Эмили Генри

Отпуск на двоих

Emily Henry

People we meet on Vacation

© 2021 by Emily Henry

© Коложвари, М. Е., перевод 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Прошлую книгу я писала в основном для себя. Эта же – для вас.

Пролог

Пять летних сезонов тому назад

В отпуске можно стать кем угодно.

Знаете это чувство, когда надеваешь сногсшибательное платье и словно начинаешь чувствовать себя другим человеком; или когда книга увлекает тебя настолько, что ты с головой уходишь в другую реальность? Отпуск – еще один способ стать немножко другой версией себя.

В повседневной жизни ты, может, и постесняешься кивать в такт льющейся из радио песне, но вот если дело будет происходить на летней веранде, в таинственном мерцании сумерек, а звучать будет завораживающая ритмичная музыка… Ты и сама не заметишь, как мелодия закружит тебя в танце.

Когда ты в отпуске, то даже волосы становятся другими. Вода здесь совсем не такая, как дома, а может, дело в гостиничном шампуне. А может, ты и вовсе голову не моешь, а расческу давно забросила на дно чемодана, потому что морская вода превращает твои волосы в очаровательные кудряшки. И ты думаешь: может, мне и дома стоит делать так же. Может, я вернусь совсем другим человеком: человеком, который не расчесывает волосы и совсем не переживает из-за пятен пота и песка, набившегося во все возможные складочки тела.

Когда ты в отпуске, то смело вступаешь в беседы с незнакомцами и ничуть не беспокоишься о том, какое впечатление произведешь. Ну и что, если ты поставишь себя в глупое положение? Ты всех этих людей видишь в первый и последний раз!

Так что этим вечером можно быть кем угодно – ведь у тебя отпуск. Можно делать все, что только захочется.

Ну ладно. Не совсем все. Иногда плохая погода вносит свои коррективы, и сейчас я оказалась именно в такой ситуации: отчаянно пытаюсь найти способ развлечься, пока за окном льет дождь.

На выходе из туалета мне пришлось остановиться. Частично из-за того, что я все еще раздумывала, чем бы мне заняться, но по большей части из-за… полов. Здесь они были настолько липкими, что одна из моих сандалей приклеилась и соскочила с ноги, так что мне пришлось неловко прыгать обратно. Место здесь, конечно, просто чудесное, но я пребывала в уверенности, что если коснусь голой ногой грязного ламината, то имею все шансы подхватить какую-нибудь невероятно опасную болезнь – вроде тех, которые хранят на секретной научной базе Центра по контролю заболеваний.

В общем, я пропрыгала к своей оранжевой сандалии, сунула внутрь ногу и развернулась, оглядывая бар. Картина открывалась следующая: несколько посетителей, липких и мокрых от пота; под потолком лениво вращаются вентиляторы, совершенно не спасающие от жары; и только иногда ветер забрасывает в приоткрытую дверь пригоршню холодной дождевой воды, немного остужая разгоряченные тела. В углу стоит музыкальный автомат, весело мигающий яркими неоновыми огнями, и исполняется на нем песня группы Фламинго «Смотрю я только на тебя».

Это курортный город, но сейчас я была в местном баре, куда обычно не захаживали туристы. Были в этом плюсы – например, полное отсутствие девиц в цветастых сарафанах и парней в гавайских рубашках, но имелись и минусы – такие, как острая нехватка коктейлей, украшенных шпажкой с тропическими фруктами.

Если бы не шторм, мой последний вечер в городе был бы куда интереснее. К сожалению, в реальности всю неделю лил дождь и сверкали молнии, полностью уничтожив мои мечты о белоснежном пляжном песочке, море и поездках на катере. Все, что мне оставалось делать, – это вместе с другими разочарованными туристами набиваться в непомерно дорогие заведения, куда никогда бы не пошли местные, и пить одну пинаколаду за другой.

Этим вечером я решила, что всему есть свой предел. Больше никакой толпы, никакого стояния в бесконечной очереди и никаких седеющих стариков, пьяно подмигивающих мне, пока их жена смотрит в другую сторону.

Потому теперь я стояла на грязном липком полу бара – назывался он, кстати, просто «БАР», ничего лишнего, – и осматривала посетителей, выискивая цель.

Цель обнаружилась в углу бара. Молодой человек примерно моего возраста: то есть около двадцати пяти, – с волосами песочного цвета, широкоплечий и высокий. То, что мне удалось подметить два последних факта, было удивительно, потому что он ужасно сутулился. Склонив голову к телефону, он пристально всматривался в экран, беспокойно прикусив нижнюю губу. Его палец медленно скользил по экрану, перелистывая страницу за страницей.

Людей здесь, конечно, было куда как меньше, чем в каком-нибудь Диснейленде, но вот уровень шума был соответствующий. С одной стороны, музыкальный автомат хрипло выводил мелодии пятидесятых годов, с другой стороны ему вторил телевизор, где ведущий прогноза погоды громко объявлял о рекордном уровне осадков. Громко хохотала компания мужчин – причем смеялись они в унисон и абсолютно одинаковыми голосами. Бармен то и дело хлопал ладонью по барной стойке, что-то оживленно рассказывая девушке с высветленными до желтизны волосами.

Затяжной шторм свел весь остров с ума, а обилие дешевого пива из любого сделает человека шумного и несдержанного.

Так что молодой человек с волосами песочного цвета решительно выделялся из толпы своим спокойствием. Впрочем, не только им: он вообще выглядел так, будто оказался здесь абсолютно случайно. Несмотря на то, что температура близилась к тридцати градусам тепла, а влажность была стопроцентная, одет он был в застегнутую на все пуговки рубашку и синие брюки. Коже его подозрительно не хватало загара, а ему самому – хоть каких-либо признаков улыбки, или веселья, или легкомыслия, в общем, вы поняли.

Вот оно.

Я откинула с лица прядь кудрявых волос и решительно направилась прямо к нему. Он даже взгляда не поднял: все так же сидел и сосредоточенно смотрел в экран, медленно перелистывая страницы. Я успела заметить выделенный жирным заголовок: «ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ».

Итак, он читает книгу. В баре.

Я уперлась бедром в стойку бара и облокотилась на нее.

– Ну привет, морячок.

Молодой человек медленно поднял взгляд ореховых глаз от экрана телефона и, недоуменно моргнув, уставился на меня.

– Привет?

– Часто здесь бываешь?

Он с минуту молча меня изучал, явно мучаясь с выбором подходящего случаю ответа.

– Нет, – наконец сказал он. – Я здесь не живу.

– О, – начала было я, но не успела и слова сказать, как он тут же меня перебил:

– А если бы и жил, то у меня в любом случае больная кошка, за которой требуется тщательный уход. Так что выбраться куда-то не так уж и просто.

Все вышесказанное поставило меня в тупик, но оправилась я быстро.

– Ох, мне так жаль. Это, наверное, так тяжело – когда у тебя больное животное, да еще и смерть близкого…

Он нахмурил брови.

– Смерть?

Я взмахнула рукой, указывая на его необычный для здешних мест наряд.

– Разве ты не на похороны приехал?

Губы его сжались в тонкую линию.

– Нет.

– А что тогда привело тебя в город?

– Дружеская поездка. – Молодой человек снова уткнулся взглядом в телефон.

– Ты в гости приехал? – предположила я.

– Меня сюда притащили, – поправил он. – В отпуск.

Последнее слово он произнес с нескрываемым презрением.

Я закатила глаза:

– Да ты что? И тебя оторвали от любимой кошки? Без всякого веского повода – просто чтобы радоваться жизни и веселиться?! Ты вообще уверен, что этот человек – твой друг?

– С каждой секундой уверен в этом все меньше, – ответил он, даже не удостоив меня взглядом.

Работать с таким кадром непросто, но я сдаваться не собиралась.

– Итак, – напирала я. – И что собой представляет этот друг? Он умный? Сексуальный? Обеспеченный?

– Низенький, – ответил молодой человек, не отвлекаясь от чтения. – Громкий. Заткнуть его просто невозможно. Вечно ставит пятна на одежду – причем и на свою, и на мою. У него ужасный вкус, и он плачет, когда на экране крутят рекламу общественного колледжа – знаешь, типа той, где мать-одиночка допоздна сидит за компьютером, а потом засыпает прямо на клавиатуре, и ее сын накидывает ей на плечи плед и улыбается, потому что ужасно ею гордится? Так, что же еще… Ах да. Моя подруга просто без ума от дерьмовых баров, пропахших сальмонеллой. Да я тут даже бутылочное пиво боюсь пить – ты вообще видела, какие в интернете отзывы об этом месте?

– Ты что, издеваешься? – спросила я, скрестив руки на груди.

– Ну, – ответил он, – ты права, сальмонелла ничем не пахнет. Но да, Поппи, ты действительно низкая.

– Алекс! – Я стукнула его по плечу, выходя из образа. – Я тебе вообще-то помочь пытаюсь!

Он потер руку.

– И как же ты пытаешься мне помочь?

– Слушай, я понимаю, что Сара разбила тебе сердце, но пора уже с этим кончать. Когда к тебе подходит горячая девчонка, последнее, о чем ты должен рассказывать, – это о своих созависимых отношениях с этой сволочной кошкой!

– Во-первых, Фланнери О’Коннор не сволочная, – поправил Алекс. – Она застенчивая.

– Она – чистое зло.

– Ты ей просто не нравишься, – настаивал он. – Потому что ты выглядишь как типичная собачница.

– Я просто пыталась ее погладить! Зачем тебе вообще кошка, которая не любит, чтобы ее гладили?

– Ей нравятся, когда ее гладят, – ответил Алекс. – Но каждый раз, когда ты ее видишь, глаза у тебя загораются, словно у голодного волка…

– Вовсе нет.

– Поппи, – сказал он. – Когда ты видишь что угодно, глаза у тебя загораются, как у голодного волка.

Как раз в это время бармен наконец-то принес коктейль, который я заказала перед тем как удалиться в туалет.

– Мисс? – окликнул он меня. – Ваша «Маргарита».

Запотевший бокал скользнул вдоль по барной стойке, и мое пересохшее горло сжалось от предвкушения. Я тут же подхватила бокал, да так быстро, что изрядное количество текилы выплеснулось через край. Алекс дернул меня за вторую руку сверхъестественно быстрым, тщательно отработанным движением – и только это спасло меня от того, чтобы облиться коктейлем.

– Видишь? Прямо как голодный волк, – сказал Алекс тихим серьезным голосом. Он всегда говорит именно так – за исключением тех чрезвычайно редких, прямо-таки священных ночей, когда наружу прорывается Чудак Алекс и мне выпадает честь наблюдать, как он валяется на полу в караоке, фальшиво всхлипывая в микрофон, песочного цвета волосы торчат в разные стороны, а помятая рубашка давно выбилась из брюк. Просто гипотетическая ситуация. В точности произошедшая некоторое время назад.

Алекс Нильсен – воплощенная сдержанность. В этом высоком, широкоплечем, вечно ссутуленном мужчине воедино сплетается благородный стоицизм (естественное последствие, когда твой овдовевший отец – самый нервный человек на свете, а ты вдобавок еще и старший ребенок в семье) и богатый опыт смирения (не менее естественное последствие строгого религиозного воспитания, с детства вступавшего в противоречие с самой глубокой страстью Алекса, а именно – с наукой). А еще он самый чудаковатый, бестолковый и мягкосердечный дурень, которого я только встречала.

Я отпила глоток «Маргариты» и замычала от удовольствия.

– Вылитая собака в человеческом обличье, – пробормотал Алекс себе под нос, возвращаясь к своей книге. Я неодобрительно фыркнула и сделала еще один глоток.

– Кстати говоря, здешняя «Маргарита» процентов на девяносто состоит из чистой текилы. Так что посоветуй этим своим неутомимым комментаторам в интернете засунуть претензии куда подальше. Да и сальмонеллой тут совсем не пахнет.

Я еще раз приложилась к бокалу и села на стул боком, повернувшись лицом к Алексу. Наши колени соприкоснулись. Мне нравится, как он всегда садится, когда мы идем куда-нибудь вместе – лицо его обращено к барной стойке, но длинные ноги вытянуты в мою сторону. Словно он приоткрывает какую-то секретную дверь своей души, и путь к ней известен только мне. И дверь эта, конечно, ведет не к сдержанному, серьезному, никогда не улыбающемуся Алексу, а к Алексу-Чудаку. Тому Алексу, который год за годом ездит со мной в отпуск, хотя он ненавидит самолеты, презирает перемены и не выносит спать на любой подушке, кроме своей домашней.

И мне нравится, что каждый раз, когда мы идем в бар, Алекс всегда садится за барную стойку, потому что он знает, что я люблю сидеть именно здесь. А ведь он как-то раз признался, что ужасно нервничает, потому что ему постоянно кажется, будто он смотрит на барменов то слишком долго, то, наоборот, излишне избегает встречаться взглядами.

Честно говоря, мне нравится (а иногда и вызывает обожание) почти все в моем лучшем друге Алексе Нильсене. Я хочу, чтобы он был счастлив, и хоть мне никогда не нравились его девушки – и особенно меня раздражала его последняя бывшая, Сара, – я знаю, что теперь на мне лежит ответственность. Нельзя позволить Алексу превратиться в затворника только потому, что ему разбили сердце. В конце концов, для меня бы он сделал – и уже делал! – ровным счетом то же самое.

– Ну что, – спросила я. – Начнем сначала? Я буду сексуальной незнакомкой в баре, а ты будешь обычным очаровательным собой. Но без кошки. Немного тренировок – и ты в два счета сможешь устроить себе свидание!

Алекс поднял взгляд от телефона, едва заметно ухмыляясь. Ну, по крайней мере, я называю это его выражение ухмылкой, потому что ничего лучше Алекс все равно изобразить не сможет.

– Ты имела в виду, будешь незнакомкой, которая начинает беседу с крайне уместной фразы «Ну привет, морячок»? По-моему, у нас разные представления о сексуальном.

Я крутанулась на стуле, и наши колени стукнулись. Затем я повернулась обратно, сложив губы в кокетливую улыбку.

– Скажи, это было больно… – начала я, – падать с небес?

Алекс покачал головой.

– Поппи, мне очень важно, чтобы ты поняла одну вещь, – медленно сказал он. – Если я когда-нибудь и пойду на свидание, то твоя так называя «помощь» не понадобится.

Я вскочила на ноги, драматично выплеснула остатки «Маргариты» себе за плечо и со звоном грохнула бокал о барную стойку.

– Тогда как насчет того, чтобы свалить отсюда?

– Как ты вообще умудряешься ходить на свидания? – Алекс озадаченно покачал головой.

– Очень просто, – ответила я. – У меня низкие стандарты. И нет никакой Фланнери О’Коннор, которая могла бы мне помешать. И когда я выбираюсь в бар, я не провожу все время, читая отзывы в интернете. И не излучаю мощное поле «НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ СО МНОЙ», которое можно заметить невооруженным взглядом. К тому же я довольно-таки роскошно смотрюсь под определенным углом. Мне так говорили.

Алекс встал, положил на барную стойку двадцатку и убрал бумажник обратно в карман. Он всегда носит с собой наличку, понятия не имею почему. Я спрашивала об этом минимум три раза. Каждый раз Алекс отвечал, но я все еще не знаю, в чем там было дело. Полагаю, его ответ был слишком скучным и/или заумным, так что мой мозг отключался в попытках его осознать, не то что сохранить в памяти.

– Но факт остается фактом: ты совершенно невменяемая.

– Но ты меня все равно любишь, – заметила я, готовясь встать в оборонительную позицию.

Алекс приобнял меня за плечи и внимательно посмотрел мне в лицо. Его губы тронула едва заметная, сдержанная улыбка. Способность его лица отображать эмоции была вообще крайне ограничена.

– Я знаю, – сказал он, и я весело ухмыльнулась.

– Я тоже тебя люблю.

С заметным усилием Алекс сдерживал улыбку, и теперь она медленно угасала на его лице.

– И это я тоже знаю.

От текилы меня потянуло в сон, и я облокотилась на Алекса, позволив ему довести меня до входной двери.

– Хорошая была поездка, – сказала я.

– Лучшая, – согласился он. По нашим плечам забарабанил холодный дождь, и Алекс обнял меня чуть крепче, согревая и защищая от разбушевавшейся непогоды. От него успокаивающе пахло маслом кедрового дерева, и этот запах окутал меня словно плащ.

– Я в общем-то ничего не имею против дождя, – заметила я, когда мы ступили в густую влажную ночь, наполненную жужжанием комаров и отдаленными раскатами грома, от которых вздрагивали пальмы.

– Мне нравится дождь, – сказал Алекс, убрав руку с моих плеч и прикрыв мою голову от дождя. Так мы и побежали к взятой напрокат машине – я и человек-зонт Алекс. Как только мы добрались до места, Алекс свернул в сторону, чтобы открыть мне дверь – мы решили сэкономить, так что в машине не было автоматических замков и окон – и только затем открыл водительскую дверь и прыгнул за руль.

Мотор завелся, и кондиционер с шипением обдал нашу мокрую одежду потоком ледяного воздуха. Алекс вырулил с парковки и взял курс к домику, который мы арендовали на отпуск.

– Знаешь, я только что понял, – сказал он, – мы забыли сфотографировать бар для твоего блога.

Я начала смеяться, но очень быстро поняла, что он не шутит.

– Алекс, никто не хочет смотреть на фотографии бара. Да никто даже читать про бар не хочет.

Он пожал плечами.

– По-моему, бар был не так уж и плох.

– Ты сказал, что он пахнет сальмонеллой.

– Ну, кроме этого, – Алекс включил поворотник и свернул на узкую улочку, обсаженную пальмами.

– В общем-то я за эту неделю вообще никаких приличных фотографий не смогла снять.

Алекс нахмурился и потер бровь. Машина уже медленно сворачивала на подъездную дорожку.

– Ну, кроме тех, что ты снял, – быстро добавила я. Вообще-то фотографии, которые Алекс вызвался сделать для моего блога, были воистину ужасны. Но я была так очарована тем, что он вообще захотел это сделать, что уже успела выбрать наименее кошмарный кадр и запостить его в Сеть. На этой фотографии меня сняли прямо посередине фразы, так что я корчу ужасную рожу, пока со смехом кричу что-то Алексу, а он в это время пытается весьма безуспешно мне на что-то показать. За моей спиной собираются штормовые тучи, и в целом вид у меня такой, словно я пытаюсь призвать апокалипсис на остров Санибел. Что ж, по крайней мере, по фотографии видно, что я получаю удовольствие от поездки.

