Елена Дорош

Cлеза Евы

Редактор серии А. Антонова

Оформление серии С. Курбатова

© Дорош Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Белая ночь

Время близилось к полуночи. По крайней мере, так ему казалось. Двери давно заперты, но он знает, как вернуться незамеченным. Не впервой ему убегать среди ночи и шататься по парку с товарищами, а в последнее время все чаще одному.

Небо светлело, но под тенью огромных деревьев было сумрачно. Хорошо, что дорожки прямые и никуда не виляют. Впрочем, он знал парк наизусть. К тому же видел в темноте, как кошка.

Ветер шумел в верхушках, но здесь, внизу, было так тихо, что он явственно слышал собственные шаги.

Он шел неторопливо и вдруг, уже почти дойдя до пруда, услышал голоса. Они звучали негромко, приглушенно. Нежные женские голоса.

Кому-то не спится белой ночью так же, как ему.

Он свернул с дорожки и стал пробираться к берегу. Водная гладь была девственно спокойна, а голоса доносились из беседки. С одной стороны к ней вплотную примыкали кусты, там можно спрятаться и подсмотреть.

Он проворно шмыгнул в заросли, обогнул строение и осторожно, очень стараясь не шуметь, прокрался к беседке. Вылезать было опасно: при таком освещении легко быть обнаруженным, поэтому он привстал на цыпочки и вытянул шею.

Их было пять. Женщины болтали и смеялись переливистыми голосами, а он изо всех сил пытался разглядеть, кто эти ночные наяды. Ему почудилось, что он узнал один из голосов. Неужели она?

Он переступил с ноги на ногу, наклонился и вытянулся в ниточку. Ах, если бы присесть прямо под балюстрадой! Тогда все было бы видно просто отлично!

Покусав губу, он немного подумал, а потом опустился на четвереньки и пополз под низко свисающими ветками. Худенький, ловкий, он двигался довольно быстро, и впереди уже показались фигурные столбики, обрамлявшие беседку.

Вдохновленный успехом, он решил сделать последний рывок и тут же наступил на сухой сучок.

Сучок предательски треснул.

Словно выстрел грохнул.

Раздался дружный визг.

От неожиданности он присел и закрыл руками голову.

Из беседки стремглав выбежали испуганные нимфы и с топотом понеслись по аллее ко дворцу.

Мгновение, и все стихло. Он подождал немного, пытаясь унять бешено стучащее сердце, а потом вдруг рассмеялся, закрывая рот ладонью.

Ветер, будто вторя, потряс листву деревьев.

Уже не очень хоронясь, он зашел в беседку и присел на мраморную скамью. Ему было смешно. Крался, будто бенгальский тигр, а в конце оконфузился, как неуклюжий бегемот.

– Fou, – обругал он себя по-французски.

Интересно, она была среди наяд? Она любит купаться по ночам.

Возле левой ноги вдруг слабо блеснуло. Нагнувшись, он поднял с влажного мраморного настила что-то маленькое и развернулся к свету, чтобы рассмотреть получше.

На его ладони лежала сверкающая капля.

Неужели эта сережка выпала из ее нежного уха?

Он подумал и тут же вспомнил. Да! Он видел эти бриллиантовые серьги на ней тогда… Конечно! Он не мог ошибиться! Ее облик он мог нарисовать с закрытыми глазами! Ах ты, Боже мой! Само провидение привело его в эту беседку!

Он нежно погладил пальцем серьгу. Какая прозрачная…

Как слеза…

Тетя Мотя

Матрена была родом из глухого северного села. Даже не села – деревни. В селе всегда церковь есть, а от их деревни до ближайшего храма более десяти верст. Если пешком, так почти четыре часа ходко шагать по проселку.

Матреной ее назвали, потому что родилась двадцать второго ноября, как раз на преподобную Матрону Константинопольскую. На дворе стояла непогода, сыпал дождь со снегом, поэтому фельдшерица добраться до их дома не успела. В родах помогала деревенская повитуха. Хорошо, хоть такая нашлась, иначе тятеньке самому пришлось бы дитя принимать. Впрочем, Евсей Иванович справился бы. Он всегда со всем справлялся.

Матрена любила отца куда больше матери. Никому бы в этом не призналась, но при любой нужде за советом и помощью бежала к нему. Ласковый да понятливый. Матушка тоже была хорошая, но суровая. Если что, так и слушать не станет: враз подзатыльник отвесит, и побежишь, откуда пришел.

В школу Матрену отдали поздно, почти в восемь. Она и так росла девочкой крупной, а в классе вообще была всех старше и выше на голову, поэтому с первого дня ее стали дразнить тетей Мотей. Сначала она обижалась, плакала, а потом привыкла.

Так и осталась на всю жизнь тетей Мотей.

Школа была в селе. Чтобы не опоздать на урок, вставать приходилось вместе с матушкой, которая в четвертом часу утра отправлялась доить корову. До школы ее провожал тятенька, а зимой и встречал. Дорога ведь почти все время лесом шла. Волков в их местах не водилось, но медведи баловали. Весной посветлу она туда и обратно ходила сама. Привыкла наматывать километры.

Окончив школу, Матрена не в пример подружкам никуда не уехала, осталась помогать родителям, а для стажа устроилась в клуб секретарем к директору Михаилу Терентьевичу, своему крестному. Клуб построили в семидесятых. Вышел он огромным и помпезным, с четырьмя колоннами по фасаду. Народ в клуб ходил неохотно, все больше в храм. Только молодежь бегала в кино и на танцы, однако молодежи в их краях год от году становилось все меньше. Ставки в штатном расписании клуба все время сокращались, пока не остались директор, баянист, уборщица и секретарша. На это хлебное место крестный и пристроил Мотю.

На самом деле она была при клубе за всех. Крутила кино, включала на танцах магнитофон, готовила украшения на елку для малышей и была за Деда Мороза. Летом организовывала при клубе детский лагерь, чтобы родители могли спокойно ходить на работу, зимой с девочками вязала и пела народные песни, вроде как кружок фольклорный вела. Директор был доволен, потому что все это она делала за зарплату секретаря.

Ей было восемнадцать, когда приехали студенты строить новый коровник. Старый сгорел от короткого замыкания по весне.

У Моти случилась любовь с одним из них. Звали его Эдуард. Имя было необычное, звучное, гордое, да и парень ему под стать. Высокий и до невозможности красивый.

Пока студенты жили в деревне, в клубе всегда было людно и весело. Дискотеки – так на новый лад стали величать танцы – проводили чуть ли не каждый день. Деревенские парни девчонок к столичным не ревновали, так как их было раз, два и обчелся. Так, мелочь одна.

Мотя считалась девушкой видной, статной, вот только по росту ей никто из местных не подходил. А Эдуард подошел сразу. По всем статьям.

Осенью студенты уехали и вернуться не обещали.

А через месяц Мотя поняла, что беременна.

Три дня она просто ревела от страха, а потом пошла с повинной к тятеньке. Так, мол, и так, грешна по полной программе. Думала, теперь батюшка от нее отречется.

А Евсей Иванович взял да обрадовался. Он думал, что дочка старой девой останется. За кого тут замуж-то выходить? Конечно, можно в район податься, а то и в Санкт-Петербург, будь он неладен, но Мотя от них с матерью никуда не уедет, это он знал и с каждым годом все больше печалился о судьбе дочери.

И вот те здрасте! Не было ни гроша, да вдруг алтын! В семье прибавление, и все при своих интересах: Мотя при сыне, а он при внуке.

Почему-то Евсей не сомневался, что родится мальчик. Так оно и вышло. Назвали пацана Андреем, потому что появился он на свет аккурат в последний день мая, как раз на Андрея Лампсакского, мученика.

Мать, как узнала, что дочка собирается в подоле принести, чуть не преставилась. Кричала и бранилась месяц. Еле отошла. Грозилась, что к прелюбодейному отродью, вымеску несчастному даже не подойдет, не разговаривала с дочерью до самых родов, а как увидела младенца, аж зашлась. Сама попросила на руки взять и с той поры с рук не спускала.

Как при такой любви не вырасти Андрюше красивым да добрым?

В доме Андрей был на все руки, учился хорошо, в храм ходил с удовольствием, не то, что другие ребятишки, с людьми ладил, пользовался уважением стариков.

На него уж девушки стали заглядываться, приезжали в деревню, где он помогал матери в клубе, даже из соседних сел. Но парень был строгих правил. Сначала решил отслужить, а уж после о женитьбе думать.

И по осени ушел в армию.

Мотя быстро заскучала, да так, что хоть волком вой. Писал сын регулярно, но разве письмами тоску уймешь?

Через полгода тревога так замучила Мотю, что она собралась и поехала к сыну.

Все представляла, как он обрадуется, с аппетитом будет уплетать домашние гостинцы, а она наконец нацелуется крепких румяных щек сыночка, нагладится его темных кудрей.

Мотя добиралась до части без малого три дня, а когда доехала, узнала, что сутки назад ее Андрюша погиб, вытаскивая товарищей из горящей казармы. Других спас, а на самого балка упала и придавила.

Ей даже увидеть его не дали. Тело сильно обгорело, не на что, мол, смотреть.

В один миг Мотя ослепла и почти тронулась умом.

Через несколько дней, безумную и незрячую, ее нашли у ворот Спаса-Вознесенского женского монастыря.

Настоятельница матушка Анимаиса до ухода в монастырь работала врачом на «Скорой». Она осмотрела Мотю и велела оставить.

Через год Мотя снова стала видеть, однако прийти в себя никак не могла. Почти не говорила и ничего не объясняла. Имя свое вспомнила, и все. Анимаиса сказала, что надо набраться терпения. Господь милостив.

Мотю пристроили убирать монастырский двор, мести дорожки, прочищать канавку вдоль стен.

Там, в канавке, на третьем году своего пребывания в обители Мотя и нашла коробку с полуживым младенцем.

Девочке было от силы несколько дней. Пуповина была плохо перевязана и сильно кровоточила.

Мотя принесла ребенка матушке. Та сказала:

– Выходим.

И выходили.

Крестили малютку девятого мая на Глафиру Амасийскую, праведную деву, в приделе святого Андрея Первозванного в храме Вознесения Господня.

Девицу так и нарекли – Глафира Андреевна Вознесенская.

В этот день Мотя пришла в себя. Упав в ноги матушке настоятельнице, она слезно молила ее не отдавать девочку в Дом малютки, а оставить при монастыре.

Матушка Анимаиса была женщиной разумной и понимала, что по закону это почти невозможно, но, помолившись, пошла по инстанциям. И случилось чудо. Девочка осталась на руках Моти, которая была уверена, что это Андрюшенька прислал ей вместо себя утешение. И отчество свое девочке дал.

К Моте все вернулось: и сила, и зрение, и разум. Уж этого ребенка она не потеряет.

Никто никогда не говорил Глафире, что ее нашли в сточной канаве. Все словно вычеркнули это из памяти, а вот Мотя не смогла. Заполненная темной грязной водой канава и размокшая коробка так и стояли у нее перед глазами. Даже посиневшего младенца она помнила словно в тумане, а коробку – так, будто все случилось вчера. Она не могла объяснить это странное свойство памяти, но всякий раз, когда ей чудилось, что Глафире грозит опасность, тонущая в грязи коробка не давала ей покоя.

Мотя понимала это видение как знак от Господа. Мол, будь всегда рядом, не оставляй, не покидай.

Мотя так и делала: оставалась рядом с девочкой каждую минуту. Тем более что ни тятеньки, ни матушки уже не было на этом свете. Когда она, снова войдя в разум, кинулась в родную деревню, оказалось, что родители год как померли. Сначала отец от разрыва сердца, а потом уж и мать. От одиночества.

И остались они с Глафирой вдвоем.

Глафира

Тетя Мотя была знатной ругательницей. Конечно, в монастыре любые ругательства – не только мат, но и все известные современному человеку нехорошие слова – были под строжайшим запретом.

– Это все дьявольское научение! Он вашими устами говорит! – любила повторять матушка Евтихия.

Но Моте все эти слова были не нужны. Всю жизнь прожившая в деревне, она отлично обходилась местной «терминологией», которую, кроме нее, никто расшифровать не мог, хотя догадаться о смысле было несложно.

Глафира знала, что Мотя любит припечатать словечком, поэтому сегодня с самого утра ждала вердикта на свое решение сойти с сытой чиновничьей стези.

И дождалась.

Вернувшись из магазина и повесив на крючок в прихожей пальто, которое Мотя называла салопом и, не снимая, носила почти круглый год – зимой под него надевалась вязаная кацавейка и пристегивался цигейковый воротник, – выгрузила продукты и начала:

– Вот знала я, что ты межеумок. Это ладно. Но хоть не полная балабошка! Ну чего тебе в теплом кабинете не сиделось? Нешто там одни дуботолки сидят? Небось поумней тебя будут! А все потому, что ты поперешница! Тебе слово, ты – десять!

Мотя высунула из кухни сердитое лицо, чтобы видеть, доходят ее ругательства до Глаши или нет.

Глафира, отвернувшись, гладила белье и ничего не отвечала. Улыбалась только.

– А я ведь знаю, кто тебя с пути сбил! Тетешница эта, Ирка! Так ты ее не слушала бы! Она ведь мало того, что белебеня, так еще и свербигузка! Сама больше месяца нигде не работала и тебя совращает!

Глафира знала, что Ирку Мотя приплела не зря: провоцирует! Ждет, чтобы она вступила в пререкания, стала защищать подругу, и вот тогда-то Мотя даст жару!

Ну уж дудки!

Надо набраться терпения и дождаться, когда запал иссякнет и можно будет спокойно объяснить, почему она ушла из комитета соцзащиты. Надоело глупостями заниматься. Бумажки перекладывать, как говорится.

Окончив школу, Глаша выбирала, где учиться, и раздумывала недолго. Она выросла при монастыре и много навидалась. Больные и просто глубоко несчастные люди приходили к ним, чтобы получить помощь и сочувствие. Она умела выхаживать увечных, заботиться о старых – и все это не вызывало у нее отторжения и брезгливости, наоборот, радовала возможность помогать людям.

Она легко поступила в хороший вуз на отделение, где готовили социальных работников, и ни разу об этом не пожалела. Вот только работать ей пришлось в душном кабинете, забитом бумагами и бабами, которые сами не знали, что они тут делают. Просто работали за зарплату.

Мотя ужасно пугалась всяких перемен, а больше всего – неизвестности. Ну дело ли – пойти сиделкой в чужой дом! Что за дом? Какие в нем порядки? Может, там Глашу обижать будут, а это ей, Моте, стерпеть никак невозможно!

– Чего молчишь? Неужто язык проглотила? – поинтересовалась она.

– Жду, когда ты угомонишься и мы нормально все обсудим.

Глафира сложила стопочкой белье и убрала в шкаф.

Мотя ушла на кухню и тяжело вздохнула. Вот ведь с вечера чувствовала, что денек не задастся. Так оно и сталось! Господи, прости!

Глафира тихонько подкралась и обняла сердитую Мотю.

– Да не вздыхай ты так, а то у меня сразу под ложечкой сосать начинает. Все еще лучше будет, чем раньше. Точно тебе говорю.

– Говорит она, – ворчливо ответила Мотя, но было видно, что ласковый голос Глаши подействовал на нее успокаивающе.

– Мой подопечный – литературовед, доктор филологических наук.

– Каких «лологических»? Что за науки такие? – испугалась Мотя незнакомого слова.

– Вот обзываться белебенями и тюрюхайлами ты хорошо умеешь, а слова «филология» не знаешь! – назидательно сказала Глафира. – Это наука о литературе. Филологи ее изучают и нам рассказывают.

– А сколько ему лет, твоему профессору?

Мотя все старалась держаться поближе к интересующим ее проблемам.

– За семьдесят уже. Он инвалид. Не ходит давно.

– А руки у него работают? – продолжала выпытывать Мотя.

– У него голова работает, это главное. Знаешь, из четырех претенденток он сразу меня выбрал, – похвасталась Глафира.

– Так к нему еще и очередь была?

– А то ж! Интеллигентный одинокий человек, воспитанный, приятный в общении. К тому же хлопот с ним не слишком много.

– Как не слишком много, если и горшок выносить, и мыть, и перекладывать! Все тебе одной!

– Так в нем весу сорок килограммов! Он легкий! И потом, руки у него сильные, многое он сам делает, а на кресле, знаешь, как разъезжает! Быстрее меня! И главное, очень обходительный!

– Врешь ты все! Поди, пыня еще тот!

– Да нет, он не чванливый! Добрый! Работы совсем немного будет. Он целый день за столом сидит. Работает.

– И чего же он работает?

– Книгу пишет о поэзии. Толстую.

– Тооолстую, – передразнила Мотя. – Знаем мы этих филолухов!

– Да откуда ты их знаешь?

– Все они колоброды!

– Да как же колоброды, если он день и ночь работает! – всплеснула руками Глафира.

– Ну значит, тогда колупай!

Еще и колупай! Глафира поняла, что так просто Мотя не угомонится. Надо было предпринять что-нибудь эдакое, чтобы ее отвлечь.

– А помнишь, тебе понравился платок на тетке Вале из соседнего подъезда?

– И что с того?

– А вот!

Глафира принесла из коридора сумку и, словно фокусник, вытащила тонкий, переливающийся ярким синим цветом платочек. Вообще-то вещица береглась к выходным, ну да ладно!

Мотя посмотрела и ахнула.

– Газовый!

– Газовый и даже лучше, чем у тетки Вали!

Мотя развернула платок и полюбовалась.

– А где ж ты денег на него взяла?

– Мне аванс выдали. Вроде как подъемные.

– Так ты сразу все на платок профукала?

– Да ты лучше примерь.

– Нет, ты скажи!

– Надень, говорю, а то обижусь!

Мотя аккуратно сложила платочек и повязала на голову.

– Ну как? – спросила она с замиранием сердца.

– Поди, сама глянь!

Мотя подошла к зеркалу и засмотрелась.

– Королевна! Неужто не видишь?

Глафира посмотрела на довольное Мотино лицо. Угодила с платочком-то! Прямо насмотреться на себя не может! Теперь будет думать, как завтра наденет свой салоп, повяжет платочек, пойдет в булочную, и все соседки это заметят.

– Ну спасибо тебе, Глаша. Только все равно…

– Давай чай пить, а, Моть! Ты меня уж притомила!

Мотя, забыв снять обновку, засуетилась, выставляя на стол тарелку с хлебом, сахарницу и чашки. Чай пить она обожала. Чуть управится с делами, сразу ставит чайник, а потом долго, с удовольствием пьет, смакуя сухарик или, что бывало нечасто, молочную карамельку.

Глафира села напротив, любуясь Мотей в новом платке. Много лет назад у Моти обнаружили диабет. Матушка Анимаиса сказала, что это стресс так повлиял. С тех пор Мотя сильно поправилась, раздалась, черты лица стали казаться мелкими и словно сгрудившимися посредине, придавленные большими щеками и несколькими подбородками.

Глафире казалось, что ничего милее Мотиного лица она не встречала.

– Знаешь, Олег Петрович сначала хотел, чтобы сиделка жила у него постоянно…

Мотя перестала жевать и замерла с набитым ртом.

– Не пугайся, ради Бога! Я сразу сказала, что у меня семья, поэтому постоянка меня не устраивает, и он согласился. Буду работать с восьми до шести шесть дней в неделю. В воскресенье вызовет только в крайнем случае.

– А ночью что ж? – поинтересовалась Мотя.

– С ним внучатый племянник живет, все, что необходимо, сделает.

– И в выходные сидеть согласился?

– Бартенев настоял, чтобы в воскресенье его оставляли в покое. Ему нужно личное пространство, как он выразился.

– А как же то самое?

– Мотя! Если ты не в курсе, то наука в этом вопросе шагнула далеко вперед.

– Да неужто? – поразилась Мотя. – Это куда же?

Глафира махнула рукой и не стала объяснять, Мотя, выждав самую малость, принялась за старое:

– А племяннику этому сколько лет? Небось старый уже?

Тоже нашлась хитрюга! Глафира улыбнулась.

– Да нет, не старый. Учится в университете.

Мотя заволновалась. Любой потенциальный ухажер, появляющийся на горизонте, действовал на нее дестабилизирующе. Конечно, она не собиралась всю жизнь держать Глашу у своей юбки, но доверить свое сокровище могла только тому, кто будет ее достоин. Все прежние, проходившие перед ее глазами, были, по Мотиному мнению, либо фуфлыгами, то есть совсем уж невзрачными, либо гулящими вертопрахами. И все, как один – подлыми обдувалами, готовыми обмануть ее Глашу.

– Так сколько ему? Двадцать, что ли?

– Наверное.

Глафира с подчеркнутым равнодушием запихала за щеку шоколадную конфету, которые в доме покупались только для нее.

– Ишь ты! Наверное! Да он уже, поди, глаз на тебя положил?

– Послушать тебя, так все только и делают, что глаз на меня кладут!

– А то нет? Помнишь того басалая, что в прошлом году к тебе лип?

– Да не лип он! Просто познакомиться хотел, и все! А грубо себя вел, потому что ты на него собак спускала! И вообще, Мотя, заканчивай ругаться! Что на тебя сегодня нашло?

Мотя пила чай и смотрела в окно. Можно было бы не спрашивать. Все заботы написаны у нее на лице. И важнейшая из них – она, Глафира.

Ну как Моте поверить, что Глаша уже взрослая и можно хоть немного ослабить контроль? Понятно, что Мотя чувствует за нее огромную ответственность, но все-таки ей уже двадцать четыре. Пора доверять! Только как об этом скажешь? Мотя сразу занервничает, станет плакать, а потом полночи на коленях перед иконами простоит.

Бедная моя Мотя!

Ни за что и никогда тебя не оставлю!

Соседушки

Когда Глафиру снаряжали учиться в университете, матушка Анимаиса сразу заявила, что ни в какое общежитие девочка не пойдет, а будет жить в хорошей квартире. Глаша подумала, что речь идет о съемном жилье, и воспротивилась: знала, сколько это стоит в Петербурге. Но оказалось, что с давних пор у матушки есть в городе квартира, которую держали на всякий случай. Жилье принадлежало сестре настоятельницы, которая давно умерла, завещав его Анимаисе. Изредка ею пользовались, но последние годы квартира пустовала, и матушка направила туда их с Мотей.

В новое жилье Глафира влюбилась с первого взгляда, и дело было не только в том, что никогда в жизни она не живала в квартирах.

Дом был стар, потому облуплен и некрасив до невозможности, зато стоял в самом сердце города и был по-настоящему питерским: с гулким колодцем двора, с узорчатой решеткой на воротах, выходящих прямо на Малую Морскую, и другими чудесами, главным из которых был надстроенный мансардный этаж, делавший дом похожим на парижский.

К наружной стене дома был приделан лифт, который исправно доставлял жильцов до шестого этажа. На седьмой мансардный, где находилась их квартира, приходилось подниматься по чугунной лестнице, до того звучной, что Глафира всегда знала, кто идет.

Тяжелое бумканье с остановкой на каждой ступеньке означало, что Мотя возвращается из магазина. Сколько Глафира ни ругалась, ни запрещала ей таскать тяжелые сумки, упрямица делала по-своему, считая, что Глаша все равно купит не то и не там. Недорогой маркет поблизости всего один, набор продуктов постоянный, но Мотя была убеждена, что все равно сделает лучше. Глафира подозревала, что поход в магазин на самом деле задумывался для того, чтобы в очередной раз рассказать встреченным соседкам, какая разумница ее Глаша, какая хозяйка, ласковая да воспитанная. Мотя, много лет прожившая в монастыре, где все взывало к скромности, понимала, что ведет себя не по-христиански, но ее так распирало от гордости, что сдержаться она не могла. Как реагировали на ее дифирамбы соседки, было доподлинно неизвестно, хотя Глафира подозревала, что большой радости они при этом не испытывали.

Дробный перестук каблучков возвещал, что домой спешит Надя Губочкина, соседка справа. Они с мужем тоже переехали в Питер не так давно, года через два после Глафиры с Мотей. Игорь служил на военном крейсере, потому дома бывал редко. Надя работала в салоне красоты и считала себя опытным стилистом. Как-то раз от нечего делать она прицепилась к Глафире с предложением «сформировать ее образ». Она так и выразилась – «сформировать». Глафира сразу струхнула. Надя всегда выглядела ярко и, на ее вкус, взращенный монастырским уставом, несколько вызывающе. Однако отвязаться от скучающей Нади не удалось, и, зажмурившись от страха, Глафира отдалась в руки профессионала.

Ей было уже за двадцать, но ни в салоны красоты, ни даже в парикмахерские она не хаживала. Не приучена была. Мотя вообще считала, что при Глашиной красоте никакие ухищрения не нужны. Другие пусть изгаляются, а ее красавице ненаглядной это без надобности. Сама Глафира так не думала, просто не знала, что и как нужно делать.

Сжавшись в комок и с ужасом прислушиваясь к щелканью ножниц, она внимала Надиным наставлениям.

– Вот ты волосы растила, а зачем? Все равно в пучок заматываешь. Гляди, как посеклись. Тоска смотреть. Висят, как вареные макаронины, и все. Брови вообще страхолюдские. Так, кажется, твоя тетя Мотя говорит? Ты ресницы хоть раз подкрашивала? А губы? Да не мотай головой, обрежу не то, что надо! При такой неухоженности откуда нормальному парню взяться? Надо следить за собой, чай, не девочка уже!

Возражать Глафира не смела, только думала, как среагирует на новомодные изыски Мотя. Надю та однозначно считала расщеколдой – а болтливых баб она терпеть не могла, – да к тому же ветрогонкой.

Чувствуя, как под накидкой потеет спина, Глафира ждала окончания экзекуции и жалела, что поддалась Надиному напору. А ну как она станет похожа на волочайку? Мотя преставится от ужаса, узрев, что Глафира сделалась точь-в-точь как гулящая женщина!

Надя сняла покрывало и торжественно скомандовала:

– Любуйся!

Глафира, трепеща, открыла глаза и не поверила им. Длинные волосы непонятного цвета, который люди называют русым, обрезаны и уложены аккуратными, чуть завитыми прядями. Брови, ресницы, губы – все было красиво накрашено и выглядело очень… благородно, что ли. Ничего пошлого и предосудительного. Вот только Глафира стала совсем другой. Куда-то делись тусклые, невыразительные глаза, бесцветная, бледная кожа.

Из зеркала на нее смотрела настоящая…

– Красавица! Ты, Глафира, просто красавица! – воскликнула донельзя изумленная Надя.

Но лучшим подарком в тот день стало то, что Мотя ни ругаться, ни возмущаться не стала.

– Я всегда знала, что ты лучшая, а теперь все это увидят! – вот что она сказала.

А потом взяла и отнесла Наде коробку деревенских яиц, что прислали из монастыря.

Не сразу, а постепенно Глафира научилась ухаживать за собой, и за это опять-таки спасибо надо было сказать Наде Губочкиной. Та, впрочем, тоже обделенной не осталась, найдя в Глафире благодарную клиентку и послушную ученицу.

Когда на площадку поднимался Ярик Шведов, мальчишка, совсем недавно поселившийся в квартире слева, лестница и перила ходили ходуном, словно к ним в гости шел гиппопотам. Сам Ярик был больше похож на юркого опоссума или суриката. Глафира не поверила, когда узнала, что ему уже четырнадцать, – выглядел он двенадцатилетним, но прыти в нем было хоть отбавляй. К тому же по законам жанра соседей он в грош не ставил, при каждом удобном случае хамил и ровно в одиннадцать вечера врубал на всю катушку какую-то несовместимую с представлением о нормальных человеческих звуках музыку.

Жил Ярик один. Вернее, с отцом, но тот, как доложила всезнающая Надя, уже почти как полгода лежал в госпитале. Точно она не знала, но Шведов-старший, кажется, прибыл из «горячей точки» и был серьезно ранен.

– А мать где? – спросила Глафира.

– Не видала. Может, умерла, может, бросила.

– Неужели у них родственников нет, чтобы с мальчишкой посидели?

– Похоже, нет. Ни разу не приходил никто. Растет пацан, как лопух у дороги. Но, знаешь, я смотрю – справляется! Вчера две сумки с продуктами притащил, мимо иду, чую – грибным супом пахнет и котлетами. Самостоятельный, видать!

Жалостливая Глафира всю ночь думала, как помочь одинокому мальчику. Они с Мотей решили, что надо поставить Ярика к ним на довольствие. Мотя напекла пирогов и попыталась пригласить соседа на чай. Тот даже до конца не дослушал! Огрызнулся так, что Глафира с Мотей прикусили языки и больше благотворительностью не занимались.

Самостоятельный, точно!

Глафира дружила с Надей и дипломатично старалась обходить стороной строптивого подростка.

Профессор Бартенев

Когда Мотя после появления в ее жизни Глафиры «вернулась в разум», ей доверили более сложную работу, чем подметание двора. Она была работящей, терпеливой, доброй, и матушка Анимаиса назначила ее ухаживать за больными. Мотя с радостью взялась, а Глафира стала крутиться рядом, так и научилась всему.

Справедливо считая, что справится с обязанностями сиделки, на собеседовании она держалась уверенно и спокойно. А когда пришло время приступать к работе, струхнула не на шутку.

Ну как профессор окажется излишне требовательным и строптивым? Она ведь не медсестра по образованию, а соцработник. Конечно, многое умела, но все же… На собеседовании ей пришлось упомянуть, что выросла она при монастыре, и профессор, кстати, был удивлен. Даже спросил, не послушница ли она и не собирается ли в будущем принять постриг. Глафира только улыбнулась и покачала головой.

Из дома она вышла рано, решив, что пойдет пешком, по пути немного оклемается и при профессоре свои комплексы демонстрировать не станет. Заодно и кратчайшую дорогу к дому Бартенева выучит.

Дом, в котором обитал Олег Петрович, был необычным, как и его история. Двухэтажный, довольно высокий, но узкий, когда-то он использовался как служебное помещение для большого магазина скобяных изделий и механизмов купца второй гильдии Онуфрия Евстафьевича Обручева. На первом этаже был приемный пункт, куда петербуржцы приносили сломанные механизмы, на втором – контора. По виду – обычная пристройка, только не какая-нибудь дощатая и наскоро скроенная, а каменная, оштукатуренная и с обогревом, чтобы рядом с приличным магазином не казалась убогой и не позорила хозяина. После революции магазин не закрылся и даже не был разграблен. Скобяные изделия оказались нужны людям и при Советах. Что уж говорить о механизмах! Хозяин, правда, сгинул где-то еще в тридцатых, но его детище дотянуло аж до девяностых годов двадцатого века, пока по чьей-то прихоти не превратилось в салон для новобрачных. Уж больно удачно стояло: такие места в большом городе называют «тихим центром». Новобрачные, они люди суеверные, боятся сглаза, порчи и даже завистливого взгляда. А тут – и нескромные прохожие под ногами не крутятся, и места много.

Пристройку ожидала иная судьба. К свадебному салону она почему-то не пристроилась, а была переоформлена в жилое помещение. Так посреди многоэтажного Петербурга, вдали от шумных улиц появился небольшой и довольно приличный особнячок.

Олегу Петровичу он достался вместе с женой.

С Людмилой они учились на одном курсе в университете. Она была хорошей студенткой, но совершенно не собиралась посвящать себя филологии. Этого она ни от кого не скрывала, считая, что высшее образование – просто печка, от которой нужно танцевать. После получения диплома она ушла в какой-то бизнес, а когда все теневое вдруг вылезло наружу и стало тем, чем можно гордиться, оказалось, что из нее получилась крутая бизнес-леди. Личная жизнь, правда, не задалась. Просто за делами некогда было, но когда появилась возможность передохнуть и оглядеться, Людмила всерьез задумалась о спутнике жизни. Ей давно за сорок, а она не замужем. Те ребята, с которыми делала деньги, в мужья приличной даме не годились. И тут на юбилейном вечере встречи выпускников филфака она заметила Олежку Бартенева, когда-то не на шутку влюбленного в нее и науку. С наукой, как выяснилось, у него получилось лучше, чем с ней. В свои сорок с хвостиком он был уже доктором наук и членкором – вполне солидно. А самое главное, до сих пор не женат, бедняга! Кстати, выглядел он вовсе не захудалым ботаником: интеллигентный, приятный в общении и при этом не занудный, не забитый и не шарахающийся от женщин.

Людмила взяла быка за рога и очень быстро добилась своего. А когда выходила замуж, была в Бартенева почти влюблена.

Бывшую пристройку она купила перед самой свадьбой и все отлично в ней обустроила. Домик был невелик по площади, зато в самом престижном районе. Кроме того, недалеко от университета, где преподавал муж. Людмила была хорошей женой. Она вообще все делала на пять с плюсом. Олегу Петровичу были созданы все условия для занятия наукой, и его успехами на этом поприще жена искренне гордилась.

В общем, пара из них получилась вполне гармоничная. Детей, правда, не случилось, но ни одну, ни другого это не огорчало. Она вся в бизнесе, он весь в науке. До того ли?

Профессор вовсе не был нахлебником у богатой супруги. Конечно, его заработки при кипучести профессиональной деятельности были несравнимы с доходами жены, но это искупалось авторитетом в научных кругах, званиями, наградами, наконец, статусом крупного ученого.

Так они жили-поживали да добра наживали.

А потом пришла старость.

Сначала – к Людмиле, и не одна, а с болезнями. Работать по двадцать четыре часа в сутки уже не получалось, часто она оставалась дома одна и постепенно поняла, что жили они с мужем, в общем-то оставаясь чужими людьми. Она – в бизнесе, он – в науке, а общего совсем немного. Только любимый ими обоими дом.

Олег Петрович о душевных терзаниях жены не догадывался. Он по-прежнему был востребован и успешен. В своей области, разумеется. Он-то как раз еще мог работать сутками: сидеть за столом, копаться в документах или статьи писать.

Но тут случилось неожиданное. Возвращаясь с очередного симпозиума, Олег Петрович попал в аварию. Таксист, который вез его из аэропорта, отделался легким испугом и сломанным ребром, а Бартенев остался инвалидом.

Впрочем, то, что он пересел в инвалидную коляску, мало сказалось на его деятельности. В больнице он пробыл довольно долго, зато потом кинулся наверстывать упущенное. Благо мозги в аварии не пострадали, только позвоночник и суставы ног.

Трагедию, случившуюся с Бартеневым, Людмила пережила стоически. Она даже обрадовалась, что они наконец-то больше времени смогут проводить вместе. Когда же обнаружила, что их жизнь мало изменилась, загрустила окончательно.

Так она чахла несколько лет, пока не зачахла окончательно.

В семьдесят профессор остался один.

И тогда в его жизни появились сиделки. Поначалу они раздражали ужасно. Он с трудом переносил присутствие в доме чужих людей, особенно женщин – сиделке приходилось делать всю грязную работу по уходу за инвалидом, а не только уколы и массаж. Одна, впрочем, задержалась на три года, и Бартенев успел к ней привязаться. А потом женщина уехала в Ставрополь нянчить внуков.

Надо было искать новую сиделку, и это было мучительно.

Одно хорошее агентство взялось ему помочь и даже устроило собеседование с претендентками.

Женщины все, как одна, были квалифицированными медсестрами и опыт ухода за инвалидами имели, но Олег Петрович остановил свой выбор на девушке, не имевшей медицинского образования и работавшей до этого в комитете соцзащиты.

Почему он выбрал именно ее, профессор и сам не понимал. Он даже согласился на неудобный режим работы, ведь ночью он оставался со Стасиком, безалаберным внучатым племянником, от которого толку ждать не приходилось.

И все равно выбрал именно эту. Может быть, потому, что она выросла в монастыре и у нее было очень красивое имя – Глафира. В переводе с греческого значит – изящная, искусная, утонченная.

Тетенька из агентства была недовольна его выбором и еще два дня настойчиво отговаривала, но профессор остался тверд. Может, он и пожалеет о своем выборе, но что-то подсказывало: с этой будет интересно общаться. Может, они даже подружатся. С чего он это взял, профессор объяснить не мог.

Карьерный рост

Первый день, как и предполагала Глафира, стал комом. Причем большим. Профессор ее стеснялся, она боялась, что покажет себя неумехой, в общем, устали оба.

Хотя профессор ей понравился сразу. Не только интеллигентностью, спокойным, приятным обхождением, но и еще двумя очень важными, на ее взгляд, качествами: умением терпеть боль и чувством юмора.

Вернувшись домой после первого рабочего дня, Глафира проделала над собой необходимую работу. Заключалась она в том, что весь вечер они с Мотей молились Пантелеймону Целителю, чтобы помог обрести твердость в помощи страждущим.

Видимо, профессор сделал то же самое, потому что дело с новоявленной сиделкой сразу пошло веселей.

Конечно, Бартенев угадал все ее страхи, и это было странно, потому что Глафира была уверена: по ее непроницаемому виду ничего понять нельзя. Подбадривать привычными словами он не стал, а рассказал забавную историю о том, как Александр Сергеевич Пушкин приехал в свое имение в Михайловском и обнаружил, что его няня в свои семьдесят выучила новую молитву «об умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости». Пушкин нашел это уморительным: Арина Родионовна растила его с колыбели и в детстве не раз прикладывала руку к его шаловливой попе.

– А у вас в загашнике что-нибудь подобное есть? Ну… про умиление моего сердца и укрощение духа свирепости?

Глафире стало смешно. В самом деле, чего она тушуется? Никто ее не съест.

Она принялась за привычное дело и быстро позабыла, что надо бояться.

Помог, видать, Пантелеймон.

К тому же Моте, явившейся в профессорский дом с ревизией, Бартенев тоже понравился. Она, правда, виду не подавала, старательно хмурила брови и навела на профессора такого страху, что он поклялся на иконе Матроны Московской: будет приглядывать за Глафирой «пуще самого Ангела-Хранителя». Бартенев так впечатлился, что, кажется, забыл, кто из них кому сиделка, а довольная собой Мотя отбыла восвояси, пообещав наведываться «в случае чего».

С той поры профессор в самом деле стал, как он говорил, «курировать» Глафиру, и это ему даже нравилось. Словно они уравнялись в правах.

Довольно быстро Глафира обустроила их совместную с профессором жизнь. Незаметно для себя Олег Петрович перестал сжиматься, когда она надевала на тонкие руки перчатки, готовясь к неприятным и очень грязным процедурам, забыл, что надо стесняться своих тощих волосатых ног, когда она делала массаж, и с готовностью снимал штаны, подставляя задницу под шприц.

Он полюбил с ней разговаривать. Обо всем: о жизни, о погоде, о книгах. Оказалось, это очень интересно – просто общаться.

Почему с женой они делали это так мало и редко? Желания не имелось? Были слишком заняты собой и своими делами?

Девушка Глафира заставила его размышлять о том, что в человеческой жизни на самом деле важно, и профессор был ей благодарен.

А через некоторое время он обнаружил, что сиделка с удовольствием слушает его рассказы о литературе девятнадцатого века, периода царствования Александра Первого, его самого любимого времени. На эту тему Бартенев мог говорить бесконечно, было бы с кем! И тут такая удача! Слушательница не просто внимательная, а заинтересованная!

Выходит, не ошибся он с выбором! Олег Петрович похвалил себя за провидческий дар и задумал один интересный ход. Нетривиальный, нестандартный и довольно новаторский.

Глафира о задумке профессора узнала не сразу. Она была занята более важными вещами. Например, выстроить отношения со Стасом, родственником профессора и ее ночным сменщиком.

Сложность заключалась в том, что первая роль Стасика вполне устраивала, а вторая – абсолютно нет.

Мать Стасика приходилась профессору родной сестрой, но ее жизнь была далека от той, которую вел Бартенев. Неизвестно, каким манером, но судьба занесла ее из Петербурга в маленький поселок в Костромской области с непоэтичным названием Гравийный Карьер. Подробностей не знал и сам Олег Петрович, хотя по некоторым признакам предположил, что в этот Карьер его сестра приехала вслед за очередным сожителем, который освободился из мест лишения свободы и решил обосноваться подальше от цивилизации, а заодно и от греха.

У этой веселой пары было двое детей, которые проживали с родителями и к звездам не рвались. А вот один из внуков, юный Станислав, окончив школу, неожиданно решил обосноваться в Северной столице. Ольга Петровна, души в нем не чаявшая, вспомнила о брате, с которым не общалась несколько лет, и напрягла его по полной. Тот «поступил» внучатого племянника в приличный вуз и поселил у себя.

Стасик был порождением своего времени и среды, в которой вырос. Он хотел всего и сразу, но только не работать. Живя у Бартенева на полном обеспечении, он ничем особенно не утруждался и никогда не печалился. Дядя, как он звал Олега Петровича, его кормил-поил, мать с бабкой присылали денежки, которых не всегда хватало, но в этом случае можно было немного поклянчить у профессора или даже незаметно стырить. Немного, разумеется. Так, по мелочи.

И тут вдруг оказалось, что ему придется работать ночной сиделкой, да еще и в воскресенье, как выразился дядя, «страховать от несчастного случая». Стасик был оскорблен в лучших чувствах, даже негодовал, но недолго. Старик пообещал за такой жуткий напряг неплохие денежки, и Стас согласился. К тому же выяснилось, что ему не придется ночевать на стуле у кровати инвалида. Если понадобится, дядя нажмет на специальную кнопочку.

На Глафиру, из-за которой ему придется ночами безвылазно сидеть дома, Стасик злился гораздо дольше. Тоже мне сиделка, называется! Больно хорошо устроилась за его счет! Ночью работать она, видите ли, не может! На хрена тогда сиделкой нанималась? Шла бы в магазин. Те по ночам не работают.

Глафира все понимала и тоже первое время негодовала на первобытный махровый эгоизм Стасика, а потом решила, что не родился еще тот богатырь, с которым она не нашла бы общего языка. Понаблюдав за повадками оболтуса, она смекнула, что ключ к нему лежит в двух плоскостях: еде и уважении.

С первым она разобралась довольно быстро. Нигде не умеют так вкусно и сытно готовить, как в монастырях. И этой наукой она владела совсем неплохо.

На уважение времени ушло гораздо больше, но Глафира справилась. Свою непритязательную сущность по младости или глупости Стасик не умел скрывать совершенно, поэтому даже в кругу сверстников уважением не пользовался. К тому же он был из деревни, а это в разы усложняло ситуацию. Глафира сразу стала относиться к молодому человеку серьезно и с уважением. Не как прислуга к хозяину, разумеется, а просто как к взрослому, умному человеку, достойному родственнику почтенного профессора. Стас заметил это не сразу – привык к пренебрежению, – но потом оценил и сбавил обороты. Начал здороваться, после обеда говорить «спасибо», а однажды даже помог Глафире вымыть инвалидное кресло, на котором она вывозила профессора на прогулку.

Итак, Стасика она худо-бедно причесала. Теперь можно успокоиться и просто делать свое дело.

Глафира окончательно перестала нервничать и постепенно стала получать от работы удовольствие. Она была уверена, что так будет продолжаться и дальше.

Но однажды Бартенев зазвал ее к себе в кабинет и, усадив, объявил, что собирается предложить ей новую работу. Глафира напряглась. Уволить ее хочет, что ли?

– Академия наук обратилась ко мне с предложением, от которого невозможно отказаться, – начал Бартенев, глядя на нее торжественно и загадочно. – В Россию прибыл архив одного очень известного человека, и мне предложили им заняться. Хочу, чтобы вы стали моей помощницей.

Господи, о чем это он? Ерунда какая-то!

Видимо, мысли отразились на ее лице.

– Вижу, что вы, уважаемая Глафира, поражены, но, умоляю, не торопитесь отказываться. Подумайте, ведь это может быть интересно.

– Олег Петрович, помилуйте! Я соцработник по образованию. К архивам отношения никогда не имела. Ничего об этом не знаю.

– Я вас научу, тем более работа помощницы не столь тяжела, как кажется. Возможно, вам понравится.

– С чего вы взяли?

– Вижу в вас живой ум и стремление к познанию! Считайте, что я предлагаю вам научный эксперимент!

– Какой?

