присутствующие 240 богомольцев проследовали в сад, где была сервирована общая трапеза. Если это и не было чудом в Кане Галилейской, то, во всяком случае, это было похоже на чудо, совершенное дамским комитетом при Каннской церкви. Трапеза прошла в братском единении, причем присутствовали люди разных церковных юрисдикций и были получены и произнесены по громкоговорителю приветствия тоже от приверженцев различных юрисдикций, в частности от Александро-Невского собора в Париже.

Митрополит Филарет[292] в середине сентября посетил православные приходы юга Франции. Митрополит приехал в сопровождении архиепископа Антония Женевского[293]. Несколько машин выехало навстречу митрополиту на горный перевал в Альпах высотой более двух тысяч метров. 21 сентября была отслужена в церкви Святого Архистратига Михаила в Каннской церкви торжественная литургия. Митрополит Филарет сослужил с архиепископом женевским Антонием, многочисленным духовенством и прекрасным протодьяконом парижского Александро-Невского собора. Митрополит произнес задушевную проповедь, очень растрогавшую многочисленных молящихся.

Интенсивная жизнь Каннского православного прихода этим не закончилась. В воскресение 3 октября на обедне присутствовал приехавший из Рима возглавитель римской русской колонии Сергей Георгиевич князь Романовский, герцог Лейхтенбергский[294]. После окончания литургии была отслужена панихида при участии всего церковного хора у гробницы великой княгини Анастасии Николаевны, по первому браку княгини Романовской герцогини Лейхтенбергской, матери присутствовавшего Сергея Георгиевича.

Таковы миражи и действительность храма Святого Архистратига Михаила во французском городе Канны.

Канны, 14 октября 1965 г. «Часовой» (Брюссель), ноябрь 1965, № 473, с. 11–14[295]

II

Покинув Канны, быстро скользя по приморскому шоссе, мы держали путь в направлении Ниццы.

Проехав мимо дворцов Али Хана[296], погибшего недавно в автомобильной катастрофе в предместье Парижа, мы оказались в небольшом селении Гольф-Жуан, с бульваром, отделенным от моря рядом рослых пальм, с небольшим портом и купальнями. В порту воздвигнут цоколь, на котором выгравировано: «Здесь в марте 1815 года высадился Наполеон, прибыв сюда с острова Эльбы».

Вспомним, что победоносные союзники, — Россия, Англия, Пруссия и Австро-Венгрия, — сослав Наполеона в 1814 году на остров Эльбу (на высоте Флоренции, видимый с итальянского побережья), сделали его королем этого острова, оставив ему 800 солдат старой гвардии. С ними он и высадился в Гольф-Жуан 1 марта 1815 года.

Приключения Бонапарта — так назвали бы мы наполеоновские деяния на Лазурном берегу — весьма любопытны, как в смысле превратностей его судьбы, так и совершенно необычайного диапазона его «сменовеховства». Но, едучи на автомобиле вдоль побережья, приходится знакомиться с приключениями этого человека. Не в хронологическом, а в топографическом порядке, что вовсе, однако, не препятствует тому, чтобы воспринимать их с возрастающим интересом.

Наполеон, несмотря на тяжелые переживания во время его следования под стражей через Прованс в 1814 году, быстро оправляется от потрясений и бежит с Эльбы, чтобы высадиться в Гольф-Жуан и пуститься в новую неведомую авантюру, хотя и года еще не прошло после его окончательного поражения, отречения от престола и оккупации Франции войсками победителей, на штыках которых был возведен на престол Людовик XVIII. Тогда казалось, что двадцать пять лет революции, — а в нее входит и царствование Наполеона, — были вычеркнуты из политической жизни Франции.

Первым высаживается на материк генерал Камбронн[297] и, несмотря на сопротивление королевских властей, тотчас же раздает трехцветные кокарды и приказывает расклеить на стенах домов прокламации Наполеона, заканчивающиеся пышной фразой: «Победа будет одержана со скоростью атаки: орел с национальным трехцветным флагом полетит с колокольни на колокольню, вплоть до башен собора Парижской Богоматери!». Трехцветный флаг был флагом французской революции; королевский флаг — белый с голубыми лилиями.

Наполеон посылает генерала Бертрана[298] с двадцатью гренадерами в Антиб, чтобы привлечь его гарнизон на свою сторону. Первая неудача — гарнизон берет в плен генерала и его гренадер. Тогда Наполеон решает двигаться в сторону Канн. Желая произвести впечатление на власти этого города количеством своих сил, он требует у мэра города 3000 солдатских рационов. Мэр отпускает еду, но, — вторая неудача, — Наполеона в Канны он не пускает и войска располагаются биваком вне города.

Рано утром Наполеон приказывает выступить в направлении города Грасс. Генерал Камброн первым подходит к городу с сотней гренадер и четырьмя польскими уланами, получает требуемые рационы, но Наполеон, — третья неудача, — опасаясь встречи с королевскими войсками и враждебных демонстраций населения, решает обойти вокруг города, не вступая в него. Орел что-то весьма медленно перелетает по пути следования в Париж, не садясь пока что ни на одной из колоколен…

Почти в это же время в Тюильрийском дворце в Париже маршал Ней, из дореволюционных королевских сержантов, ближайший соратник Наполеона, назначается Людовиком XVIII, к которому маршал поступил на службу, командующим войсками, направляемыми против Наполеона.

Перед выступлением в поход Ней пылко говорит королю:

— Ваше величество, я доставлю в Париж узурпатора Бонапарта в клетке для диких зверей!

На что король замечает:

— Этого, маршал, даже и не требуется.

Все это, как известно, не помешало Нею при первой же встрече с Наполеоном перейти на его сторону и участвовать в кампании «ста дней».

После поражения Наполеона он был расстрелян.

Говорят, что Тухачевский[299] тоже метил в Бонапарты. После службы в Императорской гвардии он, как и Наполеон, перекинулся на сторону революционного правительства. Точно так же, как Наполеон усмирил в Вандее восстание французских «белых», — монархистов-шуанов, — Тухачевский разбил белые армии Колчака. Наполеон стал «работать на себя» и стал императором буржуазной революции. Работал ли на себя Тухачевский, или предполагал работать на себя, не за страх, а за совесть служа советской власти, усмиряя, например, кронштадтское восстание? Во всяком случае нам кажется, что в русских условиях у него вряд ли были серьезные шансы попасть в Наполеоны…

Я неоднократно упоминал уже город Грасс. Недавно там скончался в преклонном возрасте В. К. Абданк-Коссовский[300], известный журналист и совершенно непримиримый враг советского режима. В течение сорока лет своей эмиграции он сделал колоссальный вклад в дело изучения жизни российского эмигрантского рассеяния на всех пяти континентах. Он собрал удивительную коллекцию, наклеивая на картонные листы всё, что появлялось в печати и относилось к жизни эмиграции. Вырезки из газет, иллюстрации, театральные программы, заголовки русских газет и изданий, торговые бланки русских фирм, и т. д. и т. п. Получилась исключительная по своему разнообразию картина жизни русских эмигрантов, в мировом рассеянии сущих…

Проезжая с такими мыслями через знаменитый пляжный городок Жуан-ле-Пен, мы приближались к Антибскому мысу и к городу Антиб. Греки, еще за четыре столетия до нашей эры, основали этот город, назвав его Антиполис, — «городок насупротив» главного города (теперешней Ниццы). Отсюда уже можно было видеть вдали Ниццу. В Антибе имеется очень живописный средневековый приморский квартал, в районе которого помещается музей с произведениями Пикассо[301]. Не задерживаясь, мы направили нашу машину к маяку, стоящему на самом возвышенном месте полуострова, где находится также и часовня Гарупской Божьей Матери[302], покровительницы моряков. Вид оттуда открылся совершенно изумительный. Сразу же под ногами — ковер вековых пиний, покрывающих весь полуостров. За ними кругом голубые просторы Средиземного моря. Е сторону суши открываются дали приморских долин с виднеющимися на них селениями и городками, а направо, на берегу залива Ангелов, расположилась Ницца, окаймленная высокими снежными горами, по вершинам которых проходит граница с Италией.

Налюбовавшись панорамой на все четыре стороны, мы отправились посетить часовню Гарупской Божьей Матери. Внутренность этой обширной часовни похожа скорей на морской музей; повсюду развешены в ней картины, гравюры, и всевозможные реликвии, относящиеся к походной жизни мореплавателей.

Разумеется, наше внимание было тотчас же привлечено к русским реликвиям времен севастопольской обороны, а также и русско-японской войны.

По сторонам престола находятся икона Божьей Матери и плащаница. По недоразумению икона названа «Панагией», а плащаница распластана на стене в виде иконы. Под плащаницей следующая надпись по-французски: «Плащаница князей Воронцовых. Алупка, 1854. Севастополь, 1855. Дар господина и госпожи Пупон Гарупской Божьей Матери, покровительнице их семьи, во исполнение обета. Декабрь 1953 года».

Слева в притворе имеется другой «русский уголок». Запрестольный крест, который тоже был «спасен», как это гласит соответствующая надпись, во время пожара русской церкви 9 сентября 1855 года в Севастополе. Когда бывает здесь крестный ход, который называется «процессией», крест этот участвует в торжестве, несомый впереди шествия.

В полумраке мы заметили на стене небольшую гравюру военного содержания. Сразу же бросились в глаза русские солдаты шестидесятых годов прошлого столетия, с длинными усами и бакенбардами, в мундирах и касках, кончающихся пикой… Соответствующая надпись на французском языке гласит: «Перенесение гробов французских моряков в Севастополе 25 октября 1864 года на новое военное кладбище».

А внизу, на самой гравюре, напечатано: «По распоряжению императора Александра Второго был предоставлен участок земли для достойного погребения погибших во время Крымской войны французских моряков. В этот день весь гарнизон Севастополя вышел в расположение нового кладбища. Звонили колокола всех церквей города; гремел пушечный салют; русские офицеры в парадной форме несли гробы погибших французов; стояли шпалерами русские солдаты, салютуя недавним доблестным врагам, держа ружья на караул…»

С необычайным волнением читали мы эту надпись, с чувством национальной гордости переживая благородный жест, сделанный более ста лет тому назад нашими прадедами по адресу недавних врагов, доблестно павших на поле брани. И в то же время мы с горечью вспомнили, к каким волчьим нравам «эволюционировали» международные отношения вообще, а международная политика СССР в особенности.

Находясь в приподнятом настроении, мы продолжали оглядывать стены часовни в поисках других реликвий. На стене напротив мы заметили картину, написанную акварелью, яркими красками, изображающую гибель военного корабля. Надпись на французском языке гласит: «Гибель крейсера „Варяг“ 9 февраля 1904 года. Дар в часовню по обету за оказанную милость».

Вспомним, что утром 27 января по старому стилю японская эскадра, без объявления войны, повредила два русских корабля, геройски пытавшихся с боем прорваться из корейской гавани Чемульпо в открытое море.

Несмотря на тяжелые повреждения, оба корабля — крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» — вступили в неравный бой с целой японской эскадрой и геройски погибли у корейского побережья.

По совету сторожа мы немедленно отправились к настоятелю католического собора в Антибе, чтобы испросить разрешение сфотографировать как севастопольскую гравюру, так и гибель крейсера «Варяг». Вернувшись с соответствующим разрешением, я вынес обе реликвии наружу и их сфотографировал. При проявлении оказалось, к величайшей моей досаде, что севастопольская гравюра совсем не вышла, но гибель «Варяга» удалась, хотя и не очень хорошо.

Закончив паломничество в часовню Гарупской Божьей Матери, мы снова вернулись в Антиб, чтобы ехать в Пиццу. Выезжая из города, мы обратили внимание на большой «Квадратный форт» около самого берега моря.

В 1794 году Бонапарт возглавлял оборону Лазурного берега от возможной высадки англичан и эмигрантов-аристократов. Будущий император состоял тогда на службе у правительства, возглавлявшегося Робеспьером[303]. Всю свою многочисленную семью Бонапарт поселил вместе с собой в Антибе. Хотя он был уже генералом, но жалованье его приходило из Парижа с большими перебоями. Летиция, мать будущего императора, сама стирала белье в протекающем вблизи ручье. Сестры Наполеона, будущие королевы и принцессы, занимались набегами на соседские сады в поисках артишоков и фиг. После казни Робеспьера Бонапарта посадили на некоторое время в «Квадратный форт». Карьера Бонапарта здесь в Антибе тогда еще только начиналась… Мы выехали на прекрасную приморскую дорогу и, продолжая любоваться быстро сменяющимися пейзажами, покатили в Ниццу.

«Свобода» (Мюнхен), ноябрь 1962, № 125, с. 27–29

III

Из Антиба в сторону Ниццы совсем недавно проложена новая шоссейная дорога вдоль самого берега синего мора, откуда открывается чудесный вид на Ниццу и снежные Альпы, которые медленно приближаются к нам по мере хода машины о их направлении. Пляж, к сожалению, из крупной гальки, что не мешает, однако, заполнению его массой загорающего на солнце полуголого народа, а также и плавающих купальщиков с переменным успехом. Слева — большое скаковое поле Кань-на-Море, причем при современных технических условиях тотализатор работает на всю Францию. Сразу же после него, заметив подорожную указательную надпись Сен-Поль-де-Ванс, мы повернули налево, с целью посетить этот старинный городок. И действительно, основан он был в ХIV столетии, что доказывает архитектура церкви тех времен. Отметим мимоходом интересное для нас происхождение одного из колоколов этой церкви. Замерзая при отступлении из России Великой Армии Наполеона в 1812 году, один солдат ее, уроженец далекого солнечного Сен-Поля, дал обет пожертвовать новый колокол для своей колокольни, если он не погибнет…

Когда Франция, как и все формирующиеся нации, продвигалась к своим естественным границам, король Франциск I приказал окружить крепостными стенами этот городок, сделав его таким образом опорным пунктом французов против соседней Италии. В те далекие времена сельские жители сосредоточивались в укрепленных городках, всегда на более или менее крупных пригорках, где, под военным покровительством своего сеньора, укрывались от неприятельских нападений, главным образом от морских пиратов-сарацин, и где гибли массами от чумы, вызываемой полным отсутствием признаков каких-либо санитарных условий. Прошли века, и жители стали покидать это нагромождение стиснутых домов, чтобы строить жилища на своих полях, то есть фермы. Средневековые эти городишки пришли в запустение, стали разваливаться и зарастать кустарниками и сорными травами. Теперь происходит обратное явление, но не сельские жители стали возвращаться на старые пепелища, а столичная парижская и международная элита начала реставрировать дома, снабжая их самым современным комфортом, но, по распоряжению Министерства искусств, сохраняя в неприкосновенности внешний облик городка Средних веков.

Среди экзотической природы, озаряемой почти что непрерывно в течении всего года ярким южным солнцем, эти «пережитки Средневековья» представляются прелестными жемчужинами со своих пригорков, опоясывая лазоревые берега виднеющихся вдали средиземных просторов. В Сен-Поле обзавелись домами, из окон которых открываются изумительные виды, художники, скульпторы, артисты, кинорежиссеры, писатели. И, как это и полагается, а здесь это нашло полное подтверждение, всякая уважающая себя прогрессивная элита, непременно пребывает в стадии более или менее проявляемой «коммунизантности» — рыба, как известно, всегда загнивает с головы…

Главным образом художники изобилуют в этом городке. Живопись является здесь своего рода заразой, заменившей былую чуму: картины фабрикуются, а не пишутся, всеми желающими, благо теперь не требуется больше каких-либо долгосрочных учений в академиях художеств. Есть, которые просто выдавливают краски на полотно из соответствующих тюбиков, претендуя что-то изобразить, но есть и такие, самые передовые, которые просто покрывают полотно различными расположениями цветов красок. Предоставляя каждому видеть что-либо в этой «картине» по своему усмотрению и настроению. Любопытно, что покупатели на такие «произведения искусства» всегда находятся! Говорят, однако, что этим новейшим шедеврам никогда не будет суждено стать старинными…

В городке находится на весь свет знаменитый ресторан «Золотой Голубки», из салона которого года три тому назад была украдена на многие миллионы франков целая коллекция полотен Пикассо, Матисса[304], Шагала[305], Модильяни[306] и прочих столь же передовых художников. Кража эта прошумела на весь свет, что позволило еще больше повысить цены и без того уже очень дорогого ресторана.

Обойдя городок по стенам хорошо сохранившихся укреплений и вдоволь налюбовавшись прелестными и разнообразными видами, то на снежные горы, то на апельсиновые рощи, то на плантации роз и гвоздик, мы отправились в ближайший городок Ване посетить знаменитую часовню, расписанную Матиссом. Я бы сказал, что часовня производит различное впечатление в зависимости от того, кто ее осматривает. Стены ее облицованы фаянсовыми изразцами, на которых и зафиксировала живопись Матисса, например, «Крестный путь». Порядковые номера позволяют проследить крестный путь Христа на Голгофу. Одни подобострастно осматривают эту знаменитость; другие не то равнодушно, не то недоуменно; правоверные же католики порой с возмущением повторяя: «Кощунство! Кощунство!». Воздерживаясь от высказываний, предоставляем каждому свободу восприятия и этой современной росписи храма.

Возвратившись к берегу моря по дороге, утопающей по фруктовых садах и виноградинках, мы подъезжаем к реке Вар. До 1880 года здесь кончалась французская территория и начинались владения Савойского герцогства, когда Италия не была еще объединена в единое королевство. Переехав мост, мы увидели справа великолепный аэродром, куда теперь слетаются самолеты со всех континентов. Миновав его, перед нами открывается чудесная панорама Ниццы с ее набережной в 8 километров длины, омываемой заливом Ангелов.

Большинство историков Ниццы утверждает, что город был основан в 350 году до Р. Х. выходцами греческой колонии Массилия (Марсель). По старинным преданиям греки одержали здесь победу над местными жителями лигурийцами, а потому назвали основываемый город Нике — победа, а при римском владычестве город назывался Nicaea. Отсюда французское название города Nice (Нис), а Ницца — это итальянское название, которое приняли и мы, русские.

Удивительно, что на этой широкой и глубокой прибрежной равнине около самого морского берега возвышается одиноко огромный скалистый холм вышиной в сто метров. Понятно, что греки немедленно построили на нем свои укрепления. Римляне обосновались впоследствии более в глубине долины на холме, являющемся уже предгорьем Альп, где сохранился амфитеатр, остатки храма Аполлона и другие руины. В Средние же века вновь появились укрепления на месте греческих, которые вскоре разрослись в грозный «Замок», с крепостными стенами, башнями, подъемными мостами и собственным колодцем на предмет возможности долгого сопротивления неприятельским осадам. Сразу внизу, прислоненный к этому холму, расположился и по сей день сохранившийся «Старый Город», полутемный, с тесно стиснутыми домами и некоторыми уличками, ширина которых порой едва превышает полтора метра. Вся эта каменная мрачная громада уличек-лабиринтов была окружена крепостными стенами, вокруг которых и происходили бесчисленные войны за обладание «Замком», контролировавшим путь из Прованса в Италию. Одним из характерных эпизодов одной из бесчисленных осад был подвиг «ниссардской» (ниццкой) героини Катерины Сегюран.

Турецкий флот султана Сулеймана II, союзника христианнейшего французского короля Франциска I, осадил Ниццу, подвергнув се страшной бомбардировке с моря, продолжавшейся 12 дней. 15 августа 1543 года турецкий десант двинулся на приступ города, неся лестницы и всё необходимое для взятия городских стен. Когда, после многочасового штурма, сопротивляемость малочисленных защитников города-крепости начинала слабеть, турки появились уже у амбразур стен и, когда казалось, что всё погибло, молодая женщина Катерина Сегюран, принесшая еду осажденным, с ножом в руках бросается на турок, сбрасывает в ров нескольких из них, захватывает турецкое знамя и воодушевляет своим подвигом отчаявшихся «ниссардов»: атака была отбита! Тогда Катерина с высоты городских стен оборачивается задом к туркам и в знак презрения к ним задирает свои юбки! По сей день чтится современными ниссардами ее память: на стене в старом городе имеется барельеф героини, а на перекрестке двух уличек в стену вделано турецкое ядро с соответствующей надписью на ниссардском наречии, а также и на французском языке.

Ниссардское наречие представляет собой совершенно безобразную смесь итальянского и французского языков с примесью языков и наречий всех тех «оккупантов», которые в течение веков многократно завоевывали город. Но оно всё же представляет собой одну из красочных черт жизни на Ривьере.

В 1631 году в мае появилась в городе чума. Несчастные жители города засели в своих домах в ожидании черной смерти. На тесных уличках стали жечь серу, смолу, ладан и поливать уксусом дома и мостовую. Доктора в кожаных перчатках и в масках со стеклышками для глаз посещают больных, погружая свои носы в конические сосуды с дезинфекционной жидкостью; священники ходят причащать умирающих, но внушают им мистический ужас своим необычайным видом, ибо их лица и руки намазаны специальной мазью, придающей им дьявольский вид; нотариусы, не входя в зараженные дома, записывают последнюю волю умирающих, которую им выкрикивают в открытые окна. Город агонизирует семь месяцев! Но вскоре для Ниццы наступили более счастливые времена: кончились эпидемии и голодовки, приступы и побоища, разрушения и резин, когда Людовик ХIV, захватив город, приказал разрушить «Замок» на холме. С тех пор сохранилось до наших дней за верхушкой холма всего лишь название «Замка», да несколько остатков фундаментов — это всё, что осталось от бурной и кровавой истории Средневековья…

В «Старом городе» сохранилась группа домов, где было еврейское гетто: там обосновывались евреи, спасаясь от преследований французских королей — Савойские герцоги были очень терпимы к ним, предоставляя широкие возможности в торговле и в банковских делах, которыми они занимались прежде в Провансе с большим успехом.

В 1807 году в Ницце в доме на самой набережной порта родился Джузеппе Гарибальди. Хотя ему и удалось дело объединения Италии, но ему пришлось пережить большие огорчения и разочарования на счет судьбы своего родного города: несмотря на его протесты, в Ницце был устроен в 1860 году плебисцит и ниссарды проголосовали за присоединение города и его окрестностей к Франции[307].

Сто лет тому назад Ницца только лишь начала превращаться из захолустного городишки в тот великолепный город, каким она стала в наше время. Английские туристы оплатили тогда первоначальное устройство аллей вдоль берега для своих традиционных маршей. Потому набережная и по сей день называется «Прогулка англичан», или, по-нашему скорей Английская набережная. Местные жители, «ниссарды», недаром называют свой город Nissa la Bella «прекрасная Ницца», которая бесспорно обладает самым удачным и самым живописным местоположением. Освещаемая прямо с юга средиземноморским солнцем, она окружена с запада, севера и востока тройным, почти непрерывным рядом холмов и горных возвышенностей, которые, постепенно поднимаясь, переходят в гигантскую, покрытую вечными снегами, цепь Приморских Альп, являющихся природным барьером от северных ветров, что и объясняет наличие в Ницце изумительно теплого климата в зимнюю пору. У подножия этого величественного амфитеатра на прибрежной равнине веерообразно и раскинулась жемчужина Средиземного моря — Ницца, среди пальм, эвкалиптов, мимоз и многих других экзотических растений и цветов. С этих окружающих город высот открывается чудесный вид на Ниццу, уже давно ставшую излюбленным местом пребывания ищущих яркого и теплого южного солнца, согревающего в зимнюю пору душу и тело тех, кто приехал сюда спасаться от стужи, метелей и долгого зимнего мрака севера.

Стали наезжать и заживаться здесь и наши соотечественники. Герцен переживал здесь свои семейные драмы. В ноябре 1851 года мать Герцена выехала на пароходе из Марселя в Ниццу. По пути произошло кораблекрушение, и его мать н сын Коля погибли в море. «Во время ее отсутствия» — пишет Герцен в «Былое и думы» — «мы переехали в другой дом, также на берегу моря, в предместье С. — Елен. В доме этом с большим садом было помещение для моей матери; мы убрали ее комнату цветами: наш повар достал с Сашей китайских фонарей и развесил их по стенам и деревьям. Всё было готово; дети часов с трех не сходили с террасы». Герцен поехал встречать своих на пристань, где ему сообщили страшную весть о гибели матери и сына. Когда он вернулся домой, «в столовой всё было готово: бутылка вина стояла во льду, перед местом моей матери — букет цветов, перед местом Коли — новые игрушки…» Не прошло и полугода, как в Ницце же скончалась жена Герцена. «Она лежала вся в цветах», — пишет Герцен в «Былое и Думы», — «Шторы были опущены. Я сидел на стуле, на том же обычном стуле возле кровати; кругом было тихо, только море шипело под окном. Флер, казалось, приподнимался от слабого, очень слабого дыхания. Кротко застыли скорби и тревоги, словно страдания окончились бесследно, их стерла беззаботная ясность памятника, не знающего, что он представляет. И я всё смотрел, смотрел всю ночь. Ну, а как, в самом деле, она проснется? Она не проснулась. Это не сон. Это — смерть! Итак, это правда!»

Затем прошло почти 20 лет его бурной политической деятельности, «Колокола», надежд и разочарований. В 1870 году тело Герцена было предано земле на старом кладбище в Ницце. Друзья его и почитатели, воздвигнув достойный памятник на его могиле, высекли на цоколе еврейскую звезду в память его матери, Луизы Хааг из Дрездена.

С тех пор прошло много, очень много страшных для России лет. Теперь на могилу Герцена, что на холме «Замок», коммунистические организации Ниццы приносят венки, а для советских делегаций и групп туристов могила служит местом обязательного паломничества. Мне вспомнилось, как никогда более зловеще-актуально в наши дни стихотворение Надсона[308], посетившего могилу Герцена в 80-х годах прошлого столетия:

Так вот где, боец, утомленный борьбою,

Последний приют ты нашел!

Сюда не нагрянет жестокой грозою

Душивший тебя произвол.

Из скорбной отчизны к тебе не домчится

Бряцание позорных цепей.

Скажи мне: легко ли, спокойно ли спится

Тебе меж свободных людей?

Тебя я узнал… Ты в минувшие годы

Так долго, так гордо страдал!

Как колокол правды, добра и свободы

С чужбины твой голос звучал.

И совесть будил в нас, он звал на работу,

Он звал нас сплотиться тесней,

И был ненавистен насилью и гнету

Язык твоих смелых речей!..

(«На могиле Герцена»)

Когда Герцен узнал в Лондоне об освобождении крестьян с высоты престола, то он в «Колоколе», отдавая дань Царю-Освободителю, напечатал: «Ты победил, Галилеянин!», то есть, что Император, вопреки неверию Герцена в реформу, освободил крестьян. Но порыв этот был непродолжительным, и Герцен вновь вступил на революционный путь, будучи ослепленным ненавистью к «царизму», вместо того, чтобы принять участие в великих реформах Александра Второго. Так в «Колоколе» и в прокламациях в 1863 году, во время польского восстания, он призывал русских солдат и офицеров к братанию с польскими повстанцами, желая этим подорвать царский режим. Вспомним, что через 54 года Ленин осуществил такое братание во всероссийском масштабе… Предоставим, однако, воображению читателя судить, какие вести могут домчаться теперь из СССР до бронзового истукана на старом Ниццком кладбище. А потому мы повторим Герцену вопрос словами поэта Надсона:

Скажи мне: легко ли, спокойно ли спится

Тебе меж свободных людей?

К концу прошлого столетия Ницца уже окончательно приобрела славу первоклассного зимнего курорта. Одних отелей и пансионов было уже гораздо более сотни, на разные вкусы и карманы. В те времени самыми щедрыми клиентами были наши соотечественники и, принимая во внимание подписанный тогда Франко-Русский Союз, можно легко себе представить, какое было отношение «ниссардов» к русским и ко всему русскому! Всякий русский, приезжавший на Французскую Ривьеру в начале нашего столетия, мог обратиться за всеми нужными справками в контору и магазин Я. Е. Клейдмана в центре города Ниццы, как раз напротив русской церкви.

Этом храм был освящен 31 декабри 1859 года в присутствии Высочайших особ и всей ниццкой русской колонии и городских властей. При церкви этой имеется богатая русская библиотека, которой заведует генерал Масловский[309], сподвижник генерала Юденича на Кавказском фронте. Имеются обширный исторический, богословский и литературный отделы. Это самая богатая библиотека после Тургеневской. Она всё время продолжает пополняться получаемыми наследствами от эмигрантов, уходящих в лучший мир. Иконостас и церковная утварь были привезены из России и представляют собой большую художественную ценность.

Через Клейдмана можно было найти хороший отель или пансион, снять меблированную квартиру или виллу на сезон, при желании приобрести недвижимость, нанять прислугу, коляску и даже автомобиль, получить билеты на пароход, совершающий регулярные рейсы вдоль побережья от Генуи до Марселя, или на остров Корсика, родину Бонапарта. Тут же можно было купить русские книги и запрещенные цензурой произведения русских революционеров, Герцена, например, взять книги в библиотеке; купить газеты, а также еженедельник «Русский на Ривьере» и ежедневные депеши, печатаемые в типографии Клейдмана, а также и еженедельник на французском языке в «Messager Franco-Russe». При конторе был и адресный стол: можно было без труда найти своих российских друзей и знакомых, чтобы встретиться с ними во время карнавала, на цветочных баталиях, в русских ресторанах и клубах. На Английской набережной были русские гостиницы, «Hôtel Saint-Petersbourg» и «Rodnoi-Ougol». В казино был прекрасный ресторан с русский кухней под управлением г-на Негреско[310]. Теперь главным отелем-палаццо является в Ницце «Hôtel Negresco», построенный в большей своей части на звонкие российские золотые рубли. Он является теперь центром богатейшей клиентуры, главным образом американцев, заменивших русских «дорезанных буржуев».

Были в Ницце и открытые русские дома, где царило широкое русское гостеприимство. Одним из таких была вилла Башкирцевых на Английской набережной; молодая девушка Мария[311], дочь радушных хозяев, была известна в Ницце, и не только среди русских, как художница, поэтесса и певица. Умерла она в молодости. Проходя мимо кладбища Пасси в Париже, видна с улицы ее могила — большая часовня с русским православным крестом.

Не было забыто и учение детей: в Ницце была русская гимназия, не говоря уже о частных преподавателях. И что кажется нам, «изгнанным правды ради и в рассеянии сущим» теперь совершенно невероятным — в Ницце был Российский Императорский консул, к которому можно было обратиться за защитой и поддержкой! Были и ломбарды к услугам нашим соотечественников, слишком уж увлекшихся игрой в рулетку. Я еще недавно видел на одном старом ювелирном магазине полустертую надпись: «Ломбард» — видно, что уже очень давно русский язык был так безнадежно труден для иностранцев! Было и русское Благотворительное общество, а местный французский ночлежный дом получал субсидии от… Великого Князя Петра Николаевича!

Незадолго до начала войны 1911 года в Ницце начал строиться величественный православный собор Святого Николая Чудотворца.

«Часовой» (Брюссель), август — сентябрь 1964, № 458–459, с. 16–19

IV. Гвардейская встреча в Ницце

Во всех странах нашего рассеяния гвардейские офицеры собираются по несколько раз в году для дружеской беседы за стаканом вина. Но в день небесного покровителя Гвардии святого Апостола Андрея Первозванного 30 ноября по церковному стилю встречи происходят одновременно во многих городах старого и нового света.

Почти что на каждой из этих встреч собравшимся в Ницце бывают очень приятные сюрпризы. Чаще из Парижа, а то и из заморских стран, наезжают к нам сюда дорогие однополчане: были путешественники из Африки, Соединенных Штатов Южной Америки и даже из Австралии! Легко можно себе представить те чувства, с которыми встречаются однополчане, а то и просто сослуживцы по Гвардии после десятилетий разлуки! Люди не могут насмотреться друг на друга и вдоволь наговориться, вспоминая прежнюю службу за Веру, Царя и Отечество, Белые Армии, а затем и встречи во время долгих лет эмигрантского «сидения».

В воскресение 13 декабря прошлого года в Николаевском соборе в Ницце был отслужен молебен Святому Апостолу Андрею Первозванному и Святому Победоносцу Георгию с поминанием вечной памяти всем живот свой положивших за Россию, замученных советской властью и в рассеянии скончавшихся. Через «призму» полковых знаков в петлицах пиджаков можно было видеть, как бы помолодевшие лица собравшихся на фоне исторических мундиров Гвардии. Полтава, Берлин, Бородино, Париж, стены Царьграда, тысячи верст всех фронтов Первой мировой войны — где только не сверкали победоносно российские штыки, не слышался топот конницы и не гремели залпы российских пушек!

Дружную трапезу открыл председатель ниццкого отдела Гвардейского Объединения генерал-лейтенант Свечин[312]. Его умелые слова сразу же создали дружескую атмосферу, а присутствие и на этот раз «заморских» гостей способствовало душевному содержанию встречи. С присущим генералу юмором, он отметил юбиляров из «молодежи» по случаю пятидесятилетия их производства в первый офицерский чин: генерал собирается вскоре праздновать семидесятилетие своего производства! После генерала было еще немало как дружеских, так и остроумных выступлений. Одним из присутствовавших было прочитано написанное им стихотворение:

Сегодняшнее здесь собранье

(Нас созвал тут Святой Андрей)

Оправдывает то преданье,

Что крепче русских нет людей…

Ведь большего нет удивленья

Среди военных всего света,

Узнав, что наше единенье —

По признакам ушедшим в лету.

Уж много, много лет с тех дней,

Что мы сложили эполеты,

Но чтим не менее верней

Мы наши крепкие заветы…

Традиций Гвардии блюститель:

Свечин, наш славный генерал,

Всепризнанный руководитель —

Челом Тебе, военная скрижаль!

И поднимая наш бокал

Во славу Гвардии былой, —

Суворов, вспомним, нам сказал:

«Мы — русские!» — восторг какой![313]

Во время трапезы я разговорился с моим соседом полковником Лейб-Гвардии Гренадерского полка Мартыновым[314], первым командиром «Русского Легиона Чести» на французском фронте в 1918 году, то есть после советского предательства в Брест-Литовске. Сразу же после Февраля, сбитая с толку масса новоиспеченных сознательных граждан-солдат Русского Экспедиционного Корпуса во Франции подверглась соответствующей обработке на страницах газеты на русском языке, издаваемой социалистами-революционерами с участием таких столпов Освободительного движения, как Осип Соломонович Минор[315].

Солдаты-граждане разложились тогда с рекордной быстротой и, углубив «минорный» Февраль, кинулись в объятия мажорного Октября…

Однако не все! Были и такие русские люди из «нижних чинов», которым было стыдно совершавшегося всероссийского позора на французской земле. Из этих русских патриотов и был сформирован полковником Мартыновым «Русский Легион Чести», покрывший себя неувядаемой боевой славой и спасший честь русского солдата на французской земле. Среди этих добровольцев был унтер-офицер Малиновский[316]. Это был очень дисциплинированный и приветливый солдат, среди негласных обязанностей которого была забота и возня с молодым медвежонком, которого привезли во Францию наши русские солдаты из далекой Сибири. Человек, любящий животных, не может быть злым человеком. Вспоминает ли порой маршал Советского Союза Малиновский своего медвежонка, заброшенного на французскую землю? Действительно ли искренни до глубины душевной все грозные речи советского министра обороны, грозящего испепелить весь непокорный Советам мир, чтобы обратить его в коммунистическое рабство? Зачем этому бывшему солдату-добровольцу Русского Легиона Чести распространять в мировом масштабе кровавый режим, явившийся в России в результате неслыханного предательства Ленина? Задает ли он когда-нибудь себе этот вопрос-маршал Малиновский? Несомненно, что в его мозгу имеется где-то такое «отделение», где этот вопрос неугасно тлеет…

«Часовой» (Брюссель), февраль 1965, № 464, с. 20–21

V. (Ницца, 1865–1965)

Весной 1865 года взоры всей России были устремлены на небольшой городок Ниццу на лазоревом берету Французской Ривьеры. В вилле, на самом берегу Средиземного моря, угасал старший сын Царя Освободителя Александра Второго Наследник Цесаревич Николай Александрович. Тяжкий и неизлечимый недуг сковал молодого двадцатилетнего человека: воспаление спинного мозга, последствие падения с лошади в 1860 году. Сначала, очень редко, Наследник Цесаревич чувствовал боли в спине, но постепенно они стали случаться всё чаще и чаще.

В июне 1864 года Цесаревич выехал из России в большое путешествие по Европе в сопровождении многочисленной свиты. Сначала в Киссинген, где лечилась Императрица, затем в Копенгаген. Наследник всегда имел при себе фотографию датской принцессы Дагмар, очаровательной в расцвете своих 16-ти лет. Вскоре официально было объявлено о их помолвке. В сентябре этого года с Цесаревичем произошел острый кризис его болезни. Несмотря на это, он присутствовал на маневрах в Потсдаме, следуя на лошади за своим отцом Государем Александром Вторым.

После Венеции Наследник прибыл в Милан. Готовясь, когда настанут сроки, вступить на прародительский престол, Наследник интересовался всем, что касалось государственного устройства как в России, так и за границей. В России только что были обнародованы новые судебные уставы. Наследный Сардинский принц (Италия еще не была объединена) устроил для российского Наследника блестящий прием. Во время обеда Цесаревич начал расспрашивать наследного принца о действующем в Королевстве судебном производстве. На это он получил следующий многозначительный ответ: «Вы меня спрашиваете о вещах, о которых я не имею ни малейшего представления. У Вас при режиме абсолютной монархии государи должны знать законы и конституцию. У нас, при парламентском режиме, — это дело Парламента, но не наше». Лучшего примера для распознания различия между самодержавной монархией и конституционной трудно себе представить.

Адмирал Лесовский[317], окруженный своим штабом, ждал на вокзале в Генуе Наследника Цесаревича. Через несколько дней Наследник на борту фрегата «Александр Невский» в сопровождении корвета «Витязь», клипера «Алмаз» и фрегата «Олег», прибыл в порт города Ливорно, чтобы проследовать в Пизу и Флоренцию. При выходе из вагона его схватили боли в спине, которые его больше уже не покидали. В течении шести недель своего пребывания во Флоренции Наследник Цесаревич не вставал больше с постели. Его старался развлечь его двоюродный брат, молодой герцог Сергей Лейхтенбергский, проживавший тогда во Флоренции. Он приводил к Наследнику художников, скульпторов и артистов, которые показывали ему свои произведения или делились своими взглядами на искусство.

В январе 1865 года эскадра контр-адмирала Лесовского доставила Наследника Цесаревича в город Ниццу. Его резиденцией была вилла Дизбах на берегу моря. Вспомним, что полковник Дизбах командовал швейцарской Гвардией 10 августа 1792 года, защищая от бунтовщиков Тюильрийский дворец в Париже. Добрейший король Людовик XVI запретил своей Гвардии стрелять «в народ». Девятьсот швейцарских гвардейцев были перебиты обезумевшей толпой, а король был арестован вместе со своей семьей.

Русская эскадра стояла в порту Вильфранш в 5-ти километрах от Ниццы, где была тогда русская морская база. Небезынтересно отметить, что Ницца всего лишь в 1861 году в составе Савойского герцогства была присоединена к Франции. В одно январское утро адмирал Лесовский явился к Наследнику Цесаревичу, чтобы проститься, ибо он получил приказ отправиться со своей эскадрой в Тулон для присутствия при стрельбе французского флота. На другой день рано утром Наследник смотрел из окна виллы на проходящую мимо него русскую эскадру. Ему вспомнился чудесный вид, который представлялся ему из окна его виллы в Петергофе, где он жил: чудесный парк, а вдали Кронштадт в легко-прозрачной атмосфере родного севера… Ему казалось, что и он находится на борту «Александра Невского», идущего в направлении далекой родины… И всего лишь через несколько недель «Александр Невский» взял окончательно путь на Кронштадт, имея на борту тело усопшего Цесаревича…

Здоровье больного продолжало быстро ухудшаться, несмотря на все меры, которые принимались тогдашними светилами профессорами, которые, однако ошиблись в диагнозе и ускорили этим кончину Наследника. Они признали, что близость моря вредна для их августейшего пациента, а потому больного перевезли в другую виллу, отдаленную от моря, за железной дорогой, в чудесном парке, виллу Бермон.

В Страстную Субботу, 16 апреля, в здоровье Наследника внезапно наступило резкое ухудшение. Начала отниматься правая половина тела и зрение притупилось. Императрица, всё время находившаяся при своем больном сыне, телеграфировала в Петербург Государю Александру Николаевичу. Извещена была в Копенгагене и принцесса Дагмар, невеста Цесаревича. Государь Император прибыл в Ниццу 22 апреля. Стали съезжаться и многие высочайшие особы царствовавших тогда в Европе династий. Трагические и трогательные сцены стали происходить у одра умирающего двадцатилетнего молодого человека. Его потухающий взор был устремлен на икону Святого Николая Чудотворца. По бокам отходящего сидели дорогие ему сверстники: одной рукой он держал руку принцессы Дагмар, а другой — руку своего брата Александра. Уходя в лучший мир он как бы благословлял будущих супругов, Императрицу Марию Феодоровну и Императора Александра Третьего. Сокрушенные горем стояли вокруг августейшие родители умирающего, окруженные родственниками и свитой.

Вечером 24 апреля 1865 года началась агония наследника Российского престола. Духовенство читало отходную. Наследник пытался осенить себя крестным знаменем… Из глаз его скатилась слеза…

Горю Императорской Семьи не было пределов. Государь Александр Второй с помощью своих сыновей положил во гроб тело усопшего. Уже с вечера 24 апреля отряд в 50 егерей французской Императорской Гвардии, эскадрон французской кавалерии и отряд русских моряков из военной базы в Вильфранш держали почетный караул в парке виллы Бермон. Вечером 26 апреля тело было перенесено в русскую церковь, построенную всего лишь несколько лет тому назад по инициативе вдовствующей Императрицы Александры Феодоровны, вдовы Императора Николая Первого.

От виллы Бермон к церкви следовала величественная процессия. Во главе, на коне, — генерал командующий войсками департамента Приморских Альп и начальник гарнизона города Ниццы. За ними следовали войска: батальон егерей французской Императорской гвардии; батальон армейской пехоты, две роты морской пехоты, с оркестрами музыки. Адмирал Лесовский нес личный штандарт усопшего Цесаревича при ассистентах, морских штаб-офицерах; русские офицеры несли на подушках ордена покойного. Затем следовало православное духовенство с хором певчих. По бокам погребальной колесницы шли шеренги гвардейских казаков, а шпалерами стояли французские гвардейские егеря. Затем следовал пешком Государь Александр Второй, Царь Освободитель, в сопровождении шести генералов Свиты; великие князья, братья усопшего, Александр, Владимир и Алексей, герцог Николай Лейхтенбергский; герцог Георгий Мекленбургский; представители царствующих европейских династий и многочисленная свита. В коляске следовала Государыня Императрица со своими более молодыми детьми — Сергеем, Павлом и Марией, будущей герцогиней Эдинбургской, Великая княгиня Мария Николаевна, герцогиня Лейхтенбергская, дочь Государя Николая Павловича; многочисленные придворные дамы. Следовали сановники Российской Империи и другие высокопоставленные лица. Затем шли префект департамента Приморских Альп в сопровождении представителей французской общественности Парижа, Департамента и провинции; городской голова г. Ниццы Малоссена. Русские люди съехались изо всех стран Европы, чтобы проводить тело усопшего Царевича. Отряд русских матросов заключал официальную процессию. Почти что все жители Ниццы следовали за отрядом наших моряков. С холмов, окружающих виллу Бермон, салютовали французские батареи… Император Наполеон Третий был представлен принцем Мюратом, а при французском Дворе был объявлен девятидневный траур.

Государь Александр Второй с великими князьями внесли гроб в церковь на ул. Лоншан. Началось отпевание. Потом началось прощание членов Императорского Дома. Государь владел собою, но великий князь Александр разрыдался, обнимая своего августейшего отца… С амвона священником был прочитан Высочайший манифест, возвещающий, что второй сын Императора, Александр Александрович является отныне Наследником Цесаревичем российского престола…

Он и вступил через 16 лет на престол после убийства Александра II Освободителя предтечами Ленина, Свердлова и Юровского…

28 апреля гроб с телом усопшего Наследника Цесаревича Николая Александровича был перенесен в порт Вильфранш и установлен на фрегате «Александр Невский» для следования в Санкт-Петербург и для погребения в Петропавловском соборе…

Через четыре года после этих печальных событий, на месте, где находилась вилла Бермон, и скончался Цесаревич, была освящена часовня Святого Николая Чудотворца. Два раза в год и по сей день служится в ней панихида по усопшем царевиче: 24 апреля в день кончины Цесаревича и 19 декабря в день его Святого — Николая Чудотворца.

Снаружи, над входной дверью была прикреплена икона Святого Николая, на которую был обращен взгляд Царевича в последние часы его жизни.

Часовня построена в виде креста. Престол ее находится как раз на том месте, где стояла постель умирающего. Слева от алтаря можно видеть икону, поднесенную офицерами Лейб-Гвардии Конно-Гренадерского полка, в котором служил Цесаревич и шефом которого он состоял. Этот полк российской Гвардии был сформирован в Париже в 1813 году. Неведомый иконописец написал на дереве икону с миниатюрными изображениями, размером не превышающими почтовую марку, 365 святых православного календаря на каждый день. Икона помещается в художественной мраморной скульптурной раме. На стенах часовни написаны иконы святых, покровителей тех полков, шефом которых Наследник также состоял.

* * *

8 июля 1902 года, в день Казанской Божьей Матери, покровительницы Санкт-Петербурга, Государь Император Николай Второй Александрович отдал распоряжение построить в Ницце в парке Бермон, ему принадлежащем, величественный православный собор Святого Николая Чудотворца в непосредственной близости с часовней, построенной в 1869 году на месте кончины Цесаревича Николая Александровича. Государь Николай Второй принял это решение по просьбе своей Матери, вдовствующей Государыни Императрицы Марии Феодоровны, супруги Императора Александра Третьего. Датская принцесса Дагмар исполнила волю умиравшего в Ницце в 1865 году Цесаревича Николая Александровича и вышла замуж за его младшего брата Цесаревича Александра Александровича. Их старший сын и был впоследствии Императором Николаем Вторым. В памяти русской царицы Марии Феодоровны навсегда запечатлелись трагические воспоминания, связанные с виллой Бермон в Ницце, а также жил в сердце женщины, какой была обаятельная Императрица, культ памяти Наследника, умершего до своего вступления на престол, ее первого жениха.

Первый камень собора был заложен 25 апреля 1903 года в 38-ю годовщину кончины Цесаревича. Профессор Императорской Академии художеств М. Т. Преображенский[318] составил проект собора в стиле старинного московского зодчества, руководствуясь архитектурным образцом собора Василия Блаженного в Москве. Собор был построен из местных материалов, что дало ему природную окраску Французской Ривьеры. Средства для постройки были отпущены Государем Николаем Вторым и князем Сергеем Голицыным[319], а также и из других источников. Собор был закончен к январю 1913 года и освящен. Это самый величественный собор в мире в неправославном государстве. Блестят золотом над собором православные кресты и веют над ним бронзовые императорские орлы, точно такие же, которые были сняты большевиками с кремлевских башен и заменены кровавыми звездами коммунизма… Внутренность собора тоже художественно исполнена и способствует созданию молитвенного настроения.

В двадцатых годах в Ниццу стали прибывать российские эмигранты и, как это всегда случалось, они начали объединяться около православного собора, во время богослужений в котором они чувствовали себя как бы на родной земле, столь, однако далекой…

* * *

В наши дни многочисленные иностранные туристы, приезжающие в Ниццу, непременно посещают и осматривают этот собор. Сопровождающий их русский гид, вынужден зачастую просить представителей христианских народов Запада снимать при входе головные уборы и бросать папиросы!..

Однажды приехали и советские туристы. Я разговорился с ними, и они меня спросили, можно ли осмотреть внутренность собора. Я сказал им, что как раз идет обедня и пригласил их войти со мной, чтобы всё им показать и объяснить. Тогда один их советских туристов сказал мне: «Видите ли, идет богослужение, а я атеист. Если я войну в собор, то, может быть, это будет с моей стороны кощунство. Стоит ли входить?..»

Я взял под руку «атеиста», чтобы с ним дружно войти в собор… И мы оба очутились там на нашей родной земле…

«Часовой» (Брюссель), апрель 1965, № 466, с. 19–21

VI. (На Ривьере)

Прежде чем покинуть Ниццу[320], следует сказать несколько слов о жизни русской эмиграции в этом городе с начала двадцатых годов, когда эмиграция стала распространяться по всему миру, и до наших дней.

В подавляющем большинстве прибывавшие эмигранты были молоды, но бедны, неся последствия только что проигранной гражданской войны. Местное население, помнившее еще щедрых русских туристов, наводнявших Ниццу до 1914 года, отнеслось к эмигрантам, искавшим заработка, с разочарованием, раздражением и явным презрением, как к неудачникам. Но русская молодежь, состоявшая, главным образом, из чинов белых армий, была полна радужных надежд на скорое возвращение домой после неминуемого падения советской власти (!), не замечала неприязненности населения и выносила самые тяжелые и малопочетные работы с неким задором, как бы забавляясь тем социальным падением, в которое она попала. Поэтому она вовсе не отказалась от борьбы. Даже уже во второй половине двадцатых годов был организован заговор с целью убийства наркоминдела Чичерина[321], отдыхавшего на Ривьере, но французская полиция уже и тогда очень хорошо его охраняла, памятуя недавнее убийство полпреда Воровского[322] в Швейцарии и оправдание свободным швейцарским судом его судей Конради[323] и Полунина[324].

Через несколько лет, продолжая борьбу с большевиками, некоторые из ниццских эмигрантов тайно отправились в СССР, чтобы поднимать восстания или совершать террористические акты. В романе Белогорского[325] «Вчера» можно прочитать про этих героев и печалиться о трагической судьбе, постигшей их на «родине» от руки чекистов. Было в Ницце и немало состоятельных русских людей, но уже мало болевших о судьбах российского народа, — это были люди вроде довоенных туристов, их никто не презирал, а также и не ненавидел, раз они не вырывали кусок хлеба насущного у местных трудящихся. Потом пришла трагедия Второй мировой Войны со всеми ее несбывшимися надеждами, разочарованиями, драмами и волнами советского патриотизма, жестоко ударившими по эмиграции морально и материально. Последующие 20 лет проходили и проходят под знаком постепенного успокоения и перехода в лучший мир, в котором нет печалей и воздыханий…

Упомянув только что о Второй мировой Войне следует обратиться к необычайной истории отеля-дворца «Рюль» в Ницце и в особенности во времена германской оккупации.

Местная газета «Нис-Матэн» от 26 и 27 сентября 1966 года сообщает:

«Отель „Рюль“ был открыт в 1913 году, обошедшись в 7 миллионов золотых франков… Кто только не жил в этом паласе после войны 1914 г. Герцог и герцогиня Виндзорские, принц и принцесса Луи-Наполеон[326], принцесса Мюрат[327], король Фейсал[328], принц Нородом Сианук[329], бей Туниса, султан Марокко, Франк и Флоранс Гулд[330], Хемингуэй, Поль Валери[331], Сесиль Сорель[332], Чарли Чаплин, Эдуард Эррио, генерал Гамелен[333], Ивонн Прентан[334], Саша Гитри[335], Морис Шевалье[336], все принцы Ближнего Востока, может быть все магараджи, все звезды экрана, а также короли американской индустрии и торговли. Отель принадлежал Акционерной компании больших отелей в Ницце. Таким же акционерным компаниям во Франции принадлежали многие отели-дворцы и в других городах этой страны. В 1943 году во главе этих акционерных компаний оказался авантюрист Михаил Скольников[337], на службе у немцев, которому удалось скупить большинство акций этих компаний и наложить руку не только на отель „Рюль“ в Ницце, но также на отель „де Пари“ в Париже, отель „Мирабо“ в Монте-Карло, „Мажестик“ в Каннах, „Гран Пале“, „Плаза“ и „Савой“ в Ницце. В декабре 1944 года после освобождения Франции, Скольникова разыскивала полиция, как обвиненного в спекуляции с немецкими оккупантами, а всё его имущество поступило в управление казны.

Скольников, еврей русского или польского происхождения, принявший протестантство, получил задание от главарей нацистов захватить в Париже и на Ривьере около тридцати отелей-дворцов. От преследований французской полиции ему удалось бежать в Испанию с чемоданом, набитым золотом. Его обгорелый труп был найден в окрестностях Барселоны, но чемодан был пуст. Говорят, что убийцы были арестованы, но испанская полиция скрыла их имена. Смерть Скольникова является одной из тайн этой последней мировой войны. Французская юстиция преследовала наследников Скольникова и присудила их к уплате штрафа в размере восьмидесяти миллионов долларов, которые они и заплатили…»

Такова информация местной ниццкой газеты.

Этот отель-палас, признанный ныне устарелым, вскоре будет снесен, и на его месте будет построено казино, с примыкающим к нему новым сверхроскошным отелем.