Я не запомнила, что такого сказал мне Алекс и почему это вызвало на моем лице бурю эмоций, и понятия не имею, что я ему кричала в ответ. Но когда я смотрю на эту фотографию, то испытываю то же теплое чувство, с которым вспоминаю наши прошлые летние поездки.

Это мощный прилив счастья, чувство, что это-то и есть настоящая жизнь – просто приехать в какое-нибудь красивое неизведанное место с кем-то, кого ты любишь.

Я пыталась написать об этом в блоге, в комментариях к фотографии, но у меня так и не получилось ничего сформулировать.

Обычно я пишу о том, как можно недорого путешествовать и при этом получить все возможное удовольствие, и дело вот в чем: когда сотни тысяч людей внимательно следят за твоими поездками на побережье, они ожидают увидеть… ну, побережье.

За эту же неделю мы пробыли на пляже острова Санибел в общей сложности сорок минут. Все остальное время мы ошивались в барах и ресторанах, в книжных магазинчиках и антикварных лавках. Еще больше времени мы провели в потрепанном бунгало, где ели попкорн и считали сверкнувшие на небосводе молнии. Мы не смогли загореть, не увидели ни одной тропической рыбы, не поплавали на катамаране, наслаждаясь солнечными лучами, – словом, мы не делали вообще ничего. Разве что устроили киномарафон «Сумеречной зоны», растянувшись на мягкой софе, да и то постоянно проваливались в сон.

Бывают места, в которых не важно, есть солнце или нет. Удовольствие ты все равно получишь. Просто остров Санибел таким местом не был.

– Эй, – окликнул меня Алекс, паркуя машину.

– Что «эй»?

– А давай сфотографируемся вместе, – предложил он.

– Ты же ненавидишь фотографироваться, – удивился я. Что, кстати говоря, всегда меня поражало, потому что внешне Алекс невероятно привлекателен.

– Знаю, – ответил он. – Но сейчас темно. И я хочу запомнить эту поездку.

– Ладно, – сказала я. – Хорошо, давай сфотографируемся.

Я потянулась было за телефоном, но Алекс уже успел достать свой. Только зачем-то вместо того, чтобы повернуть телефон дисплеем к нам – знаете, чтобы можно было видеть, что ты вообще фотографируешь, – он развернул его так, что теперь на нас смотрел объектив обычной камеры.

– Ты чего делаешь? – спросила я и потянулась за его телефоном. – Дедуль, тут вообще-то селфи-режим есть!

– Нет! – Он засмеялся, поднимая руку так, чтобы я не могла дотянуться. – Это не для твоего блога, так что нам необязательно выглядеть идеально. Пусть мы будем похожи на самих себя, ладно? Если ты настаиваешь на селфи-режиме, я лучше вообще не буду фотографироваться.

– Тебе нужно обратиться за помощью, – заметила я. – У тебя явная дисморфофобия.

– Сколько тысяч фотографий я снял для тебя, Поппи? – спросил он. – Давай сделаем хотя бы одну так, как хочу я.

– Ладно, ладно. – Я склонила голову на его грудь, прижимаясь к влажной от дождя рубашке, и Алекс слегка пригнулся, чтобы компенсировать нашу разницу в росте.

– Раз… Два… – Вспышка сверкнула до того, как он успел сказать «три».

– Ты чудовище! – возопила я. Алекс перевернул телефон, чтобы взглянуть на фото, и застонал.

– О не-ет, – протянул он. – Я действительно чудовище.

Я разглядывала получившийся кадр, задыхаясь от смеха: размытое призрачное пятно наших лиц, всклокоченные волосы Алекса торчат вверх мокрыми шипами, а мои кудри прилипли к щекам, от жары мы красные и потные, не говоря уже о том, что у меня глаза были закрыты, а Алекс на фотографии прищурился и казался опухшим.

– Как это вообще получилось? Нас почти невозможно разглядеть, но при этом выглядим мы просто отвратительно! – воскликнула я.

Все еще смеясь, Алекс откинул голову на спинку кресла.

– Ладно, сейчас удалю.

– Нет! – Я принялась с боем вырывать телефон у него из рук. Алекс вцепился в него, не желая отпускать, но я не собиралась сдаваться, так что мы просто застыли над центральной консолью.

– В этом же и был весь смысл, Алекс. Запомнить поездку такой, какой она была на самом деле, выглядеть так, как мы выглядим в реальности.

Алекс улыбнулся своей обычной слабой улыбкой.

– Поппи, ты выглядишь совсем не так, как на этой фотографии.

– Да и ты тоже, – покачала головой я. Некоторое время мы молчали, словно обоим больше было абсолютно нечего добавить.

– В следующем году поедем куда-нибудь, где холодно, – наконец сказал Алекс. – И сухо.

– Договорились, – широко улыбнулась я. – Поедем куда-нибудь, где холодно.

Глава 1

Этим летом

– Поппи, – произнесла Свапна, сидящая во главе уныло серого стола для переговоров. – Что у тебя?

Свапна Бакши-Хайсмит – королева империи под названием «Отдых + Покой», и при всем при этом она человек, который являет собой полную противоположность двух основополагающих принципов нашего журнала.

В прошлый раз Свапна отдыхала, наверное, года три назад – тогда она была на восьмом с половиной месяце беременности, и врачи прописали ей строгий постельный режим. Но она не сдалась даже тогда: водрузила на живот ноутбук и целыми днями напролет общалась с офисом через видеочат. В общем, непохоже, чтобы тогда она особенно отдохнула. Свапна вся состоит из резких граней, заостренных углов и неординарного ума: с макушки, увенчанной зачесанным назад элегантным каре, до самых ног, обутых в украшенные крохотными шипами туфли от «Александра Вана».

Казалось, Свапна может разрезать пополам алюминиевую банку одним только взмахом ресниц, а после – стереть ее в пыль взглядом изумрудно-зеленых глаз. И в данный момент этот взгляд был полностью сосредоточен на мне.

– Поппи? Ты меня слышишь?

Я моргнула, выныривая из оцепенения, поерзала в кресле и прочистила горло. В последнее время со мной такое часто бывает. Учитывая, что от меня требуется приходить в офис всего-то раз в неделю, было бы неплохо, если бы половину этого времени я не проводила в отключке, словно школьник на уроке алгебры. И особенно было бы замечательно, если бы я этого не делала прямо на глазах у своей начальницы – женщины столь же ужасающей, сколь и восхитительной.

Я внимательно изучила лежащий передо мной блокнот. На совещания в пятницу я обычно всегда приносила с собой кучу перечерканных заметок – о всяких необычных фестивалях в других странах, о местных ресторанчиках, где подавали жаренную во фритюре живность, о природных явлениях, которые можно понаблюдать на пляжах Южной Америки, о перспективных виноградниках в Новой Зеландии, о новых трендах, распространяющихся среди любителей экстремального отдыха, о салонах спа, практикующих способы особенно глубокого расслабления – и все такое прочее.

Заметки эти я обычно писала в своего рода панике. Словно все эти вещи, о которых я рассказывала и которые надеялась когда-нибудь пережить, были неким живым существом, прорастающим в моем теле и требующим, чтобы его выпустили на свободу. Обычно я проводила дня по три в каком-то трансе, листая картинке в «Гугле», рассматривая фотографии мест, в которых я никогда не была, и все это время меня терзало странное чувство, похожее на голод.

Сегодня, впрочем, я потратила ровно десять минут, за которые успела выписать на листочек названия стран.

Стран. Не городов даже.

Свапна молча смотрела на меня, ожидая, когда же я расскажу, о чем будет моя следующая большая статья. Я так же молча разглядывала слово «Бразилия».

Бразилия – пятая по величине страна в мире. Бразилия занимает 5,6 процента всей суши. Нельзя писать статью о том, как провести отпуск в просто Бразилии. Нужно хотя бы выбрать регион.

Я перелистнула страницу блокнота, притворяясь, что внимательно изучаю написанное. Страница была пуста. Когда сидящий рядом Гаррет наклонился ко мне, я решила, что он собирается заглянуть в блокнот, и решительно захлопнула обложку.

– Санкт-Петербург, – заявила я. Свапна подняла брови, вышагивая взад-вперед перед столом.

– Мы писали про Санкт-Петербург три года назад. Про белые ночи, помнишь?

– Амстердам? – предложил Гаррет.

– Амстердам следует посещать весной, – слегка раздраженно отрезала Свапна. – Если ты едешь в Амстердам, то обязательно захочешь посмотреть на тюльпаны.

Я как-то слышала, что Свапна побывала в семидесяти пяти странах – причем во многих из них дважды.

Она остановилась, задумчиво барабаня пальцами по задней крышке телефона, который держала в руках.

– Кроме того, Амстердам стал… слишком уж трендовым, – добавила она.

Свапна была глубоко убеждена, что если что-то стало трендовым, то, значит, из тренда оно уже вышло. Если бы она вдруг почувствовала, что народ проникся симпатией к польскому городу Торуни, то Торунь была бы немедленно вычеркнута из нашего списка на ближайшие десять лет. А список у нас действительно есть: листочек, висящий на стене в офисе, в котором указано, какие города журнал «О + П» совершенно не интересуют. Торуни там пока что нет. Каждая строчка написана самолично Свапной и содержит в себе только название города и дату его появления в списке. У нас даже есть что-то вроде подпольных ставок: какой город следующим вычеркнут из листа позора. Мы всегда приходим в тихий восторг, когда Свапна решительно входит в офис – дизайнерская сумка с ноутбуком в одной руке, ручка в другой – и направляется к списку, чтобы внести в него коррективы.

Все следят за ней, затаив дыхание, и молча гадают, какой же город в этот раз будет спасен из небытия. Как только Свапна удаляется назад в свой кабинет, а дверь за ее спиной закрывается, кто-нибудь бежит к списку, чтобы затем повернуться к остальным и тихо прошептать название. Празднуем мы обычно молча.

Прошлой весной из списка вычеркнули Париж, и ребята не смогли удержаться. Кто-то открыл бутылку шампанского, а Гаррет натянул на голову красный берет, который он, судя по всему, прятал в ящике стола как раз для такого случая. Он носил его весь день, и каждый раз, когда мы слышали щелчок двери Свапны или какую-то возню, стремительно сдергивал берет с головы. Гаррет был полностью уверен, что Свапна ничего не заметила и ему все сойдет с рук. Когда под конец рабочего дня Свапна остановилась у его стола и произнесла «Au revoir, Гаррет», стало очевидно, что он крупно заблуждался. Лицо у него стало таким же красным, как и берет, и хотя лично мне кажется, что Свапна просто пыталась пошутить, от потрясения Гаррет с тех пор так и не оправился.

И вот теперь она назвала Амстердам «слишком трендовым». Щеки Гаррета заалели, быстро перейдя от беретово-красного к свекольно-фиолетовому.

Кто-то предложил Косумель. Потом упомянули Лас-Вегас, и эту версию Свапна благосклонно обдумала.

– Вегас может быть интересным вариантом. – Она посмотрела прямо на меня. – Поппи, как ты думаешь, Вегас – это интересно?

– Определенно интересно, – согласилась я.

– Санторин, – произнес Гаррет писклявым голосом мультяшного мышонка.

– Санторин, конечно, чудесное место, – ответила Свапна, и Гаррет издал громкий вздох облегчения. – Но нам нужно что-то вдохновляющее.

Она снова перевела на меня пристальный взгляд. Оно и понятно – Свапна хочет, чтобы именно я написала к лету статью. Потому что, собственно, именно за этим я тут и нахожусь.

Я почувствовала спазм в желудке.

– Я подумаю над вариантами и подготовлю что-нибудь к собранию в понедельник, – пообещала я. Свапна кивнула, и Гаррет обмяк на своем стуле. Я знала, что он со своим молодым человеком мечтал о бесплатной поездке на Санторини. Да любой журналист мечтал бы. Вообще любой человек, наверное, мечтал бы об этом.

И мне бы стоило.

Не теряй надежды, хотелось сказать мне Гаррету. Если Свапна хочет чего-нибудь вдохновляющего, то я точно не ее вариант.

Потому что у меня никакого вдохновения не было уже очень долгое время.

– По-моему, тебе стоит продавить идею с Санторини, – сказала Рейчел, вертя в пальцах бокал с розовым шампанским. Ее рука свободно лежала на мозаичной столешнице кафешного столика.

Рейчел Крон – блоггер-стилист, обожает французских бульдогов, родилась и выросла в Верхнем Вест-Сайде (но, слава богу, она не из тех, кто знакомится фразой «О-о, это так мило, что вы из Огайо, а Огайо вообще настоящий штат? О нем кто-нибудь вообще слышал?»), по совместительству выступает моей лучшей подругой и справляется с этой должностью на профессиональном уровне.

Несмотря на то, что денег у Рейчел полным-полно, посуду она моет самостоятельно – ей этот процесс кажется очень успокаивающим. Еще Рейчел носит тубли на десятисантиметровой шпильке – она выросла с убеждением, что обувь на плоской подошве предназначена исключительно для верховой езды и работы в саду, причем только если тебе не удалось подобрать для этого занятия подходящую обувь на каблуке.

Рейчел первая, с кем я подружилась, переехав в Нью-Йорк. Она так называемый «инфлюенсер» (то есть ей платят за то, чтобы, когда она фотографировалась перед своим чудесным мраморным туалетным столиком, в кадр попали строго определенные марки макияжа), и хотя раньше я никогда не дружила с представителями замечательного интернет-сообщества, оказалось, в этом есть свои преимущества (то есть никто из нас не чувствует смущения, когда ему приходится просить собеседника подождать, чтобы провести фотосессию лежащему на тарелке сэндвичу). Изначально я считала, что с Рейчел у меня крайне мало общего, но во время нашей третьей встречи (произошедшей, кстати, как раз здесь, в этом самом винном баре в Дамбо) она призналась, что во вторник снимает кучу фотографий на неделю вперед. Для этого ей приходится менять одежду и прическу в перерывах между забегом по разнообразным паркам и ресторанам, зато остаток недели у Рейчел свободен, так что она со спокойной душой пишет эссе и ведет аккаунт в соцсетях для парочки собачьих приютов.

Занялась она этой работой по следующим причинам: Рейчел фотогеничная женщина с фотогеничной жизнью, у которой есть две очень фотогеничные (хоть и постоянно нуждающиеся в медицинском уходе) собаки.

Я же занялась социальными сетями, потому что преследовала долгоиграющую цель: превратить путешествия в работу на полную ставку. Так что пути у нас, может, были и разные, но финальная точка одна. То есть, конечно, Рейчел живет в Верхнем Вест-Сайде, а я – в Нижнем Ист-Сайде, но, по крайней мере, мы обе зависим от рекламодателей.

Я сделала большой глоток игристого вина и покатала его во рту, обдумывая ее слова. На Санторини я никогда не была. Готова поспорить, где-то в шумном доме моих родителей, в коробке из-под посуды, полной никому не нужных памятных вещей, все еще лежит список, который я составила еще в колледже – листочек с местами, где я хочу побывать в будущем, и Санторини этот список возглавляет. Чистые белые улочки, ярко-голубое море, переливающееся на солнце, – в захламленном двухэтажном доме посреди штата Огайо это место казалось недостижимой мечтой.

– Я не могу, – наконец сказала я. – Иначе нас ждет случай спонтанного самовоспламенения. Потому что именно это и произойдет с Гарретом, если после того как он предложил Санторини, Свапна пошлет туда меня.

– Я тебя не понимаю, – сказала Рейчел. – Поп, неужели так трудно выбрать, куда ты хочешь поехать в отпуск? Тебе же не нужно экономить. Выбери место. Езжай туда. Потом выбери следующее место. Ничего сложного.

– Все не так просто.

– Конечно-конечно. – Рейчел взмахнула рукой. – Знаю, твоя начальница хочет «вдохновляющий» отпуск. Но я тебе говорю: стоит тебе только появиться в каком-нибудь красивом месте с кредиткой «О + П» в руках, как вдохновение придет само собой. Ты же журналист, специализирующийся на путешествиях, да еще и с поддержкой мегакорпорации за спиной. Ты буквально лучше всех подготовлена для того, чтобы сделать свою поездку незабываемой. Если уж у тебя не получится провести вдохновляющий отпуск, то у всех остальных не выйдет и подавно.

Я пожала плечами и потянулась к сыру на разделочной доске, чтобы отломить кусочек.

– Может, в этом-то и смысл.

Рейчел приподняла одну бровь.

– В чем смысл?

– Вот именно! – воскликнула я, и Рейчел одарила меня взглядом, в котором явственно читалось отвращение.

– Хватит быть такой слащавой и миленькой, – холодно сказала она. Для Рейчел Крон слова «слащавый и миленький» – почти такое же ужасное ругательство, как слово «трендовый» для Свапны Бакши-Хайсмит. Несмотря на свой мягкий образ, складывающийся из стиля ее прически, макияжа, одежды, квартиры и ведения социальных сетей, Рейчел глубоко прагматичный человек. Для нее жизнь под пристальным взглядом общественности – всего лишь такая же работа, как и любая другая, и занимается она ею исключительно из-за денег, а не потому, что ей нравится быть неким подобием статуи, стоящей на лужайке для всеобщего восхищения. В конце каждого месяца Рейчел выкладывает пост, для которого подбирает самые худшие фотографии со съемок, и подписывает их так: «Эти тщательно подобранные и отредактированные изображения служат исключительно для того, чтобы вызвать у вас тоску по жизни, которой никогда не существовало в реальности. Мне за это заплатили».

Да, она ходила в академию искусств.

По какой-то причине этот недоперфоманс популярность Рейчел никак не ухудшает. Так что, если в последний день месяца я остаюсь в городе, я всегда стараюсь назначить Рейчел встречу, чтобы воочию наблюдать, как она проверяет уведомления на своем смартфоне и раздраженно закатывает глаза. Периодически она срывается и восклицает:

– Да ты только послушай! «Рейчел Крон храбрая и очень настоящая. Хотела бы, чтобы она была моей мамой». Я им говорю, что они меня совсем не знают, а они продолжают нести эту чушь!