– Перейти из сиделок в ассистентки ученого!

Ничего себе! Вот это карьерный рост! Разве такое бывает?

Архив Лонгинова

Считая, что дожимать Глафиру нужно немедля, Бартенев подкатил к стоящему возле дивана ящику и со словами «посмотрите-ка на это чудо» отбросил крышку. Даже до стоящей за два метра Глафиры донесся запах пыльной бумаги и плесени.

Ящик был забит до отказа. «Да тут и за год не разберешься», – с тоской подумала она.

«Если Мотя узнает, что я целыми днями чахну над сундуком и глотаю пыль, она устроит профессору Мамаево побоище, чтобы не гробил ее дитя».

– Представляете, сколько тайн скрывается в этом ящике? Мы с вами можем стать первооткрывателями, Колумбами в истории и литературе! Мы сделаем такие открытия, каких еще не знали! Новые имена, факты, раритетные документы! Согласны?

Глафира не знала, что сказать. Видя, что будущая соратница по разгребанию пыльных бумаг колеблется, Бартенев поддал жару:

– Нас ждет успех! Слава! Нобелевская премия!

Глафира покосилась на вошедшего в раж профессора. Ну разошелся! И ведь в самом деле в это верит!

Ей почему-то вдруг стало жалко его. Бедный одинокий Олег Петрович! Много лет сидит в своем кабинете, прикованный к инвалидному креслу, этому дому, работе. Других радостей у него давно нет. Ну и что же, снова бросить его одного, чтобы он чах тут в пыли, как царь Кощей над златом? Уж как-нибудь разберется она с бумагами. Читать умеет, считать – тоже. И здоровье у нее получше, чем у профессора. Господи, благослови!

Глафира выдохнула и сказала:

– Я согласна вам помогать, Олег Петрович. Рассказывайте.

Бартенев аж засветился. Надо же, согласилась! И денег не потребовала! Вот чистая душа!

После обеда и часового отдыха – режим Глафира соблюдала строго – они засели в кабинете и углубились в историю.

– Николай Михайлович Лонгинов в свое время был личностью примечательной. Родился он в конце восемнадцатого, а умер в середине девятнадцатого века. Сын сельского священника Харьковской губернии дослужился до действительного тайного советника, сенатора, члена Государственного совета. В советское время такая карьера мало кому из простых людей снилась!

– Вы сказали, что архив прибыл из Австралии. Как он туда попал?

– Сие есть самое удивительное. У Николая родилось три сына. У двоих из них были дети, а значит, и внуки, но следы рода Лонгиновых, как это часто бывало в России, давно потерялись. Последние известные потомки – дочери правнука Николая Лонгинова, Юрия Михайловича Козловского, умершего в тысяча девятьсот сорок третьем году и похороненного в Париже. Видимо, сей дивный город и стал точкой отправления архива в долгое плавание по городам и весям. В конце концов осел он в Австралии в доме одного фермера, который и не ведал, что его предки были русскими дворянами. Бумаги долго валялись на чердаке, пока фермер не решил их наконец выбросить.

– Ах!

– Вот и я сказал «ах», когда об этом услышал. Однако фермер был не дурак, а может, и дурак, но предприимчивый. Сперва он решил в эти бумаги заглянуть, но ничего не понял. Русского он не знал, понятное дело. Тогда фермер позвал на помощь одну древнюю бабушку. В ее доме он как-то видел письмо, в котором были такие же буквы. Фермер дал ей несколько писем. Бабушка прочла и зарыдала. Ей попалось благодарственное письмо императора Николая Первого своему верному слуге Николаю Михайловичу Лонгинову с личной подписью и печатью. Пока бабушка плакала от счастья и целовала вензель государя, фермер сообразил, что бумаги могут принести немалую прибыль. Дело закрутилось. Слава богу, у него хватило ума не выбросить архив в свободную продажу, а сразу обратиться в Российскую академию наук. Даже беглого взгляда на сканы, присланные из Австралии, хватило, чтобы понять: в наши руки попало сокровище. Академия сторговалась с австралийцем и – вуаля! – архив наш!

– Как я поняла, он имеет историческую ценность.

– И немалую, прекраснейшая Глафира Андреевна!

– А почему обратились к вам? Вы же литературовед.

– Причин тому несколько. Во-первых, кандидатскую диссертацию я писал по лицейскому периоду Пушкина и тогда столкнулся с трудами Михаила Николаевича Лонгинова, младшего сына Николая. Он был известен как прозаик, поэт, мемуарист. Кстати, тоже окончил Царскосельский лицей. Михаил долгие годы разыскивал редкие и неизданные материалы Пушкина, даже сборник составил, так что фамилия Лонгинов была хорошо мне знакома. Докторскую я писал по истории литературы первой половины девятнадцатого века и до сих пор считаюсь крупнейшим специалистом. К кому же обращаться, как не ко мне?

Глафира уловила в голосе Бартенева обиду.

– Простите невежду, профессор.

– Ничего, со временем это пройдет. Как только вы начнете со мной работать, процесс образования наберет космическую скорость!

Глафира внутренне содрогнулась. Она-то думала, что школьная парта осталась в прошлом.

– Кроме того, передали не все бумаги, а только ту часть, которая касается интересующего меня периода. Весь архив с трудом уместился в четырех больших сундуках! Представляете, что там может быть?

Конечно, Глафира не представляла. Чем больше она вникала в суть своей будущей работы, тем страшнее ей становилось.

Куда она полезла? И главное – что на подобные выкрутасы скажет Мотя?

Выслушав ее рассказ, та выдала:

– Ничего. Бог терпел и нам велел. Авось как-нибудь справишься. Ты у меня умница-разумница, не растыка, не печная ездова и не баламошка лободырная какая-нибудь! Завтра попросим у батюшки благословения – и за дело!

В который раз Глафира удивилась Мотиной мудрости. Другая бы отговаривать стала, а эта все поняла, как надо.

Мотенька моя любимая!

Ложась спать, Глафира улыбнулась. И правда, глаза боятся, а руки делают. Интересно, что они найдут в этом архиве?

Письмо

Самое приятное ожидало Глафиру наутро. Олег Петрович встретил ее сообщением, что с этого дня повышает зарплату в два раза. Это было по-королевски! Ей и так платили хорошо. А теперь можно будет не думать, на что купить Моте лекарства, хватит ли дотянуть до конца месяца, смогут ли они купить новые сапоги к зиме. И вообще, перед ними открывались большие возможности. Глафира даже решила, что сегодня же по пути домой купит билеты в Александринку или Мариинку. А лучше – в оба театра сразу. Мотя обомлеет.

Через несколько дней она поняла, что не зря согласилась участвовать в бартеневском «эксперименте». При том распорядке дня, что она завела в доме, времени действительно оставалось достаточно. Чем сидеть сиднем в ожидании, когда профессор проснется или закончит очередную статью, не лучше ли что-нибудь поделать? Так она и поступила. Едва выдавалось свободное время, Глафира подходила к ящику и, осторожно вынув несколько бумаг, принималась за опись. Это было ее первое поручение на посту ассистентки.

Утром после процедур и завтрака они с профессором отправлялись на прогулку. Для этого надо было пересесть в «гуляльную» коляску из «домашней». Первая была старомодной, с толстыми, тяжелыми колесами: как раз для российских дорог. «Домашняя» – из дорогих, с электроприводом, пультом управления и всякими штуками, не менее сложными, чем у автомобиля. Сменяя друг друга, обе коляски – Бартенев называл их «каталками» – ждали у лифта, который обустроила покойная супруга профессора сразу после того, как выяснилось, что ходить Олег Петрович не сможет. Он был настоящим чудом техники. Производителем значилась известная швейцарская фирма, и ей не приходилось стыдиться за свой продукт: много лет лифт работал безотказно, поднимая профессора на второй этаж, где располагались спальня и кабинет.

Пересадив высохшего с годами до «бараньего» веса профессора с одного кресла на другое, Глафира везла его в парк или просто на улицу и начинала докладывать о том, что нашла в сундуке. Бартенев слушал и решал, что из документов он возьмет в работу в первую очередь. А потом незаметно переходил на разговоры об очень интересных вещах: поэзии, непростой и очень насыщенной событиями жизни людей в далеком девятнадцатом веке, любовных перипетиях, трагических и счастливых переплетениях судеб.

Время прогулки пролетало незаметно, и после обеда, уложив Бартенева в постель, Глафира снова возвращалась к архиву, который становился ей интересен день ото дня все больше.

Так она, пожалуй, и вправду переквалифицируется в научного работника!

На пожелтевшем конверте из плотной бумаги, запечатанном наполовину раскрошившимся сургучом, не было ни имени адресата, ни подписи отправителя. Глафира пощупала конверт и почувствовала, что, кроме письма, в нем есть еще что-то: маленькое, но твердое. Повертев конверт, она отложила его в сторону и занялась другими бумагами.

О странном конверте она вспомнила только к вечеру и отнесла его Олегу Петровичу.

– Вот, нашла среди бумаг в маленьком ящике.

Бартенев приблизил к глазам сургучную печать.

– Плохо виден штемпель. А может, и не штемпель… Подайте-ка нож… Хотя, нет, нужно просто немного нагреть.

Олег Петрович подержал конверт над стеклянным плафоном настольной лампы и осторожно отделил сургуч.

Внутри был небольшой листок бумаги, сложенный вдвое, а потом на стол выпала женская серьга. Олег Петрович поднес ее к свету. Прозрачный камень каплевидной формы вспыхнул благородным блеском.

– Похоже, бриллиант. Посмотрим, чья это пропажа.

Он развернул листок, и вдруг руки у него затряслись так, что письмо чуть не выпало из пальцев.

– Что такое, Олег Петрович? – испугалась Глафира.

– Постойте, не может быть… Или я совсем дурак… или…

– Что там?

– Подождите!

Бартенев оттолкнулся от стола и подъехал к книжной полке. Перебрав несколько томов, он вынул один и вернулся к столу. Раскрыв книгу, Олег Петрович быстро ее перелистал и открыл на странице с фотографией какого-то текста, написанного торопливой рукой. Положив рядом с книгой листок из письма, он впился в них глазами и замер. Глафира – вместе с ним.

Так продолжалось минут пять, пока Бартенев, наконец обретший способность шевелиться, не поднял на нее совершенно осоловелые глаза. Глафира испугалась.

– Олег Петрович, может…

– Нет, не может. Не может быть, потому что… просто не может!

– Господи! Да что вы такое увидели?

– Не поверите. И я бы не поверил. Знаете, что вы мне принесли?

– Даже не догадываюсь, честное слово.

– Это письмо написано рукой Александра Сергеевича.

– Пушкина? – спросила Глафира, уверенная, что сейчас Бартенев рассмеется ей в лицо.

Какого Пушкина? Вы бы еще Иоанна Васильевича вспомнили!

– Да, – коротко ответил Олег Петрович.

Глафира моргнула.

– Это даже не письмо, а записка, словно человек писал из последних сил. Пропуски, незаконченные фразы. – Он прочел вслух: – «Прощайте… Слезу Евы, случайный дар Ваш… не могу забрать с собой… Благослови… Ваши деяния. Навеки…» – Помолчал и добавил: – Подписи нет, но есть дата – двадцать девятое января, рядом две буквы – «с» и «г». Сего года, значит. И поставлена другой рукой.

– Какого сего?

– Думаю, тридцать седьмого. То есть, получается, письмо написано в день смерти. Я много лет имел дело с архивными документами. По качеству бумаги могу точно сказать, к какому времени они принадлежат. Смотрите, конверт, написанный пером текст… Я просто уверен, что это не подделка.

– Кому же оно адресовано?

– Полагаю, той, кому принадлежала эта серьга.

Бартенев взял сережку и, задумчиво глядя на нее, сказал:

– Слеза Евы. Действительно, форма бриллианта напоминает слезу. Кто такая эта Ева?

– А серьга дорогая?

– Не в этом дело, Глафира. Пушкин общался преимущественно с женщинами, которые могли позволить себе дорогие украшения. Гораздо интереснее, почему он не назвал себя. Даже подписи нет.

– Значит, она знала его почерк.

– Или свою сережку. Странно, но я нигде не встречал имени Ева. Конечно, понимаю, что в свой Донжуанский список он включил далеко не всех женщин. Список был составлен, что называется, на скорую руку. Но этого имени не было ни в письмах, ни в воспоминаниях друзей.

– Ева. Красивое имя.

– Наверное, только для того времени, скажем так, странное.

– А если это кличка?

– Скажете тоже – кличка!

– Ой, простите, псевдоним.

– Хотите сказать – вымышленное имя? Возможно.

Глафира глянула на часы и заторопилась. Через сорок минут ужин, потом таблетки и отдых. Мысленно она перебрала имеющиеся продукты и решила, что успеет сбегать к соседке за творогом. Пока будет вариться картошка, можно сделать сырники к чаю. Сметану она купила еще вчера, а котлеты пожарит за десять минут.

С озабоченным видом Глафира припустила в кухню вершить великие дела, и профессор, проводив ее глазами, остался один.

Странная Ева не давала ему покоя. Вряд ли в России кому-нибудь пришло в голову назвать девочку ветхозаветным именем. Скорее всего, Глафира права: оно вымышленное. Кто же за ним прячется?

Олег Петрович нажал кнопочку, и кресло бесшумно покатилось. Он стал наматывать круги по комнате, повторяя, как заклинание:

– Ева, Ева, Ева…

В голове что-то крутилось, но он никак не мог поймать мысль за хвост. О какой такой Еве думал Пушкин перед смертью. Всех, кто был ему дорог, знают наперечет в алфавитном порядке и в хронологическом. Откуда взялась эта Ева? Вряд ли в последние перед дуэлью дни он умудрился завести новый роман. Хотя… зная его натуру, можно предположить и такое. Но… нет, тогда ему было чем заняться и без амуров. К тому же серьга. Она откуда взялась?

Бартенев подъехал к столу и взял в руки письмо. Боже! Сколько нежности и боли в каждом слове! Он любил ее. Сильно любил. И это – «Ваши деяния». Какие деяния? Кому можно написать такое?

Он снова закружил по комнате, словно разгоняя мысли.

– Думай, старый хрыч, думай, напрягай извилины!

Извилины напрягались изо всех сил, но просветление не наступало.

– Ева, Ева. Адам и Ева. Ева и Адам.

Он вдруг остановился посреди комнаты. Кресло немного пожужжало и замерло.

– Адам. Адам. Адам? Нет, не может быть!

Профессор уставился в одну точку и с минуту сидел, пытаясь разобраться в сумбуре, творящемся в его голове.

– «Призрачно все в этом мире бушующем, есть только миг, за него и держись», – вдруг запел он фальцетом и погладил себя по голове: – А ты еще варишь, старый мой котелок.

Ева

Когда на профессора находил стих, Глафира старалась не приставать к нему с занудными требованиями соблюдать режим, вовремя питаться, отдыхать и все такое. Старалась делать все сама и молча. Например, заходила в кабинет с тарелкой, и пока Бартенев продолжал искать что-то в книгах, потихоньку скармливала ему кашу или омлет. Таким же манером давала лекарства. Единственное, что невозможно было сделать без его участия, – прогулки. Вообще-то гулять Олег Петрович любил, особенно в последнее время, когда у них с Глафирой появилось столько тем для обсуждения, но только не когда на него находил «исследовательский раж»! В этом случае на уговоры уходило не менее получаса. Нырнув с головой в работу, Бартенев ни в какую не соглашался отвлечься хоть на минуту. Даже для отправления естественных надобностей ехал с ней как приговоренный.

Олег Петрович был упрям, но Глафира упрямей. Кроме того, на ее стороне уверенность в своей правоте и недюжинное профессиональное терпение.

В конце концов профессор сдавался, с унылой миной позволяя себя одеть и взгромоздить на «гуляльную каталку», с ее огромными колесами, которые нужно было крутить руками. Профессор этого не любил, поэтому Глафира просто толкала кресло перед собой. Как детскую коляску.

Утро выдалось пасмурным, хотя дождя не было.

Обычно разговорчивый, профессор молчал, нахохлившись, как воробей. «Наверное, размышляет об архиве Лонгинова», – подумала Глафира и вспомнила недавний разговор со Стасиком, который любил посплетничать.

К вящему удивлению Глафиры, оказалось, что у профессора имеется дама сердца. Она моложе Бартенева лет на двадцать, что не мешало Стасику называть ее «старой кошелкой». Глафира была удивлена, потому что никогда не встречала в доме ни одной женщины.

– Да она уже к нам не ходит! – сообщил Стас и с гордостью добавил, что это он отвадил престарелую ухажерку.

– Прикинь, ее Вера Аполлоновна зовут! Папаша был Аполлон! Это кто же из предков удумал так ребенка назвать? – веселился Стасик.

Оказалось, что он сразу заподозрил даму в корысти. Ну не могла же она влюбиться в старика? Сама уже на ладан дышит! Поди, решила: когда дядя отбросит копыта, профессорские хоромы ей достанутся. Конечно, она же в пригороде живет, а тут центр города!

Глафира слушала довольного собой Стаса в ужасе, но возражать не стала. Она ведь никогда не видела эту Веру Аполлоновну и ничего о ней не знала.

И все же ей было почему-то жаль профессора и его несбывшуюся любовь.

Она взглянула на понурого Бартенева. С чего она решила, что ни о чем, кроме работы, тот думать не в состоянии? А как же утверждение поэта, что «любви все возрасты покорны»?

Интересно, кто она такая, эта Вера Аполлоновна?

Глафира хотела уже было растормошить профессора, начав свой обычный утренний доклад, но почему-то не стала.

Ей ведь тоже было о чем подумать.

Например, о том, что в последнее время Мотя часто жаловалась на боль в ноге и усталость. Значит, диабет потихоньку продолжал подтачивать организм. Это плохо. Надо уговорить Мотю лечь на обследование. Но как? От одной мысли о больнице у нее начинался приступ паники. И главной ее докукой было то, что она оставит Глафиру одну. Великовозрастную девицу двадцати четырех лет! Можно, конечно, посмеяться, но на самом деле все было очень тревожно. Какой бы фокус придумать, чтобы объехать Мотю на кривой козе?

Думая каждый о своем, они проехали несколько километров и вернулись в дом. Пересев в «домашнее» кресло, профессор тут же направился к лифту и, поднявшись, покатил к своему любимому столу. Глафира сняла с него пальто и боты, не отвлекая, и тихонько направилась по своим делам.

И все же, что на него сегодня нашло?

Впрочем, через некоторое время она успокоилась. К ужину Бартенев спустился в обычном для него состоянии собранности и даже был чем-то доволен.

Все-таки работа, а вовсе не любовь. Хорошо это или плохо?

В этот раз «исследовательский запой» продолжался двенадцать дней. А на тринадцатый он выкатил на площадку и, свесившись, крикнул ей сверху:

– Вы не поверите, что я нашел!

Она подняла голову. Олег Петрович был бледен от возбуждения. Глафира быстро поднялась в кабинет. Как бы ему хуже не стало от такого рвения!

– Я искал и нашел! Это просто невероятно! Вы не поверите!

– Поверю! Вам я верю сразу и во веки веков! – торопливо заверила его Глафира.

– Нет, вы послушайте! Это же открытие! Я нашел в воспоминаниях правнучки Натальи Федоровны Шаховской, в замужестве Голицыной, бывшей любимой фрейлины Елизаветы Алексеевны, жены Александра Первого еще в бытность той цесаревной, один интереснейший факт! Просто невероятный по своей интересности! Но сначала передохну.

– Вам плохо? – сразу вскинулась Глафира.

Бартенев покрутил головой.

– Отлично себя чувствую! Превосходно! Только есть опасность хлопнуться в обморок от счастья.

– Ну уж этого я не допущу!

Глафира быстро сделала укол, налила в стаканчик капель и посмотрела на Олега Петровича.

Он откинулся на спинку кресла, пытаясь немного успокоиться.

– Елизавету, урожденную Луизу Марию Августу Баденскую, выдали за цесаревича Александра еще девочкой. Екатерина Вторая торопилась женить внука в надежде сделать его императором через голову сына Павла. Совсем юная Елизавета, ей было всего четырнадцать, к замужеству оказалась не готова. Цесаревич, уже довольно развращенный придворными дамами, хоть поначалу и увлеченный женой, скоро остыл и пустился во все тяжкие. Женщины навсегда остались, простите за оксюморон, его самой сильной слабостью. Недаром на Венском конгрессе восемьсот пятнадцатого года венцы говорили, что русский царь любит за всех. Но ладно. Дело в общем-то не в этом. Оставленная мужем Елизавета страдала. Одна, в чужой стране. Не позавидуешь. А тут еще фаворит Екатерины Второй Платон Зубов грязно домогается, прямо проходу не дает. Короче, она искала защиту и нашла ее в лице ближайшего друга Александра Адама Чарторыйского, или Чарторыжского, как часто пишут. Он был старше почти на десять лет и необыкновенно хорош собой. Некоторые считают, что инициатором любовных отношений стала Елизавета. Вранье, по-моему. Это перед ней мало кто мог устоять. Хороша была и в молодости, и в зрелости! Но, так или иначе, они стали встречаться. Закончилось все довольно плачевно. В тысяча семьсот девяносто девятом году, кстати, в этот год родился Пушкин, Елизавета после пяти лет бесплодного брака произвела на свет черноволосую девочку, очень похожую на Адама. Император Павел был в ярости и от греха подальше сослал Чарторыйского в Италию. Мария прожила чуть больше года – тогда совсем не умели лечить обычные детские болезни – и умерла. Елизавета вновь осталась одна.

– Печально.

– Весьма, но сейчас не об этом. В записках правнучки Шаховской я нашел сведения о том, что в своих записочках и коротких письмах к Елизавете Чарторыйский называл ее Евой. Адам и Ева, понимаете? Шифровался так. Любовная связь с невесткой императора – не шутки. Павел Первый умел страх наводить. Так вот, перед отъездом в Италию он подарил ей на память бриллиантовые серьги каплевидной формы.

– «Слезы Евы»! – ахнула Глафира.

– Именно. Нашлась хозяйка, представляете?

Бартенев зашелся мелким смехом.

– Ева-прародительница! Весьма подходящее имя для Елизаветы. Боже, я даже не надеялся на такую удачу!

– А как серьга могла попасть к Пушкину? Они были знакомы, я знаю… но…

– Ничего такого, не волнуйтесь. Впервые Пушкин увидел Елизавету Алексеевну на открытии лицея. Мог ли он с горячей африканской кровью в анамнезе не влюбиться в этакую блистательную красавицу? Не отвечайте, вопрос риторический. Императорская семья проводила лето в Царском Селе, а бесшабашные лицеисты частенько через забор залезали в парк, в том числе по ночам. Александр даже жаловался директору лицея, что его воспитанники обобрали все яблоки в царском саду. В ходу была легенда, что как-то летней ночью Пушкин видел купающуюся в пруду Елизавету Алексеевну.

– Я читала, что лицеистом Пушкин был все время в кого-нибудь влюблен.

– Э-э-э… Не путайте влюбленность в смертных женщин с бессмертной любовью к богине. Помните? «Я, вдохновленный Аполлоном, Елизавету втайне пел!»

– Как у Петрарки и Беатриче?

– Да! Пока еще я не знаю, как серьга императрицы могла оказаться у мальчишки-лицеиста, но допускаю, что это вполне возможно. Надо вернуться к воспоминаниям бывших лицеистов. Вдруг где-то что-то проскочит.

Но Глафира, глядя на его горевшие лихорадочным румянцем щеки и полубезумные глаза, решила, что больше потакать его капризам не будет.

– Олег Петрович, вы ужасно устали, и сегодня я уже не могу позволить вам никакой нагрузки.

– Подождите, голубушка Глафира Андреевна. Я ведь не сказал, что брошусь на поиски с низкого старта. Позвольте только закончить историю об отношениях поэта и императрицы.

– Завтра.

– Нет, сейчас.

– А лекарство за вас кто будет принимать? Пушкин?

– Умоляю, умнейшая и славнейшая Глафира Андреевна, не поминайте Александра Сергеевича всуе!

– Хорошо, не буду! Не волнуйтесь только!

– Да как же не волноваться, голубчик мой! Ведь вам самой ужасно интересно. Так?

– Так, но…

– Вы думаете, что я устаю от роли рассказчика? Отнюдь! Поверьте, так я отдыхаю!

– Только сначала переложу вас на кровать, договорились? Через час у нас массаж, будете уже готовы.

Бартенев помогал ей сильными руками, и вдвоем они благополучно переместили его на кровать.

– Помните, я давеча упомянул о Донжуанском списке Пушкина?

– Конечно. Даже в школе о нем рассказывают.

– Неужели? – поразился Бартенев. – Не знал, что эта тема включена в школьную программу. Так вот, среди женских имен в нем есть одно неназванное. Пушкин обозначил его двумя латинскими буквами «N». В разные годы исследователи доказывали, что под ними скрываются то Мария Раевская, то Наталья Кочубей. Ерунда, я считаю. Речь шла о самой главной любви поэта – Елизавете Алексеевне Романовой, жене Александра Первого. Только ее имя он не посмел назвать в длинном списке своих душевных привязанностей. И не только потому, что она была императрицей. Это женщина другого толка. Рядом с ней все остальные – просто «колхоз», как сказала однажды одна известная писательница.

– Он любил ее платонически?

– Без вариантов. Ему нужна была именно такая любовь: тайная, светлая, безнадежная, чистая. Для другой имелось много охотниц. Но не Елизавета.

– Значит, последнее письмо адресовано ей?

– Почти уверен. То есть я точно уверен, но доказать это можно будет, лишь когда мы узнаем тайну серьги. А мы ее узнаем.

– При вашем характере – не сомневаюсь.

– Кстати, знаете ли вы, хотя, конечно, не знаете… Некоторые уверены – и я в их числе, – что знаменитое «Я помню чудное мгновенье» посвящено вовсе не Анне Керн.

– Как так? Любому школьнику известно…

– Да Керн просто приняла желаемое за действительное! Она нашла стихотворение среди страниц «Евгения Онегина», стала пытать Пушкина, приставать, и ему пришлось нехотя согласиться, что написано о ней. Не мог он сказать правду, и все тут!

– Вы меня удивили! Еще одним мифом меньше.

– Зато другим больше! – засмеялся Олег Петрович, поправил подушку под головой и совсем другим тоном сказал: – Получается, он знал, что Елизавета Алексеевна не умерла в двадцать шестом году в Белеве.

– Это вы о чем?

Бартенев посмотрел на нее задумчиво.

Версии

А время между тем шло.

«Сегодня домой попаду к полуночи, и то, если повезет», – подумала Глафира, заканчивая массаж ног, и хотела вздохнуть, но удержалась.

Конечно, если бы не Мотя, которая, наверное, уже сто раз разогревала ужин, она бы слушала рассказы Бартенева до утра. Надо бы сказать Стасику, что…

А где, кстати, он?

Глафира глянула на часы и забеспокоилась еще больше.

Без четверти восемь. Уже два часа, как он должен ее сменить.

– Олег Петрович, Стас звонил?

– Нет. Господи, уже почти восемь! Что же вы молчите! Срочно звоните!

Глафира набрала номер Стаса и минут пять слушала переливы то ли японской, то ли китайской музыки.

– Алло, – наконец лениво ответили ей, – кто говорит?

– Я говорю! Мне уходить пора. Ты где?

– Черт-те где! – весело ответили ей.

– Стас, уже восемь вечера, ты собирался быть к шести.

– Ничего я не собирался. Это вы все меня собирались уморить в вашей богадельне!

«Пьян до бесчувствия, – поняла Глафира. – Ну и что мне теперь делать?»

– Что там? – тревожно спросил Олег Петрович.

– Кажется, Стас… занят.

Она решила быть дипломатичной, чтобы не портить и без того напряженные отношения между родственниками.

– Напился, – проницательно заметил Бартенев. – Ну что ж, не возьмусь его осуждать. Жизнь со мной – не сахар. Он человек молодой, охочий до удовольствий, как и все в его возрасте. Я смело могу дождаться его один.

«Только мне-то что теперь делать?» – мысленно возмутилась Глафира, а вслух сказала:

– Ничего экстраординарного не случилось. Останусь у вас до его возвращения.

– Об этом не может быть и речи! – запротестовал Бартенев. – Сейчас же отправляетесь домой! Я отлично справлюсь и без вас!

– Ни минуты не сомневаюсь в ваших способностях, но я останусь.

– Профессиональный долг не велит? – иронично прищурился он.

– Всякий. И профессиональный тоже. Позвоню Моте и лягу на диване.

– Вот этого я и боялся!

– Чего?

– Что об этом узнает Матрена Евсеевна! Я ее боюсь до колик! Она меня за вас поедом будет есть!

– Нет, поедом – не ее стиль, – задумчиво сказала Глафира. – Она вас сожрет за один присест. Сразу, чтобы и костей не осталось.

– Боже! – панически заголосил Бартенев. – Вы шутите, а у меня в самом деле колики начались! Скорее вколите мне снотворное, чтобы я даже не слышал вашего с ней разговора!

– Лучше в коридор выйду.

– Нет, оттуда все равно слышно! Спуститесь на кухню!

Глафира усмехнулась. Вот до чего ты, Мотя, довела хорошего человека!

Стоя в коридоре, Глафира набрала номер не менее пяти раз, прежде чем ее тоже охватила паника. Что могло случиться? Где Мотя?

– Ну что там? – крикнул нетерпеливый Бартенев. – У меня еще есть шанс на помилование?

– Олег Петрович, Мотин сотовый не отвечает, – начала Глафира, появляясь на пороге комнаты.

И тут раздался звонок в дверь.

– Кто это? Стасик или?.. – со страхом спросил Бартенев.

– Что-то мне подсказывает: мы должны приготовиться к худшему, – ответила Глафира, которую кольнуло нехорошее предчувствие.

Она одернула блузку, зачем-то пригладила волосы и пошла открывать.

На пороге в позе памятника Екатерине Великой стояла Мотя, и ее вид не предвещал ничего хорошего.

– Мотя, вот ты где! А я тебе звоню, звоню! Ты куда пропала? – затараторила Глафира, пытаясь придать голосу интонацию, которая сразу бы подсказала грозной императрице: ничего страшного не произошло и произойти не может.

– Ты чего тут делаешь? Почему еще не дома? – не купившись на ее слащавый тон, начала Мотя.

– Понимаешь, Мотенька… Да ты проходи, проходи…

Глафира заискивающе улыбнулась, делая приглашающий жест.

Мотя не сдвинулась с места, только круче свела брови.

Ну все! Теперь ее может спасти только чудо!

И чудо в лице Бартенева не заставило себя ждать.

С юнкерской прытью, невесть как очутившись в прихожей, – звук лифта Глафира не слышала – он подкатил к двери и со всей возможной галантностью раскланялся перед воплощением гнева человеческого.

– Добро пожаловать, драгоценнейшая Матрена Евсеевна! – голосом шпрехшталмейстера, начинающего представление, воскликнул он. – Мы так рады вас видеть, вы представить себе не можете!

Глафира сглотнула, лихорадочно прокручивая в голове варианты дальнейшего развития событий. Слишком хорошо она знала Мотю.

И тут Мотя удивила.

– Господь вас храни, господин хороший, – выдала она и поклонилась в ответ. – А я думаю, дай зайду проведать, как вы тут поживаете.

– Вашими молитвами, Матрена Евсеевна! Прошу присоединиться к нашему вечернему бдению, вынужденному, смею заметить. Видите ли, мой родственник Станислав изволит опаздывать… с работы, посему Глафира Андреевна любезно согласились подежурить до его возвращения. Вы воспитали удивительно чуткого и ответственного человека, Матрена Евсеевна.

Последние слова профессора, кажется, подкупили Мотю. Она переступила порог и, сняв свой замечательный салоп, величественно прошествовала в кухню.

– Ну раз так, я чай заварю, – заявила она хозяйским тоном.

– Заварите, заварите! Буду премного благодарен! А то мы с Глафирой Андреевной, ей-богу, так заработались, что чаю с обеда не пивали!

Бартенев резво покатил за широко шагающей Мотей. Глафира выдохнула.

За столом, на котором возник не только чай, но и невесть откуда взявшееся рассыпчатое печенье – поди, с собой притащила, – Бартенев продолжал заливаться соловьем, пока окончательно не притомился.

– Уф! Что-то я объелся. И обпился, – заявил он, вытерев пот, и наконец замолчал.

– Олег Петрович, – воспользовавшись паузой, начала Глафира. – Что вы имели в виду, когда сказали, что Елизавета Алексеевна не умерла?

– Я имел в виду, она не умерла в тысяча восемьсот двадцать шестом году в Белеве, как гласит официальная версия.

– Да как такое может быть?

– О! Это весьма интересная и мистическая история! Если вы готовы терпеть мои занудные рассказы, могу поведать.

– А в ней про нечистую силу, богоотступников и фармазонов ничего нет? – уточнила Мотя.

– Ни слова, уверяю вас, любезнейшая Матрена Евсеевна!

– Тогда отчего ж не послушать, милостивый государь.

Глафира покосилась на нее. С чего вдруг такой шелковой стала? Что за удивительные превращения?

– Видите ли, милые дамы, – начал Бартенев, привычно входя в образ лектора за кафедрой. – Необычные обстоятельства смерти Александра Первого в тысяча восемьсот двадцать пятом году и его супруги годом позже породили множество слухов и предположений. Уж больно странно выглядела эта неожиданная поездка в Таганрог, скоропалительная кончина императора, который никакими очевидными болезнями не страдал. Кроме того, было много других странностей. Отсутствие священника при смертном одре императора, подложная, как оказалось впоследствии, подпись доктора Тарасова под протоколом вскрытия… Потом похороны два месяца спустя в закрытом гробу… Да еще и отсутствие Елизаветы Алексеевны на панихиде в Петербурге… В общем, спустя какое-то время стали говорить о том, что Александр удалился от мира и продолжает жить под имеем старца Федора Кузьмича, который объявился в середине тридцатых и почил в бозе лишь в шестьдесят четвертом году в Сибири.

– Господи ты Боже мой, страсти какие, – перекрестилась Мотя.

– Это еще что! – тоном фокусника пообещал Бартенев. – Через год та же история повторилась с императрицей. Скоропостижная смерть в Тульской губернии, множество странностей, вплоть до того, что Дорофеева, хозяйка дома, где все произошло, утром увидела вместо блондинки Елизаветы тело жгучей брюнетки. А потом в Сырковом монастыре под Новгородом появилась некая Вера Молчальница, про которую сразу стали говорить, что она и есть удалившаяся от мира вслед за мужем императрица.

– Вот, значит, как, – задумчиво сказала Мотя. – Последовала, выходит, за венчаным супругом. Не захотела без него в миру оставаться…

– Именно так все и решили, – кивнул Бартенев. – Впрочем, вру – не все, конечно. Официальная версия осталась прежней: императорская чета захоронена в Петропавловской крепости в царской усыпальнице. Как положено.

– А вы сами какой версии придерживаетесь? – спросила Глафира, которая ловила каждое слово.

– Честно говоря, да сего дня занимал позицию сомневающегося. Не мог определиться.

– А сегодня что ж? – заинтересованно спросила Мотя.

– А сегодня, высокоуважаемая Матрена Евсеевна, меня лишило последних сомнений одно письмо.

– Что же за письмо такое? – продолжала допытываться она.

– Адресованное Елизавете Алексеевне и датированное тысяча восемьсот тридцать седьмым годом. А это явно говорит о том, что писавший не сомневался – она жива. Иначе к чему ей писать? Более того, он был уверен: письмо дойдет до адресата. Ведь не зря вложил в конверт сережку, которую хотел вернуть.

– Но, Олег Петрович, письма Елизавета Алексеевна так и не получила, – вступила Глафира.

– Верно, но тридцать седьмой год! Одиннадцать лет спустя после даты официальной смерти!

Бартенев помолчал, задумчиво поглаживая скатерть.

– С другой стороны, насколько я помню, Вера Молчальница умерла только в шестьдесят первом году. Что все эти годы мешало передать ей письмо? Почему оно оказалось забытым среди других бумаг, да еще укатило в Австралию? – словно самому себе сказал он и обвел взглядом слушательниц. – В любом случае, милые и почтенные дамы, история самого письма не отменяет того, что мы с вами узнали доподлинно. Пушкин не сомневался, что Елизавета Алексеевна жива, и его прощальные слова были обращены именно к ней.

– Какая любовь необыкновенная! – мечтательно произнесла Глафира.

– Любовь, достойная великого поэта, Глафира Андреевна!

– А кому же было велено письмо доставить? – вдруг спросила Мотя. – Чего же он, нерадивец, последнюю волю покойного не исполнил, маракуша этакий!

Глафира взглянула на взволнованную Мотю. Уж если начала обзываться, значит, задело за живое.

– Вдруг он вовсе не такой, Мотенька. Может, человек хотел, но не смог. Умер, например.

– Сам не смог, другому бы наказал, – не согласилась упрямая Мотя.

– Так ведь такое не каждому доверишь. То, что Елизавета Алексеевна жива, хранилось в глубокой тайне. Можно было и в тюрьму попасть.

– А с чего мы решили, что это был он, а не она? Конечно, в последние минуты рядом с Александром Сергеевичем находились его друзья, имена которых всем известны. Да, письмо нашлось среди бумаг потомков Николая Лонгинова, секретаря императрицы. Но это вовсе не означает, что поручение должен был выполнить кто-то из этих людей. Мало ли какой путь оно проделало! Лонгинов действительно был с императрицей до последнего вздоха. Но после ее официальной смерти сделал успешную карьеру при Николае Первом – я рассказывал Глафире Андреевне – и закончил свои дни действительным тайным советником. Если бы он придерживался версии, что императрица жива, ему бы никогда не дослужиться до таких высот! Если не сказать хуже!

– И все же мне кажется, Лонгинов все знал, – задумчиво сказала Глафира. – Именно поэтому и не доставил письмо адресату. Не хотел делать тайное явным, ведь если бы стало известно, что письмо дошло, слишком многие оказались бы посвящены.

– Возможно, Глафира Андреевна, возможно. Вы склонны к глубоким умозаключениям, и меня это несказанно радует, ибо в вашем лице я обрел умную помощницу.

– Не перехваливайте, Олег Петрович, ведь то, что именно Лонгинов был изначально выбран курьером, не доказано.

– Более того, – кивнув, подхватил Бартенев, – зная обстоятельства смерти Пушкина, я уверен, что такого поручения и даже просьбы он получить не мог.

– И что это значит? – спросила пытающаяся уловить нить разговора Мотя.

– Лонгинов состоял на службе у царской семьи, поэтому скандальным был сам факт обращения Пушкина к императрице, пусть и скончавшейся. Это ее компрометировало.

– Бог ты мой, да что такого-то? – возмутилась поборница справедливости. – Человек на смертном одре писал, ему Господь уже все простил!

Олег Петрович растерянно побарабанил по столу.

– Да, многое тут неясно. Однако так еще интереснее, и, главное, зацепки есть. Общеизвестно, что в судьбе Веры Молчальницы принимала деятельное участие Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, а она, между прочим, была камер-фрейлиной Елизаветы Алексеевны. Она вызволила Веру из тюрьмы и поселила в Сырковом монастыре. Было еще что-то, связанное с ней, но я уже не помню… Надо вернуться к ее биографии. И поможет нам в этом…

– Черт! – вдруг громко сказали в коридоре.

Все вздрогнули. В кухню ввалилось и шлепнулось посредине полубесчувственное тело трудяги Стасика. Мотя перекрестилась.

– Чуть свет уж на ногах, и я у ваших ног, – пробормотал Олег Петрович, подкатил к телу и осторожно коснулся его колесом кресла.

Стасик пошевелился, перевернулся на бочок и подложил под головушку сложенные ладошки.

«Сплошное умиление», – подумала Глафира.

– И что теперь с ним делать? – спросил Бартенев скорее самого себя.

– Может, пледом его укрыть? – предложила Глафира, осознавая тщетность попыток достучаться до Стасикова сознания.

– Еще чего! – вдруг веско заявила Мотя и поднялась во весь богатырский рост. – Нечего этому ендовочнику в чистом месте валяться.

В два больших шага она дошла до сладко посапывающего Стасика, взяла его за шкирку и легко поволокла прочь. Онемевшие от такого подхода к решению проблемы Глафира с Бартеневым двинулись за ней. Мотя дотащила тело до гостиной и, вздернув, свалила на диван.

– Авось не упадет, – сделала она вывод и пошла обратно, пробормотав совершенно незнакомое профессору слово: – Развисляй.

Глафира улыбнулась. «Славная Мотя, что бы люди без тебя делали?»

Ирка Титешница

– Фирка, стой там и никуда не ходи! Я сама к тебе подъеду!

Глафира повертела головой, пытаясь определить, откуда несется трубный глас подруги. Оказалось, она стоит на другой стороне Невского и обращается к ней с расстояния шестидесяти метров плюс тротуары, машины и пешеходы. Помахав рукой, Ирка бросилась куда-то в сторону и исчезла. Глафира была уверена, что та рванула к переходу и направилась в ту же сторону, но тут прямо перед ней остановилась белая «Ауди» и в открытое окно заорали:

– Ну и куда ты поперлась? Я же сказала, стоять на месте и бояться!

Тетенька, шедшая навстречу Глафире, выпучила глаза и замерла по стойке «смирно».

– Да я не вам, женщина! Идите уже спокойно, куда шли!

Ирка распахнула перед удивленной ее эффектным появлением Глафирой дверцу и снова заголосила на всю улицу:

– Да залезай уже! Тут стоять нельзя!

Глафира неловко плюхнулась на переднее сиденье.

– Ну чё? Прокатимся? – довольная впечатлением, которое произвела на подругу, крикнула Ирка ей в ухо.

– Поехали быстрей, а то народ пугается. Думает, воздушную тревогу объявляют.

Ирка нажала на газ, «Ауди» недовольно фыркнула и двинулась с места.

– Видала мою красотулю?

– Видала. В лотерею выиграла?

– Тобик подарил на день варенья.

– Так он у тебя в ноябре.

– А ему вовсе не обязательно об этом знать.

– Ну ты даешь! – рассмеялась Глафира.

– Именно за это подарки и получаю! – хихикнула Ирка.

Глафира только головой покачала. Она вовсе не была ханжой и к цинизму подруги давно привыкла, но последнее время он зашкаливал.

– Поедем поедим чего-нибудь? У меня с утра во рту, кроме… короче, ничего хорошего не было!

– Давай в наше любимое!

Крутя рулем и матерясь, как заправский водила, Ирка развернулась через две сплошные и вырулила на Дворцовую набережную. Глафира вцепилась в ручку над дверцей.

– Ты сумасшедшая! Нас сейчас остановят!

– Да двойную поздно заметила! Я же только второй день на колесах! Пусть останавливают! Тобик заплатит, если что!

Глафира незаметно перекрестилась.

В кафе было совсем немного народу, и их столик, сидя за которым можно любоваться на Неву, оказался свободен. Они заказали по большой чашке раф-кофе с карамельным сиропом и по кусочку дивного сливочного тортика. Великий пост закончился, худеть Глафире было ни к чему, а Ирке совершенно бесполезно, ибо сколько бы килограммов она ни набрала, все меркло перед ее бюстом шестого размера. Грудь Ирка сделала на деньги прежнего ухажера и считала это лучшей инвестицией в свою внешность. Мотя прозвала ее титешницей и каждый раз, когда Ирка грудью вперед заплывала в квартиру, фыркала. Мотя очень боялась, что эта ветрогонка и Глашу собьет с верного пути.

– Фирка, мне надо с тобой посоветоваться, – с ходу начала Ирка. – Думаю сменить себе имя.

– Зачем? – искренне удивилась Глафира.

– Ну что у меня за имя – Ирка-дырка! Тобиас – человек солидный. Бизнесмен. К тому же почти иностранец. Я должна соответствовать. Посоветуй, что лучше: Ирма, Инга, Ия, Инесса или Изольда? Первую букву я решила сохранить, – пояснила она.

Глафира растерялась.

– Может, просто Ирэн? Ну, чтобы звучало как иностранное.