В наши дни с легкой руки французских, да и не только французских, интеллигентов, местное население, исповедуя по-прежнему неприязнь к «проклятому царскому режиму», начало испытывать своего рода телячий восторг ко всему, что касается всего советского, «прогрессивного», столь гуманного, принесшего такие удивительнее достижения! Не бросим камнем в этих простачков идеалистов, которым нет никакого дела до всех ужасающих страданий, которые вынес российский народ за эти последние 50 лет, и горестно вспомним, что среди наших «недорезанных» в свое время эмигрантов имеется немалое число таких же прекраснодушных простофиль.

И действительно, интерес ко всему советскому, и в какой-то мере и ко всему русскому, находится сейчас в Ницце в своем апогее, — если в русской истории было немало черных страниц, то всё советское совершенно лучезарно! Но, хотя всё это и радужно в своем розовом свете и заманчиво, однако же воспоминание о царских золотых рублях тогдашних «бояр» не дает спать заправилам французского туризма. Чтобы привлечь советских туристов «отцы города» ударились в явный подхалимаж перед представителями Интуризма, не жалея расходов. Ялта была объявлена «близнецом» Ниццы, представителей этого близнеца, то есть «отцов города» Ялты, стали принимать в отелях-дворцах, над подъездами которых развевались колоссального размера красные флаги с серпом и молотом, которыми могли любоваться американские и другие туристы-капиталисты… Но, как к следовало ожидать, денежки местных налогоплательщиков горько плакали: столь желанное нашествие советских туристов так-таки и не состоялось. А если денежки куда-то и текут, то, можно сказать, это происходит как раз в обратном направлении. Только и слышишь, что кто-то только что съездил в туристическую поездку и СССР и вернулся с еще большим восхищением перед советскими достижениями, которые и без того имел до поездки. Ездят на «родину» и эмигранты, пищеварению которых столь способствует всё виденное в Советском Союзе.

А когда приезжает советский цирк, балет или оркестр, а лучше всего ансамбль песни и пляски, то щедро открываются все бумажники и кошельки, и буржуазные франки толстой струей начинают течь в кассу скрытого Коминтерна, снабжая его средствами для предстоящей расправы с французскими «буржуями», на манер того, что на нашей памяти было осуществлено в России.

Но среди населения пользуется успехом всё, касающееся СССР и России, когда в невежественном энтузиазме зрителей стираются границы между столь различными явлениями как Россия и СССР. Опишу несколько таких театральных постановок.

То, что я расскажу сейчас, настолько необычайно, что может вериться лишь с трудом. Но, в наши дни пятидесятилетнего юбилея советской власти, когда всё «прогрессивное» человечество радовалось и веселилось, разве можно еще чему-нибудь удивляться?

На афишах местного оперного театра объявляется: «Балет по роману Льва Толстого „Воскресение“ в четырех действиях». Постановка французская, а чья музыка я не помню, да это и не имеет значения.

Поднимается занавес первого действия. Улица большого города при вечернем освещении. На тротуаре поставлены столики кафе, за которыми сидят девицы в коротких юбках и молодые люди в фуфайках, а некоторые из них в кепках. Молодежь знакомится и начинает танцевать. Особенно выделяется одна пара, по-видимому главная балерина и ее партнер. Из программы видно, что это Катюша Маслова и Нехлюдов. Натанцевавшись, они входят в подъезд дома, на чем и опускается занавес.

Декорация второго действия представляет собой большую комнату с огромной кроватью с правой ее стороны. Маслова и Нехлюдов, в тельнике и с папиросой в зубах, долго танцуют вокруг кровати, а отчасти и на кровати. Потом Катюша засыпает. Нехлюдов закуривает папироску, снова танцует, оставляет на камине «зарплат у» и после его великого антраша падает занавес.

В третьем действии декорация двухэтажная. Темная и мрачная улица, над входом в дом висит красный фонарь. Одна из комнат первого этажа представлена в разрезе и отчасти можно видеть, что в той происходит. Танцовщицы кордебалета, подтанцовывая, ходят по тротуару, среди них также и Маслова, и зазывают возможных «клиентов» в свое учреждение. Надо отметить, чти девицы эти отлично справились со своей ролью, а клиенты типа апашей были бесподобны. Катюша Маслова, танцуя, заманила в свою комнату, которую зритель может видеть освещенную, типа в фуфайке, в кепке и в узких брючках, где они и продолжали танцевать вокруг кровати. Темп этого танца становился всё более и более бурным, на улице девицы и апаши тоже закружились в каком-то экстазе и вскоре из входной двери дома был вышнырнут наружу «клиент» Катюши. К всеобщему удивлению и ужасу танцующих он оказался мертвым.

В последнем действии Маслова танцует горестный танец, одетая в полосатую пижаму, — по этапу ее гонят в Сибирь. Появляется Нехлюдов, снова в виде апаша с папироской и начинает танцевать с Масловой под аккомпанемент кнутов стражников.

На этом заканчивается это «эстетическое» действо…

Боже мой, думалось мне, что сталось со знаменитым романом Льва Толстого, сыгравшим такую роковую роль в подготовке российского разложения путем профанации религии, армии и суда! И какое возмущение вызвал бы этот балет в дореволюционной России, беременной революцией. Теперь же, через 60 лет советской диктатуры этот балет смотрится всего лишь с отвращением от его непревзойденного хамства…

Оперный театр в Ницце как бы задался целью нас удивлять. Он поставил оперу какого-то чешского композитора на сюжет «Записок из мертвого дома» Достоевского![338]

В первом действии в лесу хор и солисты в полосатых пижамах, изображая каторжников, что-то бесконечно пели, покачиваясь в такт музыки в состоянии полного отчаяния. Над сценой был осуществлен световой эффект, как бы кинематографной картины, хотя и без экрана. Несколько стражников, в формах наших незабвенных городовых, зверски бесновались, хлопая длинными кнутами… Но тут, на сцене, привели нового каторжника, политического, еще в цивильном платье, загримированного под Достоевского. Он долго пел, а каторжники всё продолжали качаться, на этот раз в такт его пения. Но вот появляется «царский опричник» и приказывает всыпать вновь прибывшему интеллигенту 100 ударов кнута, что, по-видимому и было выполнено, но, к счастью в кулисах, в то время как «воздушные» стражники, намахавшись вдоволь кнутами, пустились лупить друг друга…

И снова, Боже мой, думалось мне, что осталось от великого произведения Достоевского, в котором он рассказал, как, избавившись от бесовского наваждения кружка Петрашевского[339], он обрел на каторге душу православного русского человека.

Прошу читателя меня извинить, войдя в мое положение: я не остался до конца этой «оперы».

Эмигрантский заслуженный танцовщик, хореограф и писатель, Сергей Лифарь[340], всегда старался внести в балет струю свежего воздуха, для чего, борясь с рутиной, стремился создать что-то новое и оригинальное. Помнится, лет 25 тому назад в Париже в театре «Эдуард 7-й», вдохновившись осуществлениями балета в Древней Греции во время расцвета всех ее искусств за несколько столетий до нашей эры, он поставил балет в этом театре без оркестра, когда прекрасные танцовщицы в древнегреческих хитонах танцевали под чтение стихов драматических артистов, одетых в том же стиле, что и танцовщики. Зритель, если можно так выразиться, растерялся. Когда он следил за танцем, то не мог схватывать содержание декламируемой поэзии; если же он вникал в поэзию, то не мог следить за танцем. Но в обоих случаях ему как бы слышалась не существовавшая музыка, к которой он так привык во время балетных спектаклей.

Несколько лет тому назад приезжал в Ниццу балет Сергеи Лифаря, поставленный на музыку оперы Чайковского «Пиковая дама». Прежде всего необходимо отметать, что в этом спектакле следует провести резкую черту между двумя группами зрителей: русских и иностранцев, в большинстве французов. Из русских интересно мнение тех, кто еще в России воспитывался в музыкально-бытовых условиях оперных постановок «Евгения Онегина» и «Пиковой дамы», говоря о музыке Чайковского.

Прежде всего следует вспомнить, что Чайковский писал музыку эту для вокального исполнения, а не танцевального. Этим всё сказано. И действительно, гениальная симфония Чайковского, синхронизированная с вокальным искусством, по своему замыслу должна была передавать человеческую драму страсти картежного азарта и последовавшего затем помешательства игрока. Присутствовавшие в зале лица, посещавшие некогда Императорские театры в России, под столь знакомые и близкие арии Лизы, Германа и других персонажей этой оперы, наблюдали классические танцы этих же персонажей оперы. Это было невыносимо! Иностранцы же имели все данные быть довольными: они могли также и восторгаться пустившимися в присядку солдатами, не то в форме императорской, не то красноармейской, согласно чаяниям и убеждениям каждого…

В Ницце существует драматическая французская труппа имени Мольера.

С удовольствием можно было смотреть пьесы Чехова, а недавно и постановку «Идиота» Достоевского, пьесу, бережно проработанную без шаржей и «клюквы».

* * *

Остается еще сказать несколько слов об имеющихся у русских эмигрантов на Ривьере коллекциях картин известных русских художников.

В окрестностях г. Ванс, о котором я уже упоминал в предыдущих очерках, находятся блестяще организованное куроводство инженера-агронома Е. К. Петриковского. Уже много лет посвятил он розыскам и приобретению рассеянных по Ривьере произведений российских мастеров. Нетрудно представить себе всю значимость собранных полотен, на которых красуются подписи на всю Россию известных художников: Малявин[341], Айвазовский[342], Суриков[343], Шишкин[344], Куинджи[345], Левитан[346], Сверчков[347], Прянишников[348], Поленов[349], и многие другие.

Интересен эскиз дворцового гренадера Репина. Горестно и возмущенно вспоминается голодный и холодный Петроград 1918 года. Среди многих тогда сначала опухавших, а потом и умиравших от голода, встречались как бы тени стариков в черных шинелях со споротыми погонами и нашивками: медленно умирали георгиевские кавалеры, старики дворцовые гренадеры, охранявшие ранее блистательные памятники поверженной Российской империи. Сохранились ли хоть для музея их высокие медвежьи шапки и расшитые золотом мундиры, когда яростно уничтожалось всё, что касалось нашего тысячелетнего исторического прошлого?

Всем нам, достигшим зрелого возраста в царской России, памятны репродукции картины в тогдашних иллюстрированных журналах, изображающей место крушения царского поезда в Борках, когда Государь Император Александр Третий, спасая свою семью, поддерживал нависшую над ней крышу разбитого вагона. Сверхчеловеческое усилие этого гиганта-императора подорвало его здоровье и, к величайшей трагедии российского народа, сократило его жизнь. Оригинал этой картины, подписанной «Петр Соколов, 1888 г.» я долго рассматривал в доме г-на П. Она весьма внушительна: один метр сорок на один метр. Это позволяет различать силуэты и даже лица царской семьи, свиты и должностных лиц…

В самой Ницце, невдалеке от русского собора, в прекрасной вилле, находится еще более богатая коллекция картин русских художников, принадлежащая супругам В. Стоит ли еще раз повторять имена столь нам известных и дорогих русских художников живописцев? Собрано более 60-ти названий. Вилла эта была построена 75 лет тому назад на одном из участков парка Бермон, в центре которого и стоит русский храм на месте виллы, где умирал в 1885 году Наследник Цесаревич Николай Александрович, сын Царя Освободителя. В саду виллы сохранилась как бы колонна по случаю посещения парка, принадлежавшего русской императорской фамилии, вдовой Императора Николая Павловича за десять лет до кончины ее внука-цесаревича. Надпись гласит, что парк был «Удостоен посещением Ее Величеством русской вдовствующей Императрицей 17 апреля 1887 года».

Вдовствующая государыня очень любила Ниццу, часто ее посещала и очень способствовала туризму и развитию города. В районе порта до сего дня имеется «Парк Императрицы» с огромными пальмами и другими прекрасными представителями флоры на средиземном берегу «теплого моря», но бульвар того же названия, после окончания Второй мировой войны, благодарными потомками современников императрицы переименован в «бульвар Сталинград»…

Несомненно, что на Ривьере имеются и другие собрания картин русских художников, которые со временем украсят Третьяковскую галерею или Музей Императора Александра Третьего в Петрограде.

Но, коснувшись русской живописи на Ривьере, небезынтересно сказать несколько слов о творениях современных художников и о музеях, где находятся их произведения. В окрестностях Ниццы таковых имеется несколько, где с переменным успехом можно любоваться полотнами Пикассо, Матисса, Марка Шагала и более мелкой братии, обладателей палитры, глины, а также и совершенно невероятным материалом, из которого создаются «произведения искусства». Так, например, один догадливый «артист» скупает старые музыкальные инструменты, плющит их очень сильным прессом, накладывает на «полотно», вставляет в рамы и… успешно и выгодно продает! В советском словаре русского языка Ожегова напечатано: «шарлатан-невежда, выдающий себя за знатока, грубый обманщик».

Но справедливость требует констатировать, что в деятельности этих передовых представителей современного искусства нет состава преступления. Они наживают миллионы долларов на человеческой глупости и тщеславии. И действительно, мировая демократическая «элита» восторгается всеми этими «шедеврами» в так сказать «добровольно-принудительном» порядке, так как не восторгаться они не могут, боясь прослыть за людей не прогрессивных, обскурантов и не интеллигентных, что равносильно добровольному остракизму, исключающему их из категории людей передовых. Одним словом, еще одна очередная версия бессмертной сказки о голом короле. Если я упомянул здесь, в «Российских миражах» о всех этих отодвигателях искусства назад на несколько тысячелетий, то лишь потому, что Марк Шагал является выходцем из одного из местечек бывшего Царства Польского.

Кроме того, небезынтересно отметить, что нынешний «великий художник Франции» Марк Шагал, сразу же после большевицкого переворота был назначен Луначарским, восторгавшимся тогда его «творчеством», Народным Комиссаром искусства и культуры в Петрограде. Теперь, в ноябре 1967 года, власти французской Ривьеры прикрепили мемориальную мраморную доску на доме, в котором умер Луначарский, и с восторгом принимают и чествуют дочь Луначарского, которая, как сообщает местная газета, «упала в объятия Шагала». Когда-то маршал Петен сказал: «Французы, — у вас короткая память!». Напомним им, что Луначарский, этот верный сподвижник Ленина, назначая Шагала, состоял как раз в том Совнаркоме, который подписал Брест-Литовский мир, обошедшийся Франции в сотни тысяч добавочных убитых и раненых…

Курьезна еще одна развесистая клюква: однажды, один, по-видимому очень просвещенный американец, приехавший в Ниццу, во что бы то ни стало искал случая встретиться и познакомиться с «русским князем Шагалом»!

В Советском Союзе произведения вышеупомянутых человеков не выставляются, что является несомненным признаком оздоровления российского народа, к которому в какой-то мере советские властители должны приспособляться. Но всем многочисленным советским делегациям, ныне приезжающим на Ривьеру, приказано свыше восторгаться экспонатами местных музеев, чтобы еще более прибрать к рукам буржуазную элиту страны, которая и без того уже находится в телячьем восторге от всего советского…

* * *

На Ривьере проживает еще немало верных сынов Российской Империи, собирающих реликвии нашего главного прошлого.

Проживающий в окрестностях г. Грасс И. О. Носалевич собрал богатую коллекцию русских и иностранных гравюр, касающихся событий России за сто лет и до 1917 года. Любопытны иностранные гравюры эпох 1812 года, Крымской компании, Турецкой войны и Русско-Японской, когда нее ненавистники России изощрялись во всевозможных оскорблениях нашего отечества и Русской Армии. В наши скорбные дни пятидесятилетия советского рабства русского народа как никогда дружным хором всего прогрессивного человечества поносится ваше историческое прошлое.

Лейб-Гвардии Конного полка штабс-ротмистр Козлянинов Б. Ф.[350] хранит часть коллекции реликвий своего полка, главный музей которого находится у его однополчанина князя С. С. Белосельского-Белозерского[351] в Нью-Йорке. Можно лишь поражаться, с какой любовью собраны и хранимы эти полковые реликвии, некоторые еще времен Императрицы Анны Иоанновны и до 1917 года, а также Белых армий и эмиграции. Заботами Великого Князя Дмитрия Павловича[352], августейшего конногвардейца, и князя Белосельского-Белозерского, была драгоценным изданием выпущена история Конной Гвардии с участием наших известных художников. Историческое значение хранимых архивов является бесценным памятником прошлого Императорской России.

П. Л. Стефанович[353] родился в Петергофе, в казармах Лейб-Гвардии Конно-гренадерского полка, которым командовал его отец, Свиты Его Величества генерал-майор Стефанович. Мальчик рос среди офицеров полка, их блестящих форм, кавалерийских учений и звуков полковых трубачей. Всё это навсегда запечатлелось в нем и создало неизгладимый культ полку, сделав его душой истовым конно-гренадером, собирателем и хранителем полковых реликвий. Стены его квартиры украшены старинными гравюрами из жизни полка, августейших шефов и других реликвий. Прекрасная фотография генерала Стефановича в свитской форме; он был расстрелян большевиками за то, что был верным слугой Царя и Отечества…

* * *

Многие россияне, проживавшие в Ницце и ее окрестностях, за последнее столетие нашли свое вечное упокоение на Русском Николаевском кладбище за городом в районе Кокад, открытом в 1866 году. Оно раскинуто амфитеатром; против главного входа, наверху большая часовня, к которой поднимается монументальная каменная лестница. Группы перцовых деревьев в перемежку с оливковыми и кипарисами обрамляют главные аллеи, с которых видно беспредельное лазоревое море, сливающееся на горизонте с ярко-синим южным небом. До 1866 года наших соотечественников предавали земле на старом Ниццком кладбище, расположенном на высоком холме около моря в центре Ниццы. Там похоронен Герцен, и над его могилой возвышается его статуя в сюртуке, своим силуэтом очень похожая на статуи Ленина. Все приезжающие советские официальные лица, а также и редкие советские туристы возлагают венки с благодарственными надписями за подготовку в России революции.

Кто только не похоронен на русском кладбище Кокад! Среди имен простых смертных можно прочесть могильные надписи известных русских исторических фамилий, титулованных или старинных русских дворянских, с чинами военными и гражданскими, сановников и министров Российской Империи. Но до революции тела многих усопших в те уже столь далекие времена, когда у нас было наше отечество, перевозились в Россию для погребения на родной земле. В переживаемое нами безвременье как-то даже странно это себе представить…

Справа от часовни можно видеть надгробный памятник в виде небольшой часовенки. Надпись на французском языке гласит:

«Светлейшая Княгиня ЕКАТЕРИНА МИХАИЛОВНА ЮРЬЕВСКАЯ рожденная княжна ДОЛГОРУКОВА вдова Императора Александра II. 1849–1922»

Уж если куда возлагать венки проезжим в Ницце россиянам, так это на могилу супруги Царя Освободителя! И как далеко подсоветскому народу от тех свобод, которые с высоты престола были дарованы русским людям…

Но кто не помнит прекрасный фильм «Катя», который шел на французских экранах, а, может быть, и на иностранных? Прелестная смолянка Катя знакомится на народном гулянии в Санкт Петербурге с Императором Александром Вторым, переодетым солдатом! На фоне немного развесистой клюквы, но не злостной, завязывается роман Кати с императором. Декорации Смольного воспроизведены совершенно точно, о чем я могу судить по имеющемуся у моей жены альбому Смольного Института, изданному в 1905 году, в котором можно видеть всю жизнь смолянок в классах, дортуарах, столовых, на прогулке, на катке и т. д. Теперь перед входом в институтское здание поставлена отвратительная статуя гробокопателя России — Ленина! Надолго ли? Если мы дождались десталинизации, то почему не быть и деленинизации, то есть конца кровавой советской власти?

Но как только случилась Октябрьская Революция, тотчас же началась и вооруженная борьба с охватившей Россию большевистской нечистой силой. Я стою перед скромной могилой с мраморным православным крестом и читаю надпись:

«Главнокомандующий Войсками Кавказского Фронта 1914–1917

Генерал-от-инфантерии Николай Николаевич ЮДЕНИЧ род. 1882 — ск. 1938»

Герой Эрзерума. Несомненно, был бы фельдмаршалом победоносной Российской Императорской Армии.

Если бы продолжить надпись, то было бы указано, что покойный командовал Северо-Западной Армией, боровшейся с большевиками в 1919 году на подступах к Петрограду. Пишущий эти строки имел честь служить в этой армии. Судьба не была милостива тогда к нам, белым, и нам не удалось освободить Россию от советского рабства. Последующие события показали, как мы были правы тогда: истекшие десятилетия после окончания этой борьбы свидетельствуют о необычайном рабстве, физических и нравственных муках, которые выносил и всё еще выносит наш многострадальный народ.

После поражения под стенами Петрограда мы были интернированы в Эстонии, которой было вскоре передано всё наше вооружение и все захваченные железнодорожные составы. Стояла жестокая зима и истощенные «северо-западники» умирали как мухи от сыпного и возвратного тифа.

Оставшимся в живых предстояло в индивидуальном порядке организовать свою дальнейшую судьбу. Генерал Юденич позаботился о нас. Каждому офицеру или солдату, было выдано основных 10 английских фунтов, а затем и добавления по чину. Я получил 14 фунтов. На эстонские марки это было сумма, на которую можно было прожить несколько месяцев. Когда я приехал в Ниццу в начале двадцатых годов, почти что без одного франка в кармане, генерал Юденич помог мне найти работу. Низкий ему поклон и вечная память…

В Ницце проживает замечательная русская женщина Екатерина Сергеевна Ф.[354] Обладая крупными средствами, она взяла под свое попечение бывших русских белых воинов. В Париже она содержит «Дом Русского Воина», своего рода собрание, где могут встречаться русские эмигранты, бывшие российские воины, прослушивать доклады, а то и просто провести сколько часов за дружеской беседой. Для русских же белых воинов, ныне сильно престарелых, она содержит дома под Парижем и в Ницце, куда всякий, соблюдая очередь, может приехать и отдохнуть.

Разве это не чудо? Сколько имеется в эмиграции миллионеров, почти столько же имеется и черствых эгоистов, погрязших в своем мещанском благополучии, переставших интересоваться всего, что касается России, а также и жизни эмиграции. Но вот счастливые исключения: Екатерина Сергеевна, князь Белосельский-Белозерский, Б. Сергиевский[355], Игорь Сикорский[356]. Мы были бы очень благодарны, если бы нам посодействовали продолжить этот список жертвенных русских людей, помогающих нашей национальной печати, русским эмигрантским организациям, нуждающимся больным и старым русским эмигрантам — ведь далеко не всем удалось себя обеспечить за долгие годы порой очень тяжелой эмигрантской жизни, зачастую в условиях некоторого бесправия, а то и просто бойкота со стороны коренных жителей стран эмигрантского рассеяния…

На русском кладбище в Ницце 16 августа сего года было торжество освящения памятника-усыпальницы белых воинов, построенного на средства Екатерины Сергеевны. Близко принимает она к сердцу всё, что относится к белой борьбе и к еще уцелевшим до наших дней участникам ее: дядя ее, полковник Перхуров[357] руководил Ярославским восстанием осенью 1918 года. Два ее родных брата доблестно сражались и пали в рядах белых армий за честь и свободу России.

Генерал-лейтенант Свечин, бывший командир Лейб-Гвардейского Кирасирского Его Величества полка, производства в корнеты в 1895 году, при освящении этого памятника-склепа произнес следующее слово:

«Достопочитаемая Екатерина Сергеевна! Мы, присутствующие здесь православные русские люди, помолились и прослушали принесенные духовенством молитвы ко Господу при освящении ПАМЯТНИКА, воздвигнутого Вашим усердием и жертвенностью на приобретенных Вами склепах, как место погребения русских воинов, в гражданскую войну выступивших за честь нашей Родины! Как Председатель района Русского Обще-Воинского Союза, я уверен, что буду выразителем не только этого Воинского Союза, но и всех национально настроенных русских людей в оценке Вашего нового доброго дела, принося общую глубокую признательность и благодарность за Вашу заботливость дать Белому воину возможность найти свое упокоение в ограде русского православного Некрополя. Слава Вам! И да подаст Вам Господь Вседержитель здоровья в Ваших заботах на добрые дела».

На этом я заканчиваю мой последний очерк о русской Ницце.

Ноябрь 1967 г.

«Часовой» (Брюссель), январь 1968, № 499, с. 9–14

VII. (На Ривьере)

Покидая Ниццу, я остановил машину в районе порта этого города и принялся читать придорожные указатели: три дороги ведут в Монте-Карло, а затем и в Италию… Вспомнился мне Илья Муромец:

Да ездил там стар по чисту полю

От младости ездил до старости.

Едет-то старый чистым полем

Большой-то дорогою Латынскою.

Наехал на дороге горюч камень.

На камешке была надпись подписана:

«Старому-де казаку да Илье Муромцу

Три пути пришло, три дорожки широкие:

А во дороженьку-ту ехать — убиту быть.

Во другую-ту ехать — женату быть.

Да во третью-ту ехать — богату быть.

Да сидит-то старой на добром коне,

Головой-то качат…»

Сижу и я в многолошадном моем стальном коне, головой, правда, не качаю, но соображаю — по которой же дороге мне ехать?

Едучи по первой дороге есть риск быть убитому, как и по двум другим. Разбойников прежних времен теперь больше нет, но, впрочем, бывает, что останавливают машины и грабят, а то и убивают гангстеры или сумасшедше настроенные автомобилисты.

Едучи по двум другим дорогам попадешь в Монте-Карло. По всей вероятности, в казино можно проиграться в рулетку до последней нитки. Но бывает иногда, и это чрезвычайно редко, что выигрываются баснословные суммы. В этом случае счастливец рискует испытать на себе действие «коварной женской любви», как некогда сказал А. С. Пушкин. При таком стечении обстоятельств Илья Муромец принял радикальные меры против женщины-разбойницы:

Идет душечка красная девушка.

Он выдергивает саблю вострую.

Срубил ей по плеч буйну голову.

Да рассек-разрубил тело женское.

Куски те разметал по чисту полю

Да серым-то волкам на съедение.

Да черным воронам на пограянье.

В наш практичный век разбогатевший баловень судьбы стал бы жить только в свое удовольствие. Купил бы себе роскошную виллу на Ривьере, «кадиллак» или даже роллс-ройс, основательно забыл бы, что он сын страждущей России, и что следует помочь российскому народу в его борьбе за свое освобождение. Перевелись у нас богатыри за долгие годы эмиграции, а ведь и в наше время были белые войны-богатыри, о которых будут помнить последующие поколения россиян в подтверждение арабской мудрости, что «вечным остается только тот, о делах которого не забывают потомки».

Эти три дороги, ведущие в Монте-Карло и к итальянской границе, длиной в среднем по 20 километров каждая, действительно совершенно необычайны: они проложены в скалах порой до пятисот метров высоты, местами оканчивающихся вертикальными каменными обрывами в море, уходя до самого дна. Дороги эти идут извилинами одна над другой, то по карнизам, выбитым в скалах, то в туннелях, но очень редко по более или менее нормальной земной поверхности. Поэтому дорога называются Нижний, Средний и Верхний карнизы.

В течении двадцати километров Нижний карниз всего лишь два раза спускается к самому морю, к пляжам. Зато вначале этого карниза расположен огромный и извилистый полуостров Ферра, глубоко вдающийся в море, образуя обширную, глубокую и защищенную от ветров гавань Вильфранш. Голые скалы серо-бежевого цвета, покрытые местами сосновыми деревьями, растущими в их расщелинах, в сочетании с ярко голубым небом и целой палитрой лазурных цветов морской воды, дают совершенно необычайную декорацию открывающихся со всех трех карнизов видов на всё это необычайное великолепие, освещенное ослепительным южным солнцем.

На Верхнем и Среднем карнизах гнездятся средневековые городки Эз, Тюрби и Рокебрюн, зажатые в своих каменных стенах. Внизу, около моря, раскинулись знаменитые городки-курорты Вильфранш, Больё и Эз-на-Море. Они обстроены вокруг роскошными виллами, утопающими в садах пальм, лимонных и апельсиновых деревьев, магнолий, олеандров, мимоз, кактусов и других экзотических растений, оберегаемых отвесными скалами от губительных северных ветров. Полуостров Ферра весь покрыт сосновым бором, под сенью которого расположены виллы-дворцы.

Древней дорогой является Верхний карниз — римская вия Юлия — по которой шли победоносные легионы Юлия Цезаря и Августа на завоевания территорий теперешних Франции, Испании, Португалии, части Германии и Великобритании… В обратном направлении двигались на Рим легионы императора Константина, чтобы провозгласить христианство господствующей религией в Римской Империи.

Нижний карниз пробит одновременно с постройкой казино в Монте-Карло, а Средний всего лишь лет 70 тому назад. Все три карниза сообщаются между собой узкими зигзагообразными дорогами, тоже круто высеченными в скалах. Повсюду разбросаны, на любой высоте, всемирно известные отели и рестораны, соперничающие между собой своеобразной архитектурой и убранством, живописными видами и изысканной французской кухней.

Вед всякого преувеличения можно утверждать, что эти места Ривьеры являются одними из самых прекрасных, если не в мире, то, во всяком случае, в Европе.

Я выбрал Нижний карниз. Дорога сразу же пошла в гору и вскоре с высоты открылся чудесный вид на залив Ангелов и расположенную по его побережью Ниццу. Еще несколько минут и, повернув направо, мы спустились в прибрежный городок Вильфранш. Король Карл Анжуйский[358] основал его в 1295 году на развалинах древнего римского поселения. Это типичный средневековый город, хорошо сохранившийся до наших дней. Его скученные здания прислонены к горе, а улицы каменными ступеньками проходят под домами, спускаясь к морю. Он всегда был укрепленным пунктом, так как на его набережной могли производить высадки корабли и даже целые эскадры, свободно вмещавшиеся в огромной бухте, глубина которой от 10 до 50 метров, а площадь ее два километра на три.

В 1858 году Сардинское королевство, в которое тогда входил Вильфранш, предоставило здесь базу, ремонтные мастерские и угольный склад для Русского Императорского флота, крейсирующего в Средиземном море. Она разместилась в зданиях, где раньше содержались каторжники Сардинского королевства. Главное строение было возведено в 1769 году около самого моря. На стене, омываемой морскими волнами, был сооружен карниз, по которому день и ночь прохаживались часовые. В 1861 году Вильфранш, одновременно с Ниццей, был присоединен к Франции, правительство которой подтвердило право России на эту морскую базу. Отсюда в 1865 году на фрегате «Александр Невский» отбыло тело сына Царя Освободителя, Наследника-Цесаревича Николая Александровича, скончавшегося в Ницце, для погребения в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге[359].

В 1884 году в помещениях русской морской базы русским ученым А. Коротневым[360] была основана Русская Зоологическая Станция. Вот что представляло собой это учреждение в 1906 году.

«В первом этаже помещается машина, накачивающая соленую воду, необходимую для содержания живых морских рыб и других животных. Во втором и третьем этажах находятся комнаты для научных работ, аквариумы, научная библиотека и музей. Затем здесь еще имеются помещения для некоторых служащих и своя собственная пристань, выходящая на Вильфраншский Залив.

Зоологическая станция, кроме директора, профессора А. Коротнева, имеет еще два постоянных сотрудника: гг. М. Давыдова[361] и В. Гаряева[362]. Кроме того, сюда приезжают для разных работ еще около 80 человек, главным образом, русские и немцы. Работающим предлагается перед отъездом вписывать в особую книгу резюме своих наблюдений. Недавно напечатан отчет этих работ за 1903–1904 годы.

Кроме гистологических и анатомических исследований, станция занялась в последнее время биологическими и физиологическими наблюдениями. Приобретенные недавно приборы для бактериологических наблюдений дадут станции толчок и в этом направлении. Работы ее составляют ценный вклад в русскую и мировую науку.

Музей, находящийся при станции, отправляет в училища и научные учреждения заказанные ему виды местной фауны.»

Я позволил себе так подробно остановиться на этом описании, чтобы в какой-то мере опровергнуть злостные утверждения, в особенности по случаю 50-летнего советского «юбилея», что до «великого Февраля», а также и Октября, Россия представляла собой лишь «пустое место».

В 1932 году эти беспризорная русская Зоологическая станция перешла в ведение Парижского Университета. Долгое время продолжал в ней работать профессор Трегубов. Разумеется, что в наши дни эта станция получила дальнейшее развитие и самое современное техническое оборудовать. Недавно было построено новое судно для этих специальных работ, и оно было всё же названо именем основателя станции — «А. Коротнев»…

Советские океанографические корабли посещают эту бывшую русскую станцию.

* * *

Очень посещается в Вильфранше часовня местных рыбаков, недавно расписанная знаменитым Кокто[363]. Очень любопытна одна фреска, посвященная цыганам, приезжающим ежегодно в Saintes-Maries-de-la-Mer, «Святые — Марии-на-Море» в районе Марселя на празднование своей Святой Сары. Цыган в пиджачке (!) играет на гитаре, а маленькая цыганка пляшет под его аккомпанемент…[364]

* * *

На Вильфраншском рейде часто стояла американская эскадра, семьи чинов которой жили в этом городке, снимали виллы и квартиры, оставляя немало денег в лавках и магазинах. Выполненное требование генерала де Голля американцам очистить территорию Франции и ее порты больно ударило по карманам коренных жителей Вильфранша…

* * *

Поднявшись снова на Нижний карниз, мы направились продолжать наш путь, чтобы посетить полуостров Ферра.

Бесспорно, что главной достопримечательностью этого полу острова является дворец-музей имени Ротшильда. Бесспорно, также, что эта фамилия является как бы символом целой многостолетней эпохи свержения христианских монархий и замены их буржуазными демократиями с происшедшим, однако, непредвиденным срывом в России в коммунистическую диктатуру.

Великая Французская революция подготовлялась почти что целое столетие энциклопедистами, Монтескье, Вольтером и Дидро, если назвать всего лишь этих главных. Многовековая французская дворянская монархия «Божьей милостью» была свергнута в 1789 году, открыв собой эру дальнейших революций, которые всё еще не закончились и в наши дни. Дидро, или как у нас он назывался, — Дидрот, оказался связующим звеном Французской революции с началом борьбы всех «прогрессивных» российских сил и с русской исторической монархией «Божьей милостью». Назовем Новикова[365], современника Дидрота, Радищева, Белинского, Герцена, Толстого и еще целой плеяды менее значительной революционной интеллигенции, а также и великана от Революции — Ленина. В конечном счете все эти революции создавали неописуемые бедствия жестоко обманутым народам, когда все блага земли из рук дворянства переходили лишь во владение буржуазии, создавая этим «новый класс» капиталистических демократий, или советских аппаратчиков, как это случилось при «диктатуре пролетариата» в СССР.

* * *

Когда французские санкюлоты с их «дамами» ворвались в королевский дворец в Париже, то одна из них, усевшись на диване и расправив свои камлотовые юбки, воскликнула торжествующе: «Maintenant ce sont noua les princesses!» — «Теперь „мы“ стали принцессами!». Этим всё сказало…

* * *

Через 128 лет совершенно то же самое повторилось в России.

В первые дни после революции на складе в Смольном разбирают захваченное царское и барское добро. Богатое белье производит впечатление. Озорная Манька даже примеряет поверх старой жакетки особенно необычного вида принадлежность дамского туалета и говорит, делая над головой крендель ручкой: «Буду графуней!». Но художественно выполненная драгоценная посуда и редкие произведения искусства вызывают другую реакцию. Например, на одной тарелке — король в пышном лиловом парике, с аккуратными длинными локонами ниже плеч. На другой — несомненно, королева. Судя по величине ее вздыбленной прически и украшениям на груди, тарелки — старины и красоты музейной.

Коммунистка тетя Катя, возглавляющая группу работающих на складе Манек, Полек и прочих Валек, может быть будущих принцесс и графуней аппаратчиков, с такими словами обратилась к привозящим захваченное добро товарищам:

«Да с таких тарелок никакая пища в рот не пойдет! Вы уже извините нас, фарфоровые товарищи. Благодарим, конечно, за посуду… А вот эти с портретами буржуазии и дворянства, заберите обратно. Мы брезгуем с них кушать».

Не поддастся никакому учету то повальное уничтожение древних зданий и произведений искусства, произведенное «великими» революциями — французской, и октябрьской… Но многое всё же уцелело, и «новый класс» стал прибирать их к рукам.

* * *

Родоначальник династии Ротшильдов родился в 1743 году во Франкфурте-на-Майне. Сначала был мелким торговцем, потом имел меняльную контору, а затем стал банкиром. У него было 10 детей. Одни из них в 1813 году открыл свой банк в Лондоне.

Во время судьбоносного сражения англичан и их союзников против Наполеона при Ватерлоо 18 июня 1815 года, новоиспеченный лондонский банкир находился в районе сражения. Констатировав полный разгром французов, он нанял баркас, на котором отправил в Лондон своего человека, — море ведь было бурное — с приказанием сообщить о полном разгроме англичан и их союзников и, как только это известие дойдет до лондонской биржи, начать массово скупать катастрофически подающие бумаги. Через день или два пришло известие о разгроме французов, бумаги на бирже взлетели вертикально, и Ротшильд оказался несметно богатым человеком.

И настолько, что стал снабжать деньгами европейских монархов (еще не свергнутых!). Австрийским императором ему был пожалован за эти выдающиеся заслуги титул барона. С его помощью другие его братья открыли свои банки во всех главных государствах Европы.

Одна из его правнучек, баронесса Беатриса Ротшильд, бывшая замужем за выходцем их Венгрии — Эфрусси, купила в 1905 году на полуострове Ферра, как раз на перешейке, семь гектаров земли, рядом с имением Бельгийского короля. Были произведены колоссальные земляные работы. Скалы были взорваны; на их месте получилось плоскогорье, на которое было навезено необходимое количество земли; всё это делалось вручную и конной тягой; перед дворцом был разведен сад «а ля франсез», то есть без деревьев, но с экзотическими растениями, бассейнами, фонтанами и статуями, а также и парк с тенистыми аллеями и беседками.

Дворец был закончен в 1912 году. В нем сочетались многие архитектуры, как европейские, так и азиатские, и африканские. Баронесса Ротшильд тотчас же приступила к обмеблированию многочисленных салонов предметами искусства соответствующих эпох, доставляя их из своих особняков в Париже, Ницце и Монте-Карло, а также разъезжая по всем континентам, приобретая по своему вкусу порой бесценные предметы искусства: старинную мебель, гобелены, ковры, картины, статуи и безделушки. Во много миллионов долларов обошлась баронессе эта затея.

Я не имею возможности в моем кратком очерке подробно описывать все собранные здесь сокровища. Замечу лишь, что в этом собрании нет произведений наших российских художников: во Франции русская живопись никогда не ценилась. Единственно, что может иметь отношение к нашему отечеству, это статуэтки Фальконета, творца памятника Петра Великого в Санкт-Петербурге.

Огромное количество произведений искусства Италии собрано в этом дворце. Такие имена, как Тьеполо[366], Беллини[367], делла Роббиа[368], Веронезе[369] сами за себя говорят. Но каким путем попали они во Францию? Для ответа следует обратиться ко временам Наполеоновской эпопеи.

* * *

В Ницце, в марте 1796 года стояла Французская армия под командой генерала Бонапарта, предназначенная для похода в Италию. Произведя смотр, он обратился к войскам: «Солдаты, вы голы, у вас плохая пища… я поведу вас в самые богатые районы Европы… Плодородные долины, цветущие города будут в нашей власти, и вы получите тем богатство, честь и славу!».

Но главным грабителем был сам Бонапарт. На завоеванных накладывались контрибуции, поставки натурой, содержание французских оккупационных войск и прочие тяготы. Генерал очень гордился своими еще небывалыми в анналах военной истории требованиями к побежденным, ибо он так писал в Париж правительству Директории о своем «изобретении»: «…кроме всего вышеперечисленного, я заставил их выдать мне контрибуцию в виде предметов искусства, которые я и препровожу в Парижский Музей: я впервые это осуществляю во времена нашей передовой эпохи». Он и ввел это в систему: при каждом взятии итальянского города, он налагал и такую контрибуцию. Герцог Мантуи, откупившись от разграбления города, среди прочего выдал 20 картин. Университетский город Болонья, со своей «прогрессивной» интеллигенцией, встретил революционных французов с энтузиазмом. Бонапарт был уже недалеко от Римской области. Папа, объятый паникой, тоже «откупился» и среди всяческих контрибуций был вынужден выдать 100 картин. Так продолжалось до 1799 года, когда Суворов очистил Апеннинский полуостров от этих «освободителей», которые пришли в Италию опрокидывать троны и осквернять алтари…

В 1814 году в Париже Александр I разрешил не возвращать краденое итальянцам…

* * *

Среди экспонатов дворца баронессы Ротшильд имеются витрины с костюмами и платьями времен Людовика XV и Людовика XVI, не говоря уже о предметах домашнего обихода, когда-то принадлежавшими лично королям и королевам Франции, из которых некоторым были отрублены головы в Париже. Баронесса очень любила одевать эти костюмы, усаживаться в паланкин королевской эпохи, который ее ливрейные лакеи и носили затем по дорожкам сада и аллеям парка: «Теперь мы стали принцессами и графунями».

В этом и есть смысл Французской революции и нашей.

Октябрь углубил Февраль и наши отечественные Маньки, Польки и Вальки тоже сделались принцессами и графунями советского «нового класса». Таким образом коммуна осуществилась в полном объеме: «Кому — на, а кому — ничего».

* * *

Насмотревшись из первого этажа дворца на далекие силуэты горного хребта Эстерель, что спускаются в море за городом Канны, на дальний берег Итальянской Ривьеры и на находящиеся за нами громады скал, мы направились в городок-курорт Больё, что значит «красивое место». Находящийся в одном километре от дворца, дальше в направлении Италии.

Больё расположен на небольшом пространстве между морем и отвесными скалами, на которых можно видеть Средний карниз, прорубленный среди голого камня, с дорогой уходящей в туннель. Квартал городка, расположенный под скалой, называется «Маленькая Африка» — здесь расположены роскошные виллы, утопающие в садах и парках экзотических растений, бурно растущих во все времена года при благоприятной для них температуре, вследствие укрытия местности от холодных ветров и согревания атмосферы ночью излучениями накаленного за день отвесного каменного барьера.

Берег Больё извилистый, где заливчики чередуются с небольшими мысами, на которых построены первоклассные отели или частные виллы. Сейчас заканчивают новый большой порт на 600 яхт. На одном из мысов, Муравьевом, красуется прекрасная вилла в античном греческом стиле — «Керилос», что значит «Морская ласточка».

* * *

В середине прошлого столетия в семье богатейших банкиров в Париже родились три сына — Иосиф стал депутатом и журналистом левого толка: в демократиях «левизна» — это всего лишь выгодная республиканская профессия, но порой вовсе даже не убеждение. Соломон и Теодор избрали карьеру филологов и археологов, работали в области истории еврейского и греческого народов; Теодор увлекался греческой археологией. Оба они были выбраны в состав Французской Академии.

В начале нашего столетия Теодор Рейнах[370] задумал построить и Больё точную репродукцию древнегреческой роскошной виллы, двухэтажной, огромного размера. Планы постройки, художественное оформление и меблировка были тщательно изучены путем дошедших до нас археологических данных и, в немалой степени, рисунков на древних вазах.

В 1900 году закипели работы. Известные художники и рабочие специалисты трудились над драгоценными мраморами, привезенными из Греции и из Италии; скульпторы создавали барельефы, художники расписывали фрески, полы и стены покрывались мозаиками, мебель была создана из специального дерева, привезенного из Греции… В 1910 году Рейнах мог поселиться в этом высокохудожественном дворце, в котором, отдавая дань современности, было устроено центральное отопление, ванны души и бассейны для плавания, тщательно всё закамуфлированное. Имеется немало подлинных греческих древностей, в особенности художественно расписанных ваз.

Владельцы виллы любили носить древнегреческие хитоны, а перед столами яств возлежали по древнему обычаю на специальных ложах… Если это происходило днем, то перед их взорами сквозь просторные окна открывались изумительные по своей красоте виды на море, на извилистые берега, покрытые сосновым бором, на дворец Ротшильда, только что вышеописанный мною, и, если себе представить узкою полосу сада этой виллы, спускающегося к самому синему морю, то без труда можно себе вообразить это воистину райское место!..

* * *

Особое мое внимание привлекли красующиеся повсюду древнегреческие надписи. Они многое говорили мне, окончившему в 1915 году в Петрограде Третью Классическую гимназию, где греческий язык был обязательным.

Недавно о Советском Союзе был поднят вопрос об образовании в России и в СССР. Цель этой дискуссии, как облегчить советской молодежи получать среднее образование, чтобы с наименьшими усилиями достигать наилучших результатов. Дореволюционная школа, и в частности гимназии, были уже давно в СССР признаны весьма трудными своей загруженностью и, в особенности старой орфографией.

Действительно, загруженными мы были: из 25, поступивших в первый (младший) класс, дошло до восьмого всего лишь 8. Остальные были или поступившими в один из классов во время восьмилетнего периода или второгодники. Одних алфавитов надо было усвоить 5: русский, церковно-славянский, латинский, немецкий — готический и греческий. Это, однако, не помешало нам составить 6-й алфавит исключительно дли учеников нашего класса, как это часто происходит в школах! Начиная с пятого класса мы все были грамотными, и ошибки в орфографии были недопустимы. Древние языке проходились основательно: на испытаниях на Аттестат зрелости надо былопере вести с русского на латинский Цезаря, а на греческий Ксенофонта[371]. Давались соответствующие словари. Французский и немецкий языки были тоже обязательными. Закон Божий давал обширные познания в исторической и религиозной области. История преподавалась от Ассирии и Вавилона до наших тогдашних дней. Русская история проходилась основательно. Математика в полном объеме, а также и физика, а затем такие предметы, как психология, космография и еще другие предметы… «Политграмоте», к сожалению, нас не обучали…

Мы заканчивали нашу гимназию абсолютно грамотными, образованными и с хорошо тренированными мозгами.

Что же происходит в советской «облегченной» школе?

Родившаяся в 1888 году при «проклятом царском режиме» Мариэтта Шагинян[372], ныне советский академик, отвечает на этот вопрос:

«Мы учили трудные вещи, о которых сейчас и не помышляют. Чего стоили церковнославянский… чтение Цицерона по-латыни… Ксенофонта по-гречески… правописание было вдвое, втрое труднее нынешнего. Но, странное дело! Хотя обучение русской грамоте было бесспорно труднее, чем сейчас, но ребята выходили из этих гимназий несравненно грамотее, нежели наши дети при облегченной орфографии.»

Далее маститая писательница делает логические выводы:

«Если действительно хотеть воспитать в преддверии коммунизма миллионы грамотных людей, а не миллионы полуграмотных, надо начинать не с реформы орфографии, а с улучшения наших школ… с общего, из года в год… подъема советской учебной и общественной культуры.»

С этим можно только согласиться, и это тем более, что вот уже 50 лет, как мы неустанно разоблачаем одно из тягчайших преступлений советской власти — уничтожение российского образованного класса, до культуры которого новому советскому обществу еще очень и очень далеко. Напомним, что главная ответственность за это лежит на Ленине. Откуда взять теперь для всех советских бесчисленных учебных заведений, выпускающих малограмотных «ребят», как выразилась малость «осоветившаяся» писательница, такой высококультурный учительский персонал, который был в мое время в Санкт-Петербургской Третьей гимназии? Советам до этого восстановления столь же далеко, как и до того уважении человеческой личности, которое было в России до 1917 года. В этом и заключается российская трагедия…

Следует опровергнуть еще одну клевету о русской средней школе, что она была доступна только «буржуям».

В моем классе учились дружно вместе: сын царского министра, сын вахтера Таврического дворца, сын домовладельца, сын жандармского вахмистра, сын протоиерея, сыновья лавочников, сын профессора университета, сын портного и т. д. Крестьянские сыны составляли главный контингент интерната. Наверное, были у нас и дворяне. Но о многих наших одноклассниках мы вообще ничего не знали. По национальному происхождению у нас были, конечно, великороссы, малороссы, поляки, немцы, среди них один барон, два еврея, и даже один француз! Мы все были одеты в одинаковую форму и по правде сказать, нас мало интересовало сословное происхождение и социальное положение родителей наших товарищей по учению, а также и национальное происхождение каждого: мы все были россиянами…

Еще несколько слов об орфографиях. Несомненно, что упрощение нашей «старой» орфографии это был культурный и национальный регресс. Старая наша орфография вырабатывалась в веках в процессе культурного и национального становления Российского Государства.

С такими мыслями покидали мы дворец «Керилос» с греческими надписями на его стенах.

* * *

Должен еще сказать, что с древнегреческим языком мне совсем не повезло. Во-первых, его было вовсе нелегко зубрить. Впоследствии я узнал, что мой отец вселил для «уплотнения» нашей квартиры верного человека: моего молодого преподавателя греческого языка. Он стал безнаказанно продавать обстановку нашей квартиры, чтобы кормить свою семью, дав понять, что он знает, что я был в Белой армии и проживаю за границей. Греческий язык ему перестал тогда что-либо давать. Он всё же утонул в реке Луге, провалившись под лед во время охоты.

В Риме в 1921 году меня устроили рассыльным в Греческое посольство. Когда же там узнали, что я знаком с греческим языком — меня немедленно уволили.

На этом и заканчиваю мое «путешествие в древность» на греческой вилле «Керилос», что на Муравьевом мысу в г. Больё на Французской Ривьере, и направляюсь в Монте-Карло.

«Часовой» (Брюссель), февраль 1968, № 500, с. 23–27

VIII. (На Ривьере)

Погода стояла великолепная. Средиземноморский Ярило заливал своим ослепительным светом море и горы, создавая максимально красивые пейзажи. Выехав из приморского местечка Больё[373], мы пустили нашу машину в атаку на горы по извилистым узким дорогам, выбитым в скалах, чтобы с Нижнего карниза попасть сначала на Средний, а потом и на Верхний.

Дорога вилась как бы в некоем коридоре между оградами и решетками прекрасных вилл, утопающих в густых зарослях тропических растений. Когда же закончились заселения, дорога стала пролегать среди голых скал: зачастую, с одной стороны — отвесный утес, а с другой — глубокий обрыв в пропасть. На каждом повороте дороги открывался совершенно исключительный по своей красоте вид на вниз лежащие скалы и виллы, а затем и на бесконечные просторы лазоревого моря, на фоне которых живописно извивался полуостров Ферра, покрытый ярко зеленым сосновым бором. Всё время приходилось объезжать остановившиеся машины, пассажиры которых любовались этими чудесами и фотографировали их себе на память.

В этих прибрежных скалах, начинающихся в районе Ниццы и продолжающихся и на Итальянской Ривьере, имеется немало пещер, в которых происходят раскопки, обнаруживающие следы житья не только древних народов, но даже и доисторических. На днях местная газета сообщила, что некий ученый нашел часть человеческого скелета, обладатель которого, по утверждению ученого, жил триста тысяч лет тому назад! Несомненно, однако, что много тысячелетий тому назад тут уже жил человек. В том числе и финикияне, и древние египтяне. Издали мы увидели городок Эз, название которого происходит от египетской богини Изис (Изида). С веками бывает иногда очень трудно найти первоначальный корень названия местности или жилья.

Перед нами высилась как бы огромная «сахарная голова», наполовину срезанная и вся застроенная по срезу. Дома выходят окнами на обрывы, так что можно прыгнуть, при желании, чуть ли не на двести метров вниз. Это средневековый город, в котором дома, тесно прижатые друг к другу, представляют собой и крепостные стены городка. Это один из типичных городов Средневековья с действительно мрачными уличками, проходящими, из-за экономии места, под домами, как это практиковалось в те уже столь далекие времена по всей Европе. Удивительный контраст мрачности этих уличек и замечательных видов из окон домов на сияющие просторы моря с зеленым полуостровом Ферра. Здесь Ницше писал «Так говорил Заратустра», развивая идеи сверхчеловека и его прав на всемогущество. К сожалению, и российский народ испытал уже в наше время последствия этих теорий, написанных в прошлом веке.

С этими мыслями мы направились еще на одну извилистую дорогу между скал, чтобы попасть на Верхний карниз. Достигнув его, мы остановились, и нам представилось еще одно великолепное зрелище: городок Эз был уже внизу, мы его видели уже сверху, а за ним всё тот же замечательный вид на море и на мыс Ферра. Это было грандиозно! Двинувшись дальше, мы заметили на пригорке небольшой городок, по середине которого возвышались огромные развалины, явно древнеримского типа. Он находится, если только можно так выразиться, уже на третьем этаже дорог, проложенных вдоль моря, и на высоте приблизительно в 500 метров. В древне-римские времена это была «Вершина Альп», Summa Alpis — самый высокий пункт дороги, ведущей из Цизальпийской Галлии в Трансальпийскую. Зубрившим в свое время латынь, это многое говорит…

Ныне это Тюрби или Турбин по-итальянски. Проезжал здесь и Данте, и в своем «Чистилище» посвятил Турбин несколько строк, выгравированных на камне одной из стен городка.

Усевшись в кафе с видом на римские развалины, мы стали изучать их историю. Стремясь выйти на просторы теперешней южной Франции, римским легионам предстояло перевалить Альпы, высшим пунктом которых и было местоположение нынешней Тюрби. В те времена горы были покрыты дремучими лесами, населенными многочисленными варварскими племенами, которые и оказали отчаянное сопротивление римским легионам еще до Цезаря.