Рейчел не выносит людей, которые смотрят на мир через розовые очки. Только людей меланхоличных она, пожалуй, ненавидит еще больше.

– Я не слащавая, – заверила я ее. – И уж точно не миленькая.

Рейчел подняла брови еще выше.

– Ты уверена? Потому что ты склонна и к тому, и к другому, дорогуша.

Я закатила глаза.

– Ты просто намекаешь на то, что я низкая и ношу яркие цвета.

– Строго говоря, ты крошечная, – поправила меня Рейчел, – и носишь кричащие узоры. У тебя стиль, как у дочери парижского пекаря из шестидесятых, которая едет через утреннюю деревню на своем велосипедике и раздает налево и направо багеты, оглашая окрестности криком: «Bonjour, le monde!»

– Так вот, – постаралась я вернуть беседу в прежнее русло, – я имела в виду вот что. В чем вообще смысл ехать в эту немыслимо дорогую поездку? Чтобы потом написать статью для всех сорока двух людей в мире, у которых найдутся средства и время последовать по моим стопам?

Брови Рейчел сошлись в прямую линию на переносице: она раздумывала.

– Во-первых, Поп, я не думаю, что читатели «О + П» покупают журнал для того, чтобы в точности следовать рекомендациям. Из сотни мест, про которые вы пишете, их заинтересуют дай бог три. А во-вторых, в журналах про туризм люди хотят видеть идеальное представление об отпуске. Они покупают номер, чтобы помечтать, а не для того чтобы запланировать поездку.

Даже когда она пребывает в образе прагматичной Рейчел, циничная Рейчел-из-академии-искусств иногда умудряется вмешаться в диалог, чтобы сказать свое веское слово. Рейчел-из-академии-искусств – это эдакий разгневанный дядюшка. Отчим, который ждет, пока все соберутся за семейным столом, чтобы сказать: «Давайте-ка вынем затычки из ушей, ребятишки», – и протягивает миску, куда все должны сложить свои мобильные телефоны.

Мне нравится Рейчел-из-академии-искусств и ее принципы, но ее неожиданное появление за нашим столиком заставило меня нервничать. Потому что теперь во мне закипают готовые вот-вот прорваться слова, которые я раньше никогда не осмеливалась произнести вслух. Мысли, вечно вертящиеся на задворках разума, пока я лежу на как будто до сих пор чужом диване в своей неуютной, все еще необжитой квартире, коротая время между поездками.

– И в чем смысл? – снова повторила я, охваченная раздражением. – Ты никогда не чувствовала чего-то такого? Вроде я ведь так усердно работаю, я сделала все, что могла…

– Не то чтобы прямо все, – произнесла Рейчел. – Ты бросила колледж, дорогуша.

– …для того, чтобы получить работу своей мечты. И получила же. Я работаю в одном из лучших туристических журналов! У меня отличная квартира! Я могу ездить на такси сколько угодно, не беспокоясь о том, что трачу лишние деньги! И несмотря на все это… – Я глубоко, прерывисто вздохнула, выталкивая из себя слова, в которых до сих пор не была уверена, несмотря на то, что одна только мысль об этом придавила меня, словно мешок с кирпичами. – Я несчастна.

Лицо Рейчел смягчилось. Она молча положила свою ладонь поверх моей, давая мне время привести мысли в порядок и продолжить. Мне понадобилось несколько минут, чтобы собраться с силами. Я чувствовала себя неблагодарной скотиной только за то, что вообще думала о таком, не говоря уже о том, что осмелилась высказать свои мысли вслух.

– В реальности все оказалось примерно так, как я себе и представляла, – наконец сказала я. – Вечеринки, церемонии награждений, пересадки в международных аэропортах, коктейли в самолете… Пляжи, лодки, виноградники. Все выглядит совершенно нормально, как и должно, но чувствуется совсем не так, как я думала. Да, и чувствуется совсем по-другому, честно говоря. Я привыкла неделями на стену лезть в ожидании поездки, знаешь? А потом я приезжала в аэропорт и чувствовала, словно… Словно у меня кровь закипает от предвкушения. Словно сам воздух вокруг вибрирует от многообразия возможностей. Не знаю. И что изменилось, я тоже не знаю. Может, просто я изменилась.

Рейчел заправила темную кудряшку волос за ухо и пожала плечами.

– Ты жаждала этого, дорогуша. Ты жаждала того, чего у тебя нет. И ты была голодна.

Я тут же поняла, что Рейчел права. Из моей беспорядочной мешанины слов она тут же вычленила самую суть.

– Это так глупо, – со смехом простонала я. – Моя жизнь сложилась так, как я всегда мечтала, и теперь я сижу и скучаю по тем временам, когда чего-то страстно хотела.

Скучаю по той значимости, которая была в моих поездках. По тому, как закипает кровь от предвкушения. По тому, как я пялилась в потолок моей дерьмовой, еще дожурнальных времен, квартирки, пытаясь прийти в себя после двойной смены в баре, и часами мечтала о будущем. Мечтала о том, где я побываю, каких людей встречу, каким человеком я стану.

Рейчел осушила свой бокал и, многозначительно кивнув, положила на крекер кусочек сыра бри.

– Тоска миллениала, – вынесла вердикт она.

– Это вообще настоящее слово?

– Пока нет. Но говорят, если повторишь «тоска миллениала» три раза, то к вечеру в каком-нибудь модном журнале на эту тему выйдет эссе.

Я немедленно бросила за плечо пригоршню соли, чтобы защитить нас от такой ужасной участи. Рейчел издала смешок и подлила нам в бокалы вина.

– Мне казалось, у миллениалов обратная проблема: мы не получаем то, чего хотим. У нашего поколения проблемы с жильем, с работой, с финансовой независимостью. Мы сначала просто целую вечность ходим в институт, а потом до конца жизни работаем барменом.

– Ага, – согласилась Рейчел. – Но ты-то бросила колледж и устремилась за мечтой. Так вот и получилось.

– Не хочу я никакую тоску миллениала, – сказала я. – Я себя последней сволочью чувствую за то, что ворочу нос от своей замечательной жизни.

Рейчел снова издала смешок.

– Удовлетворение от жизни – это ложь, придуманная капитализмом, – сообщила Рейчел-из-академии-искусств. Впрочем, может, она и права? Обычно она всегда права. – Подумай сама. Все мои фотографии в соцсетях? Для чего они нужны? Для рекламы. Для продвижения определенного стиля жизни. Люди смотрят на них и думают: «Если бы у меня были туфли от «Сони Рикель» и великолепная квартира с французским дубовым паркетом, тогда бы я наконец стала счастлива. Я бы плавала в личном бассейне, поливала комнатные цветы и жгла бесконечный запас свечей от «Джо Малон», и жизнь моя была бы полна гармонии. Я бы наконец полюбила свой дом. Я бы наконец наслаждалась жизнью».

– Ну, получается у тебя неплохо, Рейч, – заметила я. – Ты выглядишь довольно счастливой.

– Еще бы, – сказала она. – Но довольна ли я жизнью? Да ни черта. Знаешь почему? – Рейчел вытащила телефон, пролистала галерею фотографий и наконец нашла нужную. На снимке Рейчел лежала на своем бархатном диване в окружении бульдогов с одинаковыми шрамами – следствие жизненно необходимой операции на челюсти. Одета Рейчел была в пижаму со Спанч Бобом, и на ней не было ни грамма косметики.

– Потому что каждый день в какой-нибудь подворотне разводят все больше и больше этих вот малышей! Одних и тех же собак заставляют спариваться снова и снова, и на свет появляется выводок за выводком генетически неполноценных щенков, страдающих от врожденных заболеваний. И всю жизнь они живут в боли и страшно мучаются. И я даже не говорю про питбулей, вынужденных ютиться в тесной клетке в каком-нибудь вшивом приюте.

– И что, ты мне предлагаешь собаку завести? – спросила я. – Это не очень-то сочетается с жизнью туристического журналиста, знаешь ли.

Честно говоря, я в любом случае не уверена, что смогла бы справиться с содержанием домашнего питомца. Я, конечно, люблю собак, но я выросла в доме, где их была целая куча. А когда дома живет животное, то вместе с ним неизбежно поселяются шерсть, лай и сущий хаос. А еще проблема в том, что я и сама по себе человек весьма хаотичный. Если я отправлюсь в приют за собакой, то совершенно случайно могу вернуться домой с шестью щенками и диким койотом в придачу.

– Нет, я говорю, что цель в жизни имеет куда большее значение, чем удовольствие. У тебя было множество целей, связанных с карьерой, и все ты уже достигла. Вуаля – в твоей жизни цели больше нет.

– И теперь мне нужна новая.

Рейчел сочувственно кивнула:

– Я как-то читала об этом статью. Достижение важной жизненной цели часто приводит людей к депрессии. Жизнь – это путешествие, а не конечная точка, дорогуша, или что там за хрень обычно пишут на мотивирующих картинках. – Лицо Рейчел снова смягчилось, придя в полное соответствие с образом, который она использовала для социальных аккаунтов. – Знаешь, мой психотерапевт говорит…

– Твоя мама, – поправила я.

– Она была психотерапевтом, когда это сказала, – возразила Рейчел. Это значит вот что: Сандра Крон определенно являлась доктором Сандрой Крон, точно так же, как Рейчел иногда определенно является Рейчел-из-академии-искусств, но никакого отношения к настоящему сеансу психотерапии это не имеет.

Как бы Рейчел ни умоляла, ее мать отказывается быть для нее лечащим врачом, а Рейчел, в свою очередь, отказывается обращаться к кому-нибудь еще. В этом тупике они пребывают уже очень много лет.

– В общем, – продолжила она, – как-то она сказала, что если ты утратила чувство счастья, то искать его нужно точно так же, как если бы ты искала любую другую потерянную вещь.

– Ругаясь и перерывая диванные подушки? – попробовала угадать я.

– Вспомнить, что ты делала до этого, – объяснила Рейчел. – Итак, Поппи, все, что нужно сделать, – это хорошенько подумать и задать себе один вопрос: когда ты в последний раз была по-настоящему счастлива?

Проблема заключалась в том, что мне не нужно было над этим хорошенько думать. Или вообще хоть как-либо думать.

Я и так знала, когда я в последний раз была по-настоящему счастлива.

Два года назад, в Хорватии, с Алексом Нильсеном.

Но что с этого толку? Я не могу вернуться назад, потому что с того момента мы больше ни разу не разговаривали.

– Просто подумай об этом, хорошо? – сказала Рейчел. – Доктор Крон всегда права.

– Ага, – не стала спорить я. – Обязательно подумаю.

Глава 2

Этим летом

И я действительно об этом думала.

Думала, пока ехала домой на метро. Думала, пока шла четыре квартала пешком. Думала, пока принимала душ, пока наносила на волосы бальзам, а на лицо – крем, думала, пока лежала на неудобном диване, несколько часов кряду рассматривая потолок.

Я слишком редко бывала в этой квартире, чтобы успеть превратить ее в настоящий дом. Кроме того, я выросла с крайне прижимистым отцом и очень сентиментальной матерью, что означает, что дом моих родителей всегда был до краев наполнен разнообразным хламом. Мама до сих пор хранит треснувшие чашки, которые мы с братьями дарили ей в детстве, а папа устроил из нашего заднего двора целую парковку для старых машин – на случай, если он вдруг выучится на автомеханика и сможет их отремонтировать. Я до сих пор так и не выяснила, какое количество милых сердцу безделушек является приемлемым в приличном обществе. Зато я помню, как люди всегда реагируют, когда видят дом моих родителей, так что я решила на всякий случай придерживаться минимализма в дизайне.

Так что помимо непомерно большой коллекции винтажной одежды (первое правило семьи Райт – зачем покупать что-то новое, если можно купить подержанную вещь за полцены), вещей в моей квартире особо-то и не было. Глазу не за что зацепиться. Так что я просто смотрела в потолок и размышляла.

И чем больше я вспоминала о наших с Алексом поездках, тем больше я хотела вновь отправиться с ним в отпуск. Но ничего приятного в этих мечтах не было. Я не испытывала ни привычной радости, ни заряда энергии, которые всегда ощущала, когда мечтала о том, чтобы увидеть Токио в сезон цветущей сакуры или побывать на фанатском фестивале в Швейцарии – это тот, знаете, где люди в необычных масках высыпают на ярко раскрашенные улицы, а на каждом углу можно встретить задорно отплясывающего шута.

Нет, сейчас я испытывала скорее тоску и печаль.

Хотеть чего-то, чего ты никогда не сможешь получить, куда хуже, чем не хотеть вообще ничего.

И после двух лет молчания наше воссоединение не представлялось возможным.

Ну, хорошо, не полного молчания. Алекс все еще поздравлял меня с днем рождения по СМС, а я, в свою очередь, поздравляла его. Каждый раз мы отвечали что-нибудь вроде «Спасибо» или «Как поживаешь?», но дальше разговор никогда не заходил.

Первое время после того случая я еще говорила себе, что нужно просто подождать. Что со временем Алекс отойдет, что между нами снова все станет по-прежнему и мы снова будем лучшими друзьями. Может, мы даже посмеемся над тем, что так долго игнорировали друг друга.

Но дни сменялись неделями, и после месяца постоянной проверки телефона – вдруг я не заметила сообщение? – я уже даже перестала подпрыгивать от возбуждения каждый раз, когда слышала треньканье пришедшей эсэмэски.

Наша жизнь продолжилась порознь. Сначала это было непривычно и странно, но постепенно ко всему привыкаешь, и вскоре я примирилась с мыслью, что изменить тут ничего нельзя. Что и приводит нас к сегодняшнему дню, где я уже битый час лежу на диване и пялюсь в никуда.

Я слезла с дивана, взяла с журнального столика ноутбук и вышла на балкон. Там я опустилась на стул и задрала ноги на балконные перила, все еще теплые от солнца, несмотря на поздний час. Внизу зазвенели колокольчики, висящие над дверью винного магазинчика за углом, а по улице спешили люди, возвращаясь домой после вечерней гулянки. Около моего любимого бара пристроилась парочка такси в ожидании клиентов. Бар, кстати, назывался «Хороший мальчик» и заслужил свою репутацию не уровнем подаваемых напитков, а весьма либеральной политикой, разрешающей приводить с собой в зал собак. Только так мне и удавалось смириться со своим «безживотным» существованием.

Я включила ноутбук, отогнала вьющегося у экрана мотылька и открыла страничку своего старого блога. К счастью, «О + П» не было никакого дела до его существования. То есть, конечно, когда меня принимали на работу, блог выступал примером моих журналистских способностей, но никого в конечном счете не волновало, веду я его или нет. Корпорацию интересовало только то, что можно монетизировать, а мой блог с весьма скромным кругом преданных читателей, повествующий о том, как бюджетно съездить в отпуск, монетизировать было нельзя.

«О + П» с бюджетным отпуском ничего общего не имел. Первое время я не собиралась забрасывать свой блог под гордым названием «Вокруг света с Поппи», но вскоре после той поездки в Хорватию не смогла написать больше ни строчки.

Я пролистала страницу вниз – к посту о нашем последнем с Алексом отпуске. В то время я уже работала в «О + П», а значит, каждая секунда этого неприлично роскошного путешествия была оплачена журналом. Я думала, что это будет лучшая поездка в нашей жизни. Что ж, какие-то ее моменты и правда были неплохи.

Я перечитала свой пост. Несмотря на то, что я вымарала из текста малейшее упоминание Алекса и того, что между нами случилось, любому было бы совершенно очевидно – домой я вернулась абсолютно несчастной.

Я отмотала страницу еще дальше, выискивая посты о летних путешествиях. Мы с Алексом всегда их так звали. О предстоящей поездке мы переписывались весь год, сразу же после того как приезжали из предыдущей. Мы строили планы, зачастую даже еще не решив, куда именно мы поедем и где найдем на это деньги.

Великое летнее путешествие.

«Универ у меня уже в печенках, поскорее бы летнее путешествие», – говорила я. Мы даже разработали специальную форму для летних путешествий – это должна была быть футболка с надписью «Да, они настоящие» прямо поперек груди и джинсовый комбинезон, короткий настолько, что являлся, по сути, замысловатым нижним бельем.

Порыв горячего ветра отбросил волосы мне на лицо и принес с улицы вонь мусорных баков и запах дешевой пиццы, продающейся через дорогу. Я завязала волосы в узел, захлопнула ноутбук и решительно вытащила из кармана телефон. Со стороны могло показаться, что у меня в голове даже имелся какой-то план.

Нельзя этого делать. Это будет как-то совсем уже дико, сказала я себе.

Но я уже набирала номер Алекса, все еще сохраненный в списке избранных контактов. Поначалу я сохраняла его там из врожденного оптимизма, который затем сменился пониманием, что удалить номер сейчас – это поставить последнюю точку в наших отношениях, и пойти на такой трагический шаг я не смогу.

Мой палец завис над электронной клавиатурой.

«Все думаю о тебе», – написала я. С минуту я гипнотизировала экран взглядом, а затем стерла сообщение и начала заново.

«Может, хочешь выбраться куда-нибудь из города?» – написала я. Звучит неплохо. Небрежный такой повседневный вопрос. К тому же сразу ясно, чего я хочу. Но чем дольше я перечитывала эту фразу, тем более странно она начинала звучать. Тем более странно я чувствовала себя, притворяясь, что ничего не случилось и мы с Алексом все еще близкие друзья, планирующие совместный отпуск в полуночных эсэмэсках.

Я снова стерла сообщение, сделала глубокий вдох и написала: «Эй».

– Эй? – рявкнула я, начиная всерьез на себя злиться. Идущий по улице прохожий подскочил от неожиданности, задрал голову, изучая сидящую на балконе меня, пришел к выводу, что я разговариваю не с ним, и поспешил дальше.

Ну нет. Я не собираюсь отправлять Алексу Нильсену сообщение, в котором говорится просто «Эй».

Я выделила слово, чтобы удалить его, и тут произошло кое-что абсолютно ужасное.

Я совершенно случайно задела кнопку «отправить», и СМС ушелестело прочь.

– Черт-черт-черт! – зашипела я и принялась неистово трясти телефон в надежде, что он отдаст СМС назад. – Нет-нет-не…

Треньк.

Я застыла с открытым ртом. Сердце в груди колотилось, а живот скрутило спазмом.