– Ирэн Геннадьевна? Странно как-то.

– Можно подумать, Изольда Геннадьевна лучше.

– Точно. Про отчество лучше совсем забыть. Нужно придумать второе имя. Например, Роуз. Инесса Роуз Петрякова.

Глафира прыснула. Ирка посмотрела с возмущением.

– Так и знала, что ты все испортишь!

– Давай лучше закажем йогуртовый чизкейк. Один на двоих, а? – примиряющим тоном предложила Глафира.

– Давай. Я не наелась совсем.

После чизкейка Ирка подобрела.

– Ладно. Над этим вопросом я еще подумаю. Лучше расскажи, как твоя работа. Нравится?

Глафира с готовностью стала рассказывать. Ирка могла нести что угодно, но она была хорошей подругой и умела слушать. Может быть, именно поэтому мужики всех мастей и липли к ней, как мухи.

– Так, погоди-ка, я не поняла, – прервала она Глафиру, когда та с восторгом поведала ей, какое открытие они с профессором совершили. – Ты вроде сиделкой нанималась? То есть помыть, покормить, укольчик поставить, сказку на ночь почитать. А он из тебя пресс-секретаря сделал?

– При чем тут пресс-секретарь?

– Ну не секретаря, а ассистентку или аспирантку какую-то! А зарплату прибавил?

– Да я сама предложила помогать в работе. Мне не трудно, наоборот, интересно даже. Все равно целый день у него дома. Чего просто так сидеть.

– А ты не сиди! Ты лежи! Твое законное право!

– Мне интересно.

– А мне интересно, с какой стати этот старый хрыч эксплуатирует задарма рабочую силу в твоем лице!

– Да чего ты городишь, Изольда! И не задарма, а за хорошую зарплату!

– Не Изольда, а Ирма!

– Ты же говорила – Инесса!

– Фирка, не доводи меня, иначе я пойду и устрою твоему профессору полный аншлаг! Понял, наверное, что ты дура безответная и всегда рада помочь!

Глафира посмотрела на пылающую праведным гневом Ирку и подумала, что ей очень повезло с подругой. Ну кто бы еще стал так ее защищать?

– Давай по чашечке эспрессо? – предложила она.

– Черт с тобой! Давай!

– Не чертыхайся! Хорошо, что Мотя не слышит, а то бы отвесила подзатыльник. Причем обеим!

– Твоя Мотя меня терпеть не может!

– Не говори глупости! Просто она строгая.

– Только не к тебе. Для тебя она в лепешку расшибется. Не понимаю, как она позволяет, чтобы тебя эксплуатировали как африканского раба!

– Почему африканского?

– Потому что раб, он и в Африке раб!

– Не преувеличивай. Меня эта история с письмом захватила. Просто распирает узнать, что там случилось и как.

– Неужели сам Пушкин написал?

– Ага.

– И бриллиант настоящий?

– Конечно. Стала бы императрица стекляшки носить!

– Жалко, что серьга только одна.

– Это неважно. Ты только подумай…

– Как это неважно? Пару можно было бы продать за дорого!

– Ирка, ты совсем сдурела? При чем тут продать? Это же научное открытие мирового, нет, всепланетного уровня! Последнее письмо поэта! Да не к кому-нибудь, а к Елизавете Алексеевне, которую уж десять лет как похоронили!

– Блин!

Ирка вытаращила огромные глазищи.

– Так он не знал, что она мертвая?

– Да она живая была!

Кажется, выпучивать глаза было уже некуда, но Ирка умудрилась.

– Живой закопали?

Глафира набрала воздуху, посидела с надутыми щеками и с шумом выдохнула.

Ирка поняла, что ляпнула не то, и сразу обозлилась.

– Ненавижу твое щеконадувательство, Фирка! Сама ничего толком объяснить не можешь, а на меня надуваешься, как будто я дурачок!

Глафире стало немного стыдно. Действительно, чего она тут изображает из себя интеллектуала высочайшего уровня?

– Ируля, – заискивающим тоном начала Глафира, – а ведь у меня скоро днюха. Не забыла?

Ирка тут же разгадала ее нехитрый маневр и фыркнула. Надо же, сделала из нее дуру набитую, а теперь подлизывается! Однако душа массовика-затейника сразу среагировала на заманчивое слово «днюха», и в голове невольно закрутились сценарии праздничных мероприятий.

Ирка еще немного пообижалась, демонстративно выскребывая маленькой ложечкой то, что осталось от чизкейка. А затем, оттаяв, предложила на девятое мая сначала полетать на воздушном шаре, потом покататься на лошадях, потом пообедать в плавучем ресторане, ну а потом забуриться в клуб и отвести душу в караоке.

Для Глафириных финансовых возможностей даже с учетом солидной прибавки в зарплате всего этого было слишком много. Она прикинула и так, и этак…

– Давай лучше у нас с Мотей. Она пирогов напечет.

– Да отстань ты со своими пирогами! Сколько можно! Я на Мотиных пирогах и так раздобрела до невозможности! Если ты из-за денег не хочешь, то Тобик за все заплатит! Ты только согласись!

Глафира была совершенно уверена, что Тобик, если он, конечно, в здравом уме, не станет оплачивать день рождения совершенно незнакомой ему девицы.

А с другой стороны, в самом деле, что дома сидеть!

– Давай возьмем Мотю и поедем на залив. Соберем огромную корзину с едой, компотами и устроим пикник!

Ирка закатила глаза.

– Ты, Вознесенская, так и просидишь всю жизнь, привязанная к тети-Мотиной юбке. Тебе замуж надо выходить, а ты все компоты варишь.

– Ну и как катание на воздушном шаре поможет мне замуж выйти? Или, думаешь, заслышав наше завывание в караоке-баре, женихи так и сбегутся? А компоты мои ты, кстати, больше всех любишь.

– Отстань со своими компотами! Короче, Мотю ты берешь на себя, а все остальное я придумаю!

– Без Моти я не могу. Ты же знаешь, мой день рождения – это ее праздник.

– Хорошо, с тетей Мотей я договорюсь сама.

Глафира испугалась по-настоящему.

– Ты что! Не надо! Она нежная и обидчивая. Ты ляпнешь, а мне потом год вину замаливать.

– Ну ладно, ладно… Чего ты? С компотом так с компотом! Не кипешуй!

Ирка успокаивающе погладила Глафиру по руке и попросила у проходящей мимо официантки счет.

– Слушай, я ничего не говорила. Твой день рождения, тебе и решать. Я вмешиваться не буду.

Глафира посмотрела на безмятежное лицо подруги и не поверила.

Надо держать ухо востро.

Шведовы

Старший Шведов появился неожиданно.

Впрочем, первым появился…

– Волкодав, – сказала Мотя и замерла с открытым ртом. Глафира подняла голову и поступила точно так же: застыла мраморным изваянием.

На площадке сидела собака. Пес был огромным и жутко страшным. Они таких не встречали. Смесь аллигатора с росомахой, нет, скорее, с дикобразом. Уж больно дикий у него был вид.

– Что за порода такая? – шепотом спросила Глафира.

– Я говорю – волкодав, – сдавленно ответила Мотя.

– Не похож.

– Тогда диавол в собачьем облике, восставший из ада.

– А чего он к нам приперся? – поинтересовалась Глафира, стараясь дышать реже.

– За грехи мои тяжкие наказание, – выдохнула Мотя.

Собака облизнулась и клацнула зубами.

Глафира с Мотей содрогнулись. От чудовища их отделял один лестничный пролет. Сейчас как прыгнет сверху!

– Святый Боже, спаси и помилуй мя! – пискнула Мотя и подняла руку, чтобы перекреститься.

– Гав! – сказала собака.

У женщин, застывших на нижней площадке, подогнулись колени.

– Умрем без покаяния, аки последние отеребки, – жалобно провыла Мотя.

Внезапно открылась соседская дверь.

– Ты чего не заходишь? – услышали они, а потом на площадку вышел здоровый бугай в майке и джинсах.

Он погладил аллигатора по лохматой голове, почесал за ухом и тут заметил Глафиру с Мотей, прижавшихся друг к другу на нижней площадке.

– Здравствуйте. А я думаю, кого Шарик встречает?

Шарик? Похож, что ни говори!

– Мы домой хотим попасть, – хрипло выдавила Глафира.

– А кто ж вам не дает? – удивился мужик.

Издевается?

– Пса уберите.

– Так вы Шарика испугались? Не бойтесь, он добрый. Без команды кусать не станет.

– Жаль, мы этого не знали, – пробормотала Глафира.

– Простите, если напугал. Пошли, Шарик.

Пес величественно поднялся и зашел в квартиру.

– Простите еще раз, – сказал мужик и скрылся вслед за чудовищем.

Откуда он взялся, интересно?

– Ну и страху я натерпелась!

Мотя свалила сумки на пол и прислонилась к вешалке.

– Кто такой, как ты думаешь? – поинтересовалась Глафира.

– Почем я знаю. Надо у Надежды спросить. Она с утра дома была. Не отец ли нашего мальчонки?

– Мне кажется, это он.

– Давно пора. Одичал мальчишка вообще.

– И не говори. А собачища-то?

– Ужась! Думала, преставлюсь! Как мы теперь жить-то будем?

– Весело, Моть!

Мотя перекрестилась и пошла готовить обед.

Не успели они сесть за стол, как раздался звонок.

– Никак твоя Ирка пришла, титешница!

Глафира кивнула и пошла открывать. Она повернула ключ и вдруг поняла, что за дверью стоит вовсе не Ирка. Как? Да так. Просто поняла, и все.

Когда дверь открылась, у Глафиры было строгое лицо и равнодушный взгляд.

– Прошу прощения, если потревожил, но я решил, будет невежливо не представиться.

Все с тем же безразличным видом она кивнула.

– Сергей Шведов, ваш сосед.

– Глафира Вознесенская. Проходите.

– Не стоит. Я просто…

– Через порог нельзя разговаривать, а особенно знакомиться.

– Мне просто неловко стало за Шарика. Показал себя невоспитанной собакой. Я подумал, надо как-то…

– Это кто к нам пожаловал? – услышав густой баритон и догадавшись, что пришла вовсе не Ирка, спросила Мотя, появляясь в прихожей.

– Сергей Шведов, ваш сосед, – повторил мужик.

– Матрена Евсеевна, – с достоинством представилась та и поклонилась. – Милости просим.

Оказалось, для знакомства Шведов-старший прихватил коробку конфет, да не каких-нибудь соевых, а настоящих, с твердой начинкой, из хорошего шоколада. Именно таких, какие любит ее Глаша. Угадал. Молодец.

Мотя пригляделась к соседу повнимательнее. Здоровый мужик, еще не старый, не красавец, конечно, но и не страхолюд. Симпатичный даже. Не насупа, улыбается хорошо. И сразу видно, что не фуфлыга. А ручищи какие! Такими только быка с ног сбивать! Не бандит ли? Да нет, глаза слишком добрые. А с другого боку посмотреть, нынче бандиты такие пошли, что от нормального мужика не отличишь. Бывает, со всех сторон приятный и в обращении обходительный, а потом оказывается – курощуп и мухоблуд, прости Господи!

Мотя так старательно рассматривала соседа, что тот наконец это заметил.

– Не по нраву пришелся вам, Матрена Евсеевна? – спросил он и улыбнулся.

Мотя застыдилась. Вот ведь глазопялка бестолковая! Уставилась на гостя так, что тому кусок в горло не лезет!

– Что вы, Сергей… Как вас по батюшке?

– Иваныч, но можно просто по имени. Какие чины между соседями!

– Вы, Сергей Иванович, смотрю, мужчина самостоятельный. А по жизни чем занимаетесь? – поинтересовалась Мотя, наливая соседу густой имбирный чай.

Глафира заерзала на стуле. Ну, Мотя! Прямо с места в карьер! Сейчас все выпытает, не надо и на исповедь ходить!

– Я врач, – просто ответил Шведов.

– Зубной? – уточнила Мотя и взглянула с надеждой.

– К сожалению, нет. Хирург.

– Хирург? То-то я смотрю, у вас ручищи, как лопаты. Только жар загребать.

– Мотя!

Глафира решила, что Мотю пора приструнить, а то разойдется, потом не остановишь!

– Сергей Иванович, не хотите ли кофе? – обратилась она к соседу и встала, готовая немедленно рвануть к плите.

Он посмотрел на нее снизу вверх, и в тот же миг в ее голове что-то лопнуло, а сердце застучало слишком быстро. Подозрительно. Ей даже показалось, что сосед услышал это лихорадочное бумканье. Господи, спаси и сохрани!

– С удовольствием выпил бы, – сказал Шведов.

Совершенно спокойно, даже равнодушно. Или ей так показалось?

Пока варился кофе, она стояла спиной к гостю. Хорошо, что готовится медленно. Сердце успело немного успокоиться и уже стучало гораздо тише. Послушное, как видно, оно у нее.

Между тем Мотя вела главную партию.

– А как же вы, Сергей Иванович, на войну попали? Соседка Надя нам сказывала про вас. Так, мол, и так: ранен был в сражении.

– Да нет, не в сражении, к сожалению. Оперировал как раз одного бойца, а тут налет. Я рану зашить не успел, мальчишка под наркозом, сам о себе не позаботится, пришлось ложиться на него сверху, иначе потеряли бы. Ну и принял на спину.

– Что? – глупо спросила Глафира.

– Тридцать четыре осколка. Ребята потом замаялись вытаскивать. Так что ничего героического, как видите.

Ничего героического?

Глафира искоса глянула на соседа. Не похоже, что рисуется. Говорит, словно о чем-то самом обычном. Она посмотрела на Мотю. Та молча мешала ложечкой чай. Она же не кладет сахар, чего там мешать?

– А что, кофе готов? – неожиданно обратился к ней Шведов.

Глафира взглянула на турку и еле успела подхватить ее. Кофе уже набух пенкой и был готов перевалить через край. Глафира подула на пенку, усмиряя, и разлила по чашкам.

– Хорош, – крякнув, похвалил сосед, сделав глоток. – Отлично у вас получается кофе варить.

И снова глянул прямо в сердце.

Да что же это такое?!

Она быстро села вполоборота к окну и сделала отсутствующий вид.

Сергей пил кофе и, удивляясь на самого себя, думал, что никогда и никому не рассказывал сразу историю своего ранения. А тут взял и все выложил. Запросто. С лету. Как будто за этим и пришел. Видно было в этих женщинах что-то располагающее к откровенности. Надя Губочкина уже просветила его насчет монастыря. Может, из-за этого?

Он покосился на солидно прихлебывающую из блюдечка тетю Мотю. Раньше ему казалось, что люди, живущие при монастыре, все, как один, строгие, с постными лицами и поджатыми губами, а изъясняются непременно на церковнославянском. Мотя своим простодушным и немного наивным видом его представлениям не соответствовала совершенно. Про чудесную девушку по имени Глафира и говорить не стоило. Ничего монастырского в ней нет. Зато есть много женского, милого и душевного. И еще такого, чего он сформулировать не может… Вот если бы… Черт! О чем он только думает, старый осел!

– Еще что-нибудь хотите? – неожиданно спросила милая и душевная Глафира, поворачиваясь к нему.

– Да. То есть нет, спасибо. Премного благодарен за прием. Рад знакомству. Было очень приятно.

Шведов резко и шумно – табуретка заскрежетала по полу – встал, еще раз поблагодарил и быстренько откланялся.

Глафира даже до двери проводить гостя не успела, так стремительно он ушел.

Она посмотрела на Мотю.

Та, отдуваясь, пила чай и глядела в окно.

Вид у нее был задумчивый.

На следующий после знакомства с Сергеем Шведовым день случилось еще одно, не менее знаменательное событие.

Мотя как раз подходила к дому с сумками, в которых лежало килограммов пять картошки и булькала трехлитровая банка томатного сока, очень уважаемого ею напитка. У самого подъезда ее обогнал Ярик и, как всегда не поздоровавшись, проскочил вперед, чтобы первым зайти в лифт и быстренько уехать. Сразу разгадав его маневр, она решила, что спешить уже некуда – пока лифт вернется, устанешь сумки держать, – и остановилась у лесенки, поставив на нее свою драгоценную ношу. Вдруг из подъезда выскочил Ярик и, буркнув «здрасте», подхватил сумки. «Здрасте, здрасте, губки накрасьте», – чуть не ответила она, но даже рта не успела раскрыть, как пацан попер пакеты к лифту. Изумленная Мотя последовала за ним. Пока ехали до шестого этажа, молчали. Мальчонка предусмотрительно сунул в уши наушники и начал притоптывать в такт неслышной музыке. Мотя напрашиваться на светский разговор не стала, стала молча искать в сумке ключи. Последние два пролета Ярик пролетел птицей – Мотя еле за ним успевала, – поставил сумки у двери и собрался было шмыгнуть в свою квартиру, но она не дала.

– Уж как я тебе благодарна, добрый молодец, и высказать нельзя! – певучим голосом завела Мотя и поклонилась.

Ярик, не ожидавший такого захода, слегка опешил и остановился.

– Уж думала, не сдюжу такую тяжесть. Подай, думаю, Господи, мне помощника великодушного и душой чистого, чтобы совершил благородное дело!

«Великодушный», а особенно «душой чистый» произвели на добровольного помощника еще более ошеломляющее действие. Он переступил с ноги на ногу, понимая, что после такого славословия просто смыться совершенно невозможно.

Мотя на это и рассчитывала.

– Позволь отблагодарить тебя по христианскому обычаю, – приложив руки к груди, проникновенно продолжала она. – А то ведь тяжесть на душе останется, что не приветила самаритянина любезного. Не побрезгуй, мил человек, отведай моих пирогов.

Преданно глядя в глаза любезному самаритянину, Мотя снова поклонилась.

И Ярик сломался.

– Да чё… я не знаю…

– Да ведь я от всей души предлагаю. В благодарность, – дожимала Мотя.

– А чё делать-то?

– А ты сумки в дом заноси. Не успеешь поставить, как пироги тут как тут! Задерживать не стану!

Еще не осознавая, что мышеловка захлопнулась, пацан занес сумки в кухню и остановился перед столом, на котором стояли два противня с пирогами, прикрытые полотенчиком.

– Милости просим, господин хороший, – в третий раз поклонилась Мотя и жестом иллюзиониста сняла полотенца, открыв неописуемую по красоте картину: плотно уложенные пышные да румяные пироги.

Ярик, словно под гипнозом, приземлился за стол и взял пирог. Мотя шустро поставила перед ним самую большую из тех, что были в доме, кружку и наполнила свежим густым чаем. Его запах окончательно сломил волю железного Ярика.

– Спасибо, Матрена…

– Зови меня тетей Мотей, – ласково подсказала искусительница.

Ярик, только что «защекавший» полпирога, застыл с набитым ртом.

– Так и жвать – тетя Мотя? – еле выговорил он.

– Так и зови, милый, так и зови, – кивнула Мотя и подлила гостю чаю.

После вечерней молитвы, разбирая постель, Глафира, явившаяся поздно и ужинать отказавшаяся, спросила:

– К тебе что, гости приходили?

– Был один.

– Один? А пирогов осталось штук шесть. Это кто ж такой едок могучий?

– Сосед наш, Ярик.

– Да ты что?

Глафира села на кровать и уставилась на нее.

– Это как же ты его приманила?

– Секрет надо знать, – загадочно ответила Мотя, укрываясь одеялом и подпихивая его под себя со всех сторон.

Глафира только головой покачала. Выходит, она ко всем прочим талантам еще и укротитель диких подростков?

Мотя, моя Мотя!

Букет

В военном госпитале Шведов проторчал почти до обеда. Пока ходил-бродил по кабинетам то с баночками, то с бумажками, притомился. Спина болела ужасно. Вот ведь незадача. Как в операционной стоять будет?

Наконец, чувствуя перед глазами мутную пелену, он дотащился до кабинета заведующего и минут пять стоял перед дверью, пытаясь соорудить скучающее и легкомысленное выражение на усталом лице.

Кимыч, мельком взглянув на беспечную физиономию Шведова, кивнул на стул.

– Посиди пока, Серега.

Не поднимая глаз и сердито хмурясь, старый друг продолжал строчить что-то в истории болезни.

«Смертный приговор пишет», – подумал Сергей, усаживаясь у стола заведующего. На лысую и круглую голову Кимыча падали лучи хмурого питерского солнца. Она мягко светилась, как соляная лампа.

– Если задумал смертоубийство, не тяни. Пока ты тут каллиграфией занимаешься, я сдохну, – сказал Шведов после десяти минут ожидания.

– А ты думал, это быстро? Да по твоим ранам можно роман написать.

– Ага. «Войну и мир».

– В точку. Война тебя распахала, как озимое поле, а чинили всем миром.

– Может, без лирики обойдемся?

Кимыч наконец поднял голову и взглянул серьезно. Сергей сделал кислое лицо.

Не допустит к работе. Наплетет всего, начнет уговаривать, успокаивать, как малое дитя. Заговорит, в общем.

– Работать дашь? – свято веривший, что лучшая защита – нападение, в лоб спросил он.

– Да ты полчаса за столом не выстоишь! – сразу начал отбиваться Кимыч.

– Еще полгода на печи полежу и минуту не выстою! Поставь на аппендиксы, пальцы пришивать, уши отрезать! Хоть на прием, только не маринуй больше! Сопьюсь или с крыши брошусь!

– Да тьфу на тебя, Шведов! Чего ты каркаешь!

– Не виляй! Мне твои виляния опротивели! Заткнись и давай работу!

По тому, в какую сторону по лицу главврача пробежали морщины, Сергей понял, что тот дрогнул.

– А если ты в обморок во время операции упадешь?

– Ты займешь место павшего бойца и спасешь пациента!

– Так я что, за твоей спиной все время стоять должен?

– Должен. Как часовой у Мавзолея.

– С какой стати?

– С такой, что ты мне друг, брат и сват!

Кимыч попыхтел немного и наконец выдавил:

– Недели через три-четыре приступишь. Извини, брат, раньше нельзя. И учти: Галя каждый день будет мерить тебе давление и температуру.

– Слушаюсь, товарищ генерал! – с готовностью кивнул Шведов, уверенный, что прекрасная Галя ни за что не станет тратить силы на такие глупости. Она сразу предложит заняться чем-нибудь более увлекательным.

– Как там Ярик? – спросил Кимыч, ставя на листе печать.

– За полгода одичал совсем. Не знаю, что и делать.

– А школа?

– Да в школе даже не знают, что он один тут ошивался. Представь, вступил под моим ником в родительский чат. Я глянул и обалдел: всех строит – только в путь.

– А что пишет?

– Учит, как надо детей воспитывать, паршивец.

– А они?

– А они не спорят.

– Конечно, кто же с тобой спорить будет. Герой России и все такое.

– Да никто не знает, перестань.

– Никто не знает? Да про тебя по всем каналам недели две трещали без устали. Я уже не мог на твою рожу в телевизоре смотреть.

– Кимыч, поверь: это я уже не могу на свою рожу смотреть. Заплыл весь от лежачей жизни. Глаз не видно. Как китаец, честное слово.

– Ничего. При нашей работе быстро сгонишь свои килограммы, – пообещал Кимыч, запихивая папку в ящик стола.

– Только об этом и мечтаю, веришь?

– Верю. Сам такой.

Кимыч помолчал, глядя на друга, и вдруг спросил:

– А что Эля? Не объявлялась?

Сергей поморщился.

– Да я и думать о ней не хочу.

– Не хочешь или не думаешь?

Шведов открыл рот, чтобы послать Кимыча к черту с его приставаниями, и вдруг прямо перед ним вполне осязаемо предстала соседская девушка Глафира. Материализовалась из воздуха, как фея в детском фильме. И до того конкретно, что Шведов почувствовал ее запах. Легкий и очень свежий, как у молодого яблока, не упавшего, а крепко держащегося за ветку.

Шведов аж зажмурился, так реально это было.

– Ты чего? – спросил Кимыч, вглядываясь в лицо Сергея.

– Я…

– Плохо тебе, что ли?

– Нет, Кимыч, хорошо. Ты даже не представляешь, как мне хорошо, – ответил Сергей и улыбнулся.

До чего же хороша эта Глафира Вознесенская!

По дороге домой он совершенно неожиданно для себя зашел в цветочный магазин и купил букет крепеньких тюльпанов. Международный женский день давно миновал, и тюльпаны были вроде как не в тему, но они казались такими свежими и веселыми, что он выбрал именно их. Обрадованная продавщица завернула букет в плотную бумагу, уверив, что сейчас это самая трендовая упаковка для цветов. Никакой слюды! Только бумага! Шведов отчего-то вдруг сильно разволновался, поэтому спорить не стал, а сжал тюльпаны покрепче и почти побежал на Малую Морскую.

Боялся, что тюльпаны замерзнут.

До самого подъезда он трусил рысцой. Весело так, бодро. А у самого лифта в нем что-то сломалось.

Какого хрена он припрется к малознакомому человеку с дурацким букетом! Тюльпанов она не видала, что ли? Посмотрит с равнодушным удивлением и спросит, с чего вдруг такие подарки.

Открылся лифт. Сергей посмотрел в зеркало на стенке кабины.

– Старый дурак! – объявил он себе и пошел наверх пешком.

Дома он ткнул букет в литровую банку из-под огурцов. Стебли обиженно скрипнули.

– Ничего, потерпите! А то вообще выкину! – пригрозил он и поставил банку на стол. Сбоку.

Прошел час, а Шведов все не мог выкинуть проклятые тюльпаны из головы. Он даже в кухню старался лишний раз не заходить, пил чай, сидя на диване, но букет все равно давил на мозги, не давая расслабиться.

А ведь даже запаха от них никакого нет!

В конце концов Сергей решил, что надо просто выбросить эту пакость с балкона. Он уже направился в нужном направлении, как вдруг в дверь позвонили. Ну вот! Дождался, когда вернется Ярик! Теперь начнутся расспросы!

– Здравствуйте! – громко сказала Глафира, едва он отпер дверь. – Извините за беспокойство, Мотя просила отнести котлеты для Ярика. Он любит, а у нас сегодня как раз такие удачные получились, что я… Ой, простите, тарелка горячая! Можно я ее поставлю?

Она посмотрела вопросительно, но внятного ответа не получила. Только нервный поворот головы, который приняла за кивок. Глафира быстро прошла в кухню и сгрузила тарелку на стол.

Чудовищный Шарик, лежавший кверху пузом возле плиты, при ее появлении приоткрыл один глаз, снова закрыл и лениво перевалился на бок.

«Ходят тут всякие», – перевела Глафира.

Она оглянулась в поисках хозяина, но его рядом не оказалось.

На соседке было надето что-то легкое и голубое, и это очень мешало сосредоточиться, поэтому сразу Шведов за ней не пошел, а подождал, пока его взор не принял соответствующее случаю равнодушно-приветливое выражение.

Когда он наконец зашел в кухню, соседка смотрела на букет и странно улыбалась.

– Еще раз простите, что не вовремя, – снова извинилась она и буквально кинулась прочь.

Прощально мелькнуло голубое платье.

Шарик, который во время этого представления лениво валялся и посматривал с прищуром, поднялся и негромко вякнул. Что за шум, а драки нет?

Сергей махнул на него рукой. Тебя только мне не хватало!

И что такого она увидела?

Шведов посмотрел на котлеты и пожал плечами.

Странная какая-то эта Глафира Вознесенская!

Он прошелся по квартире, выглянул в окно, постоял немного, а потом вернулся в кухню. Тюльпаны весело топорщились, напившись воды, и крепкие бутончики немного приоткрылись, обнажая ярко-желтую сердцевину.

А ведь он приманил ее на этот букет! Приманил! И она пришла! Сама! Только он как классический идиот не придумал повода, чтобы ее удержать!

Шведов даже зарычал от злости, схватил злосчастный букет и направился к соседям.

– Здравствуйте! – громко сказал он Моте, открывшей дверь.

– И вам не хворать! – ответила та, вытирая о руки фартук.

– Матрена Евсеевна! Спасибо вам за котлеты!

Он вручил букет. Не ожидавшая ничего подобного Мотя даже не нашлась что сказать. Приняла цветы и посмотрела испытующе.

Шведов зачем-то поклонился и быстро шмыгнул в спасительную темноту своей квартиры.

– На тебе!

Мотя поставила перед Глафирой, которая, сидя за кухонным столом, лепила пельмени, вазу с тюльпанами.

– Это что? – глупо спросила та.

– Подарок от соседа.

– Мне?

– Ну не мне же!

– Ерунда! – вдруг рассердилась Глафира. – Это он в благодарность за котлеты принес.

– Ага. За котлеты. Прям пулей метнулся в цветочный и принес!

– Точно говорю!

– Да я и не спорю. Ну и чего ты налепила? Не видишь, кривой пельмень получился! Вот ведь захухря!

Глафира глянула на пельмень. Кривой – не то слово! Не пельмень, а чебурашка ушастый! И как это она недоглядела? В самом деле – захухря!

Она сердито размяла тесто и, раскатав скалкой, стала выдавливать стаканчиком кружочки.

– Куда букет-то поставить? А, Глаш? На подоконник, что ли? – спросила Мотя, любуясь цветами.

– Лучше в комнату на стол, – самым что ни на есть равнодушным тоном ответила Глафира.

– А и взаправду. В комнате ему самое место.

Мотя взяла вазу и унесла.

Глафира продолжала лепить пельмени, сердито хмуря брови.

Кому, интересно, он покупал этот букет на самом деле?

Посланец

Утро было таким славным, добрым и хорошим, что Глафира всю дорогу шла, не торопясь. Пахло весной, близким теплом и морем. Все будет хорошо. Все уже хорошо. Букет, конечно, портит настроение, но тогда почему он смотрел на нее так, словно… Ну как-то по-особенному смотрел… например, как Вронский на Анну на балу. Тьфу ты, Господи! Не похож он на Вронского, а она на Каренину еще меньше! Тогда как Левин на Кити. Так лучше? Или она все напридумывала?

Задумчиво махая зонтиком, она, принюхиваясь и глубоко дыша, шествовала по дорожке.

– Эврика! Эврика, прекрасная Глафира Андреевна! – вдруг закричал откуда-то сверху Бартенев.

Глафира вздрогнула и подняла голову. Из открытого настежь окна ей рьяно махал листком бумаги Олег Петрович. Даже снизу было видно, что его распирает от восторга.

– Не мог вас дождаться с благой вестью!

– Неужели арктические льды наконец растаяли? – крикнула в ответ Глафира.

– Лучше! Профессор Богуславский прислал документы, которые вас удивят! Меня уже удивили! Забирайтесь скорей!

Глафира поспешила на зов и ненадолго выкинула из головы Сергея Шведова с его странностями.

– Если вы не будете удивлены так же, как и я полчаса назад, значит, мои старания пропали даром, – заявил Олег Петрович, едва она, запыхавшись, вошла к кабинет.

– Какие старания?

– По превращению вас в профессионального исследователя! – с гордостью растолковал профессор.

Видно, лучшей доли Олег Петрович и представить себе не может! Знал бы он, что больше всего на свете ей хочется замуж и детишек! Как была бы счастлива Мотя! И, конечно, она сама! Даже Ирка вроде решила выйти за своего Тобика – вчера специально звонила. К Наде приехал ее Губочкин – таких радостных воплей на лестничной площадке они с Мотей сроду не слыхивали. И…

Что значит «и», она додумывать не стала. Хватит! Останется в старых девах с этими исследованиями профессиональными, тогда никакая наука радовать не будет! Для кого стараться? Вот если бы…

«Давай без «если бы», – тут же одернула она себя. – Будем радоваться тому, что имеем. Документам так документам! Ей ли роптать!»

Вздохнув о своем, о девичьем, Глафира устроилась в кресле и приготовилась разделить исследовательское счастье ликующего профессора.

– Итак, милейшая Глафира Андреевна, теперь мы с легкостью можем назвать имя того, кому было поручено передать последнее письмо поэта. И это была вовсе не Орлова-Чесменская, которая, казалось, больше всех подходила на эту роль.

– Конечно, ведь ей такая возможность предоставлялась не раз. Она часто виделась с Верой Молчальницей.

– Подозреваю, Анна Алексеевна с честью выполнила бы это поручение, но, к сожалению или к счастью, о письме она ничего не знала. У нее с Александром Сергеевичем вообще были напряженные отношения. Он такое про нее писал! Много лет духовником глубоко верующей Орловой был настоятель новгородского Юрьева монастыря Фотий. Так этот безбашенный Пушкин – так, кажется, теперь говорят – сочинил эпиграмму:

Благочестивая жена

Душою Богу предана,

А грешной плотию —

Архимандриту Фотию.

– Ничего себе! – ахнула Глафира.

– И не говорите! Александр Сергеевич был, что называется, тот еще охальник! Вообразите, однажды в гости к почтенному семейству явился в прозрачных панталонах и… без нижнего белья!

– Представляю! То есть нет! Не представляю! Пушкин, он же…

– Тонкий и поэтичный?

– Ну… да.

– Вы прямо как Николай Васильевич.

– Какой Николай Васильевич?

– Гоголь, конечно! Он, еще будучи неизвестным автором, давно мечтал познакомиться со светилом русской поэзии, но робел. Наконец, решился и пришел к тому домой. Слуга сказал, что барин изволят почивать. «Всю ночь творил, потому не спал?» – спросил наивный почитатель таланта. «Да какое! – махнул рукой слуга. – В картишки резался!» Гоголь был потрясен, ведь он представлял поэта не иначе как парящим на облаке вдохновения в мечтах о высоком. И вдруг такое разочарование!

– Я, конечно, тоже довольно наивна, но все же: при дамах… без трусов…

– Поверьте, он и не такие штуки выкидывал. Однажды едва не сорвал спектакль. Явился в театр в парике – ему голову обрили после болезни, – а посреди действия вдруг снял его и начал обмахиваться, жалуясь, что в зале ужасно душно. Что творилось с публикой!

Бартенев с улыбкой прикрыл глаза, словно представляя картину всеобщего веселья.

Глафира покачала головой.

– И все же. Там – невинная шалость, а тут – прямо разврат какой-то.

– Представьте! Такой уж он был, наш Александр Сергеевич! Мы из него памятник сделали, а он был живой и веселый! Что же касается Орловой-Чесменской, то графиня, конечно, простила его по-христиански, но, уверен, не забыла. Хотя, возможно, ее не стали посвящать совсем по другой причине.

– Не томите, профессор. В чем же сюрприз?

– Наше предположение, что посланником была именно женщина, оказалось верным! От этого надо было оттолкнуться с самого начала! Ведь речь шла о встрече с монахиней, живущей в монастыре. Конечно, княгиню Вяземскую, которая была в квартире Пушкиных в день смерти поэта, я отмел сразу. Эта сплетница много крови попортила семье, и уж ей-то точно не доверили бы такое деликатное дело, как исполнение воли покойного. Но мы забыли о еще одной женщине, которая была рядом с поэтом в его последние часы. И именно эта особа пользовалась абсолютным доверием всех, кто любил Александра.

– Вы уже заинтриговали меня.

– Не торопите. Хочу растянуть удовольствие.

– Предупреждаю: можете остаться без обеда.

– Как без обеда? Это что, наказание такое? – встрепенулся Бартенев.

– Нет. Просто у меня ничего не готово. Будете тянуть кота за хвост, вообще не успею.

– Хорошо! Уступая угрозам и шантажу…

– Олег Петрович!

– Это была Александра Гончарова, сестра Натали. Вы что-нибудь о ней слышали?

– Ну… сестры Гончаровы вроде бы жили вместе с семьей Пушкина. Потом одна из них стала женой его убийцы – Дантеса.

– Это Екатерина. Александра, дома ее звали Азя, была не замужем, помогала сестре и обожала Пушкина.

– Обожала? В каком смысле?

– Многие были уверены, что в том самом. Кстати, прощаясь с Александрин, Пушкин вернул ей серебряную цепочку. Азя покраснела, и Вяземская, которая при этом присутствовала, тут же пустила слух, что они были любовниками и цепочку девушка потеряла в постели.

– А на самом деле?

– Глафира Андреевна, вас тоже терзает этот вопрос? Неужели и вы охочи до альковных историй?

– Да нет… Господи, я… даже не знаю, зачем спросила, – стала оправдываться Глафира и немедленно покраснела.

– Не нам, потомкам, рассуждать или осуждать. Речь совсем о другом. Александрин была верным другом, умным человеком, на нее можно было положиться. Потому письмо было доверено именно ей. Или, возможно, она вызвалась сама.

– Но она была родной сестрой Натали. Это не выглядело… предательством, что ли?

– Жена о письме ничего не знала, но даже если бы ей рассказали, вряд ли стала ревновать. Ни к чему все это было. Уже.

– Так что Александрин?

– Пытаюсь рассказать, а вы меня все время сбиваете!

– Ничего я не сбиваю. Вы сами нарочно тянете.

– Оказалось, Богуславский следил за ее судьбой и заметил несколько странностей, которые никак не мог объяснить. Теперь и у него заполнятся пустые клетки.

Бартенев откинулся в кресле и сложил руки на животе.

– Александрин собралась немедленно выполнить волю покойного и передать письмо. А кто бы на ее месте решил иначе! Но для этого нужно было найти Веру, так? Я изучил пути перемещения Молчальницы и обнаружил, что именно в тридцать седьмом году она объявляется в Тихвине и остается там надолго. Интересно, правда? Как будто ее позвали поближе к Петербургу, чтобы встреча стала возможна. Кто разыскал Веру и попросил ее быть в Тихвине, неизвестно, но факт остается фактом: женщины реально могли встретиться.

– Но не встретились! Почему?

– Вмешалась Натали. Когда сестра сообщила ей, что хочет поехать на богомолье в Тихвин, Наталья Николаевна впала в отчаяние. Она еще не пришла в себя от потери мужа, а тут еще и сестра желает ее покинуть. Рыдая, она умоляла Азю не оставлять ее одну. Ну что было делать? Александрин поехала с детьми сестры в Полотняный завод, имение Гончаровых. Она надеялась в скором времени вернуться и все же выполнить задуманное, но в столицу они приехали лишь осенью следующего года. Азя сразу стала искать возможность выехать в Тихвин. И, представьте, опять не срослось. В январе тридцать девятого года ее назначили фрейлиной императрицы, и она потеряла возможность свободного перемещения.

– Неужели совсем не было времени? Ведь Тихвин в двух шагах!

– Это для нас с вами он в двух шагах, а тогда добраться было не так просто. Кроме того, незамужняя женщина не могла путешествовать одна, ей нужен был сопровождающий. Видимо, на тот момент она никого не нашла.

– А друзья Пушкина?

– Что вы такое говорите, Глафира Андреевна! Сопровождающим мог быть только родственник или замужняя дама. Не сестру же звать?

– Так она отказалась от поручения?

– Я так понимаю, что нет. Может быть, хотела, но не могла найти, кому довериться. Богуславский подтвердил, что Азя все время порывалась совершить некую чрезвычайно, как она писала, важную поездку, но обстоятельства были выше ее. В начале сороковых к ним с сестрой в Михайловское приехала чета Фризенгоф. По линии жены они были Гончаровым дальние родственники. Александрин решила, что Наталья Ивановна Фризенгоф может стать ее спутницей. В письмах она, не называя подлинных причин, уговаривала ту составить ей компанию для поездки. И вот наконец-то это стало реальностью. Фризенгофы, постоянно живущие за границей, возвращаются в Петербург. Азя, как никогда раньше, близка к исполнению плана. И тут Наталья Ивановна заболевает воспалением легких. Александрин стала ее сиделкой, но заботы не помогли. Со смертью подруги все опять рухнуло.

– Да что же это! Ну неужели передать письмо – такая непосильная задача?

– Не могу с точностью ответить на вопрос, почему Александра так стремилась сделать все сама.

– Может, она в самом деле любила Пушкина?

– Думаете, видела в этом свою миссию?

– Я только одного понять не могу: ведь та, кому письмо предназначалось, за это время могла умереть.

– Я тоже об этом думал и не мог объяснить себе, в чем тут дело. В сорок первом году графиня Орлова-Чесменская нашла Веру Молчальницу в доме умалишенных и привезла в Сырков монастырь.

– Великий Новгород тоже невесть какая даль! Нет, я думаю, тут другое! Александра Гончарова ревновала Пушкина к Елизавете Алексеевне, вот в чем дело. Потому и не торопилась.

– Хотите сказать, она и не собиралась передавать послание?

– Считаете, что это невозможно? – вопросом ответила Глафира.

Бартенев задумался и покачал головой.

– Честно говоря, такое мне в голову не приходило.

– Наверное, я зря сказала. Вы правы, не могла Александра так поступить. Нарушить волю покойного – большой грех. Но почему она не отдала письмо надежному человеку? Не верю, что нельзя было найти такого.

– Отдала. Только случилось это в пятьдесят втором году, когда Александра вышла замуж за Фризенгофа.

– За какого Фризенгофа?

– За вдовца. Они очень сблизились, пока Азя ухаживала за его женой. После смерти Натальи Ивановны Густав сделал предложение. Александре было уже за сорок.

– Она ему все рассказала?

– Про письмо?

– Ну да! Теперь они могли поехать вместе.

– Вот уж не знаю! Почти сразу после свадьбы они уехали за границу.

– Опять! Ну уж этого, простите, я понять не могу! – возмутилась Глафира. – Здесь точно что-то нечисто! Как? У нее в руках последнее «прости» великого поэта, а она пятнадцать лет носится с ним и не может вручить адресату! Словно ждет, когда вручать будет уже некому и святыня останется навеки с ней!

– Поверьте, меня всю ночь терзали те же мысли! И, честно говоря, я с трудом нахожу для Александрин оправдания. Поистине, где замешаны женщины, там…

– Что?

– Черт ногу сломит! – сердито воскликнул профессор. – Но все же перед отъездом из России она передала это поручение другому.

– Как я понимаю, Лонгинову? Раз письмо нашлось в его бумагах.

– Угадали. Это было в тысяча восемьсот пятьдесят втором году.

– Значит, Лонгинов был среди посвященных и знал, что Елизавета Алексеевна жива! Я оказалась права!

– В который раз поражаюсь вашему уму и железной логике.

Глафира покосилась на него подозрительно. Бартенев задумчиво смотрел в окно и даже не улыбался.

– С чего вдруг незаслуженные комплименты, Олег Петрович?

– Хочу сладким смягчить последующую горькую весть.

– Да я и так поняла, что этот посланец тоже оказался не на высоте. Только почему? Ему-то что помешало? Лонгинов недолюбливал свою патронессу?

– В те благословенные времена, милая Глафира Андреевна, вопрос о том, любить или не любить императрицу, даже не стоял. Подданный и позволить себе не мог размышлять на эту тему. Тем более такой рьяный служака, как Лонгинов. Впрочем, кое-что об их с Елизаветой отношениях рассказать могу. В те времена было принято в качестве поощрения дарить слугам к Рождеству или Пасхе подарки в виде, например, табакерки. Особо отличившимся – с портретом монаршей особы. Так вот. Елизавета Алексеевна подарила секретарю табакерку со своим глазом.

– В смысле?

– Вместо портрета – изображение глаза императрицы. И, надо сказать, весьма красивого.

– Что это, по-вашему, значило?

– Кто ж его знает! Может, хотела подчеркнуть, что личный секретарь – это ее глаза и уши? Ухо рисовать было неприлично, поэтому – глаз. Но не в этом дело. Между ними было взаимопонимание, свои тайные символы, а значит – отношения, выходящие за рамки служебных. Я не имею в виду интим. Просто дружба, и это могло, кстати, быть причиной того, что изначально Лонгинов отказался от поручения. Считал, что Елизавета этого не хотела, ведь тогда ее инкогнито раскрылось бы.

– А почему все же согласился?

– Не знаю. Может быть, хотел проститься… Теперь остается только домысливать.

Бартенев вздохнул.

– Короче говоря, через год после того, как письмо оказалось у него, Николай Михайлович Лонгинов умер. До этого он долго болел. Причем заболел как раз накануне поездки, которую, по воспоминаниям родственников, долго планировал. Короче, над этим письмом словно злой рок тяготел. Ему не суждено было попасть в руки той, для кого оно предназначалось, как и сбыться этой любви.