Цезарь, а за ним и император Август, старались привести к покорности эти племена, что в конце концов и удалось Августу. В ознаменование его побед и замирения края было решено воздвигнуть грандиозный памятник, который и был закончен в 5 году до Р. Х. Он представлял собою постройку в 50 метров высоты. Основание было кубической формы, на котором были выгравированы названия 45-ти покоренных варварских племен; на кубе было построено круглое помещение, окаймленное дорическими колоннами, между которыми стояли статуи римских генералов, особо отличившихся в боях за овладение перевалом. Заканчивался памятник пирамидой, на которой возвышалась огромная статуя божественного Августа.

Рассматривая развалины этого памятника (а сколько я видал уже римских развалин), я подумал — а где же развалины акведука, этой можно сказать, традиционной принадлежности всякого римского строительства? Сразу же спохватился — какие могут быть акведуки на высоте в 500 метров! А в общем, подумал я: разрушили варвары Римскую империю с ее акведуками и человечество перестало… мыться на целые полторы тысячи лет, и только совсем недавно, благодаря современной водопроводной технике, люди вновь начинают мыться.

— «Скажите, месье, дама, на каком языке вы между собой говорите?» — обратились к нам соседи французы по столику — «Мы так и думали, что по-русски. Мы недавно ездили туристами в Россию. Какой прогресс! Какие достижения! Какой прекрасный город Ленинград! Всё так чисто повсюду: царская Россия была самой грязной страной в мире, а СССР теперь самая чистая страна в мире!».

Разумеется, что по моему обыкновению, я не вступил в спор с людьми, говорящими мне, эмигранту, такие «комплименты». Но я их спросил:

— А вы, конечно, живете с комфортом, с ванной?

— О нет, мсье, — ответили они — нам не надо мыться — мы люди порядочные.

На французском языке слово propre имеет двойной смысл: чистый и порядочный. Посмеявшись, и вспомнив наши русские бани, мы пошли осматривать руины римского памятника. С них нам открылся чудесный вид на княжество Монако.

Вдоволь насмотревшись, мы справились, прежде чем уезжать, где находится здесь, в Тюрби, вилла Рудольфа Нуреева, этого на весь мир известного балетного артиста, сбежавшего от большевиков несколько лет тому назад[374].

Вскоре мы двинулись вниз и снова по спиральной дороге с открывающимися прекрасными видами на Монако при каждом новом повороте.

* * *

Существует такая человеческая слабость: как отдельные люди, так и целые государства любят откапывать корни своего самого, по возможности, древнего происхождения. И княжество Монако этого не избежало.

Финикийцы, а кто только не обосновывался тут до них, — построили храм своему богу Мелькарту, а после них греки переименовали этого бога в Геркулеса, сделав таким образом уже полубога; называли его также Монойкос, что значит единственный. Отсюда и пошло Монако. Древние римляне называли теперешнее Монако Portus Herculis Monoeci. Всё это звучит прекрасно: мифологически, археологически и филологически. Но, странное совпадение, — на современном итальянском языке «Монако» значит монах. А в гербе княжества — два монаха! Любопытно, что Монако произносится в трех вариантах: Мо́нако, Мона́ко и Монако́, т. е. согласно национальности произносящего.

Династия монакских принцев Гримальди является одной из самых древних в Европе. В архивах Генуэзской республики она упоминается уже в 714 году. Среди них было много доблестных генералов и адмиралов. С 1308 года Гримальди окончательно обосновались в Монако, где княжат и по сей день. Монакские принцы за эти столетия женились иногда на представительницах угасающих аристократических родов, присоединяя себе их фамилии и титулы. А потому принц Монакский является много раз герцогом, маркизом и графом.

Монакское княжество не велико. Площадь его приблизительно 150 гектаров. Длина вдоль моря 3 с половиной километра, ширина от одного километра до 150 метров. Население 26 тысяч[375]. Недавно я прочитал в путеводителе 1830 года, когда еще ходили дилижансы по верхнему карнизу, а Средний и Нижний еще не существовали: «Внизу находится деревушка Монако, не представляющая ни малейшего интереса для ее посещения». Монакский принц был тогда самым захудалым и бедным принцем из всех суверенных принцев в Европе. Жил он в разрушающемся дворце на своего рода скалистом полуострове. Внизу, около залива проживала рыбаки, а дальше был пустынный и скалистый холм.

Но в середине прошлого столетия всё переменилось, как бы по мановению волшебной палочки. Тогдашний принц Шарль, по-итальянски Карло, отдавая себе отчет в исключительном по своему положению и климатическим условиям княжества, а также и по начавшемуся в Европе развитию туризма и всевозможных «вод», Биаррицов, Баден-Баденов, Карлсбадов и прочих Эмсов, решил применить эти новые возможности и для своего княжества.

В 1862 году принц приглашает директора казино в Бад-Хомбурге господина Бланк, чтобы образовать акционерную компанию о построить казино (игорный дом) на пустынном до того холме (холм по-итальянски — монте), что слева от залива. Таким образом в кратчайшие сроки было построено казино, отели и жилые дома в новом квартале Монте-Карло, на холме (монте) принца Карло (Шарля). Человеческая страсть к азартной игре составила счастье и благополучие Монакского княжества.

С тех пор прошло более ста лет. Принц Карло тогда не ошибся. Вот, что представляет теперь эта жемчужина — княжество Монако.

«В связи с климатом находится и растительность, роскошь и разнообразие которой составляет любопытнейшее явление этого чудного уголка. Великолепная подошва скал служит опорой для фруктовых садов и парков, где тропическая растительность смешивается с лимонными, апельсиновыми, оливковыми, фиговыми деревьями и виноградными лозами, а также и другими растениями, свойственными всему Средиземному прибрежью. Всё зелено, всё в цвету; природа улыбается этому вечному празднику, и зимний сезон не имеет силы над этой вечной весной. Замок принца и все виллы окружены массивом роз и изгородью из герани, букетами кактусов, сверкающих на солнце, как будто лакированные. Страна может быть сравнена с грандиозной оранжереей без стекол, где деревья и цветы, под влиянием воздуха и света, достигли своего высшего расцвета. В некоторые часы дня или ночи можно предположить себя перенесенным в те заколдованные сады, о которых говорят поэты. Здесь лавры — деревья; смоковницы достигают силы дубов; века пощадили узловатые стволы оливковых деревьев и рожковые деревья с их блестящей листвой изгибают перед изумленным глазом свои фантастические стволы, походящие на чудовища. Затем следует японские кизильные и рябиновые деревья и, наконец, ниже лимонные и апельсиновые деревья, к золотисто-красным плодам которых только рукой подать; то здесь, то там на прогалинах приморские сосны поднимают свои стройные стволы к небу, густолиственные миртовые и гранатные деревья».

Сегодня 19 ноября — национальный праздник княжества Монако, день тезоименитства принца Ренье III. Имея заранее полученные именные приглашения, мы направились в величественный собор, находящийся невдалеке от княжеского дворца, где 12 лет тому назад произошло бракосочетание принца с американской кинематографической артисткой Грейс Келли, ставшей светлейшей принцессой Монакской, герцогиней Валентинуа, графиней Карладес, графиней Ториньи, герцогиней Естутевиль и пр. и пр.

После торжественной мессы при участии симфонического оркестра и оперных певцов, был выход княжеской четы с наследником, окруженных сановниками княжества и дипломатическим корпусом. Принцесса Грейс (грация) блистала своей красотой, подкупающей простотой, но и достоинством, которые, одновременно с ее неизменным тактом стали причиной любви к ней всего населения княжества. То же самое можно сказать об очаровательной Бельгийской королеве, об императрице Иранской, о супруге Норвежского наследника престола и о графине Чернышевой-Безобразовой[376], ставшей по замужеству эрцгерцогиней австрийской. Следует отдавать себе отчет о происшедших за последние 50 лет колоссальных социальных сдвигах и, в первую очередь в России, с окончательным и бесповоротным падением в ней сословного строя. Закончилась эпоха членов царственных династий и морганатических браков…

Княжество Монако имеет и свои «вооруженные силы». Все, присутствовавшие в соборе, направились на площадь перед княжеским дворцом, чтобы присутствовать на военном параде. Были выстроены княжеские карабинеры, своего рода Гвардия, полиция пешая и моторизованная, и пожарная команда. Все в формах «мирного времени», соответствующих разнообразных окрасок, а не защитного цвета. На фоне древнего замка, стройка которого началась в XIII веке, стройных пиний, средневековых пушек со сложенными около них чугунными ядрами, множества флагов, гремящей музыки и звона колоколов проходили княжеские части. Картина, озаряемая ослепительным южным солнцем, была чрезвычайно живописной. Княжеская чета и сановники княжества смотрели на парад из окон дворца.

Я смотрел на перестроения частей, и мне показалось, что я заметил что-то общее в выправке и приемах карабинеров с нашими российскими войсками. Я не ошибся. С конца сороковых годов карабинерами принца командовал бывший капитан Императорской армии фон Кнорре[377]. Вскоре после октябрьского переворота он был генерал-инструктором Казачьей Его Величества Персидского Шаха дивизии. Затем в рядах французского Иностранного Легиона он дослужился 23-летней службой до чина майора. Одним из полков Легиона командовал предшественник теперешнего монакского принца — принц Людовик Второй (в свое время принц присутствовал на коронации покойного Государя Императора Николая Второго). Возвратившись в Монако, принц и предложил майору де Кнорре принять командование своими карабинерами. Теперь, выйдя в отставку, де Кнорре является президентом и администратором нескольких нефтяных компаний.

* * *

По окончании парада мы направились посетить находящийся по близости от дворца принца Океанографический музей. Принц Альберт, во второй половине прошлого столетия положил основание исследовательскому институту морских течений, их температур, морской фауны и т. д. Впоследствии было построено колоссальное здание с аквариумом живых рыб, моржей, тюленей и пр. Специальная машина подает морскую воду.

В залах выставлены всевозможные приборы, снасти, репродукции кораблей, графики и пр. Подходя к зданию, мы заметили слева на главном фронтоне огромную надпись, выгравированную в камне — «Витязь». Библиотекарь музея показал мне книгу на русском и французском языке, изданную в Петербурге в 1894 году адмиралом Макаровым. Под его командой, он был тогда в чине капитана 2-го ранга, корвет «Витязь» совершил кругосветное плавание с 1886 по 1889 год по следующему маршруту: Петербург-Южная Америка — Сандвичевы острова — Япония — Сингапур — Аден — Суэц — Мальта — Гибралтар — Петербург. В Японском море, в заливе Петра Великого было основана гавань «Витязь». Были произведены огромные гидрологические работы офицерами и матросами корвета. Были и другие русские корабли: «Рюрик», «Кроткий», «Воевода», «Гайдамак», «Наездник», «Светлана» и др. Свое посвящение адмирал составил так: «Да послужат труды этих исследователи драгоценным заветом дедов своим внукам, и да найдут в них грядущие поколения наших моряков пример служения науке»…

* * *

Спустившись с колоссально — огромной скалы, возвышающейся над уровнем моря, на которой уместился княжеский дворец, старый город, парки, собор и Океанографический музей, мы, проехав вдоль порта с его купальнями, стали подниматься на холм (гору) принца Карла, — чтобы добраться до казино Монте-Карло. Слева, в ста метрах, не доезжая до казино, были расположены конторы Онасиса.

По моему разумению, этот новый квартал Монте-Карло был построен очень неудачно. Фасад казино обращен в сторону гор, а главный бульвар обстроен домами с двух его сторон, которыми вовсе закрывается вид на море. Вдоль берега моря проходила железная дорога, которая теперь, слава Богу, переложена во вновь пробитый в скалах туннель, а вдоль берега строится новый очень дорогой «приморский» квартал, причем засыпанием камней в море уже отвоевано 7 гектаров. Монте-Карло модернизируется.

Как я указывал выше, казино было построено, а также и прилегающий к нему театр, в конце прошлого столетия архитектором Гарнье[378], строителем Парижской оперы, в стиле belle époque, — доброго старого времени! — и с тех пор никаких переделок не было произведено. Весь архитектурный ансамбль площади перед зданием казино сохраняется в неприкосновенном виде, а вечером освещается электричеством, но на манер не то газовых рожков, не то керосиновых ламп. Слева от входа в казино высится огромное здание Отель де Пари, из которого имеется даже подземный ход, облегчающий попадать в игорные залы казино. Клиентами в этом отеле могут быть только миллионеры. Порой тут происходят парадные обеды, плата за которые или равняются месячному заработку рабочего или служащего, или даже его превосходят, — «Пир во время чумы».

Интересующемуся социальными проблемами при капитализме есть, что понаблюдать. В общем, тут царит настоящая демократия: деньги открывают все двери и сглаживают все сословные перегородки. Тут всё смешалось. Еще не разорившиеся аристократы, коммерсанты, фабриканты, дипломаты, в том числе и советские, люди неизвестных профессий и доходов: все они охотно «сосуществуют» и светски улыбаются. До войны 1914 года бывали тут и наши россияне, всех сословий, имевшие в изобилии золотые царские рубли, которые они и проигрывали в рулетку. В некоторых случаях дирекция казино оказывалась настолько человеколюбивой, что некоторым нашим престарелым эмигрантам, особо в свое время проигравшимся, платила в начале двадцатых годов довольно приличную пенсию!

Разумеется, что коренные уроженцы княжества Монако, — монегаски, — не платят налогов — для княжества вполне достаточно доходов казино. Они говорят на «монегаск» — ужасающей смеси французского и итальянского языков. Казино это открыл, как я уже сообщал, г-н Бланк, т. е. Белый. В рулетку можно ставить и на «черное», и на «красное», но, как остроумно говорится, выигрывает неизменно «белое», т. е. казино. Наши соотечественники, эмигранты, да и не только наши соотечественники, занимались и всё еще занимаются какими-то замысловатыми расчетами, чтобы изобрести такую верную «систему», чтобы выиграть наверняка. Зачастую случается, что приехавшим издалека не на что возвращаться домой! Всё стремясь отыграться, оставались с совершенно пустыми карманами. Всё это известно.

Однажды мне пришлось говорить с советскими моряками океанографического судна, стоявшего в порту. Один из них мне рассказал:

«Знаете, случилось это еще задолго до революции. Прибыли сюда, как мы теперь, русские военные моряки. Капитан попробовал счастья в казино и проиграл… казенные деньги. Что делать? Его офицерская честь (!!!) обязывала его стреляться. Но его соплаватели решили его выручить. Они направили орудия на казино и потребовали возвращения денег, что и было исполнено».

Мои собеседники рассказывали мне этот эпизод с явным удовольствием и одобрением.

«Одним словом», — сказал я, — «грабь награбленное». Советские моряки весело смеялись. И я вместе с ними…[379]

Лет двадцать тому назад пришлось мне побывать в Монте-Карло. Мне сказали, что ливрейный швейцар при главном входе в казино, Жозеф, коренной монегаск, долго жил в России, служа шофером у Свиты Его Величества генерала князя Барятинского[380], офицера Стрелков Императорской Фамилии. Жозеф носил во время войны форму этого полка. После революции он вернулся в Монако. Встретив бедного и уже немощного князя, он взял его к себе, а после его кончины добился его похорон с отданием воинских почестей карабинерами принца. Я пошел его проведать этого монегаска.

— Ну, как живете? — спросил я его.

— Да как? — сказал он мне, горестно покачав головой — не жисть, а жистянка!

* * *

Сегодня вечером монегасский национальный праздник закончится спектаклем гала в театре при казино. Будет блистательный театральный зал и нарядная публика в парадных формах, фраках, мехах и драгоценностях.

В этом знаменитом театре выступали все самые известные артисты всего мира. Следует упомянуть многих русских артистов оперы и балета. Дягилев[381] привозил сюда свои оперные и балетные труппы. Здесь танцевали Павлова[382], Нижинский[383], Лифарь, а ныне Нуреев. Здесь выступали Шаляпин[384], Дмитрий Смирнов[385], Мария Кузнецова[386], Мельник[387]. И немало других русских менее известных артистов потрудились здесь во славу русского искусства. Бакст и князь Шервашидзе[388] и другие русские декораторы украсили своими талантами спектакли этого знаменитого театра. Русские пианисты, скрипачи и дирижеры внесли свой взнос в прославление здесь русской культуры.

* * *

Можно много написать о россиянах, постоянно живших в Монако или еще живущих. Но для этого требуется большая исследовательская работа, которую необходимо осуществить с большой точностью, дабы никого не забыть и никого не обидеть. Но, может быть, такая работа кем-нибудь уже и выполняется?

* * *

Начиная двигаться дальше, мы решили подняться на Средний карниз, чтобы посетить сады экзотических растений. На любого туриста, не проживающего на Лазоревом берегу, эти сады кактусов и агав всех сортов производят неизгладимое впечатление. Расположены они на фоне голубого моря всех оттенков синевы, а внизу, между садами и морскими просторами простирается, как на ладони, всё это чудесное княжество Монако…

* * *

Налюбовавшись еще раз, а любоваться можно бесконечно, мы взяли наш путь в направлении Ментона и итальянской границы. Вскоре, после очередного поворота, мы увидели расположенный вдали типичный средневековий городок, а в середине его возвышающийся замок. Это Рокебрюн, что значит — коричневые скалы. Замок этот, сооруженный в X веке, итальянской стройки, является прототипом всех замков, которыми покрылась вся Европа, через два столетия после Рокебрюн, в наступившую эпоху «мрачного» Средневековья. Замок составлял общий архитектурный ансамбль укрепленного пункта с окружающим его городком: дома, плотно прижатые один к другому, с узкими уличками, проходящими под ними, с тупиками, амбразурами, западнями и внезапно опускающимися железными решетками, снабженными остриями. Чтобы атаковать замок, надо было преодолеть этот ощетинившийся лабиринт, град камней, стрел и кипящего оливкового масла! Стены замка построены толщиной от двух до четырех метров. Замок «меблирован» — можно получить представление, в каких сурово примитивных условиях жило тогда человечество в этом крае. Эта крепость, как же ее иначе назвать, стояла на единственной проезжей дороге, контролируя пешее и конное движение из Италии в Прованс, т. е. в теперешнюю Францию. С XIV столетия и до 1848 года, когда прокатилась по Европе волна революций, замок принадлежал династии Гримальди, принцев Монакских. Сжатая среди домов, ютится церковь Святой Маргариты. В ней можно видеть копию «Страшного Суда» Микеланджело, что в Сикстинской капелле в Риме, но уменьшенную в 52 раза!

В 1467 году в Рокебрюн свирепствовала ужасающая эпидемия чумы, против которой тогда не было возможности бороться — надо было ждать, неся колоссальные ее жертвы, когда она закончится. Ища спасения, жителя дали обет совершать ежегодно так называемые «Мистерии», т. е. исполнять Страсти Христовы в ветхозаветных костюмах и в декорациях городка, столь схожих с древним Иерусалимом. Ежегодно, 5 августа, жители Рокебрюн, из рода в род, вот уже более пятисот лет, выполняют обет, данный их столь далекими предками…

Приблизительно треть моей жизни я прожил в Петербурге, треть в Париже и треть на Лазоревых берегах, к красотам которых я однако никак не могу привыкнуть, будто я прибыл сюда всего лишь вчера!

Собравшись с силами, мы направились по пешеходной дорожке на местное кладбище. Мы думали: если бы мертвые имели возможность, как и живые, любоваться природой, как бы были они довольны тут лежать!

Справа от входа мы заметили православный крест белого мрамора, установленный на мраморной плите. Мы прочли: «Великий Князь Александр Михайлович. Великая Княгиня Ксения Александровна[389]».

Великий Князь, адмирал Императорского флота, положил начало Российской военной авиации; скончался в тридцатых годах. Его супруга, Великая Княгиня, — в 1960 году. Она была сестрой убиенного Государя Императора Николая Второго.

«Часовой» (Брюссель), январь 1969, № 511, с. 18–22

IX. (На Ривьере)

Когда Адам и Ева были изгнаны из земного рая, то Ева, обманув бдительность ангела с огненным мечом, успела спрятать в своих золотистых косах лимон. Блуждая по миру в поисках за местностью, могущей заменить земной рай, они пришли в Ментон. Восхищенные дивным краем и найдя, что им нужно, Ева посеяла лимон в этой плодородной почве. «Расти и размножайся, небесный плод», — благословила она его — «в этом достойном тебя саде!». Нужно полагать, что этот райский плод или благословение Евы, имели чудодейственную силу. В настоящее время культура лимонов составляет главное занятие местных садоводов. Многие миллионы лимонов, апельсинов и мандаринов, а также и прекрасного оливкового масла предназначены для экспорта.

В январе здешний городской муниципалитет, стараясь подражать Ницце, устраивает свои карнавальные празднества с «боем цветов», «боем конфетти» и пр. Улицы, обсаженные лимонными, апельсиновыми деревьями и олеандрами, украшаются по своим размерам почти что триумфальными арками желтого цвета, потому что сплошь покрытыми мозаикой из лимонов. Огромные колесницы, тоже декорированные лимонами, украшаются еще местными красавицами, причем наиболее художественно убранные колесницы получают призы города Ментона.

Ментон расположен на берегу полукруглого залива, разделенного на две почти равные части скалистым, далеко врезывающимся в море выступом, по склонам которого построен «старый город», то есть средневековый, с узкими улочками, в подножии которого расположен порт Ментона, где, кроме рыбачьих лодок, стоят и частные яхты. Еще в недавние времена вдоль набережной города стояли прекрасные виллы среди тенистых садов; за последние послевоенные годы на месте этих вилл выросли плечом к плечу очень роскошные многоэтажные дома, отдавая дань современной модернизации. Для богатейших обитателей этих домов был недавно закончен новый большой порт для стоянки сотен их яхт.

Вследствие своего счастливого географического положения, Ментон прекрасно защищен от всех холодных северных и западных ветров грядой очень высоких гор. Северные ветры иногда переходят через вершины гор, но проносятся тогда высоко над городом и ударяются в море лишь на большом расстоянии от берега. Этим объясняется то явление, что море иногда сильно волнуется на известном расстоянии от берега, тогда как оно совершенно тихо у самого берега. Скалистые горы, обступающие город, накаливаясь на солнце, отдают потом эту теплоту обратно, что несколько повышает среднюю температуру Ривьеры, создавая благоприятные условия для растительности, — лимонные деревья, например, цветут целый год. В конце прошлого столетия и начала двадцатого сюда посылались страдающие всеми формами туберкулеза, бронхитом, катаром, подагрой, анемичные, нервные, и вообще больные нуждающиеся в постоянно ровном климате. Но современная медицина признала, что морской воздух вреден для туберкулезных и ревматиков, а потому их стали отправлять в близлежащие горы.

До 1914 года в Ментоне, наряду с англичанами и немцами, была богатая русская колония, а также и много приезжающих, чтобы променять русскую суровую зиму на солнечно теплый, вечно цветущий пейзаж лазоревого Средиземноморского берега Ривьеры.

Хотя теперь американцы и заменили русских, но память о золотых царских рублях и их щедрых держателях не перестает передаваться из поколения в поколения местных жителей.

Разумеется, что, как и во всех местах тогдашнего русского сосредоточения за границей, в Ментоне была воздвигнута православная церковь во имя Пресвятой Богородицы «Всех Скорбящих Радостей». Закладка ее состоялась 5 июня 1892 года, а 24 ноября того же года храм был освящен и в нем начались богослужения. Постройка церкви производилась по плану и под руководством архитектора Терслинга[390]. Крыша ее двухскатная, крытая черепицей. Купол украшен колонками и изразцами, увенчанный синей главою с крестом. С внешней стороны храм очень красив и является одной из достопримечательностей Ментона. На алтарной стене, с внешней стороны, обращенной к юго-востоку, в изящной нише, был нарисован величественный образ Царицы Небесной с подписью: «Милосердные двери отверзи нам, благословенная Богородица». Иконостас устроен из каррарского мрамора в один ярус, с изящными колоннами, капителями, карнизами и украшениями. Он представляет из себя подражание греческому стилю IX столетия. Иконы написаны известным художником Брюлловым[391]. Большой образ Воскресения Христова написан Н. И. Юрасовым[392].

К церкви примыкает так называемый «Русский Дом» для приезжавших на зиму больных соотечественников со скромными средствами. Полный пансион стоил 55 рублей в месяц. Дом находился под покровительством Великой Княжны Анастасии Михайловны[393].

Вскоре после войны 1914–1918 гг., в виду наплыва русских беженцев, невдалеке от церкви был построен многоэтажный дом, где нашли приют престарелые эмигранты тех времен. И теперь это старческий Русский дом.

Церковь и дома находятся ныне в ведении «Общества помощи русским в Ментоне» председательницей которого состоит графиня И. С. де Шевильи[394], русская по происхождению, а вице председателем известный церковный деятель А. Д. Филатьев[395]. В этот Русский Дом принимаются престарелые русские не только из Ментона, но и из всех городов Франции, а также и из заграницы. Еще выше в гору расположено старое русское кладбище, где имеется, видимая издалека, изящная часовня с голубым куполом, устроенная графом Протасовым-Бахметевым[396] в 1886 году.

Церковь, Русские Дома и кладбище являются свидетелями славного пребывания в Ментоне граждан Императорской России, но не имеющими больше ни малейшего интереса в общественной жизни города.

Надо отметить, что эта общественная жизнь Ментона находится в руках очень «прогрессивных элементов», по признаку, с нашей точки зрения, что рыба всегда гниет с головы. Разумеется, что процветает местный отдел «Франция — СССР». В ноябре 1967 года он устроил чествование покойного Анатолия Васильевича Луначарского, «верного друга Франции и Ментона». Местная французская газета, которая, не устыдившись, и сообщила, что этот друг Франции, Луначарский, был народным комиссаром Просвещения в первом составе Совнаркома, председателем которого был Ленин. Но эта буржуазная газета воздержалась сообщить, что Ленин заключил с немцами Брест-Литовский мир, вследствие которого Франция вынуждена была продолжить войну на 1918 год, понеся сотни тысяч убитыми и ранеными…

«Друг Франции» Луначарский в свое время приказал советским газетам поместить известную статью М. Горького «Плюю в твое лицо, прекрасная Франция» (по случаю неудавшейся французской антибольшевистской интервенции).

На торжество приехала из Москвы дочь Луначарского, Ирина Анатольевна. При входе в отель, где живал Луначарский, была прикреплена мемориальная мраморная доска, а приехавшими из Парижа представителями посольства СССР, местными властями и прогрессистами всех мастей были произнесены трогательные речи с возложениями венков и вещаниями о нераздельной дружбе между Францией и Советским Союзом. По пути традиционно лягнули и царскую Россию. Ментон и Сочи были объявлены городами-близнецами. Если приехавшие советчики не выразили, разумеется, ни малейшего внимания ни к Русской церкви, ни к Русским Домам, ни к Русскому кладбищу, то гостеприимные хозяева-французы, помня о притекавших когда-то в Ментон царских золотых рублях, льстили себя надеждой, пребывая в своем традиционно развесисто-клюквенном комплексе, не появятся ли и теперь многочисленные советские туристы с соответствующими рублями?

На другой день дочь любвеобильного народного комиссара Луначарского, сопровождаемая отцами города Ментона, отправилась в городок Сен-Поль-де-Ванс, артистический центр Лазоревого берега, навестить старого друга своего отца, художника Марка Шагала, которого, по предложению Луначарского, Ленин назначил тогда народным комиссаром изящных искусств в Петрограде, оказав, таким, образом, свое признание футуристическому «искусству». В Советском Союзе уже давно произведения этого «искусства» снесены в подвалы, но зато оно процветает как никогда на прогрессивном Западе. Вспомним, что мы тогда воевали против большевиков на всех фронтах гражданской войны, гибли в чрезвычайках или умирали от голода и болезней. Оклеветанный маршал Франции Петен, обращаясь по радио к населению, говорил: «Французы — у вас короткая память!». Судите сами, был ли он прав. Марк Шагал, бывший народный комиссар эпохи Брест-Литовского мира, объявлен теперь почетным гражданином города Ниццы, а также и других городов Франции, и награжден высшей степенью ордена Почетного Легиона!

Среди всевозможных советских делегаций, приезжающих на Ривьеру и живущих в отелях-дворцах, не имея контакта с местными пролетариями, приехала как-то в Ментон и министр советской культуры товарищ Екатерина Фурцева[397]. Ей всё показывали на Ривьере, угощая ее подобострастно в самых дорогих капиталистических ресторанах, буквально «катая ее как сыр в масле», ни минуты не забывая, конечно, о проблематичных советских туристах и их рублях.

К ней приставили переводчицей совсем молодую русскую барышню, дочь русских эмигрантов.

Фурцева как-то ее спросила:

— А что делает ваш папа?

— Мой папа шьет балетные туфельки.

— Знаете — сказала Фурцева — у нас это дефицитная профессия, и ваш папа мог бы у нас очень хорошо устроиться.

— Спасибо — ответила с французским акцентом милая барышня — но мой папа не совсем дурак, чтобы ехать в Москву.

Фурцева разгневалась, и ей переменили переводчицу. Злоключения нашей милой барышни этим не закончились. Когда она рассказала обо всем своему отцу, то и он остался очень недоволен: «Надо было сказать Фурцевой, что твой папа совсем не дурак, чтобы переселяться в Москву, а ты сказала — не совсем дурак!».

Осмотрев Ментон, отправились мы к итальянской границе. Над ущельем, границей между Францией и Италией, переброшен мост Сен-Луи. Затем дорога проходит, высеченная в знаменитых Красных Скалах, основания которых испещрены глубокими гротами. Уже в XVIII веке внимание ученых было обращено на эти гроты, которые служили жилищем первобытных людей, а потому предполагалось, что в них можно найти свидетельства о жизни этих жителях очень древней эпохи. И действительно, в конце прошлого века здесь был найден целый ряд скелетов животных и людей, относящихся несомненно к самым первобытным временам каменного века, равно и много орудий и других предметов. Доисторический музей находится недалеко от границы, но уже на итальянской территории и содержит археологическую коллекцию, добытую из раскопок, произведенных в этих Красных Гротах.

Осматривали мы этим гроты и думали — не пригодятся ли снова они для укрытия выживших представителей «прогрессивного человечества» после атомного пожара нашей грешной Земли? Пройдут тысячелетия, вновь народится, разовьется и созреет прогрессивное человечество, будет рыться в Красных пещерах, в развалинах Ментона и на его свалках, чтобы тащить в свой Доисторический Музей какие-то непонятные сплавы стекла и металлов, что-то вроде обрубков безобразно-примитивной скульптуры, то уцелевшую пивную бутылку, а то какие-то черепки с изображением совершенно непонятных фантастических чудовищ (Пикассо). И будут долго ломать себе голову, к которому каменному веку отнести эти черепки, к давным-давно предысторическому, или к доисторическому предатомному?

Найдут и мраморную доску с непонятной надписью на неизвестном языке. Долго будут корпеть мировые ученые, чтобы ее расшифровать. После длительных поисков догадаются, наконец, что эта доска соответствует одной из эпох каменного века, когда, по-видимому, «чары луны»[398] обвораживали всё тогдашнее человечество. Это и была, считали они, религия этих пещерных жителей, но им так и не удалось доискаться, что идолом-то был Карл Маркс, а Ленин пророк его.

А в то же время физики и химики, ученые коллеги этих археологов-филологов, будут опять открывать атомную энергию. А равнодушные Красные Скалы на теперешней франко-итальянской границе будут по-прежнему зиять своими глубокими пещерами и снова гостеприимно взывать к очередному прогрессивному человечеству — «Добро пожаловать!».

«Часовой», Брюссель, январь 1972, № 547, с. 12–14

X. (В Италии)

За горным перевалом Апеннин перед нами заблестело лазоревое Средиземное море Итальянской Ривьеры. Наша машина плавно скользила вдоль побережья в северном направлении в сторону Генуи.

В августе 1799 года, в результате побед фельдмаршала Суворова на реке Адде, при Нови и на реке Треббин вся северная Италия была очищена от революционных французских войск и лишь 23-тысячная армия генерала Моро[399] оставалась блокированной в районе Генуи. Союзные русско-австрийские войска занимали все горные перевалы Апеннинских гор, по одному из которых мы только что проехали, и положение французских войск с каждым днем остановилось безнадежнее, как в смысле снабжения, так и вследствие проявлений крайнего недовольства и озлобленности генуэзцев за революционные меры французов, объявивших войну престолам и алтарям. При осаде Генуэзского плацдарма происходили мелкие стычки, то вылазки гарнизона, то разведки осаждающих.

Наша машина шла как раз по тогдашнему театру военных действий. Побережье Итальянской Ривьеры чрезвычайно живописно благодаря горной местности, покрытой оливковыми деревьями олеандрами и пальмами. Дорога то поднимается вверх сплошными зигзагами, то спускается к морю, причем ежеминутно, как в калейдоскопе, меняются перед нашими взорами пейзажи один прекраснее и оригинальнее другого и всегда почти на фоне южного голубого моря.

Если и сейчас дорога чрезвычайно узкая и опасная, то можно себе представить, какой она была 165 лет тому назад, когда вдоль нее действовали чудо-богатыри Суворова. Тогда с трудом проезжала по каменным выбойкам повозка с припряженными мулами, часто в помощь лошадям, которые не справлялись с крутым подъемом. Среди палящего августовского жара казачий полк полковника Молчанова, преодолевая с боем один за другим невысокие перевалы, гнал французов от Сестри в сторону Генуи, занимая одно селение за другим. Мысленно следуя за казачьими сотнями, мы, можно сказать, вместе с ними въезжаем в знаменитый курорт Рапалло.

Здесь, в 1922 году встретились советские делегаты Генуэзской конференции держав с представителями побежденной Германии. Советский Союз установил с Германией нормальные дипломатические отношения, причем по взаимному соглашению были преданы забвению все экономические договоры, заключенные предыдущими правительствами обеих стран, царским и кайзеровским. Здесь были пущены ростки советско-германской дружбы, позволившей изготовление в СССР тяжелого вооружения и авиации, запрещенных Германии по Версальскому договору. Здесь было положено начало возрождению германской военной мощи, развязке Второй мировой войны вследствие пресловутого пакта Молотова-Риббентропа в конце августа 1939 года. Здесь же советской дипломатией было предопределено вторжение на российскую территорию германских дивизий Гитлера 22 нюня 1941 года.

С такими мыслями мы продолжали наш путь в направлении Генуи по следам казаков Молчанова, которые достигли местечка Рекко, проехав которое, мы вскоре оказались в предместьях Гену и.

В Средние века Генуэзская Республика была сильной морской державой, конкурировавшей с блистательной Венецией, Пизой и Амальфи в торговле, искусстве и богатстве, когда корабли этих аристократических республик встречались на всех известных тогда морских путях востока и запада. Крестоносцы на огромных генуэзских кораблях отплывали освобождать Гроб Господень, грабя по пути всё, что встречалось, как неверных, так и христиан, обогащая свои республики.

В старинных кварталах Генуи можно видеть величественные дворцы тех времен, соборы и множество церквей. Покровителем города был тогда и остался по сей день Святой Георгий, который, как известно, являлся до «Великого Октября» покровителем и города Москвы. Но генуэзский Святой Георгий совсем не такой, как московский Победоносец. Будучи покровителем буржуазной Генуэзской Республики, он был, что совершенно понятно, и покровителем торговли этого города. Можно видеть огромный дворец Святого Георгия, в котором помещался Банк имени этого Святого — Банк Святого Георгия! По преданию, именно здесь и был впервые выписан первый вексель, а также, говорят, изобретен кредит и двойная итальянская бухгалтерия. Также можно видеть дом на улице Святого Луки, где родился Христофор Колумб; старинный квартал города был срыт, но дом оставлен в назидание потомству, как исторический памятник. Впрочем, на Корсике тоже имеется дом, в котором родился Христофор Колумб, может быть, имеются месторождения знаменитого мореплавателя и в других местах! Открытие Нового Света Колумбом оказалось роковым для всех итальянских республик, открылись новые морские пути, богатейшие города-колонии этих республик на востоке Средиземного моря были завоеваны турками и блистательные Венеция, Генуя и Пиза начали медленно умирать.

В 1795 году войска генерала Бонапарта завоевали все итальянские республики и Папскую область. Генуэзская буржуазно-аристократическая республика тоже прекратила существовать, как независимое государство, волею французской революционной Директории, которая тогда управляла Францией. На улицах Генуи разыгрывалась тогда столь нам горестно известная картина бескровного Февраля 1917 года в Петрограде. Происходило великое ликование и беснование. Всё смешалось в безумном энтузиазме. Бедные, богатые, аристократы и плебеи, даже патеры и монахи следовали за колесницей, на которой красовалась девица, изображавшая богиню войны (смерть буржуям!), на главную площадь города, чтобы по уже установившейся традиции революционных французов, посадить там «дерево свободы». Во имя этой самой свободы представителей свергнутого правительства хватали и бросали в тюрьмы.

Толпа пела «гимн свободе», а в то же время грабила дворцы, жгла на кострах головной убор и трон дожа, дворянские книги и разбивала памятники, свидетельствовавшие о былом величии Генуэзской республики… Вспомним, что в первые дни нашего Февраля революционные приемы, хотя и тождественные с вышеописанными, но были более практичного характера: горел Окружной суд, Охранное отделение и полицейские участки, где уничтожались «дела» революционеров, среди которых было немало «осведомителей» Охранки, а также и «дела» социально близкого им элемента, то есть уголовников. Но отрезвление наступило очень быстро. Его вызвали наглость французов-завоевателей, жестокость и беспринципность их ставленников из местных «демократов», контрибуция и поборы предметами искусства и, разумеется, как в таких случаях всегда бывает, недостаток съестных припасов и явный голод. Если к этому прибавить систематические осквернения церквей, кощунства и издевательства над религией, то окажется совершенно понятным, что каждое народное возмущение происходило при криках толпы — «Да здравствует Мария», то есть Божия Матерь…

В таком положении оказались в те августовские дни 1799 года французские войска генерала Моро, осажденные в Генуе австро-русскими войсками под командованием генералиссимуса Суворова. Генерал Моро был талантливым генералом и соперником Бонапарта. Когда этот последний сделался императором Наполеоном, генерал Моро с ним не поладил, уехал в Соединенные Штаты Америки, затем попросился на службу к Императору Александру Первому и был убит французским ядром в сражении при Дрездене в 1813 году! Действительно российские миражи в Генуе!

Уже на нашей памяти во время конференции в Генуе в 1922 году произошли некоторые события, нас тогда действительно ошарашившие. Итальянский король, женатый на дочери Черногорского короля, воспитаннице Смольного Института, жал руку наркоминделу Чичерину, главе советской делегации, изощряясь в комплиментах по его адресу, находя его фамилию созвучной итальянскому языку: чичероне, и чичча, что на римском диалекте значит — говядина. Это как раз была эпоха радужной зари, исходившей из перспектив торговли с людоедами. Король царствует, но не управляет, а потому и жмет кровавые лапы убийц российского народа. С тех пор прошло 42 года, и наша впечатлительность изменилась на 180 градусов — мы теперь не удивляемся, когда убийц российского народа встречают пушечным салютом, полагающимся монархам, и когда просвещенные торгаши Запада пресмыкаются перед ними подобострастно.

Небезынтересно привести здесь советскую версию и ее стиль касательно этой конференции в Генуе:

«Иностранные империалисты, провалившись с планами военного сокрушения Советской России, теперь строили планы экономической войны против Советской Республики в целях превращения ее в колонию „мирным“ путем, при помощи своих капиталов. В начале 1922 года на сессии Верховного совета Антанты в Каннах (Франция) премьер-министр Англии Ллойд Джордж[400] предложил созвать международную конференцию „для восстановления жизнеспособности европейской системы“. Империалисты рассчитывали разрешить задачу восстановления Европы за счет Советской России. Они вручили советской делегации меморандум, в котором требовали уплаты всех долгов Царского и Временного правительств, возвращения иностранным капиталистам конфискованных советской властью предприятий, прекращения коммунистической пропаганды в других странах. Советская делегация отвергла притязания империалистов и предъявила контрсчет за убытки, причиненные блокадой и интервенцией. Советское правительство соглашалось уплатить довоенные долги (курсив мой. Л. К.), но требовало отсрочки платежа на 30 лет и предоставление России кредитов для восстановления народного хозяйства».

Конечно, у «буржуев» в зобу дыхание сперло: уплата долгов и кредиты! Кредиты: это ведь и есть столь желанная торговля с людоедами, что в нашем понимании и является началом поддержки большевиков иностранными капиталистами. Любопытно вспомнить, что и в наши дни еще теплится у «буржуев» надежда получить от послесоветской России за царские займы! И это после многолетнего сосуществования с грабителями и убийцами российского народа!

Пока всё это мы думали и горестно переживали, наша машина утром 6 апреля сего 1961 года въезжала в Геную. Мы тотчас же направились в расположение советской индустриальной выставки (с 31 марта по 12 апреля). Первый курьез — показав мое удостоверение сотрудника «Часового», меня пропустили на выставку бесплатно, правда, контролировали итальянцы. Генуэзский порт является первым в Италии будучи портом северной индустриальной части страны, а потому в Генуе имеется огромная выставочная площадь с постоянными зданиями, среди которых есть даже и кинематографно — театральный зал. Идя по плацу к огромному помещению с открытыми настежь воротами размером во всю стену фасада мы уже услышали громкую музыку, которая нас уже не покидала во всё время пребывания на выставке.

В глубине этого ангара висело громадное полотнище с изображением Хрущева, «братающегося» с астронавтами Гагариным, Поповичем, Николаевым, Терешковой и др. В соседнем помещении непрерывно шел цветной фильм того же братающегося Хрущева при балаганном реве громкоговорителя. Директор выставки Павел Червяков заявил при ее открытии: «Мы вам привезли в Геную весь Советский Союз». Решив посмотреть, что они привезли, мы увидели тотчас же, что среди экспонатов значительное место занимали пропагандные плакаты с коммунистическими лозунгами на предмет экспорта, а также и очковтирающие графики для примитивно верующих в коммунизм итальянцев.

Содержание плакатов ударно, и действует на воображение простачков. Вот, например, типичный один из многих: «Наше главное достижение представляется в том, чтобы между березами и оливковыми деревьями, между пальмами и кленами люди жили бы в мире, не зная ужасов войны». Десятки плакатов такого же содержания являются всего лишь вариантами этой ударной пропаганды.

Выставка эта называется Индустриально-коммерческой. Тут представлена вся советская тяжелая и легкая индустрия, а также и спутники. Собственно говоря, итальянских заводчиков и фабрикантов удивить нечем — в Италии всё это фабрикуется спокойно и тихо без всяких трубных звуков пропаганды, которая, однако, гласит, что до великой октябрьской революции в царской России почти что ничего не фабриковалось из выставленных продукций индустрии, что несомненно соответствует правде, если говорить о радиоприемниках, телевизии, транспортных самолетах-гигантах и электронной технике. Выставка эта не представляет для Советов индустриального интереса, так как вряд ли итальянцы будут покупать то, что сами себе фабрикуют, например, автомобили, мотоциклы, велосипеды, обувь, материи и прочие предметы ширпотреба. Но наивняки ходят, смотрят, диву даются и восторгаются: смотрите, какая огромно-чудесная машина, выпускающая и складывающая готовые к продаже миллионы экземпляров газет! В Италии газеты тоже выходят миллионными тиражами, но читатели никогда не видели ротатора — никто им его не показывал и им хвастал. И всё в таком роде вызывает восхищение верующих итальянских коммунистов, которых в этой чудесной стране несоизмеримо больше, чем в Советском Союзе, где большинство членов компартии состоят в ее рядах из соображений оппортунизма.

Либеральная итальянская партия устроила в центре города антисоветскую выставку, где можно видеть советскую продукцию ширпотреба, экземпляры которой привезли из СССР итальянские туристы. Эти жалкие вещи вовсе не похож и на выставленное на советской выставке, что тоже по своему качеству не может поразить европейца — в общем, Советам похвастаться нечем, разве что «спутниками» и астронавтами, но на индустриально коммерческой выставке ими Советы не торгуют!

Неосторожно Советы выставили статую профессора Циолковского, который при проклятом царском режиме досконально продумал и математически рассчитал советские спутники. Неудачно также выставлена большая картина, изображающая русских женщин, таскающих железнодорожные рельсы. Но итальянские коммунистические дуры-посетительницы не отдают себе отчета, что их отечественные главари компартии уготавливают и им такую же участь. Мало удачно выставлена большая картина маслом под названием «Красная армия идет». Это уже специально для нас, белобандитов, воспоминание гражданской войны. По-видимому, изображены кавалеристы Буденного[401] с озверелыми лицами. Когда мы начинали разговаривать с людьми советского персонала выставки, то они, согласно полученному распоряжению, спрашивали нас, почему мы не возвращаемся на родину? Я им указывал на картину с буденновцами и рассказывал, что эти товарищи с нами проделывали, а потому нам еще до сих пор снится иногда, что мы попали в Советский Союз, но, просыпаясь, убеждаемся с облегчением, что это, слава Богу, всего лишь кошмарный сон!

На этот раз я задал моим собеседникам заранее приготовленный вопрос: мне 67 лет, приехал бы я на родину, ну и что бы я стал там делать? Оказывается, что посадили бы меня в какую-нибудь контору года на три, а потом дали бы старческую пенсию! Зная советские жилищные и прочие условия, я просто рассмеялся, хотя плакаты извещали, что среди всего того, что будет к 1980 году, одним из достижений советской власти будет отмена квартирной платы.

Чтобы не повторяться, могу рекомендовать перечитать мою статью в «Часовом» за июнь 1961 года, № 421 «Встречи и разговоры»[402], где я Ленина называл предателем и убийцей, а Хрущева послушным подхалимом Сталина. А теперешним моим собеседникам я сказал, что вот они милые и приличные русские люди, а за всех российских людей стыдно, что перед иностранцами срамят Россию изображением на плакатах и экране шутовской физиономии Хрущева.

Когда мы сказали, что слышали по-итальянски, как громкоговоритель извещал, что вскоре в театре будет концерт советских артистов и что мы хотели бы получить билеты, то наши собеседники сказали нам, что раз мы русские, то никаких билетов нам не нужно и предложили идти всем вместе. Уселись мы в первом ряду, а рядом с нами и позади человек тридцать русских служащих выставки, всего приехало из СССР 200 человек, главным образом, инженеров разных специальностей. На эстраде стали появляться один за другим певцы, проходящие курс пения при знаменитом оперном театре Скала в Милане.

Артисты одеты были более чем скромно, все мужчины, в пиджачках пролетарского изделия и покроя, совсем не выставочных экспонатов. Но когда запели, то это было настоящее чудо: пели по-итальянски без акцента, а голоса были поставлены так, что любой из них смог бы выступить на любой итальянской или иностранной сцене! Один коллега в Америке неосторожно написал, что знаменитый итальянский тенор Ди Стефано[403] пел, как говорится у нас на Руси, «благим матом крича». Так вот, все наши соотечественники пели, как Ди Стефано. Жена и я выразили нашим друзьям собеседникам наше восхищение, сказав, что у певцов настоящая итальянская школа пения. На это мне возразили, что это школа русская. Но когда я сказал, что я упомянул об итальянской школе в виде высшего комплимента, то они тотчас же согласились, что школа эта действительно итальянская, но им не очень нравится, как и нашему коллеге в Америке, что слишком резко. В результате этого разговора я с удовольствием выяснил, что, по всей видимости, низкопоклонство перед Западом кончилось, вспомнив тут же, сколько непоправимого вреда причинило оно нам в свое время.

Когда концерт закончился, то все артисты вышли на эстраду, где директор выставки Червяков благодарил их за доставленное удовольствие. И вот тут мы увидели то, чего еще никогда не видели: аплодировал зал, а артисты на эстраде ответно тоже аплодировали! Это уже по-советски! После концерта мы отправились все вместе в буфет, где выпили по рюмочке водки с российскими нашими закусками, пожелав друг другу, по нашему обычаю, доброго здоровья.

С удостоверением «Часового» я еще несколько раз ходил на выставку, встречаясь совсем дружески с земляками. Выходя с выставки в наилучшем расположении духа, мы встретили группу итальянцев, которые спросили меня, как пройти в ресторан. Я им ответил (я говорю по-итальянски очень хорошо), где находится ресторан, но нарочно сказал, что мы русские эмигранты, противники советской власти. Итальянцы, одни из многочисленных верующих в коммунизм паломников, отнеслись к моему эмигрантскому положению весьма отрицательно, стали хвалить советские достижения, говоря, что до революции в России ничего не было, но был, так сказать, круглый ноль: было рабство и господа секли своих рабов кнутами. Я пробовал было возражать, но пришлось замолчать, так как была явная опасность не только злобной ругани, но даже и драки!

Этот курьезный эпизод только усилил прекрасное впечатление от дружеской встречи с соотечественниками, воочию доказав, что угар первых лет революции в России безвозвратно прошел! Остался лишь режим бесчеловечной жестокости с кучкой негодяев во главе, но быстротекущее время уберет и их, рано или поздно, в преисподнюю!

При выходе с выставки стоит большой стол, на котором лежат толстые тетради, где посетители могут записывать свои мнения и впечатления. Мне удалось действительно развлечься, переводя со смехом соотечественникам дифирамбы советскому строю итальянских идиотов-коммунистов, или записи противников коммунизма вроде: «У вас выставлены прекрасные сельскохозяйственные машины и развешены графики урожайности, но почему же ваше правительство закупает хлеб у капиталистов?». И всё в таком роде. Интересно было бы издать эти записи как на итальянском, так и на русском языках очень было бы полезно это для обоих народов. Но у «буржуев» на всё имеются деньги, но только не на контрпропаганду.

Но что представляли собой в социальном отношении наши русские собеседники? Я бы сказал — «новый класс» технической интеллигенции. Главным образом, молодежь, родившаяся в конце 20-х или даже 30-х годов, а то еще и более молодые. При разговорах с ними выясняется, что они считают, что лишь благодаря революции они заняли свое положение инженеров-специалистов, что, конечно, является «достижением» советской пропаганды. Им легко, однако, можно доказать, что при головокружительных темпах развития современной техники как в СССР, так и за границей, в нормальной России, а не в советско-изуверской, технические кадры всё равно стали бы пополнятся из всех слоев населения, так как, при всем желании, контингент дворянских и буржуазных сынков оказался бы абсолютно недостаточным. Если этот социальный класс техников и можно назвать новой интеллигенцией, то, получив материалистическое воспитание, они интересуются главным образом практическими проблемами, которые жизнь ставит перед ними в борьбе за существование.

Может быть, потребуются поколения, чтобы им духовно приблизиться к старой нашей интеллигенции, то есть начать витать в облаках какого-то «горения», скажем, стать одержимыми «Великими Принципами, возвещенными Великой же Французской Революцией» 175 лет тому назад. Я не думаю, чтобы они пошли в народ во вред достигнутых ими социальных благоприятных условий существования, как в свое время это сделали декабристы. Однако нельзя огульно обвинить их в полной индифферентности к страданиям подсоветских рабов, главным образом колхозников, раз они сами мне говорили, что колхозная система — это наша язва.

Мне кажется, что я не ошибусь, если скажу, что они спокойно воспримут всякую новую власть и ее поддержат при условии, если эта перемена не только не отразится отрицательно на их социальном положении, но скорей даже его улучшит. Другими словами, этот новый технический класс может послужить кадрами специалистов для будущего правительственного аппарата, что мы не можем не приветствовать, хотя бы уже потому, что они были бы совершенно на месте на своих административных постах и, главным образом, именно благодаря своей технической формации. Все они вышли из народа, связи со своим происхождением не теряют, а потому можно надеяться, что и для нижестоящей народной массы от них последует непременное облегчение.

А ведь этого как раз мы, белые, и добиваемся в течении 46 лет. Поколение идет за поколением, и тот заряд ненависти, который был пущен в 1917 году пассажирами запломбированного немецкого вагона, неуклонно выветривается, стоит лишь посмотреть на лица смены смен — русских школьников, детей наших собеседников.

Сроки нам неизвестны, но сама жизнь дает нам уверенность в грядущем российском освобождении.

Прежде чем покинуть Геную, мы отправились посетить главные ее достопримечательности. В центре старого города возвышается величественный собор Святого Лаврентия (Сан Лоренцо), фасад которого выходит на небольшую площадь, а стороны прикрыты узкими средневековыми уличками. Войдя налево, находится притвор, в котором хранятся кости Святого Иоанна Крестителя[404]. Вход в этот притвор запрещен женщинам, в воспоминание о жене Ирода и его племяннице Саломее, которым удалось заставить Ирода усечь главу Святого Иоанна, изобличавшего порочную жизнь этих двух женщин. Мне помнится картина П. Сведомского[405]: возлежа, как это тогда практиковалось, около стола, Саломея развлекалась тем, что колола булавкой язык положенной на блюдо отсеченной главы Предтечи.