Новое сообщение. Отправитель: Александр Великий.

И в нем одно только слово: «Эй».

Я была настолько ошарашена, что чуть не отправила «Эй» в ответ. Как будто я ему вообще ничего не писала, как будто это Алекс вдруг появился из ниоткуда и принялся мне эйкать. Но он, конечно, не тот человек, который стал бы так делать. Это я тот человек.

И поскольку я тот человек, который отправляет наихудшие текстовые сообщения в мире, теперь мне предстоит понять, как перевести эту беседу в более естественное русло.

Что же мне сказать?

«Как ты?» звучит слишком серьезно? Если я спрошу у Алекса, как он, будет ли это выглядеть так, словно я хочу получить следующий ответ: «Поппи, я по тебе ужасно скучаю. Просто не представляешь, насколько»?

Может, начать с чего-нибудь более безобидного? «Чего нового?», например?

Но то, что я пишу Алексу спустя столько времени – уже само по себе чрезвычайно странно, и если я буду это игнорировать, то ситуация станет еще более странной.

«Прости, что я написала тебе «Эй» по СМС», – набрала я. Затем стерла и предприняла вторую попытку в более забавном ключе:

«Наверное, ты теряешься в догадках, зачем же я тебе пишу».

Получилось совсем незабавно, но что я могла поделать? Я стояла на своем крошечном балкончике, трясясь от нервного ажиотажа, и боялась, что если не отвечу как можно скорее, то момент будет упущен.

Так что я отправила сообщение и принялась ходить взад-вперед. Правда, балкон у меня совсем маленький и стул занимает добрую половину пространства, так что, по сути, я просто крутилась на месте, сопровождаемая стайкой мотыльков, прилетевших на свет моего телефона.

Снова тренькнул телефон, и я свалилась на кресло, открывая сообщение.

«Это насчет сэндвичей, которые пропали из комнаты отдыха?»

Секунду спустя пришло и второе сообщение:

«Потому что я их не брал. Там же не стоят камеры наблюдения, правда? Потому что если стоят, то я приношу извинения».

На моем лице расцвела улыбка, и напряжение в груди ослабло, смытое волной облегчения.

Дело было вот в чем: когда-то давно Алекс был уверен, что его уволят из школы. В то утро он проспал и не успел позавтракать, а во время обеденного перерыва у него был назначен прием у врача. Времени зайти пообедать у него не было, так что он отправился в учительскую, надеясь, что с чьего-нибудь прошлого дня рождения в холодильнике остались пончики или парочка черствых кексов.

Но то был первый понедельник месяца, а учительница американской истории мисс Делалло (которую Алекс втайне считал своим заклятым врагом) каждую последнюю пятницу месяца неукоснительно вычищала весь холодильник и кухонный столик, выкидывая все, что ей казалось лишним. Относилась она к этому очень серьезно и явно ожидала благодарности – хотя, честно говоря, все в основном только страдали, оттого что в процессе мисс Делалло случайно выбрасывала чей-нибудь замороженный обед.

Словом, единственное, что Алексу удалось найти в холодильнике, – это сэндвич с тунцом. Рассказывая мне эту историю, Алекс пошутил, что это буквально визитная карточка Делалло.

Так что он съел сэндвич в качестве жеста протеста (и еще потому, что был голоден). Следующие три недели Алекс провел, будучи полностью уверенным в том, что кто-нибудь узнает о его преступлении и его уволят с работы. Не то чтобы работать учителем литературы в старших классах было пределом его мечтаний, но платили ему неплохо, к должности прилагался приличный соцпакет, и к тому же школа находилась в нашем родном городе, штат Огайо. Для меня это было существенным минусом, но для Алекса это значило, что он будет жить неподалеку от своих трех младших братьев и их отпрысков, которых они усиленно начали заводить.

А работу, которую он действительно хотел – преподавать в университете, – в то время найти было не так уж и просто. Так что Алекс не мог позволить себе потерять работу – и к счастью, все закончилось хорошо.

«СэндвичИ? ВО МНОЖЕСТВЕННОМ ЧИСЛЕ? – написала я. – Умоляю, скажи, что ты стал полноценным вором сэндвичей с морепродуктами».

«Делалло не большая любительница сэндвичей с морепродуктами, – ответил Алекс. – В последнее время ей больше нравится мясная начинка».

«И сколько сэндвичей с мясом ты успел украсть?» – спросила я.

«Учитывая, что нас может читать АНБ, отвечу, что нисколько».

«Ты учитель старших классов в Огайо. Конечно же, нас читает АНБ».

Алекс ответил мне грустным смайликом.

«Думаешь, я недостаточно важная личность для того, чтобы за мной следило правительство США?»

Я знала, что он шутит, но с Алексом Нильсеном вот какая штука. Несмотря на то, что он высокий и широкий в плечах мужчина, который чрезмерно любит спорт и здоровое питание, само воплощение сдержанности, он еще может состроить лицо грустного щеночка. Ну, по крайней мере, он обладает способностью мгновенно его изобразить. У Алекса всегда немного сонные глаза, под которыми виднеются мешки – явное свидетельство того, что он не такой большой фанат здорового сна, как я. У него пухлые губы идеальной формы с ярко выраженной впадинкой. Наконец, у него вечно взъерошены волосы – на эту часть своей внешности Алекс не обращает внимания, – и все это в сочетании придает его лицу некий мальчишеский вид, который при правильном использовании вызывает у меня чисто инстинктивное желание защитить Алекса от всех невзгод.

Когда его глаза расширяются и начинают влажно поблескивать, а рот растягивается в форме грустной буквы «О», эффект получается примерно такой же, как если бы я услышала жалобный визг брошенного песика.

Когда другие люди шлют мне грустный смайлик, я просто отмечаю, что они чем-то слегка расстроены. Когда Алекс шлет мне грустный смайлик, я знаю, что это электронный эквивалент его лица грустного щеночка, которое он всегда использует, чтобы меня поддразнить. Помню, когда мы напивались, то иногда садились играть в шахматы или «Скрэбблс». Стоило мне только начать выигрывать, как Алекс строил такую грустную рожу, что я начинала истерически смеяться и в итоге падала со стула, умоляя его перестать.

«Ну конечно же, ты очень важен, – напечатала я. – Если бы в АНБ знали о силе Лица Грустного Щеночка, тебя бы уже вовсю клонировали в правительственной лаборатории».

С минуту Алекс что-то печатал, потом останавливался, потом печатал снова. Я подождала еще немного.

Может, это оно? Сообщение, после которого он перестанет мне отвечать? Или мы начнем обсуждать ту старую тему? Хотя, зная его, скорее всего, он просто скажет что-нибудь вроде: «Приятно было поговорить, но мне пора спать. Доброй ночи».

Треньк!

Я начала хохотать. В груди разлилось успокоительное тепло.

Это фотография. Размытый снимок, на котором освещенный тусклым фонарным светом Алекс делает свое печально известное лицо. Как и почти любое селфи, которое он когда-либо снимал, фотография сделана немножко снизу, и его голова кажется непропорционально длинной. Я запрокинула голову, все еще хохоча как безумная.

«Ах ты мерзавец! – напечатала я. – Сейчас час ночи, а мне хочется немедленно отправиться в приют и спасти какого-нибудь бедняжку».

«Ну-ну, – ответил Алекс. – Ты никогда не заведешь собаку».

В груди как-то болезненно кольнуло. Алекс самый аккуратный, чистоплотный и организованный человек из всех, что я знаю, но он ужасно любит животных, и я практически уверена, что он считает большим недостатком то, что я не готова взять на себя ответственность за питомца.

Я обернулась на одинокий засохший кактус, позабытый в дальнем углу балкона. Покачав головой, принялась набирать следующее сообщение.

«Как поживает Фланнери О’Коннор?»

«Мертва», – написал Алекс.

«Кошка, а не писательница!»

«Тоже мертва», – ответил он.

Сердце у меня замерло. Как бы я ни презирала эту кошку (и чувства наши были абсолютно взаимны), я знала, что Алекс ее просто обожал. А потом ко мне пришло осознание, что Алекс даже ничего не сказал мне о ее смерти, и это ранило меня еще сильнее.

«Алекс, мне так жаль, – быстро набрала я. – Господи. Мне ужасно жаль. Я знаю, как сильно ты ее любил. У этой кошки была замечательная жизнь».

«Спасибо», – только и ответил он.

Я смотрела на это единственное слово, не зная, что сказать дальше. Прошло четыре минуты, затем пять, затем десять.

«Мне пора спать, – наконец написал он. – Доброй ночи, Поппи».

«Ага, – ответила я. – И тебе».

А потом я просто сидела на балконе, пока разлившееся в груди тепло не исчезло окончательно.

Глава 3

Двенадцать летних сезонов назад

Я заметила его в первый же вечер ознакомительной недели в Чикагском университете. Одет он был в штаны цвета хаки и футболку с эмблемой университета – а ведь он провел в стенах этого замечательного учреждения всего часов десять. Я всегда представляла, что приехав, в большой город, тут же заведу дружбу с местной художественной интеллигенцией – и, прямо скажем, этот молодой человек ни на какую интеллигенцию похож не был. Но на вечеринке я была одна (как выяснилось, у моей соседки по общежитию в университете уже учились и друзья, и старшая сестра, так что она быстро смылась к ним), и этот парень тоже был один, так что почему бы и нет? Я подошла к нему, взмахнула стаканом в сторону его футболки и произнесла:

– Значит, ты учишься в Чикагском университете?

Он тупо на меня уставился.

Я неуверенно объяснила, что это была шутка.

Он в ответ пробормотал что-то про заляпанную в последний момент рубашку и то, что ему пришлось срочно переодеваться. Щеки у него порозовели. Мне стало неловко наблюдать за его страданиями.

А потом его глаза опустились вниз и расширились. На мне тогда был ярко-оранжевый комбинезон с цветочным принтом прямиком из семидесятых, но отреагировал он на этот факт так, словно вдобавок я держала в руках плакат с надписью «НА ХЕР ХАКИ».

Тогда я спросила у него, откуда он родом, потому что я понятия не имела, о чем еще поговорить с незнакомцем, с которым меня объединяет только то, что мы оба провели несколько часов на весьма невнятной экскурсии по кампусу и посетили парочку скучных лекций о жизни в Чикаго. А, ну еще и то, что мы ненавидим одежду друг друга.

– Огайо, – ответил он. – Я из Западного Линфилда.

– Да ты что! – воскликнула я. – А я из Восточного Линфилда.

Лицо его озарилось. Я это ликование не разделяла: как по мне, то, что вы оба из Линфилда, – это не лучшее сходство. Это как заболеть одним и тем же штаммом гриппа – есть, конечно, вещи и похуже, но и радоваться тут особо нечему.

– Меня зовут Поппи, – сказала я.

– Алекс, – представился он и пожал мою руку.

Когда вы представляете себе идеального лучшего друга, то звать его точно будет не Алекс. И выглядеть он вряд ли будет как школьный библиотекарь. Скорее всего, вы также не будете мечтать о том, чтобы ваш лучший друг старательно избегал смотреть людям в глаза и разговаривал тихим невыразительным голосом.

Мне пришло в голову, что если бы я понаблюдала за ним еще немного, а не сразу бы бросилась знакомиться, то легко угадала бы и его имя, и то, что он родом из Западного Линфилда. Эти два факта естественным образом сочетались с его брюками цвета хаки и эмблемой Чикагского университета на футболке.

Еще мне пришло в голову, что наша дальнейшая беседа будет становиться только скучнее, но делать мне было все равно нечего, так что я решила проверить эту теорию на практике.

– Для чего ты сюда приехал? – спросила я, и он озадаченно нахмурил брови.

– Для чего? – переспросил он.

– Ну, знаешь, – объяснила она, – я вот приехала, чтобы найти богатого нефтяного барона, которому срочно понадобилось обзавестись молодой женой.

Он снова тупо на меня уставился.

– Что ты изучаешь? – перевела я.

– А. Пока не уверен. Возьму курс юриспруденции, наверное. Или литературы. А ты?

– Еще не решила. – Я отсалютовала пластиковым стаканчиком. – В основном я здесь из-за пунша. Ну и чтобы быть подальше от южного Огайо.

За следующие пятнадцать мучительных минут нашего знакомства я выяснила, что Алекс получил академическую стипендию, а Алекс, в свою очередь, выяснил, что мне на учебу пришлось взять кредит. Я рассказала ему, что я в семье самая младшая и, кроме того, единственная девочка. Он же рассказал мне, что он старший и у него трое братьев. Потом он спросил, видела ли я местный спортивный зал, на что я искренне ответила: «Нет, а зачем?», после чего разговор сам собой затих. Теперь мы просто стояли, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Он был высоким, тихим и больше всего на свете жаждал посмотреть местную библиотеку.

Я была низенькая, громкая и отчаянно надеялась, что кто-нибудь вот-вот пригласит нас на нормальную вечеринку.

Когда мы наконец разошлись, я была полностью уверена, что больше никогда не заговорим.

И, полагаю, Алекс был уверен в том же самом.

В конце концов, он не сказал мне «Пока», или «До встречи», или «Может, обменяемся номерами?». Нет, он просто сказал: «Удачи в учебном году, Поппи».

И ушел.

Глава 4

Этим летом

– Ну как, ты подумала? – спросила Рейчел. Она неистово крутит педали велотренажера, да так, что пот льет с нее ручьем, но дыхание у нее ровное и спокойное. Мы, как всегда, нашли два тренажера в заднем углу зала, чтобы можно было спокойно поговорить и не отвлекать других.

– О чем подумала? – выдохнула я.

– О том, что делает тебя счастливой. – Рейчел налегла на педали сильнее, следуя команде тренера. Я же устало навалилась на руль. Педали я крутила с таким усердием, словно прорывалась через патоку. Я ненавижу физические упражнения: мне нравится сама мысль о том, что я занимаюсь спортом.

– Тишина, – выдохнула я, чувствуя пульсирующее в горле сердце. – Делает. Меня. Счастливой.

– И? – не отступила Рейчел.

– Те батончики с ванильно-малиновым кремом, – вспомнила я.

– И?

– Иногда счастливой меня делаешь ты! – отрезала я. По крайней мере, я постаралась, чтобы фраза звучала строго, но эффект был смазан одышкой.

– И закончили! – скомандовал тренер. По комнате прокатился облегченный вздох тридцати с лишним людей. Большинство тут же обмякло на своих велосипедах, некоторые и вовсе сползли прямо на пол, и только Рейчел элегантно сошла с тренажера, словно олимпийская гимнастка. Она вручила мне бутылку воды. Вместе мы вошли в раздевалку, а затем – на залитую слепящим светом улицу.

– Я не буду допытываться, – сказала Рейчел. – Возможно, для тебя это личное.

– Это Алекс, – выпалила я.

Рейчел остановилась и сжала мое запястье с такой силой, что я почувствовала себя в заложниках. Вокруг нас стремительно начала скапливаться пешеходная пробка.

– Что.

– Не в этом смысле, – поспешила объяснить я. – Я про наши совместные поездки в отпуск. Для меня это лучшее, что было в моей жизни.

И ничто с этим не сравнится.

Даже если я когда-нибудь выйду замуж или заведу ребенка, самым счастливым днем в моей жизни все равно останется тот день, когда мы с Алексом отправились в поход по окутанному туманом секвойному лесу. Когда мы подъехали на место, начал лить дождь, и дорогу размыло. Весь лес был в нашем распоряжении, так что мы сунули в рюкзак бутылку вина и двинулись в путь, а когда мы уверились, что рядом точно никого нет, то откупорили бутылку. Поочередно отпивая прямо из горла, мы шли по безмолвному неподвижному лесу.

Помню, как Алекс сказал: «Жаль, что поспать здесь нельзя. Знаешь, просто лечь и вздремнуть».

А затем мы подошли к огромному, полому внутри стволу дерева – вы, наверное, видели те деревья, что трескаются посередине и в итоге формируют что-то вроде деревянной пещеры. Со стороны это было похоже на две гигантские ладони, сложенные чашечкой.

Мы протиснулись внутрь и свернулись на усыпанной иголками сухой земле. Мы не спали, но отдохнули мы неплохо. Как будто, вместо того чтобы восстановить энергию через сон, мы просто насытились витающей в воздухе силой: всеми этими столетиями солнечного света и дождей, благодаря которым выросла предоставившая нам убежище секвойя.

– Ну значит, тебе нужно ему позвонить, – сказала Рейчел, ловко выдергивая меня из воспоминаний. – Никогда не понимала, почему ты не можешь с ним просто поговорить. По-моему, это глупо – терять такого важного человека из-за одной ссоры.

Я покачала головой:

– Я ему уже написала. Непохоже, что он хочет восстановить нашу дружбу, и уж точно он не хочет отправиться со мной в незапланированную поездку. – Я снова зашагала следом за Рейчел, поправляя на потном плече ремешок от спортивной сумки. – Слушай, может, ты со мной поедешь? Было бы весело. Мы сто лет никуда вместе не выбирались.

– Ты же знаешь – я нервничаю, когда приходится уезжать из Нью-Йорка.

– И что только сказал бы об этом твой психотерапевт? – поддразнила ее я.

– Она бы сказала: «Дорогая, что есть такого в этом Париже, чего нет на Манхэттене?»

– Ну… Эйфелева башня? – предположила я.

– Она тоже нервничает, когда я уезжаю из Нью-Йорка, – сказала Рейчел. – Нью-Джерси – это максимум, на который растягивается наша с ней незримая пуповина. Пойдем лучше выпьем сока. Эта сырная тарелка сформировала в моей прямой кишке самую настоящую пробку.

В пол-одиннадцатого вечера воскресенья я сидела на кровати с обжигающе-горячим ноутбуком на коленях. К тому времени в браузере было открыто уже с полдюжины различных окон, но мой список стран для отпуска далеко не продвинулся. В данный момент в нем значилось три пункта:

1. Ньюфаундленд

2. Австрия

3. Коста-Рика

Только я успела приступить к составлению заметок про наиболее интересные города и примечательные места каждой из стран, как на столе зажужжал телефон. Все воскресенье мне писала Рейчел, кляня на чем свет стоит молочные продукты, так что ничего особо интересного я не ожидала. Однако когда я взяла в руки телефон, на экране высветилось имя Александра Великого.