Глафира молча кивнула.

– На все воля Божья. Наверное, не следовало замыкать этот круг. Поэма осталась недописанной.

– Как вы сказали? – удивленно поднял брови профессор. – Поэма о любви осталась недописанной? Знаете, это верно. Ведь Елизавета Алексеевна ничего не знала. Ни о письме, ни о его содержании… Быть может, так и должно было случиться? Она разорвала все узы, и Господь не стал тревожить ее земными страстями. Для нее история давно закончилась.

– Она сама не хотела продолжения.

– Вас, женщин, пойди пойми.

– Ну и при чем тут это, господин профессор?

– Да вы только посмотрите, какой клубок страстей! Женщины из любой ситуации способны соорудить… шекспировскую трагедию!

Глафира подошла, развернула кресло и испытующе уставилась профессору в лицо.

– О чем это вы, Олег Петрович?

– О Пушкине и его женщинах.

– А мне кажется…

– Вам кажется, Глафира Андреевна.

В глаза профессор не смотрел, все косил в сторону. Глафира смутилась.

– Простите, если перешла границу. Просто вы как-то так сказали, что я решила, будто вас обидели… представительницы нашего пола.

Бартенев неожиданно весело рассмеялся.

– Ну вы сказанули! Представительницы нашего пола! Прямо литературный изыск!

– Хватит надо мной смеяться!

Глафира сделала вид, что рассердилась. Профессор сразу струхнул.

– Я вовсе не смеюсь, что вы! И вообще, мы обедать сегодня будем?

Глафира охнула и помчалась на кухню. Вот так сиделка! Не помнит, зачем тут сидит!

Задумчиво помешивая суп, она вспомнила слова Бартенева. Горечь и даже обида ей не почудились.

Вера Аполлоновна?

Так и есть.

Он ее не забыл.

Стасик

Перед ужином Бартеневу полагалась вторая часовая прогулка, и Глафира решила, что, несмотря на противный порывистый ветер, вдруг налетевший с залива, будет свято соблюдать режим дня. Наденет на Бартенева что-нибудь непродуваемое. Небось не замерзнет в начале мая! Ей, кстати, тоже полезно побыть на свежем воздухе. Архивной пыли уже наглоталась немало.

После ужина и необходимых вечерних процедур домой нужно будет нестись стремглав, чтобы успеть хоть что-то сделать по дому, иначе упрямая Мотя все переделает сама и будет потом всю ночь спиной маяться. Станет не до прогулок.

Глафира одела профессора потеплее, а сверху еще и пледом укутала.

– Что вы меня наряжаете! Чувствую себя капустой! Шея потеет! Вот простужусь, будете знать!

– Какой вы, Олег Петрович, оказывается, костеря! Вот уж не думала!

– Что за костеря? – тут же спросил профессор.

– Ну значит ворчливый!

– Это ваша Мотя так говорит? Сколько еще она ругательств знает?

– Не счесть! Мне за всю жизнь не упомнить!

– Матрена Евсеевна – просто кладезь народной мудрости! Ведь надо же так обзываться уметь! Очень обидно, но совсем не оскорбительно! Не то, что матом! Мат стремится унизить человека, а ее ругательства – как бы получше сказать – точно указывают на недостатки, но не оскорбляют его!

– Вы не обиделись за костерю?

– Что вы! Нет! Подозреваю, это одно из самых мягких словечек, которые вы обе знаете! Так мы едем? Погода разгулялась вроде.

Они выехали за калитку и покатили к парку. Ветер немного притих, под колесами приятно поскрипывал гравий, и все вокруг повеселело: птицы, люди и даже деревья. Они только начали покрываться трогательной салатовой зеленью и были счастливы, ведь для них все только начиналось.

Профессор размышлял о чем-то своем, и Глафира была ему благодарна. Ей тоже хотелось помолчать и подумать под ровный шорох колес.

О бросивших ее родителях Глафира не вспоминала никогда, ну, или почти никогда. Изредка, разглядывая в зеркале свое лицо, она гадала, в кого оно такое. Вот нос, например, достался ей от отца или от матери? А цвет глаз? Это была словно игра. Она представляла, как выглядят ее родители, но болезненной потребности когда-нибудь разыскать их не возникало, так же как и желания растравливать в себе мысль о том, что она – нежеланный ребенок. Она никогда не ощущала себя недолюбленной, несмотря на то что росла в строгих условиях монастыря. Что бы ни случалось в ее жизни, рядом всегда была Мотя с ее огромным сердцем и любовью, которой хватило бы на весь мир, но вся она досталась Глафире.

Наблюдая глупые выходки Стасика, она спрашивала себя, чего не хватает этому невыросшему ребенку. У него были мама и папа, бабушки и дедушки всех мастей. Даже Олег Петрович, сразу видно, относился к нему со скрытой приязнью, потому и прощал даже явные безумства. Почему Стасик ведет себя так, словно всеми силами хочет обратить на себя внимание и любыми способами возместить недоданное? Вот и Веру Аполлоновну вытурил из жизни Бартенева, словно делиться не хотел. Чем? Чего ему недодали?

Мотя бы ответила на этот вопрос однозначно:

– Ума ему Господь недодал! Поди, наказать решил!

Глафира улыбнулась, представив, как та сердито нахмурит коротенькие бровки. Мотя моя, Мотя! Как я по тебе скучаю! Даже если расстаемся всего на несколько часов!

Задумавшись, Глафира молча катила кресло по дорожке.

– Вы, наверное, устали толкать этот сизифов камень. Дайте-ка я сам. Мне полезно мышцы поднапрячь.

Бартенев стал крутить колеса, и кресло в самом деле покатилось веселей.

– Не устала, Олег Петрович, просто задумалась.

– О чем, позвольте полюбопытствовать?

– О любви и о том, почему некоторым ее не хватает.

– О! Это философский вопрос. Можно сказать, краеугольная проблема. Ответить на него никто не может, хотя стараются многие, но в вашем нежном возрасте думать об этом полезно. Я тоже об этом размышлял и не раз. Когда от сердечной недостаточности умерла моя жена, я не раз спрашивал себя, может быть, ей недоставало именно моей сердечности. Для меня на первом месте всегда была наука. Получается, мои интересы, моя жизнь всегда были важнее ее. Она оставалась на заднем плане. Ни о чем я так сильно не жалею, как об этом. Если хотите услышать совет одинокого вдовца, запомните: никогда не выходите замуж за человека, для которого вы будете на втором или третьем месте. Нет ничего хуже, чем быть на заднем плане чьей-то судьбы, пусть даже ваш избранник – обладатель «Оскара» или Нобелевской премии мира. Любимая женщина всегда должна быть на первом месте, а все остальное – по рейтингу.

Сзади послышалось треньканье звонка. Их обогнал счастливый обладатель трехколесного велосипеда, он оглянулся, с выражением невообразимого превосходства крикнул «ха-ха-ха!» и покатил вперед, мелькая мосластыми коленками.

– Я легко не сдамся! – поднажав, воскликнул Бартенев.

Мальчонка наклонился к самому рулю и закрутил педали вовсю. Глафира еле поспевала за ними. Наконец Олег Петрович замедлил ход и крикнул вдогонку победителю:

– Потренируюсь еще! Встретимся завтра!

Глафира достала бутылочку воды.

– Вам надо восстановить силы.

– И не говорите!

Большими глотками профессор выпил половину и признался:

– Люблю пошалить.

– Я заметила, – усмехнулась Глафира.

– Вам кажется, это перебор в мои годы?

– Ни в коем случае!

– И все же вы надо мной смеетесь!

– Люблю посмеяться.

– Тогда посмешу вас еще немного. Александр Сергеевич Пушкин, как вы уже поняли, был необыкновенным шалуном. Про детство я даже не говорю. Да и в зрелые годы…

– Я уже поняла, что взрослеть он не собирался.

– Скорей всего, так оно и было. Однажды он познакомил своего друга Кюхельбекера, которого, к слову, нежно любил, с Жуковским. Как оказалось, на свою голову. Кюхля зачастил к Василию Андреевичу, да так, что тому пришлось чуть ли не прятаться от назойливого гостя. Узнав об этом, Пушкин сочинил забавный стишок:

За ужином объелся я,

А Яков запер дверь оплошно —

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно, и тошно.

Смеетесь? А Вильгельм страшно обиделся и вызвал шутника на дуэль. Секундантом у Кюхли был Дельвиг. И вот обиженный начинает целиться, и тут несносный Пушкин кричит:

– Дельвиг, иди сюда! Здесь безопаснее!

Дельвиг, стоявший рядом с Кюхельбекером, даже ответить не успел! Взбешенный Вильгельм повернулся вполоборота, взмахнул рукой и нечаянно выстрелил. Как вы думаете, куда угодила пуля?

– В Дельвига? – давясь смехом, предположила Глафира.

– Угадали! Она пробила ему фуражку!

– Так они помирились?

– А что им еще было делать после такого конфуза?

Продолжая смеяться, они докатили до конца аллеи и повернули обратно.

Еще на подходе к дому Глафира учуяла слабый, но очень вкусный запах. Никак мясо готово! Хорошая все-таки вещь – мультиварка! Особенно в ее случае. Иной раз хоть разорвись: профессору помогай, еду готовь, в квартире убирай. Привыкшая все делать на пять, Глафира переживала, если что-то не успевала, и злилась на себя. Когда в ящике обнаружилось ни разу не использованное хозяином чудо бытовой техники, она воспряла духом. Сколько там друзей было у Оушена? То ли одиннадцать, то ли двенадцать? Так и у нее не меньше! Стиралка, духовка, пылесос, микроволновка, а теперь и мультиварка! Пять! Золушка прослезилась бы от счастья!

Глафира быстро приспособила замечательную электрическую помощницу к делу. Сегодня запулила туда нарезанную кусочками говядину и спокойно пошла гулять. Ну не прелесть ли?

Оказалось, на запах из своей комнаты выполз Стасик. Принюхиваясь, он стоял посреди кухни, пытаясь угадать, что же там готовится.

– Вот и отлично! – обрадовалась Глафира. – Сегодня пообедаем все вместе!

Честно говоря, она ждала, что Стасик скорчит козью морду и скажет, что поест в кафе, но он неожиданно кивнул и даже вызвался нарезать хлеб. Глафира обрадовалась еще больше. Вот что мультиварка, еду творящая, делает!

– Ты чего сегодня так рано? – поинтересовался Олег Петрович, подкатывая к столу.

– Репетиция рано закончилась. Наш факультет к «Студенческой весне» готовится.

– И что готовите, если не секрет?

– «Чиполлино» на новый лад хотим поставить. Я сеньора Тыкву играю.

– Ну что ж, – на полном серьезе сказал профессор, – достойнейший был овощ. Так ты тоже в домике из трех кирпичей сидеть будешь?

– Он разве сидел?

– А как же! Его потом из тюрьмы спасли.

– Еще и в тюрьме?

– О! Это увлекательнейшая история! Как-нибудь вместе почитаем.

Стасик, наконец, учуял, что над ним смеются.

– Я читал, – буркнул он и надулся.

– А вот и наше мясо! – торопливо выкрикнула Глафира, выставляя дымящееся блюдо.

Кухня наполнилась неподражаемыми ароматами, все придвинулись к столу, и наступила священная тишина, прерываемая только чавканьем Стасика.

Бартенев закончил есть первым, но выезжать из-за стола не спешил: потягивал травяной чай и поглядывал на свою помощницу. Невзначай вспомнилась табакерка с глазом Елизаветы Алексеевны, подаренная Лонгинову. Глафирин глаз смотрелся бы на ней не хуже. Счастье, что она даже не догадывается, как хороша. Это придает особый шарм, флер патриархальности. Такая естественность, можно сказать, реликтовая! Нынче это редкость. А глазу-то как приятно! Смотрел бы и смотрел! Чистый ангел!

– А теперь чем займемся, Глафира Андреевна? – спросил он, отставляя пустую чашку.

– А теперь я поставлю вам укол, – сурово ответил ангел.

Домой Глафира ушла позже обычного. Все возилась и медлила, как будто ее что-то тревожило. На первый взгляд сегодня профессор чувствовал себя как никогда хорошо. Давление, пульс были в норме, испарина не выступала. После вкусного ужина он даже потребовал бокальчик вина. Глафира насилу убедила не гробить себя во цвете лет. После приема лекарств? Побойтесь Бога, сударь! Он дал себя уговорить и во время массажа ног все шутил над нею.

– Вы, Глафира, относитесь ко мне, как к младшему брату или вообще неразумному дитяте. В вас просыпается материнский инстинкт! Точно говорю: не пройдет и года, выйдете замуж. Наверное, уже и на примете кто-то есть? Из юнкеров, поди? Признавайтесь немедля!

Глафира смеялась, отнекивалась, убеждая: если у нее кто и появится, то уж никак не из дворянского сословия.

– Простую девку барин за себя не возьмет. Хорошо, если из мещан кто польстится. Я ж бесприданница и роду-племени неизвестно какого.

– Вот тут вы, сударыня, не правы. Порода, она не только в родословной. Если хотите знать, в вас она чувствуется сразу. И даже не во внешнем облике. Жаль, что вы не видите себя. Как двигаетесь, смотрите, поворачиваете голову… Эх, был бы я лет на пятьдесят моложе, непременно присватался бы! Боюсь только, Матрена Евсеевна за меня не отдала бы!

– Отчего же? Кажется, все при вас!

– Да какое! По ее разумению, вам в пару только принц Датский подходит, да и то, поди, мелковат.

Так они веселились еще долго и расстались в прекрасном настроении.

Ну и чего тогда она мается?

Глафира подумала еще немного и решила, что накручивает себя на пустом месте. Устала просто, наверное.

Уговорить себя не удалось. До самого дома она все думала, что ее тревожит, перебирала и не находила причину.

Уже подходя к подъезду, она увидела на лавочке во дворе грузную фигуру Моти и поняла, что припоздала.

Ну вот! Теперь вдобавок ко всему попадет!

От Моти поблажек не жди!

День рождения

За всеми насущными тревогами Глафира чуть не пропустила собственный день рождения. Однако оказалось, что в отличие от нее другие об этом событии не забыли.

Бартенев накануне торжественно объявил, что отпускает ее на целый день. Даже возражений слушать не стал.

– Мы с племянником справимся. Отметим День Победы по-мужски. Такое и раньше бывало. Не надо из всего делать трагедию. У меня же не деменция, в конце концов!

Честно говоря, долго сопротивляться Глафира и не собиралась. Девятое мая она всегда проводила с самым близким человеком – Мотей. И это был лучший день в году!

Рано утром они ходили к заутрене. Молились за воинов, убиенных на поле брани, а еще за Мотиного сыночка Андрюшеньку, который хоть и не на войне погиб, а все ж таки как герой, спасая товарищей. После службы шли домой, чтобы по телевизору посмотреть праздничный парад, а уж потом собирали на стол в честь именин Глафиры.

Конечно, Мотя начинала готовиться гораздо раньше, только скрытно. Шутка ли: придумать, что подарить девице на день рождения! Это тебе не Восьмое марта, тут надо поднатужиться. Натужилась Мотя старательно. На этот раз она надумала купить Глаше новую сумку. Не больше и не меньше.

Подобная блажь ни за что не пришла бы ей в голову, если бы еще зимой соседка, с которой у Моти были небольшие контры, не высказала ей, что Глафира одевается как монашенка.

– Все девки нарядные, а ты свою в черном теле держишь! Хоть бы сумку новую купила. Гляди, какие сейчас в моде: маленькие и на ремешке! А твоя все с черной кошелкой ходит, словно в монастырь за подношением собралась!

Соседкины слова показались Моте столь обидными, что с той поры она со злючей бабой не разговаривала. Однако, что греха таить, на ус ее злые речи намотала и решила во что бы то ни стало Глаше модную сумку купить.

Для реализации смелого плана были накоплены немалые деньги. А что? Уж покупать, так лучшую!

Два месяца Мотя тайком таскалась по специальным сумочным магазинам, а все не могла решиться совершить сей подвиг. Она уж было отчаялась, но Господь смилостивился и указал ей путь.

Очень простой. Надо было приметить в магазине модно одетую девушку, дождаться, когда она выберет сумку, и купить такую же!

Так Мотя и поступила. Дома она спрятала подарок в дальний шкаф и каждый день проверяла, не обнаружила ли Глаша ее схрон.

И вот наконец заветный миг настал. Как только парад закончился, Мотя метнулась в комнату и вернулась, сияя от ожидания Глафириных восторгов.

– Глашенька моя родимая, поздравляю тебя с именинами, крестинами и днем нашего с тобой рождения! – торжественно произнесла Мотя, величаво вступив в кухню, и протянула свой подарок.

Она протягивала ей дивной красоты красную сумочку на длинной цепочке! Глафира ахнула – даже не потому, что сумка в самом деле была хороша, а от неожиданности! Кто угодно мог сделать такой подарок, только не Мотя! Новый платок, кошелечек или даже колечко! Все, что угодно, только не это!

Глафира была ошарашена и растрогана.

Выходит, ее Мотя еще и в моде разбирается!

Она тут же бросилась за своим подарком, ведь сегодняшний день они считали общим праздником.

Увидев Глашино подношение, Мотя сначала обомлела, а потом чуть не прослезилась. Вообще-то она ожидала новую сковороду, ковшик для кипячения молока – старый недавно по оплошности был сожжен – или ту самую чудо-мультиварку, о которой Глаша столько рассказывала.

Но затейница раскинула перед ней павлово-посадский платок. У Моти аж дыхание сперло. Он был столь дивной красоты, что ни в сказке сказать ни пером описать! Узоры и цветы! Лазоревые и алые по белому полю! И где только нашла такое чудо!

Мотя накинула подарок на плечи, Глаша повесила на плечо сумку. Они подошли к зеркалу и замерли, любуясь друг другом.

– Ну что, теперь на танцы? – спросила Мотя. – Женихов приманивать?

– А то! На таких красоток мигом сбегутся!

Они рассмеялись, потом крепко обнялись и поцеловались. Обе были довольны и считали, что праздник удался.

Однако в этот раз все только начиналось.

Когда разомлевшие от выпитого чая и съеденных пирогов красотки уселись на диван смотреть праздничный концерт из Кремлевского дворца съездов, в дверь позвонили. Они вздрогнули и переглянулись.

Мотя решила, что явилась Надя Губочкина, которой она вчера пообещала закваски для домашнего кефира, а Глафира с замиранием сердца вдруг подумала, что это Шведов откуда-то узнал про именины и зашел поздравить.

Обе ошиблись.

Когда они распахнули дверь, за ней обнаружился огромный плюшевый Микки-Маус с пучком шариков в руках.

– Святый Боже, спаси и помилуй, – прошептала Мотя, отступая в коридор.

– Привет! Я – ваш аниматор! – объявил Маус.

– Здравствуйте! Мы вообще-то не заказывали, – растерянно сказала Глафира.

– Какой еще авиатор? – спросила Мотя за спиной. – Мы никуда не летим.

– Как это не летите!!! Вы просто не в курсе!!! У одной из вас сегодня именины!!! Мне сказали, что девушка Глафира отмечает день рождения!!! Именно ее я приглашаю в полет мечты!!! Воздушный шар ждет вас!!!

От вскриков Микки-Мауса женщины несколько ошалели, и плюшевый аниматор этим немедленно воспользовался.

Не успели они и глазом моргнуть, как Мотя оказалась запиханной в глубь коридора, а Глафира, не успев даже прихватить плащ, вытащена из дома и усажена в какую-то цветастую таратайку, запряженную двумя лошадьми.

Очнулась она, когда ее в самом деле затолкали в корзину огромного воздушного шара, и аниматор кому-то скомандовал:

– Поехали!

Шар стал стремительно набирать высоту.

Все было действительно как в сказке! Огромный, как корабль, шар плыл над Петербургом, а Глафира, вцепившись обеими руками в борт корзины, смотрела на город с высоты. Почему-то ей было совершенно не холодно. Наверное, от нереальности происходящего.

Летели они довольно долго, а приземлились на большой поляне, в углу которой кто-то раскинул белый шатер.

Вот тут Глафира испугалась по-настоящему!

Перед шатром, явно по ее душу, стоял плешивый толстый дядька и приторно улыбался, разглядывая Глафиру, идущую на негнущихся коленях.

Судорожно соображая, что предпринять, она обернулась на шар, но оказалось, что его уже довольно далеко оттащили какие-то люди. Микки-Маус тоже исчез.

Еще чуть-чуть, и она бы запаниковала, но тут из шатра с ликующим криком выскочила Ирка и кинулась Глафире на шею.

– Я же говорила, что устрою грандиозный праздник! Ну как ты, Фирка? Опупела?

Глафира призналась, что опупела, и дала себя затянуть внутрь шатра, где стоял накрытый стол.

Плешивый толстяк вошел следом. Ирка представила:

– Знакомься. Это мой Тобик! Я все придумала, а он осуществил!

Она бросилась к дядьке и, ухватив его за щеки, потискала:

– Спонсор ты мой бриллиантовый!

Бриллиантовый Тобик ухмыльнулся и предложил сразу перейти к шампанскому.

Дальнейшее Глафира помнила смутно. От шампанского, а больше от нереальности всего происходящего она быстро захмелела, принялась есть все, что стояло на столе, и на манер Тобика приторно улыбаться, слушая, как они вдвоем с Иркой веселятся.

Домой ее, кажется, отвезли на машине.

А может, снова на таратайке.

Она не была уверена.

А вот сердитое лицо Моти почему-то запомнила отлично.

Завтра обзовет Глафиру плехой или волочайкой. И будет права. Улетела неведомо куда невесть с кем и пропадала до ночи! Прости, Мотенька, я не нарочно!

Утром она встала ни свет ни заря и в ожидании суровой взбучки приплелась в кухню.

Мотя уже заварила чай и налила ей самую большую кружку. Молча.

Глафира выпила ее почти залпом и посмотрела покаянно.

– Если хочешь ругаться – ругайся.

– Да чего ругаться-то. Я, что ли, колотовка какая?

– Я и сама знаю, что виновата.

– Да ни в чем ты не виновата.

Глафира не поверила свои ушам.

– Разве я не понимаю ничего? Молодая душа праздника требует. Что ж тут дурного! Не в монастыре, чай, живем.

– А чего ж ты злилась вчера?

– Да так, – загадочно ответила Мотя.

– Мотенька, ну скажи, пожалуйста! Я ведь изведусь вся.

Мотя кивком указала на подоконник. Глафира отодвинула занавеску.

Цветы. Не три и не пять, а целый букет дивных алых роз в большой вазе. Рядом – красивая коробочка. Конфеты, наверное.

– Откуда?

– От Сергея Ивановича. Битый час сидел. Все ждал тебя.

У Глафиры вдруг заныл зуб.

А безжалостная Мотя добавила:

– Правильный мужик. Не окаемок какой-нибудь. Не фуфлыга. Да и фофаном его не назовешь.

Глафира потрогала розы. Они нежно дрогнули в ответ. «Упустила ты, Глафира, свое счастье. А оно ждало тебя прямо тут».

Почему-то в памяти всплыл жирный загривок Тобика, когда тот припадал к ее руке с поцелуем.

Эх! Баламошка она бестолковая!

Фонтан

На следующий день, когда она пришла на работу, Бартенев вручил ей букет цветов.

– Стасик покупал. Он присоединяется к поздравлениям и пожеланиям, многая лета вам, дивная Глафира Андреевна! К сожалению, был вынужден нас покинуть. Дела, знаете ли. А я, как всегда, у ваших ног!

Профессор поклонился и даже катнулся на месте, изображая расшаркивание. На нем были белая рубашка и малиновый галстук-бабочка. Волосы, обычно торчащие в творческом беспорядке, оказались приглаженными, и, кажется, пахло одеколоном.

Глафира растрогалась.

– А вы, Олег Петрович, оказывается, сердцеед! – улыбаясь, сказала она, принимая подарок.

– Видели бы вы меня в мои лучшие годы! Я был высокого роста, блондин с голубыми глазами! Женщины млели! Не верите?

– Верю! – с готовностью кивнула Глафира.

Целых три дня она ходила под впечатлением от праздника! Все же подруга сумела ее потрясти! Полет на воздушном шаре был просто волшебным! Пикник в белом шатре – прекрасным! Даже толстый Тобик с его сальными улыбками не портил послевкусие! Немного горчило воспоминание о не дождавшемся ее Шведове, но его она постаралась загнать в самый дальний угол с приказом не выглядывать! Все равно ничего уж не исправить!

Утром четвертого дня она пришла на работу раньше обычного, в половине восьмого.

К ее удивлению, в доме Бартенева не спали. Стасик уже проснулся и шуровал по шкафчикам в поисках кофе.

– Погоди, я его, кажется, из пакета достать забыла, – сразу кинулась на подмогу Глафира. – А ты чего так рано? Случилось что? С Олегом Петровичем?

– Да мне сегодня к первой паре. Дядя спит еще.

– А ночью все в порядке было?

– Вроде.

– Вроде?

Глафира взбежала по лестнице и осторожно заглянула в комнату. Бартенев посапывал.

Слава богу.

Стасик шустро собрался и убежал, а Глафира разбудила профессора через час, и все пошло по обычному распорядку. После завтрака профессор заявил, что хочет посмотреть, как будут включать фонтаны на площади перед входом в метро.

– Так рано же еще! – удивилась Глафира.

– Вчера Стасик сказал, что сегодня пробный пуск и именно у нас. Целый день будут работать. Потом снова отключат, если где-то обнаружатся неполадки. Обожаю этот момент! Сегодня солнечно, значит, точно будет радуга!

Глафира слушала, улыбаясь. Мужчины всегда остаются детьми. И неважно, пять им, пятнадцать или семьдесят пять.

Они вышли из дома в начале одиннадцатого и, не торопясь, покатили по дороге через парк.

На площади было малолюдно, видно, о великом событии мало кому известно. Они поездили по кругу, пытаясь понять, где находится волшебный рычажок, который включает фонтанное чудо.

И тут из недр метрополитена появился Стасик. Глафира заметила его первая и окликнула. Стас повертел головой, увидел и нехотя подошел.

– А как же занятия? – поинтересовался Олег Петрович.

– Вчера в группе написали, что коллоквиум отменяется, а я посмотреть забыл. Зря промотался. Лучше бы поспал подольше.

– Оставайся с нами. Потом заедем в кафе, выпьем чайку, – предложил Олег Петрович.

– Ладно, – лениво согласился Стас, – все равно утро коту под хвост.

– Будет красиво, – пообещал обрадованный согласием племянника профессор.

Словно в подтверждение его слов из фонтана брызнула первая струя, потом еще одна, а следом вода поднялась высоко-высоко, вокруг засверкали миллионы маленьких и больших струек, и стало так красиво, нарядно и радостно, что Глафира ахнула.

– Смотрите, радуга! – с детским восторгом вскричал Бартенев и стал тыкать пальцем.

Глафира радостно засмеялась, Стас покосился на ликующего, как ребенка, дядю и снисходительно хмыкнул.

Наверное, звонок они бы так и не услышали, если бы телефон в руке Бартенева не стал дергаться.

– Ну вот! – выслушав звонившего, расстроенно сказал Олег Петрович. – Посиделки в кафе придется отложить. Звонили с кафедры. Нужно срочно отправить скан протокола. Поехали домой, ребята.

Глафира думала, что Стасик сразу же смоется по своим делам, но тот поплелся за ними. Видно, в самом деле утро пошло коту под хвост.

Дома Стас помог пересадить Бартенева в кресло, и тот сразу поднялся в кабинет. Глафира решила заварить свежий чай и уже направилась в кухню, как вдруг наверху раздался крик.

Стасик, который, оказывается, шел следом за ней, рванул первым. Они вбежали на второй этаж и замерли, уставившись на профессора, сидевшего за столом и с ужасом взирающего на открытую дверцу верхнего ящика.

– Что? – крикнули они хором.

Профессор только что-то промычал. Глафира кинулась к нему, лихорадочно пытаясь сообразить, какая помощь нужна, и остановилась, упершись взглядом в ящик – даже не открытый, а выдернутый, с раскуроченным замком.

– Боже! – вырвалось у нее.

– Да что случилось-то?! – крикнул Стас и тоже подошел.

Бартенев молчал, и это напугало Глафиру больше всего. «Надо срочно привести его в чувство», – подумала она и бросилась за коробкой, в которой хранила лекарства.

Хорошо, что Стас был дома. Вдвоем они ловко уложили полубесчувственного профессора на кровать, и Глафира сделала укол. Еще несколько минул они смотрели на его бледное, как смерть, лицо, даже не думая о том, что случилось, а лишь желая, чтобы Бартенев пришел в себя. Наконец лекарство подействовало, и Олег Петрович пошевелился, пытаясь подняться.

– Ради бога, не вставайте! – вскинулась Глафира.

– Пустите, мне надо позвонить, – слабым шепотом выговорил профессор.

– Давайте я позвоню, дядя. Куда?

– В полицию. Срочно.

Глафира глянула на Стаса. Тот пожал плечами.

– Быстрее. Сообщите, что пропала «Слеза Евы».

– Чего? – оторопело спросил Стас.

– Серьга… Сокровище… Пусть срочно едут.

Глафира почувствовала, что сердце поднялось, застряло в гортани и там забилось, как припадочное. Так вот что так мучило ее несколько дней назад! Она сглотнула несколько раз, пытаясь вернуть сердце на место, но ничего не получилось. Только в горле стало совсем сухо.

– А письмо? – боясь услышать ответ, хрипло выдавила она.

Бартенев глянул на нее страдающими глазами.

– Нет. Оно в другом месте.

– Вы уверены?

Олег Петрович молча кивнул. Глафира не решилась расспрашивать, а взяла его за руку и стала считать пульс. Если с Бартеневым что-нибудь случится, она себе не простит.

Полиция в деле

До этого Глафира не имела опыта общения со стражами правопорядка, но первый вывод сделала сразу. Полиция – это вам не пожарная команда. Никуда не торопится, работает с чувством, с толком, с расстановкой.

Через четыре часа после звонка Стасика в доме появились два дюжих молодца. У обоих был вид довольных жизнью людей. Особенно у одного, с веселым курносым носом и румяными гладкими щеками.

– Капитан Мишуткин, – представился молодец, радостно улыбнувшись. – Ну, докладывайте доклад.

– Какой доклад? – не поняла Глафира.

Мишуткин приподнял белесые бровки.

– Что случилось, где и с кем, – терпеливо разъяснил он непонятливой бабе и снова улыбнулся. На пухлых щеках обозначились ямочки.

В другой раз Глафира умилилась бы, но сегодня она была не способна оценить всю прелесть капитанских улыбок и сбивчиво поведала о постигшем их несчастье.

Мишуткин слушал, наклонив круглую голову, в то время как другой, не столь веселый, но тоже очень уверенный, сразу поднялся в кабинет вместе со Стасом и начал производить, как он пояснил, «оперативные действия». В чем они заключаются, Глафира не поняла, но наверху сразу стало шумно.

Выслушав ее «доклад», Мишуткин, не меняя радостного выражения на лице, стал задавать вопросы, на которые Глафира отвечала так же путано. Она ужасно нервничала из-за профессора, который остался в спальне и наверняка, услышав шум, почувствовал себя хуже.

В конце концов, капитан умаялся слушать ее сбивчивые показания и спросил, кто обнаружил кражу и где этот человек находится в данный момент.

Пришлось вести его к профессору. Глафира боялась, что Бартенев не сможет отвечать на вопросы. Но тот был рад появлению представителей компетентных органов и так верил в их могущество, что собрался с силами и стал рассказывать все с самого начала.

Мишуткин слушал, казалось, вполуха, все больше оглядывался по сторонам, но потом неожиданно спросил:

– А как к вам, товарищ профессор, бриллиант этот попал?

Профессор моргнул.

– Я его… нашел.

Мишуткин ничуть не удивился.

– Это понятно. А где же вы его, уважаемый, нашли?

Бартенев беспомощно оглянулся на Глафиру.

– Олег Петрович – ученый, – начала она, не зная, как быстро и доходчиво объяснить появление серьги.

– Спелеолог, что ли? – спросил Мишуткин.

– При чем тут спелеолог? – опешила Глафира.

– Ну как… Спелеологи всюду лазят и чего-то там находят… Вещи потерянные и всякое такое…

– Олег Петрович – филолог с мировым именем, литературовед, – пояснила Глафира.

– А… Филолог. Ясно. Так филологи – это вроде те, что книжки читают, а потом всем рассказывают, про что там написано. Так?

– Не только это.

Глафира начала понимать: капитан клонит к тому, что появление в доме Бартенева бриллианта никак не может быть связано с его профессиональной деятельностью и поэтому более чем странно.

– Профессор Бартенев получил от Академии наук задание изучить архивы известного человека, жившего в девятнадцатом веке. Среди его бумаг мы обнаружили…

Неизвестно почему, Глафира вдруг запнулась, словно кто-то внутри нее произнес слово «стоп».

– Эту серьгу, – закончила она.

– Просто в ящике с бумагами?

– Да.

Мишуткин крякнул и почесал крепкий затылок.

– И что вы, профессор, собирались с ней делать?

– Определить, кому эта вещь принадлежала и как оказалась в архиве Николая Михайловича Лонгинова.

Глафира глянула на профессора. Он был совершенно спокоен.

– А потом?

– Отдать ее в музей, если окажется, что сережка принадлежала известному историческому лицу.

– А если нет?

– А если нет, то просто вернуть государству, но уже не как раритет, а просто дорогое ювелирное изделие, – твердо произнес Бартенев и открыто посмотрел капитану в глаза.

Мишуткин на минуту призадумался. Что-то не то с этой сережкой. Конечно, профессор этот и его то ли помощница, то ли сиделка на аферистов не похожи, но все же странно: с чего вдруг бриллиантовой серьге болтаться в каком-то старом сундуке? Как они сказали – девятнадцатый век? Неужто за два столетия никто ее не обнаружил и ноги не приделал? Брехня!

– А откуда вам привезли этот архив? – задал он уточняющий вопрос.

– Из Австралии, – хором сказали оба – профессор и его подружка.

«Коллапс!» – подумал Мишуткин.

– Товарищ капитан! – раздался из кабинета голос напарника.

– Что там, Пуговкин?

Если бы Глафира не была так расстроена, она бы обязательно улыбнулась. Ну не прелесть ли – Мишуткин и Пуговкин на страже правопорядка!

– Я закончил тут. Спускаться?

– Ну спускайся, если закончил, – недовольно буркнул капитан и хлопнул себя по коленке.

– Ну что ж, господин профессор. Дело о краже ценного бриллианта мы в работу приняли. Однако вам придется завтра утром приехать в отделение, чтобы подписать протокол. Необходимо также снять отпечатки пальцев проживающих в доме. Кроме того, у меня могут появиться дополнительные вопросы ко всем присутствующим. Так что прошу никого никуда не уезжать.

– А из дома выходить можно? – уточнил заглянувший в комнату Стасик.

Мишуткин посмотрел на безмятежное лицо молодого человека с недоверием. Шутит, что ли?

– Из дома можно. Из города – нет. Понятно?

Все трое дружно кивнули.

Да, намаются они с этой профессорской семейкой.

Когда Глафира с Бартеневым остались вдвоем – Стасик объявил, что чувствует себя разбитым, и пошел спать, – профессор, в изнеможении откинувшись на подушку, с выражением крайнего отчаяния произнес:

– Мы больше никогда ее не увидим.

Глафира, думавшая в этот момент о том, почему она ничего не сказала полицейским о письме, переспросила:

– Вы о ком?

– Мы больше никогда не увидим «Слезу Евы», – с горечью повторил профессор. – Они ее не найдут.

Глафира хотела сказать какие-то ободряющие слова, переубедить, но поняла, что сейчас все будет звучать фальшиво. Она ведь тоже была уверена, что полицейское расследование закончится ничем. Почему? Да просто почувствовала, и все. Не будет Мишуткин убиваться, чтобы найти какую-то странную серьгу, неизвестно кому принадлежащую и непонятно как оказавшуюся среди старых бумаг. Бриллиант? Ну и что! Не «Великий Могол» и не «Куллинан»! Мало ли бриллиантов пропало таким образом. Серьга даже не парная! Нет, не будет полиция землю рыть.

Однако сообщать Бартеневу о своих подозрениях она не стала. Вместо этого спросила про письмо.

– Не знаю почему, но я убрал его в другое место.

Она не стала уточнять в какое. Зачем? Пусть об этом никто не знает.

– А ведь несколько дней письмо и сережка просто лежали на столе. Я, идиот такой, даже не подумал, что эти бесценные вещи могут украсть!

– Но потом все же спрятали.

– Просто положил серьгу в ящик стола, и все! Боже, как я мог быть так наивен!

– А кто, по-вашему, мог знать о том, где хранится сережка?

– Да никто! Я даже вам не сказал! Хорошо еще, что письмо Пушкина не положил туда же! Если бы и его похитили, я не знаю… умер бы на месте, наверное!

– Ну, вы все-таки спрятали письмо. Значит, что-то предполагали.

– Да ничего я не предполагал! По наитию просто! Хотя…

Бартенев приподнялся и посмотрел на Глафиру странным взглядом.

– Что такое, Олег Петрович! – сразу испугалась она. – Вам опять плохо?

– Нет. То есть да… Мне плохо, но я о другом… Вы, наверное, подумаете, что у меня паранойя, но ночью я иногда слышал странные звуки. Они как раз доносились из кабинета. Только не считайте меня сумасшедшим. Я вполне адекватен.

– А какие это были звуки? – сразу насторожившись, спросила Глафира.

Профессор задумался, припоминая.

– Осторожные шаги. Потом поскрипывание. Очень тихое и… медленное что ли… шуршание… Не могу точно описать!

– На что похоже?

– Как будто кто-то что-то…

– Ищет?

– Да. Именно так мне и показалось. Вы знаете, когда я услышал эти звуки впервые, почему-то подумал, что это племянник зачем-то залез в кабинет. Нет! Не делайте вывод, что я подумал о воровстве, но мы были в доме вдвоем. Понимаете?

– И что вы сделали?

– Нажал на звонок.

– Стас сразу появился?

– Как обычно. Я слышал, как он поднимается по лестнице, значит, пришел снизу, из своей комнаты. Стасик был в трусах, и глаза у него просто слипались. Он не притворялся, честное слово. Я сказал, что у меня затекли ноги. Стас перевернул меня, принес воды и ушел.

– А звуки? Они прекратились?

– Да. Однако через день, вернее, через ночь все повторилось. Но я уже подготовился. Кресло стояло у самой кровати, и я смог в него залезть.

– Сами?

– Да. И довольно ловко, поверьте. Я поехал в кабинет, надеясь увидеть там если не человека, то хотя бы следы его присутствия.

– И что?

– Ровным счетом ничего! Мебель, ящики, даже бумаги на столе были в том же порядке. В конце концов я решил: или я параноик, или это просто мыши!

Глафира покачала головой.

– Паранойя не приходит внезапно. Я бы точно заметила за вами какие-нибудь странности. А мышей так просто не испугаешь. Стоило вам уйти, они снова принялись бы за работу. Но ведь больше вы ничего не слышали?

– Нет. И еще. Племянник услышал шум и поднялся ко мне спросить, что случилось.

– То есть вы убедились, что он ни при чем.

– Абсолютно. Да и зачем ему рыскать по ночам? Что он мог искать в кабинете? Если хотел что-то найти, мог бы сделать это во время нашего с вами отсутствия. Пока мы гуляем, например.

Глафира задумчиво побарабанила пальцами по спинке кровати.

– А когда вы услышали эти подозрительные звуки впервые?

– Примерно три дня назад. И вчера ночью тоже.

– То есть недавно. А ведь письмо с серьгой у нас в доме уже больше месяца. И половину этого срока они просто лежали на столе.

– «Слеза Евы» была в ящике, но я его не запирал. До вчерашнего вечера.

– Получается, или вор узнал о раритетах недавно, или наткнулся на серьгу случайно… Да нет, глупости! Какие случайности! Ничего больше не пропало! Или пропало?

– Не знаю. Как только я увидел вырванный с мясом ящик, у меня в голове все атрофировалось.

– Может, проверим? Если вы, конечно, в состоянии.

– Боже, да при чем тут мое состояние! Грузите меня в кресло – и вперед!

Они пересадили Бартенева в домашнюю «каталку» и поехали в кабинет делать ревизию.

Через пятнадцать минут совместных усилий стало ясно, что все вещи и бумаги на месте. Они собирались продолжить аудит, но Глафира вдруг спохватилась, что время обеда уже давно минуло, а значит, им грозит пропустить и прием лекарств. Этого она допустить не могла, пусть даже в доме произошло из ряда вон выходящее событие.

– Итак, наш вывод довольно печален, – констатировал Олег Петрович, когда Глафира усадила профессора за стол и поставила перед ним тарелку крем-супа из тыквы и спаржи. – Вор приходил специально за «Слезой Евы», вопрос только в том, известна ли ему подлинная ценность этой вещи.

– Возможно, я рассуждаю, как дилетант, но мне кажется, ценность серьги увеличивается во сто крат вкупе с письмом. Без пушкинского письма – это просто старинное украшение, пусть даже за ним стоит красивая любовная история. Только пушкинские строки делают из серьги нечто большее.

Бартенев посмотрел на Глафиру восторженным взглядом.

– Я всегда знал, уважаемая Глафира Андреевна, что вы – прирожденный исследователь! Вам непременно надобно учиться дальше! Я возьмусь подготовить вас на филфак! Уверен, вы вырастете в большого ученого!

Глафира постучала ложечкой по стакану с морковным соком и строгим голосом произнесла:

– Дорогой Олег Петрович, мне очень лестно слышать эти слова, особенно от вас, но сейчас у нас другая головная боль. Поэтому не будем отвлекаться.

Она пододвинула тарелку с хлебом.

– Вы говорите, как лектор, вещающий с университетской кафедры! Как мне это импонирует! – умудрился напоследок умилиться профессор и налег на крем-суп.

Глафира положила себе салата, взяла вилку и вдруг поняла: только что она навела Бартенева на мысль, что человек, выкравший сережку, может вернуться. За письмом.

Господи, ну кто ее за язык тянул? Профессор и так в шоке, а если начнет ждать повторного появления ворюги, вполне может дождаться заодно и инфаркта! Ну что она за расщеколда! Олегу Петровичу и так непросто пережить исчезновение серьги, а она намекает ему, что письмо тоже скоро украдут!

Мысленно она отвесила себе подзатыльник и сладким голоском объявила:

– А кто будет хорошо кушать, тому на десерт полагается сюрприз от тети Моти!

Профессор сразу купился:

– Какой?

– Все-то вам скажи! Сначала второе, а уж потом…

– Если это кулебяка с капустой, то вкуснее я сроду не едал.

– Потерпите, профессор, и будете вознаграждены.

– Вы, Глафира Андреевна, ко мне жестоки.

– Напротив, я к вам очень добра. Вчера вы не съели кашу, а я даже словечка худого не сказала.

Это была их обычная игра. Глафира старательно растягивала удовольствие от словесной перепалки в надежде, что Бартенев забудет о ее неосторожном предположении.

Ей показалось, что так и случилось. Сюрпризом действительно оказалась кулебяка, только не с капустой, а с рыбой. Профессор аж урчал, пока ел.

Она провела все необходимые процедуры, уложила Бартенева в постель, дала читать Тургенева – Иван Сергеевич всегда действовал на профессора усыпляюще – и спустилась, чтобы, не торопясь, подумать обо всем случившемся.

Конечно, все это ужасно, но главный ужас в том, что ничего не закончилось. Если неизвестный им вор приходил именно за серьгой, а не просто за тем, что плохо лежит, можно предположить – ему известна история этого украшения. Может, и нет, конечно, он охотился только за бриллиантом. Но вдруг ему известно про письмо! Тогда он вернется. Если не дурак, разумеется. Пусть даже бриллиант стоит миллион, но вместе с письмом Пушкина – миллионы. И не рублей.