Хранится в соборе чаша, из которой пил Христос на тайной вечере. По преданию эта чаша была преподнесена царицей Савской царю Соломону. Не совсем понятно, каким образом такое сокровище могло тогда попасть к нищему Сыну плотника Иосифа? Но в соборе можно видеть неоспоримую «реликвию» — огромный снаряд тяжелого морского орудия. Надпись на висящей на стене мраморной доске гласит: «Эта бомба, пущенная английским флотом, пробив стену этого славного собора, упала здесь, не взорвавшись, 9 февраля 1941 года. В знак вечной признательности Генуя, город Богородицы, пожелал высечь в камне память о столь великой милости». Если вспомнить, что во время жестокой бомбардировки города, объятое ужасом население бросилось искать спасения в церкви и соборы, то можно себе представить, сколько жизней было спасено заступничеством Девы Марии, как в это верят генуэзцы, всегда набожные и верующие католики.

Затем мы решили осмотреть знаменитое генуэзское кладбище. Это — огромный некрополь, полный художественных скульптур, поражающий своей реальностью. Всюду виднеются человеческие изваяния из белого мрамора в натуральную величину, что, надо думать, в лунную ночь производит жуткое впечатление. Эти статуи являются, кроме того, свидетелями истории костюмов, так как здесь представлены люди, жившие в разные эпохи, когда они боролись за существование, любили, ненавидели и страдали, так же, как это происходит и в наши дни. Суета сует и всё суета…

Выехав из города, мы взяли приморским шоссе направление на север на Ниццу, что уже на Французской Ривьере.

Генералиссимус Суворов, очистив Италию от французских революционных войск, разрабатывал план кампании на 1800 год, целью которого было осуществление стратегического наступления русско-австрийских войск сначала на Ниццу, а затем и на Париж, чтобы, погасив там очаг революции, восстановить в Европе попранные престолы и алтари. Судьба решила, однако, иначе и лишь 15 лет спустя российские победоносные войска торжественно вступали в столицу Франции…

«Часовой» (Брюссель), июнь 1964, № 456, с. 15–18

XI. (В Италии)

На главной площади Сорренто оркестр на эстраде играет Патетическую симфонию Чайковского. Я сижу за столиком в кафе, слушаю чудные звуки нашего гениального российского композитора, невольно вызывающие во мне, как вообще всё русское, назойливые мысли о судьбах нашей родины, столь далекой от знаменитого Сорренто, воспетого поэтами и непревзойденными итальянскими тенорами, начиная с самого Карузо[406].

Мое внимание привлекла, однако, в углу площади мраморная статуя на высоком цоколе, изображающая фигуру человека в костюме XVI века, такого, в котором мы можем видеть теперь на оперных сценах легкомысленного герцога Мантуи из «Риголетто» поющего свои знаменитые арии. Оказывается, что статуя сооружена в память знаменитого уроженца Сорренто Торквато Тассо[407], поэта и «борца» за свободу. В те уже далекие времена, когда эпоха Возрождения лишь начиналась, сменяя «мрачное» Средневековье, Тассо посмел затронуть престолы и алтари в своих сочинениях, по причине чего ему и пришлось познакомиться как со Святейшей Инквизицией, этой ЧК тех времен, так и с правосудием герцога Феррары[408], которое и посадило его в сумасшедший дом. Ничто не ново под луной — советская власть тоже сажает поэтов и писателей в дома для умалишенных.

Смотрел я на этого мраморного Тассо и думал, что вот уже четыреста лет тому назад «страдал» этот прогрессивный человек, как «страдали» потом наши освободители нас от России, все эти шестидесятники, семидесятники, Чернышевские, Бакунины[409], Нечаевы[410], Герцены, «бабушки революции», Ленины, Троцкие, Сталины и прочие…

И действительно, сидя и слушая несравненную нашу русскую музыку, мне никак не удается избавиться от тяжелых впечатлений, полученных утром от посещения острова Капри, находящегося в немногих километрах от Сорренто. Этакая красота, конкурирующие в своей синеве небеса и море, райский климат, вид на Неаполитанский залив с силуэтом Везувия, милейшее и симпатичнейшее местное население жизнерадостных итальянцев среди этой живописной природы: всё, казалось бы, должно было создавать во мне радостное и беспечное настроение.

Но не тут-то было! На скалистой круче острова Капри мне показали дом, в котором осенью 1909 года наши отечественные бесы свили свое осиное гнездо. На средства известного московского богача Саввы Морозова[411], которые с него сумел содрать Максим Горький была организована этом острове красоты школа большевицких агитаторов и террористов, где читали лекции Луначарский, Малиновский[412] и другие наши «освободители».

И опять видим мы, что всё на свете повторяется. Если толстосум Морозов снабжал деньгами будущих своих и наших могильщиков, то и современные наши западные, еще незарезанные «буржуи», по заветам «великого Ильича», вьют себе веревки на шею, торгуя с людоедами, или просто прогрессивно пресмыкаются перед деяниями коммунистических «лидеров», хотя, казалось бы, им должно было быть известным, что совершенно невозможно обозначить границы между политикой и уголовщиной их идола — Советов. И если в те уже столь отдаленные времена существовали на Капри и в Париже школы профессиональных революционеров, то масштабы «школ» приняли теперь совершенно планетарные размеры, в виде чуть ли не девяноста компартий, охвативших своими клещами как несвободный, так и свободный мир.

На другой день, выехав рано утром из Сорренто на нашей машине, мы взяли направление еще более на юг. Прекрасная, но извилистая дорога, идет средь оливковых и апельсиновых рощ, меж которых утопают в зелени и цветах, то крестьянские фермы, сложенные из местного коричневого камня, то прекрасные виллы, большей частью светлой окраски, с яркими ставнями, верандами закрытыми и открытыми, обвитыми вьющимися растениями в цвету. По дороге всё время попадаются тяжелые двуколки с огромными колесами, запряженные мулами и груженные корзинами с виноградом. Проезжая мимо ферм, чувствуется свойственный всем крестьянским жилищам запах навоза, но на этот раз перемешанный с опьяняющим ароматом свежего виноградного сока.

Обгоняя извозчика с лошадью, украшенной красивым разноцветным плюмажем, и коляской, прикрытой от яркого палящего солнца полотнищем — навесом, нам пришлось замедлить ход машины, так как возница длинным кнутовищем что-то показывал своим клиентам-туристам на стене очень большой и красивой виллы. Посмотрели и мы — в глаза бросился русский шрифт на прибитой мемориальной мраморной доске. Оказалось, что великий советский писатель Максим Горький жил и творил здесь с 1924 по 1933 год, в память чего и была прибита эта доска на русском и итальянском языках Обществом дружбы Италия — СССР.

Вспомнили мы, что этот бессовестный революционер, в свое время боровшийся якобы во имя свободы с царским режимом, свободно проживавший в этой вилле — дворце по попустительству Муссолини, не находил нужным слышать доносившиеся из Советского Союза стоны и вопли коллективизируемых крестьян, которым был уготован Сталиным, и его наместником на Украине Хрущевым, искусственный голод для загонки непокорных мужиков в колхозы; не замечал также Горький и все многочисленные зверские преступления, которые тогда совершала и ныне всё еще здравствующая советская диктатура… Тотчас же снова появилось у нас ощущение досады и брезгливости, несмотря на все окружающие нас природные красоты этих райских мест.

Но вот заблистала вдали сверкающая поверхность бирюзового Средиземного моря — опять стало радостнее на душе и только что пережитое отвращение стало сглаживаться. Остановившись на пригорке, мы залюбовались виднеющимися вдали контурами острова Капри. И снова омрачилось сознание еще раз, вспомнив, что на этом острове красоты тем же Горьким и Лениным, еще до Первой мировой войны, была организована школа воспитания и обучения тех профессиональных революционеров, которым судьба уготовила столь желанное им «счастье» разрушить нашу российскую тысячелетнюю государственность…

Дорога стала подниматься немного вверх, мы пересекли небольшие холмы, тоже живописные и с красивой далью, и снова выехали на дорогу, проходящую над отвесными берегами вдоль сияющего моря, окаймленного оливковыми рощами, притаившимися над крутизной скал, украшенных порой типичными итальянскими пиниями и кипарисами, чередуясь с виноградниками. Мы находимся на знаменитой во всем мире и известной туристам всех стран и народов дороге, Сорренто — Амальфи — Салерно. Сотни тысяч туристов устремляются сюда, проезжая здесь на автомобилях, на автокарах, мотоциклетках, в живописных колясках, а то и просто идут пешком. Здесь можно встретить машины не только всех государств Европы, находящихся по сию сторону железного занавеса, но также и с других четырех континентов. Повсюду мы замечаем остановившиеся машины и туристов, любующихся всеми этими знаменитыми по своей красоте пейзажами, увековечивая их, и в который раз, на фотографичес кие пленки! Медленно мы продвигаемся вперед и перед нами чередуются всё новые пейзажи, то еще дикой природы, то живописных деревушек и городков, украшенных церквами и впивающимися в синее небо колокольнями, которые простираются у нас внизу, как бы под ногами, и через которые мы проезжаем, когда дорога спускается к ним, чтобы затем вновь подняться на новые кручи, с которых мы снова наблюдаем сказочное слияние неба, моря и земли…

Вот знаменитое Позилиппо[413], рыбачий поселок и тихое убежище для людей, жаждущих отдыха и тишины среди и в зимние месяцы года весенней природы, благодаря высокой ширме гор, загораживающих это благословенное место от холодных северных ветров. Снова подъем в гору, опять раскинулись перед нами чудеса природы, но вот и надпись на верстовом столбе — Амальфи. Внизу виднеется небольшой порт, с вдающимся в море молом. Беленький пароходик разрезает гладкую поверхность морской дали и, оставляя за собой небольшой волнистый след, медленно направляется к пристани. Спускаемся и мы и одновременно тоже попадаем прямо в порт, потому что строения Амальфи подходят к самой приморской дороге. В далекие времена, многие столетия тому назад, город вдавался в море, но сильные бури размыли берега, обвалили их и, можно сказать, что часть старинного города лежит теперь на дне морском. От порта идет узкая улица, окаймленная старинными домами, вдоль широкого ущелья, над которым возвышаются отлогие скалы, застроенные многочисленными виллами, украшенными висячими садами с возвышающимися среди них пирамидальными кипарисами, столь характерными для всего этого южного побережья Италии.

Тысяча лет тому назад Амальфи, владевшая почти что всем югом Италии, была богатейшей морской державой, соперницей республик Генуи и Пизы. Ее галеры ходили вдоль и поперек Средиземного моря, ведя интенсивную торговлю главным образом в Малой Азии, то есть на путях в Индию, основывая всюду свои колонии. Принимали участие амальфитане и в Крестовых походах; в Палестине ими были построены церкви и монастыри и положено основание ордена Святого Иоанна Иерусалимского, впоследствии ордена Мальтийского, гроссмейстером которого в конце XVIII столетия был российский император Павел Первый.

Мы направились к собору, к которому ведет монументальная мраморная лестница. При входе обращает на себя внимание бронзовая скульптурная дверь, отлитая в Константинополе еще до разделения Церквей 1054 года. Этот замечательный собор, настоящая сокровищница искусств, построен богатейшей Амальфитанской республикой. Направо, в глубине, мраморные ступени ведут вниз в подземелье. Как раз, одновременно с нами, приехала из Сорренто группа немецких туристов с гидом, и мы, с его разрешения, присоединились к ним. Спустившись вниз, он рассказывал сначала о картинах, мозаиках и статуях, украшающих крипт, а затем указал, что под главным престолом находятся мощи Святого Апостола Андрея Первозванного… Раз Амальфитанская республика принимала участие в крестовых походах, то, следовательно, и в грабежах крестоносцев в Византии. В 1208 году амальфитанским кардиналом Капуано и были перенесены сюда из Константинополя мощи Святого.

За престолом находится мраморная статуя Святого Апостола, являющаяся, однако, всего лишь копией общеизвестной статуи «Моисея» Микеланджело[414], оригинал которой находится в церкви Святого Петра «в кандалах» в Риме. За статуей можно видеть «крест Святого Апостола Андрея Первозванного»… Рассказал гид, что 24 ноября 1304 года одним благочестивым паломником была обнаружена истекающая из костей Апостола благоуханная и чудотворная маслянистая манна. Показал он нам и позолоченный бюст Святого, который ежегодно 30 ноября, при большом стечении народа, носят по улицам городка в «процессии», то есть во время крестного хода.

Sanctus Andreas Patronus Russiae — Святой Андрей Покровитель России, где он в середине первого столетия нашей эры проповедовал Слово Божие нашим предкам. На холмах около Днепра, где стоит теперь Киев, Апостол пророчествовал тогда, что будет тут воздвигнут христианский град со множеством церквей, в знамение чего он благословил холмы и водрузил на них крест. Имеются несомненные данные, что, следуя путем «из варяг в греки», но в обратном направлении, Святой Андрей после Киева доходил до Новгорода и даже до берегов Балтийского моря, всюду ведя проповедь христианства. На юге, в теперешней Малороссии, этой окраине государства Российского, откуда и пошла русская земля, основана была Апостолом епархия, а позднее построены храмы и монастыри. Епископы этой Скифской епархии принимали участие во Вселенских соборах вплоть до VI века. И лишь великое переселение народов, то есть нашествие варваров, прервало на время плоды проповеди Апостола, которые, однако, и были восстановлены у нас на родине Святым и Равноапостольным князем Владимиром.

Когда, в 1098 году, амальфитанцы положили начало первому военно-монашескому братству Святого Иоанна Иерусалимского (впоследствии Мальтийский Орден), эмблемой этого ордена был избран белый, вырезанный из полотна крест, который братья нашивали на мантии и головные уборы. Впоследствии, государи Западной Европы сами учреждали светские ордена и делались их начальниками или гроссмейстерами, причем рыцарский знак-крест стал принимать различные очертания.

Интересно сделать здесь экскурс в нашу русскую древность и посмотреть, каким образом награждались наши предки знаками отличия за службу и подвиги. Ближе к современному понятию о знаках отличия подходило жалование надевавшимися на шею гривною, цепью и цепью с крестом. Летопись указывает на существование подобных наград еще в эпоху князя Владимира: «В лето 6508 прииде Володарь со Половцы к Киеву; изыде нощию во сретение им Александр Попович и уби Володаря, и брата его, и иных множество Половец изби, а иных в поле прогна. И се слышав Володимир, и возрадовался зело, и возложи нань гривну злату».

Царь Феодор Иоаннович в 1591 году за победу Годунова над крымскими татарами, у Тулы, награждает его, по словам летописи, так: «в радости и веселии мнозе, приемлет от своея царския выя золотокованную чепь, ея же ношаше в почесть великого своего самодержавного царствия, и возлагает на выю достохвальному своему воеводе Борису Феодоровичу, достойную честь победе его воздая».

Пожалование «золотыми» сохранилось до конца XVII века, и еще в 1696 году их получили все участники Азовского похода, причем величина и количество полученных монет соответствовала высоте служебного положения; так, главнокомандующий боярин Шеин[415] получил «золотой» в 13 золотых, адмирал Лефорт[416] — в 7 золотых, генералы Гордон[417] и Головин[418] — в 6 золотых, 11 других лиц монеты в 5, 4 и 3 золотых, полковники по двойному золотому, младшие офицеры по полузолотому, урядники и солдаты Московских солдатских полков — по золотой копейке, а стрельцы по золоченой копейке.

Государь Петр Первый, по возвращении из заграничного путешествия, в 1698 году, учредил орден в честь Святого Апостола Андрея Первозванного «крещением первоначально пределы наши просветившего». Кавалерскому ордену был присвоен девиз: «За Веру и Верность», то есть, что вера в Бога и верность Государю — главные заслуги к достижению Андреевского знака отличия. Петр Великий, как основатель этого ордена, был его гроссмейстером. Память Святого Апостола Андрея Первозванного празднуется 30 ноября по православному стилю; на молебне поется: «Апостоле Святый Андрее Первозванне, моли милостивого Бога, да оставление прегрешений подаст душам нашим…».

Печась о своей Лейб-Гвардии, выросшей из потешных Преображенцев и Семеновцев, Петр Великий повелел принять ей девиз ордена Святого Андрея Первозванного — «За Веру и Верность», а потому эмблемой Гвардии и стал сине-голубой Андреевский крест.

Великая Екатерина, продолжая дело Петра, всячески заботилась и пеклась о своей Лейб-Гвардии. В четвертой главе устава о Гвардии, утвержденного Императрицей, говорится, что офицеры Гвардии «в обхождении взаимном не должны иметь ни зависти, ни вражды, ни мщения; жить в нелицемерной дружбе, приязни и союзе, справедливою братскою любовию»… Нам кажется, что такой «наказ» Императрицы касается не только войск Гвардии, но и всей Российской Армии, да и вообще является образцом для взаимоотношений в веках всех российских людей.

С такими мыслями, растроганные, выходили мы на свет Божий из подземелья, где хранятся мощи Святого Апостола Андрея Первозванного, «крещением первоначально пределы наши просветившего»…

Сойдя вниз по монументальной мраморной лестнице, мы заметили направо от нее тратторию, то есть небольшой ресторанчик со столиками наружи. Велико было наше удивление, когда, после всего виденного, слышанного и прочувствованного в соборе, мы увидели, что наш ресторанчик называется «Траттория Святого Андрея»! Итальянцы, как и все католики, очень непринужденно обращаются со своими божественными персонажами. Что ж удивляться, что имеется здесь ресторан Святого Андрея, лавочки и даже парикмахерская имени этого Святого, когда в Ватикане имеется Банк Святого Духа, а отделения его разбросаны по всей Италии!

Сидя за столиком наружи у ступенек лестницы собора, мы заметили перед нами на площади фонтан, украшенный статуей Святого. За фигурой Святого — «андреевский крест», сколоченный из оливковых древков, то есть такой самый, на котором Апостол был распят в Патрасе. В руке Апостола, бывшего рыбака, — связка рыбок, которые улавливал Апостол, ловец душ человеческих. При более внимательном рассмотрении фонтана, к величайшему нашему изумлению, мы заметили центральную скульптурную фигуру, украшающую весь архитектурный ансамбль фонтана: обнаженная женщина поддерживает руками свои груди, из которых текут струи ключевой воды!

Прежде чем покинуть Амальфи и продолжать наш путь, мы пошли побродить по берегу синего Средиземного моря. Всё еще находясь под впечатлением всего виденного и слышанного, в такой степени приблизивших нас к историческому прошлому России, мы невольно стали вглядываться в горизонт в надежде увидеть белеющие паруса детища Петра, флота адмирала Ушакова, над боевыми кораблями которого гордо развиваются по ветру Андреевские флаги…

«Часовой» (Брюссель), ноябрь 1964, № 461, с. 8–11

XII. (В Италии)[419]

В лето 1087 после Рождества Христова, в апреле месяце, невдалеке от острова Родоса в Эгейском море, плыли с коммерческим грузом, каравеллы из итальянского города Бари. На малоазиатском берегу они бросили якорь в бухте Андриаке, находившейся на территории Ликии, захваченной в 1036 году магометанами. На каравеллах было 60 человек экипажа, а среди них один паломник, которого и послали в ближайший городок Миры разведать, возможно ли овладеть мощами Святого Николая Чудотворца, чтобы доставить их в Бари, ибо всему христианскому миру было совершенно нетерпимо, что мощи столь чтимого Святого находились в расположении «неверных».

Посетив гробницу Святого и поклонившись ей, паломник возвратился на корабль и сообщил, что городок Миры полон неверных по случаю какого-то магометанского праздника, а потому не представляется возможным захватить мощи Святого.

В ожидании более благоприятного момента каравеллы подняли якоря и стали продолжать свой путь в Антиохию. В пути, в какой-то гавани, до моряков трех каравелл дошел слух, что около побережья Ликии появились венецианские корабли, моряки которых имели тоже намерение похитить мощи Святого. Тогда моряки города Бари перестали колебаться, вернулись назад с твердым намерением несмотря ни на что, овладеть мощами Святого[420].

Часть моряков осталась при кораблях в бухте Андриаке, а 47 из них, вооруженные, отправились в Миры. В монастыре, где находились мощи, их встретили монахи, которым они передали приказание Римского Папы передать им мощи для переправления их в Бари. Монахи отказались. В 1054 году произошло разделение церквей, а потому греческие православные монахи и не исполнили распоряжения Папы[421]. Тогда моряки из Бари предложили им 300 червонцев за передачу мощей (!), но монахи и от этой сделки отказались, грозя созвать набатом местное население для защиты мощей. Морякам из Бари ничего больше не оставалось, как прибегнуть к силе. Монахов связали, а один из моряков разбил молотком мрамор, под которым покоились останки Святого в каменном саркофаге. Кости Святого лежали в священном бальзаме, который никогда не прекращал из них истекать. Не теряя времени, торжествующие моряки завернули кости в сутану паломника, спешно вернулись на свои галеры, подняли якоря и взяли путь на свой родной город Бари. Легенда говорит, что на море поднялась буря. Моряки обратили свои молитвы к Святому Николаю Чудотворцу, умоляя его спасти их жизни. Ветер стал стихать, волны успокоились и каравеллы стали нормально продолжать свой путь.

Рано утром 9 мая 1087 года каравеллы вошли в порт города Бари. Несколько матросов сейчас же побежало в город, чтобы известить население о прибытии святых реликвий. Жители тотчас же высыпали в порт, предаваясь великому ликованию, неподдающемуся описанию. Духовенство всех церквей города Бари организовало грандиозный крестный ход, во время которого мощи Святого были торжественно перенесены в церковь Святой Евстазии, настоятелем которой был аббат Илия[422].

Помещение мощей Святого Николая Мирликийского Чудотворца в церковь Святой Евстазии было всего лишь временным. Желанием жителей Бари и моряков, доставших реликвии было воздвигнуть достойный для великого Святого собор, чтобы хранить в нем его мощи. За это дело взялся аббат Илия. Постройка крипты сама по себе является настоящим чудом: за краткий двухгодичный срок было найдено место для собора в центре города; составлены проекты стройки, которая и началась всего лишь через два месяца после прибытия реликвий! А в 1089 году Папа Урбан II освятил крипту и хранилище святых мощей, рукоположив аббата Илию во епископы города Бари.

С той поры бесконечное паломничество никогда не прекращалось к мощам Святого Николая Чудотворца. Приезжали сильные мира сего, — папы, императоры, короли, владетельные герцоги и князья, маркизы и графы, а за ними следовал поток паломников неимущих, шедших Христа ради поклониться Святому Угоднику Божию. В 1892 году Император Николай II посетил эту крипту и поклонился мощам Святого Николая Чудотворца. Уже в 1095 году папа Урбан II созвал в Бари Собор Католической Церкви, на котором присутствовало 185 епископа. На этом соборе, в крипте святого Николая, была брошена идея организации первого Крестового похода[423], а также и пожелание воссоединения Католичества с Восточной церковью, разъединение которых произошло всего лишь за 41 год до этого собора! С тех пор прошло еще ровно 870 лет, а Западная и Восточная Церкви всё так еще и не соединились!

Приехали мы в Бари 8 мая в дни торжеств прибытия из Мир Ликийских мощей Святого, почти что 900 лет тому назад. В городе было настоящее столпотворение!

Я немедленно отправился разыскивать место упокоения Святого Николая. В крипте всем заведуют доминиканские монахи, одетые в белые сутаны. Те самые доминиканцы, чьи предшественники организовали Святейшую Инквизицию. Без всякой опаски я обратился к одному из монахов с просьбой показать мне местоположение усыпальницы Святого. Как меняются времена! Когда я сказал ему, что я русский, а под этим ведь подразумевается, что я «схизматик» и, следовательно, «еретик», то монах заулыбался очень любезно и предупредительно и тотчас же согласился всё мне показать и объяснить[424]. Казалось даже, что он хотел всё мне рассказать не о своем Святом, а о нашем Святом, итальянском и русском, хотя и прибывшем сюда из далеких Мир Ликийских. Он мне объяснил, что Святой Николай предвидел, что кости его будут покоиться в Бари. В 320 году Святой Николай, будучи епископом в Мирах Ликийских, был проездом в Бари по пути в Рим. Тогда он и сказал: «Здесь будут покоиться мои кости». Будучи в Риме, Святой Николай заметил подходящую колонну для своего собора в Мирах, и благословил ее. Ее можно теперь видеть в крипте, отгороженную решеткой.

Если вокруг собора был сплошной бивак паломников, то около главного алтаря в крипте происходили одна месса за другой. Доминиканец повел меня к усыпальнице Святого именно в перерыв между мессами. Под престолом находится бюст Святого, помещенный между двумя галерами, а перед этим скульптурным ансамблем имеется люк со стеклянной крышкой, через которую можно видеть местонахождение мощей Святого. Доминиканец объяснил мне, что кости лежат в сосуде, погруженные в бальзам, исходящий из костей, точно так же, как это происходило в Мирах, когда их похитили моряки города Бари. В лабораториях Университета Бари был произведен химический анализ этого бальзама: в 1910 и в 1925 годах. Это почти что дистиллированная вода, дающая отрицательный биологический анализ, несмотря на то, что она находится в сыром подземелье, стены которого часто бывают покрыты плесенью.

Из крипты я поднялся в базилику. Закончена она была после крипты более чем через сто лет, в конце XII века или в начале XIII. Стены храма не украшены ни мозаикой, ни фресками. Направо от входа находится помещение, в котором хранятся сокровища этой базилики. Особое внимание привлекает «святая игла», то есть шип из тернового венка, который был надет на Христа во время «страстей». Хранится также частица животворящего креста Господня, а также частицы мощей разных святых и великомучеников; ящичек, в котором были перевезены кости Святого из Мир Ликийских, а также и много предметов, относящихся к многовековой истории базилики и ее посетителям. Но наше главное внимание сосредоточилось на триптихе (складне), находящемся над престолом левого притвора. В центре складня — Божья Матерь, имеющая, говорят, сходство с иконой Казанской Божьей Матери; слева — Святой Евангелист Иоанн; справа — Святой Николай Мир Ликийских Чудотворец.

Эта икона Святого была написана в XIV веке иконописцем Витале делле Мадонне[425]. Большинство произведений великих итальянских и других наций мастеров, изображая Христа, Божью Матерь или святых, писали живые человеческие лица. Перед Мадонной Рафаэля можно восторгаться искусством великого художника, но не молиться. Перед иконой, изображающий преображенный образ Христа, Божьей Матери или святого, вдохновляясь, можно обращаться с молитвой к невидимому Богу или Его угодникам. В XV веке в России творил великий наш отечественный иконописец Андрей Рублев, а после него — его ученики. Было в России немало и анонимных иконописцев. Так, у меня имеется образ Святого Николая Мир Ликийских Чудотворца XVI века Новгородской школы[426].

Предания о перенесении мощей величайшего Святого земли Российской; его гробница в сумрачном крипте, освещенном колеблющимся пламенем свечей; священные иконы; атмосфера таинственных чудес, преданий и легенд, уходящих в глубину прошедших веков, когда билось сердце и нашей Святой Руси, создали в нас незабываемые впечатления и переживания… Выйдя из-под мрачных каменных сводов базилики, мы очутились внезапно среди ликующего города Бари, освещенного ярким южным солнцем Адриатического моря…

Навстречу нам двигался грандиозный крестный ход. Улица украшена триумфальными арками из цветочных гирлянд. Окна домов и балконы декорированы старинными коврами, драгоценным штофом и шелковыми шалями. Многочисленному духовенству предшествует оркестр музыки. Затем следует тяжелая статуя Святого Николая, которую несут представители общественности города. Огромная толпа паломников и местных жителей хором подхватывает литании Святому:

Sancte Nicolae — ora pro nobis!

Крестный ход продолжает медленно продвигаться в сторону набережной, где его ожидает большое рыболовное судно. Статую Святого переносят на борт и, под пение литаний, крики «осанна» и овации толпы, судно отчаливает, но вскоре бросает якорь невдалеке от берега, чтобы до вечера оставаться в виду города. Многочисленные лодки с паломниками устремляются к судну, чтобы поклониться статуе Святого в воспоминание прибытия костей Святого в Бари вот уже почти что 900 лет тому назад. Вечером, как только стемнеет, море засверкает огнями фейерверка и эхо прокатится по морским просторам. Судно со статуей Святого вновь прибывает к пристани, и среди ликования статуя переносится в собор.

На другой день вечером по улицам города, освещенного факелами, следует исторический кортеж в воспоминание прибытия мощей Святого. Свыше 300 статистов в костюмах XI века придают исключительную красочность этому традиционному торжеству. Глашатай на белом коне, одетый во всё белое с белым штандартом открывает шествие. За ним следуют трубачи средневековых инструментов, окружая колесницу, с которой, в промежутки между трубными звуками, еще один глашатай громким голосом возвещает эпизоды жития Святого Николая и чудеса, им содеянные. Затем следуют хоругви, на которых и изображено житие Святого. Наконец следует «Базилевс», то есть начальник города в сопровождении воинской свиты. Шествие замыкается рядами доминиканских монахов в белых сутанах. После некоторого перерыва следует воспроизведение в натуральную величину каравеллы, на которой прибыли мощи Святого из Мир Ликийских в Бари. Местные моряки и рыбаки, на подобие знаменитых волжских бурлаков, тянут за собой эту каравеллу, на борту которой помещена специальная икона Святого, так называемая «Святой Николай каравеллы».

Заграничное паломничество многих тысяч русских православных христиан происходило до Первой мировой войны по маршруту Афон — Бари — Иерусалим. Если на Афоне и Иерусалима издавна был православные храмы и монастыри, то в Бари лишь незадолго до начала войны 1914 года были построены православный храм и подворье.

В 1911 году Императорское Православное Общество в Палестине при содействии Государя Николая II приобрело участок земли для постройки подворья. Работы были закончены в 1913 году и 22 мая церковь и подворье были освящены при большом стечении паломников и в присутствии представителя Царствующего дома. Еще и в наши дни многие жители Бари вспоминают происходившие тогда торжества. Здание было очень обширное — около 70 помещений, — церкви, зал и комнаты. Уже в 1913–1914 годах наплыв паломников был велик. В нижнем этаже было отведено большое помещение для ресторана, где неимущие паломники получали обед и ужин совершенно бесплатно. Но украшение храма еще не было окончательно закончено. Обер-Прокурор Святейшего Синода князь Ширинский-Шихматов[427] приготовил в своем тверском имении всё убранство храма, но советская революция помешала доставить его в Бари. После революции и гражданской войны Альберт Бенуа[428] с супругой два года трудились над росписью иконостаса и другой живописи, хотя паломники стали очень редки, а из СССР не могло прибыть ни одного человека.

Советское правительство потребовало от Императорского Православного Общества в Палестине передачи ему российского имущества в Бари. Советское правительство выиграло процесс. А 23 июля 1937 года российское достояние было уступлено Советами в собственность города Бари и советский полпред в Риме Борис Ефимович Штейн подписал акт передачи. Теперь бывшее подворье содержится на средства города, а в помещениях для паломников размещены классы начальной итальянской школы. Русских прихожан не насчитывается и десятка, но в церкви получают духовное окормление около 80-ти греческих студентов, проходящих курс наук в Университете города Бари.

Надо надеяться, что Провидение не оставит нас, православных христиан, своею милостию, а потому и наступят сроки, когда восторжествует гонимая наша Церковь, над атеистическим марксизмом.

«Святый отче Николае, моли Бога о нас».

«Часовой» (Брюссель), май 1965, № 467, с. 7–9

XIII. (В Италии)

«„Eh bien, mon prince. Gênes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte…“[429] Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Феодоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первого приехавшего на ее вечер» («Война и мир», Л. Толстой).

Прошло с тех пор ровно сто шестьдесят лет.

Ушла в вечность эпоха дормезов, бричек, дилижансов, перекладных и станционных смотрителей. Старый и новый свет покрылись стальными линиями рельс, прекрасными асфальтированными дорогами, над которыми с необычайной скоростью снуют по всем направлениям нашей вселенной реактивные пассажирские аэропланы — автобусы.

Через переднее стекло нашей машины, несущейся, и тоже в июле месяце, по живописной итальянской дороге, мы увидели невдалеке силуэты города Лукка, быстро к нам приближающиеся.

Это один из старейших итальянских городов, ранее этрусский центр, который сохранил до наших дней свое древнеримское наименование, — Лукка. План города сохранил черты расположения лагерем римского легиона. В XVI веке город был обнесен укреплениями: стены, валы и рвы. До сего дня всё это сохранилось, а если к этому прибавить возвышающиеся над городом соборы, церкви и колокольни, то картина получается вполне законченной. Конечно, Лукка, как и все итальянские города, имеет свои достопримечательности и легенды, не говоря уже о бесчисленных сокровищах искусства, находящихся в ее церквах, дворцах и музеях.

Анна Павловна Шерер, фрейлина Императрицы, матери Императора Александра Павловича, была совершенно права: Наполеон в завоеванной им тогда Италии устроил несколько королевств, княжеств и герцогств, чтобы их раздать своим ненасытным братьям и сестрам, которых у него было семеро. Будучи из очень бедной семьи, все восемь Бонапартов воспитывались во Франции на королевские стипендии, что не помешало лейтенанту королевских войск Наполеону Бонапарту служить правительству Конвента, то есть сборищу цареубийц. Через с небольшим сто лет та же история повторилась у нас на родине, чему мы являемся горестными свидетелями.

Свою сестру Элизу[430] Наполеон сделал принцессой Лукки и Пьомбино. Курьезно отметить, что Пьомбино — это порт, через который (и до наших дней) проходит сообщение с островом Эльбой! Новоявленная принцесса оказалась весьма на своем месте, благодаря полученному прекрасному воспитанию в городке Сен-Сир под Парижем, в специальном учреждении для воспитания дочерей французских дворян, основанном Мадам де Ментенон[431], морганатической супругой короля Людовика XIV. Наша Великая Екатерина вдохновилась этим французским учреждением и основала такое же — Смольный Институт в Санкт-Петербурге. Разумеется, что как только случилась великая Французская революция — благородных девиц немедленно разогнали, как это приключилось впоследствии и с нашими смолянками, когда и у нас приключилась не менее великая революция в 1917 году. На месте благородных девиц в Сен-Сир было расположено знаменитое французское военное училище Сен-Сир. В 1944 году это великолепное здание XVII века было сожжено американской авиацией. Здание Смольного Института уцелело, но было опоганено помещением на его фронтоне серпа и молота, а во дворе перед входом статуей Ленина… Но это, надеемся, лишь временно!

Оставив машину перед великолепным собором Святого Михаила, мы пошли побродить по лабиринту средневековых уличек Лукки, рассматривая фасады старинных домов. Всякому, кто может чувствовать дыхание старинных камней, прогулки между подлинными декорациями Средних веков и эпохи Возрождения доставляют истинное артистическое наслаждение.

На одном из домов мы заметили мемориальную мраморную доску, на которой мы прочли — «Джакомо Пуччини[432] родился и жил в этом доме»!

Пуччини родился в семье музыкантов. Его дед и отец были профессорами консерватории и писали, главным образом, церковную музыку, которая не получала большого распространения. Отец Джакомо рано умер, и его вдова осталась с восемью детьми на руках и со слишком ограниченными средствами к существованию. Одного из своих сыновей она решила, продолжая родовую традицию, сделать музыкантом и ее выбор пал именно на юного Джакомо. Когда с большим трудом он окончил лицей, его неутомимая мать собрала путем просьб и унижений необходимые крохи, чтобы послать его в Милан учиться у знаменитого композитора Понкьелли[433], автора бессмертной «Джоконды». Родственники-музыканты, а также и знатоки музыки рекомендовали настойчивой матери прекратить учение сына, советуя ему стать, например… булочником! И действительно, написанную Джакомо одноактную оперу, посланную на конкурс, забраковали.

Молодой человек вернулся домой в Лукку и впал в ипохондрию на горе своей матери. Она, однако, верила в его талант и снова, сделав последние материальные усилия, послала его в Милан, советуя ему войти в контакт с музыкальными кругами этого города. Однажды он был приглашен в музыкальный салон и, слушая чужую музыку, мрачно подпирал стены. Зная, что он учился композиции, его спросили, послал ли он что-нибудь на только что законченный конкурс? Он ответил, что его вещь была забракована. Ему всё же предложили что-нибудь сыграть. Он сел за рояль и стал играть забракованную вещь, которую он высоко оценивал. Успех был мгновенный и необычайный. Находившиеся в салоне жюри конкурса признались, что это его вещь была им незнакома! Вскоре его опера была поставлена в театре Ла Скала и имела у публики головокружительный успех. Но радость триумфа была омрачена великим горем. Джакомо был вызван в Лукку к умирающей матери, которая радостно перешла в вечность, удостоверившись, что ее мальчик оправдал ее усилия и надежды и стал великим композитором…

* * *

Выехав из Лукки, мы свернули направо и взяли направление в сторону горного массива, где находится небольшая деревушка Кьятри. Сначала дорога шла нормально между виноградниками, но вскоре она стала зигзагами круто подниматься в гору под сводом вековых деревьев и высоких кустарников бросавших мрачную тень. Ни повернуть, ни остановиться было невозможно, но надо было полным ходом атаковать подъем. Машина как-то подпрыгивала, буксуя, но настойчиво шла в гору. Жена моя сидела молча, косясь на глубокий овраг, на дне которого мирно журчал ручеек. Продолжалось это четыре или пять долгих километров, но мы выехали всё же на небольшую площадку перед церковкой и домом священника. Мы подошли к парапету. Где-то внизу блестело в солнечных лучах довольно большое круглое озеро, за ним неширокая полоса земли, а далее лазоревый простор Средиземного моря. Без малого семьдесят лет тому назад даже эта душегубная дорога не существовала. Пуччини добирался сюда на спине мула и таким же путем сюда были доставлены строительные материалы для постройки виллы композитора. Мы ее видели внизу недалеко от парапета. Здесь, в эту глушь забирался знаменитый композитор Джакомо Пуччини и здесь он писал свою знаменитую «Тоску». Первое представление «Тоски» происходило в Риме в театре Костанци, ныне Оперный театр, в январе 1900 года в обстановке драматической: был пущен слух, что в театре была установлена адская машина, артисты и публика нервничали чрезвычайно, но всё обошлось благополучно и опера имела огромный успех.

Впервые я слушал и смотрел «Тоску» еще в России в «Народном Доме» в Петрограде. Был я тогда совсем молод и мало что понимал в музыке и пении. Запомнилась мне сцена убийства Скарпия, мастерски проведенная нашей прославленной певицей Марией Николаевной Кузнецовой. С необыкновенной грацией она расставляла подсвечники вокруг лежащего на полу тела убитого Скарпия.

Говорят, что в СССР Скарпия носит сутану кардинала, так сказать, в целях антирелигиозной пропаганды. Может быть, такой театральный костюм даже не нарушает историческую действительность, раз действие происходило в папском Риме, губернатором которого и был именно Скарпия.

Вскоре после окончания гражданской войны я приехал к родственникам в Рим, принимавшим у себя на вилле до 1914 года оперных артистов и музыкантов, которые не отказывались побаловать присутствующих своими выступлениями. Однажды моя тетя А. Н. Сведомская повела меня на репетицию «Тоски», происходящую в студии известной тогда преподавательницы пения Стаме. Репетировал знаменитый и в России до Первой мировой войны баритон Маттия Баттистини[434]. Когда во время перерыва моя тетя представила меня знаменитому певцу, он приветливо заулыбался, стал в театральную позу и запел для меня по-русски — «Не плячь, дития, нэ плячь напрасно…». О старой России он не мог говорить без волнения, вспоминают о ней и все иностранцы до революции в нашем отечестве бывавшие или проживавшие… Прожил я в Италии тогда несколько лет безвыездно, вкусил от певческой науки, и в свою очередь не могу говорить без волнения об этой чудесной стране, о душевном укладе ее жизни и о симпатичнейших ее обитателях: всякий, кто пожил в Италии — навеки стал ее поклонником…

Лет десять тому назад в разгар знойного лета я попал на представление «Тоски» на открытом воздухе в развалинах терм Каракаллы[435]. Это было грандиозно! Сцена, внедренная между древних стен, была огромна. В первом действии в церкви на сцене было не менее 250 статистов, «настоящий» кардинал, а запах ладана доносился до зрителей, сидевших в саду в специально построенном партере. Что ж говорить о голосах, Каварадосси был Марио дель Монако[436], Тоска — Джина Чинья[437], а Скарпия, кажется, Тито Гобби[438]! Каждый звук на открытом воздухе доходил до слушателей и, разумеется, без всяких громкоговорителей. В последнем действии в точности была воспроизведена верхушка замка Святого Ангела. После спектакля мы поехали полюбоваться этим замком при настоящем лунном свете, который освещал еще не заснувший Вечный город…

* * *

Из Кьятри, этого орлиного гнезда, где родилась бессмертная «Тоска», мы стали медленно спускаться в направлении озера, виденного нами сверху. Вскоре мы приехали в деревеньку Масса чукколи, что на берегу озера того же названия. В ресторанчике мне зажарили свежего карпа; по моей просьбе сбегали в ближайшую лавочку за сметаной, которую я и вылил на горячую рыбину при общем удивлении присутствующих — ведь в Италии со сметаной едят землянику и малину: странные всё же эти русские друзья!

Отдохнув немного от всех дневных переживаний и впечатлений, мы поехали на противоположную сторону озера. Солнце уже зашло за пригорки, на которых расположена вилла Пуччини в Кьятри. Картина представилась необыкновенной красоты — пригорки и холмы были окрашены в розовый цвет, который отражался и на неподвижной глади озера. Около пристани на сваях стоит кафе-ресторан, куда мы и пошли спросить на счет комнаты. Место это называется «Торре-дель-Лаго (Башня на Озере) — Пуччини».

Нас проводили в старинный дом, при входе в который была высечена графская корона. Любезная хозяйка нам объяснила, что этот дом принадлежал раньше графам Гроттанелли ди Сиена, в котором одно время жил Джакомо Пуччини и где он написал свои знаменитые оперы — «Манон Леско», «Богему», а также частично и «Тоску». Легко можно себе представить, с каким почтительным волнением располагались мы в одной из огромных комнат, где, может быть, и творил великий композитор. Вспомнилось нам, как однажды в Турине присутствовали мы на дневном спектакле «Богемы», на котором впервые выступала в роли Мими, совсем молоденькая певица. От волнения она часто ошибалась, и ей по-видимому действительно было холодно на сцене, изображающей холодную парижскую мансарду. Трогательно было наблюдать, как весь зрительный зал старался помочь дебютантке, подпевал ей, подбодрял, принимая в ней самое деятельное участие. Это вот и есть Италия и итальянцы — в другой стране стали бы свистеть, кричать и даже ругаться…

На другой день утром мы пошли осматривать виллу Джакомо Пуччини. Это был уже «его дом», который он построил по своему вкусу. Здесь родились, «Баттерфляй» — «Суор Анджелика» — «Джанни Скикки», «Турандот» и другие оперы…

Пуччини был страстным охотником. В специальной комнате можно осматривать весь его арсенал охотничьих ружей, сапог, патронташей и ягдташей. Несомненно, что озеро своей красотой и поэтичностью навевало на Джакомо вдохновение. Во всех комнатах виллы можно видеть массу реликвий. Фотографии знаменитых артистов, факсимиле, партитуры, афиши, программы и многое другое, связанное с жизнью и творчеством Пуччини. Имеются реликвии относящиеся и к нашей отечественной певице М. Н. Кузнецовой. Как сейчас вспоминаю эту очаровательную артистку в оперном театре Монте-Карло в 1921 году, эффектно входящей в зрительный зал под руку с маэстро Пуччини… Но не прошло и трех лет, после этого как он скончался после операции в Брюсселе. Тело его было перевезено в Торре-дель-Лаго и замуровано в стене по ту сторону пианино, где в смежном помещении устроена часовня. Таким путем прах композитора покоится возле его пианино, а его вилла стала его мавзолеем…

Наше впечатление после посещения виллы-усыпальницы маэстро еще более усилилось, когда мы прочли надпись над входом:

«24 декабря 1924 года в почтительном порыве жители Торре-дель-Лаго прикрепили этот мрамор на дом, в котором появились на свет замечательные творения бессмертного духа Джакомо Пуччини, дабы по всей вселенной славили они Италию»[439].

Торре — дель Лаго — Пуччини, июль 1965 г.

«Часовой» (Брюссель), сентябрь 1965, № 471, с. 6–8

XIV. (На итальянской Ривьере)

Всякий раз, когда мы переезжаем итальянскую границу, моя жена мне говорит: «У тебя опять счастливое лицо!». И действительно, это так — и есть с чего! Я подолгу живал в Италии, в этой стране чудес, общался с приветливыми итальянцами и имел много верных друзей. Окончив в свое время классическую гимназию с латинским и греческим языками, когда мы усердно зубрили «Древности» об обоих этих народах, я погружался здесь в эту отдаленную эпоху, оставившую столь много духовных и материальных ценностей, предаваясь, одновременно, и воспоминаниям давно прошедшей молодости.

Возьмем хотя бы пограничный городок Вентимилья. Его древняя часть, расположенная на холме, контролировала в прежние времена проезд внутрь Италии. Два ее собора средневековой архитектуры построены на основаниях храмов Юноны и Кастора и Полукса! Есть с чего сразу же прийти в мифологическо — археологический восторг! И, чем дальше в лес, тем больше дров: сомневаюсь, может ли хватить всей жизни, чтобы всё осмотреть в Италии, следы многих культур и цивилизаций, финикиян, греков, этрусков, римлян, «варваров», норманнов, арабов, испанцев и др.

* * *

После Вентимильи, проехав мимо хорошо сохранившегося римского театра, дорога отходит от моря и продолжается мимо домов, гаражей, магазинов и лавок, с грохотом грузовиков и оглушительным трескам мотоциклеток, то есть всё как полагается в современных демократических достижениях техники и полной индивидуальной свободы, которая выражается также и бесцеремонным и шумным поведением прохожих.

А потому приходится вспомнить, подъезжая к городку Бордигера, расположенному среди пальмовых рощ, как 400 лет тому назад папа Сикст V успешно боролся с крикливыми наклонностями толпы.

Во время установки колоссального обелиска на площади Святого Петра в Риме, архитектор, опасаясь, что шум собравшейся вокруг толпы помешает рабочим слышать его приказания, выхлопотал у папы эдикт, наказывающий смертью нарушителей тишины. Разумеется, что зрите ли молча смотрели на производимую работу. В один момент, когда обелиск был уже приподнят, сухие, сильно натянутые канаты, перестали действовать на блоках — катастрофа казалась неизбежной. В это время, среди общей тишины, из толпы раздался крик: «Намочите канаты!». Совет был немедленно приведен в исполнение и обелиск был благополучно поставлен на свое место. Кричавший нарушитель тишины, оказавшийся моряком из Бордигеры, опытным в корабельных снастях, был схвачен и брошен в тюрьму. Папа, извещенный об этом инциденте, освободил его, и, между другими милостями, дал его родному городу Бордигере привилегию доставлять пальмовые ветви в Рим к праздникам. Современный папа Павел VI предпочитает, кажется, бороться не с шумом, а с ветряными мельницами, стараясь примирить непримиримое…[440]

После Бордигеры дорога снова вышла к морю, и мы приехали в небольшой курорт Оспедалетти, что значит «Больнички» — здесь крестоносцы держали своих больных и раненых. Уже многие десятилетия предполагается переименовать городок на более приятное название, ввиду его положения среди плантаций гвоздик, но никак не могут сговориться!

Вскоре, за очередным поворотом дороги, вдалеке показалось Сан-Ремо. В старом русском журнале от 1907 года было напечатано следующее объявление:

«Итальянская САН-РЕМО Жемчужина Ривьеры

Теплое, совершенно без пыли и относительно пейзажей лучшее место для отдыха на Ривьере, а также и любимейшее местопребывание зимою всех, приезжающих ради развлечений на Лазоревый берег Средиземного моря. Многочисленные прогулки и поездки вдоль моря и в горы. Международный спортивный клуб: теннис, крокет, хоккей и пр. Гольф-линкс[441], спокойная гавань для яхт, фешенебельная общественная жизнь, цветочные битвы, регаты и др. Местные скорые поезда в Монте-Карло и в Ниццу. Новое классически — прекрасное казино с роскошным театром. Русское консульство. Русская церковь. Русские врачи. Русская аптека».

Прибавим от себя, что старинная часть Сан-Ремо, как и во всех средневековых городках побережья, прислонена к горе, дома вплотную примыкают друг к другу, а улицы проходят под домами в постоянном полумраке, а лишь где-то вверху можно изредка увидеть клочки рваного неба.

Современная часть города расположена между старым городом и морем. В предыдущих очерках о Ривьере я не раз останавливался на описаниях природы и флоры. Пожалуй, что Сан-Ремо обладает наиболее благоприятными климатическими условиями с почти что субтропической растительностью. Каждый год приезжали сюда многочисленные наши соотечественники «зимовать» под южным средиземноморским солнцем, среди морской лазоревой дали, пальм, эвкалиптов, олеандров и цветов…

В Сан-Ремо, как и во всех местах русского сосредоточения было предпринято построение каменной церкви, взамен временной, находившейся на частной вилле.

В 1910 году, в целях строительства и сбора средств образовался попечительский комитет будущей церкви во главе с Обер-прокурором Святейшего Синода Саблером[442] и с участием Императорского посла в Риме Крупенского[443], русского консула в Сан-Ремо Тилло[444] и др., в том числе А. М. Суханиной[445], женой офицера Лейб-Гвардии Волынского полка, по планам двоюродного брата которой, архитектора А. В. Щусева[446] эта церковь и была построена во имя Христа Спасителя и преподобного Серафима Саровского, со временем ставшей храмом во имя Святой Великомученицы Екатерины. К началу войны 1914 года церковь внешне была закончена, внутри был поставлен очень скромный иконостас, но роспись церкви не была осуществлена.

Впервые я оказался в Сан-Ремо к Рождеству 1921 года, когда в городе было немало русских старожилов, а также и приехавших эмигрантов, еще не растративших остатки своих достояний.

В церкви регулярно совершались богослужения черногорским священником, потому что в крипте покоился сначала Черногорский король, а потом и королева. На их гробнице выгравирована следующая надпись: «Никола / Краљ / Црне Горе / 25.9.1841 † 16.2.1921 // Милена / Краљица / Црне Горе / 22.4.1847 † 3.3.1923[447]».

Был небольшой хор, а я прислуживал при богослужении, вспомнив мою «деятельность» «алтарником» при домовой церкви Третьей Санкт-Петербургской классической гимназии. Священник[448] был мною очень доволен, хлопал меня по плечу и приговаривал: «Хороший дытына!».

Три дочери Черногорской королевской четы воспитывались в Смольном институте. Елена вышла замуж за итальянского короля Виктора-Эммануила III; Анастасия за Георгия Максимилиановича князя Романовского герцога Лейхтенбергского, а вторым браком за Великого Князя Николая Николаевича, будущего Верховного Главнокомандующего; Милица за Великого Князя Петра Николаевича. (Их гробницы находятся в церкви в Каннах[449]).

На погребение Короля Черногорского прибыла из Рима Королева Итальянская. Из Антиба, что на Лазоревом берегу Франции, прибыли в Сан-Ремо Великие Княгини и Великие Князья Николай Николаевич и Петр Николаевич, другие родственники, а также и представители итальянских, югославских и русских организаций участников войны. Так же было и на погребении Королевы Милены в 1923 году.

В 1945 году после освобождения Италии от германской оккупации англо-саксонскими войсками при содействии местных партизан, главным образом коммунистов, уголовными элементами королевские гробницы были разбиты и осквернены, так как были пущены слухи, что в них находилось немало драгоценностей. Внучке Черногорской королевской четы, графине Кальви ди Берголо, дочери королевы Елены, удалось вывезти тела в родовое имение своего мужа в окрестностях Турина, и там сохранить в семейном склепе. Теперь, стараниями известного общественного деятеля командора Рампи, старосты церкви М. А. Стансфильд-Ефремовой[450] и ее помощницы сербки Н. С. Бурмазович-Сперлари[451], тела вновь были водворены в крипт этой церкви. Итальянский король Умберто II, не отрекшийся от престола, но проживающий в изгнании в Португалии, присвоил этим преданным церковным деятельницам звание Придворных Дам и особыми грамотами наградил их королевским орденом «Итальянской Короны» высокой степени.

В 1972 году иконостас был реставрирован профессором школы иконописи при русской церкви в Каннах В. А. Цевчинским. Но своды церкви всё ждут своего «богомаза»[452]. Богослужения совершаются регулярно приезжающим из Ниццы о. Иоанном Янкиным[453] и певчими собора г. Ниццы.

Из Рима мне пишет ныне здравствующий внук Черногорской Королевской Четы, Его Высочество Сергей Георгиевич князь Романовский герцог Лейхтенбергский:

«На бракосочетании Великого Князя Петра Николаевича с королевной Милицей Черногорской в 1889 году в Санкт-Петербурге, во время парадного обеда Государь Император Александр Третий произнес свой знаменитый тост: „Поднимаю бокал за здравие единственного верного друга России — князя Николая Черногорского!“».