Теплое ощущение снова поселилось в моей груди, да так быстро, что голова у меня закружилась.

Прислал он мне какую-то фотографию. Я нажала «открыть», и моему взгляду предстала моя уморительно кошмарная фотография с выпускного, дополненная превосходной цитатой, которую я выбрала для подписи в школьном альбоме: «ПОКА».

«Ну нееееееет, – напечатала я, хохоча во все горло. Ноутбук я тут же отставила в сторону. – Где ты это вообще нашел?»

«В библиотеке Восточного Линфилда, – ответил Алекс. – Я обустраивался в классной комнате и тут вспомнил, что в школах хранят альбомы с выпускного».

«Ты предал мое доверие, – пошутила я. – Ну все, я иду к твоим братьям. Скажу им, чтобы они прислали мне твои детские фотки».

Он тут же мне прислал памятную фотографию Грустного Щеночка, снятую в пятницу: лицо размыто, уличные фонари отбрасывают на одежду яркий оранжевый отблеск.

«Ты злая», – написал он.

«Это что, стоковое фото, которое ты сохранил ради подобных случаев?» – спросила я.

«Нет, – ответил он. – Я сделал фото в пятницу».

«Как-то ты поздно гуляешь по Линфилду, – заметила я. – Что там вообще открыто в такой час? Закусочная?»

«Как выяснилось, если тебе исполнилось 21 год, в Линфилде полно развлечений, – ответил Алекс. – Я был в Бердисе».

Бердис – это бар (и, как утверждается, «и гриль»), оформленный в тематике гольфа. Стоит он напротив моей старшей школы.

«Бердис? – напечатала я. – Фу! Там же только учителя пьют!»

Алекс незамедлительно прислал мне еще одну фотографию Лица Грустного Щеночка, но на этот раз хотя бы свежую: на ней он был в серой футболке, его взъерошенные волосы торчали во все стороны, а за спиной виднелась деревянная спинка кровати.

Значит, он тоже сидит на кровати. И пишет мне. И когда он возился в своем классе, то не просто думал обо мне – он даже потрудился найти старый школьный альбом с моей фотографией.

Я заулыбалась во весь рот. От восторга у меня шумело в голове. Удивительнейшим образом этот разговор ощущался совсем как самое начало нашей дружбы: когда каждая эсэмэска кажется самой смешной на свете, а каждый быстрый созвон превращается в полуторачасовую беседу – пусть мы и встречались всего пару дней назад. Я вдруг вспомнила, как в один из наших первых телефонных разговоров – задолго до того, как я начала считать Алекса своим лучшим другом – я сказала, что я ему перезвоню, потому что мне нужно отойти в туалет. Затем мы снова созвонились, проговорили еще час, и тут уже Алексу понадобилось сделать перерыв по той же причине.

К тому моменту мне уже казалось глупым вешать трубку только для того, чтобы случайно не услышать журчание мочи в унитаз, поэтому я сказала, что он может не вешать трубку, если хочет. Алекс, конечно, предложением не воспользовался – ни тогда, ни после, – но я с тех пор часто писала прямо посреди разговора. С его разрешения, конечно.

А теперь вот я сидела и глупо трогала его фотографию кончиками пальцев – словно каким-то образом я могла почувствовать его прямо через экран, словно сейчас мы окажемся ближе, чем мы были все эти два года. В квартире была я одна, и никто меня не видел, но чувствовала я себя все равно по-идиотски.

«Шучу! – написала я. – Когда я в следующий раз приеду домой, нам нужно будет сходить надраться с миссис Лаутценхайзер».

Даже не подумав, я отправила сообщение, и тут до меня дошло. Рот мгновенно пересох.

Когда я в следующий раз приеду домой.

Мы.

Я, наверное, зашла слишком далеко? Звучало это так, будто мы должны провести время вместе, да?

Алекс на это никак не отреагировал. Просто написал:

«Лаутценхайзер стала трезвенницей. Еще она перешла в буддизм».

Ни положительной реакции на мое предложение, ни отрицательной. Это побудило во мне желание немедленно добиться ответа.

«Тогда, видимо, вместо этого нам придется сходить к ней за духовным просветлением», – написала я.

Алекс печатал ответ слишком уж долго. Все это время я сидела, скрестив пальцы на удачу, и усердно посылала Алексу телепатические приказы: не вздумай отказываться! Не вздумай!

Боже ты мой.

Я-то думала, что у меня все хорошо, что я оправилась от нашего дружеского разрыва, но теперь, когда мы снова разговариваем, я с каждой минутой скучаю по нему все больше.

Телефон завибрировал у меня в руках. Два слова:

«Видимо, да».

Не самый лучший результат, но хоть что-то.

Я была опьянена происходящим. Всеми этими фотографиями из выпускного альбома, обменом селфи, самой идеей, что Алекс сидит сейчас на кровати и пишет мне сообщения. Может, я давила на него слишком сильно, может, задавала слишком много вопросов, но остановиться я не могла.

Целых два года я мечтала попросить Алекса дать нашей дружбе еще один шанс, но я так боялась получить отрицательный ответ, что ни разу ничего не сказала.

Молчание нам воссоединиться не помогло. И я скучаю по нему: я скучаю по тому, как мы проводили время вместе, я скучаю по летним путешествиям. И я знаю – в моей жизни все еще есть одна вещь, которую я по прежнему очень-очень хочу, и у меня есть только один способ узнать, могу ли я ее получить.

«А ты, случаем, не свободен в школьные каникулы? – пока я это печатала, меня трясло так сильно, что зубы начали стучать. – Я думаю отправиться в отпуск».

Я сделала три глубоких вдоха и быстро нажала «отправить».

Глава 5

Одиннадцать летних сезонов назад

Иногда я видела Алекса Нильсена на территории кампуса, но мы ни разу не заговаривали, пока не кончился первый учебный год.

На самом деле все это устроила Бонни, моя соседка по общежитию. Когда она сказала, что у нее есть приятель с юга Огайо, который ищет попутчика для поездки домой, я и не подумала, что речь идет о том самом парне из Линфилда, которого я встретила в первый же вечер.

Основная причина моей недогадливости заключалась в том, что Бонни оставалась для меня полной загадкой. Все девять месяцев она появлялась на пороге общежития только для того, чтобы сходить в душ и переодеться, после чего отправлялась в квартиру своей сестры. То, что она вообще знала, что я из Огайо, было само по себе удивительно.

Я подружилась с несколькими девушками с нашего этажа – мы вместе ужинали, смотрели фильмы, ходили на вечеринки, – но Бонни не входила в наш тесный круг первогодок, подружившихся исключительно из необходимости обзавестись социальными отношениями. Так что идея, что ее другом мог оказаться тот самый Алекс из Линфилда, не пришла мне в голову, даже когда она дала мне его имя и номер телефона, чтобы мы могли договориться о встрече.

Когда я в назначенное время спустилась вниз и обнаружила Алекса, ждущего меня у машины, я удивилась. А вот по его спокойному, несколько страдальческому лицу было ясно, что он-то прекрасно был осведомлен о таком развитии событий.

На нем была та же самая футболка, что и в первый день нашей встречи, ну или он купил несколько запасных штук, чтобы можно было носить эмблему любимого университета без перерыва.

– Так это ты! – закричала я с другой стороны дороги. Он пригнул голову, заливаясь румянцем.

– Ага. – И не произнеся больше ни слова, он подошел ко мне, забрал сумки и принялся загружать их на заднее сиденье машины.

Первые двадцать пять минут мы ехали в неловком молчании. Еще хуже было то, что мы попали в жуткую пробку, так что уехали не так уж и далеко.

– У тебя есть аудиопровод? – спросила я, копаясь в центральной консоли. Алекс перевел на меня взгляд, и рот у него скривился.

– Зачем?

– Потому что я хочу проверить, смогу ли я прыгать через скакалку, пока пристегнута ремнем безопасности, – фыркнула я, складывая на место влажные салфетки и антисептик для рук, которые я успела переворошить в поисках кабеля. – А ты как думаешь? Чтобы мы могли послушать музыку.

Плечи Алекса приподнялись вверх, придавая ему сходство с черепахой, пытающейся спрятаться в панцирь.

– Что, прямо в пробке?

– Ну… – произнесла я. – Как бы да?

Его плечи поднялись еще сильнее.

– Тут столько всего творится…

– Мы едва движемся, – заметила я.

– Это да, – он поморщился. – Но мне сложно сосредоточиться. И все еще жмут на клаксоны, и…

– Ладно. Без музыки так без музыки. – Я откинулась на спинку кресла и вернулась к прежнему занятию: принялась бездумно таращиться в окно. Алекс вдруг многозначительно откашлялся, словно хотел что-то сказать, но не мог решиться.

– Да? – обернулась я.

– Не могла бы ты… перестать это делать? – Он дернул подбородком в сторону окна, и я поняла, что все это время барабанила по стеклу пальцами. Я сложила руки на коленях, но еще через какое-то время заметила, что машинально притопываю ногой.

– Я не привыкла к тишине! – начала оправдываться я, когда Алекс бросил на меня взгляд.

Я выросла в доме, где помимо меня существовали еще три большие собаки, кошка с легкими оперной певицы, два брата, играющие на трубе, и родители, которые считали, что запущенный на фоне канал телемагазина звучит «успокаивающе».

Я как-то приспособилась к тишине моей комнаты, страдающей острой нехваткой Бонни, но это… Сидеть в тишине, посреди пробки, с человеком, которого я едва знала, – это было уже слишком.

– Разве нам не нужно познакомиться и все такое? – спросила я.

– Мне нужно сосредоточиться на дороге, – ответил Алекс. Уголок его рта напрягся.

– Ладно.

Алекс вздохнул – впереди показался источник всех наших неприятностей. Авария. Оба пострадавших автомобиля уже переместили на обочину, но устранить затор это не слишком помогло.

– Ну конечно, – сказал он. – Людям обязательно нужно остановиться и посмотреть. – Затем он распахнул центральную консоль и принялся в ней копаться, пока не нашарил аудиокабель. – Держи. Выбирай, что хочешь поставить.

Я приподняла одну бровь.

– Ты уверен? Смотри, как бы тебе жалеть не пришлось.

Алекс нахмурился:

– Почему я должен буду об этом жалеть?

Я бросила взгляд на заднее сиденье его автомобиля. Его багаж был аккуратно сложен в подписанные коробки, мои же вещи были свалены в кучу, а после запиханы в мешки из-под грязного белья. Его машина (между прочим, с салоном, отделанным под дерево) была древней, но безукоризненно чистой. И пахло в ней так же, как пахло от Алекса, – кедровым деревом и немножко мускусом.

– Мне кажется, ты похож на человека, которому нравится… ну, все контролировать, – объяснила я. – Так что не знаю, найдется ли у меня музыка, которая тебе придется по вкусу. Шопена у меня в плеере нет.

Складка между бровями Алекса стала еще глубже.

– Может, я не настолько чопорный, насколько ты считаешь.

– Да ну? Значит, ты не возражаешь, если я включу «На Рождество я хочу только тебя» Мэрайи Кэри?

– Сейчас май, – ответил он.

– Буду считать это ответом на свой вопрос.

– Это нечестно. Какой варвар будет слушать рождественскую музыку в мае?

– А если бы сейчас было десятое ноября, – спросила я, – это было бы более подходящим или менее подходящим временем?

Алекс плотно сжал губы и взъерошил свои и без того растрепанные волосы. Они так и остались стоять вертикально вверх даже после того, как он опустил руки на руль – всему виной, я полагаю, статическое электричество. Еще я заметила, что Алекс истово чтил все гласные и негласные правила вождения – включая строгую позицию рук на руле, которую он не менял на протяжении всего этого времени. И хоть большую часть времени он ужасно сутулился, сейчас он сидел неестественно прямо.

– Ладно, – сказал он. – Мне не нравится рождественская музыка. Просто не включай ее, и все будет в порядке.

Я воткнула в телефон провод, включила колонки и нашла в плеере «Молодых американцев» Дэвида Боуи. И нескольких секунд не прошло, как лицо Алекса скривилось в гримасе.

– Что? – спросила я.

– Ничего, – твердо сказал он.

– Ты сейчас дернулся. Как будто тот, кто контролирует тебя, вдруг уснул.

Он с недоумением сощурился на меня.

– Что это вообще значит?

– Тебе не нравится песня, – обвинительным тоном заключила я.

– Неправда, – неубедительно соврал Алекс.

– Ты ненавидишь Дэвида Боуи.

– Вовсе нет! Дэвид Боуи тут ни при чем.

– Тогда в чем дело? – требовательно спросила я.

Алекс с шипением вздохнул.

– Саксофон.

– Саксофон, – повторила я.

– Ага. Мне… Я ненавижу звук саксофона. Если в песне есть саксофон – все, тут уже ничем не поможешь.

– Нужно предупредить Кенни Джи.

– Назови хоть одну песню, которую саксофон сделал лучше, – предложил Алекс.

– Погоди, мне нужно свериться с блокнотом, где я записываю все песни, в которых наличествует саксофон.

– Ни одной, – провозгласил Алекс.

– Уверена, на вечеринках с тобой очень весело.

– Нормально со мной на вечеринках.

– Вот только на концерты подростковых групп с тобой лучше не ходить.

Он бросил на меня косой взгляд.

– Ты действительно такая поборница саксофонов?

– Нет, но мне нравится ее изображать. Ты ведь еще не закончил? Что еще ты ненавидишь?

– Ничего, – ответил он. – Только рождественские песни и саксофоны. И каверы.

– Ковры? – не поняла я. – Это которые на полу лежат?

– Каверы песен, – терпеливо объяснил Алекс, и я расхохоталась.

– Ты ненавидишь каверы песен?

– Категорически не переношу, – подтвердил он.

– Алекс. Это все равно что сказать «я ненавижу овощи». Слишком расплывчато. Это полная бессмыслица.

– Вовсе нет, – настаивал он. – Смотри – если это хороший кавер, который придерживается оригинальной аранжировки песни, то, типа, зачем? А если это плохой кавер, который вообще ничем не похож на оригинал, – то, типа, какого вообще черта?

– О господи, – выдохнула я. – Да ты прямо как ворчливый старик.

Алекс нахмурился еще сильнее.

– А тебе, значит, все на свете нравится?

– По большей части, – согласилась я. – Да, я склонна любить окружающий мир.

– У меня тоже есть вещи, которые мне нравятся.

– Например? Модельки поездов и биография Авраама Линкольна? – предположила я.

– Меня определенно не привлекает ни то, ни другое. А что, ты ненавидишь поезда и Линкольна?

– Я же сказала. Мне почти все нравится. Меня очень легко порадовать.

– То есть?

– То есть… – Я недолго раздумывала над вопросом. – Вот например – когда я была маленькая, мы с Паркером и Принсом – это мои братья – садились на велосипеды и ехали в кинотеатр, даже не проверив, что сегодня будут показывать.

– Твоего брата зовут Принс? – спросил Алекс, подняв брови.

– Смысл истории был не в этом.

– Это его прозвище?

– Нет, – ответила я. – Он был назван в честь Принса. Моя мама – большой фанат «Пурпурного дождя».

– А в честь кого назван Паркер?

– Никого. Им просто нравится это имя. Но повторяю, ты упустил главный смысл.

– Все ваши имена начинаются с буквы «П», – продолжал мысль Алекс. – А как зовут твоих родителей?

– Ванда и Джимми, – ответила я.

– Значит, их зовут не на букву «П», – заключил Алекс.

– Нет, их зовут не на букву «П», – подтвердила я. – Просто одного ребенка они назвали Принсом, а другого – Паркером, а потом, полагаю, решили не отступать от тематики. И я снова говорю – ты упустил весь смысл!

– Прости. Продолжай, пожалуйста.

– Так вот, мы приезжали в кино, покупали билеты на ближайший сеанс и все шли смотреть какой-нибудь свой фильм.

Алекс снова нахмурился.

– Это еще зачем?

– Это тоже не главная суть истории.

– Ну а я не собираюсь оставаться в неизвестности, зачем ты смотрела фильм, который тебе даже не был интересен, да еще и в одиночку.

Я выдохнула.

– Это была такая игра.

– Игра?

– Прыжок через акулу, – торопливо объяснила я. – По факту это была обычная игра «Две правды и одна ложь», только мы описывали сюжет фильма. И если в фильме присутствовал так называемый «прыжок через акулу» – это когда сюжет принимает абсолютно неправдоподобный, смехотворный поворот, – то ты должен был в точности его описать. Но если в фильме такого нет, то ты должен был его выдумать. Потом мы угадывали, реальный ли это был сюжет или выдуманный, и если рассказчик выдумал сюжет, и ты об этом догадался, то ты получал пять баксов.

Вообще это была фишка моих братьев. Меня они просто брали за компанию.

Алекс молча смотрел на меня, и мои щеки покраснели. Я не знала, зачем я вообще рассказала ему об этой игре. Это вроде как семейная традиция Райтов, и я обычно не рассказывала о ней другим людям, чтобы избежать неловких вопросов. Наверное, для меня это не являлось чем-то личном, так что меня не слишком беспокоила перспектива того, что Алекс Нильсен будет тупо смотреть на меня немигающим взглядом или вовсе скажет, что любимая игра моих братьев – безнадежно идиотская затея.

– В общем, – продолжила я. – Смысл не в этом. Смысл вот в чем: я в этой игре была ужасающе плоха, потому что мне обычно все нравится. Если в фильме показывают, как шпион в идеально подогнанном костюме балансирует на двух несущихся по морю катерах, попутно отстреливаясь от злодеев, – я с удовольствием на это посмотрю.

Еще какое-то время Алекс кидал взгляд то на меня, то на дорогу впереди.

– Кинокомплекс Линфилд? – наконец, спросил он. Я никак не могла определить его выражение лица: то ли он был потрясен, то ли испытывал отвращение.

– Ого, – произнесла я, – а ты реально не поспеваешь за ходом истории. Да. Кинокомплекс Линфилд.

– Это тот, где залы постоянно оказываются мистическим образом затоплены? – в ужасе продолжил он. – Когда я был там в последний раз, я и до половины прохода не дошел, как услышал плеск.

– Зато он дешевый, – указала я. – И у меня есть резиновые сапоги.

– Мы ведь даже не знаем, что именно это за жидкость, Поппи, – сказал Алекс, морщась. – Ты могла подхватить какую-нибудь заразу.