И как ей защитить профессора?

На полицию надеяться? Да Боже упаси!

Перед уходом она зашла к Стасику, который так и проспал весь день, строго-настрого наказала никуда не отлучаться и всю ночь не смыкать глаз, охраняя Олега Петровича. Стасик фыркнул, однако он тоже был напуган, поэтому нехотя кивнул, соглашаясь, что надо быть начеку.

Домой она отправилась с неспокойной душой. Ей было страшно за профессора.

И еще – ни в коем случае нельзя проболтаться Моте. Если только она узнает…

Мысли вслух

До самого дома Глафира размышляла о произошедшем, пытаясь хоть что-то понять. Кто был этот вор? Как он узнал про серьгу? Вернется ли он, чтобы закончить начатое?

Она решила не ехать на лифте, а подняться на седьмой этаж пешком, чтобы было время еще немного подумать. Шагая по ступенькам и останавливаясь передохнуть, Глафира не заметила, как стала думать вслух.

– Ну, во-первых, Стас, конечно, ни при чем. Как нам вообще в голову пришло подозревать его? Ему и дела нет до всех этих раритетов. Мы при нем, кажется, не обсуждали ничего. Но даже если обсуждали – он все время в телефоне торчал! Ни разу ничего не спросил, даже не заинтересовался. Сегодня раньше всех ушел, а потом все время был с нами. Да он эту серьгу сто раз мог стащить, если бы захотел. Прости нас, Господи, за неправедный наговор. Может, он случайно кому-то сболтнул? Или сам Бартенев. Или я. Да кому я могла рассказать? Ну Моте, ну Ирке. Они вообще тут – не пришей кобыле хвост, как сказала бы Мотя. Наверняка знал Богуславский, а может, еще кто-то из профессуры. Как это выяснить? Мишуткин и Пуговкин могли бы. Захотят ли заморачиваться? А эти шорохи, скрипы? Вряд ли Олегу Петровичу померещилось. Хотя… станет вор еще приходить! Вдруг поймают! Шутка ли, несколько раз залезать в чужой дом и шарить по шкафам! Значит, со страху померещилось.

Она все говорила и говорила, понимая, что не продвинулась ни на шаг. В конце концов на пятом этаже она остановилась и взмолилась в голос:

– Господи, вразуми, помоги разобраться!

– А какая помощь нужна? – услышала она вдруг густой голос.

Оторопев, Глафира шлепнулась попой на пол, судорожно перекрестилась и глянула сначала вверх, а потом вниз.

На пролет ниже, поставив ногу на ступеньку, стоял их сосед Шведов и смотрел на нее, запрокинув голову.

Глафира ничего не ответила. Что тут скажешь? Она только сглотнула что-то вязкое во рту и незаметно поправила волосы.

Шведов, не торопясь, поднялся и встал перед ней.

Красивый. Сильный. Уверенный. Вот уж кто не будет маяться досужими измышлениями. Такие, как он, все знают наперед, действуют решительно и сами с собой бесед не ведут. Жаль, что после дня рождения он плохо о ней думает.

Сергей окинул взглядом пригорюнившуюся фигурку и, кажется, понял ее горестные мысли.

– Может, поговорим? – предложил он.

– Я дома не могу. У меня там Мотя, – зачем-то сообщила Глафира.

Шведов кивнул.

– Конечно, не надо ее тревожить. Пойдемте к нам. Ярик сейчас на тренировке, вернется не скоро. Обсудим все за чаем.

Как загипнотизированная, Глафира поднялась и поплелась за соседом, который, быстро взбежав по лестнице, открыл перед ней дверь.

В квартире Шведовых пахло жареной картошкой с луком. Она принюхалась и сразу почувствовала, что свело желудок. Как, оказывается, есть хочется!

– Вы не против, если перед чаем я угощу вас картошкой? По правде говоря, страшно голоден.

Глафира пожала плечами, но за стол уселась. Сергей быстренько разложил по тарелкам дымящуюся картошку.

– Есть еще огурцы свежие и помидоры. Я как раз за ними в магазин ходил. Как-то скучно пустую картошку есть.

Скучно? Это кому как. Глафира повела носом и взялась за вилку. Ей, например, ни капельки.

– Вам овощи порезать или можно так? – смущенно спросил сосед.

Глафира взяла пупырчатый огурец, надкусила и принялась смачно жевать. Резать еще тут!

Сосед последовал ее примеру, и несколько минут они сосредоточенно ели.

Только перед чаем он осторожно поинтересовался, что ее так обеспокоило.

Глафира, порозовевшая от сытости, начала сбивчиво говорить. Сергей слушал внимательно так хорошо, что постепенно она перестала путаться и сбиваться.

Закончив, Глафира вдруг снова сникла. Зачем она тут распиналась? Чем ей может помочь сосед? Он ведь врач, кажется? Вряд ли врач соображает в таких делах больше, чем они с Бартеневым.

– Так, говорите, племянник ушел первым и вернулся вместе с вами? – спросил Шведов, прислонившись к стене и вытянув ноги.

Устроился поудобнее, значит, в самом деле хочет попытаться помочь.

– Он вообще ни при чем! Мог что угодно стащить в любое время, если б захотел.

– Так же, как и вы с профессором.

– Что?

Шведов внимательно посмотрел на ее недоуменное лицо.

– Глафира, мне неприятно это говорить, но в полиции вас всех сразу станут считать подозреваемыми. В первую очередь.

– Чтобы ничего не делать и никого не искать?

– Даже не поэтому. С ваших слов выходит, что о находке почти никто не знал. Только вы трое. На вас первым делом и подумают.

– На Олега Петровича тоже?

– А почему нет? Он мог не захотеть отдавать государству уникальную находку.

– Оставить себе?

– Зачем? Вы же сами сказали: раритет стоит безумных денег. Профессор – инвалид, а мог бы попытаться вылечиться, если бы имел достаточно средств.

– Сам у себя украл, выходит?

– Не украл, а имитировал кражу. Пройдет время, и находку можно будет продать коллекционерам.

Он ожидал, что Глафира возмутится, станет с пеной у рта защищать бедного профессора, на которого хотят возвести напраслину, но она помолчала, а потом кивнула.

– Вы правы. Мишуткин с Пуговкиным именно так и подумают.

– А вы так не думаете?

– Нет, – просто сказала она.

Какая девушка! Такую походя не сломаешь! Если она верит человеку, то переубедить ее не сможет никто.

– То, что станут подозревать нас со Стасом, я, кстати, вполне допускаю, – продолжала она, задумчиво отщипывая кусочек белого хлеба. – Особенно меня. Я вообще чужой человек. Мало ли, что у меня на уме! Увидела бриллиант, письмо Пушкина, и голову снесло.

– Вы сказали, что письмо вор не нашел.

– Бартенев сказал: спрятал его в надежном месте.

– Точно в надежном?

– Не знаю. Не стала спрашивать. Не хотела, чтобы у Олега Петровича возникли насчет меня какие-то сомнения.

Еще и умница!

– Правильно сделали. А Стасик ваш ни о чем не спрашивал?

– Да вроде нет.

– Он испугался, когда узнал о краже?

– Я на него не смотрела, но, по-моему, нет. Он сразу в полицию стал звонить.

Шведов задумался. Если трое домочадцев ни при чем, значит, есть кто-то еще. Они ведь не держали находку в строжайшей тайне. Кому-то все же сказали, и этот кто-то сообразил, какую ценность может представлять подобный артефакт. Скорей всего, это человек разбирающийся. Знаток. Специалист. Возможно, коллекционер. Или такой же ученый, как Бартенев, только менее удачливый. Надо выяснить точно, кто знал про серьгу и письмо.

Сергей встал и отошел к окну. Если, как говорит Глафира, вместе они стоят гораздо больше, то спектакль еще не окончен. Вор затаится на время, а потом вернется за письмом. Но ведь Бартенев, испугавшись, может положить письмо туда, откуда его никто украсть не сможет. Хоть в банк под проценты. Значит, вору надо поторопиться. Если оно, конечно, еще находится в доме и не сам профессор устроил этот спектакль.

А если так, то Глафире грозит реальная опасность. Мало ли кто встретится вору на пути.

Сергей побарабанил по стеклу, соображая, как поступить, а потом вдруг сказал:

– Как весна быстро наступает. Незаметно совсем. Раз – и май. Потом сразу жара и лето. Я вообще-то больше зиму люблю. Зимой мне не так…

Он хотел сказать «больно», но промолчал.

– А больше всего самое начало весны люблю. Когда листва еще не появилась, деревья стоят розовые. Не замечали? Веточки словно соком наполненные. Кажется, тронешь – и брызнет, оттого и светятся. Смотришь на лес, а он как будто в розовом мареве.

Сергей исподволь смотрел, незаметно, чтобы не спугнуть.

«Это ты вся розовая, словно соком наполненная. Стоишь и светишься. Откуда только такая красота на земле берется?»

Ему вдруг захотелось сделать для нее он и сам не знал что. Залихватское! Героическое! В последний раз подобные желания возникали у него лет двадцать назад. На заре туманной и глупой юности. С тех пор прыти поубавилось, а ума прибавилось. С чего его теперь так разобрало? Неужели…

Сергей вдруг закашлялся. Глафира всполошилась, вскочила, повертела головой, схватила стакан и налила воды.

– Раны мучают? – сочувственно спросила она.

– Осколки внутренние органы задели. Легкое и бронхи немного, – нехотя признался он, стараясь подавить кашель.

Вовремя организм напомнил, что ему уже не восемнадцать. Пора угомониться и научиться контролировать души прекрасные порывы. Лета к смиренной прозе клонят.

Ну вот, еще и Пушкина приплел! В тему, что называется!

– Глафира, как вы думаете, могу я завтра пойти с вами?

– Куда? – удивилась Глафира.

– Домой к профессору.

– Зачем?

– Посмотрю, что да как. Оценю обстановку.

Глафира смотрела непонимающе, но сразу «нет» не сказала. Значит, можно попробовать уговорить.

– Я не претендую на лавры Пуаро, даже вид не буду делать. Но все равно у нас вариантов немного. На войне разные ситуации случались, я научился наблюдать и думать. Вдруг замечу что-то и смогу понять.

На лавры не претендует? Тогда как это называется: разве не распускание павлиньего хвоста? Сергей искоса посмотрел на Глафиру. Заметила или нет, как он себя расхваливает?

Глафира сидела с напряженным лицом и, кажется, вообще не слушала его самопрезентацию.

– А что мы Олегу Петровичу скажем? – спросила вдруг она и посмотрела, как ему показалось, с надеждой.

– Вы – ничего. А я скажу, что следователь из комитета.

– Как? А Мишуткин с Пуговкиным?

– Не уверен, что они еще раз к вам придут. Чего у вас делать-то? Как только снимут показания и составят протокол, сразу потеряют к вам интерес.

– А расследование?

– Это же простая кража. Никого не убили.

Глафира быстро перекрестилась.

– Дело они, конечно, завели, раз заявление поступило, но на этом все. Сами посудите: пропала серьга. Даже не пара. Кому она нужна? По вашим словам, бриллиантовая. А может, нет. Опять же, по вашим словам, имеющая историческую ценность. А может, и не имеющая. Доказательств-то нет! В историю с архивом из Австралии они вряд ли поверили. Или, наоборот, поверили. Тогда тем более не захотят этим заниматься.

– Почему?

– Если дело серьезное, то им однозначно не по силам. Значит, придется его передавать в Следственный комитет. А полиция этого не любит. Ведь получается, что сами они некомпетентны.

– Что же, у нас в полиции только некомпетентные работают?

– Но мы же с вами про Мишуткина с Пуговкиным говорим.

Глафира задумалась. Скорей всего, так и есть, Шведов прав. Дело как начали, так и закроют. Конечно, «Слезу Евы» они все равно уже не увидят, но есть письмо Пушкина. А если вор явится за ним, например, сегодня ночью? Кто защитит Бартенева со Стасиком? А если они, не дай бог, окажутся на пути безжалостного преступника?

Глафира вздрогнула и мысленно прочла молитву к архангелу Михаилу, скорому защитнику от воровства и лихоимства.

Сергей терпеливо ждал.

– Я согласна, – вдруг громко сказала она. – Только идти надо не завтра, а сегодня. Прямо сейчас. Олег Петрович наверняка еще не спит. Вы скажете, что собираетесь устроить вору засаду и останетесь ночевать в кабинете.

Ого! Такого он не ожидал!

– Я с вами не пойду, останусь с Яриком. Моте скажем, что вам нужно срочно уехать на обследование. У вас есть какое-нибудь удостоверение, чтобы профессору показать? Он всматриваться не будет.

Какая она, оказывается! Сергей даже засмотрелся. Ну и глаза! Не горят, а пылают! Вот тебе и монастырская послушница!

– Хорошо, – твердо, в тон ей ответил он. – С Яриком оставаться не надо, он парень самостоятельный. Идите домой и ждите моего звонка.

Они поднялись, готовые начать действовать немедленно, и посмотрели друг на друга.

«Не знал, что ты такая», – сказал его взгляд.

«Спасибо тебе», – ответили ее глаза.

Они пожали друг другу руки и, еще раз уточнив диспозицию, разошлись.

Вроде не заметно, чтобы Шведов на нее обижался. Может, она напридумывала себе невесть что, а он просто принес подарок. Ну, они же все-таки соседи. Надо уважить, он и уважил. Ничего большего.

А зачем тогда помощь предложил?

Сергей позвонил через два часа. Глафира уже вся извелась. Чтобы Мотя ничего не заметила, она сначала стирала, потом взялась наводить порядок в шкафу, долго протирала посуду и даже отчистила пригоревшую сковородку.

Мотя, с любопытством наблюдавшая исключительный трудовой энтузиазм, наконец не выдержала.

– Ну и что у нас случилось? – приступила она к расспросам.

– С чего ты взяла?

– А то я не вижу. Суетишься больно много на ночь глядя.

– Да просто за профессора волнуюсь. Расхворался совсем.

– А чего ему хворать? Случилось что?

– Вот ты пристала: случилось да случилось! Ничего еще не случилось.

– А что ж ты мытые тарелки в ящик с картошкой убрала?

Глафира прикусила губу. Мотю обмануть – все равно что святого Фому на кривой козе объехать.

– Задумалась.

– О ком это?

– О работе, – брякнула она.

– Ага, ври больше. О работе! Думаешь, я не вижу, куда твои мозги повернуты?

– И куда же?

– Налево, вот куда.

Глафира повернулась и уставилась на Мотю. Та воинственно уперла руки в круглые бока.

– На какое еще лево? – сделав вид, что не понимает, спросила Глафира.

– Знамо, на какое: соседнюю квартиру. На добра молодца, свет Иваныча.

Глафире стало смешно.

– Мотя, хватит глупости говорить. Ни на какого добра молодца я не повернута. Мне сейчас не до этого.

– А до чего? – тут же вскинулась та. – Случилось что?

Ну Мотя! Ну хитрюга!

Не выдержав, Глафира рассмеялась и обняла большое доброе тело.

– Все хорошо, Мотенька, поверь. Давай лучше вечернее правило прочтем и спать ляжем. Утро вечера мудренее.

И тут запиликал телефон. По тому, как Глафира кинулась к мобильнику, стало ясно, что этого звонка она ждала, и Мотя, которая уж было успокоилась, снова заволновалась.

И что это за звонки такие? Никак все же что-то случилось! И ведь, поди, нехорошее!

Звонки

Звонок Шведова успокоил и взволновал одновременно.

Внедрение под видом следователя прошло успешно, хотя Бартенев и был несколько удивлен. Он не подозревал, что следственные органы действуют столь оперативно. Сам факт, что дом будут охранять, его порадовал. Стасик отнесся к появлению Шведова индифферентно, постелил тому в кабинете и ушел в свою комнату.

Сергей разговаривал тихо, чтобы никто не догадался, кому он звонит. Глафира тоже шептала, прикрывая телефон ладошкой.

– Так что пока все нормально. Увидимся завтра, – сказал он напоследок.

И тут Глафира занервничала. Ей вдруг пришло в голову, что именно нынче ночью вор снова полезет в дом и наткнется на Шведова. Сможет ли человек, недавно вышедший из больницы, справиться с матерым преступником? В том, что преступник матерый, она не сомневалась.

Господи! Во что она его втравила? Где были ее мозги?

Завтра же она заставит Бартенева отдать письмо в какое-нибудь надежное место.

Если, конечно, все обойдется.

Утром, не дожидаясь звонка Шведова, она рванула к Бартеневу. Мотя рано утром ушла на службу в храм, поэтому неудобных вопросов удалось избежать.

Дрожащими руками она отперла дверь, вошла и в испуге замерла на пороге – ее встретила абсолютная тишина. Только ее собственное сердце стучало очень громко, и все.

– Але, – тоненьким голоском позвала Глафира, страшась идти дальше.

Никто не ответил, и тогда она решилась. Сняв ботинки, на цыпочках зашла в лифт и нажала кнопку. Двери тихо закрылись. Кабинка мягко поехала вверх. За те пять секунд, что она поднималась, Глафира передумала массу ужасных мыслей.

Наконец дверца отъехала в сторону, она шагнула в кабинет, который был ближе к лифту, и обнаружила лежащего на полу Шведова. Очень медленно, как во сне, она подошла и посмотрела. Лицо было очень спокойным и бледным. Веки не дрожали.

Потеряв всякую способность соображать, Глафира опустилась рядом, несколько раз открыла и закрыла рот, пытаясь вдохнуть воздух, но не смогла. Из сжатого ужасом горла выдавился лишь тихий сиплый стон.

Он и разбудил Шведова.

– Глафира, – сказал он, открывая глаза. – Простите, я не слышал, как вы вошли.

Тут только она заметила, что голова его лежит на подушке, а ноги укрыты пледом.

Господи, да что же это! Чуть с ума не сошла, а даже пульс не догадалась проверить!

Глафира быстро поднялась на ноги. Шведов сделал то же самое, только намного медленнее.

– Диван очень мягкий, у меня спина разболелась сильно. На полу полегчало, я и заснул. Крепко, по-видимому. – Он посмотрел ей в лицо и добавил: – Я ночью не спал, слушал. К профессору несколько раз заглядывал.

Глафира все молчала, пытаясь успокоиться. Сама себе ужастиков напридумывала и теперь выглядит полной дурой. Она поморгала, прогоняя неизвестно откуда взявшуюся слезу, и, проглотив наконец то тупое и плотное, что мешало дышать, обыкновенным, как ей показалось, голосом сказала:

– Сегодня пораньше решила прийти. Вас же теперь трое мужиков, значит, каши побольше наварить надо. Вы кашу любите?

Шведов молчал, и она повернулась к нему.

– Я очень люблю кашу, – с расстановкой сказал он и улыбнулся.

Тихо, чтобы не перебудить весь дом, они спустились на кухню. Глафира принялась готовить. Получалось не очень хорошо. После пережитого стресса руки не слушались. Она рассыпала пшено, чуть не упустила молоко на плите и забыла, где стоит банка с солью. Наконец она догадалась помолиться преподобному Ефросину-повару, и дело понемногу наладилось.

Сергей сидел за столом и рассказывал о том, что узнал и о чем думал.

– Бартенев подтвердил, что письмо в доме. Пытался уговорить сегодня же положить его в банковскую ячейку. Отказался. Считает, что надежно спрятал. Я в это не верю. Есть такие умельцы, иголку в стоге сена найдут. Надо его убедить. Он теперь не верит даже банку. Наивный и очень упрямый. Расспросил его, с кем он вел дела по поводу архива. Назвал только одно имя – Богуславский. Как я понял, тот находится в Москве. Об архиве знали многие, но о письме и сережке профессор никому из коллег не сообщил. Так, по крайней мере, он говорит. Я не понял, кстати, почему.

– Сначала он должен был изучить документ, понять, чье письмо, кому адресовано, установить его подлинность, выяснить, как оно оказалось в архиве, какую историческую ценность представляет и все такое.

– Это я понял. Но главное он уже выяснил. Письмо написал Пушкин, серьга принадлежала царице. Так?

– Ну… да.

– Сомнений в подлинности, значит, нет, хотя экспертизу не делали.

– Бартенев и есть самая профессиональная экспертиза. Он – специалист высочайшего уровня.

Шведов пожал плечами. Все же выяснить в лаборатории было бы надежнее. А впрочем, не верить Бартеневу нет причин.

– Стоимость подобных раритетов немаленькая, и об этом он тоже знал, – задумчиво произнес Сергей. – Почему же тогда не позаботился о элементарной защите? Наивность? Да. Это я уже понял. Но не настолько же! Поневоле задумаешься, не было ли у него умысла.

Глафира помешивала кашу и злилась на себя. Она ведь тоже все знала. Почему не надоумила Бартенева убрать письмо и серьгу в надежное место? Она уж точно не столь наивна, как семидесятипятилетний профессор. И вот теперь случилось то, что исправить уже никак не получится.

Звонок телефона заставил обоих вздрогнуть.

– Кажется, у меня.

Шведов достал из заднего кармана сотовый.

– Здорово, Кимыч. Чего трезвонишь спозаранку? – веселым голосом спросил он, послушал бубнение в трубке и сказал ей уже другим тоном:

– Мне нужно отлучиться. Часа на два, думаю. Или чуть больше. Это важно. Справитесь?

– Конечно, – бодро ответила Глафира.

В самом деле, раньше как-то справлялись. Скоро проснется Бартенев, потом Стасик. Все будет как всегда.

Закрыв за Шведовым дверь, она взглянула на часы. Как минимум час свободного времени. Поработать с архивом или обедом заняться?

Ответить на этот вопрос она не успела.

Снова зазвенел телефон, на этот раз ее собственный.

– Глафира? – спросил сиплый голос. – Я сосед ваш по подъезду. Тут к вам «Скорая» приехала. Матрене вашей вроде плохо. Жена ваш телефон дала. Звони, говорит.

– «Скорая» уехала?

– Тут пока.

Не помня себя, Глафира заметалась по квартире.

Что делать?

Она кинулась в комнату Стасика и грубо растолкала его.

– Стасик, миленький, выручи! Мне нужно до дома добежать. Подежурь за меня. Профессор через час проснется. Скажи, что я ненадолго. Понял?

Стасик сонно потянулся и взъерошил волосы.

– Понял или нет?

– Да понял я. Чего орешь? Давай быстрей только.

– Постараюсь.

Глафира бежала изо всех сил, но «Скорой» во дворе уже не застала. Неужели Мотю увезли?

Лифт не работал. Ни жива ни мертва она пронеслась семь этажей, дрожащими руками открыла дверь, вбежала в прихожую и услышала тоненький голосок, напевающий «На тот большак, на перекресток».

Глафира кинулась на голос и увидела Мотю, раскатывающую скалкой тесто.

– Что случилось? – сказали они хором, уставившись друг на друга.

А потом снова хором спросили:

– Тебя не увезли? Ты чего примчалась?

И тут Глафиру обдало таким жаром, что она чуть не потеряла сознание. В один миг она взяла себя в руки, сказала что-то вроде «телефон забыла», развернулась и кинулась вон из дома.

Только бы успеть!

Она не слышала, что кричала вслед Мотя, и не видела дороги. Потом не могла вспомнить, как смогла добежать, не переломав ноги и не угодив под машину. Даже кусочки не мелькали в памяти. Просто белый туман, и все. Словно была без сознания.

Только бы успеть!

Но еще не добежав, она уже знала, что не успела.

Дверь особняка была приоткрыта. Кто-то в ее голове подумал, что так всегда показывают в кино. Наверное, следовало остановиться, помедлить, представить себе, что может ждать за этой полуоткрытой дверью, но Глафира с обреченным отчаянием рванула на себя ручку и ворвалась.

В доме было тихо. «Дежавю», – мелькнуло в голове. «Еще тихо или уже тихо?» – спросило сознание.

Не в силах осмыслить, что происходит, она пролетела лестничный проем и остановилась, словно наткнувшись на препятствие.

Кабинет выходил на юг, поэтому там всегда было много света, даже в пасмурный день. А сегодня светило солнце. Широкими теплыми полосами оно лежало на светлом полу, освещая опрокинутое инвалидное кресло. Сбоку с него криво свешивались ноги в теплых шерстяных носках, которые она всегда надевала профессору на ночь. А рядом, скрючившись, лежал Стасик, прижав руки к животу. Из-под его тела тоненьким ручейком текла и собиралась в маленькую лужицу кровь.

Глафира не смогла шагнуть дальше. Она осела и будто провалилась куда-то.

Письмо

Сознание вернулось не сразу. Сперва она как сквозь плотный слой ваты слышала какое-то бубнение, словно прерывистый гул. Постепенно гул раздробился на разные голоса, среди которых она узнала голос Сергея. Глафира даже вскинулась что-то ему сказать, но оказалось, тело ей не подчиняется. Оно вообще было каким-то странным – вроде совсем легким, но вместе с тем неуправляемым. Даже рука не поднималась, хоть Глафира несколько раз и пыталась. Было странное ощущение, будто она буквально бьется внутри своего тела, а оно этого не замечает. И пахло странно. Запах был знакомым, но она никак не могла понять, какой именно.

Почему-то она очень хотела встать, словно торопилась куда-то и боялась опоздать. Вот только куда? Вспомнить бы.

И тут прямо около уха она снова услышала голос Шведова, который назвал ее по имени, а потом поинтересовался, как она себя чувствует.

Глафира удивилась. Отлично она себя чувствует. А что случилось?

– Это после укола. Сейчас придет в себя, – сообщил равнодушный голос и грубо потянул вверх ее веки.

Глафира дернулась и открыла глаза.

Она лежала на диване в прихожей. Вокруг туда-сюда ходили люди, и ей вдруг стало ужасно стыдно. А вдруг у нее юбка задралась? Она с трудом скосила глаза и увидела, что прикрыта чьим-то плащом.

– Как ты?

Шведов склонился прямо к ее лицу. Она открыла глаза и очень близко увидела его заросшую темной щетиной щеку.

Он, кажется, о чем-то ее спросил?

Она открыла рот, чтобы ответить «хорошо», и вдруг все вспомнила.

Господи Боже! К ногам твоим припадаю!

Глафира затряслась и, наверное, снова потеряла бы сознание, но Сергей не дал. Он обхватил ее обеими руками, крепко и сильно сжал и стал шептать какие-то слова. Что-то вроде «тихо», «успокойся», «я с тобой»…

Она не понимала смысла, но его мягкий голос постепенно привел ее в чувство. Глафира заплакала.

– Так что, говорить она может? Показания нужно снять.

К ним подошел румяный Мишуткин и, наклонившись, предупредил:

– Мне некогда вообще-то.

Глафира оторвалась от Шведова и спросила:

– Они мертвые?

– Кто? – удивленно ответил ей Мишуткин.

Неужели Бартенев и Стас живы?

– Если вы о племяннике, или кто он там, то да. Мертв.

– А профессор? – костенея от ужаса, спросила она.

– Жив пока. Увезли в госпиталь.

– А что с ним?

– А вы не знаете?

Глафира покачала головой.

– Ударился об пол. Пока без сознания. Может, в коме.

– Он ранен?

– Нет. На теле повреждений не обнаружено. Кроме как от падения.

– А Стас?

– Ну… тут без вариантов.

– Без каких вариантов? – не поняла Глафира.

– Что непонятного? Убит ударом в живот. Предположительно, колющим предметом.

– Рана ножевая, – сказал вдруг Шведов и успел подхватить ее голову.

Снова адекватно воспринимать действительность она стала, когда Сергей приподнял ее повыше, усадив на диване, и принес горячего чаю.

Глафира пила вкусно пахнущий напиток и пыталась уложить в голове все, что произошло.

Сильно мешало то, что по дому, громко переговариваясь, ходили полицейские. Что-то трогали, открывали ящики шкафов, фотографировали.

Только когда они уехали, Глафира наконец обрела способность думать.

Итак, преступники вернулись. Сначала позвонили Сергею, потом ей. Когда они ушли, ворвались в дом и убили сначала Стаса, а потом хотели и профессора, но не стали. Просто толкнули инвалидную коляску, думая, что старик умрет сам. Забрали письмо. Как-то нашли.

– Ты знаешь, кто тебе звонил? – спросила она Шведова, который снова сел рядом.

– Кимыч. Врач из военного госпиталя. Нужно было срочно пройти МРТ. Вообще это не очень долго, я быстро управился.

– И что?

– Вернулся и… все увидел. Сначала подумал, что ты… и тебя… тоже.

– Я опоздала.

– А что случилось?

– Позвонил сосед. Сказал, что к Моте приехала «Скорая». Было только семь. Я Стаса разбудила, попросила за профессором приглядеть и побежала.

– А что с Мотей?

Глафира посмотрела ему в глаза.

– С Мотей все в порядке. Никакой «Скорой» не было.

Шведов поставил кружку на пол и повернулся к ней всем телом.

– Значит, тебя выманили, чтобы не мешала.

– Тебя тоже.

– Нет, звонок был настоящий.

Шведов задумался на минуту.

– Выходит, кто-то наблюдал за домом. Увидели, что я вышел, позвонили тебе…

– А Стасу? Ему тоже?

– Возможно. Его выманить не удалось, но ждать они не могли. Когда еще представится такой удобный случай!

– Бедный мальчик. Наверное, пытался защитить профессора. Или просто прибежал на крик. Олег Петрович, конечно, не мог сопротивляться, но мне почему-то кажется, что он до последнего не признавался, где спрятал письмо. Тогда они его… просто толкнули. От бессильной злобы.

– Подожди. Ты хочешь сказать, что письма они не нашли?

– Я… не знаю. Нет. Нашли. Иначе не ушли бы.

– А ты никого не видела, когда пришла?

Глафира закрыла глаза, восстанавливая в памяти события.

– Когда я пришла, дверь была открыта. В доме тихо. Нет. Никого не было уже. Значит, письмо все-таки у них. Как же они узнали, где тайник? А может, все-таки не нашли? Как узнать?

– Пошли со мной. Сможешь? – вдруг сказал Сергей и посмотрел встревоженно.

Нет, для человека, пережившего стресс, она выглядит неплохо. Бледненькая просто, но соображает уже хорошо. Если будет что-то делать, быстрей оклемается.

Глафира попробовала подняться. Голова немного кружилась, но тело перестало бастовать и слушалось.

– Осмотрим кабинет. Вдруг заметим то, что не увидела полиция.

– Это ты их вызвал?

– Да. Быстро, кстати, приехали. Как будто ожидали.

Они поднялись по лестнице, и первое, что увидела Глафира, – профессорское кресло.

– Не стали его забирать. Сказали, что в больнице не понадобится, – торопливо сказал Сергей, увидев, что у нее застыло лицо.

Она прошла, села на диван и стала смотреть. С виду вроде бы все на своих местах. Следов хаотичных поисков не видно. То ли письмо спрятано не в кабинете, то ли они точно знали, где оно лежит. Но как такое возможно?

А если профессор сам сказал? Сломался после убийства Стасика. Они достали из тайника письмо… но почему тогда оставили в живых Бартенева? Он же видел преступников? Или случайно жив остался? Кресло упало, он ударился головой и отключился. Они и решили, что старик умер. Проверять было некогда.

Шведов осмотрел стол, прошелся по комнате, остановился перед креслом, долго смотрел, а потом перевернул так, как оно лежало, когда приехала полиция.

– Зачем? – спросила Глафира, которую сразу замутило.

Сергей не ответил, внимательно рассматривая обшивку и перекрестья алюминиевых трубок.

– Присядь рядом.

Глафира послушалась.

– Видишь?

Она присмотрелась и увидела: сбоку ткань, которой было обтянуто кресло, аккуратно разрезана. Шведов приподнялся, зацепил ножницы, торчавшие из стаканчика с карандашами, и осторожно засунул их в прореху.

– Там что-то есть.

– Письмо?

Сергей немного повозился и вытащил обрывок целлофановой обертки.

– Это от файловой папки, – прошептала Глафира.

– Значит, письмо Бартенев хранил здесь. Думал, что надежно спрятал свое сокровище.

– Так вот почему они перевернули коляску: чтобы достать письмо. Значит, профессор все же сказал им.

– Необязательно он.

– А кто? Стасик? Зачем тогда они его убили?

– Вот это самое непонятное.

Глафира вдруг рассердилась:

– А все остальное понятное?

Сергей не ответил. Поставил кресло обратно и вдруг спросил:

– Ты закрыла дверь, когда уходила?

– Она тяжелая, поэтому сама захлопывается, когда выходишь. Но я всегда проверяю: дергаю ручку.

– И сегодня дергала?

– Автоматически. А почему ты спрашиваешь? С дверью что-то не так?

– Как раз наоборот. С дверью все в порядке.

– Перестань говорить загадками?! – окончательно вышла из себя Глафира.

Сергей внимательно посмотрел на нее.

– А ты разве не заметила, что дверь не была вскрыта?

– Ну и что? Возможно, Стасик думал, что ты вернулся. Открыл, а там бандиты.

– Тогда почему они не убили его на месте? Внизу? Ведь он же мог шум поднять. А он зачем-то поднялся с ними в кабинет.

Глафира почувствовала, что ее раздражение испарилось, а вместо него возникло что-то другое… Страшное.

– Ты говоришь ужасные вещи.

– Пока я ничего не утверждаю. Просто задаю вопросы.

– А наверху они его почему убили?

– Вот я и говорю: это самое непонятное.

– А полиция? Она тоже об этом спрашивала?

– Полиция? Нет, не спрашивала. Пока. Но надо быть готовым.

– К чему?

– К неприятным вопросам. Мы уже говорили об этом. Они всегда ищут преступника в ближнем круге.

Глафира потрогала влажный лоб.

– В ближнем круге? Стас мертв, профессор в коме. Остаюсь я.

– Меня тоже со счетов не сбрасывай.

– Да ты-то тут при чем?

– Как это? Обманом проник в дом. Зачем? Что мне тут понадобилось? Вынюхивал, где спрятаны ценности?

– И как они, интересно, об этом узнают? Я ничего рассказывать не собираюсь.

– А как я оказался на месте преступления? Мимо шел?

Глафира задумалась.

Это она втянула Сергея. Теперь надо сделать все возможное, чтобы отвести от него подозрения.

– Ты зашел за мной. Мы договаривались, и я просто не успела предупредить. А телефон разрядился. – Она подумала и добавила: – Скажу, что ты мой жених.

Шведов посмотрел. Ишь ты, смелая какая! Хочет вывести его из-под удара. Это понятно.

А если она серьезно?

Они не сразу спохватились, что время приближается к четырем часам. Странно, но о Моте первым вспомнил Шведов. Глафира посмотрела на часы и ахнула. Мобильный она оставила в сумке, а сумку?

Она судорожно огляделась.

– Сейчас я тебе позвоню.

Сергей набрал ее номер. Телефон отозвался из кухни. Когда Глафира в него заглянула, оказалось, что Мотя звонила бессчетное количество раз. Начиная с восьми утра каждые тридцать минут.

– И что мы ей скажем? – с убитым видом поинтересовалась Глафира. – Я домой забежала, как очумелая, и тут же рванула обратно. Странно, как это Мотя сама сюда не заявилась. Она так тревожится, особенно если речь идет обо мне.

Как теперь с Мотей объясняться? Врать Глафира умеет плохо, а правду сказать – язык не повернется. Ничего более-менее правдоподобного она придумать не в состоянии.

– Скажем, что я неожиданно зашел за тобой, попросил разрешения у профессора, и мы вышли прогуляться. Ну а телефон случайно оставили в квартире. Думаю, Матрена Евсеевна не удивится.

– С чего ты взял?

– Она знает, что ты мне нравишься.

От неожиданности Глафира часто заморгала и слегка покраснела. Чего это он вдруг?

Сергей подошел и осторожно взял ее за руку.

– Ты не против?

– Чего? – спросила Глафира и покраснела еще пуще.

– Встречаться со мной?

Руки она не отняла, но немного отодвинулась. Испугал? Кто их, монастырских, знает, как с ними можно, а как нельзя. Может, у них будто в стародавние времена: за руку взял – женись. Хотя справедливости ради надо уточнить, что сегодня они обнимались и довольно крепко.

Он подумал и тут же обругал себя дубиной стоеросовой. Это были другие объятия. Она о них и не вспомнит. И напоминать не стоит. Даже если при этом у него сердце стучало, как очумелое.

Глафира между тем пыталась понять, серьезно он говорит или в шутку. Раньше за ней никто не ухаживал. Хулиганистые мальчишки из класса и то старались не задевать. Знали, что она при монастыре живет, поэтому если что, батюшка Спиридон, служивший в храме Вознесения Господня, на исповеди строго спросит. Если не с них, то с родителей. А это еще хуже.

Кроме того, всем потенциальным ухажерам было известно, что у Глашки за спиной маячит грозная тень тети Моти. А с ней связываться – Боже упаси!

Учеба в вузе тоже особого опыта не прибавила, у них на факультете учились одни девчонки. Чтобы завести знакомство с каким-нибудь парнем, надо было ходить в бары и на дискотеки. А что там делать? Скука смертная.

По этим и многим другим причинам, среди которых были строгие монастырские правила, Глафира справедливо считала себя полным профаном во взаимоотношениях с мужчинами.

Она почувствовала себя растерянной. Как ей следует себя вести? Что сказать? Или вообще ничего не говорить?

«А может, просто сделать то, что душа просит»? – вдруг спросил кто-то в ее голове.

Глафира сделала маленький шажок, уперлась рукой в Сергея и поцеловала его в губы. Вот так. И нечего лицемерить.

Она немного трусила, потому что даже не представляла, как он среагирует на такую безумную выходку.

Он осторожно взялся руками за ее лицо.

– Не бойся. Я тебя не обижу. Я сам боюсь.

– Кого?

– Тебя.

Глафира удивилась. Раньше ее никто не боялся. Даже Бартенев только делал вид, что пугается ее сдвинутых бровей.

– Я боюсь, что недостаточно хорош для тебя. Старый, весь искромсанный, грубый и довольно циничный эскулап. А ты…

– А я? – спросила Глафира.

Ей вдруг стало очень интересно: какой он ее видит?

– А ты синичка – райская птичка. Тебя в клетку не посадишь.

– А ты хотел… в клетку?

Шведов испугался.

– Это я образно. Для примера. Все равно ведь брак… он держит…

Брак? Глафира чуть не икнула от неожиданности, но вовремя сглотнула слюну. Глоток получился громким. Конечно, он услышал. Вот позор!

Шведов услышал, но понял по-своему.

– Если тебе неприятно, я больше не буду об этом говорить.

– Нет! – испугалась Глафира. – Мне приятно! Очень приятно! Говори, сколько хочешь!

«Что она городит! Господи, вразуми!»

И тут Шведов все понял. Ее страхи, надежды, смущение, робость. Старый он осел!

Сергей потянул ее на себя, крепко, по-настоящему обнял и поцеловал уже без дураков, так, как ему давно хотелось.

Когда он наконец оторвался, то увидел, что она улыбается. Значит, все правильно.

– Ну что, пойдем сдаваться? – спросил он, глядя на ее зарумянившееся лицо.

– Мотя, наверное, уже у крыльца караулит.

– С пулеметом?

– Зачем ей пулемет? Она и без него управится.

– Тогда предлагаю сделать покаянный вид.

– И ни слова о том, что случилось.

Шведов кивнул, а потом взял ее за руку и повел домой.

Дверь опустевшего дома медленно закрылась за ними.

Глафира не стала проверять.

Беленький

Утром Глафира встала, собралась и в урочный час отправилась на работу. Нельзя, чтобы Мотя догадалась: работы у нее теперь никакой нет. И так вчера пришлось вертеться, как ужу на сковородке. Хорошо, что Сергей по дороге выстроил целый план по усмирению тайфуна. Он так ловко заговорил ее, что не только Мотя, но и Глафира удивилась до невозможности: не подозревала в нем таких способностей. Она даже испугалась, что Мотя посчитает Шведова за белебеню, у которого рот не закрывается, но, кажется, обошлось.

Даже напротив! Мотя довольно быстро присмирела, а уж когда Шведов спросил разрешения официально считаться кавалером, девушка просто поплыла. Глафира, которая, как и Бартенев, была уверена, что никакой жених не будет считаться достаточно хорошим, поразилась.

Быстро же ты, Мотя, сломалась!

Ночью Глафира спала плохо. Слишком много случилось накануне, да такого, что в голове мутилось. Кошмар в доме профессора, а потом вдруг – без всякого перехода – лучшее, что только могло с ней произойти.

Разве так бывает?

Перед дверью в дом Бартенева она остановилась, чувствуя, что заставить себя войти почти невозможно. Глафира трижды прочла «Отче наш», но руки, вставляющие ключ в замок, все равно дрожали. А если там ОНИ?

В доме, конечно, никого не было, но даже тишина действовала на нее угнетающе. Разбросанные на полу вещи – зачем? – открытые дверцы шкафов – неужели трудно задвинуть? – грязный затоптанный пол. Такое ощущение, что полиция старалась нарочно создать как можно больше хаоса и беспорядка.

Глафира бесцельно побродила по кухне, посидела на диване, страшась подняться, но в конце концов собралась и решила, что глаза боятся, а руки шевелятся. И начала наводить порядок.

Она почти справилась, когда раздался звонок мобильного. Незнакомый официальный голос вежливо попросил ее прийти в Следственный комитет, кабинет такой-то. «Разве не в полицию?» – хотела спросить она, но собеседник отключился.

Все утро она не решалась позвонить Сергею, а тут вдруг перестала бояться и набрала его номер.

Странно, телефон был выключен. И что это значит? Передумал числиться в официальных кавалерах?

Глафира решительно повесила на плечо новую сумку, вышла на крыльцо, подергала входную дверь – закрылась ли? – и пошла к метро, думая о Бартеневе.

Еще вчера им сообщили, что профессор в реанимации. В устах врача страшное слово «кома» звучало вполне обыденно, словно нет ничего более скучного и банального. Глафира попыталась напроситься в сиделки, но врач был непреклонен. Нет. Нельзя. Запрещено.

В здании Следственного комитета было почти так же тихо, как в доме Бартенева. Куда все подевались? «Наверное, преступников ловят», – подумала Глафира и протянула руку к двери, чтобы войти в нужный кабинет.

Вдруг она открылась, выпустив Шведова. Вид у него был хмурый. У Глафиры сразу засвербело в глазах. Неужели его уже допрашивали и теперь могут задержать?

Шведов увидел ее, и его лицо сразу разгладилось.

– А… ты как… тут? – пролепетала она.

– Не пугайся. Я сам пришел, – шепнул он и отодвинулся, пропуская ее.

Она проскользнула мимо и почувствовала, как он коснулся ее пальцев. Сердце сразу сладко заныло. Нет, не передумал!

Она улыбалась, входя в кабинет.

– Рад, что вы в хорошем настроении, – сказал маленький человечек, стоявший посредине кабинета со стаканом воды. – Присаживайтесь.

Он с удовольствием допил воду, удобно устроился в офисном кресле и представился:

– Капитан Беленький.

Ну вот, еще и Беленький. А где же Мишуткин и Пуговкин?

– Я веду ваше дело, – продолжил капитан.

Глафира уставилась недоуменно.

– Мое?

– А чье же? – таким же тоном спросил Беленький. – Вы проживали в доме, где произошло преступление.

– Я не проживала, а работала.

– Ну все равно. Вы там находились продолжительное время. Так?

Глафира кивнула.

– В доме было трое человек. Хозяин, который в данный момент находится в коме, его внучатый племянник, убитый неизвестным, и вы. Из всех троих вы одна не пострадали. Я правильно излагаю?

– Выходит, что правильно.

– Вот именно, что выходит. Поэтому советую вам во всем признаться. Чистосердечное признание смягчает наказание и облегчает душу.

Она много раз видела такое в кино. Следователь говорил точно такую же фразу и проникновенно смотрел подозреваемому в глаза. Глафире вдруг стало жарко. Он уже все для себя решил, этот Беленький. Обвинит их с Сергеем и закроет дело. Вот как, значит, это происходит?