Тут же присутствовавшие послы Франции, Германии и Англии переполошились и после обеда бросились к Государю изъясняться в их верности Государю и России. «Мой отец, — продолжает Его Высочество, — присутствовал на этом обеде, как и Великий Князь Николай Николаевич, — и их рассказы об этом „инциденте“ точны и единогласны. Великие послы перепутались не на шутку, а Государь глядел на них с видимым неудовольствием».

Разумеется, что с 1921 года по 1971, то есть за 50 лет, в Сан-Ремо произошли большие перемены: стройки, благоустройства и вообще значительный материальный прогресс жизненных условий населения.

В 1923 году я помогал одному моему престарелому итальянскому другу переезжать из города в недалеко лежащую горную деревушку, куда не было даже шоссейной дороги, а всё передвижение людей и грузов совершалось на мулах по специальным тропам мощеным круглым булыжником. Всю домашнюю обстановку грузили мы на мулов — животное медленно поднималось в гору с привязанными по его бокам пружинными матрасами, или шкафами в разобранном виде, столами, стульями и прочими предметами домашнего обихода. В деревушке не было даже электричества, воды не было в домах — надо было ходить брать ее в «фонтане»…

Строительство началось вскоре по приходе к власти Муссолини. Во время каждого моего приезда к моему другу в его деревушку, — я жил уже во Франции, — я находил новое. В первую очередь была проложена шоссейная дорога. Затем появились электричество и водопровод. В последующие года я уже мог ему телефонировать. Был построен телеферик, одна из станций которого была возле деревушки моего друга, а следующая около поля для игры в гольф.

Теперь, когда я пишу этот очерк, около этой уже основательно разросшейся и модернизированной деревушки заканчивается постройка автострады Вентимилья — Генуя, — «Автострада Цветов». Это совершенно грандиозное сооружение во всех отношениях: два пути в одну сторону и два в обратную, проходящие в этой гористой местности почти исключительно или в туннелях, или мостах с устоями, нередко превышающим сто метров высоты! На строящихся автострадах устраиваются разъезды с бензинными колонками, починочными мастерскими и недорогими ресторанами и кофейнями. Вся стройка разделена на участки, которые на торгах переданы на строительство частным предпринимателям, которые на советском жаргоне называются, не то «буржуями», не то «капиталистами». Я не буду здесь погружаться в схоластику марксизма-ленинизма. Ленин и его сподручные обещали на российских просторах молочные реки и кисельные берега, как только будут вырезаны «буржуи», которые «пьют народную кровь». Вырезали, чтобы упразднить «эксплуатацию человека человеком». Но вместо обещанного рая, все народы СССР очутились во всероссийском концлагере, которому и по сей день конца краю не видно…

В Италии «буржуев» еще не вырезали и, поскольку они представляют собой частную собственность и частную инициативу, они являются наименьшим злом в сравнении с государственным капитализмом Советского Союза.

Чтобы убедиться в этом, предлагаю отправиться со мной в дирекцию участка строительства автострады в районе Сан-Ремо. Мне очень любезно дали исчерпывающие данные об условиях работы в их предприятии. За 8 часовой рабочий день рабочие получают на руки по синдикальным ставкам от 5 до 8 тыс. лир (доллар 600 лир), в зависимости от квалификации, т. е. за вычетом взносов на социальное страхование. Оплачиваются также ежегодные отпуска. А вот и некоторые цены. Белый хлеб (черный не существует) — 200 лир кило; мясо — 2000, сахар — 250; сливочное масло — 150; макароны — 200; рис — 200; растительное масло — 600 лир литр; вино — 150; бензин — 155. Ботинки — 5000; костюм — 30 000. Квартиры сравнительно недороги. Скромная комната с полным пансионом обходится, начиная с 60 000 лир в месяц и дороже, в зависимости от комфорта и стола.

На место работы 25 % рабочих приезжают на своих собственных автомобилях, а 35 % на мотоциклах. Других подбирает специальный автобус предприятия. Многолетние служащие и рабочие предприятий, выходя в отставку, кроме пенсии, получают на руки единовременно два и больше годовых оклада, согласно годам службы. Конечно, существует огромное социальное неравенство и немало имеется «буржуев», которые не работают, но едят. Подавляющее число итальянских рабочих состоит в итальянской компартии и, может быть, тоже мечтает и диктатуре пролетариата, молочных реках и кисельных берегах. В Советском Союзе партийными олигархами, посредством своего полицейского аппарата принуждения, осуществлена их собственная диктатура над пролетариатом, обращенным в коммунистических рабов. Итальянские рабочие-коммунисты по-видимому не отдают себе отчет, что в демократической Италии, как и при всех нормальных режимах, уже имеется диктатура независимых рабочих синдикатов, которые, объявив всеобщую забастовку, в любой момент могут остановить всю жизнь страны и, следовательно, диктовать «буржуям» свою волю.

* * *

В ближайшем будущем я собираюсь проехать по этой Автостраде Цветов, любуясь с ее высот совершенно исключительными по своей красоте пейзажами на зеленые горы, цветочные плантации и лазоревые дали Средиземного моря, почти круглый год освещаемые ослепительными лучами южного солнца, как летнего, так и зимнего.

Буду вспоминать переезд моего друга на мулах в его глухую деревушку в 1923 году…

Покидая Сан-Ремо, мы направились к последнему этапу моих очерков о франко-итальянской Ривьере. Дорога, окаймленная разноцветно цветущими олеандрами, продолжает виться вдоль лазоревого моря, то у самой воды, то по небольшим холмам.

Но вот и Арма-ди-Таджиа, теперь прекрасное купальное место, а в 1922 году всего лишь небольшая рыбачья деревушка, где в музыкального названия вилле Вивальди, временно обосновались несколько русских семейств после только что произошедшей всероссийской катастрофы.

Жили мы тогда в типичной итальянской вилле, построенной в три этажа на обрывистой скале, омываемой тихими всплесками летних волн, или порой яростными зимними, хотя во все времена года море часто походило на лазоревую гладь всевозможных оттенков. Средний этаж выходил в экзотический сад с эвкалиптовыми деревьями, пальмами, кактусами различных видов и разноцветными олеандрами. Из нижнего этажа ступеньки лестницы вели на пляж золотистого песка. Это был как бы спасительный оазис успокоения и передышки перед вступлением в нелегкую трудовую жизнь эмигрантского существования.

Сразу же культурные традиции изгнанных «буржуев» предъявили свои права, и служба российскому искусству продолжилась на этих чуждых нам берегах, где невидимо ощущалось присутствие величайшего российского мецената Павла Михайловича Третьякова[454], основателя и обокраденного большевиками владельца Третьяковской галереи в Москве. Среди нас жили две его дочери — Мария Павловна Боткина[455] и Любовь Павловна Бакст[456].

Муж Марии Павловны, капитан второго ранга, Александр Сергеевич Боткин[457], сын лейб-медика и брат лейб-медика, Евгения Сергеевича Боткина, разделившего трагическую судьбу гнусно убиенной в Екатеринбурге Царской семьи. По желанию отца, Александр Сергеевич окончил Военно-Медицинскую Академию в Санкт-Петербурге, но затем поступил во флот строевым офицером, будучи, таким образом, единственным морским офицером Российского Императорского флота со значком Медицинской Академии. Он был замечательный рассказчик, имея за собой неистощимый запас впечатлений о своих дальних плаваниях. С ними была их 16-летняя дочь Марианна[458]. Все Боткины были прекрасно образованы и знали в совершенстве многие иностранные языки, что позволяло им следить за новейшей мировой литературой и искусством. Мария Павловна вела обширную переписку с друзьями, художниками и писателями.

Другом детства Александра Сергеевича был знаменитый математик и судостроитель, генерал по адмиралтейству Алексей Николаевич Крылов[459]. Он остался на службе у большевиков, но среди нас находилась его жена, Елизавета Димитриевна с дочерью Аней 18 лет. Это была тяжелая трагедия. Два сына Крыловых доблестно пали на поле чести в Добровольческой Армии, борясь с охватившим Россию кровавым мраком большевизма. На наших глазах происходила тяжелая драма жены и матери…[460] Через несколько лет, когда мы все рассеялись, Аня Крылова вышла замуж в Лондоне за Петра Леонидовича Капицу[461], знаменитого ученого, и теперь, надо думать, продолжает проживать в Советском Союзе.

В соседней вилле жила другая дочь Третьякова, Любовь Павловна Бакст, жена знаменитого художника-декоратора, с 16-летним сыном Андреем[462], унаследовавшим от своего отца способность к живописи. Он много рисовал, и я часто ему позировал.

Хозяйка виллы, Анна Николаевна Сведомская, сестра моего отца, писательница и меценатка, вдова известного художника, одного их братьев Сведомских, картины которых, написанные, главным образом, на сюжеты древнеримской жизни, можно видеть в Третьяковской галерее, а в Киеве роспись Владимировского собора — Бог — Саваоф, воскрешение Лазаря и др. Ее дочь, моя сверстница, Анна Александровна, унаследовала талант отца, и, кроме живописи обладает большими способностями к скульптуре. Позднее, проживая в Сан-Ремо, она занималась реставрацией картин. У нее находятся несколько картин отца и дяди. Вчера проездом я ее посетил. Знаменательно, что и ее сын унаследовал способности к живописи. Сведомские сродни с Дягилевым и в 1921 году в Риме познакомили меня с ним. Он приглашал меня на свои балеты, которые давались в римском королевском театре, что мне давало иллюзию погружаться в атмосферу незабвенного Мариинского театра в Санкт Петербурге…

Среди обитателей виллы Вивальди следует вспомнить няню Сведомских, Прасковью Алексеевну и няню Боткиных Вареньку[463]. Не зная итальянского языка, они прекрасно справлялись, когда ходили в лавочки деревушки, уверяя, что итальянцы притворяются, что не понимают по-русски: как вообще можно не понимать нашего русского языка!

Но музыкальное название виллы Вивальди действительно себя оправдывало. До войны 1914 года братья Сведомские постоянно проживали в Риме. На их вилле устраивались вокально-музыкальные вечера, когда А. Н. Сведомская принимала знаменитых итальянских певцов, которым сама аккомпанировала. Когда я приехал в Рим после окончания гражданской войны, она познакомила меня с Баттистини, этим кумиром сезонов «итальянской оперы» в России, который, приняв соответствующую театральную позу, спел мне по-русски: «Не плячь, дития, не плячь наприасно!» (из оперы «Демон»).

И на вилле Вивальди продолжилась страсть к музыке и итальянскому пению. А. Н. Сведомская давала уроки пения не только обитателям виллы, но и местной итальянской молодежи. Летом, когда к нам приезжали родственники и знакомые, а также много дачников из Турина и Милана, из открытых окон виллы продолжало нестись пение произведений Вивальди, Скарлатти, Верди, Россини и многих других композиторов, русских и иностранных. Катающиеся на лодках останавливались под окнами виллы, слушали, одобряя певцов заслуженными аплодисментами.

И сегодня можно еще встретить в Арма-ди-Таджиа весьма престарелых участников этих концертов или слушателей и свидетелей, когда жили на вилле Вивальди «синьори русси» — русские господа…

«Часовой», Брюссель, апрель 1972, № 550, с. 8–11

XV. (Во Флоренции)

Издавна на всех языках мира о Флоренции были написаны тысячи книг и многие сотни очерков, в том числе и на русском языке, включая и нашу эмигрантскую прессу. Иллюстрированно и без иллюстраций было рассказано о всех ее достопримечательностях, главным образом в области искусства, музеем которого она теперь является, а также о пульсе жизни этого замечательного города во все эпохи ее истории. Немало наших соотечественников не только побывало в этом удивительном городе, но и подолгу в нем живало. Чтобы не повторяться, отметим всё же, что Гоголь посетил Флоренцию, Достоевский там писал «Идиота», а Чайковский «Пиковую Даму».

Мы же перенесемся на этот раз не в сравнительно недавнее прошлое Флоренции, а более в глубину веков — в XV столетие, когда Ватикан сыграл свою очередную империалистическую карту на предмет искоренения православия в его целом, в том числе и в России. В те времена позиции Ватикана были очень сильны, так как католичество распространялось тогда на всю Западную Европу, ибо Лютер еще не родился и протестантство не отвоевало от Папы пол-Европы.

На этот раз наступление на православие выразилось в организации Флорентийской Унии, то есть «соединения» Католической и Православной Церквей, возглавляемого Римским Папой, с внедрением в православие католических догматов, о которых в этом кратком очерке я не имею возможности распространиться.

Следует отметить, что после крещения Руси при Владимире Святом иерархически русское духовенство было традиционно подчинено в течении почти что пятисот лет константинопольскому патриарху, а потому митрополиты на Руси всегда были «из греков». В княжение Василия Темного (1415–1462) Москва настолько уже возвысилась над хаосом удельного периода, что осознала свою миссию собирания Русской земли, а в религиозном отношении потребовалась необходимость своей автокефалии, то есть канонической независимости от Константинопольского патриарха. В дипломатическом отношении эта проблема была очень сложной: как можно было, не нарушая канонических отношений между Константинополем и Москвой, возыметь своего русского митрополита всея Руси? Последующие события предоставили эту возможность.

В первой половине XV века от Византийской Православной империи оставался всего лишь Константинополь (Царьград), который агонизировал под натиском «неверных», турецких армий и флота. Византийский император и Константинопольский патриарх, как утопающие, буквально хватались за соломинку, мня получить военную поддержку от христианского Запада. Пользуясь таким отчаянным положением константинопольских «схизматиков», папой Евгением IV и был созван Собор во Флоренции, с целью принудить погибающих греков, путем «унификации» признать главенство «латинян» в делах Церкви, то есть Ватикана.

В 1439 году этот Собор и состоялся во Флоренции, на котором присутствовали делегаты Ватикана, Константинополя и Москвы. Москву представлял митрополит Исидор (1436–1441) «из греков». Хотя он и был фактически митрополитом Всея Руси, но сердце его было греческим, а потому оно обливалось кровью при виде наступившей агонии его отечества, Константинополя.

Великий Князь Василий Васильевич снаряжал в Италию митрополита Исидора с чистым сердцем, видя в его миссии лишь идеологическую сторону примирения двух враждующих христианских Церквей, не предполагая даже об империалистических заданиях Ватикана. Митрополит Исидор смог убедить Великого Князя, что он отправляется в Италию на доброе дело обращения латинян к правой вере. Доверяя ученому и умному греку, Великий Князь отправил его с многочисленной свитой, соответственно достоинству своего государства. Свита состояла из ста человек, за которой следовал обоз в 200 коней, везших также несметное количество денег и драгоценностей. Отъезд из Москвы состоялся 8 сентября 1437 года. Делегация держала путь сначала на Новгород и Псков. В Юрьеве ее встретил с великой помпой епископ Юрьевский. Но вероисповедание населения этого города было смешанное: католики и православные. И те, и другие встретили митрополита Исидора с крестами и хоругвями, который, прикладываясь к крестам, оказывал явное предпочтение крестам «латинян», прикладываясь к православным крестам во вторую очередь. Затем он отправился в Ригу, а морским путем в Любек. Здесь православных уже не было, и митрополит вступил в полное общение с католиками. Из Любека он по прямой линии к югу спустился через германские города Нюренберг, Аугсбург, Альпийскую дорогу в Феррару (Италия), где предполагалось учредить Собор, куда и прибыл 18 августа 1438 года, почти через год по выезде из Москвы.

Но в январе 1439 года собор был перенесен во Флоренцию, где и состоялся. Вскоре начались бесконечные догматические препирательства, причем к греческой делегации применялся шантаж, ибо Ватикан, собравший Собор, прекращал им выдачу содержания, которое, по причине обнищания Константинополя, им не поступало из Греции. Митрополит Исидор оказался первоклассным дипломатом, буквально предшественником современной мировой дипломатии. Он — много сведущий философ, на диалектику которого греки возлагали большие надежды, молчит всё время, пока продолжаются богословские рассуждения (догматика не трогает его сердца: он к ней индифферентен) и начинает говорить только тогда, когда богословию пришел конец и наступил момент практической сделки. Он склонил к унии Кесаря, находившегося в отчаянном военном положении пред лицом вражеской турецкой силы, а также и умирающего Константинопольского патриарха Иосифа. Затем, путем разных притеснений и давлений, были вынуждены на Унию и все остальные греческие иерархи. Уния была подписана 5 июля 1439 года. Таким образом Кесарь и Патриарх оказались униатами! Ватикан торжествовал. Папа рукоположил митрополита Исидора в сан кардинала.

Вскоре по подписании Унии митрополит Исидор двинулся в обратный путь. Проездом через Венецию, Будапешт, Краков, Львов, Киев, всюду утверждал Унию, сослужа с католическим духовенством.

В марте 1441 пода он прибыл в Москву. Тотчас же по прибытии 19 марта, в третье воскресение Великого поста, когда он въехал в город по обряду папского легата, то есть с преднесением латинского креста, он тотчас же проследовал в Успенский собор для богослужения. На литургии митрополит Исидор велел поминать на первом месте не имя Константинопольского патриарха, а имя папы Евгения IV. После литургии митрополит приказал своему протодьякону прочесть во всеуслышание с амвона соборный акт 5 июля 1439 года об Унии. (этот акт сохранился до наших дней на латинском, греческом и славянском языках). Затем передал Великому князю послание от папы, в котором Василий Васильевич приглашался быть усердным помощником митрополиту в деле введения Унии.

Быстрота и натиск, с какими действовал Исидор, настолько смутил князя, бояр и епископов, что они в первый момент как бы растерялись, «вси князи», говорит летописец, «умолчаша и бояре и инии мнози, еще же паче и епископы русские вси умолчаша и воздремаша и уснуша». Собравшись с духом, через три дня на четвертый Великий князь Василий Васильевич объявил Исидора еретиком и приказал арестовать его; митрополита — униата заключили в Чудовом монастыре. Собор русского духовенства, обличив ересь Исидора, увещевал его раскаяться и через то получить милость, но он оставался непреклонен. Прошли весна и лето. Князь по-прежнему был в великом затруднении: как ему быть с еретиком-митрополитом? Но последний разрубил гордиев узел: в ночь на 15 сентября он бежал из своего заключения. Великий князь приказал его не преследовать. Из Москвы Исидор побежал через Тверь к литовскому Великому князю Казимиру, а оттуда вскоре в Рим.

Москва осталась без митрополита. Избрание нового митрополита не требовало назначения «из греков», — патриарх и кесарь были униатами! Первым русским митрополитом Московским в всея Руси был выбран архиепископ Иона (1448–1461).

За несколько лет до взятия турками Константинополя, этого «Второго Рима», кесарь Константин Палеолог отверг Унию. Он пал смертью храбрых при штурме Царьграда 29 мая 1453 года. Двуглавый орел кесарей прилетел тогда в «Третий Рим» — Москву и стал, соединившись со святым Победоносцем Георгием, защитником Москвы, эмблемой русских кесарей-царей и императоров.

Как это ни парадоксально, но чистота православия сохранилась до наших дней в Греции, благодаря завоевателям туркам-мусульманам, отличавшимися полной веротерпимостью.

И это, вспомним, точно так же, как и в завоеванной татарами-мусульманами Руси до того на два столетия раньше.

* * *

Не прошло и столетия со времен Флорентийской Унии и трагического конца Византийской Империи, как католичество, с появлением материалистического учения гуманиста Эразма Роттердамского, а затеи реформы Лютера и Кальвина, принуждено было уступать перехождению одного северного европейского государства за другим в протестантское вероисповедание, что не обошлось, однако, без зверских и длительных религиозных войн. При Димитрии Самозванце Ватикан еще смог, пользуясь фанатизмом поляков, предпринять очередную агрессию на предмет окатоличивания России и ее захвата вообще, которая, однако, как известно, провалилась. Были сделаны и другие попытки заключить Унию. Хотя в те времена Ватикан еще располагал так называемой Папской областью, то есть территорией всей средней Италии, располагая соответствующей воинской силой, а также могучим аппаратом пропаганды, осуществляемой Орденом иезуитов и аппаратом принуждения, осуществляемого Орденом доминиканцев в лице Святейшей Инквизиции, но европейские монархи, и вообще все власть предержащие, постепенно стали освобождаться от панического страха быть отлученными от церкви.

Заблаговременная психологическая подготовка, а затем и сама так называемая Великая Французская Революция 1789 года, оказалась для Ватикана, как это и следовало ожидать, чревата роковыми последствиями. Окрепшее в результате этой революции масонство вступило в отчаянную борьбу не только с католицизмом, но и вообще со всеми христианскими религиями. Для того, чтобы отнять от Ватикана всю его территорию средней Италии, итальянские «карбонарии», то есть масоны, стали, как это ни парадоксально, вести борьбу за объединение Италии, разделенной тогда на несколько суверенных государств, включая Венецию, входившую в состав Австро-Венгерской Империи. В результате объединения Италии был нанесен и смертельный удар Ватикану, когда, под водительством Гарибальди итальянцы взяли папский Рим и образовали в 1861 году центральное итальянское правительство[464]. Ватикану была оставлена суверенная территория в 44 гектара. Папе ничего не оставалось сделать, как в «добровольно-принудительном» порядке запереться в эту миниатюрную территорию и, протестуя, обратиться из суверена всей средней Италии в «Ватиканского узника».

Разумеется, что объединенная Италия, хотя формально и была объявлена королевством, но по существу оказалась в руках демократического масонства, которое и образовало государственную систему под своим столь нам известным лозунгом «Свобода, Равенство и Братство», воздержавшись всё же открыто объявить его государственным девизом, как это сделано было во Франции. Одним из важнейших пунктов масонской программы всегда является закон отделения Церкви от государства. Влияние Ватикана на всей итальянской территории в религиозно-административном отношении было сведено на нет: в Италии стало возможным строить протестантские кирки и, о ужас! православные храмы «схизматиков», в том числе и наших русских…

Со времен подписания Флорентийской Унии прошло более 450 лет. С благословления Высокопреосвященнейшего Исидора, митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского и разрешения Святейшего Синода, было решено приступить к постройке Свято-Рождественского православного храма во Флоренции, состоящего из верхней церкви и нижней. Владыко Исидор, настаивая на построении храма с благолепной, чисто русской, внешностью и там, где его соименник, несчастной памяти лжемитрополит московский, так позорно предал независимость православия, принявши Флорентийскую Унию, вероятно, имел в виду загладить этот позор, восстановить честь православия, показать его жизненность и устойчивость[465].

Торжество закладки состоялось 16/28 октября 1899 года в присутствии русского посла А. И. Нелидова[466], В. К. Саблера, римского архимандрита Климента[467], местных властей и представителей печати и инославных церквей: французско-реформатской, вальденской и итало-евангелической, префекта графа Караччоло ди Сарно[468], мэра города маркиза Торриджани[469], корпусного командира генерала Бальдиссера[470] и др. Отсутствовало лишь католическое духовенство, которому, по заявлению викария, правила Римско-католической церкви воспрещали участие в торжествах подобного рода.

Работы по постройке происходили регулярно благодаря щедрым пожертвованиям особ Императорского дома и членов русской колонии. Князь Демидов Сан-Донато[471] принес в дар все принадлежности своей церкви в Сан-Донато ценностью в триста тысяч золотых лир; его вдова княгиня Елена Петровна[472] 85 тыс. лир и А. А. Зубов[473] 11 тыс. лир. Государь Император Николай Александрович пожертвовал богатый мраморный иконостас и драгоценные церковные сосуды.

Чин освящения верхней церкви состоялся 8/21 октября 1903 года в присутствии русского императорского посла Нелидова, русского генерального консула, гражданских в военных властей и членов русской колонии. В торжестве случайно участвовали адмирал Вирениус[474] и моряки с «Ослябя», задержанного работами в доках Специи.

По мысли создателей русского православного храма сего, он должен был быть достойным образцом русского зодчества, живописи и ваяния во Флоренции, в этой мировой столице искусств. Храм возведен по плану профессора Императорской Академии Художеств М. Т. Преображенского. Сооруженный из розового кирпича и светло серого камня из окрестностей Флоренции, увенчанный красивыми куполами, он великолепно вырезывается на фоне итальянского неба, невольно привлекая взор изяществом формы и гармоничными сочетаниями красок. Живопись принадлежит выписанным из России художникам: Васильеву[475], Блазнову[476], Киплику[477], Новоскольцеву[478], Шарвароку[479] и др. Местными итальянскими артистами[480] были исполнены художественные резные работы из мрамора на подобие наших русских из дерева.

Внутренность храма удачно гармонирует с его внешним видом: мягкий, золотистый свет, проникающий сквозь разноцветные окна, придает необыкновенно приятный колорит внутренней отделке храма; высокохудожественная в глубоко продуманная роспись стен, тонкой работы беломраморный иконостас со святыми иконами — всё это способствует религиозному подъёму духа и молитвенному настроению прихожан.

Торжество освящения придела во имя Святого Николая Чудотворца (нижняя церковь) было совершено годом раньше, совпавшее с 35-летием служения митрофорного протоиерея о. Владимира Левицкого, настоятеля храма, столь потрудившегося на его создание, в присутствии архимандрита Владимира[481] из Рима, императорского посла Нелидова, С. Д. Шереметева[482], гр. Олсуфьева[483], Б. П. Мансурова[484] и др.

В художественном отношении церковь не уступает верхней. Превосходна живопись икон, составлявших вместе с иконостасом и клиросами, часть Демидовской церкви.

Разумеется, что этот краткий очерк не мог вместить в себе детальное описание внутреннего устройства храма и всех шедевров русского религиозного искусства в нем содержащихся.

Кто хоть раз побывал во Флоренции и посетил православную церковь, у того неизгладимо сохранится в памяти ее своеобразный облик на фоне итальянского пейзажа и невольное чувство искренней признательности к ее созидателям.

* * *

Ныне старостой храма является графиня М. В. Олсуфьева[485]. Богослужения регулярно совершаются приезжающим из Ниццы о. Иоанном.

* * *

В наши дни практикуется экуменизм — бойтесь волков в овечьей шкуре…

«Часовой» (Брюссель), декабрь 1874, № 582, с. 8–10

XVI. (Вечный город)

Мою первую ночь в Риме я провел, не сомкнув глаз: испытанные мною переживания при въезде в Вечный город, одна мысль, что я, наконец, нахожусь в нем, и уже виденные мною мимолетно за короткий день его прославленные очертания не давали мне заснуть…

На другой же день я отправился на Форум. Я увидел его с Капитолийского холма. Он показался мне давно знакомым, будто я уж не раз бывал среди этих остатков древнеримского величия: еще в ученические годы я долго и подробно с любовью изучал его планы, его историю и бившийся там пульс жизни великой Римской Империи. Вот арка Септимия Севера, вот храмы Юпитера Победоносного и Аполлона, храм Венеры, Сатурна, божественного Юлия Цезаря, Августа, могила Ромула, арка императора Тита и виднеющийся вдали огромный массив Колизея! Как завороженный смотрел я на эти места, где еще в далекие языческие времена зародилась наша культура, и невольно шептал, сложенные гекзаметрам, имена двенадцати главных римских божеств: Iuno, Vesta, Minerva, Ceres, Diana, Venus, Mars, Mercurius, Jovis, Neptunus, Vulcanus, Apollo.

Вон там, та трибуна, с которой произносились государственными мужами речи, звучавшие на весь тогдашний культурный мир, расположившийся по берегам Средиземного моря. Суровый Катон[486] в своих речах громил отсюда врагов Рима и требовал разрушения Карфагена, заклятого врага латинской культуры: «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam», — «Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен!» — заканчивал он каждую свою речь.

Вон там, Марк Тулий Цицерон, отец Отечества, знаменитый оратор, ученый и судебный деятель, разоблачал в сенате крамольного Катилину: «Quousque tandem Catilina abutere patientia nostra?» — «Доколе, Каталина, будешь ты злоупотреблять терпением нашим?».

* * *

В Колизей я пошел ночью. Луна освещала величественные остатки древнего цирка, и ночное безмолвие не нарушало священной тишины этого Святого места: на арене, обильно обагряемой некогда кровью священномучеников, принимавших добровольно во имя веры истинной и уверенности в загробной жизни невероятные мучения, растерзания дикими зверьми и сжигания живьем — стоит ныне большой каменный крест, являющийся на этом месте испытания веры и подвига плоти символом победы духа над материей: здесь в крови и в мучениях утверждалась в течение трехвековых гонений новая Вера, которую возвестил Сын Божий: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», и которая победила, в конце концов, и наивный и красивый языческий политеизм, и воинствующий и первобытный Закон Ветхого Завета: «Око за око и зуб за зуб».

Закрыв глаза, я представил себе этот Колизей в один из жесточайших дней великих гонений. Тогда он был облицован драгоценным мрамором и блистал своим великолепием. Яркое южное солнце освещало страшное зрелище: Император, окруженный своими приближенными и патрициями в белоснежных тогах, окаймленных драгоценным и привилегированным пурпуром, подавал знак, и на арену, окруженную столбами с привязанными к ним христианами, и связками облитого смолой хвороста, выходила толпа безоружных мужчин, женщин и детей, во главе с седым старцем, высоко над головой держащим крест, громко исповедующим Имя Христово, любовь к ближнему и прощение своим мучителям… Поджигался осмоленный хворост, начинали пылать живые факелы и в то же время открывались железные решетки и из подземных темных «кулис» цирка показывались, жмурясь от внезапного солнечного света, голодные львы и тигры. Восьмидесятитысячная римская толпа, жадная до кровавых зрелищ, замирала от сладостного ужаса, и лишь рев диких зверей заглушал тогда молитвы осужденных и невольные стоны заживо сжигаемых христиан…

Но мучения исповедников не были напрасны. Их вера и страдания рассеяли клевету, которой было опутано Божественное Учение его врагами, не желавшими принять Закон Нового Завета, и христианство стало тогда неудержимо всё больше и шире распространяться среди римского народа. И вот, наконец, в сражении под Римом в 313 году император Константин и его христианское воинство, воодушевленные видением Креста и начертанных на небе слов: «In hoc signo vinces», — «Сим победиши», — разбил наголову легионы приверженца язычества императора Максенция: христианская религия стала господствующей в Римской Империи. Император Константин перенес свою резиденцию в Византию, которую он назвал Константинополем. Наши же предки, славяне, именовали столицу Кесаря Царьградом. А через 650 лет, в 988 году, Киевский и всея Руси князь Владимир Красное Солнышко крестился в Корсуне со своею дружиной, женился на цесаревне Анне, сестре Византийского императора, и крестил затем киевлян в водах Днепра.

После взятия Константинополя турками в 1453 году двуглавый орел кесарей прилетел в Третий Рим — Москву и стал эмблемой русских кесарей-царей.

* * *

На следующее утро я направился в собор Святого Петра (S a n Pietro in Vaticano). Жил я около парка Pincio недалеко от несравненной Испанской площади (piazza di Spagna). Спустившись по монументальной лестнице от церкви Святой Троицы (Trinità dei Monti) и пройдя мимо столь красочных цветочных ларьков, я решил идти окружным путем: через площадь Colonna, с возвышающейся на ней Троянской колонной, на которой можно видеть барельефы, изображающие скифов с их характерными степными лошадками[487]; мимо древнеримского Пантеона, замечательно сохранившегося памятника латинского зодчества, круглого языческого храма, который современные римляне фамильярно называют Ротондой: направляясь затем к грандиозной усыпальнице императора Адриана, ныне замок Святого Ангела (Castel Sant’Angelo), сыгравший немалую роль в жизни средневекового Рима, я перешел на другую сторону Тибра через мост Святого Ангела, построенный 1700 лет тому назад по повелению этого императора.

Вскоре перед моими глазами открылся замечательный ансамбль площади Святого Петра и собора со знаменитыми, как крылья раскинувшимися портиками, египетским обелиском и фонтанами. Мне невольно вспомнился Казанский собор в Петербурге; архитектор, задумавший его, несомненно вдохновлялся бессмертным творением строителей собора Святого Петра Браманте[488], Рафаэля, Микеланджело и других бессмертных зодчих, скульпторов и художников.

Войдя в собор, я увидел в центре направо почерневшую бронзовую статую Святого Петра. Апостол изображен в сидячем положении, в библейском одеянии и в сандалиях. Статуя установлена на мраморном пьедестале, высотою немного больше метра. Молящиеся подходят, крестятся и целуют пальцы ступни Апостола. Заметив, что металл в этом месте оказался сильно стертым и контуры пальцев начали сглаживаться от миллиардов поцелуев верующих, я вновь почувствовал в себе, что уже неоднократно случалось со мной в этом удивительном городе, своего рода, мистический трепет при этом еще раз столь явном напоминании живущим о как бы непрестанном духовном присутствии среди нас пятидесяти поколений почивших предков, лобызавших пальцы этой статуи.

В начале первого столетия нашей эры в Рим прибыл любимый ученик Христа апостол Петр и стал проповедовать в тогдашней столице мира учение Сына Божия и созидать Его святую Церковь во исполнение Его слов: «Tu es Petrus et super hanc petram aedifcabo ecclesiam meam» — «И аз же тебе глаголю, яко ты еси Петр и на сем камени созижду Церковь мою и врата адова не одолеют ей». (Матфея XVI. 17–18).

И на том самом месте, где две тысячи лет тому назад стоял цирк Нерона, в котором произошли первые гонения на христиан, а теперь возвышается собор Святого Петра, принял он мученическую кончину, распятый, по его собственному желанию, головой вниз, дабы его казнь не была бы сходной с Голгофой его распятого Учителя. Тут же он был и погребен.

* * *

В середине V века из далекой Азии хлынули на Европу полчища гуннов под водительством «Бича Божия», страшного восточного деспота, Атиллы, уничтожавшего всё на своем пути: трава не росла более на той земле, куда ступало копыто его коня… В 452 году его дикие полчища вторглись в Италию. Прославленные римские легионы не смогли сдержать врага, подавляющего их своею численностью и стремительным натиском своей дикой азиатской конницы. Аквилея, Альтинум, Падуя и Милан были преданы огню и мечу. Всей Италии грозила опасность разграбления и уничтожения. Уже под самыми стенами Вечного Города горели костры кочевников, раздавались их дикие крики и ржание их азиатских лохматых степных лошадей. Объятые ужасом римляне спрашивали себя, неужели же их городу, этой сокровищнице искусства, хранилищу многовековых достижений человеческого гения и колыбели христианской культуры, а также и им самим, придется погибнуть от руки безродных варваров в море огня и крови? Но Господь решил сохранить на этот раз великий и грешный Рим: и вот произошло чудо — Атилла внезапно приостановил военные действия и изъявил готовность вступить в переговоры!

Может быть, сердце варвара уже дрогнуло при виде уничтожения его полчищами в северной Италии бесценных творений римской цивилизации; может быть, его просветлевший ум склонился перед величием Рима, и его рука не осмелилась посягнуть на раскинувшуюся перед ним столицу мира? Папа Лев I, от имени императора, со всею силою своего ораторского таланта, увещевал Атиллу пощадить Рим, принять несметный выкуп и отвести свои войска от города. Предание говорит, что во время этих трагических бдений на помощь папе явился в бесплотном сиянии сам Апостол Петр и грозил пораженному варвару огненным мечом и небесными карами…

Атилла отошел вскоре от города, а затем увел свои полчища за Альпы.

В ознаменование столь чудесного спасения Вечного Города и его жителей от неминуемой гибели, папа Лев I приказал отлить из бронзы идола самого Юпитера Капитолийского статую Святого Петра, покровителя города Рима, и поставить ее в его базилику, где она находится и по сей день.

С тех пор прошло 1500 лет… Верующие всех времен, всех народов, всех рас, всех цветов и языков не переставали в течение веков посещать Вечный Город и благоговейно лобызать пальцы ступни священного изображения первого ученика Христова…

* * *

Sanctus Petrus Apostolus ora pro nobis! — Святой Апостол Петр, моли Бога о нас!

«Часовой» (Брюссель), август — сентябрь 1973, № 566–567, с. 11–12

Орден рыцарей красоты

Как вступление к этой заметке, должен пояснить, что, не будучи сам деятелем какой-либо ветви искусства, я близко стоял к нему по своим родственным связям. Мой дядя был известный художник Сведомский, участник росписи знаменитого собора Святого Владимира в Киеве. Моя покойная жена, урожденная Коломийцева, София Сергеевна, была известной оперной певицей. Потому мы были постоянно связаны, уже в эмиграции, с артистическим миром. И я привык не проходить мимо событий художественной жизни, если я оказываюсь, хотя бы невольным ее близким свидетелем.

Награждение моего друга художника С. Н. Байкалова-Латышева[489] Бельгийско-Испанским Обществом культурных связей Орденом Офицерского Креста за его заслуги в живописи, дало мне повод заинтересоваться этим обществом, о котором я услышал впервые. Узнал я следующее.

Глубокий упадок в искусстве и литературе нашего столетия уже давно тревожит умы искусствоведов и критиков, но пока не было никаких заметных признаков и попыток оздоровления, и наоборот, общее расслабление, этический и волевой творческий маразм в рядах деятелей искусства продолжает его разлагать, приближая его ценности в лучшем случае к нулю. А то и просто к полному отрицанию.

Группа лиц культурной элиты в окружении Королевы Бельгийской Фабиолы[490] пришла к мысли что надо спасать европейское искусство. Инициативу взяла на себя сама Бельгийская Королева, родом из испанского королевского дома Арагон. Так родилось Бельгийско-Испанское Общество Культуры, зарегистрированное, как официальная институция со своим уставом в 1962 году.

Этой датой и начался «Крестовый Поход» для спасения традиции высокого европейского искусства. После 16 лет деятельности к сегодняшнему дню насчитывается в обществе около 2500 действительных членов. Их отбор производится специальной процедурой. Сначала нужно получить рекомендацию кого-либо из членов. Кандидат, заполняя анкету о своей деятельности, прилагает к ней подробное «куррикулум витае»[491] для комиссии экспертов, которая, по рассмотрении и соответствующей проверке подает свое заключение Главному Канцлеру, дающему свое резюме. В особых случаях высоких наград (три высших) представляет это на благоусмотрение Почетной Председательнице — Королеве Бельгийской Фабиоле.

Уставом отмечается 8 степеней членства: награжденные 1) Пальмой Бронзовой; 2) Пальмой Серебряной и 3) Пальмой Золотой. Затем идет: 4) Кавалер (шевалье) и 5) Офицер (Офисье), 6) Командор. Дальше идут: 7) Достоинство «Старшего Офицера» и 8) Достоинство «Большого Креста». Последние две степени определяют традицию потомственного рыцарства. Порядок номенклатуры степеней имеет традиционную связь с рыцарскими уставами: Испанскими Арагон и Бельгийскими рыцарями Первого Крестового Похода, во главе которых был бельгийский рыцарь Годфруа де Бульон.

Ежегодно устраивается гала-банкет, на который приглашаются члены Общества, их друзья и родственники, и на котором присутствуют или члены Бельгийского и Испанского Королевских Домов, или лица, близко к ним стоящие. Устройство таких встреч целиком производится администрацией общества, со строго регламентированной церемонией. После выслушанного приветствия происходит оглашение имен новых членов с соответствующей номинацией за текущий год. Также строго соблюдается парадная одежда. Для потомков рыцарства обязательные рыцарские плащи с гербами. Для остальных — парадные мундиры, а для штатских — фрак или смокинг. Для дам — вечерний туалет. При общей торжественной парадности, все члены обязаны украсить себя соответствующим их рангу орденом.

Вся эта подчеркнутая парадность, как бы лишний раз напоминает всем членам и их гостям о принятии на себя должного служения красоте, каковая идея лежит в основе возникновения этого Общества.

Наш соотечественник, С. Н. Байкалов-Латышев, постоянно выставляя свои работы на ежегодных официальных салонах Франции и Испании, а раньше Южной Америки, был неоднократно отмечен похвальной критикой прессы этих стран, как и разными награждениями и не мог не обратить на себя внимания, что и стало причиной предложения ему войти в Бельгийско-Испанское Общество, тем паче, что характер его творчества всегда был и есть утверждение красоты, а не ее отрицание в хаосе абстракционизма. Получив эту оценку экспертизы, указом почетной Председательницы Общества, Королевы Фабиолы, он был пожалован рангом членства «Офисье» и орденом «Офицерского Креста за Заслуги». Подобные награждения Обществом даются за всю протекшую деятельность, артистическую или культурную, а не за отдельные случаи, как это принято на художественных салонах, когда награждаются разной степени медалями и дипломами.

Это заслуженное высокое признание таланта нашего соотечественника иностранцами, лишний раз поднимает в их глазах достоинство русского имени, и я рад, что могу об этом сказать нашей русской общественности именно теперь, когда среди нас появились лица из так называемой «третьей волны», усердно втаптывающими в грязь всё, что носит название «русский» или «Россия».

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 9 марта 1979, № 1514, с. 4

Встречи и разговоры

День приходил к концу, но солнце стояло еще высоко. Было безветренно и тепло. Мы с женой решили поехать в порт на машине; мы всегда любили гулять по набережным, смотреть на стоящие в порту суда, наблюдать жизнь на кораблях под звуки сирен, стук лебедок и разноязычный говор экипажей. Подходя к одному из больших коммерческих пароходов, мы увидели на его корме большой красный флаг с серпом и молотом в углу. Сразу же неприятное чувство с примесью досады дало себя знать: русский пароход, русская команда и этот несовместимый с ними ненавистный флаг Коминтерна. Что же нам было делать? Заговорить ли с ними, но как заговорить и не нарваться ли на грубый отпор?

Помог случай. Местные мальчишки бегали на борт, как-то жестами объяснялись с командой, которая им давала пробовать русский хлеб и раздавала им на память не то брелки, не то значки с изображением серпа и молота, разумеется. По нашим прежним прогулкам в порту мальчишки знали нас, а потому очень обрадовались нашему появлению и стали нас просить помочь им объясниться с русскими. Я обратился по-русски на пароход. Моряки, все в штатском, не удивились услышав соотечественника, — по-видимому им не впервые случалось говорить с эмигрантами, охотно вступили в разговор и даже сошли к нам на берег. Стали расспрашивать, давно ли мы из России, из каких мест, говорили откуда они пришли и куда еще идут разгружать свой груз. Меня сразу же поразила грамматически правильная их речь, весьма корректное произношение и та манера говорить, с которой говорят люди не «от сохи», как у нас в прежнее время это говаривалось, или как «простолюдины», как еще менее удачно у нас тогда было принято. С моей стороны я старался не вставить в мою речь ни одного иностранного слова, то есть слов языка той страны, где произошла описываемая здесь встреча: ведь у нас, эмигрантов, имеется скверная привычка пересыпать нашу речь иностранными словами, порой более или менее русифицированными.

Собеседниками нашими были молодые люди не старше 30 лет. Среди них один отличался своей серьезностью и держался с большой самоуверенностью. Они называли его Миша, и он вел разговор с нами. И вел с системой. Я сразу же почувствовал, что Миша — представитель власти. Именно почувствовал, а не понял, не отдал себе отчета — именно почувствовал. Да и у его коллег по службе замечалось как бы подчиненное к нему состояние. Подчиненное не по службе, он был таким же матросом торгового парохода, как и они, а по какому-то другому признаку, именно по тому самому, о котором я только что сказал выше, по признаку представителя советской власти.

В это время подошла группа моряков, возвращавшихся из города, среди них человек уже лет пятидесяти. Это, как мне сказали при его приближении, и с большим уважением, — инженер-механик корабля, с соответствующим образованием и большой культурой, читавший, как я потом узнал, лекции в каком-то специальном мореходном училище в СССР.

Представился он — Павел Васильевич. А я — Николай Николаевич[492]. А дальше — номина сунт одиоза[493] — фамилий не называли. Он тоже вступил охотно в разговор и вскоре же сказал, что об эмиграции они много вычитали из книги Льва Любимова[494], которая очень ходка в СССР. Я заметил, что у нас ее здесь не достать, хотя и продаются многие советские книги, но что выдержки я читал. Тогда Павел Васильевич стал рассказывать, как Любимову пришла мысль написать эту книгу. Был он однажды в Эрмитаже в Ленинграде, и остановился около известной картины «Заседание Государственного Совета»[495]. Рядом стояли советские офицеры и разговаривали на тему о форме одежды членов Государственного Совета и о орденах, украшающих их мундиры. Тогда Любимов, вступив в разговор, стал им называть чины, придворные звания и ордена изображенных на картине государственных мужей. Выслушав с интересом объяснения Любимова, они поинтересовались узнать, откуда Любимову всё это так хорошо известно?

— Да как же, — сказал этот бывший так хорошо известный в эмиграции «Лёвушка» — Ведь вот этот господин, — указал он на картине, — мой папа.

Советские офицеры очень заинтересовались услышанным, долго расспрашивали и, узнав, что их собеседник был эмигрантом в Париже в течение 25 лет, дали ему мысль написать обо всем им виденном и слышанном за границей. Вот «Лёвушка» и написал… Вспоминается мне мой разговор с его дальним родственником вскоре после вести о переходе Лёвушки на сторону Советов.

— Понимаете, Николай Николаевич, — говорил мне действительно очень милый этот родственник, — Лёвушке нужно было избежать тюрьмы за коллаборацию с немцами: ведь он писал во время оккупации Парижа в немецкой газете. Но Вы же знаете, — Лёвушка — человек нашего общества, он всегда был монархистом и, разумеется, им остался.

Вспомнив этот столь курьезный разговор, я спросил моего советского собеседника Павла Васильевича:

— Что же вы думаете про Любимова, который вот из белых эмигрантов, сын члена Государственного Совета, воспитанник Императорского Лицея и многолетний белый журналист, перейдя на сторону Советов, написал такую книгу, где, я знаю, он облил грязью всё, что только можно было облить в эмиграции?

Павел Васильевич посмотрел на меня внимательно и с удивлением ответил:

— Ну, прозрел, значит.

Я возразил:

— В некоторых случаях, Павел Васильевич, кажется мне, лучше бывает остаться слепым.

Павел Васильевич удивился еще больше и насторожился. Миша внимательно и серьезно слушал, ничего не говоря. Все другие мои собеседники тоже насторожились. Я продолжал:

— Слушайте, Павел Васильевич, пожелаете ли вы продолжать со мной общение и разговор, после того, как я вам представлюсь: я столбовой дворянин, служил в Императорской Гвардии, а затем и в Белой Армии. А вот моя жена, — сказал я шутливо, — для вас, молодых, своего рода ископаемое: она окончила тот самый Смольный Институт, о котором вы слышали изучая историю партии. Однако я должен вам откровенно заявить, что я не застыл в рамках времен моей юности, пристально слежу за эволюцией современной жизни, в том числе и на нашей с вами общей родине, стараюсь понять ее и принять всё то хорошее и здоровое, что могу в ней заметить…

Павел Васильевич задумался на секунду-другую и сказал:

— У нас, Николай Николаевич, на всё это уже не обращается больше внимание — всё это уже дело далекого прошлого, всё это давно уже забыто. Жизнь идет вперед. Если вы хотите, скажем, возвратиться на родину, то препятствий к этому не имеется теперь, смею вас уверить.

Я заметил, что Миша одобрительно улыбнулся. Разговор начал принимать интересный оборот. Моих собеседников было несколько человек, а потому, понятно, что все их реплики носили отпечаток официальной советской пропаганды. Судя по моим ответам, они тотчас же сообразили, что с ними говорит не очередной эмигрант, пришедший каяться, что-де 40 лет тому назад взял не тот путь с советской властью и уйдя затем за границу.

— Почему же вы не возвращаетесь на родину, Николай Николаевич?

— Потому что я не хочу просить милости победителя, а кроме того, и не доверяю.

— То есть как не доверяете?

— Да так, посадят и кончен бал. Я уже сидел и знаю, что это такое.

— Нет, Николай Николаевич, опасаться теперь нечего: у нас нет ни одного политического заключенного, — сказал совершенно серьезно Павел Васильевич, а Миша закивал утвердительно головой.

Услышав это, я широко улыбнулся и сказал:

— Слушайте, Павел Васильевич, зачем вы мне это говорите?

Наступило неловкое молчание. Затем он сказал:

— У вас нехорошо пишут о нас.

— Да, но в наших газетах печатаются выдержки из ваших газет, и мы хорошо осведомлены о положении вещей в Советском Союзе; имеются у нас и другие источники информации.

— Вы делаете отбор нашей самокритики и создаете таким путем ложное впечатление о действительном положении вещей у нас. В Советском Союзе проведена большая уже индустриализация, и население имеет всё необходимое, — сказал Павел Васильевич, а Миша добавил:

— У нас все теперь в городах получают квартиры; а что делается в колхозах! Помните мужиков в лаптях? Теперь колхозницы носят по праздникам нейлоновые чулки!

Павел Васильевич не моргнул глазом. Я же опять весело заулыбался и ответил:

— А вот я читал в газете «Труд», что по шоссе между Ленинградом и Москвой на протяжении 600 верст нет ни одной бензинной колонки, ни гостиницы, ни трактира, ни даже чайной, которые были при царском режиме: так в вашей газете и написано. Водители грузовиков должны забирать с собой горючее на все 600 километров так же, как и еду, а спать летом и в зимнюю стужу в рулевой кабинке грузовика.

Павел Васильевич кажется малость даже рассердился на мое упорство и сказал:

— Если бы мы стали строить по всем нашим дорогам бесчисленные бензинные колонки, гостиницы и трактиры, то мы бы не смогли справиться с индустриализацией страны.

— Хорошо. Ну а как же с квартирами для всех и с нейлоновыми чулками у колхозниц. Это, по-видимому, не помешало индустриализации страны?

Наступило короткое молчание. На выручку пустился Миша:

— Николай Николаевич, а ведь какие достижения сделал Советский Союз после революции, — настаивал он — Вот хоть бы взять груз нашего парохода. Что вывозила царская Россия заграницу? Одно сырье! А вот недавно мы доставили машины в Египет: Советский Союз стал великой индустриальной страной.

— Спора нет, — возразил я — но Царская Россия была житницей Европы, и все в России были сыты, одеты и обуты. А теперь вы ввозите зерно из Аргентины и сахар из Кубы. Может быть и на вашем пароходе возили? Население же СССР до сих пор не имеет достаточно ни продовольствия, ни предметов ширпотреба, к чему же было индустриализировать страну такими темпами и с такими человеческими жертвами? И что же вы думаете, если бы не было революции, то в России не произошло бы никакого материального прогресса? Вот смотрите — приехал я в этот город впервые почти что 40 лет тому назад: здесь не было революции, но можно ли сказать, что он за эти годы не разросся и не украсился? Его почти что не узнать!

— Жертвы всегда неизбежны при таких реформах и революциях. Император Петр Великий тоже не мог избегнуть жертв, когда начал строить империю!

Я снова рассмеялся и сказал:

— Да и тогда жертвы можно и должно было избегнуть. Но разница всё же в том, что Петр Великий не собирался тогда делать мировую коммунистическую революцию посредством производимой им тогда индустриализации.

Опять наступило короткое молчание. Стало уже смеркаться. Мы стали прощаться. Как это ни странно, но, несмотря на решительный мой отпор их пропаганде и мало лестные слова советскому режиму, не чувствовалось между ими и нами ни неловкости, ни, тем более, враждебности. Они стали нас приглашать поужинать с ними на пароходе. Вежливо отклонив их любезное приглашение, я предложил Павлу Васильевичу заехать за ним на другой день на машине, чтобы показать город. Он немедленно согласился. Я же очень обнадежился поговорить с ним завтра наедине. На этом мы и расстались в самых лучших отношениях.

* * *

В девять часов утра, как это было условлено, я вылезал из машины около их парохода. Павел Васильевич, сказали мне, был уже в городе, но скоро должен был возвратиться. Меня пригласили пока что осмотреть пароход. Я согласился, а жена осталась сидеть в автомобиле. Меня повел осматривать пароход очень милый молодой человек. Я заметил, что командному составу полагается отличная столовая-гостиная, отдельная от остального экипажа. Первичная ленинская демагогия оказалась ликвидированной. Затем увидел я с отвращением красный уголок с портретами Ленина и Хрущева. Тут же была и стенгазета с фотографиями выдвиженцев. Уже не Мишина ли это работа?

— А что, Сталина больше не вешаете? — спросил я довольно ехидно.

— Нет, иногда и вешаем, — ответил мой гид равнодушно.

Потом пошли мы в его каюту. Он стал показывать мне фотографии семьи, и зачетные книжки по заочному образованию в техникуме и учебники. Алгебра оказалась того же Киселева[496], по которому и мы учились в свое время. Сказал, что, правда, немного поздно ему учиться — исполнилось уже 26 лет! Так он просто и хорошо со мной говорил, настолько в нем не было ничего советского, что, хотя он и слышал мои слова накануне, и мы были с ним наедине, я не вступил с ним в политический разговор. Мне не хотелось нарушать очарование (для меня, эмигранта) такого милого общения старого и юного земляков нашей общей родины. Мне было так ценно говорить с ним, вовсе не слышать запаха советчины и чувствовать, что ничего нас не разделяет в этом простом обывательском разговоре. Я был внутренне растроган и захвачен волной оптимизма.

Скоро вышли на палубу. С отвращением увидел я на корме развивающийся красный флаг с серпом и молотом. Тут же было несколько человек команды. Среди них оказался штурманский офицер из запасных офицеров военного флота. Лет 35-ти. Заговорили. На мой вопрос он ответил, что окончил Морской Корпус в Ленинграде. Тогда я сказал ему, что моя жена из морской семьи, так как ее дядя окончил тот же Морской Корпус, но только в 1887 году.