Я раскинула руки в стороны.

– Ну, выгляжу я живой и здоровой, верно?

Алекс скорбно нахмурился.

– Что еще?

– Что еще?..

– …тебе нравится? – закончил он. – Помимо того, как смотреть случайные фильмы, в одиночестве сидя в затопленном кинозале.

– Ты мне что, не веришь?

– Вовсе нет, – ответил он. – Я просто восхищен. Одержим научным любопытством.

– Ладно. Дай подумать. – Я выглянула в окно. Мы как раз проезжали ресторанчик «П. Ф. Чанг». – Китайские рестораны! Обожаю, какие там все свойские. И то, что они везде абсолютно одинаковые, и то, что в большинстве из них всегда полные корзиночки с хлебом, и… О! – воскликнула я, прерывая саму себя. Я наконец-то вспомнила, что я ненавижу. – Бег! Я ненавижу бегать. В старшей школе я получила тройку в аттестат по физкультуре, потому что слишком часто «забывала» свою спортивную форму дома.

Уголок губ Алекса слегка изогнулся, и мои щеки обожгло жаром.

– Ну давай, вперед. Издевайся надо мной за то, что я получила тройку по физкультуре. Я же вижу, что ты изнемогаешь от желания.

– Дело не в этом, – ответил он.

– А в чем тогда?

Его слабая улыбка стала на миллиметр шире.

– Просто забавно. Я обожаю бегать.

– Серьезно? – взвыла я. – Ты ненавидишь саму концепцию каверов на песни, но обожаешь чувствовать, как твои ноги колотят по асфальту, все кости в теле дребезжат, сердце грохочет как безумное, а легкие горят огнем?

– Если тебя это утешит, – тихо сказал он, все еще слегка улыбаясь самым уголком рта, – еще я ненавижу, что в английском языке про корабли говорят «она».

Я даже рассмеялась от неожиданности.

– А знаешь что, – сказала я, – думаю, я тоже это ненавижу.

– Значит, мы договорились.

Я кивнула.

– Договорились. С этого момента феминизация кораблей отменяется.

– Рад, что мы уладили этот вопрос.

– Да, прямо камень с души упал. От чего еще нам стоит избавиться?

– Парочка идей у меня есть, – сказал Алекс. – Но сначала расскажи, что тебе еще нравится.

– Зачем? Ты меня что, исследуешь? – пошутила я. Уши у него заалели.

– Меня приводит в восторг встреча с человеком, который на регулярной основе пробирался через канализационные воды, только чтобы посмотреть абсолютно неизвестный фильм. Можешь меня за это засудить.

Следующие два часа мы обсуждали, что нам нравится, а что не нравится, и делали мы это самоотверженно, словно детишки, обменивающиеся коллекционными карточками. Все это время на заднем фоне играл мой плейлист, и если там и попадались тяжелые для переваривания песни с саксофоном, никто из нас этого не заметил.

Я рассказала, что люблю смотреть видео, где зверюшки разных видов дружат друг с другом.

Он рассказал, что ненавидит шлепанцы и проявления чувств в публичном месте. «Ноги – это личное», – настаивал он. Я же сказала, что ему срочно нужно обратиться за психологической помощью, но все это время хохотала в голос. Алекс продолжал делиться своими весьма специфическими вкусами, вызывая все новые взрывы смеха, и все это время в уголке его губ пряталась улыбка.

Словно он и сам знал, что до нелепого смешон.

Словно он совсем не возражал, что я очарована его странностями.

Я призналась, что ненавижу Линфилд и цвет хаки. Почему бы и нет? Мы оба прекрасно понимали: мы два человека, которым абсолютно нечем заняться, и мы вынуждены провести это время вместе, втиснутые в крошечную машину. Мы знали, что мы абсолютно несовместимы на фундаментальном уровне, и у нас не было ни единой причины пытаться произвести друг на друга впечатление.

Так что я без проблем сообщила:

– Человек в штанах цвета хаки выглядит так, словно у него вообще нет штанов. И личности тоже.

– Они прочные, ноские и хорошо со всем сочетаются, – начал спорить Алекс.

– Понимаешь, с некоторой одеждой дело обстоит так: смысл не в том, можно ли это носить, смысл в том, нужно ли это носить.

Алекс только махнул рукой, и обсуждение штанов было окончено.

– А что насчет Линфилда? – сказал он. – Что с ним не так? По-моему, для детей это просто отличное место.

Вопрос для меня был сложный, и отвечать мне на него не хотелось – даже человеку, с которым я навсегда расстанусь через несколько часов.

– Линфилд – это хаки среди городов Среднего Запада, – сформулировала я.

– Комфортный, – сказал он. – Прочный.

– И голый ниже пояса.

Алекс рассказал, что ненавидит тематические вечеринки, кожаные браслеты и ботинки с квадратными носами. И когда ты приходишь куда-нибудь, а твой друг или там дядюшка шутят на тему того, что «О боже мой! Да сюда любой сброд пускают!». И когда официанты называют его «приятель», или «босс», или «шеф». И мужчин, которые идут так, будто только что спрыгнули с лошади. И жилетки – вообще на ком угодно и в любом виде. И тот момент, когда компания делает групповые снимки, и тут кто-нибудь говорит: «А может, нам сделать какую-нибудь смешную фотку?»

– Я люблю тематические вечеринки, – сообщила я.

– Ну разумеется, – ответил он. – Ты в этом хороша.

Я сузила глаза и задрала ноги на приборную доску. Правда, тут же их спустила, когда заметила, что у рта Алекса залегла нервическая складка.

– Алекс, ты за мной следишь? – спросила я. Он одарил меня взглядом, преисполненным ужаса.

– Ты что такое говоришь?

Непередаваемое выражение его лица заставило меня снова захихикать.

– Расслабься, я шучу. Просто откуда тебе знать, что я хороша в тематических вечеринках? Я видела тебя только на одной, и она была совсем не тематической.

– Я не об этом. Ты просто… Вроде как всегда в каком-нибудь костюме, – и он поспешил добавить: – Я не в плохом смысле. Ты просто всегда одеваешься так…

– Сногсшибательно? – подсказала я.

– Смело, – закончил он.

– Какой удивительно неоднозначный комплимент.

Он вздохнул.

– Ты специально каждый раз неправильно меня понимаешь?

– Нет, – ответила я. – Думаю, для нас это вполне естественное положение вещей.

– Я имел в виду вот что: мне кажется, что для тебя тематическая вечеринка – это просто обычный вторник. А для меня это значит, что я буду два часа стоять перед шкафом, пытаясь понять, как мне собрать костюм мертвой кинозвезды из десяти одинаковых рубашек и пяти одинаковых брюк.

– Ты мог бы попробовать не покупать одежду оптом, – предложила я. – Или просто надеть свои штаны цвета хаки и всем говорить, что ты эксгибиционист.

На лице Алекса отразилась гримаса отвращения, но в остальном он мой комментарий полностью проигнорировал.

– Я ненавижу решать, какую одежду купить, – сказал он, жестикулируя в воздух одной рукой. – А если я пытаюсь купить костюм, то все становится еще хуже. Торговые центры буквально вызывают у меня оторопь. Там просто… Столько всего. Я даже не знаю, как мне выбрать подходящий магазин, не то что вешалку с костюмами. Я всегда покупаю одежду через интернет, и если мне что-то понравилось, я тут же заказываю минимум штук пять.

– Ну, если тебя когда-нибудь пригласят на тематическую вечеринку, куда ты сможешь пойти, потому что тебе пообещают отсутствие шлепанцев, КПК и саксофонов, – сказала я, – я с удовольствием свожу тебя по магазинам.

– Ты серьезно? – Он даже на дорогу смотреть бросил. Я вдруг заметила, что день превратился в вечер и на улице уже темно. Из динамиков лился скорбный голос Джони Митчелл, выводящей «Опьянена тобой».

– Ну разумеется, я серьезно, – ответила я. Может, у нас и было ровным счетом ноль общего, но мне вдруг начало нравиться наше знакомство. Весь этот год я чувствовала, что должна вести себя наилучшим образом, словно я была на собеседовании, которое определит – получу ли я новых друзей, новую жизнь, признание, наконец.

Но сейчас, как ни странно, я ничего такого не ощущала. Да и к тому же я люблю ходить по магазинам.

– Было бы здорово, – продолжила я. – Ты был бы моим живым Кеном. Ну, знаешь, муж Барби. – Я подалась вперед, чтобы прибавить звука у колонок. – К слову о вещах, которые мне нравятся, – обожаю эту песню.

– Я ее пою в караоке, – сообщил Алекс.

Я разразилась хохотом, но по его огорченному лицу быстро поняла, что он не шутит, что сделало ситуацию только веселее.

– Я не над тобой смеюсь, – быстро выдавила я. – По-моему, это очаровательно.

– Очаровательно? – с непонятным выражением лица переспросил Алекс.

Я не могла понять, смутился он или обиделся.

– Я имею в виду… – Я замолчала и принялась открывать окно, чтобы впустить в машину немного свежего воздуха. Затем я отлепила от мокрой шеи волосы и свернула их в узел, подложив под голову. – Ты просто… – Я попыталась подобрать подходящие слова. – Наверное, ты не такой, как я о тебе думала.

Алекс мрачно нахмурился:

– И что ты обо мне думала?

– Не знаю, – ответила я. – Что ты просто какой-то парень из Линфилда.

– Я действительно какой-то парень из Линфилда, – подтвердил он.

– Какой-то парень из Линфилда, который поет в караоке «Опьянена тобой», – поправила его я, а затем снова зашлась в приступе хохота.

Алекс едва заметно улыбнулся и покачал головой.

– А ты, значит, какая-то девушка из Линфилда, которая поет в караоке… – Он секунду раздумывал. – «Королева танцев»?

– Время покажет, – ответила я. – Я никогда не была в караоке.

– Серьезно? – Он обернулся на меня с искренним изумлением, написанным на лице.

– Разве в большинство караоке-баров не пускают только с двадцати одного года?

– Не все бары работают по лицензии, – сказал он. – Нам обязательно нужно сходить. Когда-нибудь летом.

– Ладно, – ответила я. То, как быстро я согласилась, удивило меня не меньше, чем его неожиданное приглашение. – Должно быть весело.

– Ладно, – сказал он. – Классно.

Итак, теперь у нас было запланировано уже два совместных похода.

Наверное, это делает нас друзьями? Ну, вроде как.

Сзади нас нагоняла машина, прижимаясь все ближе. Алекс невозмутимо включил поворотник и перестроился на другую полосу шоссе. Каждый раз, когда я бросала взгляд на спидометр, то видела, что он ведет машину с ровно допустимой скоростью – не больше и не меньше. Изменять своей привычке из-за одного спешащего водителя он явно не собирался.

Пожалуй, я с самого начала могла бы догадаться, каким осторожным водителем будет Алекс. С другой стороны, как я уже сегодня выяснила, когда ты строишь догадки о людях, иногда ты оказываешься в корне не права.

Постепенно липкие, испещренные огнями остатки Чикаго остались позади, и теперь по обе стороны от нас цвели обширные поля Индианы. Мой плейлист без всякого видимого смысла переключался с Бейонсе на Нейла Янга, а оттуда – на Шерил Кроу и ЛСД Саундсистем.

– А тебе и правда все нравится, – поддразнил меня Алекс.

– За исключением бега, Линфилда и хаки, – согласилась я.

Его окно было закрыто, а мое открыто. В темноте мы летели через плоскую равнину, трясясь на неровной дороге, мои волосы развевал ветер, за громким свистом которого я почти не слышала, как Алекс фальшиво подпевает песне «Одного тебя» группы «Херт». Но вот он добрался до припева, и дальше мы уже поем вместе, срываясь на абсолютно кошмарный фальцет, руки возбужденно взмывают в воздух, словно дирижируя невидимым ансамблем, лица искажены, а старенькие динамики машины натужно жужжат.

В тот момент он был таким драматичным, таким пылким, таким абсурдно-нелепым, что казался совершенно другим человеком, а не тем кротким парнишкой, которого я встретила на вечеринке в честь начала ознакомительной недели.

Может быть, подумала я, Тихий Алекс – это что-то вроде пальто, которое он надевает перед тем, как выйти на улицу.

Может, на самом деле под ним прячется Алекс Обнаженный.

Ладно, над этим именем нужно хорошенько подумать. Смысл был в том, что этот Алекс начинал мне нравиться.

– А что насчет путешествий? – спросила я, улучшив момент между песнями.

– А что с ними? – спросил он.

– Любишь или ненавидишь?

Он раздумывал над ответом, сжав губы в тонкую линию.

– Сложно сказать, – наконец ответил он. – Я нигде особенно-то и не был. Много о чем читал, но своими глазами ничего из этого не видел.

– И я, – сказала я. – Пока еще нигде не была.

Он подумал еще немного.

– Люблю, – сказал он. – Наверное, все-таки люблю.

– Да, – кивнула я. – И я.

Глава 6

Этим летом

На следующее утро я отправилась прямиком в кабинет Свапны, и несмотря на то, что с Алексом мы переписывались до поздней ночи, чувствовала я себя странно взвинченной. По дороге я купила ей американо со льдом и теперь со стуком поставила стаканчик на стол. Свапна, корпевшая над макетом предстоящего осеннего выпуска, вздрогнула и подняла на меня взгляд.

– Палм-Спрингс, – объявила я.

Выражение изумления на ее лице сменилось легкой улыбкой, тронувшей уголки острых губ. Она выпрямилась на стуле и сложила на груди идеально загорелые руки, прекрасно сочетающиеся с пошитым по фигуре черным платьем. Огромное обручальное кольцо поймало свет лампы, и ярко-красный рубин вспыхнул огнем.

– Палм-Спрингс, – повторила она. – Хорош для любого сезона. – Она подумала немного и взмахнула рукой. – Разумеется, это настоящая пустыня, но в континентальных штатах сложно найти более спокойное место для отдыха. А мы все-таки называемся «П + О».

– Именно! – воскликнула я, делая вид, что с самого начала именно это и имела в виду. На самом деле мой выбор не имел никакого отношения к журналу, но имел самое прямое отношение к Дэвиду Нильсену, младшему брату Алекса, который собирался на следующей неделе обручиться с любовью всей своей жизни.

В Калифорнии, а именно – в Палм-Спрингс.

Это была помеха, которой я никак не ожидала: Алекс уже успел запланировать поездку на следующую неделю – побывать на свадьбе у своего брата. Когда он об этом сказал, я была абсолютно раздавлена. Все же я ответила, мол, хорошо, я понимаю, попросила его поздравить Дэвида, отправила сообщение и отложила телефон в сторону, полагая, что беседа окончена.

Но я ошибалась и еще спустя два часа обмена сообщениями сделала глубокий вдох и попыталась протолкнуть идею о том, чтобы он немного растянул свою трехдневную поездку и провел несколько дней со мной. За счет «О + П», разумеется. И Алекс не просто согласился, но даже предложил мне заглянуть на свадьбу.

Так что все замечательно сходилось.

– Палм-Спрингс, – снова повторила Свапна. Глаза ее подернулись дымкой, пока она всецело рассматривала эту идею. Затем она вдруг очнулась от своего транса и потянулась к клавиатуре. С минуту она что-то печатала, затем рассеянно потерла подбородок, читая с экрана. – Разумеется, нам придется подождать до зимы. Летом туризм в Палм-Спрингс совсем не развит.

– Именно это и замечательно! – затараторила я, начав слегка паниковать. – В Спрингсе столько всего происходит летом, и народу там немного, и это дешевле. Почему бы мне не вернуться к корням? Знаете, мои статьи о том, как сделать поездку подешевле?

Свапна задумчиво пожевала губами:

– Наш бренд призван вызывать у потребителей жгучее желание. Читатель должен захотеть получить высококлассный отдых.

– И Палм-Спрингс – вершина их мечтаний! – заверила ее я. – И мы покажем это читателям. А потом объясним, как это получить.

Темные глаза Свапны зажглись, пока она обдумывала эту мысль, и в моей груди затеплилась надежда.

А затем она моргнула и отвернулась к экрану компьютера.

– Нет.

– Что? – машинально выговорила я. Мой мозг просто не мог должным образом обработать то, что только что произошло. Не может так быть, чтобы именно из-за моей работы все пошло не по плану.

Свапна издала сочувственный вздох и наклонилась ко мне, поставив локти на стеклянную поверхность стола.

– Послушай, Поппи, я ценю твою идею, просто это не подходит под формат журнала. Это смешение концепций.

– Смешение концепций, – механически повторила я. Ступор все еще не прошел, так что сформулировать какую-нибудь более внятную фразу я не смогла.

– Я думала об этом все выходные и решила, что ты отправишься на Санторини. – Она взглянула на макет журнала, разложенный на столе, и шестеренки в ее мозгу закрутились. Вмиг она превратилась из сочувствующей, но придерживающейся профессионализма Свапны в сосредоточенного гения-журналиста Свапну. Она уже все решила. Свапну в такие моменты окружало поле невероятной уверенности, и я поймала себя на том, что уже стою на ногах и собираюсь уходить. В мозгу, правда, все еще вертелись бесконечные «Но ведь!», снова и снова.

Но ведь это наш шанс все исправить.

Но ведь я не могу так быстро сдаться.

Но ведь это то, чего я хочу.

Мне совсем не нужны роскошные, выбеленные ветром улочки Санторини и сияющее море до самого горизонта.

Мне нужен Алекс, нужна пустыня в мертвый летний сезон. Нужно шататься по улочкам, заходя в любое приглянувшееся место, даже не проверяя отзывы на Трипадвайзере. Нужны дни, полные незапланированных событий, нужно оставаться на ногах допоздна, нужно часами сидеть в пыльных книжных магазинчиках, мимо которых Алекс просто не мог пройти, нужно заходить в антикварные магазинчики, заваленные барахлом и полные бацилл, и Алекс будет стоять у входа, напряженный, но терпеливый, и ждать, пока я закончу мерить шляпы, принадлежащие давно мертвым людям. Вот чего я хочу.

Я стояла у двери в кабинет с колотящимся сердцем, пока Свапна не подняла голову от макета. Ее брови вопросительно взметнулись ввысь, как бы вопрошая: «Ну что еще, Поппи?»