Глафира посмотрела в окно, мысленно попросила Георгия Победоносца укрепить ее силы и сказала:

– Я готова подробно, в хронологической последовательности рассказать обо всем, что произошло в доме Олега Петровича Бартенева, моего работодателя, наставника и друга.

Она говорила долго. Пару раз Беленький пытался вставить в ее монолог свои пять копеек, но Глафира не позволяла. Говорила словно на одном дыхании. Признаваться так признаваться!

Наконец, Беленький, понявший, что не контролирует процесс, легонько стукнул ручкой по столу и громко кашлянул.

– Все понятно, гражданка Вознесенская. Складно у вас получается. А теперь позвольте пару вопросов.

– Вы что, не верите мне? – спросила Глафира и тут же осеклась.

Сейчас скажет: «Вопросы здесь задаю я».

– Вопросы здесь задаю я.

Понятно. Все, как по писаному.

Она сжала руки и приготовилась. Главное – доказать, что Сергей ни при чем.

Беленький мучил ее еще час. На все вопросы, даже те, что задавались явно с подковыркой, Глафира отвечала честно, поэтому поймать ее капитану никак не удавалось. Однако упертый Беленький продолжал долбить двадцать раз по одному месту. Глафира крепилась из последних сил, призывая на помощь всех, кого могла: от Спиридона Тримифутского до Николая Угодника.

Первым все же выдохся следователь.

– Ну что ж, гражданка Вознесенская, сегодня я вас отпускаю. Но ненадолго. И предупреждаю: к чьему бы заступничеству вы ни прибегли – пусть он хоть трижды Герой России будет, – меня этим не проймешь.

Последнюю непонятную фразу она пропустила мимо ушей и буквально выползла из кабинета следователя.

Измотал ее этот маленький Беленький! Хотя… Ну и пусть измотал. Ее не задержали, значит, он все же поверил. Или не поверил, а просто доказательств пока недостаточно. Наверное, теперь за ней установят слежку и будут «вести» – так, кажется, в кино говорят? – пока она не выведет их на преступника?

В смятении чувств Глафира чуть не прошла мимо Сергея, который ждал ее у крыльца.

– Долго следователь тебя мариновал, – сказал он, обнимая ее за плечи и целуя в висок.

– Я в полной прострации. Голова как чугунная, – призналась она, хватаясь за его руку, как за спасательный круг. – Мне кажется, он меня подозревает. А я в лепешку расшиблась, доказывая, что не виновата.

– Они всегда так себя ведут: наматывают человеку нервы на кулак.

– Я знаю.

– Откуда? – удивился Шведов.

– В кино видела.

– Ты смотришь криминальные сериалы? – Он поднял бровь.

– А других не показывают. Даже если фильм про любовь, там обязательно есть убийство.

– Прямо как у нас с тобой, – усмехнулся Сергей.

– Ну да. Похоже.

– В жизни всегда так: где любовь, там и кровь.

Глафира отстранилась и взглянула подозрительно.

– Ты шутишь, что ли?

– Просто хочу вывести тебя из прострации. Ты будто деревянная вся.

– Ты сказал, что пришел сам, – вдруг вспомнила Глафира. – Зачем?

– Я знал, что на тебя сразу падет подозрение. Решил, что будет лучше, если я первым изложу свою версию. Тогда тебе легче поверят.

– Не надо было! Теперь Беленький уверен, что ты тоже замешан в этом кошмаре!

– Ну и пусть.

– Погибать, так вместе?

– Зачем погибать?

Шведов подошел к большой машине и распахнул перед ней дверь. Глафира, не задумываясь, залезла на переднее сиденье. Сергей сел за руль, и они вырулили со стоянки.

– Пусть Беленький работает по своему плану, а мы – по своему.

– Мы же не умеем!

– Зато у нас сильная мотивация: мы не хотим сесть в тюрьму.

– Да уж. Особого желания нет, – буркнула Глафира и только заметила, что они куда-то едут, сидя в чьей-то машине. Она повертела головой.

– Это твоя машина?

– Да вроде.

– А куда мы едем?

– Давай сначала поедим чего-нибудь, а потом начнем думать.

– Давай!

Ей вдруг стало беспричинно весело. Да разве можно чего-нибудь бояться рядом с ним? Он все умеет, все знает и обязательно придумает, как выбраться из беды!

Они приехали в какое-то приятное кафе, забрались за самый дальний столик, заказали кучу еды и стали говорить совсем о другом.

– Я боюсь за Бартенева.

– Не бойся. Кимыч все контролирует.

– Твой друг?

– Друг и коллега. Он заведует хирургическим отделением.

– Ты тоже там работал?

– Работал, пока не сорвался на войну.

– Что-то случилось?

– От нас с Яриком ушла Эля. Это было семь лет назад. У нее случилась большая любовь, и она уехала за границу. Потом подала на развод. Кажется, у нее там все срослось.

– Кажется?

– Ну раз с тех пор не объявлялась и не звонила…

– И Ярику?

Шведов кивнул. Официантка принесла заказ, сгрузила его на стол и молча удалилась. Кажется, даже зевнула, отвернувшись.

Глафира посмотрела на тарелку. Почему-то есть расхотелось совершенно. Надо хотя бы вид сделать, а то Сергей расстроится. Она стала старательно ковырять лангет.

– Кимыч сказал, что состояние Бартенева не столь тяжелое, как показалось на первый взгляд. Надежда есть. А пока профессор будет приходить в себя, мы с тобой попробуем разрулить это дело в меру своих возможностей.

Глафира подняла на Шведова глаза. Ему нелегко. Неприятно рассказывать о бывшей жене. Ужасно жалко Ярика! Бедный!

Она подобралась.

– Мы же думать собирались. Начнем?

Шведов посмотрел на нее со странным выражением лица. Глафира подцепила кусок помидора и принялась с аппетитом жевать.

Сергей улыбнулся и принялся за свою порцию.

Какая девушка необыкновенная ему досталась.

Ну, держись, Беленький!

«Следаки»

– Начать следует с коллег Бартенева. Не знаю только, как к ним подобраться. Подумай хорошенько: кому профессор мог, хотя бы гипотетически, рассказать о находке?

– Если только Богуславскому, но это не точно.

– Ну а тем, кому он должен был докладывать о результатах? Не может быть, чтобы никто не знал.

Глафира покачала головой.

– Пойми, Сергей, письмо Пушкина и «Слеза Евы» – открытие мирового уровня. Такое раз в тысячу лет случается! Прежде чем о нем объявить официально, надо быть уверенным на сто процентов. Бартенев хотел сначала собрать неоспоримые доказательства, чтобы, как он говорил, «не краснеть потом алым цветом». Олег Петрович – крупный ученый. Он должен быть осторожным, понимаешь?

– А были сомнения?

– На разных этапах – да. Но недавно он перестал сомневаться.

– И все равно никому не сказал?

– Он хотел сделать это эффектно. На международной конференции.

– А что он сообщил Богуславскому?

– Олег Петрович уточнял у него детали.

– Уверена?

– Ну… Я не все знаю. Возможно, поделился кусочками информации.

– А Богуславский сложил кусочки воедино и догадался. А?

Глафира тяжко вздохнула. Подозревать в жутком преступлении академика Богуславского? В страшном сне представить невозможно.

– Конечно, я далек от мысли, что этот Богуславский проделал все сам. Он вполне мог кого-то нанять.

Глафира вздохнула еще тяжелее. Сергей глянул на нее внимательно.

– Я понимаю, что тебе все это неприятно.

– Ужасно.

– Но мы ведь не должны сидеть и ждать. Или ты на Беленького надеешься?

– Не надеюсь. По-моему, он уверен, что рано или поздно я сама во всем сознаюсь.

– Тем более.

Сергей пододвинул ей тарелку с салатом. Глафира посмотрела, но есть не стала.

– У тебя есть контакты Богуславского?

– Я звонила ему по просьбе Бартенева.

– Позвони еще раз.

– Зачем?

– Скажи, что профессор в больнице. Послушай, как он среагирует на это известие. Про случившееся не говори и попробуй выяснить, не был ли Богуславский в эти дни в Питере.

– Зачем? Если бы приехал, обязательно навестил Бартенева.

– Все равно спроси. А еще узнай, не присылал ли ему Бартенев каких-нибудь материалов. Сами мы проверить не сможем.

– Компьютер профессора забрали, к сожалению.

У Глафиры был такой поникший вид, что Сергею стало ее жалко. Она совершенно не умеет играть и притворяться. Но все равно они должны попробовать. Если не справится, он поедет к Богуславскому сам и не слезет с него, пока не выяснит правду.

Наконец собравшаяся с силами Глафира достала телефон.

– Только можно я поговорю с ним не здесь? И без тебя.

Сергей кивнул. Глафира встала.

– Я недалеко. Просто выйду на улицу.

Она вышла из кафе и стала прохаживаться мимо окон, прижимая трубку к уху. С его места нельзя было разобрать выражения ее лица, но Шведов все равно следил внимательно. Вот она затрясла головой, поправила прядь волос, развернулась и пошла в другую сторону, продолжая разговор. Старается. Что за фрукт этот Богуславский? Если за всем стоит он, то Глафире его не раскусить. Сама лгать не умеет, потому и в других зла не видит. Или наоборот? Сразу почувствует фальшь, уловит не слухом, а чутьем. Таких, как она, часто недооценивают. И он, похоже, не исключение.

– Переговорила, – сказала Глафира, появляясь перед ним, и плюхнулась на диванчик в изнеможении. – Только зря расстроила человека.

Шведов налил ей чаю. Она торопливо отпила несколько глотков.

– Он сам в больнице третью неделю лежит. А тут еще я про Бартенева сообщила. Он так расстроился, аж голос потерял. Вот вместе и уйдем, говорит. Еле успокоила. Пришлось сказать, что у Олега Петровича все налаживается, врачи на него не нарадуются, а их поколение вообще крепкое и стрессоустойчивое.

– Значит, и выспрашивать ничего не пришлось.

– Он сам рассказал все, что я хотела узнать. Переживает за Бартенева, что тот не успел закончить работу над архивом. Спрашивал, не нужна ли помощь. Я так поняла, что он совершенно не в курсе.

– Не притворялся?

– Ему не до этого, поверь.

Шведов отхлебнул почти остывший чай и задумался. Скорей всего, так и есть. Богуславский ни при чем. Да и с чего он решил, что больному старику по силам провернуть этакое дело? Тут действовал кто-то помоложе. Сильный, смелый и жестокий.

Тогда кто? Сам Бартенев? Он ничуть не лучше Богуславского. А если копнуть со стороны племянничка? Все равно никаких других не осталось. Именно он впустил в дом своего убийцу. Значит, каким-то боком замешан.

– Помнишь, я говорил про дверь, которую Стас открыл бандитам?

– Тогда почему они его убили?

– Это одна из непоняток, но не единственная. Кстати, Беленький считает, что бандит был один. Я ему верю.

– Почему?

– Есть много способов это установить. Например, нашли отпечатки только одного постороннего.

– Они их проверили?

– Сказали, что в картотеке таких нет.

– Может, все-таки Стасик ни при чем?

– Сомневаюсь. Давай поищем его знакомых, друзей. Вдруг за что-нибудь зацепимся.

– Его ноутбук тоже забрали.

– Он нам не нужен. Мы залезем в социальные сети.

– Я в этом не очень, – призналась Глафира.

– Мы же не собираемся хакерством заниматься. Сейчас у молодежи вся жизнь в соцсетях.

Ага. Значит, ее молодежью он не считает. Глафире стало немного обидно, а Шведов даже не заметил.

Оказывается, он взял из машины планшет. Пересев на диванчик к Глафире, Сергей прислонил его к тарелке.

– Скажи, как называется его институт и на каком курсе он учится.

Они сблизили головы и начали искать.

Шведов был прав. Они быстро и легко выяснили, чем заполняют свою жизнь студенты. Каждый чих молодые люди выставляли на всеобщее обозрение и делали это с огромным энтузиазмом. Глафира была поражена. Зачем показывать всем, какой прыщ сегодня вскочил на твоем носу? Зачем снимать свои ноги в ластах, сидя на краю бассейна, да еще в шести ракурсах? Какой интерес могут представлять хоть для кого-нибудь два таракана, ползающие по твоей тарелке, которую ты не помыл с вечера?

Пока она раздумывала над тем, что заставляет людей выставлять себя идиотами, Шведов продолжал просматривать фотографии.

– Смотри: самая свежая дата – десятое мая. Кажется, ребята после учебы решили зайти в кафе. Тут вся группа. Может быть, ты знаешь кого-то из них?

Глафира стала смотреть. Вот Стасик пьет пиво, спорит о чем-то с парнем. Незнакомым. Вот обнимается с двумя девчонками. Их она тоже никогда не видела. Вот хохочет над чем-то, запрокинув голову.

Что же произошло тогда в доме Бартенева? За что убили этого глупого мальчишку?

– Стой, – вдруг сказала она, напрягшись. – А можно приблизить изображение?

Шведов приблизил. Друзья Стасика продолжали есть и пить пиво, но сам он сидел уже в другом месте, за спиной одного из студентов. У Стаса было очень напряженное лицо. Он с кем-то разговаривал. Этот кто-то был виден со спины. Глафира сглотнула. Ей мерещится? Нет, вряд ли. Этот жирный в складочках загривок трудно спутать. Она очень хорошо рассмотрела его тогда, на дне рождения.

Каким бы странным это ни казалось, но собеседником Стаса был Тобик, любовник ее подруги Ирки.

– Ты что-то увидела? – спросил Шведов.

Глафира перевела дух. Как такое может быть? При чем тут Тобик? Как они со Стасиком могут быть связаны?

Сергей увидел ее остекленевший взгляд и налил в стакан воды.

Она выпила, еще немного посидела, глядя перед собой, и сказала:

– Это я навела бандитов на дом профессора.

– Что?

Глафира приложила к щекам ладони. Какие они холодные! Просто ледяные.

– Глаша, не пугай меня. Что ты сейчас сказала?

Господи, прости меня, грешную!

– У меня есть подруга. Ирка. Мы сто лет дружим. Со школы еще. Она другая совсем. Веселая. У нее всегда рестораны, кавалеры. Но она все равно очень хорошая.

Глафира прижала руки к груди и посмотрела умоляюще. Сергей кивнул. Он верил ей.

– Мы все рассказываем друг другу, когда встречаемся.

– Ты ей говорила про находку профессора?

– Да. Я была в таком восторге…

– И что же она? Заинтересовалась?

– Да нет! По-моему, даже не поняла ничего! Сразу стала возмущаться, что профессор загружает меня работой, как галерного раба.

– Тогда при чем тут Ирка?

– Человек на фото, который сидит со Стасом, ее нынешний любовник – Тобик.

– Тобик – это кличка?

– Не совсем. Его зовут Тобиас. Он вроде как иностранец.

– А фамилия?

– Не знаю. Они с Иркой устроили мне сюрприз на именины. Сначала я летела на воздушном шаре, а потом пила с ними шампанское в шатре. Ирка сказала, что все организовал Тобик.

– Ты что-то им рассказала тогда?

– Точно не помню. Выпила шампанского и захмелела. Я же не пью почти. Для меня и пары глотков достаточно. Может, что-то и рассказывала.

– А где Тобик работает, Ирка не сообщала?

– Я не спрашивала, но он, кажется, богатый. Недавно подарил ей машину.

– Хорошо. Скажи хотя бы ее фамилию.

– Ирина Петрякова.

Шведов снова пододвинулся к планшету. Глафира не смотрела, копаясь в памяти и страшась вспомнить то, что сделает ее преступницей.

– Это он?

Сергей пододвинул планшет. С экрана на нее смотрел Тобик и улыбался точно так же, как тогда. Слащаво и фальшиво.

– Он.

– Его зовут Тобиас Мягги. Он бизнесмен. Занимается… Чем только не занимается! И действительно довольно состоятелен.

– А это твоя подруга?

Глафира глянула. Ирка обнимала Тобика за шею, а он рукой подхватил ее ногу под коленом и поднял до живота. Разрез на вечернем платье разъехался, открывая резинку черного чулка. Оба хохотали.

– Хорошая подруга, говоришь, – под нос пробурчал Шведов.

– Она близкий мне человек, и я ее люблю, – заявила Глафира.

– Тогда, как ты считаешь, она специально рассказала своему любовнику о богатстве, которое хранится у Бартенева, или просто проболталась по глупости?

– Специально она не могла, так же как и я. Выходит, мы с ней обе дуры.

– Не дуры, а просто наивные. Когда сам ничего худого не замышляешь, то и в другом человеке не подозреваешь.

Успокаивает, словно она маленькая девочка. Не поможет. Дуры, именно дуры! Из-за их дурости все и случилось.

На глаза навернулись слезы. Глафира сдавленно всхлипнула.

– Давай в хронологическом порядке, – деловым тоном продолжал Сергей, словно не замечая ее состояния. – Когда вы встречались с подругой?

– В самом конце апреля. Числа двадцать шестого.

– День рождения справляли девятого, а десятого Тобик встретился со Стасом. Быстро он дела делает. А когда было первое проникновение?

– Тринадцатого. Тогда пропала «Слеза Евы».

– Помню. Ты еще сказала, что Стас ни при чем.

– Абсолютно.

– Хорошо. А уже пятнадцатого случилось самое страшное. Получается, на все ушло три недели.

– За несколько дней до пропажи серьги профессор слышал звуки, доносящиеся из кабинета. Словно кто-то что-то искал.

– Стас?

– Нет. Олег Петрович проверял.

– Как?

– Вызывал его звонком. Стас приходил из своей комнаты на первом этаже.

– У профессора что, абсолютный слух? Лифт в доме работает практически бесшумно. Стас мог на нем спуститься и тут же подняться по лестнице.

– Второй раз Бартенев поехал в кабинет и не увидел никаких следов присутствия чужого человека.

Шведов усмехнулся.

– Стас жил в доме. Чужой человек мог оставить беспорядок в ходе поисков, а свой…

– Да именно поэтому! – вскричала Глафира. – Если он хотел украсть серьгу, мог сделать это, когда она просто лежала на столе! К тому же он все время был у нас на глазах.

– Да, – согласился Шведов, – это странно. Однако моей версии не отменяет.

– Не хочу, чтобы мы клеветали на усопшего. Это грех.

Сергей посмотрел на нее. «Бедная моя Глаша. Много на тебя свалилось. Может, хватит на сегодня?»

– Хорошо, Глаш. Давай закончим пока. – И добавил будничным голосом: – Кофе будешь?

Глафира помотала головой. У нее были красные щеки и совершенно несчастные глаза. Шведова вдруг затопила волна нежности. Почему он до сих пор не сказал, что любит ее? Боится испугать, чтобы синичка не улетела? Или сомневается, что она ответит тем же? А может, она ждет этих слов и боится, что не услышит?

Наверное, она никогда не целовалась в кафе у всех на виду. Может, зря?

Он быстро притянул ее, прижал покрепче, чтоб не вырвалась, и сделал это.

Глафира вырываться не стала. Она обняла Шведова за шею и ответила на поцелуй. В голове что-то тоненько зазвенело, Глафира не поняла, но ей почему-то сразу стало больно дышать. Так всегда бывает? Или только с такими, как она, нецелованными?

Они целовались так долго, что официантка устала ждать.

– Что-нибудь еще заказывать будете? – спросила она, появляясь возле их столика.

Шведов оторвался от Глафиры и открыл рот, чтобы попросить счет.

– Будем, – вдруг сказала она. – Кофе и шоколадное пирожное.

После кафе они поехали на берег Финского залива и гуляли до самого вечера, пока не пришла пора возвращаться домой.

Мотя посмотрела на нее и ничего не спросила. Глафира удивилась. Обычно та сразу начинает приставать с расспросами. Чего же сегодня?

Уже сквозь сон она слышала, как Мотя читает молитвы. Ксении Петербуржской молится, а теперь Петру и Февронии. Глафира улыбнулась. «Это она любви для меня просит».

Сергей подождал, когда у соседей закроется дверь, вышел из дома и направился к дому Бартенева. Времени у них с Глафирой немного. Надо искать.

И непременно найти.

Машину он оставил у метро и направился по той дороге, которой ехали смотреть на фонтаны Глафира и Бартенев.

Шведов уже не сомневался, что ко всему произошедшему Стас имеет прямое отношение. Только одно не встраивалось в цепочку – тринадцатое мая. Или серьгу действительно украл не он. Он просто обеспечивал себе алиби, потому и крутился рядом с дядей. Но знал того, кто это сделал.

Задумавшись, Сергей миновал пункт аренды велосипедов, прошел несколько шагов, а потом резко развернулся и пошел обратно. А вдруг?

Паренек, сидевший на стуле в окружении каких-то диковинных механизмов, с готовностью просветил его, что в почасовую аренду можно взять не только велик, а еще и гироскутер, электросамокат, электроскейт и даже моноколесо. Шведов впечатлился. Чего только не придумают люди, чтобы не ходить пешком!

– А журнал выдачи вы ведете?

Парнишка кивнул.

– Можно посмотреть за тринадцатое мая?

Тот пощелкал по клавиатуре и повернул экран компьютера к Шведову.

– Смотрите, нам скрывать нечего. Фио, паспортные данные, залог. Как в аптеке.

Сергей пробежал глазами записи и удивился, насколько верной оказалась его догадка.

– А когда вы открываетесь?

– В десять утра.

Стасик, оказывается, был не глуп. Напротив, весьма хитер. Вышел пораньше, дождался открытия проката, взял электросамокат и быстренько вернулся к дому. Спрятаться так, чтобы было видно крыльцо, труда не составило. Когда Глафира с профессором выкатили из дома, вернулся и забрал сережку. Стас не знал, что накануне Бартенев запер ящик, в котором лежала «Слеза Евы», и просто выдрал замок с мясом. Ему необходимо было опередить инвалидную коляску, и у него получилось. Он вернулся другой дорогой, сдал самокат и успел нырнуть в метро, чтобы потом появиться перед Бартеневым. Ну а дальше все, как рассказала Глафира. Сообразительный мальчик.

Итак, как из дома «ушла» серьга, понятно. Но совершенно неясно, за что мальчишку убили. Он же сам открыл дверь преступнику! Теперь это совершенно очевидно, как и то, что кражу он совершил по заказу Тобиаса Мягги. Сам бы не додумался, иначе давно бы приделал серьге ноги. Тогда почему тот не позволил Стасу утащить и письмо? С серьгой ведь здорово получилось. Пацан вне подозрений, стоило только дождаться второго действия, пока профессор не отнес письмо в банк или еще куда. Неужели Стас заартачился? С чего бы? Если согласился в первый раз, то от второго уже не отвертишься. Интересно, сколько ему пообещали? Тобик не скуп. Он дарит своим женщинам дорогие машины, значит, и мальчишку соблазнил немалой суммой. У того больше тысячи в кармане не водилось, а тут такой соблазн. Кто бы на его месте устоял?

Получается, второе пришествие – совсем другая история. Здесь роль у Стаса иная. Из исполнителя мальчишка превратился в жертву. А кто же исполнитель? По всему выходит, это опытный, жестокий убийца. Где же он ходит-бродит? Одно ясно – служит Тобику. Смешно. Если служишь собаке, то кто же ты сам?

Вот только от его уверенности в том, что главный злодей здесь – человек с глупой собачьей кличкой Тобик, никому ни холодно ни жарко. Почему? Да потому, что никаких доказательств нет.

Что же за сволочь такая этот Тобиас Мягги?

И как до него добраться?

Шведов вернулся домой и прилип к компьютеру. Ярик посмотрел на него, стоя в дверном проеме, ушел на кухню и принес чаю с остатками Мотиной кулебяки. Они были невелики – два небольших кусочка. Остальное Ярик съел в обед, причем совершенно незаметно для себя. Слушал музыку и… Когда спохватился, было уже поздно. Он поставил тарелку на стол, подумал и принес на добавку бутерброд с колбасой.

Отец, кивнув, съел все до последней крошки и даже не сказал «спасибо» за офигенную сыновью заботу. Чего это с ним?

Ярик подошел и заглянул через его плечо. С экрана на него смотрела и лыбилась обалденная телка в декольте ниже пояса! Ни фига себе! У папаши что, кризис среднего возраста?

Ярик покосился на коротко стриженную макушку отца.

Так и до порнухи дойдет! Конечно, мужику без женщины хреново, это он по себе знает. Может, посоветовать бате присмотреться к соседке Глафире? Та ничего вроде. Не вредная. Красивая. К тому же живет при тете Моте.

А жизнь при тете Моте – такая им с отцом и не снилась!

Ярик даже зажмурился, представив, как при тете Моте заживет он сам.

Он вернулся на кухню и стал чистить картошку на завтра.

Надо бы составить план по соединению отца с Глафирой.

А вдруг получится?

Рубикон

Шведов еле дождался, когда Глафира спустится во двор. Едва они сели в машину, он торопливо стал рассказывать обо всем, что узнал ночью.

– В соцсетях по Тобику и его людям я нашел не так много. Твоя подруга регулярно выставляет фотографии с разных тусовок, но кроме самого Тобика на них мало кого можно увидеть. Мягги – лицо вполне легальное, поэтому светиться не боится. А вот его подручные…

– Ты уверен, что их именно так надо называть? Не верится, что Ирка связалась с бандитом.

– Не факт, что она об этом догадывается. Богатый поклонник, хорошая жизнь. Что еще надо красивой девушке?

– Ты как-то нехорошо о ней говоришь.

– Наоборот! Я сразу отметаю мысль, что она с Тобиком заодно.

– Спасибо.

– Не обижайся, но после того, что нам удалось выяснить, в главенствующей роли Мягги я не сомневаюсь.

– А Беленькому рассказывать будем?

– Придется. Не факт, что он нам поверит, но других вариантов я не вижу. Самим не справиться.

Они спустились к набережной и сели на скамейку. Нева была совсем смирной. Ни волн, ни всплесков. Сонная. Ленивая, даже какая-то томная. От чего же она так утомилась?

– Вот все, что я нарыл вчера.

Глафира встрепенулась и пододвинулась к планшету. На самом деле ей хотелось быть ближе к Сергею. Ну… чтобы он мог ненароком обнять ее, поцеловать.

Именно так он сразу и сделал: прижал к себе и поцеловал в ухо. Оно сразу запылало. А следом и щеки словно жаром обдало. Нет, надо отодвинуться. Иначе от такой температуры, чего доброго, начнут плавиться мозги. Она было попыталась, но не тут-то было! Шведов только притиснул ее сильнее, и все! Да уж. У такого не рыпнешься.

– Ты видела кого-нибудь из них?

Сергей стал листать фотографии, на которых рядом с Иркой и Тобиком мелькали люди. Большинство из них было трудно идентифицировать с кем-то из знакомых. Одних камера сняла сбоку, других практически со спины.

– Никого не знаю. Да и Тобика видела один раз.

– Уверен, тот, кого мы ищем, имеет к Мягги прямое отношение. Это опытный и уверенный в себе вор. К тому же не боится убить в случае чего. Хотя убрать Стаса он, скорее всего, не планировал. Действовал по ситуации.

– Что могло между ними произойти?

– Ответ на этот вопрос знает Бартенев, но его не спросишь.

– Я утром звонила в реанимацию. Пока без изменений. Но не хуже.

– Это хорошо, что не хуже.

Глафира взглянула ему в лицо. Всю ночь, наверное, не спал. Вон какие круги под глазами. А глаза у него рыжие. И крапинки вокруг зрачка.

Она тихонько дотронулась до его щеки, провела пальцами по колючкам щетины и почувствовала, что ей хочется только одного: чтобы он никогда не отпускал ее. Никуда.

Шведов медленно повернул голову и посмотрел незнакомым тяжелым взглядом. Она моргнула и вдруг каким-то древним женским чутьем поняла, о чем он сейчас думает. Странно, но от этих угаданных мыслей ей не стало неловко или стыдно. Она даже не испугалась, что сама желает того же самого. Даже обрадовалась совпадению такому. Прижавшись, она улыбнулась прямо ему в губы, и по ее улыбке Сергей вдруг понял: она все знает про него и про то, почему так бешено стучит его сердце под ее ладонью.

Дальнейшее выпало из сознания совершенно. Как они оказались сначала в машине, а потом у Шведова дома? Как получилось, что ничего не потребовалось говорить, спрашивать, объяснять? Почему они все делали в унисон, так, словно это уже бывало с ними раньше?

Глафира только удивилась, что потом сразу уснула у Сергея под мышкой и проспала, казалось, целую вечность. Как она могла спать, когда он лежит рядом? Даже хотела проснуться, но не могла открыть глаза. Так и лежала, сквозь сон думая о чем-то. Мысли были разные. Одни – длинные и тягучие. Например, о том, что она никогда не спрашивала Мотю, какой была в детстве, потому что твердо знала: послушной и правильной девочкой. Ей и в голову не приходило, что можно вести себя иначе. Весь монастырский уклад не допускал разночтений в вопросах норм поведения. Да и в других тоже. Только сейчас она вдруг поняла, что перед ней никогда не вставал вопрос выбора. Матушка Анимаиса не сомневалась в том, как до́лжно поступать человеку, и Глафира ей верила. А сегодня впервые сделала выбор самостоятельно и, возможно, вовсе не тот, который одобрила бы настоятельница. И что же? Да ровным счетом ничего. Она не испытывала ни сожаления, ни стыда и в душе была абсолютно уверена: все, что случилось с ней сегодня, – единственно правильное. По-другому и быть не может. Рубикон перейден.

Другие мысли были коротенькими и быстрыми, похожими на спиральки. Например, о том, что раньше в ее жизни была только Мотя и все связано лишь с ней. А теперь многое будет связано со Шведовыми, и ей, Глафире, надо научиться все это считать своим. Или: надо все рассказать Моте, и будь что будет.

Почему-то и эта мысль не привела ее в ужас, даже проснуться не заставила.

Зато запах кофе, приплывший невесть откуда и сладко пощекотавший ноздри, заставил встать и пошлепать на кухню, где обнаружился Шведов, колдующий над плитой. Рядом растянулся Шарик, при появлении Глафиры не пошевеливший даже ухом.

– Проснулась наконец? – спросил Сергей будничным голосом. – Я уж думал, ты в спячку впасть решила.

– У меня авитаминоз, – сообщила Глафира, забираясь с ногами на стул.

Сергей посмотрел на ее манипуляции и принес тапки.

– Не ходи босая. Пол холодный.

Глафира кивнула, но слезать не стала, так хорошо ей было сидеть, сложившись кучкой.

– А еда какая-нибудь полагается? – спросила она, чувствуя, как сосет под ложечкой.

Сколько же она не ела?

– Полагается, но не особо разнообразная.

Шведов поставил на стол плетенку с пряниками и сухарями, налил дымящийся кофе. Глафира схватила пряник и впилась в него зубами.

– А который час? – наконец догадалась спросить она.

– Почти четыре.

– Вечера?

Шведов кинул, отхлебнул кофе и добавил:

– Скоро Ярик придет.

Глафира взвилась, как пружина, и бросилась к комнату. Судорожно натягивая одежду, она молилась только об одном: чтобы Ярик не появлялся еще хотя бы минуту.

Стоя на пороге и почесывая за ухом явившегося вслед за хозяином Шарика, Шведов наблюдал за ее судорожными телодвижениями.

Наконец она оглядела себя со всех сторон, нашла, что ничто в ее облике не указывает на то, чем она тут занималась, и выдохнула.

– Ну и чего ты всполошилась? – наконец поинтересовался Сергей. – Имей в виду: от сына у меня секретов нет.

– И что ты ему скажешь?

Глафира спросила и вдруг испугалась того, что может услышать.

Шведов подошел, поправил завернувшийся воротник блузки и не особенным, а самым обыкновенным голосом сообщил:

– Что теперь мы будем жить вместе.

Вот как? А где же – «я предлагаю тебе руку и сердце»? А как же – «согласна ли ты стать моей женой»?

Видимо, Шведов что-то учуял, притянул ее к себе и добавил:

– Но сначала я попрошу твоей руки у Моти, распишусь с тобой в загсе и повенчаюсь в храме.

Глафире вдруг стало смешно.

– Меня сперва не хочешь спросить? Вдруг я на таких жестких условиях не согласна?

– А ты не согласна? – совершенно серьезно спросил он и заглянул ей в глаза.

Глафира не стала отвечать. Зачем?

Они не сразу поняли, откуда раздался звонок. С трудом оторвавшись друг от друга, оба завертели головами. Ее телефон, надрывно исходящий трелями, обнаружился в коридоре.

– Фирка, ты чего трубку не берешь? – завопила Ирка. – Болеешь, что ли? Или такая деловая колбаса, что на подругу времени нет?

– Да я просто… – начала Глафира, однако закончить ей не дали.

– Представляешь, меня Тобик бросает!

– Куда? – опешила она.

– Буквально в никуда, прикинь? Вчера вдруг сообщает, что отбывает на ПМЖ в Эстонию. А у меня даже запасного варианта нет!

– А причины?

– Его, видите ли, в родные края потянуло! То ли тетка, то ли бабка какое-то наследство оставила. На хрена ему ихнее наследство, если у самого денег куры не клюют?!

Подошел Шведов и посмотрел вопросительно. Глафира помотала головой.

– А тебя с собой не берет?

– Да я сама не поеду в эту Тмутаракань! Но он и не берет, гад! И главное – ничего не предвещало! Я собиралась его на браслетик с изумрудами раскрутить в качестве свадебного подарка, а тут такое! Ума не приложу, что теперь делать! – Ирка вдруг всхлипнула: – Останусь старой девой, как пить дать! Уже седею.

– Да где?

– Два волоса вчера выдернула. Два!

– Подкрасишься, и все дела.

– Ага! А где денег взять? Теперь даже на парикмахерскую не хватит! – возопила страдалица и окончательно разрыдалась.

Глафира принялась ее успокаивать. Отходчивая Ирка еще немного повсхлипывала, а потом сказала:

– А ну его к черту, этого Тобика! Я себе получше найду! А не найду, так плюну на все и запишусь в монастырь!

– В мужской? – насмешливо спросила Глафира.

– А то!

Ирка окончательно развеселилась.

– Знаешь что, подруга? Давай завтра после твоей работы посидим в кафе? Давно я сладенького не едала! На диете, блин, сидела, чтобы поехать с этой свиньей в Таиланд! Он собирался – прикинь! – крокодилов курами кормить! Сволочь! И не жалко бедных курочек!

– Давай, только я завтра сама тебе позвоню, хорошо?

– Звони! Только не очень поздно! Я после шести не ем! Только пью!

Ирка хохотнула и отключилась.

Глафира задумчиво постучала по подбородку телефоном.

– Ты чего? – спросил Шведов, снова появляясь в коридоре.

– Тобик собирается уезжать из страны.

– Так… Значит, наши предположения могут оказаться реальностью.

– И что делать?

– Известить Следственный комитет.

– Почему-то боюсь за Ирку.

– Она же ничего не знает.

– Потому и боюсь. Если мы все правильно думаем, Мягги – страшный человек. А если он решит, будто Ирка что-то знает и из мести захочет его сдать? Может быть, надо ее предупредить?

– Вот тогда ей точно будет угрожать опасность. Она молчать не станет, сразу все выложит Тобику в лицо.

– Она такая, правда. Но ведь Мягги знает, что мы подруги, а значит, может подумать, что я ей рассказала…

– О чем? О наших подозрениях? Мы даже следователю ничего не сообщали.

Глафира задумалась. Конечно, Ирку лучше ни во что не посвящать. И все же… Кто его знает, этого бандита! Решит, что лучше подстраховаться и… Надо что-нибудь придумать. Отправить Ирку куда-нибудь… Куда? На богомолье? Вряд ли согласится. К отцу? Нужно будет объяснять, а как? И вообще – где можно спрятать человека, чтобы его не нашли? Ну хоть по геолокации.

– Сергей, как ты думаешь… – начала она.

В этот момент в двери заскрежетал ключ, она распахнулась, и пред их очами в куртке без рукавов, с огромным синяком под глазом предстал юный Шведов.

Шарик выглянул из кухни, чтобы поздороваться, но увидев расхристанного Ярика, предпочел благоразумно скрыться.

Увидев Глафиру рядом с отцом, Ярик, вошедший со злым и перепачканным грязью лицом, вдруг вытаращил глаза и уставился на них, приоткрыв рот.

Ни фига себе! Вчера перед иконкой Сергия Радонежского, которую дала тетя Мотя, чтобы молился за отца, он попросил святого о помощи в устройстве батиной личной жизни. Так, на всякий случай! И вот те раз! Неужели работает? Никогда бы не поверил! И быстро как! Только загадал, а уже начало исполняться!

– Привет, сын, – сказал отец, разглядывая художественный беспорядок. – Где кровь проливал?

– А… здравствуйте, Глафира. А вы… чего у нас?

– Она у нас того. Не увиливай. Что натворил?

– Почему сразу я? Может, это мне натворили?

– Ну да. Обидели безобидного крошку.

Глафире стало жалко ребенка, на которого наезжает собственный отец.

– Здравствуй, Ярик. Ты голодный? Хочешь я тебе суп с фрикадельками сварю? Это быстро.

Он покосился на отца и кивнул.

– Ярик!

– Ну чего ты пристал, пап!

– Сначала накорми-напои, а уж потом расспрашивай, – поддакнула Глафира.

Шведов зыркнул на нее сердитым глазом и вдруг рассмеялся.

Все как в настоящей семье: отец строжит, мать защищает, дитя капризничает. Знает, что все равно любят, поэтому ничего ему не будет. Пошумят-пошумят, а потом поцелуют и купят гостинчик. А с Элей когда-нибудь так было? Нет, не вспоминается ничего такого. Она не ругала сына и не защищала от строгого отца. Ее просто никогда не было. Всегда свои дела, с семьей не связанные.

– Подрались с командой из лицея. Их судья нам три очка зажилил, – услышал Сергей разговор в кухне.

– А почему судья с их стороны был?

– Наш заболел. Глафира, а можно я, пока суп жду, бутерброд съем?

– Давай я тогда яичницу сделаю.

– Сначала второе, а потом первое?

– Ну и что, раз так вышло. Все равно вкусно будет.

– Я люблю с фрикадельками. Только нам с отцом возиться с супом лень. Особенно лук с морковью жарить.

– Сейчас готовая зажарка продается. Только я сама ее не очень люблю. Соли много.

Заходить в кухню Шведов не стал. Тихо ступая, прошел в комнату, плотно закрыл дверь и набрал номер Беленького.

Надо торопиться, а то уедет письмо с сережкой в дальние края.

Животная сила

Глафире все не давало покоя, что она ничего не может сделать для Бартенева. Вчера вечером, вернувшись от Шведовых, она осторожно, не вдаваясь в подробности, все же сообщила Моте, что профессора увезли на «Скорой» и сейчас он в коме. Долго думать Мотя не стала и утром увязалась за Глафирой, которая отправилась узнать о состоянии больного.

Шведов привез их в госпиталь и сразу уехал. Глафира поняла, что в Следственный комитет. Расспрашивать не стала, чтобы не услышала Мотя. Ей ужасно хотелось прижаться к нему хоть на минуточку, но удержалась. Не хватало еще на людях липнуть! Потерпит до его возвращения.

Мотя ушла в реанимацию, да так там и осталась. Как ей удалось уластить строгого врача, неизвестно, но она сразу же была допущена в палату к профессору и принялась за привычное дело: мыть, переодевать и следить, чтобы у больного не было пролежней. Глафиру тоже пустили, но всего на три минуты.

Олег Петрович выглядел неплохо, только исхудал и зарос щетиной. Создавалось впечатление, что он просто крепко спит и может проснуться в любой миг.

Вот только из комы Бартенев не выходил, хотя врачи обнадеживали.

Глафира сперва хотела дождаться Мотю, но потом поняла, что дело безнадежное. Помыкавшись в ожидании, она прошла в другой корпус и постучала в кабинет к Валерию Кимычу.

Ей нравился друг Сергея. У него была чудесная лысина и веселые глаза. Шведов говорил, что Кимыч прожженный циник, как все эскулапы, но Глафире не верилось. Ее тот встречал ласково, разговаривал любезно и вел себя, как истинный джентльмен.

Мотя и та сразу придумала, как быть полезной. Может, друг Сергея и ей присоветует что-нибудь?

Кимыч выслушал Глафиру и, подумав, сказал:

– Вы ведь знаете, что до девятнадцатого века у человечества практически не было лекарств? Все эти заговоры, шпанские мушки, кровопускания и отвары – чистейшей воды самообман.

– Но некоторым они помогали.

– Помогали, но только тому, кто в них верил, – кивнул Кимыч. – Люди выздоравливали от уверенности в том, что могут поправиться.

– Предлагаете лечить гипнозом?

– Зачем гипнозом! Вот ваша Матрена великолепная, например, лечится молитвой. И ей отлично помогает. Почему? Потому что она истово верит в силу Господню.

– К сожалению, профессор атеист.

– Ну, не совсем. Скорее, агностик. То есть колеблющийся.

– В храм его все равно не затащишь.

– Я не об этом. Знаете, Авиценна описал способ вернуть человеку, как он говорил, «животную силу». Универсальный.

– Готова его применить.

– Он предлагал «лечебное общение».

Глафира взглянула на Кимыча с удивлением. Общением лечить предлагает? А еще слывет за циника. Может, шутит просто?

– Встреча с тем, кого больной любит, с человеком, который радует его или которого он стыдится. Ну, то есть не будет перед ним ныть, жаловаться и падать духом. Все это – лечебное общение, и оно действительно помогает. Сам видел. Даже не так давно.

Кимыч хитро взглянул на Глафиру и достал сигареты.

– То есть вы хотите сказать, что Бартенева может излечить…

Она замолчала и подняла на Кимыча заблестевшие глаза.

– Кажется, поняла. Конечно! Как я сама не догадалась!

Глафира рванула к выходу.

– Подождите! А Шведову я что скажу?

– Я сама ему скажу, как только смогу! – крикнула она, скрываясь за поворотом.

Дивная девушка! А хорошенькая какая, прямо прелесть! Повезло Шведову!

Кимыч затянулся, выпустил дым колечком и грустно подумал: к сожалению, так по-крупному везет не всем.

Глафира сначала шла, а потом почти бежала прочь от госпиталя.

Как же Господь ее сразу не надоумил? Ведь все просто! Больного лечит вера в исцеление, а ее может внушить только любящий, тот, ради кого сам исцелиться захочешь!

Вера Аполлоновна сможет! Недаром же ей такое имя дадено!

Глафира на бегу достала телефон и нашла нужный номер. Не зря пошла на преступление, потихоньку списав номер ее телефона из записной книжки профессора. Теперь бы суметь убедить Веру Аполлоновну!

– Ало, – услышала она приятный и совсем не старческий голос, – с кем я говорю?

Глафира сглотнула и торопливо сказала:

– Вера Аполлоновна, вы меня не знаете. Я си… помощница Олега Петровича Бартенева.

– Это он вас попросил позвонить? – быстро спросила собеседница.

– Нет, я сама. Он все равно не смог бы…

Что она несет, Господи!

– Понимаете, профессор сейчас в больнице.

– Что с ним? – вскрикнула Вера Аполлоновна.

– Он жив, не волнуйтесь. Только… в коме.

Она ожидала нового вскрика, но в трубке неожиданно стало тихо.

– Алло! Вера Аполлоновна, вы меня слышите? – испугалась Глафира.

Не хватало только, чтобы это сообщение довело женщину до сердечного приступа.

– Где он находится? – вдруг услышала она спокойный, твердый голос.

– В военном госпитале, – заторопилась Глафира. – Доктор говорит, что Олегу Петровичу необходимо лечебное общение. Понимаете? Чтобы рядом находился тот, кого он любит, и разговаривал с ним.

– Кого он любит? – переспросила Вера Аполлоновна.

– Да. Поэтому я позвонила вам. Я знаю, что Бартенев любит вас. Вы можете стать для него лекарством, стимулом к жизни.

– Уверены?

– Абсолютно. Вас могут к нему пустить как близкого человека. Согласны?

Глафира затаила дыхание.

– Господи, да конечно. Как мне его найти?

– Я буду ждать вас у входа.