— Вы помните в бою при Цусиме, — сказал я, — командир миноносца «Буйный» снял с гибнущего флагманского броненосца «Суворов» адмирала Рождественского и чинов его штаба.

— Да, как же, — заметил он — мы это изучали в Морском Корпусе, но только адмирал Рожественский[497], а не Рождественский, — мягко добавил он — а как фамилия командира миноносца?

— Извините на счет Рождественского, — сказал я улыбаясь, — фамилия дяди моей жены К.[498]

— Да как же. Она мне известна еще по Морскому Корпусу.

— За этот бой он был награжден орденом Святого Георгия 4-ой степени, — продолжал я. — Хотите знать, что было потом? В войну 1914–1917 гг. он командовал бригадой крейсеров в Балтийском море в чине вице-адмирала. Потом… после Октябрьской революции он был посажен в Петропавловскую крепость.

Мои слушатели молчали.

— Потом ему удалось с женой бежать в Финляндию по покрытому снегом льду Финского залива, прикрываясь простынями…

Я кончил, а они продолжали молчать… И было бесполезно им говорить, что в крепость его посадили только за то, что он был адмиралом и георгиевским кавалером, и что по той же причине ему ничего другого не оставалось делать, как бежать… Всё было понятно и без слов уточнения. В это время подошел Миша. Я был очень рад, что успел закончить мой рассказ, были рады и мои слушатели. Все мы, как по команде, тотчас же насторожились.

— Здравствуйте, Николай Николаевич, — сказал Миша, — извините, что я не сразу подошел на берегу поздороваться с вашей супругой: через стекла автомобиля я ее не сразу узнал.

Я опять был приятно поражен. Разумеется, что заграницу команда была отобрана тщательно, но я никогда не предполагал встретить столь воспитанных людей, да еще из рядовых моряков торгового флота.

— Ну как, Николай Николаевич, — продолжал Миша, — не надумали ли возвращаться на родину? И не надоело ли жить заграницей? Не очень ли трудно порой приходится? Как говорят, у вас для взаимопомощи имеется Толстовский Фонд, получающий из Союза причитающиеся ему гонорары за издания книг Льва Толстого.

— Так вы думаете, что Госиздат финансирует эмигрантскую организацию? — сказал я насмешливо. Но Миша сделал вид, что меня не слышал и продолжал меня искушать:

— Приедете в Москву, станете жить у себя дома. В оперу пойдете посмотреть «Ивана Сусанина», идет у нас и эта опера, в последнем акте царский гимн послушаете!

— Простите, — сказал я — не русский гимн «Боже Царя Храни» исполняется в последнем акте оперы «Жизнь за Царя», а:

Славься ты славься, наш русский царь,

Господом данный нам царь-государь!

Да будет бессмертен твой царский род,

Да им благоденствует русский народ!

Слушали и опять молчали. Даже Миша. Я продолжал:

— А что касается нашей жизни здесь, то жили мы все эти сорок лет и сытно, и свободно. Вот смотрите на набережной — дежурный полицейский. Сейчас я сойду на берег: он не имеет права по своей инициативе меня спросить, что я делал на советском пароходе. Понимаете?

Тут я увидел, что мои слова произвели на советских граждан совершенно ошеломляющее впечатление. Но я, конечно, не сказал им, что мы, русские, частенько не подходим под разряд тех, кто безоговорочно пользуется правами Человека и Гражданина, что мы всё еще во многих государствах выносим процентную норму при найме на работу и т. д. Но я всё же им сказал:

— Да, порой бывает горек хлеб изгнания.

Я увидел явное сочувствие в их глазах и, конечно, и на этот раз эти разговоры не нарушили наших добрых отношений.

* * *

Но вот и Павел Васильевич.

— Здравствуйте, Николай Николаевич, — говорит он, — так что едем? у вас два свободных места в машине? Разрешите вас познакомить — Тарас Андреевич, помощник капитана, он бы очень хотел ехать с нами осматривать город.

Хотя мне и было досадно, что не удалось заполучить Павла Васильевича одного, но что же было делать! Да и помощник капитана меня заинтересовал: плотный мужчина за 50, с малороссийским акцентом, самый простоватый из всех, с кем я говорил, тип явного выдвиженца. И действительно, на этот раз Павел Васильевич заговорил еще более официальным языком, но зато разговор наш принял тотчас же характер дискуссии, как только, быстро осмотрев город, мы остановились в парке на холме, с которого открывался чудесный вид на порт и на набережную. Начали они с того, что, как полагается, снова начали уговаривать меня возвращаться на родину. Но я был так далек даже от мысли о возможности возвращаться, что не задал им вопроса, что же я стану делать на родине в моем возрасте? Очень теперь жалею — что бы они мне ответили? Павел Васильевич открыл дебаты:

— Читали ли вы книгу царского генерала Игнатьева[499] «Пятьдесят лет в строю», — стал же он служить советской власти, да и другой императорский гвардейский офицер — Тухачевский, дослужившийся до маршала Советского Союза. А вы тогда не пожелали, а теперь не хотите возвращаться на родину. Теперь у нас всё переменилось и Тухачевский реабилитирован.

— Я очень польщен, что вы занесли меня в один список с Тухачевским и хотя бы даже с графом Игнатьевым, — сказал я иронически. — Да, в начале 1918 года и я имел возможность поступить на службу в Красную армию ротным командиром с перспективой продвижения по службе… Конечно, Тухачевский реабилитирован — но, если можно так сказать, на том свете! Расскажу я вам интересный случай. Приехал некогда Тухачевский в чине маршала с официальным визитом в одно из европейских государств. Отвели ему апартаменты в лучшей гостинице города. Идя по зале отеля, встречает он неожиданно своего однополчанина Лейб-Гвардии по Семеновскому полку, работающего в персонале отеля. Контраст: Тухачевский в апогее своего маршальского величия и славы, а тот — незначительный отельный служащий. Узнали друг друга и заговорили. Вот как мы с вами. Вскоре Тухачевский стал его уговаривать возвращаться на родину, обещая ему свое покровительство и устройство на хорошую службу. Но тот остался глух к уговорам ренегата, ибо Тухачевский с нашей точки зрения был таковым, и наотрез отказался. Результат на лицо — он и по сей день здравствует в преклонном возрасте и ему нет надобности быть реабилитированным хотя бы даже и на том свете. Что же касается меня, то судьба моя определилась совсем по другому признаку, чем судьбы упомянутых вами маршала и графа. Игнатьев, граф и генерал свиты Его Величества, Тухачевский, плененный в Германии гвардейский поручик, оба зрелого возраста, руководствовались холодными и беспринципными соображениями ума, то есть карьерными соображениями и связанными с ними материальными выгодами, достижимыми путем службы у советов. Мне же тогда было едва 20 лет, я был неопытным в жизни и, руководствуясь исключительно движениями сердца, поступил не в своих ближайших выгодах, точно так же, как поступили тогда многие десятки тысяч молодых людей. Несмотря на это, и, может быть именно поэтому, я и разговариваю теперь с вами здесь, а не нахожусь на том свете в компании с Тухачевским и многими другими тысячами вычищенных, реабилитированных или нет.

— Что же тогда определило вашу судьбу? — спросил Тарас Андреевич.

— Обстановка, создавшаяся тогда в первые же месяцы революции. Вы теперь только по историческим романам можете себе в очень слабой мере представить, какой моральный ужас и чувство необычайного возмущения происходившим захватили тогда всех чистосердечных русских людей. Когда начало рушиться всё, чем жила Россия целое тысячелетие — мы совершенно растерялись. Всероссийский погром свалился на нас тогда совершенно неожиданно. Я, например, до того никогда даже не слышал ни о Карле Марксе, ни о коммунизме.

— Чему же вас тогда учили в средней школе? — спросил Павел Васильевич.

— Как чему? Русскому языку, Закону Божьему (мои собеседники усмехнулись), математике, историй, некоторых латинскому и даже греческому языкам.

— А политические и социальные вопросы?

— Таких предметов у нас не было, — пришлось мне сказать правду. (Ведь царское правительство оставляло нас тогда идеологически совершенно безоружными перед организованным наступлением революционеров — с горем подумал я.)

— Чего же удивляться, что так легко удалось тогда свергнуть царский режим, а потом выиграть гражданскую войну, — сказал Павел Васильевич, обращаясь к ухмыляющемуся Тарасу Андреевичу.

— Ну так вот, — продолжал я, — Нам тогда плюнули в нашу русскую душу, организовав всероссийский погром, приехавшие через Германию большевики в запломбированном вагоне…

— Позвольте, Николай Николаевич, — оборвал меня Павел Васильевич, — нельзя так…

— Извините, — возразил я, — вы задали мне вопрос, а я отвечаю. Иначе не стоит разговаривать… Мне прекрасно известно, и общение с вами мне это подтвердило, что вы являетесь такими патриотами, какими нам и не снилось быть до революции: не в пример вам нас ведь не учили патриотизму. Попробуйте поставить себя на мое место, но не в эпоху Первой мировой войны, а во Вторую, которую вы сами недавно пережили. Представьте себе, что в самый трудный и ответственный момент войны рухнуло бы ваше правительство, и образовалось бы Временное Правительство, высказавшееся за продолжение войны до победоносного конца, введя, однако, в жизнь страны интегральную свободу. Немедленно немцы доставили бы в бывший Советский Союз кадры организованных анархистов-космополитов, которые, снабженные неприятельским золотом, стали бы разлагать вашу русскую армию, втаптывать в грязь всё то отечественно для вас Святое, чему вы теперь так истово поклоняетесь, открыли бы фронт и заключили позорный мир, как тогда в 1918 году в Брест-Литовске.

— Но тогда, Николай Николаевич, — возразил Тарас Андреевич — предатель Троцкий заключил мир, а товарищ Ленин…

— Позвольте, тогда Троцкий еще не был официально объявлен предателем по почину Сталина, а действовал он, как известно, по указанию Ленина…

— Но товарищ Ленин поступил тогда так, чтобы сначала объявить рабоче-крестьянское правительство, — сказал Павел Васильевич, — а потом выиграть время пред грозной опасностью германского империализма.

— В последнюю мировую войну генерал Власов тоже действовал в целях свержения одной власти, так хорошо всем нам известной, — сказал я.

— Но Власов был предателем, — возмутился Тарас Андреевич, — а потому и был повешен в Москве!

— Конечно, с вашей точки зрения он был предателем. Я уточняю предателем неудачным. А Ленин был предателем удачным. Вот и вся разница. А то бы и его повесили.

Мои собеседники дружно протестовали… Я продолжал:

— А что бы вы тогда стали делать, когда всё Святое для русского человека было бы заплевано, и страна ваша была бы погружена в анархию и хаос, в террор и голод, в позор и унижение? Когда, Тарас Андреевич, в систему был введен принцип самоопределения народов вплоть до отделения, то есть раздробления России? Когда можно было читать вывешенные на стенах зданий плакаты, гласившие: Отечество — это позор, и это в то время, как по улицам в исполнение условий Брест-Литовского договора, ходили в форме наглые германские офицеры, презрительно посматривая на обдрыпанных чинов бывшей императорской армии. Вот всё это и определило мою судьбу — мы, униженные и оскорбленные, гонимые и оплеванные русские люди взялись за оружие… Так я и очутился в белой армии. Подумайте хорошенько, что бы вы сделали на моем месте?

Мои собеседники молчали, находясь в явном затруднении.

— За что мы тогда стали воевать? За имения, за фабрики, за привилегированное положение? Если бы все сотни тысяч участников белого движения воевали бы за это, то в России не хватило бы вовсе ни имений, ни фабрик, ни других земных благ. А рабочие Ижевского и Воткинского заводов, сформировав свои полки, за что воевали? Вот, если я здесь теперь стою с вами, то это только потому, что не раз меня спасали и в революционном Петрограде, а потом и в Белой армии, простые русские солдаты, недавние крестьяне и рабочие. Их тоже тогда уже начали грабить и издеваться над ними. Ну, скажите откровенно, понимаете ли вы меня?

— Конечно, вы по своему логичны, Николай Николаевич, — сказал Павел Васильевич — но это дело прошлого, а теперь, когда нашему отечеству угрожает американский империализм, то его надо защищать.

— И германский империализм, — добавил убежденно Тарас Андреевич, — ведь канцлер Аденауэр[500] — это второй Гитлер.

— Зачем вы мне это говорите, Тарас Андреевич! Мы ведь уже достаточно друг с другом познакомились. Вы вот плаваете по всему свету, были, наверное, и в Германии, и знаете, что это не так, даже если Хрущев это утверждает.

Мы немного помолчали. Я продолжал:

— Не воевать американцы хотят, а торговать. Это вся их «идеология» с позволения сказать. Но вот агрессивная политика Хрущева, то есть политика осуществления мировой революции, чуждая интересам России, подставляет наше общее с вами отечество под ответные удары капиталистического окружения, ибо оно не спит и готовится к войне, в особенности атомным оружием.

— Нет, агрессор — это американцы, — категорически сказал Тарас Андреевич, — а что вы стали бы делать, если бы произошла Третья мировая война? Стали бы служить у американцев?

— Где уж мне служить, Тарас Андреевич, я стар — мне сильно за шестьдесят. Но в смысле настроения — как вам сказать: всё зависит от того, какой политики будут придерживаться американцы, то есть какие цели войны они себе поставят. Одно дело, если американцы будут воевать против советской власти. Другое дело, если бы против советской власти и против России. Скажем за ее расчленение. Я говорю про Российскую Империю в ее естественных границах без так называемых «сателлитов». Вы ведь знаете, про какие государства я говорю? Поверьте, что я никогда не могу быть против России: это было бы изменой самому себе, всей моей жизни, всему моему сорокалетнему эмигрантскому существованию. Как видите, я нашу общую с вами родину также люблю, но ненавижу ее тяжкую болезнь — советскую власть, которая причинила и еще причиняет столько неисчислимого зла.

При этих моих словах собеседники мои снова начали энергично протестовать, но смотрели на меня сочувственно и невраждебно. Проговорили мы так уже более двух часов, и им пора было возвращаться на корабль. Уселись опять в мою машину, и я их повез в порт. Остановились около парохода, всё еще обмениваясь мнениями.

— Хотел вам еще заметить, — продолжал Павел Васильевич, — про советскую армию, когда она победоносно наступала в Германии. Бойцы наши видели столько зверств и грабежей в России, что не могли не позволить себе некоторые эксцессы в отношении немцев: надо понять…

— Я отлично понимаю, что вы хотите сказать. Французы в 1812 году не меньше немцев зверствовали, грабили и кощунствовали в России. Но наши русские императорские войска никаких эксцессов в 1814 году в Париже себе не позволили…

Мы опять помолчали. Но надо было расставаться.

— Заметьте, Николай Николаевич, — сказал на прощание Павел Васильевич, — если мы согласились сесть в вашу машину и приглашали вас на борт, то это потому, что почувствовали, что вы не враг нам. Иначе мы никогда бы не согласились. А вот еще один, последний вопрос, — сказал он указывая на советский флаг через стекло машины — он вам тоже неприятен?

— Ну, а как может быть иначе? Ведь под этим красным флагом с серпом и молотом и разгромлена была тогда Россия. Да весь это и не русский флаг.

— Нет, это русский флаг, — упрямо возразил Тарас Андреевич, украинец и российский патриот.

— Какой же это русский флаг? — сказал я. — Это флаг Коминтерна. Если остался у вас «Интернационал», этот гимн Коминтерна, то они вам дали всё же какой-то русский гимн; они вынуждены были возвратить вам русское историческое прошлое, заплеванное ими и выброшенное в помойку в начале революции. Возвратили советской армии прежнюю русскую форму. А флага русского еще не дали…

— Ну а как же по-вашему, Николай Николаевич, следует нам трехцветный флаг вывешивать? — спросил Павел Васильевич.

Прежде чем ответить, я внимательно посмотрел на него. Он был совершенно серьезен. Тарас Андреевич тоже.

— Трехцветный флаг, или какой-нибудь другой, — отвечал я, — не мне решать. Но, во всяком случае не этот Коминтерновский, тем более, что он уж очень идеологически полинял и стал совсем не подходящим при наличии ваших столь патриотических настроений.

На этом мы расстались, обменявшись рукопожатиями, не назначив следующего свидания, хотя их пароход и оставался еще несколько дней в нашем порту.

Оба мои собеседника отлично провели свою партийную директиву, не сказав ни одного неосторожного слова, но всё же ощущалась между нами некоторая неловкость.

Но факт остается фактом: такого политического значения разговор всё же имел место, несмотря на то, что я не имел возможности поговорить с каждым из них в отдельности, и я чувствовал с удовлетворением, что в этой дискуссии победителем оказался я.

Через два дня я случайно встретил на набережной Павла Васильевича и вновь, к моей досаде не одного, а в компании молодых его соплавателей. Подошел он к нам, моей жене и мне, с широкой улыбкой и заговорил в совершенно дружеском тоне. По правде сказать, заметив его издали, мы опасались увидеть его в совсем другом настроении. Правда, он был без Тараса Андреевича.

— Обо всем мы с вами, Николай Николаевич, хорошо поговорили, очень мы оценили вашу искренность и откровенность, но вот только на счет нашего флага…

— Что же, — сказал я, — помните, ведь вы сами задали мне вопрос о флаге, — ну я и ответил так, как я чувствую. Я понимаю и ваши чувства. А потому, если вам мой ответ был неприятен, то я выражаю вам мои сожаления. Но мнения своего не меняю.

Поговорив еще немного, мы дружески расстались с группой этих моряков, крепко пожимая друг другу руки[501].

«Часовой» (Брюссель), июнь 1961, № 421, с. 12–16

Публикации Л. Н. Кутукова

(под псевдонимом Николай Кремнев) в алфавитном порядке

(* отмечены вошедшие в данный сборник)

А. Г. Климов. «Князь мира сего» // Часовой, Брюссель. Апр. 1972. № 550. С. 18.

*Аннушка // Наша страна, Буэнос-Айрес. 3 янв. 1957. № 363. С. 4.

Антируссизм. Б. Башилов. «Унтерменши, морлоки или русские» // Наша страна, Буэнос-Айрес. 11 июля 1953. № 182. С. 5.

Антируссизм и антисемитизм // Наша страна, Буэнос-Айрес. 18 авг. 1978. № 1485. С. 1.

*Араб-Конак. 1877–1952 // Часовой, Брюссель. Янв. 1953. № 326. С. 16.

*А. Сапаров. «Битая карта» (Библиография) // Часовой, Брюссель. Июнь 1968. № 504. С. 12–13.

*А. Сапаров. «Битая карта» (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 авг. 1968. № 965. С. 5.

Аскания Нова // Часовой, Брюссель. Июнь 1973. № 564. С. 15.

А. Солженицын. «Август Четырнадцатого» // Часовой, Брюссель. Сент. 1971. № 543. C.13–16.

А. Солженицын. «Архипелаг ГУЛаг» (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 9 июля 1974. № 1271. С. 2.

А. Солженицын. «Архипелаг ГУЛаг». Том 2-й // Часовой, Брюссель. Нояб. 1974. № 581. C.13–14.

А. Солженицын. «Архипелаг ГУЛаг». Том 2-й // Наша страна, Буэнос-Айрес. 4 фев. 1975. № 1301–1302. C.3–4.

А. Солженицын. «Архипелаг ГУЛаг». Том 3-й // Часовой, Брюссель. Июнь — июль 1976. № 599. С. 14.

A. Солженицын. «Архипелаг ГУЛаг». Том 3-й (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 26 апр. 1977. № 1417. С. 2.

Аттестат зрелости // Наша страна, Буэнос-Айрес. 23 мая 1953. № 175. С. 2.

Без демагогии // Наша страна, Буэнос-Айрес. 14 янв. 1969. № 987. C.3–4.

Безответственное министерство. В Италии // Часовой, Брюссель. Май 1972. № 551. C.14–15.

Безответственное министерство (Свободная трибуна) // Часовой, Брюссель. Фев. 1956. № 362. C.22–23.

Борьба продолжается // Часовой, Брюссель. Апр. 1954. № 341. С. 18.

Бунин в Грассе // Наша страна, Буэнос-Айрес. 2 июля 1974. № 1270. С. 2.

Валаам // Парижский вестник, Париж. 20 сент. 1942. № 15. С. 4.

Валентина Богдан. «Студенты первой пятилетки» (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 1 янв. 1974. № 1245. С. 3.

В день нашей скорби // Россия, Нью-Йорк. 4 авг. 1971. № 8247. Вечная Россия (К деятельности Его Высочества князя Сергея Георгиевича Романовского, герцога Лейхтербергского) // Знамя России, Нью-Йорк. 4 дек. 1949. № 7. C.12–13.

*Вечный город // Часовой, Брюссель. Авг. — сент. 1973. № 566–567. C.11–12.

Вице-адмирал Н. Н. Коломийцев // Россия, Нью-Йорк. 17 дек. 1947. № 3775. С. 3.

B. Криворотов. «Контрреволюционеры» // Часовой, Брюссель. Март 1972. № 549. С. 10.

«Власов». Свен Стеенберг (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 фев. 1975. № 1304. С. 2.

«Власов». Свен Стеенберг (Книжная полка) // Часовой, Брюссель. Март 1975. № 585. C.15–16.

Внешняя политика грядущей России // Часовой, Брюссель. Апр. — май 1979. № 618. C.4–5.

В. Н. Звегинцев. Кавалергарды-декабристы // Часовой, Брюссель. Июнь — июль 1977. № 606. С. 15.

Война, политика и психология. 1 // Суворовец, Буэнос-Айрес. 23 апр. 1955. № 265.

Война, политика и психология. 2 // Суворовец, Буэнос-Айрес. 7 мая 1955. № 266.

Вселунный СССР // Русское воскресение, Париж. 29 апр. 1961. № 267.

«Всемирная мятежвойна». Профессор, Генерального штаба полковник Месснер // Часовой, Брюссель. Нояб. 1973. № 569. C.16–17. *Встречи и разговоры // Часовой, Брюссель. Июнь 1961. № 421. C.12–16.

Галлиполи. Ялта. Формоза // Наша страна, Буэнос-Айрес. 21 фев. 1953. № 162. С. 3.

*Гвардейская встреча в Ницце // Часовой, Брюссель. Фев. 1965. № 464. C.20–21.

Генерал Пешков // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 апр. 1967. № 897. С. 5.

Говорят о мире… // Часовой, Брюссель. Сент. 1971. № 543. C.4–5.

Гоголь в Риме (Быль и фантазия) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 27 окт. 1951. № 93. C.5–6; 3 нояб. 1951. № 94. C.4–5; 10 нояб. 1951. № 95. C.6–7; 17 нояб. 1951. № 96. C.4–5; 1 дек. 1951. № 98. C.4–5.

Два военных переворота // Часовой, Брюссель. Июль 1974. № 577. С. 6.

Два военных переворота // Наша страна, Буэнос-Айрес. 3 сент. 1974. № 1279. С. 1.

Два собрания // Суворовец, Буэнос-Айрес. 18 апр. 1953. № 220. С. 2. Движение национал-социалистической молодежи // Парижский вестник, Париж. 10 апр. 1943. № 43. С. 6.

*Декабристы и мы. Часть первая // Часовой, Брюссель. Март 1967. № 489. C.15–17.

Декабристы и мы. Часть вторая // Часовой, Брюссель. Апр. 1967. № 490. C.12–16.

*Декабристы и мы. I // Наша страна, Буэнос-Айрес. 23 мая 1967. № 901. C.4–5.

*Декабристы и мы. II // Наша страна, Буэнос-Айрес. 30 мая 1967. № 902. C.2–3.

*Декабристы и мы. III // Наша страна, Буэнос-Айрес. 6 июня 1967. № 903. С. 5.

Декабристы и мы. IV // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 июня 1967. № 904. C.2–3.

Декабристы и мы. V // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 июня 1967. № 905. C.4–5.

Декабристы и мы. VI // Наша страна, Буэнос-Айрес. 27 июня 1967. № 906. C.4–5.

«Дело 69». Г. Климов // Знамя России, Нью-Йорк. Июль 1975. № 369.

Диамат // Наша страна, Буэнос-Айрес. 3 марта 1955. № 267. С. 4. «Дневники». Эдуард Кузнецов // Наша страна, Буэнос-Айрес. 12 июня 1973. № 1216. C.1–2.

Доторговались // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 окт. 1952. № 145. С. 4.

*Драгоценная фреска // Наша страна, Буэнос-Айрес. 26 сент. 1953. № 193. С. 8.

«Евреи в России и СССР» // Часовой, Брюссель. Июнь 1968. № 504. C.10–11.

Европейские впечатления // Русская жизнь, Сан-Франциско. 17 фев. 1950. № 33.

*Европейские миражи 1. Лазурные берега // Россия, Нью-Йорк. 24 нояб. 1948. № 4010. С. 2, 4.

Европейские миражи. Венеция // Россия, Нью-Йорк. 23 сент. 1949. № 4221. C.2–3.

*Европейские миражи. Во Франции // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 янв. 1951. № 62. С. 8.

*Европейские миражи. Испания. 1 // Суворовец, Буэнос-Айрес. 14 нояб. 1953. № 234. C.2–3; 28 нояб. 1953. № 235. С. 2.

*Европейские миражи. Испания. 2 // Суворовец, Буэнос-Айрес. 26 дек. 1953. № 237. С. 2; 13 фев. 1954. № 239. C.2–3.

Европейские миражи. Испания. 3 // Суворовец, Буэнос-Айрес. 27 фев. 1954. № 240. С. 2; 13 марта 1954. № 241. С. 2.

*Европейские миражи. Итальянские впечатления // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 дек. 1948. № 8. C.2–3.

*Европейские миражи. Итальянские впечатления // Наша страна, Буэнос-Айрес. 8 янв. 1949. № 9. C.4–5.

*Европейские миражи. Итальянские впечатления // Наша страна, Буэнос-Айрес. 28 июля 1951. № 80. С. 7.

*Европейские миражи. Итальянские впечатления. 1 // Россия, Нью-Йорк. 24 сент. 1948. № 3969. C.3–4

*Европейские миражи. Итальянские впечатления. 2 // Россия, Нью-Йорк. 5 нояб. 1948. № 3997. C.3–4

*Европейские миражи. Итальянские впечатления. 3 // Россия, Нью-Йорк. 15 дек. 1948. № 4024. C.3–4.

*Европейские миражи. Навстречу Чудо-Богатырям // Наша страна, Буэнос-Айрес. 11 дек. 1948. № 7. C.3–5.

Еще о генерале Брусилове // Суворовец, Буэнос-Айрес. 26 дек. 1953. № 237. С. 2.

Жребий // Свободное слово, Нью-Йорк. Март-апр. 1975. № 195–196. C.7–10.

Жупел // Часовой, Брюссель. Дек. 1969. № 522. C.19–20.

«Заложники». Г. Свирский // Знамя России, Нью-Йорк. Июль 1975. № 369.

За родину, честь и свободу // Часовой, Брюссель. Янв. 1971. № 535. C.6–7.

*Заутреня в Мадриде // Часовой, Брюссель. Май 1952. № 319. С. 12. *Заутреня на Волге // Россия, Нью-Йорк. 4 мая 1948. № 3869. С. 2.

*Заутреня на Волге // Часовой, Брюссель. Апр. 1969. № 514. С. 12.

Звездный конфликт // Россия, Нью-Йорк. 30 июля 1971. № 8246. Идол // Наша страна, Буэнос-Айрес. 15 апр. 1950. № 42. С. 4.

Икона (Быль) // Россия, Нью-Йорк. 12 марта 1947. № 3580. С. 3.

Икона (Быль) // Часовой, Брюссель. Апр. 1949. № 284. C.17–18. Императорская Армия (Дома и на войне) // Часовой, Брюссель. Янв. 1966. № 475. C.8–11.

Императрица (СССР не Россия) // Часовой, Брюссель. Май 1951. № 308. C.22–23.

Индукция (Рождественская быль) // Часовой, Брюссель. Янв. 1950. № 293. C.11–13.

Интернациональный фестиваль книги в Ницце // Часовой, Брюссель. Июль 1972. № 553. С. 15.

*Кабак // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 дек. 1952. № 153. C.5–6. Карпатороссы // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 мая 1975. № 1315. С. 2.

*Конокрады // Наша страна, Буэнос-Айрес. 6 сент. 1952. № 138. С. 6. Контакты // Часовой, Брюссель. Дек. 1966. № 486. C.10–12.

Контуры нового строя 1. Г-ну Юкшинскому // Часовой, Брюссель. Сент. 1958. № 390. C.21–22.

Контуры нового строя. 2 // Часовой, Брюссель. Янв. 1959. № 394. C.19–20.

Контуры нового строя. 3 // Часовой, Брюссель. Нояб. 1963. № 449. C.21–22.

Контуры нового строя. 4 // Часовой, Брюссель. Март 1964. № 453. C.19–21.

Контуры нового строя. 5. Внешняя политика // Часовой, Брюссель. Сент. 1967. № 495. С. 14.

Конфедерация христианских церквей // Часовой, Брюссель. Май 1964. № 455. С. 21.

Кризис во Франции. 1 // Россия, Нью-Йорк. 5 авг. 1968. № 7927. Кризис во Франции. 2 // Россия, Нью-Йорк. 10 авг. 1968. № 7928. Кто за ними стоит? // Россия, Нью-Йорк. 31 марта 1972. № 8316.

Кумир российской демократии (Предтеча Губельмана) // Суворовец, Буэнос-Айрес. 21 фев. 1953. № 216. C.2–3.

Курьезный атавизм // Часовой, Брюссель. Нояб. 1970. № 533. C.19–20.

*Лазурные берега // Часовой, Брюссель. Янв. 1949. № 281. C.22–23.

Лев Любимов. «На Чужбине». (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 16 фев. 1965. № 786. С. 3.

Лев Толстой // Наша страна, Буэнос-Айрес. 10 нояб. 1978. № 1497. C.1–2.

Левые тоталитаристы и мы // Наша страна, Буэнос-Айрес. 28 фев. 1953. № 163. С. 3, 6.

Лордам по мордам // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 янв. 1953. № 157. С. 7.

*Мадридский военный музей // Суворовец, Буэнос-Айрес. 31 мая 1952. № 197. С. 3.

Малая война // Часовой, Брюссель. Май 1956. № 365. C.6–7. Массовое обращение в христианство // Парижский вестник, Париж. 19 июля 1942. № 6. С. 3.

Мираж Термидора // Часовой, Брюссель. Март 1958. № 385. C.19–20.

Михаил Николаевич Тухачевский // Часовой, Брюссель. Март 1966. № 477. С. 14.

Михаил Свечин. «Записки старого генерала о былом» // Наша страна, Буэнос-Айрес, рубрика «Библиография», 18 авг. 1964. № 760. С. 6.

М. Каратеев. «Арабески истории» // Часовой, Брюссель. Авг. 1972. № 554. C.9–10.

М. Каратеев. «Возвращение» // Часовой, Брюссель. фев. 1968. № 500. С. 29.

М. Каратеев. «Из нашего прошлого» // Часовой, Брюссель. Дек. 1968. № 510. C.12–13

М. Каратеев. «Из нашего прошлого» // Наша страна, Буэнос-Айрес. 28 янв. 1969. № 989. С. 5.

M. Каратеев. «По следам конквистадоров» (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 28 авг. 1973. № 1227. С. 3.

М. Каратеев. «Ярлык великого хана» // Часовой, Брюссель. март 1974. № 573. С. 15.

М. Каратеев. «Ярлык великого хана». Том 2-ой (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 мая 1975. № 1316. С. 2.

Мы ждем ответа // Часовой, Брюссель. 31 дек. 1949. № 4288. С. 3.

Наблюдения и выводы // Часовой, Брюссель. Сент. 1961. № 424. C.6–8.

*Навстречу Чудо-Богатырям // Часовой, Брюссель. сент. 1948. № 277. C.19–20.

Над буквой закона (Пасхальный рассказ) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 апр. 1957. № 379. С. 2.

*На заре сосуществования // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 окт. 1956. № 353. C.4–5.

Настоящий либерализм // Парижский вестник, Париж. 4 сент. 1943. № 64. С. 5.

Национальное государство // Парижский вестник, Париж. 5 июня 1943. № 51. С. 5.

*Наш юбилей // Часовой, Брюссель. Нояб. 1961. № 426. С. 20.

Не быль, а явь! // Часовой, Брюссель. Март 1973. № 561. C.20–21.

Нейтралитет Португалии // Парижский вестник, Париж. 15 мая 1943. № 48. С. 5.

Некролог С. С. Коломийцевой-Кутуковой // Свободное слово, Нью-Йорк. 1977. № 223–224.

Ни Ленин, ни Колчак // Знамя России, Нью-Йорк. Апр. 1976. № 377. *Новое на Чертовом мосту // Часовой, Брюссель. Дек. 1956. № 371. С. 9.

Н. С. Аленникова. «Дороги дальние, невозвратные» // Часовой, Брюссель. Дек. 1979. № 622. С. 23.

Объединение или разъединение // Суворовец, Буэнос-Айрес. 7 фев. 1953. № 215. С. 1.

О настроениях в России (Письмо в редакцию) // Часовой, Брюссель. Дек. 1965. № 474. C.17–19.

О новой книге генерала Хольмстона // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 июля 1953. № 184. С. 7.

*Орден рыцарей красоты // Наша страна, Буэнос-Айрес. 9 марта 1979. № 1514. С. 4.

Освобождение женщины // Наша страна, Буэнос-Айрес. 21 июля 1951. № 79. С. 7.

Осиное гнездо // Наша страна, Буэнос-Айрес. 3 окт. 1953. № 194. С. 3.

Основные положения // Часовой, Брюссель. Июнь 1958. № 388. C.20–21.

Откровенное признание // Россия, Нью-Йорк. 21 мая 1971. № 8226. Парижская неделя // Наша страна, Буэнос-Айрес. 14 фев. 1967. № 887. С. 3.

Парижские миражи // Россия, Нью-Йорк. 19 марта 1947. № 3585. C.2–3.

*Парижские миражи. Две ночи (Пасхальный рассказ) // Россия, Нью-Йорк. 12 апр. 1947. № 3603. С. 4.

*Парижские миражи. Дезертиры // Россия, Нью-Йорк. 7 июня 1947. № 3642. C.2–3.

Парижские миражи. Золотопогонники // Россия, Нью-Йорк. 27 марта 1947. № 3591. C.2–3.

Парижские миражи. Либерасьон // Россия, Нью-Йорк. 24 янв. 1947. № 3548. C.2–3.

Парижские миражи. Резистанс // Россия, Нью-Йорк. 28 янв. 1947. № 3550. C.2–3.

«Партизанщина» // Часовой, Брюссель. Апр. 1959. № 397. C.12–13. П. Е. Ковалевский. «Зарубежная Россия» (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 5 июня 1973. № 1215. С. 3.

Первая ласточка // Наша страна, Буэнос-Айрес. 21 марта 1953. № 166. С. 7.

*«Пиковая дама» // Наша страна, Буэнос-Айрес. 1 авг. 1953. № 185. C.5–6.

*«Пиковая дама» // Часовой, Брюссель. Янв. 1970. № 523. C.10–12. Письмо в редакцию // Возрождение, Париж. 16 нояб. 1930. № 1993. С. 5.

Письмо в редакцию // Часовой, Брюссель. Окт. 1964. № 460. С. 22. Письмо в редакцию // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 сент. 1968. № 970. С. 2.

*Письмо в редакцию // Часовой, Брюссель. авг. — сент. 1973. № 566–567. C.26–27.

Письмо в редакцию // Часовой, Брюссель. нояб. 1975. № 593. С. 16.

Плевок в душу (Главноуговаривающий) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 29 сент. 1971. № 89. C.4–6.

Плевок в душу (Маньяк) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 6 окт. 1971. № 90. C.4–6.

Плевок в душу (Напоминание) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 22 сент. 1971. № 88. C.4–5.

*Победа духа // Часовой, Брюссель. Июль 1951. № 310. C.18–19. Позиция Испании в мировом конфликте // Парижский вестник, Париж. 22 мая 1943. № 49. С. 2.

Попытки спасения // Сигнал, Нью-Йорк. Август 1957. № 1. Потерянная Россия // Часовой, Брюссель. Июль 1968. № 505. C.3–6.

Потерянная Россия // Часовой, Брюссель. Янв. 1979. № 616. C.7–9.

Потерянные возможности // Русское воскресение, Париж. 1 марта. 1956. № 37.

Поучительные прецеденты // Часовой, Брюссель. Фев. 1965. № 464. C.16–17.

*Признательность. 1878–1978 // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 апр. 1978. № 1469. C.1–2.

*Признательность. 1878–1978 // Часовой, Брюссель. Май-июнь 1978. № 612. C.2–5.

Прогрессивный сатанизм // Часовой, Брюссель. Окт. 1970. № 532. C.7–8.

Прогулки по Симферополю (Судьи-чекисты) // Парижский вестник, Париж. 3 авг. 1942. № 8. С. 4.

*Путешествие в древность I // Свобода, Мюнхен. Авг. 1961. № 110. C.27–29.

*Путешествие в древность II // Свобода, Мюнхен. Сент. — Окт. 1961. № 111–112. C.42–44.

*Путешествие в древность III // Свобода, Мюнхен. Апр. 1962. № 118. C.28–30.

Пути освобождения // Часовой, Брюссель. Нояб. 1967. № 497. С. 16. Пятидесятилетие победы 1918 г. // Часовой, Брюссель. Янв. 1969. № 511. С. 5.

Пятьдесят шагов назад // Часовой, Брюссель. Сент. 1962. № 436. С. 6.

Работорговцы // Россия, Нью-Йорк. 8 сент. 1972. № 8362.

Резюмируя // Часовой, Брюссель. Сент. 1968. № 507. С. 9.

*«Родные березки» // Суворовец, Буэнос-Айрес. 1 нояб. 1952. № 207. С. 3.

*«Родные березки» // Часовой, Брюссель. Май 1953. № 331. С. 24. Рождение современной Италии // Парижский вестник, Париж. 4 окт. 1942. № 17. С. 2.

Роман Гуль. К вопросу об «автокефалии» // Россия, Нью-Йорк. 3 авг. 1972. № 8352.

Роман Гуль. К вопросу об «автокефалии» // Часовой, Брюссель. Авг. 1972. № 554. C.12–14.

Роман Гуль. К вопросу об «автокефалии» // Наша страна, Буэнос-Айрес. 3 окт. 1972. № 1180. С. 3.

*Российская слава // Часовой, Брюссель. Нояб. 1964. № 461. С. 19. Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 24 окт. 1953. № 197. С. 2.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 нояб. 1953. № 199. С. 2.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 21 нояб. 1953. № 201. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 5 дек. 1953. № 203. C.1–2.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 2 янв. 1954. № 207. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 23 янв. 1954. № 210. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 фев. 1954. № 214. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 10 июля 1954. № 234. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 июля 1954. № 235. С. 2.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 июля 1954. № 236. С. 2.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 31 июля 1954. № 237. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 26 авг. 1954. № 241, с 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 2 сент. 1954. № 242. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 9 сент. 1954. № 243. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 16 сент. 1954. № 244. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 окт. 1954. № 247, стр. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 14 окт. 1954. № 248. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 28 окт. 1954. № 250. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 11 нояб. 1954. № 252. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 нояб.1954. № 254. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 16 дек.1954. № 257. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 янв.1955. № 260. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 10 фев. 1955. № 264. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 24 марта 1954. № 270. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 апр. 1955. № 272. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 2 июня 1955. № 280. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 23 июня 1955. № 283. С. 1.

Российская точка зрения // Русское воскресение, Париж. 5 янв. 1956. № 29.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 8 нояб. 1956. № 355. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 дек. 1956. № 360. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 дек. 1956. № 361. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 3 янв. 1957. № 363. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 янв. 1957. № 365. C.1–2.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 31 янв. 1957. № 367. С. 2.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 14 фев. 1957. № 369. С. 3.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 21 марта 1957. № 374. С. 1.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 фев. 1961. № 576. C.1–2.

Российская точка зрения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 14 мая 1963. № 694. С. 1.

Российская точка зрения. 95. Еще о сепаратном мире 96. Вынужденные уточнения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 нояб. 1964. № 773. C.1–2.

Российская точка зрения. 97. Поучительные прецеденты // Наша страна, Буэнос-Айрес. 24 нояб. 1964. № 774. С. 1.

Российская точка зрения. 98. Заслуженное удовлетворение // Наша страна, Буэнос-Айрес. 8 дек. 1964. № 776. С. 1.

Российская точка зрения. 99. Равнодушие // Наша страна, Буэнос-Айрес. 22 дек. 1964. № 778. С. 1.

Российская точка зрения. 100. Два Рождества // Наша страна, Буэнос-Айрес. 19 янв. 1965. № 782. С. 1.

Российская точка зрения. 101. Смертоносный балаган // Наша страна, Буэнос-Айрес. 9 фев. 1965. № 785. С. 2.

Российская точка зрения. 102. Неосуществленное предательство // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 апр. 1965. № 794. С. 1. Российская точка зрения. 103. Богоубийство // Наша страна, Буэнос-Айрес. 22 июня 1965. № 804. С. 2.

Российская точка зрения. 104. Вьетнамский узел // Наша страна, Буэнос-Айрес. 14 сент. 1965. № 816. C.1–2.

Российская точка зрения. 105. Общие боги 106. Героин и коммунизм // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 дек. 1965. № 828. С. 1.

Российская точка зрения. 108. Венец освобождения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 8 фев. 1966. № 836. С. 1.

Российская точка зрения. 109. В зарубежной церкви // Наша страна, Буэнос-Айрес. 15 фев. 1966. № 837. С. 1.

Российская точка зрения. 107. Черно-белые // Наша страна, Буэнос-Айрес. 8 марта 1966. № 840. С. 1.

Российская точка зрения. 111. Борьба в космосе // Наша страна, Буэнос-Айрес. 26 апр. 1966. № 847. С. 2.

Российская точка зрения. 113. Ныне всё забыто, 114. Православие, 115. Голос Императора // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 сент. 1966. № 867. С. 2.

Российская точка зрения. 116. Крокодиловы слезы // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 янв. 1967. № 883. С. 1.

Российская точка зрения. 118. Черный год // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 марта 1967. № 890. С. 4.

Российская точка зрения. 119. Если-бы… // Наша страна, Буэнос-Айрес. 21 марта 1967. № 892. С. 1.

Российская точка зрения. 120. Военная ложа // Наша страна, Буэнос-Айрес. 2 мая 1967. № 898. С. 1.

Российская точка зрения. 121. Ложь // Наша страна, Буэнос-Айрес. 16 мая 1967. № 900. С. 1.

Российская точка зрения. 124. Охота за душами // Наша страна, Буэнос-Айрес. 10 дек. 1968. № 982. С. 2.

Российская точка зрения. 125. Конкурс разложения // Наша страна, Буэнос-Айрес. 1 янв. 1969. № 985. С. 2.

Российская точка зрения. А. Солженицын. «Письмо к вождям Советского Союза» // Часовой, Брюссель. июнь 1974. № 576. C.17–18.

Российская точка зрения. Безвозвратное время (1-ая статья об эмиграции) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 21 июня 1956. № 335. С. 3. Российская точка зрения. Без совести // Наша страна, Буэнос-Айрес. 19 фев. 1963. № 682. С. 1.

Российская точка зрения. Бешеная собака // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 окт. 1961. № 612. С. 1.

Российская точка зрения. Бородинский юбилей // Наша страна, Буэнос-Айрес. 4 сент. 1962. № 658. С. 1.

Российская точка зрения. В гостях у друга // Наша страна, Буэнос-Айрес. 2 мая 1957. № 380. С. 5.

Российская точка зрения. Внешняя политика России // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 нояб. 1967. № 925. C.1–2.

Российская точка зрения. В поисках клина // Наша страна, Буэнос-Айрес. 16 янв. 1958. № 417. C.2–3.

Российская точка зрения. В порядке дискуссии (Несколько возражений) // Часовой, Брюссель. янв. 1962. № 428. C.27–29.

Российская точка зрения. Всегда налево 1. // Наша страна, Буэнос-Айрес. 11 июля 1961. № 598. С. 2.

Российская точка зрения. Всегда налево 2. // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 июля 1961. № 600. С. 2.

Российская точка зрения. Всероссийское сосуществование // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 фев. 1958 года. № 422. С. 1. Российская точка зрения. Дело Бейлиса // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 янв. 1964. № 728. С. 1.

Российская точка зрения. Догнивающий запад // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 мая 1963. № 693. С. 3.

Российская точка зрения. Дозволенный расизм // Наша страна, Буэнос-Айрес. 9 мая 1961. № 589. C.2–3.

Российская точка зрения. Евтушенко // Наша страна, Буэнос-Айрес. 19 марта 1963. № 686. С. 1.

Российская точка зрения. Жестокая угроза // Наша страна, Буэнос-Айрес. 12 июля 1956. № 338. С. 4.

Российская точка зрения. Землетрясение // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 сент. 1963. № 712. С. 1.

Российская точка зрения. Золотой дождь // Наша страна, Буэнос-Айрес. 24 дек. 1963. № 726. С. 1.

Российская точка зрения. «Зрячий» антикоммунизм // Наша страна, Буэнос-Айрес. 9 июля 1963. № 702. С. 3.

Российская точка зрения. Капитализм // Наша страна, Буэнос-Айрес. 5 нояб. 1963. № 719. С. 1.

Российская точка зрения. Китайская головоломка // Наша страна, Буэнос-Айрес. 1 окт. 1963. № 714. С. 3.

Российская точка зрения. Колониализм. Коммунизм // Наша страна, Буэнос-Айрес. 2 мая 1961. № 588. C.1–2.

Российская точка зрения. Конгресс нечестивых // Часовой, Брюссель. июнь 1970. № 528. C.3–4)

Российская точка зрения. Конец Хрущева // Наша страна, Буэнос-Айрес. 3 нояб. 1964. № 771. С. 1.

Российская точка зрения. К сорокалетию Февраля // Наша страна, Буэнос-Айрес. 14 марта 1957. № 373. С. 1.

Российская точка зрения. Кто же коммунистический предатель? // Наша страна, Буэнос-Айрес. 4 дек. 1961. № 671. С. 1.

Российская точка зрения. Маршал Пришибеев // Наша страна, Буэнос-Айрес. 12 марта 1963. № 685. С. 5.

Российская точка зрения. «Мы вас похороним» // Наша страна, Буэнос-Айрес. 5 марта 1963. № 684. С. 1.

Российская точка зрения. На смерть тирана // Наша страна, Буэнос-Айрес. 16 апр. 1963. № 690. C.3–4.

Российская точка зрения. Наше боление // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 авг. 1963. № 708. С. 1.

Российская точка зрения. Наше будущее // Наша страна, Буэнос-Айрес. 22 янв. 1963. № 678. С. 1.

Российская точка зрения. «Неделя Чехова» // Наша страна, Буэнос-Айрес. 6 авг. 1963. № 706. С. 2.

Российская точка зрения. О будущем устройстве российского государства // Наша страна, Буэнос-Айрес. 10 сент. 1974. № 1280. C.1–2.

Российская точка зрения. Ограниченная информация // Наша страна, Буэнос-Айрес. 23 мая 1961. № 591. С. 3.

Российская точка зрения. Открытое письмо к М. Миссироли // Наша страна, Буэнос-Айрес. 10 апр. 1958. № 429. С. 4.

Российская точка зрения. Папочка // Наша страна, Буэнос-Айрес. 24 янв. 1961. № 574. С. 3.

Российская точка зрения. Перебои ленинизма // Наша страна, Буэнос-Айрес. 8 янв. 1963. № 676. C.1–2.

Российская точка зрения. Пол ангелов // Наша страна, Буэнос-Айрес. 24 дек. 1983. № 1744. С. 1.

Российская точка зрения. Последний из негодяев // Наша страна, Буэнос-Айрес. 26 мая 1964. № 748. C.1–2.

Российская точка зрения. Почему? // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 апр. 1961. № 587. С. 4.

Российская точка зрения. Предстоящие испытания // Наша страна, Буэнос-Айрес. 17 марта 1964. № 738. С. 1.

Российская точка зрения. Психопрохвосты // Наша страна, Буэнос-Айрес. 11 дек. 1982. № 1690. С. 2.

Российская точка зрения. Пять измерений (2-я статья об эмиграции) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 28 июня 1956. № 336. C.2–3.

Российская точка зрения. Референдум во Франции // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 нояб. 1962. № 669. С. 4.

Российская точка зрения. Рецепт социалиста // Наша страна, Буэнос-Айрес. 18 дек. 1982. № 1691. С. 4.

Российская точка зрения. Скверные духи // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 июня 1963. № 700. С. 3.

Российская точка зрения. Слова правды // Наша страна, Буэнос-Айрес. 9 апр. 1982. № 1667. С. 1.

Российская точка зрения. Смерть предателям // Россия, Нью-Йорк. 18 сент. 1964. № 7615.

Российская точка зрения. Солидаристы // Наша страна, Буэнос-Айрес. 19 дек. 1953. № 205. С. 1.

Российская точка зрения. Торжество Российской Науки // Наша страна, Буэнос-Айрес. 5 дек. 1957. № 411. С. 1.

Российская точка зрения. Трагическая утопия // Наша страна, Буэнос-Айрес. 31 янв. 1961. № 575. С. 2.

Российская точка зрения. Три кита // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 мая 1964. № 746. С. 1.

Российская точка зрения. «Тюрьма народов» // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 марта 1954 года. № 218. С. 1.

Российская точка зрения. Уничтожение русской культуры // Наша страна, Буэнос-Айрес. 12 нояб. 1963. № 720. С. 1.

Российская точка зрения. Уральская стена позора // Наша страна, Буэнос-Айрес. 11 июня 1963. № 698. С. 1.

Российская точка зрения. Урок французских выборов // Наша страна, Буэнос-Айрес. 25 дек. 1962. № 674. С. 2.

Российская точка зрения. Утверждение рабства // Наша страна, Буэнос-Айрес. 31 марта 1964. № 740. С. 1.

Российская точка зрения. Фабрика чекистов // Наша страна, Буэнос-Айрес. 10 дек. 1963. № 724. С. 1.

Российская точка зрения. Фидель Кастро // Наша страна, Буэнос-Айрес. 5 фев. 1963. № 680. С. 1.

Российская точка зрения. Французский кризис // Наша страна, Буэнос-Айрес. 18 дек. 1962. № 673. С. 3.

Российская точка зрения. Христианство или марксизм? // Наша страна, Буэнос-Айрес. 20 марта 1958. № 426. C.1–2.

Российская точка зрения. Шаг назад // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 нояб. 1962. № 668. С. 1.

Российские миражи // Свобода, Мюнхен. Окт. 1962. № 124. C.27–30. *Российские миражи // Часовой, Брюссель. Авг. — сент. 1964. № 458–459. C.16–19.

*Российские миражи. В Италии // Часовой, Брюссель. Июнь 1964. № 456. C.15–18.

*Российские миражи. В Италии // Часовой, Брюссель. Нояб. 1964. № 461. C.8–11.

*Российские миражи. В Италии // Часовой, Брюссель. Май 1965. № 467. C.7–9.

*Российские миражи. В Италии // Часовой, Брюссель. Сент. 1965. № 471. C.6–8.

*Российские миражи. Во Флоренции // Часовой, Брюссель. Дек. 1874. № 582. С. 8–10.

*Российские миражи. Во Франции // Часовой, Брюссель. Нояб. 1965. № 473. С. 11–14.

*Российские миражи. На итальянской Ривьере // Часовой, Брюссель. Апр. 1972. № 550. C.8–11.

*Российские миражи. На Ривьере // Часовой, Брюссель. Янв.1968. № 499. C.9–14.

*Российские миражи. На Ривьере // Часовой, Брюссель. Фев.1968. № 500. C.23–27.

*Российские миражи. На Ривьере // Часовой, Брюссель. Янв. 1969. № 511. C.18–22.

*Российские миражи. На Ривьере // Часовой, Брюссель. Янв. 1972. № 547. C.12–14.

Российские миражи. На Ривьере // Россия, Нью-Йорк. 29 марта 1972. № 8315.

*Российские миражи (Ницца, 1863–1965) // Часовой, Брюссель. Апр. 1965. № 466. C.19–21.

*Российские миражи. Очерк второй // Свобода, Мюнхен. Нояб. 1962. № 125. C.27–29.

Русская выставка в Каннах // Часовой, Брюссель. Июнь 1967. № 492. С. 21.

Русская точка зрения // Суворовец, Буэнос-Айрес. 1 авг. 1953. № 227. С. 2.

Сверхдемократическое замалчивание // Россия, Нью-Йорк. Апр. 1972. № 8329.

Сверхчеловек // Наша страна, Буэнос-Айрес. 15 нояб. 1952. № 148. С. 7.

Сепаратный мир // Наша страна, Буэнос-Айрес. 18 марта 1969. № 995. С. 3.

Силы земли // Парижский вестник, Париж. 1 мая 1943. № 46. С. 5.