– Отдайте Санторини Гаррету, – сказала я.

Свапна растерянно на меня заморгала.

– Мне нужен перерыв, – выпалила я. – Отпуск – настоящий отпуск.

Губы Свапны сжались в тонкую линию. Она явно была озадачена, но не собиралась на меня давить, выпытывая подробности, – что было просто замечательно, потому что я понятия не имела, как все это ей объяснить.

Она просто кивнула:

– Тогда отправь мне даты.

Я развернулась и направилась к своему столу, чувствуя себя спокойнее, чем за все последние месяцы. Вот только когда я опустилась на стул, до меня наконец-то дошла реальность, в которой я оказалась.

Обычная поездка по стандартам «О + П», и за их счет, – это совсем не то же самое, что поездка, которую могу себе позволить я на свои собственные деньги. А Алекс так вообще учитель в старшей школе, и к его докторской степени прилагается сопутствующий кредит на обучение. Он абсолютно точно не сможет разделить со мной расходы. Я вообще сомневалась, что он согласился бы со мной поехать, зная, что платить за все мне придется самостоятельно.

Но, может, это и к лучшему. В те времена, когда нам приходилось считать каждый цент, мы получали от путешествий несравненное удовольствие. Все пошло под откос только с появлением в моей жизни «О + П». У меня все получится: я смогу спланировать идеальное путешествие, раньше ведь получалось. И Алекс вспомнит, как замечательно все было.

Я достала из кармана телефон и некоторое время раздумывала над подходящим сообщением.

«Я тут подумала: а давай в нашей поездке все будет по-старому. Чтоб до ужаса дешево, никаких профессиональных фотографов, никаких пятизвездочных ресторанов. Просто посмотрим на Палм-Спрингс с точки зрения нищего академика и интернет-журналистки».

Через несколько секунд пришел ответ:

«А журнал не против отсутствия фотографа?»

Я машинально закрутила головой, словно на плечах у меня сидели по чертенку и ангелочку, которые по очереди тянули меня за уши. Я не хотела врать Алексу.

Но журнал и правда не против. Я беру неделю отгула, так что я свободна.

«Ага, – написала я. – Если ты за, то все уже улажено».

«Конечно, – ответил он. – Звучит отлично».

Звучало и правда отлично. И будет отлично. Я сделаю все на высшем уровне.

Глава 7

Этим летом

Как только шасси самолета коснулось взлетной полосы, четверо младенцев, коротавшие все шесть часов полета за невыносимыми воплями, немедленно заткнулись.

Я достала из сумочки телефон и отключила авиарежим, приготовившись к тому, что сейчас меня сметет волной входящих сообщений от Рейчел, Гаррета, мамы, Дэвида Нильсена и, наконец, Алекса.

Рейчел витиевато просила при первой же возможности сообщить ей, что мой самолет не разбился и его не засосало в Бермудский треугольник. Также она сказала, что одновременно молится за удачную посадку и уверена в благоприятном исходе.

«Долетела в целости и сохранности и уже по тебе скучаю», – написала я и открыла сообщение от Гаррета.

«Спасибо тебе ОГРОМНОЕ за то, что не полетела на Санторини, – писал мне Гаррет. И следующим сообщением: – Но вообще… Довольно странное решение, ИМХО. Надеюсь, ты в порядке…»

«Я в полном порядке, – ответила я ему. – Просто в последний момент у меня нарисовалась свадьба, а Санторини был твоей идеей. Пришлешь мне побольше фоток, чтобы я могла как следует пожалеть о своих жизненных приоритетах?»

Затем я открыла сообщение от Дэвида.

«Я ТАК РАД, что ты приедешь вместе с Алом! Тэм тоже не терпится с тобой познакомиться. Мы тебя очень ждем!»

Из всех братьев Алекса Дэвид всегда был моим любимчиком. Правда, я до сих пор не была уверена, что он достаточно взрослый для того, чтобы вступать в брак.

Когда я сказала это Алексу, он написал мне следующее:

«Ему двадцать четыре. Не могу представить себе, чтобы я в таком возрасте согласился на брак, но все мои братья женились рано. Да и Тэм замечательный. Даже папа с этим согласен. Он прикрепил на заднее стекло автомобиля надпись «Я ГОРДЫЙ ХРИСТИАНИН, И Я ЛЮБЛЮ СВОЕГО СЫНА-ГЕЯ».

Я даже кофе от смеха поперхнулась, когда это прочитала. В этом был весь мистер Нильсен, да и с нашей с Алексом старой шуткой о том, что Дэвид – любимчик семьи, эта история сочеталась неплохо. Алексу не позволяли даже слушать любую музыку, кроме церковного хора, пока ему не стукнуло четырнадцать и он не пошел в старшую школу. Когда же он решил отправиться в светский университет, мистер Нильсен устроил настоящий траур.

Но на самом деле мистер Нильсен очень любил своих сыновей, и он всегда занимал их сторону в тех вопросах, которые напрямую касались их личного счастья.

«Если бы ты женился в двадцать четыре, тебе бы пришлось жениться на Саре», – написала я.

«А тебе – на Гиллермо», – ответил он.

Я в ответ просто отправила Алексу его же собственную фотку с Лицом Грустного Щеночка.

«Умоляю, скажи, что ты больше по нему не сохнешь», – попросил Алекс. Они с Гиллермо никогда не ладили.

«Конечно, нет, – написала я. – Но это не мы с Ги постоянно друг друга мучили и вечно то расставались, то снова сходились. Это ваша с Сарой фишка».

Алекс печатал, потом останавливался, потом снова начинал печатать, и длилось это так долго, что я начала задаваться вопросом, не специально ли он капает мне на нервы.

Но он так ничего мне и не ответил. Только на следующий день прислал картинку: фотография черного халата, на спине которого стразами было выложено: «ГЛАВНАЯ СУЧКА В СПА». Комментарий Алекса гласил:

«Форма для летнего путешествия?»

Совсем не похоже на разумный аргумент, который можно было бы применить в нашем споре. Таким образом с темы Сары мы соскочили, что дало мне понять – между ними творится какая-то ерунда. Опять.

И даже теперь, когда я сидела в тесном и душном самолете, выруливающим в сторону Лос-Анджелеса, и пыталась прийти в себя после детских криков, одна мысль об их с Сарой возобновившихся отношениях вызывала у меня легкую тошноту. Мы с ней никогда не были друг от друга в восторге. Я сомневалась, что, если они встречаются, она одобрила бы наш с Алексом совместный отпуск. А вот если они только собираются снова начать встречаться, тогда, вполне возможно, это наше последнее летнее путешествие.

Они поженятся, заведут детишек, начнут возить их в Диснейленд, и никогда мы с Сарой не станем достаточно хорошими подругами, чтобы мне позволили быть частью жизни Алекса.

Я засунула эту мысль куда подальше и принялась набирать сообщение Дэвиду:

«Я ТАК СЧАСТЛИВА И БЛАГОДАРНА ЗА ТО, ЧТО ВЫ МЕНЯ ПОЗВАЛИ!»

Он в ответ прислал мне гифку с танцующим медведем, и я перешла к диалогу с мамой.

«Обними и поцелуй за меня Алекса:)», – написала она, привосокупив в конце напечатанный смайлик. Ей так и не удалось научиться пользоваться эмодзи, а когда я пыталась ей объяснить, она выходила из себя. «Зачем, если я просто могу напечатать то, что мне нужно?» – каждый раз повторяла мама.

Мои родители никогда не были любителями перемен.

«Хочешь, я заодно его еще и за задницу ухвачу?» – поинтересовалась я.

«Если думаешь, что это поможет, – вперед, – незамедлительно ответила она. – Я уже устала ждать внуков».

Я только закатила глаза и закрыла диалог. Мама всегда восхищалась Алексом, и частично из-за того, что он вернулся в родной Линфилд. В глубине сердца мама лелеяла надежду, что в один прекрасный день мы внезапно осознаем, что все это время были влюблены в друг друга, после чего я тут же перееду в Огайо и немедленно начну рожать детей. Что касается моего отца, то он человек во всех отношениях заботливый и любящий, но крайне устрашающий. Алекс его всегда побаивался, и как только тот появлялся с ним в одной комнате, немедленно закрывался.

Папа – человек крупный и со звучным, как труба, голосом. Еще он, как и многие мужчины его возраста, человек крайне рукастый, а еще – имеет особенность задавать множество грубых вопросов, граничащих с невежливостью. Не то чтобы он надеется на какой-то определенный ответ, просто он очень любопытный и не очень отдает себе отчет в том, как он выглядит со стороны.

И, как и все члены семьи Райтер, он крайне плохо контролирует голос. Скажем, когда незнакомец вдруг слышит, как моя матушка орет: «А ты уже пробовал этот виноград? Он на вкус как сахарная вата! Просто пальчики оближешь! Дай-ка я тебе его помою… Ой, сначала нужно вымыть миску. О нет! Все тарелки в холодильнике – мы их как крышки для остатков ужина используем! Вот, держи прямо в руки!» – в общем, это уже может быть немного чересчур. Но потом в дело вступает мой отец и, нахмурив брови, громогласно произносит вопрос вроде: «А ты голосовал на прошлых выборах?» – и вот ты уже чувствуешь, что тебя запихнули на допрос к офицеру полиции, которому агент ФБР только что дал на лапу и попросил быть построже.

Первый раз Алекс появился на пороге моего дома в лето нашего настоящего знакомства – он пришел отвезти меня в караоке. Тогда я пыталась оградить его от родителей как могла – и для его спокойствия, и, что немаловажно, для моего.

К концу нашего путешествия из Чикаго в Линфилд я уже знала Алекса достаточно, чтобы понимать: для него войти в наш крохотный домишко, до предела набитый всякими безделушками, пыльными фоторамками и собачьей перхотью, – это как вегетарианцу оказаться на экскурсии по скотобойне.

Я не хотела, чтобы ему было неудобно, и так же горячо я не желала, чтобы он плохо отнесся к моей семье. Пусть мои родители странные, неаккуратные, шумные и невоспитанные – они были чудесными людьми, и я на собственном горьком опыте научилась, что, впервые придя в наш дом, замечают это немногие.

Так что я сказала Алексу, что встречусь с ним у дороги, но, поскольку я не запретила ему строго-настрого приближаться к дому, Алекс – будучи Алексом Нильсеном – все равно позвонил во входную дверь. Воспитанный в духе хороших мальчиков прямиком из пятидесятых годов, он решительно был настроен представиться моим родителям, чтобы они «не волновались» из-за того, что их дочь уезжает в ночи с незнакомым молодым человеком.

Заслышав дверной звонок, я со всех ног побежала к эпицентру разгорающегося хаоса. К сожалению, я уже успела обуться в свои винтажные туфли, украшенные розовыми перьями, а в них я ковыляла недостаточно быстро. К тому времени, как я спустилась с лестницы, Алекс уже стоял посреди коридора, что значило: по бокам от него возвышались шаткие колонны, сложенные из коробок со всякой ненужной всячиной; вокруг прыгали наши собаки – две очень старые и очень плохо воспитанные хаски; а множество развешанных по стенам семейных фотографий пялились на него немигающим взглядом.

В тот самый момент, как я стремительно обогнула лестницу и уже мчалась по коридору, раздался трубный глас моего папы.

– С чего ты вообще решил, что мы будем волноваться из-за того, что вы идете куда-то вместе посидеть? – спросил он. – Хм. А когда ты сказал, что вы идете куда-то вместе посидеть, ты, случайно, не имел в виду, что вы…

– Нет! – встряла я, оттаскивая за ошейник самого похотливого нашего пса, Руперта, пока он не успел оседлать ногу Алекса. – Ничего подобного. Точно не в этом смысле. И тебе точно не нужно ни о чем волноваться. Алекс очень медленно водит машину.

– Я это и пытался сказать, – промямлил Алекс. – Про скорость. Я вожу, соблюдая скоростное движение. Я просто хотел сказать, что вам не о чем беспокоиться.

Папа нахмурился, и лицо Алекса побелело как мел. Не знаю, что тогда испугало его больше – мой отец или слой пыли, густо покрывающий все плинтусы в коридоре. Что интересно, до этого самого момента я ни разу не обращала на это никакого внимания.

– Пап, ты видел машину Алекса? – быстро проговорила я, пытаясь его отвлечь. – Она жутко старая. И телефон у него тоже старый. Алекс им пользуется, наверное, лет семь уже.

Его лицо быстро сменило цвет с пепельно-белого на красный, но для отца моя маленькая ложь сработала отлично: теперь он смотрел на Алекса с выражением заинтересованности и легкого одобрения.

– Правда? – спросил он.

Даже спустя столько лет я помню, как Алекс перевел взгляд на меня, пытаясь получить хоть какую-то подсказку, что ему следует делать дальше. Я едва заметно кивнула.

– Да? – ответил он. Папа обрадованно сжал его плечо, да с такой силой, что Алекс болезненно поморщился.

– Всегда лучше починить, чем купить новое! – радостно возвестил папа, улыбаясь во все зубы.

– Что купить? – закричала из кухни мама. – Что-то сломалось? С кем ты говоришь? Поппи? Кто-нибудь хочет шоколадных крендельков? Сейчас, только найду чистую тарелку…

Прощание растянулось на двадцать минут – минимальное количество времени, которое требуется для того, чтобы покинуть наш дом, но в конце концов мы смогли вырваться на свободу.

– Твои родители, кажется, милые, – только и сказал Алекс, пока мы шли до машины.

– Еще бы, – ответила я чуть более агрессивно, чем стоило бы. Я словно подначивала его: давай-давай, скажи все, что ты думаешь о метровом слое пыли, и о напрыгивающих на тебя хаски, и о двух миллиардах детских рисунков, висящих по всей кухне, и о всех остальных жутких вещах, которыми славен наш дом. Алекс, конечно, ничего не сказал. В конце концов, он был Алексом – хотя тогда я еще и не понимала, что это значит.

За все те годы, что я с ним знакома, он ни разу не сказал ни о ком дурного слова. А когда Руперт умер, Алекс даже отправил букет цветов в мою общажную комнату. В сопроводительной открытке значилось: «После всего, что между нами было, я чувствовал с Рупертом особенную связь, – пошутил он тогда. – Нам будет его не хватать. И если тебе что-нибудь нужно, Поп, то я здесь. Всегда».

Не то чтобы, конечно, я запомнила этот текст наизусть.

И не то чтобы, конечно, я до сих пор храню эту открытку в обувной коробке, полной самых важных для меня открыток и бумажных писем.

И когда в нашей с Алексом дружбе настал вынужденный перерыв, я совершенно точно не мучила себя мыслью, что эту открытку стоит выбросить, потому что, как оказалось, «всегда» рано или поздно подходит к концу.

В это мгновение снова начал вопить младенец, выдергивая меня из мыслей. К счастью, мы уже почти прибыли на место, так что скоро это все закончится, подумала я.

А потом я увижу Алекса.

По моему позвоночнику пробежала дрожь, и желудок снова болезненно сжался.

Я открыла последнее непрочитанное сообщение в моем списке входящих – то, которое прислал Алекс.

«Только что приземлились», – написал он.

«Я тоже», – ответила я.

А что сказать еще, я не знала. Мы переписывались уже больше недели, ни разу так и не заговорив о той богами проклятой поездке в Хорватию, и в конце концов мне даже начало казаться, что все нормально. А теперь я вспомнила – я не видела Алекса вживую уже больше двух лет.

Я не дотрагивалась до него, не слышала его голоса. Не разговаривала с ним. Нам обоим наверняка будет очень неловко, в этом я была почти уверена.

И я, конечно, невероятно рада, что скоро с ним увижусь – но сейчас я поняла, что эта мысль также приводит меня в ужас.

Нужно выбрать, где мы встретимся. Кому-то нужно предложить место. Я попыталась вспомнить планировку местного аэропорта, покопавшись в туманных воспоминаниях, – все эти переплетения эскалаторов и дорожек, которых за четыре с половиной года работы в «О + П» я перевидала великое множество.

Если предложить ему встретиться у пункта выдачи багажа, то значит ли это, что мы, как полные идиоты, будем долго-долго идти навстречу друг другу, пока наконец не окажемся достаточно близко, чтобы заговорить? А потом что? Мне нужно его обнять?

В отличие от Райтов, Нильсены не слишком-то любят обниматься. Это наша семья славится тем, что нам обязательно нужно схватить любого человека, или взять его под локоть, или шлепнуть по плечу, или стукнуть, или как следует стиснуть в объятиях, или пихнуть – в общем, подкрепить слова действием. Трогать других людей – это мое естественное состояние. Однажды я машинально обняла на прощание сантехника. Он любезно сообщил мне, что женат, а я в ответ немедленно его поздравила.

Когда мы с Алексом еще были близкими друзьями, то обнимались постоянно. Но это было тогда, давно. Когда ему было со мной комфортно.

Я стащила с верхней полки чемодан на колесиках и поставила его прямо перед собой. Несмотря на тонкий свитер, подмышки были уже мокрыми от пота, потной была и шея. Волосы я завязала в хвост и убрала повыше, но это совсем не помогло.

И все же полет, занявший, казалось, целую вечность, наконец закончился.

Это странно – пока мы летели, я постоянно смотрела на часы, и каждый раз оказывалось, что прошла всего минута или две, хотя по ощущениям – целый час. А теперь время словно решило отыграться за то, как медленно оно тянулось, пока я ютилась в своем слишком маленьком кресле экономкласса, трясясь на воздушных ямах, – теперь минуты пролетают слишком быстро, так быстро, что я даже не успеваю собраться с мыслями.

В глотке совсем пересохло, а голова невыносимо ныла. Я вышла из самолета, спустилась по рукаву в аэропорт, отступила в сторонку, чтобы не стоять на дороге у других людей, и потянулась в карман за телефоном. Мокрыми от волнения руками начала печатать:

«Встречаемся у пункта выдачи…»

– Привет.

Я стремительно обернулась на голос.

Алекс улыбался. Веки у него были как всегда сонно прикрыты, с плеча свисала сумка с ноутбуком, а на шее висели наушники. Волосы его были в полнейшем беспорядке – в отличие от отутюженных, без складочки темно-серых брюк, застегнутой на все пуговички рубашки и идеально чистых кожаных ботинок.

Алекс сделал навстречу мне последний шаг, уронил на пол сумку и заключил меня в объятия.