Глафира выключила телефон и вдруг поняла, что продолжает удаляться от госпиталя. Куда это она так несется?

Она остановилась и огляделась. Оказалось, рядом стоит тележка с мороженым, и Глафира вдруг вспомнила, что с зимы его не ела.

Она купила хрустящий рожок с пломбиром и с наслаждением лизнула. Вкусно-то как! Кажется, жизнь налаживается! К профессору вернется его Вера, а вместе с ней – помоги, Господи – и жизнь!

Поедая мороженое, она повернулась и, не спеша, двинулась в обратный путь.

Гуляя у ворот госпиталя, Глафира всматривалась в проходящих женщин, пытаясь угадать в них Веру Аполлоновну.

– Вы Глафира? – неожиданно услышала она за спиной.

Вообще-то Глафира ждала кого-то, похожего на профессора: миниатюрное, худенькое и немного не от мира сего создание. Но на нее строго смотрела полная, статная дама с уверенным загорелым лицом.

Совсем не похожа на «божий одуванчик». Скорее, на классную даму Института благородных девиц.

Глафира заробела.

– Здравствуйте, Вера… Аполлоновна, – почему-то с запинкой произнесла она.

Та проницательно посмотрела и вдруг улыбнулась.

– Не бойтесь меня. Я только с виду такая грозная, чтобы пугать нерадивых студентов. А то, знаете ли, мигом на шею сядут, поросята.

Вера Аполлоновна снова улыбнулась, и Глафира ответила тем же. У нее сразу отлегло от души. Нет, не мог профессор ошибиться.

– Меня пустят к нему? – спросила Вера Аполлоновна, доставая из сумочки паспорт.

– Да, главврач разрешил. Пойдемте, – ответила Глафира, торопливо направляясь ко входу.

В палате Бартенева они застали Мотю, которая посмотрела на новую посетительницу с недоверчивым удивлением.

– Это откуда такая затетеха? – тихо спросила она Глафиру.

– Никакая не затетеха, а тайная любовь профессора, – прошептала та и посмотрела на ругательницу укоряюще.

– А… – протянула Мотя, помолчала и добавила: – А я как раз его вымыла и обиходила. Лежит во всем новом. Чистый ангел.

Она хлюпнула носом.

Глафира подхватила Мотю под локоток и вывела за дверь.

– А познакомиться? – спросила та, оглядываясь.

– После познакомишься. Случай будет.

Мотя все порывалась остаться и рассмотреть «тайную любовь» повнимательнее, но Глафира решительно поволокла ее к выходу.

– Иди отдохни.

– А ты что ж?

– Подожду немного.

– Надеешься, что мадам останется?

– Надеюсь.

Через час она осторожно заглянула в палату.

– А помнишь Судейкина? Он еще всех уверял, что потомок по прямой линии Ольги Судейкиной, подруги Ахматовой? Представь, защитился и теперь рассказывает эту историю юным студенткам. Каков ловкач? А впрочем, я его не виню. Надо же чем-то выделяться на фоне профессоров и академиков. А Варвару Алексеевну так и не уволили. Пожалели. Ну куда она пойдет в свои восемьдесят? У нее вся жизнь на кафедре. Она единственная, кто по-настоящему возится со студентами. Как Арина Родионовна, честное слово. Ты, Олежка, правильно тогда за нее вступился. Кстати, она все ждет обещанный подарок. Забыл? Новый мундштук для папирос. Их она все еще пахитосками называет. Смешно, правда?

Глафира тихонько закрыла дверь.

Конечно, профессор не ошибся. Его Вера больше никуда от него не уйдет.

Шагая по тротуару вдоль забора к метро, Глафира вспоминала возлюбленную Бартенева и все пыталась примерить их друг к другу. Получалось плохо. Вера Аполлоновна, скорее, подходит в жены какому-нибудь крупному чиновнику или партийному функционеру на пенсии. Олег Петрович на ее фоне совсем теряется. Как же так получилось, что они полюбили друг друга? Что их, таких разных, объединило?

Глафира вдруг вспомнила мимолетный разговор с Бартеневым о том, что встретить своего человека невероятно сложно.

– С первого раза такое вообще редко кому удавалось. Последний раз, кажется, подобное случилось в четырнадцатом веке в Вероне. Молодых людей звали Ромео и Джульетта. Да и то Джульетта была второй! До нее существовала некая Розалина! Так что это – как пальцем в небо ткнуть и попасть!

Неужели она вторая в истории после Джульетты? У нее-то Ромео был первым. Единственным, словно для нее созданным. Как для нее Шведов.

У Олега Петровича с Верой Аполлоновной все сложилось иначе. Они встретились уже много пережившими людьми и не были друг для друга первыми. Но почему они не могут стать единственными? Главное, твой человек или нет. Профессор, кажется, все же нашел свою женщину.

Кстати, если верить Стасику, Вере Аполлоновне примерно пятьдесят пять, а выглядит она гораздо моложе, хоть и полная. Одета не по старушечьи. Плащик такой модненький. Брючки, светлая блузка.

Размахивая своей красной сумкой, Глафира шла как раз мимо витрины магазина. Она остановилась и посмотрела на свое отражение.

Да уж…

Воспитанная в монастыре, она никогда не нашивала брюк или, не дай Бог, дырявых джинсов. Когда работала в соцзащите, носила платья чуть ниже колена. Учреждение все же! А как нанялась в сиделки, перешла на привычное – длинные свободные юбки и кофточки с застежкой до горла. И удобно, и не стыдно.

Так в чем же дело? Удобно тебе? Так носи себе и не парься!

И вот, поди ж ты, вдруг до сердечной боли захотелось надеть что-нибудь другое: смелое, открытое, весеннее! Конечно, она сразу догадалась, откуда в ее голове подобные мысли. Хочет понравиться. Ему. Чтобы он увидел и ахнул. Ну, хотя бы залюбовался. Вот, мол, какая у меня женщина красивая!

Глафира три раза прочитала про себя «Отче наш», чтобы свербеж прошел. Не помогло. Охота, она, как известно, пуще неволи.

Глафира шла по светлой питерской улице и смотрела на витрины. Да, отстала она от жизни. Вот бы купить рваные джинсы, маечку с какой-нибудь надписью и такую мягкую удобную штуковину с капюшоном и карманом на животе, а потом во всем этом заявиться к Сергею. Оторопеет!

Глафира представила оторопевшего Шведова, и ей стало смешно. До чего же глупой бабе мало для счастья надо!

Она ускорила шаг. Сейчас нырнет в метро и думать забудет о всяких глупостях.

А кто-то вредный в ее голове мысленно пересчитывал деньги в кошельке. Хватит или нет?

Если бы на пути не попался магазин женской одежды, она все-таки удержалась бы от соблазна. Но он попался! И, как говорится, не объедешь, не обойдешь!

Сергей тоже спешил домой. Ему очень хотелось поделиться с Глафирой тем, что он сегодня узнал в Следственном комитете. У крыльца замешкался, дожидаясь, пока какая-то девушка достанет наконец из сумки ключи и войдет в подъезд. Она выудила ключи и обернулась.

– Здравствуй, – сказала девушка Глафириным голосом.

– Здравствуй… те, – ответил он, недоумевая, как такое может быть.

– Что-то случилось?

– Нет… вроде.

Это было довольно странное ощущение. Голос и лицо Глафирины, а все остальное – какой-то другой женщины, совершенно незнакомой.

И та глядела на него смеющимися глазами.

– Ух ты… – наконец выдавил Шведов, сразу поняв, что вышло глупо и пошло.

– Ты о чем?

– Да… не знаю… Обо всем… этом.

Глафира, наслаждаясь произведенным впечатлением, подняла брови.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, но хорошо, что мы встретились. У меня для тебя сногсшибательная новость!

Как? Еще одна? Он и от этой уже на ногах не стоит!

– Нашлась Вера Аполлоновна! Она у Бартенева в палате!

Господи, помоги мне! Какая Аполлоновна? В какой палате?

На лице Шведова читалось такое искреннее недоумение, что Глафира поняла – надо приводить его в чувство.

Вот что с мужчинами делается при виде красиво одетой женщины! Наверное, это как раз животная сила просыпается!

Спасибо рваным джинсам!

От добра к худу

Шведов справился с собой довольно быстро, только целовал дольше обычного. Глафира начала было таять и млеть, но он вдруг остановился, немного отодвинулся и стал рассказывать про встречу в Следственном комитете. Оказалось, Беленький не такой уж бестолковый, как можно было подумать, и многое, что рассказал ему Сергей об их с Глафирой умозаключениях, уже знал наверняка. В том числе и то, что Мягги имеет ко всему этому прямое отношение.

– В окружении Мягги есть несколько человек, которые вполне могли провернуть это дело. Особенно один – Пустоглазый.

– Жуткая кличка.

– Это фамилия, но с такой и клички не надо. Тип бывалый. Дважды сидел. Второй раз за грабеж. В день убийства Стаса засветился на городских камерах недалеко от дома Бартенева.

– Это доказательство?

– Нет, но Беленький копает дальше.

– Ты предупредил, что Тобик собрался сбежать за границу?

– Это было новостью. В Следственном комитете считали, что сам лично Мягги не будет так явно светиться, а станет искать продавца и надежный канал переправки раритета через посредников. Значит, что-то заставило его все делать самому.

– Это странно?

– Для человека с таким возможностями – да. Он сразу привлечет внимание, а ему это ни к чему.

– Что же могло повлиять на его планы?

– Что-то или кто-то. Может, это условие покупателя: никаких посредников?

– Но ведь риск огромный! Неужели деньги дороже свободы?

– Смотря какие деньги. Если речь идет о миллионах евро, то Мягги может рискнуть. Ты не знаешь, Матрена Евсеевна сейчас дома?

– Должна уже вернуться из госпиталя. Вера Аполлоновна ее сменила, – удивившись столь резкой смене темы, ответила Глафира.

– Тогда иди домой и скажи, что через час я приду к вам по важному делу.

Как ни была Глафира готова к этому, все равно не справилась с собой: затрепетала и покраснела.

– Может, не сегодня?

– Именно сегодня. Я и так долго откладывал.

Долго? Да они только вчера объяснились.

Видя, что Глафира сбита с толку, Шведов повернул к себе ее зардевшееся от волнения лицо.

– Я в тебя с первого взгляда влюбился.

– Это когда Шарик нас чуть не слопал?

– Хорошо, что не слопал. Я ему за это в тот же вечер купил говяжьих костей. Очень он их уважает.

– Да, спасибо ему.

– Это тебе спасибо. – Он подтолкнул ее к выходу. – Иди.

Стоя в прихожей, Мотя как раз собиралась снять салоп, надетый по случаю наступивших «черемуховых» холодов. Глаша, появившаяся не с улицы, а из соседней квартиры, да еще с загадочным лицом, заставила ее насторожиться. Чего это она удумала?

– Мотя, – сказала Глафира и кашлянула. – Сергей Шведов просил предупредить, что зайдет… по важному делу.

– Какому еще делу? – уточнила та, продолжая стягивать салоп.

– Просить у тебя моей руки! – выпалила Глафира.

Мотя как стояла, так и села на табуреточку, куда обычно ставила сумку с продуктами. Неснятый салоп ошарашенно растопырился на плече.

Глафира замерла. Мотя молчала.

Ну не томи, родимая!

– А куда ты рушник вышитый положила, не помнишь? – вдруг спросила Мотя, поднимая голову.

У Глафиры отлегло от души.

– В комоде лежит.

– Доставай.

Когда принаряженный Шведов с букетом и бутылкой шампанского явился свататься, его встретила важная Мотя в газовом платочке и с иконой, обвитой рушником.

Шведов, никогда не участвовавший в подобных мероприятиях, заробел и заглянул за ее спину в поисках Глафиры. Никого не обнаружив, он понял, что остался с Мотей один на один. Сергей подобрался. Не оплошать бы!

Потом, вспоминая этот момент, он всегда покрывался мурашками – так ему было тогда страшно.

Запинаясь на каждом слове и постоянно сглатывая, потому что в горле пересохло, он попросил Глафириной руки. С торжественным и печальным лицом Мотя молча выслушала, а потом кликнула Глафиру.

Ты вышла из комнаты и встала рядом с Сергеем. Мотя благословила их «Казанской», затем поднесла икону каждому к губам и сказала:

– Благослови вас Господь, дети мои, на долгие лета в любви и согласии.

И заплакала, прикрывшись кончиком платка. Сергей покосился на Глафиру. Чего делать-то надо?

– Мотенька, спасибо тебе, родная моя, – дрожащим голосом проговорила та и кинулась обниматься.

Сергей переступил с ноги на ногу. А ему можно? Или пока нельзя?

Из-за Глафириной спины высунулась пухлая рука и, захватив рубашку на шведовском животе, потянула на себя. Качнувшись вперед, Сергей оказался притиснутым к Мотиному боку, обнял обеих женщин и прижался губами к теплым Глафириным волосам.

Постояв такой живописной группой несколько минут, они наконец решили, что можно выпить. Даже Мотя разговелась.

Когда все уже порядочно захмелели, раздался звонок телефона. Мотя, сидевшая к нему ближе всех, глянула на экран и протянула мобильник Глафире:

– Вот ведь ветрогонка эта твоя Ирка! Как чует, что без нее празднуют! Гляди, нарисуется – не сотрешь!

Глафира схватила телефон. Она же позвонить обещала! Вот растыка! Ирка не дождалась и сейчас устроит разгон!

– Фирка, – услышала она голос подруги, – я еду к тебе.

Голос у Ирки был странный.

– Что случилось? – испугалась Глафира.

– Даже не знаю… Я должна рассказать тебе… кое-что… Жди дома и никуда не уходи.

Ирка говорила так, словно слова выдавливала, схватившись за горло.

Глафира в панике посмотрела на Сергея. Тот сразу все понял и, поднявшись, спокойно сказал:

– Матрена Евсеевна, вы не против, если мы с Глашей прогуляемся? Приедет ее подруга, начнет вешать на нас свои проблемы, испортит всю обедню. Лучше Глаша на улице с ней поговорит. Заодно и хмель выветрит. Мы ненадолго. А когда вернемся, будем пробовать ваши котлеты. Или я ошибаюсь и это не они шкворчат на плите?

Мотя перевела взгляд с одного на другого.

– Прогуляться желаете? Отчего же не проветриться? Я как раз картошку пожарю.

Пулей вылетев во двор – Сергей еле поспевал за нею, – Глафира кинулась на улицу и, встав, чтобы ее было отовсюду видно, закрутила головой.

– Откуда она едет? – спросил Шведов, останавливаясь рядом.

– Не сказала. У меня даже мороз по коже. У нее что-то случилось!

– Что именно она сказала?

– Должна рассказать кое-что.

– Может, про то, что Тобик ее окончательно бросил?

– Нет, Сереж. Я Ирку знаю. Она говорила так, будто… не могу объяснить.

– Думаешь, это как-то связано с нашим делом?

– Сереж, я сейчас не могу думать! У меня от страха мозги отключились!

Они ждали больше часа, но Ирка так и не приехала. Раз двадцать Глафира набирала ее номер. Никто не отвечал.

Сергей сходил за теплой курткой и набросил ее на плечи Глафире, которая металась по улице до угла и обратно, повторяя, как заведенная:

– Почему она не едет? Как ты думаешь? Почему?

Шведов нервничал не меньше. А если речь действительно шла о раритетах, украденных у Бартенева? Тогда Иркино отсутствие наводит на мысль, что с ней могли расправиться. Как это выяснить? Начинать обзванивать больницы и морги?

Сергей посмотрел на серую от переживаний Глафиру.

– Глаша, иди домой и успокой Мотю.

– Не пойду. Вдруг Ирка сейчас приедет.

«Не приедет», – чуть было не сказал Шведов.

– Я буду здесь и дождусь.

– Ты же ее никогда не видел!

– Глаша, успокойся. Забыла, что ли, как мы фотографии смотрели?

– Ах да… Я буду звонить тебе.

– Не надо. Мотя услышит. Я напишу, если… когда Ирка появится.

Глафира собралась с духом и пошла домой. Нельзя беспокоить Мотю. Если она узнает, что с ее близкой подругой что-то случилось, не переживет.

Прошмыгнув мимо Моти в комнату, она села на кровать, положила телефон на колени и уставилась на него, прожигая взглядом. Время от времени ей приходилось выглядывать, чтобы Мотя ничего не заподозрила.

Не выпуская телефона из рук, она прохаживалась мимо кухни то в туалет, то в комнату, даже напевала что-то легкомысленное, а потом снова замирала на кровати. Она продолжала ждать, хотя с каждой минутой все очевиднее становилось, что стряслась беда.

Она не видела, как пристально Мотя провожает глазами каждый ее выход, не слышала, как та подходит к двери и стоит, прислушиваясь и беззвучно шепча молитвы.

Как только Глафира ушла, Сергей набрал номер следователя Беленького. Все равно больше просить о помощи некого.

Тот выслушал внимательно. После их беседы, когда выяснилось, что они с Глафирой вовсю сотрудничают со следствием и даже оказывают ему неоценимую помощь, Беленький немного сбавил гонор и стал разговаривать по-человечески. Понял, наверное, что в сотрудничестве с населением – залог успеха следствия.

– Вы можете что-нибудь узнать? – спросил Шведов, закончив рассказ.

– Возможно. Во всяком случае подключимся немедленно.

Сергей поблагодарил, но почему-то спокойнее ему не стало.

На войне случалось так, что по одному взгляду на раненого он мог сразу определить, выживет тот или нет. И не всегда это зависело от характера ранения. Иногда, посмотрев на битого-перебитого бойца, про которого коллеги думали, что он точно не жилец, Шведов совершенно точно знал: выкарабкается. Этот выкарабкается.

Сейчас была другая ситуация, но он почему-то совершенно отчетливо понял: Ирка не выкарабкалась.

В три ночи позвонил Беленький и сообщил, что машина Ирины Петряковой слетела с дороги и врезалась в столб. Девушка погибла на месте.

Шведов не стал звонить и писать Глафире. Понимал, что она сходит с ума, но все равно не стал.

Пусть узнает обо всем завтра.

Ход дела

До утра Шведов думал о том, что случилось с подругой Глафиры. Что такого она могла узнать или увидеть? В том, что авария – не случайность, он почти не сомневался. Не может быть совпадением ее желание приехать к Глафире и гибель. Нет, Ирка стала опасна для Мягги, и он ее убрал. Для его подручных подстроить аварию ничего не стоит. Может ли Беленький нарыть доказательства вины Тобика? Капитан сказал, что тот еще в городе. Значит, и письмо с сережкой пока не уехали. А если нет и ценности давно за границей? Тогда зачем так жестоко и стремительно избавляться от девушки? Нет, письмо и «Слеза Евы» еще здесь. Может быть, даже в доме Тобика. Ирка стала невольным свидетелем какого-то разговора или сама увидела сокровища у любовника. Она не глупа и, связав концы с концами, догадалась, что все случившееся с Бартеневым – дело рук ее дружка. Тобик понял, что она в курсе, а значит, может его выдать, и легко избавился от надоевшей подружки и опасного свидетеля.

Совершенно измученный Шведов поднялся в шесть утра и пошел пить кофе. Может, в мозгу просветлеет. Чуть полегчало после третьей чашки. Он принял до невозможности холодный душ, сделал упражнения для многострадальной спины и только-только успел запить горсть таблеток, как в дверь тихонько поскреблись. Шарик, который поплелся за ним в кухню и устроился валяться в ногах, поднял кудлатую голову и посмотрел вопросительно.

– Это Глафира, – сообщил ему Сергей и пошел открывать.

Глафира только взглянула на него и тут же все поняла. Зажав ладонью рот, она шагнула за порог и закрыла за собой дверь. Сергей обнял ее. Пусть поплачет. Ничего другого все равно не остается.

В восемь, заставив Глафиру выпить успокоительного и уложив ее в комнате Ярика, убежавшего в школу, Сергей вышел на лестничную площадку, плотно закрыл за собой дверь, спустился на один пролет и позвонил Беленькому.

Капитан находился на месте аварии. Разумеется, он не был расположен вести разговоры, но, видимо, почувствовав состояние Шведова, все же сказал, что эксперты, осмотревшие машину Петряковой, не нашли в автомобиле никаких искусственных дефектов: ни перерезанных проводов, ни других повреждений. Зато уже известно, что в крови у трупа обнаружено приличное количество алкоголя. И никаких следов на теле, кроме полученных во время аварии.

– То есть, если я правильно понимаю, она села за руль пьяной и просто не справилась с управлением? – спросил Сергей, подозревая, что эта версия вполне устроит Следственный комитет.

– Так-то оно так, но…

– Что?

Беленький помялся, решая, говорить или нет, а потом неохотно произнес:

– Если честно, меня напрягает такое совпадение. Петрякова узнала что-то важное, касающееся ее подруги, направилась к ней на ночь глядя, чтобы об этом рассказать, и неожиданно погибла. Мгновенная карма настигла?

Он замолчал. Сергей ждал, чувствуя, что капитан знает что-то еще.

– И еще, – услышал он, – Мягги за час перед этим уехал в аэропорт. У него ночной вылет.

– В Эстонию?

– Нет, в Париж.

Сергей чуть воздухом не подавился.

– Как вы его отпустили? Он же повез…

– А что мы можем ему предъявить? Что?

– Да все! Ты же сам говорил, что уверен в его виновности!

– А доказательства где? Нету. Ни одного.

– Но он же говорил со Стасом!

– Да мало ли о чем они говорили.

– А Пустоглазый этот?

– По Пустоглазому тоже пусто. Его отпечатков в квартире Бартенева нет, так что предъявить нечего.

– Отличная работа, капитан. Просто до ужаса профессиональная. Ну а в аэропорту почему багаж его не проверили? Письмо и серьга наверняка у него с собой были.

– Да мы не ожидали, что он так быстро соберется. Думали…

– Вы думали? – Сергей просто кипел от возмущения. – Ой ли? А почему тогда слежку за ним не установили?

Слежку-то они установили, но и Тобик не новичок. Он уже в аэропорту паспортный контроль проходил, а слежка в это время хот-дог ела, сидя в машине у его дома. А про выезд за границу они знали точно: Мягги купил билет в Таллин и должен был лететь через неделю. Телефон его прослушивали, почту читали. Про Париж нигде даже речи не было. А вот поди ж ты…

Беленький уже открыл рот, чтобы как-нибудь помягче сказать об этом Шведову, но вместо этого заорал:

– А с какой стати ты мне тут допрос устраиваешь?! Ты кто такой вообще, чтобы от меня объяснений требовать?! Нашелся начальник, твою мать! Еще орет!

– Да это ты орешь, как потерпевший. А потому, что знаешь: я прав.

– Ну и чё мне от этого, легче должно стать? Лучше заткнись со своими дилетантскими рассуждениями, а то я тебя вообще к черту пошлю!

Сергей решил, что капитан сейчас отключится, и торопливо сказал:

– Ладно. Прости. Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны.

– Вот именно. Лучше не доставай меня.

– Заметано. Получается, Париж – это еще и алиби на время смерти Ирины. Ловко. Не подкопаешься.

– Это точно, – согласился Беленький. – И это тоже наводит на некую мысль.

– Гибель девушки его рук дело?

Капитан не ответил.

– Ну а в Париже за ним кто-нибудь следит? Или можно сказать, что «Слеза Евы» вместе с письмом потеряны навсегда?

Капитан крякнул:

– Все-то вам расскажи! Мне вообще не положено делиться информацией!

– Так мы уже вроде как не подозреваемые. Значит, можно.

– Неужели? А откуда, смею вас спросить, Петрякова могла узнать о находке профессора? Не от подруги ли?

– Да, от Глафиры. Но они даже не предполагали…

– Не предполагали, конечно, но именно с этого все и началось. Вознесенская – Петряковой, Петрякова – Мягги, а Мягги взял, да использовал полученную от болтливых баб информацию.

– Намекаешь, что я тоже могу…

– Пойми, мы еще ничего до конца не выяснили. Если скажешь лишнее, снова может потянуться цепочка. Мягги смотался, но его подручные на своих местах. Так что все продолжается.

– Что ты имеешь в виду?

– Петрякову они убрали. Пусть криминалисты ничего не нашли, но ведь ты понимаешь: есть много способов чисто избавиться от неугодного человека. При желании…

– Подожди… Ты хочешь сказать, что Глафира…

– А вдруг они считают, что Петрякова все же успела ей что-то сказать? Вдруг она тоже что-то знает? Пока непонятно, известно ли им, что Бартенев жив, хотя… Пока тот в коме, он им не опасен.

– А если выйдет? Или ты думаешь, что они попробуют сунуться в военный госпиталь?

– Если припрет, сунутся. Но об этом мы еще поговорим, а вот Вознесенская представляет для них угрозу уже сегодня.

– А если нет? Мягги улетел и вряд ли вернется. Это же понятно: он поехал на встречу с покупателем. Зачем ему возвращаться? Получит деньги, и все!

– Экий ты смешной… Думаешь, Тобик не понимает: если ниточки приведут к нему, то его в покое не оставят? Он ведь национальную реликвию вывез. Считаешь, Мягги готов всю жизнь в норе просидеть?

– Норы разные бывают.

– Верно, но не на Луне!

– То есть ты допускаешь, что Мягги вернется?

– Ну сам посуди: идея с кражей письма была практически спонтанной, все дело он провернул за очень короткий срок. Так? Значит, дела свои тутошные закончить не успел.

– Да наплевать ему на тутошные дела! У него такие деньги будут, что про все остальное он может забыть!

– Он-то может, а вот про него вряд ли забудут. В России Мягги связан с очень серьезными людьми, многим из них или обязан, или должен. Без этого у нас никак. Смоется по-тихому, значит, кого-то кинет или подставит. Если мы его норку не разыщем, то друзья-товарищи уж точно своего должника из-под земли достанут. – Беленький помолчал и вдруг спросил: – А это ничего, что я подполковнику тыкаю?

– Брось. Не до мелочей.

– Ну как же! Еще и Герой России!

– И что? Ты совсем недавно меня подозревал! Наводчиком считал!

– Так то раньше, а теперь мы вроде как…

– Короче, капитан, все равно поздно о субординации вспоминать. Мы уже на «ты» перешли. Лучше скажи: кого Глафире надо опасаться?

– Людей Мягги.

– Поточнее можно?

– Только не думай, что мне это сейчас в голову пришло. Про Вознесенскую.

– Ты о чем?

– Мы за ней присматриваем.

– То есть хотите через нее выйти на людей Тобика?

– Вроде того.

– Значит, когда ее убьют, вы будете рядом и сразу схватите убийцу? А она вроде наживки?

Голос Шведова зазвенел так, что Беленький, который в это время собирался закурить, выронил сигарету. Она упала прямо в лужу и лодочкой поплыла вдоль поребрика.

– Да если с нее хоть волос упадет, я тебя, капитан, собственными руками придушу! Мне уже наплевать будет!

«Ого!» – подумал тот и убрал пачку в карман.

– Этого нельзя допустить! Зачем вы тогда нужны на хрен? – продолжал бушевать Шведов.

– Да подожди ты! Дай сказать. Я как раз хотел твоего содействия в этом вопросе попросить. Ты будешь девушку защищать, а мы – преступника ловить. Поможем, так сказать, друг другу. И овцы будут целы, и волки сыты.

Каким бы злым ни был Шведов, он не смог удержаться от смешка. Глафира, значит, для них овца, а сами они – волки? Нельзя сказать, что у них заниженная самооценка, притом они, как самые настоящие бараны, выпустили Мягги из страны.

– Чего смеешься? – сразу насторожился капитан. – Считаешь, нам должно быть стыдно обращаться за помощью к бывшему подозреваемому?

– Да нет, это меня как раз устраивает. Я и сам хотел предложить. Только мне нужно знать, от кого защищать. Можешь показать фотографии людей Тобика?

– Самых близких – двое: помощник и личный водитель. Фотки скину.

– А Пустоглазый?

– Он не из ближнего круга. Используют, когда нужен вор высокой квалификации.

– Я слышал: воры на мокрое дело не способны. Вернее, обходятся без этого.

– И на старуху бывает проруха. Видимо, со Стасиком ситуация сложилась… незапланированная. А потом, когда пришлось его убрать, на профессора уже наплевать было. Одним меньше, одним больше…

– Надеюсь, Бартенев очнется и мы все узнаем. А еще кто?

– Таких, как Пустоглазый, трое. С разной, так сказать, квалификацией.

– Всего шестеро, значит. А если вы не всех знаете?

– Может, и не всех, но тут, я думаю, посторонних привлекать Тобику было ни к чему. Он даже на Стаса выходил сам, значит, не хотел всех подряд посвящать в эту историю. Скорее всего, из шестерых в курсе трое.

– А почему же он привлек Пустоглазого?

– Тот ему должен. Мягги его с зоны вынул лет пять назад.

– Понял.

– Ну а раз понял, тогда прощай. У меня уже ухо вспотело.

– Переживет твое ухо, не отвалится. Ребят понадежней к Глафире приставь, понял?

– Слушаюсь, товарищ подполковник! Разрешите выполнять?

– Иди к черту, – буркнул Шведов и отключился.

Тяжело ступая, он поднялся к своей квартире и, постояв мгновение, вошел внутрь.

Приоткрытая соседняя дверь тоже тихо захлопнулась. Щелкнул замок.

Глафира знала, что не сможет скрыть свое состояние от бдительной Моти, да и смысла в этом никакого не было.

Надо было организовать похороны, заказать отпевание, поминки. Иркин родитель Геннадий Петряков на звонки не отзывался, было трудно предположить, знает ли он о смерти дочери, а значит, помощи от него ждать не приходилось. Хлопот много, и Мотя нужна как никогда.

Та приняла известие тяжело. Глафира понимала, что Мотю, помимо всего прочего, мучит чувство вины за то, что не привечала ее подругу, называла титешницей, мало молилась о здравии. Пытаясь загладить вину перед покойницей, Мотя взяла на себя все заботы. Глафира со Шведовым то были на подхвате, то помогали в госпитале. Вера Аполлоновна справлялась отлично, но ей нужно было покупать еду, какие-то мелочи. Выполняя ее поручения, они хоть как-то отвлекались. Сергей не отходил от Глафиры ни на шаг, и она была ему благодарна. Одной совсем невмоготу.

Тело для захоронения им выдали через три дня, но и за это короткое время Мотя сумела все организовать в лучшем виде. Вечером после похорон и поминок Глафира сунулась было с благодарностью, но Мотя так посмотрела на нее, что она сразу заткнулась.

– Не замолить грех, – сурово сказала та и ушла в спальню.

Глафира легла на диване в гостиной и накрылась пледом с головой.

– Царю Небесный, Утешителю, душе истины, иже везде сый и вся исполняя, сокровище благих и жизни Подателю, – доносилось до нее из-за двери.

Глафира закрыла глаза и мгновенно куда-то провалилась. Но и там, в плотном тумане, лишенном света, она вторила голосу, произносящему:

– Прииди и вселися в ны и очисти ны от всякия скверны и спаси, Боже, души наша.

Париж

Пошатавшись по Парижу, Мягги решил, что городок так, ничего себе. Немного на Питер похож, только улицы грязнее.

Он прошелся по набережной мимо сада Тюильри, Лувра и острова Сите с обгоревшим Нотр-Дамом, полюбовался на горгулий, свернул влево и через несколько минут натолкнулся на очень красивое здание. Взыграло любопытство, он подошел к охраннику у входа, и тот объяснил, что это известный Отель-де-Виль, раньше здесь была ратуша, а теперь располагается мэрия. Глубокомысленно покивав, Тобик вернулся к Сене, перешел ее по мосту, который идиоты всего мира увешали замками – иногда просто пудовыми, – и двинулся вдоль реки к торчащей посреди города Эйфелевой башне. Наверх он не полез – не хотелось толкаться среди потных нищебродов – и улегся на травушке, лениво рассматривая сверкающие золотом купола Дома инвалидов.

Все-таки Париж – уютное местечко. Ну где еще богатый человек может вот так запросто завалиться на землю посреди города и лежать себе, глядя в небо и покусывая пыльную травинку? Может, действительно, плюнуть на этот Нью-Йорк – чего он там не видел – да осесть тут? И вообще! Эти америкосы с их выпиленными из фанеры улыбками просто бесят нормального человека! С другой стороны, Париж чересчур театрален. На декорации похож. Нет, если оседать, так в Лондоне, где сам черт ногу сломит. Все российские страдальцы любят этот город и давно потихоньку прикупили там недвижимость. Интересно, а смог там все еще есть? Или глобальное потепление давно высушило туманный Альбион?

Он перевернулся на живот и уставился вдаль сквозь растопыренные ноги уродливой металлической дуры.

Тобиас понимал, что все эти думы пустые, но всерьез он думать боялся, потому что делать это надо было гораздо раньше. До того, как все началось. Мягги всегда гордился своей чуйкой. Именно она всегда подсказывала, куда можно сунуться, а на что лучше плюнуть и обойти стороной, даже если при этом он упустит ощутимую выгоду. Потому и продержался так долго на плаву, что всегда верил своему чутью.

И в этот раз все было точно так же. На первый взгляд. Бесценный раритет сам шел к нему в руки, и надо быть совсем уж ходячей флегмой, чтобы отказаться от такой добычи. Между ним и реликвией стояли две наивные бабы, божий одуванчик в очках и тупой жадный молокосос. Детская игра. Просто хватай и беги!

Хватать он не стал, а по своему обычаю все продумал, хотя в этот раз и не до мелочей. Времени было в обрез. В любой момент письмо и серьга могли уплыть в какое-нибудь надежное хранилище, а грабить банковские ячейки или академии наук – не его профиль.

Нестыковки начались с самого начала. Пустоглазый – старый козел – два раза посетил профессорский кабинет и не нашел того, что нужно. Смешно сказать: именно потому, что никто ничего не прятал! Тогда к делу пришлось привлечь прыщавого недоноска, и расчет оказался верным. Этот Стасик довольно борзо сработал и принес в зубах серьгу. Половина сокровища была в кармане. А все потому, что он все сделал сам: сразу угадал слабое место, грамотно выстроил разговор, и вуаля – сережечка наша!

Казалось, еще одно небольшое усилие, и все! Поручить это племянничку он уже не мог! Понимал, что второй раз такой фокус не прокатит, поэтому… Черт! Ведь надо же было Пустоглазому так напортачить! Как специально! Чтобы вор такой квалификации дважды прокололся! Первый раз не увидел то, что лежало прямо перед носом, а второй – влетел в мокрое дело! Нет, Пустоглазого надо списывать! Иначе жди беды! И так уже почти вляпались!

Тобик встал, отряхнулся и, зло плюнув, пошел в сторону моста, который, как он слышал, назвали в честь какого-то из русских царей. Через него лежал путь к Елисейским Полям, он их еще не видел, а надо бы посмотреть.

Следовало сразу разобраться с Пустоглазым. Но торопился, хотел поскорее выбраться из России. Передать реликвии новому хозяину нужно было без посредников. К тому же тихо, чтобы не пронюхали партнеры в России. Старшие товарищи, так сказать. А то, чего доброго, пришлось бы делиться. И все вроде срослось. Покупатель оказался не липовый, прямой потомок, поэтому своей заинтересованности не скрывал. Аж затрясся, когда увидел эту серьгу. Казалось, сейчас в обморок хлопнется от восхищения. Обошлось. Рассчитался на месте. Часть отдал наличными – что всегда приятно, – а остальное ушло на очень надежный счетик, о котором можно было не беспокоиться.

Теперь он жалел о своей торопливости. Надо было закрыть Пустоглазого и тогда уж ехать. Жадность, как известно, фраера сгубила. Хотя тут как посмотреть. Не выскочи он именно той ночью, кто знает, что случилось бы потом.

Нет, Тобик все сделал правильно. Надо было действовать быстро, а с Пустоглазым он разберется сразу, как вернется в родные пенаты.

А вернуться придется.

Он ведь не всерьез сказал тогда Ирке, что собирается перебраться за границу. Просто решил, что пора обрубать концы и отделаться от любовницы как можно скорее. Не только от Пустоглазого, но и от нее к нему тянулись ниточки. Именно от Ирки он впервые услышал о письме Пушкина, а потом закрутилось и все остальное. Ее идиотская идея шикарно отпраздновать день рождения подруги пришлась кстати. Тобик даже захохотал про себя, когда она стала приставать с воздушным шаром и пикником на природе! А он-то мучился, как подобраться к этой Глафире! Какие же бабы все-таки дуры! Сама подвела подругу под монастырь и даже не заметила! А уж разговорить захмелевшую симпатяшку было проще простого. Небось французского шампанского сроду не пивала! А оно такое! С него у всех языки развязываются! Впрочем, Глафира ничего скрывать и не собиралась. Небось даже не подозревала, что в мире существуют такие нехорошие люди, которые не постесняются воспользоваться информацией об открытии в корыстных целях!

Воспоминания о Глафире развеселили его, и к площади, посреди которой торчала Триумфальная арка, он вышел с улыбкой на лице. Какая-то носатая низкорослая француженка, взглянув на него, улыбнулась в ответ. Страхолюдина, а туда же! Скалится еще! Куда тебе против наших девок! Ни сисек, ни ножек и одета, как монашка, во все черное! Вот Ирка, та была королева!

Он впервые подумал о любовнице в прошедшем времени, и это снова вернуло его в тревожное состояние, преследовавшее с самого утра. Он потому и прогуляться решил. Хотел настроение поправить. Не получается.

Однако сдаваться рано. Может, все не так, как ему кажется? Ведь получилось! Если менты не выйдут на Пустоглазого, даже Иркину смерть с ним не свяжут.

Угораздило же эту дебилку заявиться в самый неподходящий момент! Он как раз говорил с покупателем, Адамом Чарторыйским, а Ирка вошла с какой-то очередной глупостью! И как ни притворялась, что не поняла, о чем идет речь, по ее роже он сразу догадался: еще как поняла! Надо же, а с виду была дура дурой! Вечером она шустро слиняла из дома. Понятно куда – в ментовку кинулась сдавать! Хорошо, что он успел угадать ее маневр и подготовиться. Сама виновата, шлюха чертова!

Тобик чертыхнулся вслух, и какой-то слащавый гладенький мужичонка шарахнулся от него в сторону. Чуть на столб не налетел, кретин!

На Пустоглазого они выйти не должны. Уж в этом деле этот пройдоха профессионал. Или уже нет? Сейчас везде камеры понатыканы. Однако, даже если его видели где-то поблизости, доказать, что он приходил именно в этот дом, невозможно. Пустоглазый клялся и божился. Не верить ему причин не было, по крайней мере, до сих пор. За то его и ценили, что умел войти и выйти незамеченным, не наследив.

А в этот раз наследил и еще как! Два трупа! Два!

Ладно, пусть даже они выйдут на Пустоглазого. Чем это грозит лично ему? Пустоглазый колоться не будет, ему этого на зоне не простят. А если к тому времени его уже не будет на этом свете… Эх, надо было решить все до отъезда! Завтра может быть уже поздно!

Вертя ситуацию так и этак, он незаметно для себя снова вышел к набережной и стал крутить головой, пытаясь понять, в какую сторону идти, чтобы не ходить по кругу. Странная какая-то у них эта Сена. Вроде шел от нее, а в результате обратно вышел.

Вот так и с этим делом. Хотел уйти от него, а не получается. Может, не зря его с утра дергало внутри: кто-то там, в России, о нем крепко думает. Не следователь ли?

Тьфу, тьфу, тьфу!

Он остановился и взялся руками за перила. Чего это он! Ведь говорят: не каркай!

Стареет, что ли? Или большой куш головушку замутил? Да, такие бабки потерять было бы непростительно! Денежки зарабатывать он умел и любил, но не держался за них. Если уплыло, и черт с ним! Одно уплыло, другое приплывет! Но о таком подарке судьбы он и мечтать не смел! Конечно, тому старику тоже свезло немало! Если покупать на аукционе, пришлось бы заплатить раз в пять или десять больше!

Скорей всего, это просто нервы расшатались, а чуйка ни при чем.

Или при чем?

Постояв еще немного, Тобик вышел на дорогу, махнул рукой, останавливая такси, и поехал в отель.

Вечером он вылетел в Петербург.

Надо привести дела в порядок.

Пустоглазый

Весь полет от Парижа до Минска Тобиас Мягги спал, как младенец. Правда, для этого пришлось крепко приложиться к коньячку еще в аэропорту, а на борту добавить.

В Минске он пересел в автобус, который привез его в Москву. А уж из столицы, затерявшись в толпе пассажиров, он без проблем добрался до Питера.

Можно было, конечно, долететь за три часа прямым рейсом, но чуйка подсказала: быстрее не значит надежнее.

В поезде он снова немного выпил, поэтому проспал и эту дорогу. Сон был легким, и снилось что-то приятное, светлое, праздничное.

Но как только он пришел в себя, первая мысль была о том, что, возможно, надо было остаться за бугром. Пока не насовсем, а так… пересидеть, пока не выяснится, что ни одной ниточки к нему так и не привело. Конечно, для сваливания на Запад не все было готово. Да что там… Ничего не готово. Несколько недель назад он и думать в эту сторону не начинал. В землях обетованных разве развернешься, как в этой гребаной России…

Собирая вещи, он глянул в окно и вдруг заторопился. В числе первых Тобик помчался к выходу из вагона и только тут вспомнил, что прилетел в легонькой рубашке поло, годной для Парижа, но никак не для Северной столицы.

«В этом треклятом Питере никогда не бывает нормальной погоды», – сердито думал он, пробираясь в толпе пассажиров к стоянке, где его ждал Денис. И точно: как только вышел, дождь наддал так, что, ступив всего три шага к машине, он успел промокнуть насквозь.

Усевшись на заднее сиденье, Тобик встряхнулся, как собака. Капли брызнули в разные стороны.

– Простите, хозяин, – заискивающим тоном сказал Денис, – не смог ближе подъехать.

– Давай о деле, – буркнул Мягги.

Сейчас не до мелочей. Надо разобраться с главными проблемами.

– Дважды приходили из полиции, – начал докладывать тот. – Сняли показания. Все сказали, что к машине хозяйской подруги не притрагивались. Если что, отвозили в сервис, и все. Никакой неисправности в автомобиле обнаружено не было. Вывод – авария произошла по вине хозяйки машины, не справившейся с управлением на скользкой дороге. К тому же она выпила перед этим.

Чешет, как по протоколу. Сразу видно – бывший мент.

– Понятно. Обо мне.

– Конечно, задавали вопросы, но дежурные. Расхождений в показаниях нет. Скорей всего, они проверили время вылета и убедились, что ночью вас уже не было в городе.

– Пустоглазый?

– Отсиживается. Вопросов по нему не было. Он приходил к Артему Игоревичу.

– Что хотел?

– Чего и всегда. Считает, что заплатили ему скудно.

– И?

– Ему растолковали, что он еще должен остался за два трупа, поэтому пусть не вякает, иначе очнется в мусорном баке.

Тобик хмыкнул.

– Ну и фантазия у тебя. Очнется в баке.

– Развеселить вас хочу, хозяин. Вижу: устали с дороги.

– Добро. В город не поедем. Вези на дачу. Твой телефон?

– Обижаете.

Береженого Бог бережет.

Машина свернула с шоссе, ведущего из Пулкова, и, шурша, покатила в сторону Большой Ижоры. Там, на берегу залива, в укромном местечке был построен охотничий домик, который Тобик называл «лежбищем».

Об этом месте знали столь немногие доверенные лица, что его можно было смело считать убежищем от жизненных бурь. По документам домик отношения к Мягги не имел, он никогда не возил туда ни любовниц, ни партнеров, ни подчиненных. Когда ехал, оставлял в городе все мобильные телефоны, так же как и Денис. Для связи в домике было спецсредство, допотопное, но надежное. Определить местонахождение невозможно.

Не знал о домике и Пустоглазый. И вообще никто, кто мог быть связан со старым вором. Конечно, было бы лучше, если бы о нем знал он один, но тут уж…

Впрочем, те двое, что знали, были стойкими оловянными солдатиками и в случае чего стояли бы насмерть.