Скольжение к анархии // Наша страна, Буэнос-Айрес. 29 апр. 1975. № 1313, 1. 2–3.

Собрание РНО // Русское воскресение, Париж. 18 апр. 1959. № 161.

Советская «Гвардия» // Часовой, Брюссель. Нояб. 1966. № 485. C.16–17.

Советская мораль // Россия, Нью-Йорк. 6 июня 1947. № 3641. C.2–3.

Советская печать во Франции // Россия, Нью-Йорк. 7 фев. 1947. № 3558. C.2–3.

Сражался Давид с Голиафом // Наша страна, Буэнос-Айрес. 23 сент. 1975. № 1334. С. 3.

Сражения и побоища // Часовой, Брюссель. Июль 1967. № 493. C.12–13.

«СССР — демократические альтернативы» (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 19 апр. 1977. № 1416. С. 4.

*Стопятидесятилетие Лейб-Гвардии Московского полка (1811–1961) // Военно-исторический вестник, Париж. Нояб. 1961. № 18. C.15–17.

*Сцилла и Харибда // Наша страна, Буэнос-Айрес. 6 сент. 1956.№ 346. С. 4.

Тернистый долг // Наша страна, Буэнос-Айрес. 29 апр. 1969. № 1001. С. 4.

Тысячный номер // Наша страна, Буэнос-Айрес. 1 дек. 1964. № 775. C.4–6.

Уроки французских беспорядков // Часовой, Брюссель. Авг. 1968. № 506. C.4–5.

Устная газета РНО // Русское воскресение, Париж. 6 июня 1959. № 168.

Фестиваль кинофильма // Часовой, Брюссель. Июль 1971. № 541. C.22–23.

Федерация и коалиция // Наша страна, Буэнос-Айрес. 4 апр. 1953. № 168. С. 2, 4.

Финал во Вьетнаме? // Россия, Нью-Йорк. 1 марта 1973. № 8420; 3 марта 1973. № 8421.

Финал во Вьетнаме? // Часовой, Брюссель. Май 1973. № 563. С. 17–18.

*Фотография жизни // Наша страна, Буэнос-Айрес. 10 окт. 1953. № 195. С. 5.

Хвастаться нечем (маленький фельетон) // Часовой, Брюссель. Янв. 1972. № 547. С. 23, 28.

Художественные салоны на юге Франции // Россия, Нью-Йорк. 4 янв. 1972.

Царские опричники (по свидетельствам революционеров). Маркиз де Кюстин. Буэнос-Айрес: Наша страна. 1953. 151 с.

*Чертов мост // Часовой, Брюссель. Июнь 1951. № 309. С. 9.

Четверть века // Наша страна, Буэнос-Айрес. 2 окт. 1973. № 1232. С. 1–2.

Четыре эмиграции // Наша страна, Буэнос-Айрес. 8 нояб. 1977. № 1445. С. 1.

Что делать? // Наша страна, Буэнос-Айрес. 27 мая 1950. № 45. С. 3.

Чудо и подвиг // Наша страна, Буэнос-Айрес. 7 марта 1953. № 164. С. 7.

*Эволюция // Часовой, Брюссель. Дек. 1953. № 337. C.20–21.

Это и есть демократическая республика // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 фев. 1954. № 213. С. 3.

Юбилей февралистов // Россия, Нью-Йорк. 3 авг. 1972. № 8352. Юбилей февралистов 2. // Россия, Нью-Йорк. 11 авг. 1972. № 8354.

Юбилей генерала Свечина в Ницце // Россия, Нью-Йорк. 19 нояб. 1965. № 7673.

Юрий Псковитянин. «Смута» // Часовой, Брюссель. Янв. 1971. № 535. С. 20.

«Floris mon amour». Jacqueline Monsigny (Книжная полка) // Часовой, Брюссель. Апр. 1971. № 538. С. 18.

«Voici la Palestine». Hussein Treki (Книжная полка) // Часовой, Брюссель. Авг. 1974. № 578. С. 18.

«Spirit to Survive». Princess N. Galizine (Библиография) // Наша страна, Буэнос-Айрес. 13 окт. 1978. № 1493. С. 4.

Примечания

1

Переработанный специально для данного издания текст, первоначально вышедший как некролог («Наша страна», Буэнос-Айрес. 24 дек. 1983, № 1744, с. 1). — Здесь и далее прим. редакторов.

2

Всеволод Константинович Дубровский (наст. фамилия Левашов;? — 1966) — соратник И. Л. Солоневича, издатель монархической газеты «Наша страна».

3

Астольф Луи Леонор де Кюстин, маркиз (1790–1857) — французский писатель, путешественник, автор критического памфлета «Россия в 1839 году».

4

Татьяна Владимировна Дубровская (? — 1982) — жена В. К. Левашова-Дубровского, издательница газеты «Наша страна».

5

Александр Иванович Спиридович (1873–1952) — государственный деятель, военачальник. Генерал-майор Охранного корпуса жандармов. Начальник киевского охранного отделения. Начальник Императорской дворцовой охраны. С 1920 в эмиграции, жил во Франции. Деятель Русской монархической партии. Написал несколько книг. С 1950 жил в США.

6

Иван Лукьянович Солоневич (1891–1953) — публицист, мыслитель, исторический писатель и общественный деятель, создатель теории народной монархии. Основатель газеты «Наша страна» (Буэнос-Айрес).

7

Екатерина Дмитриевна Кускова (1869–1958) — публицист, активный деятель революционного, либерального и масонского движений, прозванная оппонентами «вдовушкой русской революции». В 1922 по указанию Ленина была выслана за границу. Жила в Праге, затем в Женеве. Проповедовала идеологию «возвращенчества».

8

Сергей Викторович Сигрист (псевдонимы А. Ростов, проф. Гротов, Сиверс; 1897–1986) — журналист, общественно-политический деятель. В 1930 был обвинен в участии в монархическом заговоре академика С. Ф. Платонова и приговорен к 5 годам заключения. Во время Второй мировой войны воевал в штрафбате. Попал в плен. В эмиграции занимался антикоммунистической деятельностью как публицист.

9

Павел Николаевич Богданович (1883–1973) — офицер, журналист. Участник Первой мировой войны. С 1918 в эмиграции. Жил в Париже. Один из создателей и руководитель Национальной организации русских разведчиков. Редактор еженедельника «Парижский вестник». С 1948 жил в Аргентине.

10

Юрий (Георгий) Сергеевич Жеребков (1908 — после 1980) — журналист, артист. С 1920 в эмиграции. Окончил кадетский корпус в Белой Церкви (Югославия). С 1935 жил в Германии, работал в театре и кино. Руководитель Управления по делам русской эмиграции во Франции. Издатель газеты «Парижский вестник». Член Комитета Освобождения Народов России (КОНР). С 1949 жил в Испании.

11

Николай Владимирович Пятницкий (1893–1962) — офицер, журналист. Участник Белого движения на Юге России. Один из основателей Русского национального союза участников войны. Редактор еженедельника «Парижский вестник», газет Комитета освобождения народов России (КОНР) «За Родину» и «Воля народа». Сотрудник журнала «Возрождение».

12

Ариф Васильевич Сапаров (1912–1973) — писатель, журналист. Военный корреспондент. Автор книг о ленинградской блокаде, а также цикла так называемых чекистских повестей.

13

Илья Романович Кюрц (1873–1931) — журналист, секретный сотрудник Департамента полиции. Сотрудник военной контрразведки. Расстрелян по обвинению в шпионской и контрреволюционной деятельности. См. о нем ниже в Записках Л. Н. Кутукова о заговоре «Белый меч».

14

Казармы лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка частично сохранились и используются как муниципальные и заводские помещения (Петродворец, Конно-Гренадерская ул.).

15

Здесь и далее курсивом выделены авторские вставки в машинопись от руки.

16

Казармы лейб-гвардии Московского полка располагались на Большом Сампсониевском пр. № 63; в настоящее время в них размещаются казармы, учебные кафедры и службы Военного института физической культуры.

17

Алексей Яковлевич Михайличенко (1867–1924) — полковник. Выпускник Константиновского военного училища. Командир Запасного батальона Лейб-Гвардии Московского полка. Участник Первой мировой войны. Участник Белого движения в составе Вооруженных Сил Юга России под командованием А. Н. Деникина. С 1920 в эмиграции. Жил в Льеже (Бельгия).

18

Павел Николаевич Милюков (1859–1943) — политический деятель, историк и публицист. Лидер конституционно-демократической партии. В 1917 министр иностранных дел Временного правительства. С 1918 в эмиграции во Франции. Редактировал газету «Последние новости» и журнал «Русские записки».

19

Николай Семенович Чхеидзе (1864–1926) — политический деятель, меньшевик. После Октябрьского переворота уехал в Грузию, а затем эмигрировал во Францию. Был главой грузинского правительства в изгнании.

20

Юрий Сергеевич Лазаревич (1863–1922) — военачальник. Генерал-майор. Выпускник Константиновского военного училища. Автор публикаций о французской, германской и австрийских армиях. В 1916–1917 заведующий школами ускоренной подготовки офицеров пехоты и школой прапорщиков в Петергофе. Участник Белого движения в составе Вооруженных Сил Юга России под командованием А. Н. Деникина. С 1920-х служил в Красной армии.

21

Владимир Константинович де Пеленберг, барон (1870 —?) — военачальник. Выпускник 1-го военного Павловского училища. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Начальник Петергофской школы подготовки прапорщиков.

22

Виктор Игнатьевич Платицын (? —?) — кадровый военный русской армии. Выпускник Алексеевского военного училища. Подпоручик 24 стрелкового полка 6-й Сибирской стрелковой дивизии. Преподавал в 3-й Петергофской школе прапорщиков.

23

«Необходимые примечания» (до слов «…когда-то в Императорской Гвардии!!!») напечатаны на другой машинке и вклеены в этом месте в тетрадь «Записок».

24

См. стр. 71. — Прим. автора. На этой странице машинописных «Записок» рассказан эпизод, начинающийся словами: «Я очень люблю завтракать в Собрании»; см. стр. 104 настоящего издания.

25

Андрей Андреевич Власов (1901–1946) — военачальник, политический деятель. Во время Второй мировой войны командующий 2-й ударной армией, после разгрома которой был захвачен в плен, согласился на сотрудничество с Германией. Руководитель Русской освободительной армии, Русского освободительного движения. Председатель президиума Комитета освобождения народов России. В 1945 был пленен советскими войсками, осужден по обвинению в государственной измене и казнен.

26

Иоахим Мюрат (Joachim Murat; 1767–1815) — французский военачальник, наполеоновский маршал. Принц французов (1805). Король Неаполитанского королевства (1808–1818).

27

Данная статья из журнала «Часовой» приложена в этом месте «Записок».

28

Луи-Николя Даву, князь (Louis Nicolas Davout: 1770–1823) — французский полководец. Герцог Ауэрштедский, князь Экмюльский. Маршал Наполеоновской армии, не проигравший ни одного сражения.

29

Мишель Ней (Michel Ney; 1769–1815) — французский полководец. Маршал Наполеоновской армии. Герцог Эльхинген, князь Москворецкий.

30

Жан — Андош Жюно, герцог (Jtan-Andoche Junot; 1771–1815) — французский полководец. Герцог Абрантес. Генерал. От Наполеона получил прозвище «Жюно — Буря». Участник войны 1812 г. с Россией. Генерал-губернатор Иллирийских провинций.

31

Этьен-Мари-Антуан Шампьон де Нансути, граф (1768–1815) — французский полководец. Дивизионный генерал. Командующий кавалерией Императорской армией. Почетный капитан-лейтенант 1-й роты мушкетеров короля.

32

Луи-Пьер Монбрен, граф (Louis-Pierre de Montbrun; 1770–1812) — французский полководец. Дивизионный генерал. Убит в Бородинском сражении.

33

Мари-Виктор-Николя Лаптур-Мобур де Фэ, маркиз (Marie Victor Nicolas Latour-Mauburg de Fay; 1768–1850) — французский военачальник. Дивизионный генерал. Участник наполеоновских войн.

34

Юзеф-Антоний Понятовский, князь (Jozef Antoni Poniatowski; 1763–1813) — польский и французский военачальник. Главнокомандующий польской армией. Маршал Франции.

35

Здесь и ниже — цитируется сборник «История Лейб-гвардии Московского полка», составленный капитаном Н. С. Пестриковым (Т. 1, СПб., 1903).

36

Цит. по: Михайловский-Данилевский А. И. Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб., 1843.

37

Железные люди (фр.).

38

Жан Пьер Жозеф Брюйер, барон (Jean Pierre Joseph Bruguiere; 1772–1813) — французский военачальник. Дивизионный генерал. Участник революционных и наполеоновских войн.

39

«Часовой» (Брюссель), сент. 1962, № 436. С. 6.

40

Виктор Петрович Гальфтер (1868–1951) — военачальник, генерал — лейтенант. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Командир Лейб-Гвардии Московского полка. Участник Белого движения. Командир Северной, а позднее Западной добровольческой армии. После окончания Гражданской войны эмигрировал в Великобританию. Жил в Лондоне, был председателем Объединения лейб-гвардии Московского полка, Союза бывших российских военнослужащих в Англии и Союза Русских военных инвалидов в Великобритании. Автор сохранил с ним отношения в эмиграции — в «Записки» вклеен оригинал следующего письма от 28 сентября 1937 г.: «Дорогой Леонид Николаевич!

Спасибо Тебе за чудные фотографии. Все еще нахожусь под впечатлением пережитого, сердечного радушного приема всех дорогих родных Московцев и милого Твоего дома. Поцелуй ручку Софье Сергеевне [супруга Л. Кутукова] и передай мой искренний привет. Крепко жму твою руку Искренне расположенный к тебе В. П. Гальфтер»

41

Мартин Вильгельм Ремус фон Войрш (Martin Wilhelm Remus von Woyrsch; 1847–1920) — германский военачальник. Генерал-фельдмаршал. Во время Первой мировой войны командир корпуса, затем армейской группы «Войрш».

42

Бой под Тарнавкой подробно изложен автором в очерке «Стопятидесятилетие лейб-гвардии Московского полка»; см. с. 185–187 настоящего издания.

43

Вырезка статьи В. К. Абданк-Коссовского из газеты «Возрождение» (1 апр. 1935) вклеена в «Записки» в этом месте. Над ней сверху от руки приписка: август 1914-го.

44

Арсений Александрович Зайцов (1889–1954) — военачальник, педагог. Окончил Пажеский корпус и Николаевское инженерное училище. Участник Первой мировой войны. Воевал в Добровольческой армии. Командовал батальоном Лейб-Гвардии Семеновского полка, затем служил в штабе армии генерала П. Н. Врангеля. Вместе с Донским корпусом эвакуировался из Крыма. Жил в Болгарии, с 1924 в Париже. Автор работ по истории военного искусства и истории Гражданской войны.

45

Отрывок из статьи В. К. Абданк-Коссовского «В гвардейском объединении», «Возрождение», Париж, 1 апр. 1935, № 3589, с. 2.

46

Сергей Сергеевич Некрасов (1895 —?) — военачальник. Закончил Павловское военное училище. Участник Первой мировой войны в составе Лейб-Гвардии Московского полка. Участник Белого движения. В эмиграции проживал в США.

47

Цук — система неуставных отношений, сложившаяся в кадетских корпусах и военных училищах дореволюционной России.

48

Церковь во имя Архангела Михаила (Б. Сампсониевский пр., 61) заложена в 1905 по проекту арх. А. Г. Успенского; освящена 20 ноября 1906. Внутри храма на стенах висели бронзовые доски с именами погибших офицеров Московского полка. В ноябре 1923 в церковном здании открыли клуб, в 1924 — столовую; в 1930-е снесли.

49

Как известно, такой полк в Германской армии не существует — Прим. автора [полоса бумаги с этой фразой отпечатана и вклеена в «Записки» позднее].

50

Императрица Александра Феодоровна происходила из Гессенского Дома (Алиса Гессенская).

51

Анна Николаевна Кутукова (1871–1925) — дочь Николая Николаевича Кутукова и его жены Марии Павловны, урожд. кнж. Мансыревой (Мансуровой). Певица, пианистка. В 1896 выйдя замуж за художника Александра Александровича Сведомского (1848–1911), переехала вместе с супругом в Рим. Последние годы жила в Сан-Ремо вместе с дочерью Анной Александровной Сведомской (1898–1973), в замужестве Джизмонди.

52

Петр Михайлович Яковлев (1878–1931) — военачальник. Окончил 3-е Александровское училище. Служил в Лейб-Гвардии Московском полку. В 1917 вышел в отставку. Позднее служил в Красной армии. Преподавал на Петроградских пехотных курсах. Затем работал в Военно-медицинской академии кассиром, шил и чинил обувь для театров, был военруком Финансового — экономического института. Был арестован по обвинению в утаивании утвари полковой церкви и организации контрреволюционного заговора и был расстрелян.

53

В настоящее время — Московский вокзал.

54

Совр. пл. Восстания.

55

Пантелеймон Митрофанович Ханыков (1887–1952) — военачальник. Потомственный дворянин. Окончил Орловский Бахтина кадетский корпус, затем Павловское военное училище. Участник Первой мировой войны. По ранению вернулся в Санкт-Петербург. После лечения служил в Лейб-Гвардии Московском полку. В 1918 в Добровольческой армии. С 1920 в эмиграции. Жил в Югославии, с 1941 в Германии, затем в Париже.

56

Кутуковы жили на Литейном пр., 9, в доме Страхового общества «Россия».

57

Заголовок вклеенного в «Записки» текста из «Бюллетеня…», переписанного от руки.

58

Бюллетень [Объединения Лейб-гвардейского Московского полка, 14 янв. 1950, № 124], стр. 5. — Прим. автора.

59

Это новобранцы, переодетые в солдатскую форму. За полчаса до этого капитан Дуброва учил их, как заряжать винтовки и стрелять… — Прим. автора [полоса бумаги с этой фразой отпечатана и вклеена в «Записки» позднее].

60

См. публикуемый план казарм.

61

Тут мною допущена ошибка: стреляли не из офицерского собрания, а из адъютантской квартиры, что над собранием. — Прим. автора.

62

Александр Александрович Михельсон (1864–1919) — военачальник. Генерал — лейтенант. Окончил Николаевское инженерное училище, а также Николаевскую академии Генерального Штаба. Участник Первой мировой войны. Командир Лейб-Гвардии Московского полка. Начальник Главного управления по заграничному снабжению Военного министерства.

63

Cм. воспоминания А. Земеля, стр. 95. — Прим. автора [машинописный текст «Из воспоминаний А. Г. Земеля» вклеен в самый конец этой части «Записок», при авторской пагинации — с. 95 и 96].

64

Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924) — политический деятель, Председатель Государственнолй думы III и IV созывов, один из лидеров Февральской революции, председатель Временного комитета Государственной думы (1917), один из основателей и лидер партии октябристов, основатель (совместно с А. И. Гучковым) Либерально — республиканской партии России.

65

О казни капитана Александра фон Фергена пишет также и А. И. Солженицын в книге «Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого».

66

Приказ № 1, изданный объединенным Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов (Петросоветом) 1 (14) марта 1917, предписывал воинским частям подчинятся не офицерам, а своим выборным комитетам и Петросовету, и проч.

67

Цитата вырезана (вероятно, из отрывного календаря, с характерным мелким шрифтом) и вклеена в рукопись.

68

Текст напечатан на позднейшей вклейке в «Записки».

69

Николай Николаевич Юденич (1862–1933) — военачальник. Генерал от инфантерии. Участник Первой мировой и гражданской войн. В эмиграции жил во Франции.

70

Станислав Никодимович Булак-Балахович (1883–1940) — военный и политический деятель. Участник Первой мировой и гражданской войн. Ротмистр Русской императорской армии, полковник Красной армии, генерал Белой армии, армии Белорусской народной республики и Войска Польского.

71

См. публикуемый на с. 52 план казарм.

72

Стихи Михаила Яковлева (лицейского друга Пушкина), позднее положенные на музыку Иваном Рупиным.

73

Борис Николаевич Ризников (1874–1927) — военачальник, полковник. Окончил Александровский кадетский корпус и 2-е Константиновское военное училище. Участник Первой мировой войны. Командир Лейб-Гвардии Московского полка. После Гражданской войны жил в Ленинграде. Работал в Главнауке. В 1926 арестован и приговорен к трем годам лагерей. Отбывал срок в Соловецком лагере (станция Кемь), где и скончался.

74

C 1948 станция (и поселок) Солнечное.

75

Сатирический «орган уличного быта, заборной литературы, политурной политики, мешочной общественности и утиных сенсаций», учрежденный в Петрограде в январе 1918; вышло два номера.

76

Петр Александрович Половцев, иначе Половцов (1874–1964) — военачальник, генерал-лейтенант. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Главнокомандующий войсками Петроградского военного округа (1917). С 1918 в эмиграции. Видный деятель русского масонства во Франции. Жил в Лондоне, Африке, с 1922 в Монако. Стал одним из директоров казино в Монако.

77

Лев Давидович Троцкий (наст. имя Лейба Давидович Бронштейн; 1879–1940) — революционер, партийный и государственный деятель. Основатель и идеолог троцкизма. Один из основателей и идеологов Коминтерна. Создатель и главный теоретик Четвертого интернационала.

78

Лев Борисович Каменев (наст. фам. Розенфельд; 1883–1936) — революционер, партийный и государственный деятель. Большевик, соратник В. И. Ленина. Председатель Моссовета. Осужден по делу «Троцкистско-зиновьевского центра» и казнен.

79

Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933) — советский государственный деятель, журналист, искусствовед, критик, переводчик. Первый нарком просвещения РСФСР.

80

Александра Михайловна Коллонтай (1872–1952) — революционер, советский государственный деятель. Нарком государственного призрения (социального обеспечения). Чрезвычайный и полномочный посол СССР.

81

Николай Александрович Семашко (1874–1949) — советский государственный деятель. Врач. Один из организаторов системы здравоохранения в СССР. Академик Академии медицинских наук СССР. Народный комиссар здравоохранения РСФСР.

82

Вклеенная в «Записки» газетная вырезка с надписью от руки: Письмо в газету «Возрождение». Напечатано в газете «Возрождение», Париж, № 1993, от 16 ноября 1930, с. 5.

83

Николай Алексеевич Козеко (1844 —?) — педагог. Действительный статский советник. Директор 3-й Санкт-Петербургской гимназии.

84

Сергей Петрович Шуенинов (1861–1921) — профессор. В 1911–1920 заведовал кафедрой судебной медицины Санкт-Петербургского женского медицинского института. Автор 25 научных работ, в основном по вопросам патологической анатомии.

85

Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918) — военачальник, генерал от инфантерии. Участник русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Верховный главнокомандующий русской армией. Один из руководителей Белого движения на Юге России. Первый командующий Добровольческой армии.

86

Получил производство в прапорщики; был в Добровольческой армии; при эвакуации пожелал остаться в России. — Прим. автора [полоса бумаги с этой фразой отпечатана и вклеена в «Записки» позднее].

87

Николай Николаевич Покровский (1865–1930) — государственный деятель, последний министр иностранных дел Российской империи, тайный советник. После Гражданской войны эмигрировал в Литву.

88

Павел Николаевич Николаев (1872–1917) — военачальник, полковник. Окончил Александровский кадетский корпус, 1-е военное Павловское училище. Участник Первой мировой войны в составе Лейб-Гвардии Московского полка.

89

Иван Алексеевич Шефнер (1873 —?) — военачальник, полковник. Окончил 1-й кадетский корпус и 2-е военное Константиновское училище. Участник Первой мировой войны в составе Лейб-Гвардии Московского полка.

90

Андрей Илларионович Кузьмин (1880–1920) — военный и политический деятель, революционер. «Президент» Красноярской республики (1905). Помощник начальника Петроградского военного округа (1917).

91

День Святого Архангела Михаила, праздновавшийся полком.

92

Виктор Михайлович Чернов (1873–1952) — один из основателей партии социалистов-революционеров и ее главный теоретик. Первый и последний председатель Учредительного собрания (янв. 1918).

93

Георгий Евгеньевич Львов, князь (1861–1925) — общественный и политический деятель. Председатель Тульской губернской управы. Участник движения «Союз освобождения». Руководитель объединенного комитета Земского союза и Союза городов (Земгора). Министр-председатель Временного правительства. В эмиграции жил в Париже.

94

Андрей Иванович Шингарев (1869–1918) — общественный и государственный деятель, врач, публицист. Один из ближайших соратников П. Н. Милюкова. Министр земледелия в первом составе Временного правительства.

95

Владимир Дмитриевич Набоков (1869–1922) — юрист, политический деятель, журналист. Один из лидеров конституционно-демократической партии. Отец писателя В. В. Набокова. Совместно с И. В. Гессеном издатель газеты «Руль» (Берлин).

96

Федор Федорович Кокошкин (1871–1918) — политический деятель, правовед. Один из основателей Конституционно-демократической партии. Депутат Государственной думы I созыва. Государственный контролер Временного Правительства.

97

Самсон Моисеевич Соловейчик (1884–1974) — общественный деятель, публицист. Член партии социалистов-революционеров. С 1917 в эмиграции, жил в Берлине, с 1925 в Париже. Ближайший помощник А. Ф. Керенского. Работал в газете «Дни» (Берлин). Сотрудничал в журналах «За свободу», «Современные записки». Входил в парижскую организацию партии кадетов. В 1940-х переехал в США, преподавал литературу в университете штата Колорадо. Профессор кафедры международного права в университете Миссури в Канзас-Сити.

98

Михаил (Мовша) Рафаилович Гоц (1866–1906) — политический деятель. Народоволец. Один из организаторов партии социалистов-революционеров. Финансировал террористическую деятельность партии. Идейный вдохновитель убийства Великого князя Сергея Александровича. Абрам Рафаилович Гоц (1882–1940) — социалист-революционер, политический деятель. Член Боевой организации партии эсров. Брат М. Р. Гоца.

99

Федор Ильич Дан (наст. фам. Гурвич; 1871–1947) — революционный и политический деятель. Один из лидеров меньшевизма.

100

Александр Георгиевич Земель (1896–1973) — военачальник, Окончил Павловское училище. Прапорщик Лейб-Гвардии Московского полка. Участник Гражданской войны в составе Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. Жил в Эстонии, с 1945 в Австралии. Публиковался в журнале «Военная быль».

101

Анатолий Павлович Ливен, светлейший князь (1873–1937) — военачальник, полковник. Уездный предводитель дворянства. Экстерном сдал экзамены в Николаевском кавалерийском училище. Участник Первой мировой войны. С 1918 в эмиграции в Латвии. С лета по декабрь 1919 начальник 5-й пехотной дивизии, в которую был переформирован отряд Ливена. Участвовал в издании сборников «Белое дело: летопись Белой борьбы», издававшихся ген. А. А. фон Лампе (в 1926–1933 было выпущено 7 книг).

102

В 1919 — Пасхальный праздник.

103

Этот эпизод повторен, почти дословно, в блоке воспоминаний «Петроград. 1919 год».

104

Александр Павлович Родзянко (1879–1970) — военачальник. Генерал-лейтенант. Племянник М. В. Родзянко. Окончил Пажеский корпус, офицерскую кавалерийскую школу. Участник Первой мировой войны. Один из руководителей Белого движения на Северо-Западе России. Участник наступления на Петроград в 1919. С 1920 в эмиграции, сначала в Швеции, затем в Германии, а потом в США. Председатель полкового объединения кавалергардов и отдела Союза пажей.

105

Фрагменты из первой части «Записок» были использованы автором в газете «Наша страна» (Буэнос-Айрес) («Плевок в душу», сентябрь — октябрь 1951, №№ 88–90; «Декабристы и мы», июнь 1967, №№ 904–906), а также в журнале «Часовой», Бельгия («Декабристы и мы, Часть вторая», апрель 1967, № 490, с. 12–16).

106

Две машинописные страницы (с заголовком, написанном от руки), вклеенные в конец Первой части «Записок» (о 1917 годе).

107

Из топонимов неверно указана Невка — это не Малая, а Большая.

108

Неоклассический ансамбль Гренадерских казарм на Петроградской Стороне был возведен в начале XIX в. по проекту Луиджи Руска.

109

Железная дорога (фр.). Здесь — карточная игра.

110

Гардеробная (фр.).

111

Беспечность (фр.).

112

Иеромонах Савва (в миру Георгий Советов) (1898–1951) — потомок дворян Московской губернии; выпускник Пажеского корпуса в Петербурге, офицер, участник Первой Мировой и Гражданской войн. В декабре 1922 в Сербии пострижен в монашество с именем Савва; в феврале 1923 в Белградском кафедральном соборе рукоположен в иеродиакона, затем в иеромонаха; в мае 1925 митрополитом Антонием (Храповицким) назначен в Бари, в конце 1926 командирован в Польшу; в 1933 хиротонисан во епископа Люблинского (Польской Православной Церкви); с 1943 в Англии. Во время Второй Мировой войны исполнял обязанности военного православного епископа в звании бригадного генерала, пройдя с солдатами II Корпуса Войска польского весь боевой путь. Скончался в Лондоне.

113

6-й Саперный Запасной батальон принимал деятельное участие в событиях 1917 на стороне большевиков.

114

Из воспоминаний А. Г. Земеля, как, после бунта, группа офицеров отправилась в расположение казарм Л. — Гв. Гренадерского полка. См. стр. 25 «Записок» Кутукова. — Прим. автора (cм. с. 54 настоящего издания).

115

Наивность насчет иностранных армий. — Прим. автора от руки карандашом.

116

Не забыли: прогрессисты травят белых. — Прим. автора от руки карандашом.

117

Таких белых было мало, а ловчил много. — Прим. автора от руки карандашом.

118

Еще до 1914 года большевиками было принято решение коллективизировать землю. — Прим. автора от руки карандашом.

119

Эти записки были мною набросаны в Риме в 1921 году. В видах «конспирации» я не записал тогда его фамилию. А за семнадцать лет она выветрилась из памяти. Это очень досадно, тем более, что быть может, она была настоящая. Л. К. 1937. — Прим. автора от руки карандашом.

120

Название деревни вовремя не записал. — Прим. автора от руки карандашом.

121

Погиб на Соловках в конце 20-х годов. — Прим. автора от руки карандашом. Борис Николаевич Ризников (1874–1927, или 1930) — офицер (с 1914 полковник) Московского полка, участник Первой мировой войны. В 1920-е сотрудник петроградского филиала Главнауки. Арестован в 1926. По одним данным умер в Соловецком лагере от инсульта 23 окт. 1927, по другим — убит в 1930.

122

«Заговор Белого Меча». — Прим. автора от руки карандашом.

123

Эдуар — Мари Эррио [в оригинале неточно: Эдуард Эрио] (Édouard Marie Herriot; 1872–1957) — французский государственный и политический деятель, лидер партии радикалов и радикал-социалистов, писатель, историк, публицист, академик. Посещал СССР в 1922, 1933, 1945.

124

В конце 1919 года он всех выдал чекистам. — Прим. автора от руки карандашом. Здесь же вклеена вырезка из французской газеты «Le Matin» от 9 дек. 1937 с сообщением о том, что Курц [Kurtz], «президент Автономной Немецкой республики на Волге, некоторое время служивший директором советского туристического бюро Интурист приговорен к смертной казни (Москва, 8 дек.)». Илья Романович Кюрц (1873–1931), незаконнорожденный сын кн. Р. К. Гедройца, родился и рос в Париже, в 1890-е переехал в Петербург, до 1917 преподаватель французского языка и журналист, секретный сотрудник Департамента полиции, статский советник, сотрудник военной контрразведки, после революции связной британской внешней разведки, организатор, вместе с англичанином Полом Дюксом (см. о нем ниже), антисоветского подполья в Петрограде. Арестованный в конце 1919, сотрудничал со следствием и был освобожден. Однако мемуарист ошибается: И. Р. Кюрц работал в 1920-е в Москве в Госбанке, был арестован в 1930 и казнен в 1931 (реабилитирован в 1989); Э. Эррио в поездке по СССР сопровождал другой человек — Вильгельм Адольфович Курц (1892–1938), до 1929 председатель Совнаркома автономной республики Немцев Поволжья, с 1931 председатель правления Всесоюзного акционерного общества «Интурист».

125

Вписано карандашом от руки. Родившийся во Франции, И. Р. Кюрц имел русского отца и мать-венгерку.

126

Жоржетте (Маргарите) Кюрц тогда было 16 лет. Ее случайный арест и последующие показания стали причиной провала организации И. Р. Кюрца.

127

И не замолкали. — Прим. автора от руки карандашом.

128

Намек на сенегальских французских стрелков. — Прим. автора от руки карандашом.

129

Страшно тогда было наивно. Произошло как раз обратное, в чем мы убедились на практике. Ноябрь 1977, мне 80 с половиной лет. — Прим. автора от руки карандашом.

130

Уже началось! — Прим. автора от руки карандашом.

131

Я тоже проживал в Париже, но почему-то его не искал. — Прим. автора от руки карандашом.

Сэр Пол (Поль) Хенри Дюкс (Paul Henry Dukes; 1889–1967) — офицер британской внешней разведки МИ-6, специалист по России, мемуарист. Из-за угрозы разоблачения ушел из Петрограда в Финляндию 30 августа 1919.

132

И едва говорит по-русски. — Прим. автора от руки карандашом.

133

В нашем доме на Литейном была булочная-кондитерская Иконникова. Пекари заняли большую квартиру над булочной. На их подачки черного хлеба было много желающих. Приезжали петь артисты Мариинского театра, говорят, что и Шаляпин. Мой отец был «в дружбе» с одним товарищем-пекарем. — Прим. автора от руки карандашом.

134

Она спасла у себя в деревне всю нашу семью. — Прим. автора от руки карандашом.

135

Товарищ Розенфельд часто сидел у окна, выходящего на нашу кухню. У меня была австрийская винтовка, и я имел возможность его пристрелить. Опасаясь за нашу семью, я этого не сделал. Прикончил его Сталин, большое ему за это спасибо. — Прим. автора от руки карандашом.

136

А теперь, в 1977, уже и 60. — Прим. автора от руки карандашом.

137

Батальонный адъютант после Февраля. — Прим. автора от руки карандашом.

138

Вписано от руки.

139

Жорж был ранен в Армии генерала Н. Н. Юденича и умер от тифа в Ревеле. Покровских выпустили в Литву, где у них было имение. — Прим. автора от руки карандашом. О семье Покровских см. также на стр. 110–111.

140

Я был заперт в комнате реквизированной квартиры. Гинзбург критически спросил: «За что ты сидишь?». Я сказал, что не знаю. «Раз сидишь, значит за дело». Сказал и ушел. — Прим. автора от руки карандашом.

141

За найденные погоны моментально расстреливали. — Прим. автора от руки карандашом.

142

Вписано от руки.

143

Дочь одной из них проживает сейчас, в 1977, в Австралии. — Прим. автора от руки карандашом.

144

Валерий Иванович Межлаук (1893–1938) — партийный и государственный деятель, казнен по сфабрикованному обвинению.

145

Эта явочная квартира была в двухэтажном особняке на Жуковской улице. На дверях была медная доска с надписью: «Союз китайских граждан». — Прим. автора от руки карандашом.

146

Grand jeu — Большая игра (фр.).

147

Вписано от руки.

148

Это не был генерал Брусилов. — Прим. автора от руки карандашом.

149

Впоследствии я узнал, что моему отцу сообщили, что я, «доблестно сражаясь», попал в плен к белым. Отец все бросил и немедленно уехал в деревню няни к своей семье. — Прим. автора от руки карандашом.

150

Фраза вставлена позднее от руки.

151

Уточнение вставлено позднее от руки.

152

Барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг (1885–1921) — военачальник. Генерал-лейтенант Белой армии, видный деятель Белого движения на Дальнем Востоке, Георгиевский кавалер.

153

Граф Алексей Петрович фон дер Пален (1874–1938) — участник Первой мировой и Гражданской войн. С 1920 жил в родовом поместье в Латвии.

154

Густав Мартинович Ломан (1892–1919) — инженер-механик, мичман. Начальник контрразведки штаба 1-го армейского корпуса Северо-Западной Армии. Убит штабс-ротмистром А. В. Щуровским, которого (справедливо) подозревал в измене.

155

Об этой ошибке автора см. прим. 10 на с. 143.

156

Второй экземпляр этих «Записок» с приложением «Суворовца», писем Богоявленских и книжки Сапарова, в октябре 1977 года мною был послан А. И. Солженицыну на его домашний адрес в США. — Прим. автора от руки.

В настоящее время копия «Записок» Л. Кутукова с заголовком «Заговор „Белого меча“» и экземпляр книги А. Сапарова «Битая карта (Хроника одного заговора)» (Л., 1967) находятся в архиве московского Дома Русского Зарубежья им. А. И. Солженицына; шифр хранения Е–194. — Сообщено архивистом ДРЗ О. Н. Патока.

157

Сапаров А. В. Битая карта (Хроника одного заговора). Л.: Лениздат, 1967 г. 214 с.

158

Эти сведения о Кюрце ошибочны; см. прим. 10 на с. 143.

159

Николай Иванович Ежов (1895–1940) — государственный деятель. Народный комиссар внутренних дел. Генеральный комиссар госбезопасности. Арестован по обвинению в подготовке антисоветского государственного переворота, осужден и расстрелян.

160

Генрих Григорьевич (Генах Гершенович) Ягода (1891–1938) — революционер, государственный деятель. Нарком внутренних дел СССР. Генеральный комиссар государственной безопасности. Арестован по по делу антисоветского правотроцкистского блока, осужден и расстрелян.

161

Лаврентий Павлович Берия (1899–1953) — партийный и государственный деятель. Генеральный комиссар государственной безопасности. Маршал Советского Союза. Герой Социалистического Труда. Расстрелян по обвинению в шпионаже и заговоре с целью захвата власти.

162

Помета от руки Л. Н. Кутукова.

163

Василий Васильевич Орехов — редактор «Часового». Прим. от руки Л. Н. Кутукова.

В. В. Орехов (1896–1990) — военный и общественный деятель, журналист. Издатель журнала «Галлиполи». Издатель и редактор журнала «Часовой» (Брюссель). Член Русского Обще-Воинского Союза (РОВС). Основатель Русского национального объединения.

164

Здесь и ниже курсивом выделено вписанное от руки.

165

Копия письма вклеена в начало «Записок», как некое «предисловие».

166

Николай Михайлович Киселевский (1866–1939) — военачальник, генерал-лейтенант. Окончил Полоцкий кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую академию Генерального Штаба. Участник Первой мировой войны. Служил в Добровольческой армии, Военных силах Юга России, армии П. Н. Врангеля. С 1920 в эмиграции в Югославии. С 1928 жил во Франции. Сотрудник журнала «Часовой». Основатель рукописного журнала «Измайловская старина».

167

Алексей Алексеевич Брусилов (1853–1926) — военачальник, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Верховный главнокомандующий Русской армии. После революции главный инспектор кавалерии Красной армии.

168

Владимир Михайлович Безобразов (1857–1932) — военачальник, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. В Первую мировую войну Командующий войсками гвардии. После революции эмигрировал. Жил во Франции, в Ницце.

169

Вырезка из журнала «Часовой» с данной статьей вклеена в конец Первой части «Записок» (о 1917 годе).

170

Анатолий Феликсович Климович (1890–1968) — военачальник, капитан Лейб-Гвардии Московского полка. Окончил Полтавский кадетский корпус, Павловского военное училище.

171

Вырезка из журнала «Часовой» с данной статьей была вклеена в конец Первой части «Записок» о 1917 годе.

172

Шефом полка с 1910 был наследник цесаревич Алексей Николаевич.

173

Константин Николаевич Мандражи (1879–1970) — военачальник. Полковник Лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады. Участник Первой мировой войны. Участник Белого движения в составе Добровольческой армии. Галлиполиец. С 1922 жил в Ницце. Член Союза георгиевских кавалеров, Союза пажей, Гвардейского объединения. Сотрудничал в газете «Русское воскресение», журнале «Военная быль».

174

Вырезка из журнала «Часовой» с данной статьей вклеена в Первую часть «Записок» в главу «1 марта».

175

Александр Фридрих Карл Вюртембергский, герцог (Alexander Friedrich Karl von Württemberg; 1771–1833) — австрийский и российский военачальник. Генерал от кавалерии. Участник Наполеоновских войн. Военный губернатор Белоруссии. Родной брат императрицы Марии Федоровны, дядя Александра I и Николая I.

176

Александр Львович Воинов (1770–1831) — военачальник, генерал от кавалерии. Участник Наполеоновских войн и русской-турецкой войны 1828–1829 гг.

177

Михаил Андреевич Милорадович, граф (1771–1825) — военачальник, государственный деятель, генерал от инфантерии. Участник Отечественной войны 1812 г. (за успешное руководство войсками был возведен в графское достоинство). Санкт-Петербургский военный генерал-губернатор. Член Государственного совета. Был смертельно ранен во время Декабристского восстания.

178

Александр Андреевич Фредерикс (1778–1849) — военачальник, генерал-лейтенант. Служил в Лейб-Гвардии Егерском и Московском полках. Начальник штаба 3-го пехотного корпуса и 2-й гренадерской дивизии.

179

Александр Федорович Моллер (1796–1862) — военачальник, полковник. Окончил Морской кадетский корпус. Служил в Лейб-Гвардии Московском, Егерском и Финляндском полках. Был членом декабристского общества, но отказался участвовать в восстании.

180

Василий Никанорович Шеншин (1784–1831) — военачальник, генерал-лейтенант. Участник наполеоновских и русско-турецкой войн.

181

Карл Иванович Бистром (1770–1838) — военачальник. Генерал от инфантерии. Участник наполеоновских и русско-турецкой войн.

182

Александр Дмитриевич Неелов (1790–1858) — военачальник, полковник Лейб-Гвардии Московского полка, генерал от инфантерии. Участник наполеоновских войн.

183

Павел Кесаревич Хвощинский (1792–1852) — военачальник, генерал-лейтенант. Директор Полоцкого кадетского корпуса. Участник наполеоновских войн. Полковник Лейб-Гвардии Московского полка. Состоял членом Союза благоденствия, но к декабристам не присоединился, оказывая им противодействие. Участвовал в русско-персидской войне 1826–1828 гг.

184

Оскар — Фердинанд Казимирович Гриппенберг (1838–1916) — военачальник, генерал от инфантерии. Участник Крымской войны, туркестанских походов, русско-турецкой и русско-японской войн. Член Государственного совета.

185

Иосиф Владимирович Гурко (1828–1901) — военачальник, генерал-фельдмаршал. Герой русско-турецкой войны.

186

Михаил Дмитриевич Скобелев (1843–1882) — военачальник, генерал от инфантерии. Участник среднеазиатских кампаний и русско-турецкой войны. Освободитель и национальный герой Болгарии.

187

Эдуард Иванович Тотлебен (1818–1884) — военачальник, генерал-адъютант, инженерный генерал. Организатор обороны Севастополя, создатель оборонительных укреплений ряда городов и крепостей.

188

Василий Николаевич Лавров (1838–1877) — военачальник, генерал-майор. Командир Лейб-Гвардии Финляндского полка. Герой русско-турецкой войны. Погиб в бою у села Горный Дубняк.

189

Николай Алексеевич Епанчин (1857–1941) — военачальник, генерал от инфантерии. Участник русско-турецкой и Первой мировой войн. В 1920 с войсками П. Н. Врангеля эвакуировался в Константинополь, затем в Германии, а с 1923 жил во Франции. Участвовал в деятельности Русского Обще-Воинского Союза (РОВС).

190

Эдуард Александрович фон Фальц-Фейн, барон (1912–2018) — общественный деятель, меценат.

191

Василий Васильевич Верещагин (1842–1904) — художник-баталист, литератор.

192

Николай Дмитриевич Дмитриев-Оренбургский (1838–1898) — художник-баталист. Профессор Императорской Академии художеств.

193

Александр Федорович Забелин (1856–1933) — военачальник, генерал от инфантерии. Начальник Главного управления военно-учебных заведений. Заведовал военно-учебными заведениями Вооруженных сил Юга России. В 1920 эмигрировал во Францию.

194

Александр Александрович Мосолов (1854–1939) — дипломат и военачальник, генерал-лейтенант. Участник русско-турецкой и Гражданской войн. В эмиграции жил во Франции и Болгарии. Был одним из руководителей Союза объединенных монархистов.

195

Федор Иванович Толбухин (1894–1949) — военачальник, маршал Советского Союза. Герой Советского Союза, народный герой Югославии, герой Народной республики Болгария.

196

В начале 1990-х бюст Ф. И. Толбухина в Софии был демонтирован и приготовлен к переплавке, однако был выкуплен администрацией Ярославской обл., где он родился, и водружен в Тутаеве.

197

Машинописный список вклеен в в последнюю часть «Записок».

198

Православные богослужения в Мадриде на рубеже 1940-х — 1950-х совершались в доме Великого князя Владимира Кирилловича и его супруги Леониды Георгиевны, урожд. Багратион-Мухранской.

199

Ян Петр Сапега (Jan Piotr Sapieha; 1569–1611) — государственный и военный деятель Великого княжества Литовского, командир польско-литовского войска. гетман. Деятельный сторонник Лжедмитрия II.

200

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (1586–1610) — государственный и военный деятель Смутного времени. Национальный герой, организовавший освободительный поход на Москву, осажденную войсками Лжедмитрия II во время польско-литовской интервенции.

201

Якоб Понтуссон Делагарди, граф (Jacob Pontusson de la Gardie; 1583–1652) — шведский военный и государственный деятель. Фельдмаршал. активный участник сражений Смутного времени на стороне России.

202

Ян Петр Сапега (Jan Piotr Sapieha; 1569–1611) — государственный и военный деятель Великого княжества Литовского, командир польско-литовского войска, гетман. Деятельный сторонник Лжедмитрия II.

203

Речь идет об Указе Президиума Верховного Совета СССР от 14 июля 1946 о «восстановлении в гражданстве СССР подданных Российской империи, проживающих на территории Франции».

204

В. В. Орехов, см. о нем прим. 49 на с. 175.

205

Владимир Константинович Витковский (1885–1978) — военачальник. Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. Участник Белого движения на Юге России. Начальник Дроздовской дивизии. С 1920 в эмиграции. Начальник лагерного собрания и заместитель командира 1-го армейского корпуса в Галлиполи. С 1922 жил в Париже. Командир 1-го армейского корпуса в составе Русского Обще-Воинского Союза (РОВС). Председатель общества галлиполийцев. После Второй мировой войны жил в США. Руководитель североамериканского отдела РОВС.

206

Генерал Витковский находился все время под «наблюдением» Гестапо, как и все управление РОВСа. — Прим. редакции «Часового».

207

Георгий Адамович Гоштовт (1891 —?) — военачальник. Участник гражданской войны в составе Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. Автор трехтомного труда о Лейб-Гвардии Кирасирском полке. Сотрудник журнала «Часовой» (Брюссель).

208

Федор Николаевич Бекович-Черкасский (1870–1953) — военачальник. Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой и гражданской войн. Начальник Кабардинской конной дивизии. С 1920 в эмиграции. Жил в Париже. Руководитель Русского национального движения в Париже.

209

Василий Федорович Малышкин (1896–1946) — военачальник. Генерал-майор Красной армии. В 1941 попал в плен, согласился сотрудничать с Германией. В 1943 вступил в ряды РОА. Начальник главного организационного управления Комитета освобождения народов России. В 1945 был интернирован американцами и выдан представителям советского командования. В 1946 казнен.

210

Так, например, полковник Пятницкий был осужден на 10 лет каторжных работ и срок этот был сокращен, благодаря хлопотам французских друзей России. — Прим. редакции «Часового».

211

Александр Михайлович Римский-Корсаков (1753–1840) — военачальник, генерал от инфантерии. Один из командующих во время Швейцарского похода. Литовский генерал-губернатор.

212

Инициатива создания Монумента павшим воинам А. В. Суворова при переходе через Альпы в 1799 г, у Чёртова моста (Suworow-Denkmal) к 100-летию Альпийского похода принадлежит князю Сергею Михайловичу Голицыну (1843–1915). Автором 12-метрового креста-памятника в скале был петербургский архитектор, профессор и действительный член Академии художеств Александр Николаевич Векшинский (1859–1908). Строительные работы вёл швейцарский инженер Рихард Чокке (Richard Zschokke; 1865–1946). — Прим. Ольги Рачковской.

213

Памятную доску с текстом на доме установил Василий Павлович Энгельгардт (1828–1915) в 1900 г.: «Здесь находилась ставка генералиссимуса Суворова 25 сентября 1799 года». Российский астроном Энгельгардт, с 1875 г. проживавший в Дрездене, в конце 1890-х гг., занимался сбором материалов в Швейцарии об Альпийском походе Суворова. — Прим. Ольги Рачковской.

214

Прохор Иванович Дубасов (1743–1823), денщик и преданный друг А. В. Суворова. Полководец брал с собой Прохора во все походы. — Прим. Ольги Рачковской.

215

Карл-Эммануил IV Савойский (Carlo Emanuele IV di Savioia; 1751–1819) — король Сардинского королевства и герцог Савойский.

216

Жак Бенвиль (1879–1936) — французский историк и журналист, участник движения «Аксьон франсез» («Французское действие») — французской монархической политической организации.

217

Во франц. яз. ударение в фамилии Суворов ставится на последний слог, и поэтому вторая гласная буква, ставшая безударной, стала в европейской литературе писаться как «a».

218

Внутри таверны хозяева организовали небольшую экспозицию об Альпийском походе с несколькими раритетами. Домашним музеем экспозицию назвать сложно, но память об историческом событии и полководце здесь сохраняли. — Прим. Ольги Рачковской.

219

Новая жизнь монумента началась в 1990-е. К 100-летию монумента (1998) и 200-летию Альпийского похода (1999) были проведены реставрационные работы. — Прим. Ольги Рачковской.

220

Посольство России в Берне произвело реставрацию монумента в 1990-е благодаря меценатам из России и Швейцарии. Ежегодно в сентябре проходят памятные церемонии у монумента и в других суворовских местах Швейцарии, организованные Посольством России в Берне, правительственными организациями Швейцарии и местными почитателями полководца.

221

Мэтью Банкер Риджвей (Matthew Bunker Ridgway; 1895–1993) — американский военачальник. Генерал армии США. Занимал ряд высоких постов в армии США. Верховный главнокомандующий вооруженными силами НАТО в Европе. Начальник штаба армии США.

222

Тэффи (наст. имя Надежда Александровна Лохвицкая, в замужестве Бучинская; 1872–1952) — писательница, поэтесса, мемуаристка, переводчица.

223

Георгий Викторович Адамович (1892–1972) — поэт, литературный критик, переводчик. Масон.

224

Жак Дюкло (Jacques Duclos; 1896–1975) — французский политический деятель. Руководитель Французской компартии.

225

Пьетро Ненни (Pietro Nenni; 1891–1980) — итальянский государственный деятель, журналист. Член Итальянской социалистической партии. Член исполкома II Интернационала. Политкомиссар гарибальдийской Интернациональной бригады во время гражданской войны в Испании. Министр иностранных дел Италии. Лауреат Международной Сталинской премии.

226

Иван Александрович Всеволожский (1835–1909) — театральный и музыкальный деятель, художник. Тайный советник. Директор императорских театров. Директор императорского Эрмитажа.

227

Модест Ильич Чайковский (1850–1916) — драматург, переводчик, театральный критик. Автор оперных либретто («Пиковая дама» и «Иоланта» П. И. Чайковского, «Франческа да Римини» С. В. Рахманинова и д. р.). Младший брат П. И. Чайковского.

228

Павел Иванович Пестель (1793–1826) — декабрист. Руководитель Южного общества. Один из пяти казненных руководителей Декабристского восстания 1825 г.

229

Моисей Соломонович Урицкий (1873–1918) — революционер, политический деятель. Председатель Петроградской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ЧК). Убит членом партии народных социалистов Л. Каннегисером.

230

Дом, где жил в 1878 г. П. И. Чайковский на виа Сан Леонардо № 64 отмечен мемориальной доской.

231

Вероятно, имеется в виду французская картина 1938 г. «Набережная туманов» («Le Quai des brumes») режиссера Марселя Карне. Фильм считается одним из лучших образцов «поэтического реализма» (другое название — «социальная фантастика») — художественного направления в европейском кинематографе 1930–40-х.

232

Всеволод Илларионович Пудовкин (1893–1953) — кинорежиссер, актер, сценарист, художник кино, педагог. Лауреат трех Сталинских премий. Народный артист СССР.

233

Наталья Павловна Медведева (1925–2007) — актриса театра и кино.

234

Григорий Львович Рошаль (1899–1983) — режиссер театра и кино, сценарист, педагог. Народный артист СССР. Лауреат двух Сталинских премий первой степени.

235

Александр Форд (настоящее имя Моше Лившиц; 1908–1980) — польский кинорежиссер. Директор объединения «Фильм Польский». Самый известный фильм — «Крестоносцы» по роману Г. Сенкевича. В 1968 эмигрировал в Израиль, затем в Данию и США. Снял экранизацию романа А. И. Солженицына «В круге первом», негативно оцененную критиками и автором.