Один из них – личный водитель Денис, который был посвящен в дела хозяина, знал и слышал многое, но за годы службы успел доказать, что предан хозяину, как пес. А если учесть, что у него молодая жена и крошечная дочка…

В доме пахло сыростью. Паршивый все же тут климат. Не протопил две недели – все!

Денис затопил камин и сразу уехал.

Тобик немного посидел на крыльце, вдыхая свежий аромат зелени, потом вернулся в дом и налил водки. Еда была в пакете, который Денис приволок из машины, но ему хотелось выпить, как в молодости: без закуски, просто так, под дождик, стучавший по крыше.

Он выпил с удовольствием, крякнул даже. Все-таки он везунчик, каких свет не видел. Теперь не нужно корячиться и тащить на спине свой разветвленный и хлопотный бизнес, вписываться, впрягаться, втираться. И лизать зады тоже не надо. Он будет просто жить. Не здесь, конечно. Просто жить в России невозможно. Для этого существуют другие прекрасные места. И одно из них будет принадлежать ему, Тобиасу Мягги, сыну официантки и ресторанного тапера, известного в узких кругах под кличкой Мячик.

Тобик выпил еще полстакана и ощутил проснувшийся аппетит. Он вернулся в дом, вывалил на стол еду из бумажного пакета, порылся и, выудив палку салями, жадно откусил.

Стало совсем хорошо. Среди пакетиков и баночек нашлись маринованные каперсы. Он лихо открыл банку, захватил пальцами несколько штук и стал жевать.

Хорошая все-таки штука жизнь!

Дождь разошелся не на шутку. За барабанной дробью капель и стуком в стекло веток росшего у дома клена он не слышал, как бесшумно отворилась дверь, человек с мокрыми, совершенно белыми волосами проскользнул в щель, замер, прислушиваясь, а потом шагнул в комнату.

– Здравствуй, Тобик.

Белый человек

На следующий день после похорон Олег Петрович пришел в себя. Глафире сообщила об этом Вера Аполлоновна. Ее голос дрожал от волнения.

– Представляете, Глашенька, он открыл глаза, увидел меня и сказал: «Привет, Веруша!» Я чуть в обморок не хлопнулась!

Глафира слабо улыбнулась, совершенно уверенная, что хлопаться в обморок – не из репертуара Веры Аполлоновны.

– А потом попросил киселя, представляете?

– Так Мотя принесет! Надо жиденький, чтобы он мог через трубочку пить.

– Уж вы попросите Матрену Евсеевну! Мне не отойти!

Матрену Евсеевну просить не надо. В таких делах она быстрее пули!

Глафира пошла к Моте с радостной вестью.

– Проснулся? – повеселела та и бросилась варить кисель.

Даже выздоровела сразу от мысли, что может быть полезной. После похорон Ирины она было расхворалась: одновременно подскочили сахар и давление, а для диабетиков это беда.

Еще два дня Глафиру с Сергеем к Бартеневу не допускали. Беленького тоже. Хотя возле двери в палату профессора появился человек в форме. Дежурил. И днем и ночью.

Все это время Глафира проводила в трех местах: у себя, пытаясь делать домашнюю работу за себя и за Мотю, у Шведовых, где для нее тоже находились дела, или в госпитале. Попасть на улицу, чтобы просто подышать свежим воздухом, никак не получалось. Глафира решила, что это неплохо. Чем больше она сейчас занята, тем лучше.

Главное, Мотя и Сергей были рядом.

А потом они узнали, как умер Стасик.

Говорить много и складно у профессора еще не получалось, да и посещения разрешали всего на пять минут, поэтому любая информация поступала крошечными порциями. Кое-что удавалось узнать от Веры Аполлоновны, днюющей и ночующей в палате Бартенева.

Картина произошедшего в доме профессора пятнадцатого мая в целом была следствию ясна, но лишь детали, которые должны всплыть в памяти Бартенева, и его осмысленные показания могут сформировать доказательную базу. Капитан, нетерпеливо ожидающий этих самых деталей и показаний, несколько раз пытался насесть на профессора, но это мало что давало.

В очередной раз дорвавшись до Олега Петровича на несколько минут, Беленький начинал сыпать вопросами, лишь вводя больного в недопустимое для его состояния волнение.

Вера Аполлоновна с помощью врачей пыталась урезонить ретивого, доказывая, что профессор не волен в своей памяти, надо ценить то, что он может вспомнить, и терпеливо ждать.

Беленький нервничал. Ему казалось, что драгоценное время уходит безвозвратно. Самое ужасное для следователя – знать, кто преступник, и не иметь никаких доказательств.

От того, что вспомнит Бартенев, теперь зависело все. Он единственный видел убийцу Стаса, а значит, и того, кто забрал письмо.

Вдруг Бартенев сам попросил, чтобы следователь пришел к нему. Глафира со Шведовым как раз находились в палате и решили: ни за что не уйдут.

Пулей примчавшийся Беленький сразу взял быка за рога и спросил, видел ли тот преступника. Профессор посмотрел на капитана растерянным взглядом.

– Мне показалось, что это был кошмарный сон. И тот человек мне просто приснился… Я не помню его лица, такое во сне бывает…

– Хорошо, – решил набраться терпения капитан, – а что помните точно? Вы сидели за столом…

– Нет. Я подъехал к шкафу с книгами.

– То есть находились спиной к двери?

– Да. Сам не понимаю, как все случилось. Кто-то позвонил в дверь. Стас пошел открывать. Потом я повернулся… Точнее, не успел, кто-то обхватил меня за шею, и… я отключился.

– И все? Больше вы ничего не видели?

– Слышал.

– Во время отключки?

– Нет. Я пришел в себя, когда услышал голоса. Стаса и другого человека.

– О чем они говорили?

– Не знаю. Помню только, как Стас закричал. А потом вдруг удар… И все.

Беленький пригорюнился. Ничего толкового они от профессора не узнают. Старик отключился почти сразу. А он-то надеялся на его показания.

Бартенев откинулся на подушку и уставился в потолок.

«Ну давай, старый! Вспомни хоть что-нибудь полезное!» – внутренне возопил капитан.

Профессор приподнялся, взглянул на следователя, а потом неохотно, словно сомневаясь, сказал:

– Александр Сергеевич Пушкин был крайне суеверен. Даже для поэта. Он никогда не садился за стол, если там тринадцать человек, и не оставался в комнате с тремя свечами. У него также имелся древний список несчастливых дней, среди которых и день его рождения – двадцать шестое мая по старому стилю. Он был уверен, что ему на роду написано быть несчастным. Но больше всего боялся беловолосого человека в белом на белой лошади, гибель от которого предрек Пушкину еще в Одессе известный грек-предсказатель. И ведь не ошибся. Дантес был белокур, носил белый мундир и ездил на белой лошади.

Бартенев помолчал, собираясь с силами.

– Кстати, про белого человека Пушкин слышал не впервые. После выпуска из лицея они с приятелями ходили к известной немецкой гадалке Кирхгоф во время ее приезда в Петербург. Она предупредила Александра об опасности, которую следует ожидать от белой лошади или белой головы.

– Ты к чему, Олежка? – спросила Вера Аполлоновна, беря Олега Петровича за руку и вытирая с его лба пот.

Бартенев обвел глазами присутствующих.

– Этот человек был в белом халате и с абсолютно белой головой.

– Блондин? – напрягся Беленький, который был уверен, что под «белым человеком» Бартенев имеет в виду его.

– Нет, седой. Совершенно. И глаза какие-то… тоже словно белые.

– Пустоглазый, – вырвалось у Шведова.

Беленький быстро взглянул на Сергея и качнул головой. При профессоре – ни слова.

– Так вот почему Стасик впустил его. Решил, что пришел врач из поликлиники, – задумчиво сказала Глафира, внутренне оживая.

Все-таки Стас не был заодно с убийцей.

Когда они вышли из палаты, Сергей спросил у капитана, достаточно ли показаний профессора для ареста Пустоглазого.

– Если опознает, – ответил Беленький и отошел в сторону, доставая телефон. Сергей вдохновился. Если возьмут Пустоглазого, есть надежда, что он сдаст остальных. Тогда можно будет выдохнуть.

– А кто такой Пустоглазый? – спросила Глафира.

– Подручный Тобика. Это он украл письмо и убил Стаса.

– Значит, Тобика тоже арестуют?

– Он успел уехать из страны.

– Как?! – вскричала Глафира. Беленький в конце коридора оглянулся и нахмурился.

– Так получилось.

– Значит, письмо и «Слеза Евы» пропали навсегда? Боже! Профессор не переживет! Нельзя ему говорить!

Она чуть не плакала.

– Успокойся, Глаша.

Сергей взял ее за руку.

– Да как тут успокоишься! Значит, все было зря! Это его убьет!

– Если его не убил Пустоглазый, – заявил, подходя, Беленький, – то и с этим известием ваш профессор справится.

Глафира посмотрела на капитана чуть ли не с ненавистью.

– Вы не понимаете…

– А кстати, заметили, что Бартенев про письмо ничего не спросил? – перебил капитан, догадываясь, что ничего хорошего от Глафиры не услышит.

– Он просто пока не вспомнил, но потом… Что мы ему скажем?

Глафира сжала руку Шведова.

– Скажем, что ищем, – пожал плечами Беленький, которому было по барабану, расстроится по этому поводу Бартенев или нет.

– А вы ищете? – с надеждой вскинула на него глаза Глафира.

– А то как же! – не моргнув глазом бодро ответил капитан и спешно пошел прочь.

Шведов попросил Глафиру дождаться его и отправился к Кимычу узнать, как продвигается дело с его возвращением к «станку». На этот раз Кимыч не хмурился. Наоборот, был довольно весел, что случалось нечасто. Но главное – он обрадовал Сергея известием, что через неделю тот может приступать к работе.

– Полной загрузки пока не жди. Сам понимаешь, не могу рисковать. Но и того, что дам, мало не покажется.

– Я готов, – обрадовался Шведов. – С меня магарыч.

– Иди к черту, Шведов! У меня и без того язва разыгралась!

– Так ты не пей, ты смотри! Я буду пить за твое здоровье, а ты – за меня радоваться.

– Ага. А через час или слюной захлебнусь, или придушу тебя своими руками.

– Да не может такого быть. Придушить друга, который только-только начал к жизни возвращаться. Ну… это уж слишком. Даже для тебя.

Кимыч, по обыкновению строчивший что-то, поднял голову и посмотрел на него внимательно.

– Жениться, что ли, надумал?

– А если и жениться, то что?

– Давно пора! И давай, чеши отсюда! Мешаешь.

Шведов, улыбаясь, двинулся к выходу.

– А тетя Мотя не против? – вдруг спросил в спину Кимыч.

– Был лично ею благословлен. Иконой.

Кимыч покрутил головой.

– Рисковая бабка! Восхищаюсь!

Шведов хохотнул и вышел за дверь.

– Глафире привет! – услышал он вдогонку.

Глафиры в коридоре не было.

Шведов покрутил головой.

Куда она запропастилась?

Он заглянул в палату Бартенева. Вера Аполлоновна, дремавшая возле постели профессора, была одна.

Шведов спустился в холл и поискал Глафиру глазами. Где же ты?

Он сунул руку в карман, чтобы достать сотовый, а тот вдруг сам заверещал так, что Сергей вздрогнул.

– Это я, – услышал он странно напряженный голос Беленького. – У меня новость. Нашли Мягги.

– Он вернулся?

– Видимо, несколько дней назад.

– Черт! И вы только сегодня об этом узнали? Молодцы!

– Не гони. Да, мы узнали только сегодня, да и то…

– Что?

– Его нашли мертвым. Охотники. Случайно. За городом. Убит не менее двух дней назад. Пока мы с профессором возились…

– Да при чем тут профессор! Плохому танцору, знаешь, что мешает? Ты там один, что ли, во всем Следственном комитете? Ну и кто, по-твоему, его убил?

– Криминалисты говорят: рука та же.

– Значит, Пустоглазый разделался с хозяином. Плохо заплатили? – спросил Шведов, продолжая нервно оглядываться.

– Или вообще не заплатили. Он ведь труп после себя оставил, значит, подставил Тобика по полной. Если убрал его, значит, и остальным…

– На остальных плевать. Меня волнует Глафира. Я ее потерял.

– Что значит потерял? Когда?

– Да вот прямо сейчас. Велел ждать, вышел, а ее нигде нет.

– Черт! Ищи, я выезжаю.

Раз за разом набирая номер, Шведов выбежал на улицу. Глафиры пропал и след.

Кляня то ее, то себя, Сергей бросился вперед.

Глафира стояла у окна и думала горькую думу об утраченном сокровище. Где оно теперь? Кто купил пушкинское письмо? К кому попала «Слеза Евы»?

Странная все же судьба у этих вещей. Время носило их от человека к человеку сквозь столетия, а потом вообще унесло в неизвестность. Несбывшаяся любовь, недоставленное послание, недопетая песня.

И тут свозь горестные мысли в сознание пробился чей-то голос, произнесший фамилию Бартенева. Глафира оглянулась, но никого не увидела. Только девушка в регистратуре склонилась над журналом.

Наверное, почудилось. Думает об Олеге Петровиче, вот и послышалось. Она прошлась по коридору до лестницы, уже собралась дойти до кабинета Кимыча, чтобы поторопить Сергея, и тут увидела ЕГО.

Седовласый мужчина в медицинском халате прошел мимо, мазнул пустым, равнодушным взглядом и торопливо направился к выходу.

Глафира, как зачарованная, проводила его.

Она даже не поверила себе. Не может такого быть.

Мимо нее только что прошел «белый человек».

Глафира оглянулась в поисках Шведова, не нашла – ах да, он же к Кимычу пошел, – постояла секунду, решая, как поступить, и… направилась к двери.

«Пустоглазый», – вспомнила она, ища его глазами.

И тут же увидела. Халата на нем не было, только темная толстовка с капюшоном, которым он прикрыл заметную седовласую голову.

Бесполезно прятаться. Теперь она ни с кем его не перепутает.

Глафира перешла улицу и двинулась следом.

Минут пятнадцать они удалялись от госпиталя. Стараясь не потерять Пустоглазого из виду, она совсем забыла о Шведове, а вспомнив, стала, не спуская глаз с удаляющегося неторопливым шагом человека, шарить в сумке в поисках телефона. Кстати, почему Сергей сам до сих пор не позвонил?

Мобильника в сумке не было. Сразу занервничав, Глафира стала на ходу перерывать ее содержимое и вдруг явственно увидела свой телефон, лежащий на подоконнике в палате Бартенева. Она отвечала на звонок Моти, а потом Вера Аполлоновна попросила натянуть с другой стороны кровати простыню, чтобы у Олега Петровича не образовалось пролежней. Она бросилась помогать, а сотовый положила на подоконник.

Там он и лежит.

Получается, она осталась без связи, значит, на подмогу рассчитывать не придется. А если…

Глафира никогда ни за кем не следила и не представляла степень опасности.

А что, собственно, может ей угрожать? Пустоглазый шагает, не оглядываясь, следовательно, о слежке не подозревает. Она держится на приличном расстоянии, кроме того, всегда успеет нырнуть в магазинчик или парикмахерскую. У нее хорошо получается! Глупо будет упустить такой шанс, раз уж преступник сам попался ей на глаза.

Они прошли еще два квартала, а потом Пустоглазый свернул на небольшую улочку. Глафира сразу за ним не пошла. Притаилась за углом, а потом осторожно выглянула и только-только успела поймать глазом черную толстовку, заворачивающую во двор.

Ну вот и пришли.

Он быстро прошагала оставшиеся двадцать метров и увидела арку, открытые ворота и типичный питерский колодец.

Пустоглазого видно не было.

Еле сдерживаясь, чтобы не побежать, Глафира вошла во двор и оглянулась.

Двор был пуст.

Внутрь выходила всего одна дверь. Она был метрах в двадцати, в дальнем углу, и даже отсюда виднелся огромный амбарный замок.

Глафира судорожно огляделась. Ряд грязных окон и ни одного распахнутого. Пожарная лестница слишком высоко, не допрыгнуть.

Куда же он делся?

Ее растерянный взор метался по фасаду, поэтому она не заметила, как во двор со стороны улицы зашел человек и, оглянувшись, направился к ней.

Пустоглазый узнал Глафиру сразу. Наблюдая за домом инвалида-профессора, он хорошенько ее рассмотрел. Мало ли. Вдруг придется столкнуться на узкой тропинке. Убирать девчонку он не планировал. Она никогда его не видела, так что угрозы не представляла.

Плохо, что в госпитале ничего не вышло. У палаты дежурил мент, к тому же какая-то баба ходила туда-сюда то с больничной уткой, то с грязным бельем. Он подождал, а потом понял, что добраться до недобитка будет непросто и следующее посещение следует тщательно подготовить.

О том, что старикан жив, Пустоглазый узнал совершенно случайно. Вернулся на профессорскую хату. Не потому что, как показывают в кино, его тянуло на место преступления. Тут взыграло другое. То, что письмо, которое он взял, имело огромную ценность, он понял не сразу, а когда понял, решил: Тобик поступил с ним несправедливо. Заплатил сущие гроши, хотя риск оказался намного больше: вмешался идиот племянничек, на которого расчета не было. Пустоглазый считал, что его подставили, не предупредив о вероятности подобного взбрыка, поэтому стал требовать двойной оплаты. Тобик, сволочь пузатая, артачился, а деньги были нужны как никогда. Если его будут искать за двойное убийство, лежать на дне придется дольше, чем предполагалось. Вот тогда-то он и решил наведаться к профессору еще разок. В доме он видел много ценных вещичек, авось что-нибудь надыбает. Два дня он проверял квартиру: все было спокойно. А когда пришел уже по-серьезному, услышал разговор двух мужиков, возле которых решил немного потереться, наблюдая за домом. Один из них в разговоре и упомянул убиенного студента и живого, но лежащего в коме старика.

Этот неприятный сюрприз был полностью на его совести. Какого хрена он не проверил, откинулся инвалид или нет? Студент, сука, помешал.

Утешало только то, что Тобик, похоже, тоже ничего не знал. Что оставалось? Надо зачистить концы. Иначе…

Глафира стояла возле регистратуры, кого-то ожидая. Не прячась, он прошел мимо. Каково же было его удивление, когда, выйдя из госпиталя и привычно проверив все, обнаружил, что она идет следом.

Он тащил девку на хвосте полчаса, раздумывая, уйти или разобраться с этой дурой, чтоб не путалась под ногами. Уйти было проще, но завтра он собирался снова наведаться в госпиталь, а там вполне мог снова на нее наткнуться. И не только на нее. Надо исключить такую возможность, поэтому ничего не поделаешь. Девочке следовало быть осторожнее.

Пустоглазый пропустил ее вперед, загнав в тупиковый двор, немного выждал, проверяя, нет ли кого поблизости, достал нож и уже сделал шаг…

И тут – он даже понять ничего не успел – сзади на него навалилась туша. От неожиданности он не устоял на ногах и упал на живот, а туша обхватила его за горло и стала душить. Нож оказался у него под животом, стараясь вытащить руку, он задергался, но туша плотно прижала его к земле и давила, давила…

Пустоглазый, рыча, выбирался, но получалось плохо. Туша молчала, только пыхтела от натуги. Тогда он стал зубами драть ее одежду, добираясь до тела. Рукав, в который он вцепился, был сшит из чего-то плотного и вонючего, но ему было все равно. Остервенело кусая ткань, он чуть не подавился ватой, но продолжал рвать и, наконец, впился зубами в руку. Брызнула кровь и залила ему лицо. Туша сзади сдавленно застонала и чуть ослабила хватку. Пустоглазый рванулся, и в тот же миг кто-то выдернул его из-под нее. Пустоглазый резко выбросил руку, однако нож попал в пустоту. А сзади его приподняли и шарахнули об стену так, что мозг мгновенно залила темнота, нож вывалился из ослабевшей руки, и ничего не стало.

Пустоглазый дернулся и затих.

Глафира, которая все кружила возле закрытой двери, то безуспешно дергая замок, то задирая голову и осматривая окна, наконец вернулась в подворотню и увидела скрючившегося у стены Пустоглазого, склонившегося над ним Шведова и Мотю, лежавшую на земле и сжимающую окровавленную руку.

Глафира открыла рот, но закричать не смогла. Почему-то не было голоса.

Так она и стояла с разинутым в ужасе ртом, и тут с улицы в подворотню посыпались какие-то люди, и один из них звонким голосом Беленького заорал:

– Всем оставаться на своих местах! Лечь на пол, руки за спину!

Глафира вытаращила глаза, а Шведов, выпрямившись, негромко произнес:

– Отставить, капитан. Все нормально.

Его голос прозвучал так обыденно, что Глафира мгновенно пришла в себя и бросилась к Моте. Поднять ее одной было невмоготу, а сама Мотя совершенно обессилела и встать не могла. Из порванной словно волчьими зубами руки хлестала кровь, рукав салопа был изодран в клочья, и Глафире все никак не удавалось хотя бы усадить ее. Если бы не Шведов, они бы так и копошились в грязи. Сергей отстранил Глафиру, усадил Мотю, осмотрел рану и, призвав на помощь одного из бойцов, оттащил раненую к стене. Потом подбежал человек с сумкой, на которой был нарисован красный крест. Шведов распотрошил содержимое, нашел бинт и быстро перемотал рану. Потом сделал Моте укол и сказал:

– Все будет хорошо. Я тебя заштопаю.

Мотя молча кивнула. Глафира села рядом, обняла ее и заплакала.

Когда Пустоглазого увезли, к ним подошел Беленький. Вид у него был, будто ему медаль вручили. Или даже орден.

– Ну как тут? Все живы?

– У нас раненый, – ответил за всех Шведов. – Доставьте ее в госпиталь, а мы подъедем.

Мотю кое-как подняли и под руки повели к машине. Глафира пошла следом, но Шведов удержал ее.

– Поедем на моей машине.

Оказалось, его автомобиль стоит прямо посреди улицы, почти перегородив проезжую часть. Собравшиеся за и перед ним машины яростно гудели. Не обращая ни на кого внимания, Сергей помог Глафире сесть, пристегнул и молча тронулся с места.

Глафира взглянула искоса. У него было злое лицо. Заговорить первая она не решилась. И так знала все, что он скажет.

До госпиталя они доехали быстро, но машину, на которой доставили Мотю, уже не застали. В приемном отделении им сообщили, что пострадавшую отвезли в операционную. Сергей кивнул девушке и побежал туда.

Он же обещал Моте, что сам ее заштопает, вспомнила Глафира и села на диванчике в уголке.

Все из-за нее, межеумки несчастной! Увидела преступника и побежала за ним, ни о чем не думая, дура! Из-за нее Мотя чуть…

А кстати, как Мотя там оказалась?

Глафира выпрямилась и посмотрела по сторонам, словно ища того, кто знает ответ на этот вопрос.

Медсестра за стойкой подняла голову и взглянула вопросительно. Глафира помотала головой.

Как все-таки Мотя могла очутиться в той подворотне?

Продолжая поражаться этому факту, Глафира поднялась на второй этаж и стала искать операционную.

Из двери в конце коридора вышел Шведов, а следом – Мотя. Живая и на своих ногах. Глафира побежала ей навстречу и судорожно обняла.

– Ну чего ты кидаешься? Чай, не с войны воротилась!

Мотя прижала ее голову и поцеловала в макушку.

– Ты в порядке?

– Да в полном! Зятек заштопал, любо-дорого посмотреть. Умница наш! Жалко только салопа моего. Умудохал, изверг. Хотя если рукава новые сподобить, может, и послужит еще.

Шведов шел рядом и молчал.

«Злится все еще», – поняла Глафира и решила, что все разговоры и объяснения оставит до дома.

Но и там Сергей отошел не сразу. Сначала все долго отпаивались чаем с вареньем, потом перешли на водочку и выпили по рюмке за ради душевного равновесия, а уж затем, когда Мотя с Глафирой немного успокоились, а Сергей подобрел, поведали каждый свою историю.

Шведов узнал, что Мотя подслушала его разговор с Беленьким и решила не спускать с Глафиры глаз, причем в буквальном смысле. Забросив все дела, она, по сути, устроила тотальную слежку. Шла за ней и когда та, ничтоже сумняшеся, пустилась преследовать какого-то мужика. Повезло, что белоголовый не торопился, поэтому Мотя поспевала почти след в след.

– Надо же, я тебя и не заметила, – удивилась Глафира.

Мотя со Шведовым глянули на нее волками, и она быстренько заткнулась.

Мотя сразу разгадала маневр супостата и, когда он зашел сзади, поняла: сейчас бросится на Глафиру. Тут она и навалилась на гада. Решила, что помрет, а не выпустит.

– Да как же … Да как же ты, Мотенька… Да что же… – запричитала Глафира, припадая то к плечу, то к бледной щеке. – Ты мне жизнь спасла.

– Так я же не одна, – погладила ее по голове Мотя. – А с Богородицей.

– Вы – моя героиня вовеки веков! – заявил Шведов и, схватив Мотю, трижды смачно поцеловал.

«А мне уж, видно, поцелуев не дождаться», – пригорюнившись, подумала Глафира, вытирая слезы.

Она понимала свою вину и ругала себя за опрометчивость, чуть не ставшую причиной гибели и Моти, и ее самой. Но что теперь делать? Все случилось, как случилось. Ничего уже не поделаешь.

Шведов взглянул на нее исподлобья и по страдающим глазам угадал ее мысли.

– Я испугался за тебя, – произнес он, беря ее за руку. – А когда Вера принесла твой телефон, на который я звонил без перерыва, вообще чуть с ума не сошел.

– А как же ты меня нашел? – не утерпела Глафира, придвигаясь и прижимаясь к его боку.

Шведов задумался и с некоторым удивлением в голосе ответил:

– Не знаю. Просто бежал… и… увидел Мотю с этим выродком.

– Господь тебя, сыночек, привел, не иначе, – подвела итог Мотя и заявила: – Венчаться будете в Вознесенской церкви у отца Спиридона, который Глашеньку крестил.

Чарторыйские

– Я должна поехать в Краков, – заявила Глафира, позвонив ему в разгар рабочего дня.

Сергей только что вышел из операционной, чувствовал себя выжатым лимоном и к новому напрягу готов не был. Он плюхнулся на диван в ординаторской, вытянул ноги в проход и только тогда уточнил:

– Куда ты должна?

– Я должна поехать в Польшу.

– Чего ты там забыла?

– Сереж, только не ругайся, но мне кажется, разгадку «Слезы Евы» я найду там.

– Где именно, не понял?

– В Кракове есть музей князей Чарторыйских. Кроме коллекции картин и всяких дорогих безделушек там хранятся все архивы. В России этих документов нет.

– И ты решила…

– Не совсем я, но я тоже хочу. Олег Петрович считает, что надо поработать с архивом Чарторыйских и выяснить наконец, откуда Пушкин узнал, что Елизавета с Адамом называли серьги «Слезы Евы».

– И зачем теперь все это, если серьга пропала? – искренне удивился Шведов.

Он-то думал, что литературно-криминальная эпопея закончилась.

– Ну, во-первых, Бартенев уверен, что это не навсегда. Рано или поздно она и письмо Пушкина явят себя миру. А во-вторых, остались фотографии, копии документов, материалы исследования, а это тоже немало. Для науки вообще бесценно. Короче. Я сделала запрос.

– Запрос?

– Да. Месяц назад. Думала, мне откажут, но сегодня пришло приглашение. Что скажешь?

Что он скажет? А что он может сказать?

– Конечно, поезжай. А надолго?

– Приглашение на десять дней. Больше я все равно не выдержу.

– Когда вылет?

– Завтра.

– Отлично.

Ничего отличного в этом для него не было. С тех пор как ему достались Глафира с Мотей, он чувствовал себя многодетным отцом. И степень ответственности за них возрастала в геометрической прогрессии. Ну какой нормальный отец отпустит свое неразумное дитя неизвестно куда, да еще на столь долгий период? Десять дней! Это же с тоски умереть можно! Как он будет жить без Глафиры? А Мотя? А Ярик?

Настроение резко испортилось. Он вышел на крыльцо и долго стоял там, дымя сигаретой.

– Что-то рассиропился ты, Шведов. Раскис, – сказал он самому себе.

Выкинул окурок и пошел работать.

Прощаясь в аэропорту, Глафира божилась, что будет звонить и писать в мессенджер каждый день по сто раз минимум. Первые два дня так и было. Потом стала звонить лишь два раза в день, и голос ее при этом становился все скучней. Поиски успехом пока не увенчались, но Глафира бодрилась.

– А ты знаешь, что именно в музее Чарторыйских находится знаменитая «Дама с горностаем» Леонардо да Винчи? Я была поражена! Иду, а она висит! В отдельной комнате, в полумраке, чтобы краски не пострадали от искусственного освещения. Я глазам не поверила! Это же моя любимая картина! Но дело не в этом! Знаешь, кто ее сюда привез? Адам Чарторыйский собственной персоной! Вот так совпадение! Я вообще думала, что «Дама» в Италии или в Париже. А она тут, в Кракове!

Сергей слушал ее старательные восклицания и испытывал жгучее желание поехать в этот Краков, забрать оттуда свое сокровище – просто сгрести в кучу и вывезти любым способом – и больше никуда не отпускать. Никогда.

Через неделю она перестала звонить и посылала только короткие эсэмэски типа «Все хорошо, скучаю, целую». Шведов злился, но сам не звонил. Отвечал в том же духе: «Ждем, скучаем, целуем».

А потом не выдержал и набрал ее номер.

– Я жива, – ответила она сдавленным шепотом.

– Какое облегчение. Я уж думал, тебя захватили польские русофобы и пытают.

– Обошлось. Не злись только. У меня времени мало. Да и хвастаться было нечем.

– Ничего не нашла?

Глафира чем-то пошуршала в трубке.

– Надежда не потеряна.

– Я просто хочу знать, прилетишь ты во вторник или нет.

– Да куда я денусь? – сердито проскрипела она.

– Так я встречаю?

– Встречай.

И отключилась.

Вот и вся любовь. А еще уверяла, что и дня без него не проживет. Вообще, он собирался жениться на простой, милой девушке, а теперь, похоже, на научном работнике. Кто-нибудь знает, как с ними обращаться?

Едва он выцепил Глафиру взглядом в толпе пассажиров, спешащих к выходу из зоны прилета, сразу понял, что возвращается она со щитом. Этот взгляд победителя не спутаешь ни с чем.

Он уже открыл рот, чтобы поздравить с удачей, как она бросила чемодан и кинулась ему на шею.

– Я думала, умру там без тебя! Еле дождалась! – выпалила Глафира, целуя его в щеки и в нос.

Он уже собрался сказать: если бы скучала, то звонила бы чаще, но решил, что занудствовать не стоит. Не хватало еще, чтобы его куелдой сварливой обозвали при всем честном народе!

– Я сам чуть не сдох, – прошептал Сергей в розовое ухо и поцеловал по-настоящему.

Они постояли немного, целуясь и как бы заново привыкая друг к другу, пока какой-то рвущийся на свободу мужик не задел их безразмерным клетчатым баулом.

Шведов подхватил багаж, взял ее за руку и потащил к выходу.

– Как Ярик? – спросила Глафира, стараясь шагать в ногу.

– Мотя откормила его до состояния рождественского гуся.

– Ей только попадись.

– Это точно. Так ты нашла, что искала?

– Ничего не буду рассказывать на ходу. Хочу растянуть удовольствие. – Кто-то когда-то говорил ей эту фразу.

Глафира вспомнила парковую дорожку, неспешный скрип коляски, счастливого профессора, раскрывающего перед ней тайны прошлого…

Кажется, прошла вечность.

К их удивлению, ни Моти, ни Ярика дома не было. Глафира с Сергеем дружно выхватили телефоны.

– Мотя поехала на рынок за свежей рыбой.

– Ярик пошел к репетитору.

Они сказали это одновременно и рассмеялись.

– Похоже на заговор, – предположил Шведов.

– Очень похоже, – согласилась Глафира и шагнула к нему.

Домочадцы вернулись лишь через два часа, причем одновременно.

«Как пить дать – сговорились», – подумала Глафира, глядя на их лица.

– Мы думали, вы нас голодом уморить решили, – изображая возмущение, проговорил Шведов, появляясь из ванной.

– Они о нас и думать забыли, – подтвердила Глафира, расчесывая мокрые волосы.

– Мы забыли? Мы уморить? Теть Моть!

Ярик аж задохнулся от возмущения и такой несправедливости. Неужели эти двое даже не заметили, что стол давно накрыт? Еще с утра. Так им с Мотей не терпелось.

– Не слушай этих баламошек, мой ангел, – спокойно ответила Мотя. – Это они шутят так. Давайте-ка лучше приниматься за обед. Простыло все.

Шведов подскочил к столу первым и отодвинул стул.

– Прошу, мадам.

Приосанившись, Мотя чинно уселась во главу стола и подняла стакан с томатным соком:

– Ну, с приездом, что ли, Глашенька!

Последним насытился, как всегда, Ярик. Его щеки действительно округлились и порозовели. И это за десять дней! Что же будет через год?

Глафира посмотрела на довольную Мотю. Дорвалась, голубушка. Теперь ее не остановить.

– Так ты готова поведать о своей находке? Или еще нет? – спросил Сергей, когда все наконец отвалились от стола.

Глафира набрала воздуху и с шумом выдохнула. Теперь готова.

– Когда Адама выслали в Италию, он не надеялся вернуться в Россию и прощался с Елизаветой навсегда. Но судьба распорядилась иначе. Когда на трон взошел Александр Первый, он назначил старого друга министром иностранных дел. Правда, ненадолго. Реформаторский пыл императора угас, Адам снова остался не у дел и в восемьсот десятом году навсегда покинул Россию. К тому времени страстная любовь между Елизаветой и Чарторыйским была в прошлом. В ее жизни появился другой мужчина, Алексей Охотников, но он умер от ножа подосланного убийцы. У Елизаветы от Охотникова был ребенок, которого она тоже потеряла, как и дочь от Адама. В общем, они оба много пережили, изменились, повзрослели, но все равно оставались близкими людьми. Ведь их так много связывало!

Глафира прижала ладони к щекам. Разволновалась. Сергей взял ее руку в свою.

– Они встретились в последний раз в Царском Селе, в их любимой беседке. Много лет назад именно там Адам на прощание подарил любимой серьги, которые она назвала «Слезы Евы». В этот вечер он вспомнил о них и спросил, носит ли она его подарок. Елизавета с грустью сказала, что потеряла одну, как она выразилась, «слезинку» и не смогла найти. Адам молча прижал ее руку к губам.

– Не печалься, моя милая Ева, – сказал Адам, – эта потеря – не самое большое несчастье. По крайней мере, для меня.

Елизавета поняла, что он говорил об их потерянной любви, и заплакала.

В это мгновение, столь волнующее для них обоих, Чарторыйский услышал едва слышный в ночной тишине шорох. Он сразу решил, что за ними шпионят люди Александра, и стремительно кинулся вон из беседки. Схватить соглядатая он не успел, но увидел, как между кустов мелькает чья-то курчавая голова. Судя по росту, это был мальчишка, который передвигался на диво резво.

– Пушкин? Это был он? – не выдержал Ярик.

– Умница! – похвалила Глафира. – Вот так он узнал про «Слезы Евы». Много лет спустя, умирая, Пушкин захотел вернуть сережку владелице, но, к сожалению, этого не случилось.

– Жалобная история, – сказала Мотя, высмаркиваясь в платочек. – Я аж всплакнула ненароком, гузыня эдакая.

– Кстати, Чарторыйский и Елизавета все же встретились еще раз. В тысяча восемьсот пятнадцатом году во время Венского конгресса по случаю победы над Наполеоном. Чарторыйский написал об этом в воспоминаниях. И знаете, что я поняла? Он так и не смог ее разлюбить.

– Так он, поди, женат уж был давно!

– Нет, Мотенька, женился он только спустя два года, когда судьба окончательно развела его с Елизаветой Алексеевной. Но знаете, что мне показалось самым поразительным? Адам Чарторыйский и Вера Молчальница умерли в один год. Ушли друг за другом с разницей в два месяца. Надеюсь, в ином мире их уже ничто не могло разлучить.

– Божечки, какая любовь! Слезы одни! – шмыгнула носом жалостливая Мотя.

– Вот именно. Слезы Евы.

– И Адама тоже, – добавил притихший Ярик. – Интересно, где они сейчас?

Все промолчали.

Алтарь

Звонок он услышал не сразу. Вернее, уловил сквозь сон, но не мог поверить, что кто-то набрался смелости будить его в неурочный час. В конце концов сообразил, что по пустякам вряд ли кто отважится названивать в его парижскую квартиру в такое время. Ругаясь про себя нехорошими словами, он пошарил по поверхности ночного столика рядом с кроватью, посмотрел на экран смартфона и разозлился окончательно.

Она что, не в курсе, что между Калифорнией и Парижем девять часов разницы?

– Ты с ума сошла звонить мне в три ночи?

– Пап, извини, но я не могла ждать! Только что вернулась из Берна…

– Понятно, твой любимый Джозеф опять что-то наболтал.

– Пап, он не наболтал, а посвятил твою дочь в твои планы.

Это надолго. Уж если она докопалась до его дел со Швейцарией, то не отстанет.

Он спустил ноги с кровати и сунул в теплые тапки. Тапочки ему всегда шили на заказ по специально изготовленному лекалу. Как Уинстону Черчиллю. Тот даже к гостям выходил в тапках с вышитым родовым вензелем.

Как у всех Чарторыйских, у него были проблемы с ногами. Он даже гордился, что, будучи потомком литовского князя Гедимина аж в семнадцатом поколении, унаследовал родовые болячки.

Уютные тапочки немного примирили его с тем, что придется выслушать от дочери. А кстати, что она делала в Берне? Неделю назад он был уверен, что она улетела на съемки в Сицилию, а оттуда сразу вернется в свой дом в Калифорнии.

– Малышка, ну ты же знаешь, что к старости Джозеф стал большим фантазером, – примиряющим голосом сказал он, накидывая на плечи одеяло.

Совсем вставать все же не хотелось. В комнате, несмотря на разгар лета, было довольно прохладно. После разговора с дочерью он еще успеет поспать несколько часов.

– Может быть. Однако старческим склерозом он еще не страдает.

– Кто знает…

– Папуля, не заговаривай мне зубы. Скажи: зачем ты это затеял? Ты не понимаешь, чем это дело пахнет?

Он отлично понимал, что дело пахнет криминалом, но отказаться от задуманного уже не мог.

– Я уволю Джозефа завтра же.

– Не уволишь. Он слишком много знает.

– Именно поэтому.

– Перестань!

Дочь начала злиться.

– Если ты отпустишь его, рано или поздно он поделится информацией с прессой.

– Он не так глуп.

– Да не в нем дело, папа! Как тебе вообще могло прийти в голову связаться с русскими, да еще, как у них говорят, с криминальным авторитетом!

– Ты не права. У моего партнера совершенно легальный бизнес.

– И то, что ты у него купил, тоже попало в его руки легально?

Он совершенно точно знал, что в России такие артефакты легально в частные руки не попадают, поэтому снисходительным тоном и максимально расслабленным голосом ответил:

– Разумеется, малышка. Неужели ты могла подумать, что я могу связаться с какими-то бандитами?

– Тогда почему он не выставил раритеты на аукцион? Мог получить гораздо бо́льшую сумму.

– Не могу утверждать, но, кажется, он хотел отдать эти вещи в руки, имеющие право на обладание ими. Это же, по сути, семейные реликвии!

– Черт!

Он прямо увидел, как там, за океаном, Томи взвилась от злости. Наверное, лежала в шезлонге у бассейна, а теперь вскочила и носится по дорожке в развевающемся халате.

– Я не понимаю, чего ты разошлась! Право, это того не стоит, – успокаивающе произнес он.

– Не стоит? То есть ты считаешь, что переплатил?

Ого! Она и это знает? Глубоко копнула!

Он почувствовал, что разговор становится опасным. Если бы дочь не завела речь о деньгах, он решил, что она просто хочет пожурить его за неосмотрительность. К деньгам Томи, как все живущие в Америке, всегда относилась трепетно, поэтому если перешла к прямым упрекам в расточительности, дело серьезное.

Он выдержал паузу, которая должна была показать дочери, что она перешла границу дозволенного, и торжественно произнес:

– К сожалению, дитя мое, ты далека от истории рода Чарторыйских и многие вещи не понимаешь. Это письмо и вложенная в него серьга связали воедино судьбы трех великих людей: русской императрицы Елизаветы Алексеевны, твоего предка Адама Чарторыйского, в честь которого, как ты помнишь, меня назвали, и великого поэта Пушкина, которого в России называют «Наше все». Наше все! Ни больше ни меньше! Каждое слово, написанное им, клочок бумаги, на котором он посадил кляксу своим пером, лелеются как величайшее сокровище! А тут речь идет о его письме! О последних строках, написанных на смертном одре! И не кому-нибудь, а женщине, которая к тому времени уж десять лет считалась усопшей! Представь, он вкладывает в послание серьгу, которую, как святыню, хранил у себя почти тридцать лет. Ее подарил Елизавете, своей любовнице, твой предок – Адам Чарторыйский! И ты интересуешься, не переплатил ли я? Думаешь, у этих предметов есть цена? Они бесценны!

Длинный монолог дался ему не без труда. Взволнованное сердце разошлось не на шутку.

Томи на той стороне океана молчала.

– Ты же понимаешь, что никогда не сможешь легализовать эти артефакты, – совсем другим тоном сказала она.

– Я и не собираюсь.

– Положишь на алтарь?

В голосе дочери послышалась насмешка, поэтому он не стал отвечать.

– Спокойной ночи, Томи.

– Не обижайся.

– Конечно, милая.

Он отключился, еще несколько минут посидел, думая о своем, а потом, крякнув, встал и побрел в кабинет. Хвост одеяла волочился за ним по паркету.

В кабинете было тихо. Невыключенный компьютер мягко светился в темноте. На экране – фотография нового дома Томи на Голливудских холмах. Он сел за огромный рабочий стол из карельской березы, достал стакан с толстым дном и плеснул в него виски из хрустального штофа. Надо бы дойти до барного холодильника и достать лед, но не хочется. И вообще – какого черта! Эти янки всех приучили пить виски со льдом, а чай холодным. Они и в водку лед кладут, пся крев!

Адам Чарторыйский залпом опустошил стакан, налил еще и откинулся в кресле.

На стене напротив над камином висели два портрета. На одном была изображена прекрасная, немного печальная женщина с императорской диадемой в белокурых волосах. А на другом – статный черноволосый красавец в сюртуке и рубашке с высоким белым воротником.

Их тела были устремлены навстречу друг другу, но каждый смотрел то ли на зрителя, то ли куда-то сквозь него. Словно они стояли рядом, но не видели друг друга.

– Адам и его Ева, – произнес старик.

Под портретами на каминной полке – это и был тот самый «алтарь», о котором говорила Томи, – стояли иконы, шкатулка с документами и еще несколько ценных вещичек. Со вчерашнего дня там появился конверт, а рядом с ним на алой подушечке – прозрачные, как слезы, бриллиантовые серьги.

– Вернулась ваша потеря, мадам, – произнес Чарторыйский и приподнял стакан. – Теперь «Слезы Евы» с вами навсегда. Мой предок преподнес их в знак вечной любви, а я вернул владелице. Простите, что для этого потребовалось двести лет.

В полумраке ему вдруг почудилось, что женщина на портрете едва заметно качнула головой.

Словно поклонилась.

Content

Елена Дорош
Cлеза Евы

Белая ночь

Тетя Мотя

Глафира

Соседушки

Профессор Бартенев

Карьерный рост

Архив Лонгинова

Письмо

Ева

Версии

Ирка Титешница

Шведовы

Букет

Посланец

Стасик

День рождения

Фонтан

Полиция в деле

Мысли вслух

Звонки

Письмо

Беленький

«Следаки»

Рубикон

Животная сила

От добра к худу

Ход дела

Париж

Пустоглазый

Белый человек

Чарторыйские

Алтарь