236

Леонид Борисович Красин (1870–1926) — революционер, государственный деятель. Участник социал-демократического движения в России. Руководитель Боевой группы при ЦК РСДРП. Народный комиссар внешней торговли СССР.

237

Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенекендорф унд фон Гинденбург (Paul Ludwig Hans Anton von Beneckendorf und von Hindenburg; 1847–1934) — немецкий государственный деятель. Генерал-фельдмаршал. Главнокомандующий на Восточном фронте во время Первой мировой войны. Рейхспрезидент Германии.

238

Альфред Петер Фридрих фон Тирпиц (Alfred Peter Friedrich von Tirpitz; 1849–1930) — немецкий военно-морской деятель. Гросс-адмирал. Морской министр.

239

Эрих Фридрих Вильгельм Людендорф (Erich Friedrich Wilhelm Ludendorf; 1865–1937) — немецкий генерал пехоты, полководец во время Первой мировой войны.

240

Максим Вейган (Maxime Weygand; 1867–1965) — французский военный деятель, генерал армии.

241

Петр Николаевич Врангель (1878–1928) — военачальник. Участник русской-японской и Первой мировой войн. Один из главных руководителей Белого движения. Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России. С 1920 в эмиграции. Создатель Русского Обще-Воинского союза.

242

Юзеф Клеменс Пилсудский (Josef Klemens Pilsudski; 1867–1935) — польский военный, государственный деятель. Первый глава Польского государства. Социалист. Один из лидеров Польской социалистической партии.

243

Альфред Эрнст Розенберг (Alfred Ernst Rosenberg; 1893–1946) — немецкий государственный деятель. Начальник Внешнеполитического управления НСДАП. Рейхсминистр восточных оккупированных территорий. Рейхсляйтер. Казнен как военный преступник по приговору Нюрнбергского трибунала.

244

Франсуа Мари Шарль Фурье (Francois Marie Charles Fourier; 1772–1837) — французский философ, социолог. Представитель утопического социализма.

245

Этьен Кабе (Etienne Cabet; 1788–1856) — французский философ-коммунист, публицист.

246

Хосе Москардо Итуарте, граф (Jose Moscardo Ituarte; 1878–1856) — испанский военачальник. Генерал-лейтенант. Руководитель обороны Алькасара. Глава военного кабинета Ф. Франко. Президент Олимпийского комитета Испании.

247

Хосе Энрике Варела Иглесиас (José Enrique Varela Iglesias; 1891–1951) — испанский военачальник, генерал. Участник Гражданской войны 1936–1939 гг.

248

Франсиско Паулино Эрменехильдо Теодуло Франко Баамонде (Francisco Paulino Hermenegildo Teodulo Franco Bahamonde; 1892–1975) — испанский государственный деятель. Каудильо Испании. Генералиссимус.

249

Артур Уэсли, герцог Веллингтон (Arthur Wellesley, 1st Duke of Wellington; 1769–1852) — британский военачальник и государственный деятель. Фельд маршал. Премьер-министр Великобритании.

250

Горацио Нельсон (Horatio Nelson; 1758–1805) — британский военачальник. Вице-адмирал. Командующий британским флотом.

251

Габриеле д’Аннунцио (Gabriele d’Annunzio; 1863–1938) — итальянский писатель, поэт, драматург, политический деятель. В 1924 получил титул князя Монтеневозо.

252

Армандо Диас (Armando Diaz; 1861–1928) — итальянский военачальник. Маршал Италии. В 1921 получил титул герцога Победы.

253

Фердинанд Фош (Ferdinand Jean Marie Foch; 1851–1929) — французский военачальник. Маршал Франции.

254

Анри Филипп Бенони Омер Жозеф Петен (Henri Philippe Benoni Omer Joseph Petain; 1856–1951) — французский военачальник, государственный деятель. Главнокомандующий французской армией. Маршал Франции. Военный министр. Премьер-министр.

255

Фернандо Кортес (Hernan Cortes; 1485–1547) — испанский конкистадор, завоевавший Мексику и уничтоживший государственность ацтеков.

256

Франциско Писарро-и-Гонсалес (Francisco Pizarro y Gonzalez; 1471–1541) — испанский конкистадор, завоеватель империи инков.

257

Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.).

258

Курцио Малапарте (Curzio Malaparte; настоящее имя Курт Эрих Зукерт; 1898–1957) — итальянский писатель, журналист, кинорежиссер.

259

Стефан Цвейг (Stefan Zweig; 1881–1942) — австрийский писатель, драматург, журналист.

260

Виктор Андреевич Кравченко (1905–1966), невозвращенец, автор известной книги «Я выбрал свободу», описывающей коллективизацию и голод в СССР. С 1943 жил в Нью-Йорке. В 1949 в Париже выиграл шумный «процесс Кравченко», иск о клевете против французской коммунистической газеты «Les Lettres françaises». В 1966 погиб при подозрительных обстоятельствах (официально его смерть считается самоубийством).

261

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (Dwight D. Eisenhower; 1890–1969) — американский государственный и военный деятель. Генерал армии. Президент США.

262

Франклин Делано Рузвельт (Franklin Delano Roosevelt; 1882–1945) — американский государственный деятель. Президент США.

263

Эдуар Даладье (Edouard Daladier; 1884–1970) — фравнцузский государственный деятель. Премьер-министр Франции.

264

В 1950-е на месте казни Муссолини в местечке Джулино на стене дома был прикреплен черный крест с надписью «Benito Mussolini / 28 aprile 1945».

265

Русская церковь строилась преимущественно на средства жителя Сан-Ремо графа В. И. Таллевича (румынского происхождения), который, действительно, считал ее своей собственностью, однако в 1965 г. по окончании длительного судебного процесса постройка была признана принадлежащей приходу.

266

В 1989 г. останки черногорского короля Николы I, его супруги Милены и дочерей Ксении и Веры были перенесены из русской церкви в Сан-Ремо в родовой склеп в Цетинье.

267

Речь идет о Паоло Мануэль-Джизмонди (1898–1968), муже Анны Александровны Сведомской, кузины автора.

268

Франческо Саверио Нитти (Francesco Saverio Nitti; 1868–1953) — итальянский государственный деятель. Премьер-министр Италии. Член Итальянской социалистической партии.

269

Витторио Эмануэле Орландо (Vittorio Emanuele Orlando; 1860–1952) — итальянский государственный деятель. Президент Совета министров Италии. Профессор права.

270

Пальмиро Микеле Никола Тольятти (Palmiro Michele Nicola Togliatti; 1893–1964) — итальянский политический деятель. Генеральный секретарь Итальянской коммунистической партии.

271

Луиджи Нума Лоренцо Эйнауди (Luigi Numa Lorenzo Einaudi; 1874–1961) — итальянский политик и деятель культуры. Президент Италии.

272

Сергей (Самуил) Абрамович Воронов (1866–1951) — хирург, ставший широко известным благодаря (спорному) методу прививания ткани яичек обезьян к человеческим яичкам. В 1920–1930 жил на границе с Францией в итальянском городке Вентимилья, где в его честь наименована улица.

273

Великий князь Александр Михайлович (1866–1933) — четвертый сын Великого князя Михаила Николаевича, внук Николая I.

274

Цесаревич Николай Александрович (1843–1865) скончался от туберкулезного менингита.

275

Митрополит Владимир (в миру Вячеслав Михайлович Тихоницкий; 1873–1959) — епископ Константинопольской Православной Церкви. Экзарх Западноевропейского Экзархата русских православных приходов.

276

Посещение Канн и русской церкви более подробно изложено автором в очерке «Российские миражи. I» (см. ниже).

277

В 1929 и 1931 в крипте храма погребли Великих князей Николая Николаевича (младшего) и Петра Николаевича, затем их супруг-черногорок Анастасию (†1935) и Милицу (†1951). В 2015 прах Николая Николаевича и Анастасии был перевезен в Москву.

278

Прах Н. Н. Юденича перенесен в Ниццу на кладбище Кокад.

279

Осенью 1945 каннская церковь перешла под омофор патриарха Московского Алексия I, однако весной 1948 приход проголосовал за возвращение в юрисдикцию РПЦЗ митрополита Анастасия (Грибановского).

280

Павел Павлович Гудим-Левкович (1873–1953) — военачальник. Генерал-майор. Участник русско-японской войны. Военный агент в Греции. После революции эмигрировал во Францию. Организовал Музей русской армии, коллекция которого была в 1943 передана в Датский Королевский военный музей в Копенгагене.

281

Цитата из «Оды на день восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны» (1747) М. В. Ломоносова.

282

Симоне Мартини (Simone Martini; 1284–1344) — итальянский художник. Представитель сиенского Раннего Ренессанса.

283

Цитата из «Триумфа смерти» Петрарки.

284

Церковное предание называет местом появления креста и надписи также Рим.

285

Генри Брум (Henry Peter Brougham; 1778–1868) — британский государственный деятель. Лорд-канцлер.

286

Эдмонд Тери (Edmond Thery; 1854–1925) — французский экономист, политический обозреватель. Редактор журнала «Экономист Европы». В 1913 провел по поручению французского правительства провел исследование состояния российской экономики, результаты которого изложил в трактате «Экономическое преобразование России» (1914).

287

Александр Васильевич Самсонов (1859–1914) — военачальник. Генерал от кавалерии. Участник русско-японской войны. Командующий 2-й армией во время Восточно-Прусской операции в Первой мировой войне.

288

Павел Карлович Ренненкампф (1854–1918) — военачальник. Генерал от кавалерии. Участник русско-японской и Первой мировой войн.

289

Дмитрий Семенович Стеллецкий (1875–1947) — скульптор, художник, иконописец, театральный художник. Автор росписи храма Сергиевского подворья в Париже. Один из организаторов общества «Икона» в Париже.

290

Архиепископ Серафим (в миру Игорь Александрович Дулгов; 1923–2003) — епископ Русской Православной Церкви заграницей. Настоятель церкви Святого Архангела Михаила в Каннах и церкви Святого Николая Мирликийского в Лионе. Викарий Западно-Европейской епархии, епископ Леснинский и Западно-Европейский, архиепископ Брюссельский и Западно-Европейский.

291

Валентин Александрович Цевчинский (1906–1992) — иконописец, педагог. С 1924 жил во Франции. Секретарь общества «Икона» в Париже. Автор икон для русских церквей в Париже, Булонь-Бийянкуре, Каннах, Сен-Рафаэле, Ментоне.

292

Митрополит Филарет (в миру Георгий Николаевич Вознесенский; 1903–1985) — епископ Русской православной церкви заграницей; с 1964 третий первоиерарх РПЦЗ, митрополит Нью-Йоркский и Восточно-американский.

293

Архиепископ Антоний (в миру Андрей Георгиевич Бартошевич; 1910–1993) — епископ Русской Православной Церкви Заграницей, с 1963 — архиепископ Женевский и Западно-Европейский.

294

Сергей Георгиевич, Его Императорское Высочество князь Романовский герцог Лейхтенбергский (1890–1974) — старший лейтенант 2-го Балтийского флотского экипажа, флигель-адъютант, в эмиграции возглавлял Русское Собрание в Риме, после Второй мировой войны почетный председатель Русского Национального Объединения.

295

Очерк о Каннах, в более кратком виде, был опубликован ранее; см. «Свобода» (Мюнхен), октябрь 1962, № 124, с. 27–30.

296

Принц Али Салман Ага-Хан (1911–1960) — сын султана Ага-хана III.

297

Пьер Жак Этьен Камбронн, граф (Pierre-Jacques-Etienne Cambronne; 1770–1842) — французский военачальник. Генерал. Герой Наполеоновских войн.

298

Анри Гасьен Бертран, граф (Henri Gatien Bertrand; 1773–1844) — французский военачальник. Дивизионный генерал. Адьютант Наполеона.

299

Михаил Николаевич Тухачевский (1893–1937) — военачальник. Маршал Советского Союза. Расстрелян в 1937 по делу «антисоветской троцкистской военной организации».

300

Владимир Конкордович Абданк-Коссовский (1885–1962) — полковник инженерных войск, военный писатель, журналист. Окончил Лазаревский институт восточных языков в Москве, Александровское военное училище, Офицерскую электротехническую школу, историко-филологический факультет Новороссийского университета. Во время Первой мировой войны служил инженером в чине полковника. Участник гражданской войны. Эвакуировался в Тунис, в 1924 перебрался в Париж. Работал конторским служащим, а также водителем такси. Собирал материалы по истории русской эмиграции, которые представлял на выставках в Париже. Член Русского монархического движения (1948), член Союза русских дворян.

301

Пабло Пикассо (Pablo Picasso; 1881–1973) — испанский художник, скульптор, график, театральный художник. Один из основоположников кубизма.

302

По мысу Гаруп, на котором расположен Антиб.

303

Максимильен Мари Изидор де Робеспьер (Maximilien Marie Isidore de Robespierre; 1758–1794) — французский революционер. Один наиболее влиятельных деятелей Великой французской революции. Президент Национального конвента Франции.

304

Анри Эмиль Бенуа Матисс (Henri Emile Benoit Matisse; 1869–1954) — французский художник, скульптор. Лидер течения фовизма периода постимпрессионизма.

305

Марк Захарович (Мовша Хацкелевич) Шагал (1887–1985) — художник, сценограф.

306

Амадео Модильяни (Amadeo Modigliani; 1884–1920) — итальянский художник, скульптор.

307

Ницца и часть Савойи были уступлены Сардинским королевством Франции ради ее поддержки в борьбе против Австрии во время объединительного процесса Италии (плебисцит проводился ради проформы).

308

Семен Яковлевич Надсон (1862–1887) — поэт. Автор нескольких сборников стихов, популярных в 1880-е.

309

Евгений Васильевич Масловский (1876–1971) — военачальник. Генерал-майор. Участник Первой мировой и гражданской войн. С 1920 в эмиграции. Жил в Болгарии, затем во Франции. Работал на автомобильном заводе в Париже. Заведовал церковной библиотекой в Ницце.

310

Анри Негреско (Henri Negresco; 1868–1920) — французский предприниматель румынского происхождения. Управляющий казино «Муниципаль» в Ницце. Владелец отеля «Негреско» в Ницце.

311

Мария Константиновна Башкирцева (1858–1884) — художница. Автор знаменитого дневника.

312

Михаил Андреевич Свечин (1876–1969) — генерал. Герой Русско-японской войны, командир лейб-гвардии Кирасирского Ее Величества полка, участник Белого движения. Один из руководителей РОВС.

313

Можно предположить, что автором стихотворения был сам Л. Н. Кутуков, который часто употреблял процитированный афоризм Суворова.

314

Всеволод Павлович Мартынов (? — 1976) — офицер. Капитан Лейб-Гвардии Гренадерского полка. С 1917 жил во Франции. Служил в авиации. Командир Русского Легиона Чести, награжден орденом Почетного Легиона. Участвовал в организации авиационной линии Франция — Южная Америка.

315

Осип Соломонович Минор (1861–1932) — политический деятель, юрист. Социалист-революционер. С 1919 в эмиграции. Жил в Париже. Возглавлял Политический Красный крест.

316

Родион Яковлевич Малиновский (1898–1967) — военачальник, государственный деятель. Маршал Советского Союза. Министр обороны СССР. Член ЦК КПСС. Дважды Герой Советского Союза.

317

Степан Степанович Лесовский (1817–1884) — военачальник. Адмирал. Морской министр. Его именем названы мыс и залив на Сахалине и мыс на Чукотке.

318

Михаил Тимофеевич Преображенский (1854–1930) — архитектор. Исследователь древнерусского зодчества, автор осуществленных церковных проектов для Москвы, Петербурга, Таллина, Пюхтицы, Флоренции, Софии, Буэнос-Айреса.

319

Сергей Михайлович Голицын, князь (1843–1915) — военачальник, общественный деятель, меценат. На собственные средства установил памятный крест в честь Альпийского похода А. В. Суворова в ущелье Чертова моста. Директор Голицынской (ныне 1-й градской) больницы в Москве. Участвовал в строительстве и обустройстве храмов Святого Архангела Михаила в Каннах, Крестовоздвиженского в Женеве и пр.

320

См. «Часовой». №№ 458–459, 466, 473. — Прим. автора.

321

Георгий Васильевич Чичерин (1872–1936) — революционер, государственный деятель. Народный комиссар иностранных дел РСФСР и СССР.

322

Вацлав Вацлавович Воровский (1871–1923) — революционер, государственный деятель, литературный критик. Дипломат.

323

Морис Морисович Конради (1896–1947) — русский офицер швейцарского происхождения. Георгиевский кавалер. Участник Первой мировой и гражданской войн. Убийца В. В. Воровского.

324

Аркадий Павлович Полунин (1889–1933) — офицер. Участник Первой мировой и гражданской войн. Участник убийства В. В. Воровского. Жил в Швейцарии, затем в Париже. Участвовал в деятельности Русского общевоинского союза.

325

Николай Белогорский (настоящее имя Николай Всеволодович Шинкаренко; 1890–1968) — военачальник, писатель. Участник Первой мировой и гражданской войн. Генерал-майор Добровольческой армии. С 1920 в эмиграции. Жил в Сербии, Германии и Франции. Участник гражданской войны в Испании, после окончания которой остался жить в Испании, получив от генерала Франко испанское гражданство и пенсию. Писал романы и повести, сотрудничал в журнале «Часовой» и других изданиях русской эмиграции.

326

Луи Наполеон Бонапарт, Наполеон VI (Louis Napoleon; 1914–1997) — претендент на титул императора Франции. Жена Аликс де Фореста (род. 1926).

327

Саломея Давидовна Дадиани, принцесса Мюрат (1848–1913) — дочь Владетельного князя Мегрелии Давида I Дадиани, жена принца Ашиля Шарля Луи Наполеона Мюрата.

328

Фейсал I ибн Хуссейн (1883–1933) — основатель и первый король современного Ирака, король Сирии.

329

Нородом Сианук (1922–2012) — король Камбоджи. Премьер-министр Камбоджи.

330

Фрэнк Джей Гулд (Frank Jay Gould; 1877–1956) — американский предприниматель, филантроп. Основатель «Вирджинской железной дороги и энергетической кампании» в штате Вирджиния, США. Владелец нескольких казино и отелей на Французской Ривьере.

331

Поль Валери (Ambroise Paul Toussaint Jules Valery; 1871–1945) — французский поэт.

332

Сесиль Сорель (Cecile Sorel; 1873–1966) — французская комедийная актриса. Артистка парижского театра Комеди Франсез.

333

Морис Гюстав Гамелен (Maurice Gustave Gamelin; 1872–1958) — французский военачальник. Армейский генерал. Главнокомандующий французской армией в начале Второй мировой войны.

334

Ивонн Прентан (Yvonne Printemps; 1894–1977) — французская актриса, певица.

335

Саша Гитри (Alexandre Georges-Pierre Guitry; 1885–1957) — французский драматург, актер, режиссер, продюсер.

336

Морис Шевалье (Maurice Auguste Chevalier; 1888–1972) — французский эстрадный певец, киноактер.

337

Мишель (наст. имя Мендель) Школьников (Szkolnikof, наст. фамилия Szkolnik; 1895–1945) — уроженец белорусского села Шарковщина, спекулянт, магнат «черного рынка» во Франции во время немецкой оккупации, коллаборационист. Избежал расовых преследований, так как считался караимом, а не этническим евреем, а также благодаря браку с немкой. Погиб в Испании, как полагают, при попытке французских секретных служб его похитить.

338

Речь идет об опере «Из мертвого дома» (1928) композитора Леоша Яна-чека (1854–1928).

339

Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский (1821–1866) — общественный деятель, переводчик. Один из организаторов тайного революционного общества.

340

Сергей Михайлович Лифарь (1905–1986) — танцовщик, балетмейстер, художник, мемуарист. В эмиграции с 1923. Жил в Париже. Член-корреспондент Французской академии изящных искусств. Кавалер ордена Почетного легиона (1982), ордена Искусств и словесности (1983).

341

Филипп Андреевич Малявин (1869–1940) — художник, график. Член объединений «Мир искусства» и «Союз русских художников». С 1922 в эмиграции. Жил в Париже, затем в Ницце.

342

Иван Константинович Айвазовский (1817–1900) — русский художник-маринист армянского происхождения. Действительный тайный советник. Почетный член Императорской Академии художеств.

343

Василий Иванович Суриков (1848–1916) — художник. Мастер масштабных исторических полотен.

344

Иван Иванович Шишкин (1832–1898) — художник-пейзажист, гравер. Руководитель пейзажной мастерской Императорской Академии художеств.

345

Архип Иванович Куинджи (1842–1910) — русский художник греческого происхождения. Мастер пейзажа.

346

Исаак Ильич Левитан (1860–1900) — художник. Мастер пейзажа и портрета.

347

Николай Егорович Сверчков (1817–1898) — художник. Анималист, баталист.

348

Илларион Михайлович Прянишников (1840–1894) — художник, педагог. Мастер жанровой живописи. Один из основателей товарищества передвижников. Действительный член Петербургской Академии художеств.

349

Василий Дмитриевич Поленов (1844–1927) — художник, педагог. Мастер исторической, пейзажной и жанровой живописи.

350

Борис Федорович Козлянинов (1889–1974) — офицер. Ротмистр Лейб-гвардии конного полка. Участник гражданской войны. С 1920 в эмиграции. Жил в Югославии, затем во Франции.

351

Сергей Сергеевич Белосельский-Белозерский, князь (1895–1978) — общественный и политический деятель. Ротмистр Русской императорской армии. Майор ВВС США. Участник Первой мировой и гражданских войн. Основатель и председатель Российского комитета освобождения.

352

Великий князь Дмитрий Павлович (1891–1942) — сын великого князя Павла Александровича, внук Александра II, двоюродный брат императора Николая II, участник убийства Распутина, после революции в эмиграции.

353

Платон Львович Стефанович (1904–1974) — журналист. Окончил 2-й Петербургский (Николаевский) кадетский корпус. В эмиграции жил в Берлине, затем во Франции. Занимался историей Лейб-гвардии Конно-гренадерского полка. Сотрудник журналов «Военная быль», «Часовой».

354

Екатерина Сергеевна Фишер (1900–1991) — общественный деятель, меценат. Создавала на свои средства благотворительные организации для русских эмигрантов, включая два старческих дома в Монфернее и Ницце.

355

Борис Васильевич Сергиевский (1888–1971) — летчик-испытатель, певец, общественный деятель. Командир отряда истребителей в Первую мировую войну. Командир эскадры армии генерала Н. Н. Юденича. С 1923 жил в США. Шеф-пилот фирмы И. И. Сикорского. Деятель Русского Обще-Воинского союза. Руководитель Союза русских военных инвалидов и Американско-русского союза помощи престарелым. Деятель Толстовского, Серафимовского, Эмиграционного издательского фондов.

356

Игорь Иванович Сикорский (1889–1972) — авиаконструктор, изобретатель, общественный деятель. Создатель первых в мире четырехмоторного самолета, четырехмоторного бомбардировщика, трансатлантического гидроплана, серийного вертолета одновинтовой системы. Возглавлял толстовское и пушкинское общества. Состоял в Русском национальном союзе в США, близком к «штабс-капитанскому движению И. Л. Солоневича». Построил на свои средства Николаевскую церковь в г. Стратфорд, Коннектикут, США.

357

Александр Петрович Перхуров (1876–1922) — военачальник. Генерал-майор. Участник русско-японской и Первой мировой войны. Начальник штаба тайной офицерской организации в Москве, входившей в состав «Союза защиты Родины и Свободы» Б. В. Савинкова. Один из организаторов и военный руководитель антибольшевистского восстания в Ярославле (1918). Командир летучих партизанских отрядов в армии А. В. Колчака. Был арестован и казнен.

358

Карл II Хромой Анжуйский (1248–1309) — король Неаполя с 1285.

359

См. «Часовой» № 466. — Прим. автора (в нашем издании — с. 406).

360

Алексей Алексеевич Коротнев (1854–1915) — зоолог. Профессор киевского университета Святого Владимира.

361

Михаил Михайлович Давыдов (1849–1933) — зоолог. Директор Вилла-Франкской зоологической станции (с 1915).

362

Владимир Петрович Гаряев (1874–1920) — зоолог.

363

Жан Морис Эжен Клеман Кокто (Jean Maurice Eugene Clement Cocteau; 1889–1963) — французский писатель, драматург, поэт, художник, режиссер.

364

О цыганском празднике в Saintes-Maries-de-la-Mer см. очерк автора на с. 355.

365

Николай Иванович Новиков (1744–1818) — просветитель, журналист, издатель, критик, общественный деятель. Масон. Издатель журналов «Трутень», «Санкт-Петербургские ученые ведомости». Издатель «Древней Российской Вивлиофики».

366

Джованни Баттиста Тьеполо (Giovanni Battista Tiepolo; 1696–1770) — итальянский художник, гравер, декоратор. Представитель Венецианской школы.

367

Джованни Беллини (Giovanni Bellini; 1430/1433–1516) — итальянский художник. Представитель Венецианской школы Возрождения.

368

Делла Роббиа (della Robbia) — семейство флорентийских скульпторов, мастеров полихромной глазурованной терракоты эпохи Возрождения.

369

Веронезе (Veronese; настоящее имя Паоло Кальяри; 1528–1588) — итальянский художник. Представитель Венецианской школы эпохи позднего Возрождения.

370

Теодор Рейнах (Theodore Reinach; 1860–1928) — французский археолог, юрист, математик, гебраист, общественный деятель.

371

Ксенофонт (430 до н. э. — 356 до н. э.) — древнегреческий писатель, историк, военачальник, политический деятель. Главное произведение «Анабасис» или «Поход вглубь страны».

372

Мариэтта Сергеевна Шагинян (1888–1982) — писатель, искусствовед, журналист. Герой Социалистического труда. Лауреат Ленинской и Сталинской премий.

373

См. «Часовой» № 500. — Прим. автора [т. е. предыдущий очерк].

374

Виллу в Ля Тюрби Р. Нуреев купил летом 1962, сделав свое первое вложение в недвижимость.

375

В настоящее время население княжества — ок. 40 тыс.

376

Графиня Ксения Сергеевна Чернышева-Безобразова (1929–1968) — первая жена эрцгерцога Рудольфа Австрийского, младшего сына последнего правящего императора Австро-Венгрии Карла I.

377

Александр фон (де) Кнорре (1894–1985) — участник Первой мировой войны, в 1925 поступил во Французский Иностранный легион, в 1927 получил французское гражданство. В годы Второй мировой войны сражался в рядах Иностранного легиона и Свободных французских сил под командованием генерала де Голля. В 1946 как почетный легионер 1-го класса принимает на себя командование ротой княжеских карабинеров, после выхода в отставку в 1954 жил в Ницце.

378

Жан Луи Шарль Гарнье (Jean-Louis-Charles Garnier; 1825–1898) — французсмкий архитектор, историк искусства.

379

Такой случай действительно был в конце прошлого века, но «героем» его был… английский моряк! — Прим. редакции «Часового».

380

Анатолий Владимирович Барятинский, князь (1871–1924) — генерал-майор Свиты Его Императорского Величества, герой Русско-японской и Первой мировой войн. Умер и похоронен в Ментоне.

381

Сергей Павлович Дягилев (1872–1929) — театральный деятель, антрепренер. Один из организаторов труппы и редактор-издатель журнала «Мир искусства» (1899–1904). С 1906 организатор художественных выставок, концертов и гастролей оперной и балетной групп в Париже, т. н. «Русских сезонов». В 1911 создал балетную труппу «Русский балет Дягилева», которая существовала до 1929. После революции в эмиграции, жил в Монако и Париже.

382

Анна Павловна (Матвеевна) Павлова (1881–1931) — артистка балета. Прима-балерина Мариинского театра. Участвовала в «Русских сезонах» С. П. Дягилева. С 1914 жила в Великобритании. Гастролировала со своей труппой по всему миру.

383

Вацлав Фомич Нижинский (1889–1950) — танцовщик, хореограф. Один из ведущих участников Русского театра С. П. Дягилева. С 1913 жил во Франции. Организовал собственную антрепризу. Участвовал в гастролях Русского балета С. П. Дягилева.

384

Федор Иванович Шаляпин (1873–1938) — певец (бас), режиссер. С 1899 солист Большого и Мариинского театров. Принимал участие в оперных постановках в миланском театре «Ла Скала», в Риме, Париже, Берлине, «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке. Первый народный артист РСФСР. С 1922 в эмиграции, гастролировал по всему миру, принимал участие во многочисленных оперных постановках.

385

Дмитрий Алексеевич Смирнов (1882–1944) — певец (тенор). Учился в московском Музыкально-драматическом училище. Пел в Московской частной опере С. И. Мамонтова. Был солистом Большого театра, пел в Мариинском театре. В 1907–1909 участвовал в «Русских сезонах» С. П. Дягилева в Париже. С 1920 в эмиграции, работал в Европе и Америке. Пел в оперных постановках, выступал с концертами, записывал грампластинки. В 1935 поселился в Лондоне, занимался педагогической деятельностью. С 1940 жил в Риге, руководил вокальной студией.

386

Мария Николаевна Кузнецова (1880–1966) — певица (сопрано), танцовщица. Солистка Мариинского театра. Участница «Русских сезонов» С. П. Дягилева, антрепризе князя А. А. Церетели. С 1917 жила во Франции. Создательница Русской частной оперы в Париже.

387

Григорий Никитич Мельник (1882–1968) — певец (бас), педагог. Солист Одесской оперы, Петроградского театра музыкальной драмы. C 1921 жил в Италии, солист миланской Ла Скала. Выступал с гастролями в странах Европы. С 1943 переехал в Румынию. Преподавал в Бухарестской консерватории.

388

Александр Константинович Шервашидзе, князь (1867–1968) — местоблюститель княжеского престола Абхазии, художник, сценограф, искусствовед, художественный критик. С 1920 жил в Лондоне, сотрудничал с Русским балетом С. П. Дягилева.

389

Ксения Александровна (1875–1960) — Великая княгиня, дочь императора Александра III, о ее муже см. прим. 108 на с. 341.

390

Ханс-Георг Терслинг (Hans-Georg Tersling; 1857–1920) — датский архитектор. Большую часть жизни жил и работал на Французской Ривьере; участвовал в возведении русского храма в Копенгагене.

391

К. П. Брюллову приписываются только две иконы, свт. Николая и блг. вел. кн. Александра Невского, происходящие из упраздненной домовой церкви князей Лопухиных.

392

Николай Иванович Юрасов (1833–1906) — художник, дипломат.

393

Анастасия Михайловна (1860–1922) — Великая княжна, дочь великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внучка Николая I и двоюродная сестра Александра III.

394

Инна Сергеевна Юмильи де Шевильи, графиня (? — 1981) — актриса балета, общественный деятель. Танцевала в Мариинском театре. В эмиграции жила во Франции. Председательница Братства Святой Анастасии. Директриса Русского Дома в Ментоне.

395

Александр Дмитриевич Филатьев (1899–1975) — общественный деятель. Ктитор Свято-Николаевского собора в Ницце. Председатель Братства Святой Анастасии.

396

Николай Алексеевич Протасов-Бахметев, граф (1834–1907) — военачальник. Генерал от кавалерии. Наказной атаман Астра ханского казачьего войска.

397

Екатерина Алексеевна Фурцева (1910–1974) — государственный деятель. Первый секретарь Московского городского комитета КПСС. Член Президиума ЦК КПСС, министр культуры СССР.

398

Обыгрывается фамилия Луначарский.

399

Жан Виктор Моро (Jean Victor Moreau; 1763–1813) — французский военачальник. Генерал Первой французской республики. Маршал Франции. Главный противник А. В. Суворова в Итальянском походе. Изгнанный из Франции Наполеоном, в 1813 перешел на сторону России.

400

Дэвид Ллойд Джордж (David Lloyd George; 1863–1945) — английский государственный деятель. Премьер-министр Великобритании.

401

Семен Михайлович Буденный (1883–1973) — военачальник. Маршал Советского Союза. Трижды Герой Советского Союза. Командующий Первой конной армией РККА в годы гражданской войны.

402

См. стр. 542–543 в настоящем издании.

403

Джузеппе Ди Стефано (Giuseppe Di Stefano; 1921–2008) — итальянский оперный певец (тенор).

404

Костных останков Святого Иоанна Крестителя в кафедральном соборе Генуи нет: в описанной капелле хранится его так называемый «прах» (ceneri).

405

Павел Александрович Сведомский (1849–1904) — художник, брат Александра Сведомского, женатого на тете Л. Н. Кутукова; см. о Сведомских ниже на с. 510–511.

406

Энрико Карузо (Enrico Caruso; 1873–1921) — итальянский оперный певец (тенор).

407

Торквато Тассо (Torquato Tasso; 1544–1595) — итальянский поэт. Автор поэмы «Освобожденный Иерусалим».

408

Альфонсо II д’Эсте (Alfonso II d’Este; 1533–1597) — герцог Феррары, Модены и Реджио.

409

Михаил Александрович Бакунин (1814–1876) — русский революционер. Один из теоретиков анархизма.

410

Сергей Геннадьевич Нечаев (1847–1882) — русский нигилист. Автор «Катехизиса революционера». Осужден за убийство студента А. Иванова. Умер в заключении. Послужил прототипом Петра Верховенского в романе Ф. М. Достоевского «Бесы».

411

Савва Тимофеевич Морозов (1862–1905) — предприниматель, меценат. Химик по образованию. Был связан с революционным движением, финансировал газету «Искра» и другие большевистские газеты.

412

Александр Александрович Богданов (настоящая фамилия Малиновский; 1873–1928) — революционер, врач, писатель. Большевик. Один из идеологов социализма. Организатор группы «Вперед» и партийных школ РСДРП на Капри и в Болонье. Идеолог Пролеткульта. Организатор и директор первого в мире Института переливания крови.

413

Речь явно идет о Позитано, в то время как Позиллипо — это квартал в Неаполе.

414

Это не так: в крипте собора водружена бронзовая статуя Святого Андрея работы не знаменитого Микеланджело Буонарроти, а Микеланджело Наккерино, стилистически несколько напоминающая римского «Моисея».

415

Александр Семенович Шеин (1652–1700) — государственный деятель, военачальник. Ближний боярин. Генералиссимус. Командующий сухопутными войсками во время Азовского похода.

416

Франц Яковлевич Лефорт (Francois Le Fort; 1656–1699) — русский государственный деятель женевского происхождения. Генерал, адмирал. Один из ближайших сподвижников Петра I.

417

Петр Иванович Гордон (настоящее имя Патрик Леопольд Гордон оф Охлурис; Patrick Leopold Gordon of Auchleuchries; 1635–1699) — военачальник шотландского происхождения. Генерал. Контр-адмирал.

418

Федор Алексеевич Головин, граф (1650–1706) — государственный деятель. Боярин. Дьяк Посольского приказа (глава внешнеполитического ведомства). Генерал-фельдмаршал. Руководитель Военно-морского приказа, Оружейной, Золотой и Серебряной палат, Сибирского наместничества, Ямского приказа, Монетного двора.

419

Данный очерк Л. Н. Кутукова был просмотрен о. Джерардо Чоффари, директором Свято-Николаевского исследовательского центра в Бари, который дал ценные замечания.

420

Барийские купцы все-таки достигли Антиохию, где приступили к продаже зерна и покупке тканей. Именно там они и встретили венецианских купцов и, узнав об их намерении увезти из Ликии мощи Святого Николая, свернули свою торговлю и сами уплыли в Ликию.

421

Предприятие барийцев проходило без благословения их епископа и папы Римского. В барийских хрониках указано, что моряки заявили греческим монахам о бывшем у барийцев видении Святого Николая, «пожелавшем» перенесение мощей.

422

В действительности, в Бари произошла стычка между горожанами и дружиной епископа, желавшего поместить мощи Святого Николая в кафедральный собор, в результате которой и было принято «нейтральное» временное решение — передать мощи бенедиктинской общине аббата Илии, пользовавшегося высочайшим авторитетом. Название монастырского храма, куда первоначально поместили мощи, — Сант-Эустрацио, в честь Святого мученика Евстратия.

423

Первый Крестовый поход начался в 1096, до церковного Собора в Бари, созванного в 1098.

424

Согласно решениям Второго Ватиканского Собора (1962–1965) православные христиане были объявлены не «схизматиками», а разделенными «братьями и сестрами».

425

Автор описываемого триптиха (исполнен в 1451) — критский иконописец Андреас Рицос. Первоначальная атрибуция кисти Витале делле Мадонне опровергнута недавно обнаруженными документами.

426

Икона Святого Николая была затем пожертвована Л. Н. Кутуковым русской общине в Ницце.

427

Алексей Александрович Ширинский-Шихматов, князь (1862–1930) — государственный деятель. Гофмейстер Высочайшего Двора. Действительный статский советник. Обер-прокурор Святейшего Синода. Председатель Палестинского общества.

428

Альберт Александрович Бенуа (Бенуа-Конский) (1888–1960) — архитектор и художник. С 1910-х жил в Париже вместе с женой, художницей Маргаритой Александровной, урожденной Новинской. Иконостас для русской церкви в Бари был выполнен супругами в Париже в 1954–1955.

429

«Ну, князь, Генуя и Лукка — поместья фамилии Бонапарте…» (фр.).

430

Элиза Бонапарт (Marie Anne Elisa Bonaparte; 1777–1820) — княгиня Луккская и Пьомбинская. Старшая из сестер Наполеона.

431

Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон (1635–1719) — воспитательница детей Людовика XIV, затем его официальная фаворитка, а позднее — морганатическая супруга. Основательница Сен-Сирской школы для дворянских дочерей (называемой также Королевским домом Святого Людовика), послужившей образцом для многих женских учебных заведений в странах Европы, включая петербургский Смольный институт благородных девиц.

432

Джакомо Антонио Доменико Микеле Секондо Мариа Пуччини (Giacomo Antonio Domenico Michele Secondo Maria Puccini; 1858–1924) — итальянский оперный композитор, органист, хормейстер.

433

Амилькаре Понкьелли (Amilcare Ponchielli; 1834–1886) — итальянский композитор, органист.

434

Маттиа Баттистини (Mattia Battitini; 1856–1928) — итальянский певец (баритон). Мастер бельканто.

435

Каракалла (Caracalla; Марк Аврелий Север Антонин Август; 188–217) — римский император из династии Северов.

436

Марио дель Монако (Mario del Monaco; 1915–1982) — итальянский певец (тенор).

437

Джина Чинья (Gina Cigna; настоящее имя Луиза Женевьева Чинья; 1900–2001) — итальянская певица (драматическое сопрано).

438

Тито Гобби (Tito Gobbi; 1913–1984) — итальянский певец (баритон), актер кино, режиссер.

439

К «Российским миражам» можно было бы добавить и то обстоятельство, что в Лаго-дель-Торре установлена бронзовая статуя композитора, изваянная его другом, скульптором Павлом Петровичем (Паоло) Трубецким (1866–1938).

440

Папа Павел VI пытался провести в Католической церкви ряд реформ и инициатив, учредив в том числе Секретариаты диалогов с нехристианами и с неверующими.

441

Старейший стиль поля для гольфа.

442

Владимир Карлович Саблер (1845–1929) — государственный деятель. Тайный советник. Обер-прокурор Святейшего Синода. В 1926 был осужден по делу митрополита Петра (Крутицкого) и отправлен в ссылку в Тверь.

443

Анатолий Николаевич Крупенский (1850–1923) — дипломат. Тайный советник. Посол в Риме. После 1917 остался в Италии.

444

Георгий Эдуардович Тилло (1870–1934) — дипломат, императорский вице-консул в Сан-Ремо.

445

Анна Михайловна Суханина (1870–1969) — педагог, журналистка эмигрантской прессы (псевдоним Иван Иванов), мемуаристка.

446

Алексей Викторович Щусев (1873–1949) — архитектор. Действительный член Императорской академии художеств, академик Академии наук СССР. Автор проектов комплекса Марфо-Мариинской обители в Москве, подворья Святого Николая в Бари (Италия), Казанского железнодорожного вокзала, станции метро «Московская-кольцевая», мавзолея Ленина в Москве и др.

447

Даты рождения и кончины даны по старому стилю.

448

В начале 1920-х в русской церкви в Сан-Ремо служил черногорский священник Антоний Якшич.

449

См. «Часовой», № 473. — Прим. автора (в нашем издании см. с. 376–377).

450

Мария Александровна Ефремова, в замужестве Стенсфильд [Stans-feld] (1892–1974). На ее кончину Л. Н. Кутуков прочитал слово: «Ново-пре ставленная Мария, или Маруся, как ее звали ее близкие друзья, была в молодости известная артистка Московского Художественного театра вплоть до конца 1917 г. Обладая замечательным контральто, она специализировалась, уже в эмиграции, в ознакомлении иностранцев с русским фольклором, теперь оцененным и на Западе. Ее постоянное участие в местных церковных делах всегда активно было направлено на содержание в порядке нашей прекрасной церкви, регулярно обеспечивая также ежемесячные обедни. Ее последние хлопоты выражались в набожном пожелании украсить фресками и орнаментами стены нашей церкви. В частной жизни она была уважаема и любима всеми своими друзьями и знакомыми, как человек искренний, лояльный, приятный и дружелюбный. Ее барски-радушное гостеприимство было настолько всем известно, что о нем не стоит даже распространяться. Во время нашего русско-православного реквиема, при котором мы сейчас будем присутствовать, мы вознесем молитвы Всевышнему, дабы Он упокоил душу новопреставленной рабы Божией Марии в селениях праведников в раю и будем просить Господа Бога сотворить ей вечную память также и среди грядущих поколений верующих православных» (Архив русской церкви в Сан-Ремо; опубл. в: Талалай М. Г. Русская церковная жизнь и храмостроительство в Италии. СПб.: Коло, 2011. С. 133).

451

Наталья Сперлари, урожд. Бурмазович (1911–1991) — многолетняя староста русской церкви в Сан-Ремо (после кончины М. А. Стенсфильд-Ефремовой).

452

Роспись храма осуществлена на рубеже XX–XXI вв. иконописцем Александром Молчановым (1951–2018).

453

Иоанн (Иван Васильевич) Янкин (1926–1998) — священнослужитель. Помощник настоятеля Свято-Николаевского собора в Ницце. Благочинный приходов Русской Западно-Европейской архиепископии в Италии.

454

Павел Михайлович Третьяков (1832–1898) — предприниматель, коллекционер, меценат. Основатель Третьяковской галереи.

455

Мария Павловна Боткина, урожд. Третьякова (1875–1952) — дочь П. М. Третьякова и его жены Веры Николаевны, урожд. Мамонтовой. С 1927 постоянно жила в Сан-Ремо.

456

Любовь Павловна Бакст, урожд. Третьякова (1870–1928), в первом браке за художником Николаем Николаевичем Гриценко; овдовев, в 1903 вышла замуж за художника Льва Самойловича Бакста, но в 1910 брак распался.

457

Александр Сергеевич Боткин (1866–1936) — мореход, врач, гидрограф, исследователь Байкала и Северного Ледовитого океана.

458

Марианна Александровна Боткина (1905–1947) жила с родителями в Сан-Ремо.

459

Алексей Николаевич Крылов (1863–1945) — математик, механик, кораблестроитель. Генерал флота. Академик Петербургской академии наук и АН СССР. Заслуженный деятель науки и техники РСФСР. Герой Социалистического Труда. Лауреат Сталинской премии.

460

Двое сыновей А. Н. Крылова и его супруги Елизаветы Дмитриевны, урожденной Драницыной (1868–1948), Николай и Алексей служили в Белой армии в частях А. И. Деникина и погибли в 1918. Е. Д. Крылова и ее дочь Анна Алексеевна Крылова (1903–1996) выехали из Советской России в 1921 вместе с А. Н. Крыловым, посланным в командировку за границу для восстановления научных связей и закупки оборудования, однако в том же году он оставил семью ради нового брака. Е. Д. Крылова в СССР не вернулась, жила и умерла в Париже.

461

Петр Леонидович Капица (1894–1984) — советский физик, инженер и инноватор. Лауреат Нобелевской премии. Дважды Герой Социалистического Труда. Лауреат двух Сталинских премий. Выехал вместе с А. Н. Крыловым в 1921 в заграничную командировку, во время которой познакомился с его дочерью Анной.

462

Андрей Львович Бакст (1907–1972) — художник театра и кино. С 1928 жил в Париже.

463

Варвара Парамонова (1875–1959) жила у Боткиных в Сан-Ремо.

464

Рим был взят в 1870 г. под водительством короля Виктора-Эммануила II.

465

Это была идея инициатора храмостроительства, протоиерея Владимира Левицкого (1843–1923).

466

Александр Иванович Нелидов (1835–1910) — дипломат. Действительный тайный советник. Разработчик условий Сан-Стефанского мира между Русской и Османской империями, завершившего Русско-Турецкую войну. Посол в Турции, Италии и Франции.

467

Епископ Климент (в миру Константин Александрович Верниковский; 1863–1909) — епископ Русской православной церкви. Ректор Московской духовной семинарии. Настоятель посольской церкви в Риме. Епископ Винницкий. Викарий Подольской и Брацлавской епархии.

468

Эмилио Караччоло ди Сарно (Emilio Caracciolo di Sarno; 1835–1914) — итальянский юрист, государственный деятель. Префект нескольких городов, включая Бари, Венецию, Флоренцию и Неаполь.

469

Пьеро Торриджани(Piero Torrigiani; 1846–1920) — итальянский государственный деятель. Мэр Флоренции.

470

Антонио Бальдиссера (Antonio Baldissera; 1838–1917) — итальянский военачальник. Генерал итальянской армии. Сенатор.

471

Павел Павлович Демидов, князь Сан Донато (1839–1885) — промышленник, государственный деятель, меценат. Действительный статский советник. Киевский глава. Главуполномоченный Красного Креста в Русско-Турецкую войну 1877–1878. В конце 1870-х продав с торгов семейное поместье Сан-Донато под Флоренцией, передал церковное имущество в посольскую церковь.

472

Елена Петровна Демидова, княгиня Сан Донато (урожд. Трубецкая; 1853–1917) — общественный деятель, меценат. Жена П. П. Демидова.

473

Алексей Алексеевич Зубов (1838–1904) — военачальник, государственный деятель. Генерал-майор. Действительный статский советник. Вице-губернатор Екатеринославской губернии. Губернатор Саратовской губернии. Статс-секретарь Его Императорского Величества. Имел во Флоренции виллу.

474

Андрей Андреевич Вирениус (1850–1919) — военачальник, мореплаватель. Вице-адмирал.

475

Михаил Николаевич Васильев (1830–1900) — художник. Академик и профессор Императорской Академии художеств.

476

Александр Петрович Блазнов (1865–1939) — художник, график, иконописец. После революции жил в Финляндии. Участвовал в росписи храмов в Выборге (в 1930-е — Финляндия), Бад-Киссингене (Германия) и пр.

477

Дмитрий Иосифович Киплик (1865–1942) — художник, педагог. Художник-реставратор. Автор трудов по технологии фресок.

478

Александр Никанорович Новоскольцев (1853–1919) — художник, иконописец. Академик исторической живописи Императорской Академии художеств. Автор икон для иконостаса Таллинского кафедрального собора, мозаик в храме Спас-на-Крови в Петербурге.

479

Петр Степанович Шарварок (1870–1903) — художник. Смертельно простудился во время работы в церкви во Флоренции.

480

Галлицизм: artiste — художник.

481

Епископ Владимир (в миру Всеволод Владимирович Путята; 1869–1936) — священнослужитель Русской православной церкви. Настоятель церкви при Русском посольстве в Риме. Архиепископ Донской и Новочеркасский, Пензенский и Саранский. В 1918 был лишен сана епископа, при советской власти стал обновленцем.

482

Сергей Дмитриевич Шереметев, граф (1844–1918) — общественный деятель, историк, землевладелец. Действительный тайный советник.

483

Василий Алексеевич Олсуфьев, граф (1872–1925), адъютант Великого князя Сергея Александровича, Кутаисский вице-губернатор; имел во Флоренции виллу.

484

Борис Павлович Мансуров (1828–1910) — государственный деятель. Действительный тайный советник. Сенатор. Член Государственного Совета Российской империи. Член-учредитель Императорского Православного Палестинского общества.

485

Мария Васильевна Олсуфьева, графиня (1907–1988) — дочь гр. В. А. Олсуфьева. Общественный деятель, переводчик.

486

Марк Порций Катон Старший (Marcus Porcius Cato; 234–149 до н. э.) — древнеримский политик, писатель. Борец против пороков и роскоши.

487

На Троянской колонне изображены даки.

488

Донато Браманте (Donato Bramante; 1444–1514) — римский архитектор. Представитель эпохи Высокого Возрождения.

489

Сергей Николаевич Байкалов-Латышев (1906–1983) — художник, иконописец. Выпускник Русского кадетского корпуса в Сараево (Югославия). Учился в Белградском университете. Изучал византийское искусство в монастырях. Участник Второй мировой войны в составе 2-й конной казачьей дивизии РОА. С 1946 жил в Германии, Франции, Италии. В 1952 переехал в Чили. Жил в Сантьяго. В 1970 переехал в Европу, жил в Испании, затем на юге Франции.

490

Фабиола де Мора-и-Арагон (1928–2014) — королева Бельгии, супруга Бодуэна I Бельгийского.

491

Жизнеописание (лат.).

492

Л. Н. Кутуков представился под псевдонимом.

493

Латинская поговорка, означающая: имена тех, в чей адрес звучат упреки, лучше не называть вслух.

494

Лев Дмитриевич Любимов (1902–1976) — журналист, искусствовед, публицист. Агент советских спецслужб (оперативный псевдоним «Александров»). С 1919 в эмиграции. Жил во Франции. После Второй мировой войны вступил в Союз советских патриотов и вернулся в СССР. Автор популярной книги воспоминаний «На чужбине» (1963).

495

Картина И. Е. Репина «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года» находится в Государственном Русском музее в Петербурге.

496

Андрей Петрович Киселев (1852–1940) — педагог. Автор учебников математики, алгебры и геометрии для начальных и средних школ.

497

Зиновий Петрович Рожественский (1848–1909) — военачальник. Вице-адмирал. Генерал-адъютант.

498

Речь идет о вице-адмирале Николае Николаевиче Коломейцеве (1867–1944).

499

Алексей Алексеевич Игнатьев, граф (1877–1954) — военный деятель. Генерал-майор Российской республики. Генерал-лейтенант РККА. Во время Первой мировой войны руководил размещением военных заказов во Франции и поставкой их в Россию. В 1925 передал советскому правительству денежные средства, принадлежавшие России (225 млн франков золотом) и вложенные на его имя во французские банки.

500

Конрад Герман Иозеф Аденауэр (Konrad Hermann Joseph Adenauer; 1876–1967) — немецкий государственный деятель. Первый федеральный канцлер Федеративной республики Германия.

501

Совершенно подобные же разговоры велись с советскими людьми и в других местах. Вот почему мы помещаем этот разговор, имеющий далеко не случайный характер. — Прим. редакции «Часового».

Content

Леонид Кутуков (Николай Кремнев)
Горькая истина
Записки и очерки

О слове и славе

Г. Талалай, А. Г. Власенко От составителей

Записки (Публикация М. Г. Талалая)

Первая часть Февраль 1917 года

Третья Петергофская школа прапорщиков

Запасный батальон Лейб-гвардии Московского полка

Необходимые примечания

Назначение в команду «второразрядников»

«Пятьдесят шагов назад»

Из воспоминаний А. Г. Земеля

Вторая часть Заговор «Белого меча»

Приложение Рецензия на книгу А. В. Сапарова «Битая карта»

А. И. Солженицын. Письмо к Л. Н. Кутукову

Исторические и автобиографические очерки

Гвардейский Московский полк в русской истории

Наш юбилей

Российская слава

Декабристы и мы

Араб-Конак 1877–1952

Признательность. 1878–1978

Приложение Объединение Лейб-Гвардии Московского полка

Заутреня на Волге

Заутреня в Мадриде

Эволюция

Дезертиры

Аннушка

Парижское Управление делами Русской эмиграции (Письмо в редакцию)

Две ночи (Пасхальный рассказ)

Навстречу чудо-богатырям

Чертов мост

Новое на Чертовом мосту

Сцилла и Харибда

Конокрады

Кабак

«Пиковая дама»

Драгоценная фреска

Фотография жизни

На заре сосуществования

«Родные березки»

Победа духа

Мадридский военный музей

Испания

I

II

Итальянские впечатления

I

II

III

IV

Лазурные берега

I

II

Во Франции

I

II. (Путешествие в древность)

III

IV

Российские миражи

I

II

III

IV. Гвардейская встреча в Ницце

V. (Ницца, 1865–1965)

VI. (На Ривьере)

VII. (На Ривьере)

VIII. (На Ривьере)

IX. (На Ривьере)

X. (В Италии)

XI. (В Италии)

XII. (В Италии)

XIII. (В Италии)

XIV. (На итальянской Ривьере)

XV. (Во Флоренции)

XVI. (Вечный город)

Орден рыцарей красоты

Встречи и разговоры

Публикации Л. Н. Кутукова (под псевдонимом Николай Кремнев) в алфавитном порядке

Примечания