Это было так абсолютно естественно – привстать на цыпочки, обхватить его талию руками, уткнуться лицом ему в грудь, вдохнуть его запах. Кедр, мускус, лайм. Алекс Нильсен – настоящий раб своих привычек.

Та же невероятная прическа, тот же чистый, теплый аромат, тот же гардероб (разве что со временем его одежда стала выглядеть немного качественнее, чем во времена студенчества). И он точно так же, как и всегда, сцепил свои руки у меня за спиной и притянул в объятия, чуть не оторвав от пола; и точно так же, как и всегда, объятия Алекса крепкие, но аккуратные. Не такие, от которых кости трещат.

Сейчас мы словно скульптура, приходит мне в голову. Нежное давление со всех сторон, которое превращает нас в единое живое существо – только с двумя бьющимися сердцами.

– Привет, – проговорила я ему в грудь. Руки Алекса медленно опускались к моей пояснице, сжимаясь все крепче.

– Привет.

Я надеялась, что он услышал улыбку в моем голосе, потому что я точно услышала улыбку в голосе Алекса. И несмотря на то, что он ненавидит публичную демонстрацию собственных чувств, в этот раз никто из нас не пытался как можно быстрее отдалиться. Думаю, Алекс думал то же самое, что и я: это нормально – обниматься неприлично долго, если ты не делал этого уже два года.

Я крепко зажмурила глаза, борясь с подступающими эмоциями, и еще сильнее прижалась лбом к его груди, Алекс же опустил руки мне на талию и сжал ладони.

– Как долетела? – спросил он, и я подалась назад – ровно настолько, чтобы видеть его лицо.

– Судя по всему, летела я с будущими великими оперными певцами. А ты?

На секунду Алекс потерял контроль над своими мимическими мышцами, и его губы растянулись в улыбке.

– По-моему, я чуть не довел до инфаркта женщину, сидящую рядом. Я случайно схватил ее за руку, когда началась турбулентность.

Я не смогла сдержать смех, и Алекс улыбнулся еще шире, крепче прижимая меня к себе.

Алекс Обнаженный, мелькнуло у меня в голове. Я побыстрее постаралась отбросить эту мысль. Давно уже следовало дать этой части его личности какое-нибудь вменяемое имя.

Алекс, казалось, прочитал мои порочные мысли. Улыбка его медленно увяла, он разжал руки и отступил назад, на приличествующее расстояние.

– Тебе нужно забрать багаж? – спросил он, поднимая с пола свою сумку и хватая за ручку мой чемодан.

– Я и сама могу понести, – сказала я.

– Мне несложно, – ответил он.

Так что я последовала вслед за Алексом через толпу, не в состоянии отвести от него взгляд. Благоговейный трепет охватывал меня при мысли о том, что он здесь. Что он точно такой же, как и всегда. Что я вижу его вживую.

Алекс бросил на меня взгляд из-за плеча, и уголок его рта дернулся. Меня всегда восхищало, что лицо Алекса способно отобразить сразу две совершенно противоречивые эмоции, и я гордилась тем, как ловко научилась их разбирать.

Прямо сейчас изгиб его рта говорил о том, что он одновременно доволен и смутно насторожен.

– Что? – спросил он с интонацией, в точности передающей эти две эмоции.

– Ты просто… Такой высокий, – смущенно ответила я.

И еще отлично сложен. Но этого я обычно не говорю, потому что комплименты Алекса всегда смущали. Словно иметь накачанное тело – это что-то достойное порицания. Может, для него оно так и было: в семье Алекса тщеславие всегда было чем-то, чего следует всеми силами избегать. А вот моя мама часто писала на зеркале в моей ванной маленькие записки: «Доброе утро, прекрасная улыбка. Привет, сильные руки и ноги. Хорошего тебе дня, чудесный животик, который кормит мою дорогую дочурку». Я до сих пор иногда слышу ее голос, когда выхожу из душа и встаю перед зеркалом, чтобы причесаться: «Доброе утро, прекрасная улыбка. Привет, сильные руки и ноги. Хорошего тебе дня, чудесный животик, который кормит меня».

– Ты так смотришь на меня, потому что я высокий? – спросил Алекс.

– Очень высокий, – уточнила я так, словно это все объясняет.

Это проще, чем сказать: «Я так скучала по тебе, чудесная улыбка. Так славно снова увидеть вас, сильные руки и ноги. Спасибо тебе, накачанный живот, за то, что кормишь человека, которого я так сильно люблю».

Алекс поймал мой взгляд, и уголки его губ растянулись в улыбке.

– Я тоже рад тебя видеть, Поппи.

Глава 8

Десять летних сезонов назад

Когда я год назад встретилась с Алексом Нильсеном у общаги, держа в руках с полдюжины мешков из-под грязного белья, я бы и не подумала, что когда-нибудь мы вместе поедем в отпуск.

После той поездки домой дружить мы начали не сразу. Сначала мы время от времени обменивались СМС. Алекс, например, как-то прислал мне размытый снимок линфилдского кинокомплекса с подписью: «Не забудь провакцинироваться», а я ему – фотографию комплекта из десяти одинаковых рубашек, который я нашла в супермаркете, и подписала ее: «Нашла тебе подарок на день рождения». Через три недели мы вывели наши отношения на новый уровень и начали разговаривать по телефону, а иногда и выбирались куда-нибудь погулять. Я даже убедила Алекса сходить в печально знаменитый кинокомплекс и посмотреть кино – и весь сеанс он так старался ни к чему не прикасаться, что чуть ли не парил над креслом, не осмеливаясь опуститься на сиденье.

А вот когда кончилось лето, мы записались в одну группу по двум обязательным предметам – математике и физике – и большую часть вечеров начали проводить вместе. Обычно Алекс приходил в мою комнату в общаге, а иногда я шла к Алексу, и мы до ночи корпели над домашним заданием. Моя бывшая соседка, Бонни, официально выселилась из общежития и переехала к своей сестре, и теперь я жила с Изабеллой, студенткой медицинского факультета. Иногда она заглядывала нам с Алексом через плечо и, сочно похрустывая сельдереем, указывала на наши ошибки.

Алекс ненавидел математику не меньше меня, а вот занятия по английскому языку и литературе просто обожал. Каждый вечер он брал в руки очередную книгу, а пока он читал, я садилась на пол рядом и бесцельно пролистывала блоги о путешествиях или читала какую-нибудь очередную статью о личной жизни знаменитостей. Мои же лекции оказались невыносимо скучными, и с куда большим удовольствием я проводила время с Алексом. Я никогда не чувствовала себя счастливее, чем когда мы возвращались с ужина, идя по темным улочкам кампуса с чашкой горячего шоколада в руках, или проводили все выходные в городе, поставив себе благородную цель отыскать лучший ларек с хот-догами в Чикаго. Или лучшую кофейню, или лучшую фалафельную – цели со временем менялись. Я обожала жить в большом городе – в окружении всего этого разнообразия выставок, музеев, непривычной еды, шума и новых людей. Пока у меня было все это, учеба в университете казалась вполне терпимой.

Как-то поздним вечером мы с Алексом лежали, растянувшись на полу в моей комнате, и готовились к экзаменам. За окном валил пушистый снег. Помню, чтобы как-то скрасить унылость происходящего, мы по очереди начали перечислять, где бы нам сейчас хотелось оказаться больше всего.

– Париж, – сказала я.

– В библиотеке, закончить работу по американской литературе, – сказал Алекс.

– Сеул, – продолжила я.

– В библиотеке, разобраться с введением к моей финальной части работы про нон-фикшен, – сообщил Алекс.

– София, Болгария, – сказала я.

– Канада.

Я подняла на него взгляд и зашлась в полузадушенном хохоте, который, конечно, вызвал у Алекса приступ его фирменного огорчения.

– Итак, твой личный рейтинг мест для отпуска составляют: два никак не связанных друг с другом эссе и страна, которая находится к нам ближе всего, – подвела итог я, перекатываясь на спину.

– Туда добраться куда дешевле, чем до Парижа, – серьезно ответил он.

– А это, безусловно, очень важное условие для мечты.

Алекс вздохнул:

– Слушай, ты ведь помнишь тот геотермальный источник, о котором ты недавно читала? Который в дождевом лесу? Это, вообще-то, Канада.

– Остров Ванкувер, – подтвердила я. Ну, если точнее, то речь шла о маленьком островке рядом.

– Вот туда бы я и отправился, – заявил он, – если бы мой товарищ по путешествиям был чуть менее сварливым.

– Алекс, – сказала я, – я с удовольствием поеду с тобой на остров Ванкувер. Особенно если единственная моя альтернатива – смотреть, как ты делаешь домашку. Отправимся туда этим же летом.

Алекс лег на спину рядом со мной.

– А как же Париж?

– Париж подождет, – отрезала я. – Да и вообще, на Париж у нас нет денег.

Алекс слабо улыбнулся.

– Поппи, у нас едва-едва хватает денег, чтобы купить в выходные по хот-догу.

Но потом мы весь семестр впахивали на дополнительных сменах в кампусе – Алекс подрабатывал в библиотеке, а я – в почтовом отделении, и скопили достаточно денег, чтобы купить билеты на самый дешевый ночной рейс. С двумя пересадками.

На борт самолета я тогда поднималась, чуть ли не дрожа от восхищения.

Потом мы взлетели, лампочки в салоне погасли, и на меня понемногу начала накатывать усталость. В конце концов я склонила голову на плечо Алекса и задремала, пуская слюни ему на рубашку, и спала я до тех пор, пока самолет не ухнул в воздушную яму. Потому что, как только это случилось, Алекс случайно заехал мне локтем в лицо.

– Черт! – выдохнул он. Я резко выпрямилась, держась за щеку. – Черт! – Он вцепился в подлокотники кресла так крепко, что костяшки пальцев побелели, и грудь у него тяжело вздымалась.

– Ты что, боишься летать? – спросила я.

– Нет! – шепотом ответил он. Старый добрый Алекс не хотел тревожить сон других пассажиров, даже находясь на грани панической атаки. – Я умирать боюсь.

– Ты не умрешь, – пообещала я. Двигатели снова зазвучали мерно и ровно, зато над нашими головами загорелся индикатор ремней безопасности. Алекс продолжал сжимать подлокотники кресла так, словно ожидал, что кто-то вот-вот схватит самолет, перевернет его вверх тормашками и попытается вытряхнуть нас наружу.

– Что-то мне это не нравится, – сказал он. – Был такой звук… Словно в самолете что-то сломалось.

– Это был звук, с которым твой локоть влетел мне в лицо.

– Что? – Алекс обернулся, и выражение его представляло собой причудливую смесь изумления и смущения.

– Ты меня в лицо ударил! – объяснила я.

– Ох, черт. Прости. Я посмотрю?

Я перестала держаться за пульсирующую болью щеку, и Алекс склонился надо мной. Его пальцы зависли над моей скулой, и через несколько мгновений Алекс одернул руку, так ни разу и не коснувшись моей кожи. – Выглядит нормально. Наверное, стоит попросить стюардессу принести тебе льда.

– Хорошая идея, – согласилась я. – Нам надо ее позвать. Скажем, что ты ударил меня в лицо, но это была полнейшая случайность, и вообще ты ни в чем не виноват, потому что ты просто испугался, и…

– О боже, Поппи, – проговорил он. – Я очень-очень извиняюсь.

– Да ничего. Мне даже и не больно почти. – Я пихнула его локтем. – Почему ты вообще не сказал, что боишься летать?

– Потому что я этого не знал.

– То есть?

Алекс откинул голову на подлокотник.

– Я в первый раз лечу на самолете.

– Ой. – Я почувствовала острый укол вины. – Лучше бы ты раньше об этом сказал.

– Я не хотел устраивать из этого драму.

– Не было бы никакой драмы!

Алекс перевел на меня скептический взгляд.

– А это сейчас что, по-твоему?

– Ладно, ладно. Хорошо, я устроила небольшую драму. Но вот послушай, – я втиснула свою ладонь под его и сжала пальцы. – Я здесь, с тобой. Если хочешь немного поспать, то я посторожу, чтобы самолет точно не разбился. Чего вообще не произойдет. Потому что летать вообще безопаснее, чем водить машину, например.

– Водить машину я тоже ненавижу, – сказал он.

– Я знаю. Я это к тому, что летать лучше, чем ехать на машине. Гораздо-гораздо лучше. И я с тобой, и я летала на самолетах раньше, так что, если случится что-то серьезное, я пойму. Обещаю, в таком случае я точно запаникую, и ты сразу узнаешь, что что-то пошло не так. А пока можешь не переживать.

Несколько мгновений он вглядывался в мое скрытое полумраком лицо, а затем его ладонь расслабилась, и его теплые жесткие пальцы наконец перестали нервно сжиматься.

Так я и сидела, держа его руку в своей, и сейчас это почему-то приводило меня в трепет. Девяносто пять процентов времени я воспринимаю Алекса Нильсена исключительно платонически и полагаю, он не воспринимает меня как сексуальный объект вообще. Но остается еще пять процентов… Пять процентов, которые говорят: «А что, если…»

Эта мысль никогда не задерживалась у меня надолго. Просто отвлеченная идея, рожденная в переплетении наших пальцев. Что, если я его поцелую? Каково это будет? Как ощущаются его прикосновения? Такой же Алекс на вкус, как и на запах? Никто лучше не заботится о гигиене рта, чем Алекс. Это, может, и не самая сексуальная вещь на свете, но это определенно лучше, чем если бы ситуация была противоположной, верно?

И на этом мои мысли зашли в тупик. Что вообще-то замечательно, потому что Алекс нравится мне слишком сильно, чтобы с ним встречаться. К тому же мы абсолютно несовместимы.

Самолет снова начал мелко трястись в воздушных потоках, и Алекс стиснул мою ладонь.

– Время паниковать? – уточнил он.

– Пока нет, – ответила я. – Попробуй поспать.

– Потому что встречаться со Смертью стоит отдохнувшим.

– Нет, тебе нужно отдохнуть, потому что, когда я выбьюсь из сил в ботаническом саду в Ванкувере, тебе придется нести меня весь остаток пути.

– Я знал, что ты не просто так позвала меня с собой.

– Я не позвала тебя в качестве верховой лошади! – возмутилась я. – Я позвала тебя для того, чтобы ты устроил саботаж, пока я буду бегать от стола к столу в обеденном зале гостиницы «Императрица» и воровать крошечные бутербродики и бесценные браслеты у ничего не подозревающих гостей.

Алекс мягко сжал мою руку:

– Полагаю, тогда мне правда лучше отдохнуть.

Я сжала его руку в ответ:

– Именно так.

– Разбуди меня, когда настанет время паниковать.

– Обязательно.

Он положил голову на мое плечо и притворился, что спит.

Я была уверена, что, когда мы приземлимся, у Алекса будет жутко болеть шея, а у меня занемеет плечо от долгого сидения в неудобной позе, но сейчас я ничего против этого не имела. Впереди у меня пять великолепных дней путешествия с моим лучшим другом, и глубоко внутри я знала: ничего плохого с нами случиться не может.

Время паниковать еще не пришло.

Глава 9

Этим летом

– Ты уже арендовала машину? – спросил Алекс, когда мы вышли из аэропорта навстречу зимнему горячему ветру и жаре.

– Нечто вроде. – Я прикусила губу, выуживая из сумки телефон – нужно было заказать такси. – Взяла напрокат напрямую через группу в соцсетях.

Глаза Алекса округлились. Его волосы трепали порывы ветра от взлетавших самолетов.

– Я ни единого слова не понял.

– Ты не помнишь? Мы уже так делали. В самую нашу первую поездку в Ванкувер. Мы тогда были слишком молоды, чтобы легально взять машину напрокат.

Он молча на меня уставился.

– Ну, помнишь, – не сдавалась я, – та онлайн-группа о путешествиях, в которой я уже лет пятнадцать состою? Там еще люди предлагают свои квартиры для съема в аренду? И можно взять у кого-нибудь напрокат машину? Вспомнил? В тот раз нам пришлось ехать на автобусе до загородной парковки, а потом еще восемь километров идти пешком с багажом наперевес.

– Я помню, – сказал он. – Просто до этого момента я ни разу не задумывался, зачем кому-нибудь может понадобиться сдавать свою машину напрокат полнейшему незнакомцу.

– Потому что многим людям в Нью-Йорке нравится уезжать куда-нибудь на зиму, а людям в Лос-Анджелесе – наоборот, уезжать куда-нибудь летом, – пожала плечами я. – Девушка, которая сдает эту машину, еще с месяц не вернется в город, так что я без проблем арендовала ее на неделю всего за семьдесят баксов. Нужно только поймать такси, чтобы добраться до места.

– Здорово, – только и сказал Алекс.

– Ага.

А вот и первое наше неловкое молчание. И не важно, что мы всю прошлую неделю без остановки переписывались – а может, это только усугубило ситуацию. В голове у меня было постыдно пусто, и все, что я могла делать, – это тупо пялиться в экран телефона, наблюдая за приближающейся иконкой автомобиля на карте.

– Вот и наше такси, – наконец сказала я, кивая в сторону только что подъехавшего минивэна.

– Здорово, – повторил Алекс.

Водитель помог нам занести багаж, и мы забрались в минивэн, очутившись в компании еще двоих людей, с которыми нам предстояло разделить эту поездку. Это была женатая парочка среднего возраста. То, что они женаты, я определила по тому, что на обоих были кепки, и на первой, ярко-розовой, большими буквами было написано: «ЖЕНУШКА», а на второй, ядовито-зеленой: «МУЖЕНЕК». На них были одинаковые футболки с фламинго, а кожа у них была настолько загорелой, что по цвету приближалась к оттенку ботинок Алекса. Муженек был брит налысо, а волосы Женушки были выкрашены в ярко-красный цвет.

– Приветики! – радостно сказала Женушка, когда мы с Алексом заняли сиденья посередине.

– Здравствуйте. – Алекс обернулся и состроил почти что убедительную улыбку.

– У нас медовый месяц, – объявила Женушка, широким жестом указывая на Муженька. – А вы тут какими судьбами?

– О, – выдавил Алекс. – Хм.

– И у нас! – Я схватила его под локоть и ослепительно улыбнулась.

– О-о-о! – взвизгнула Женушка. – Ты слышал, Боб? У нас тут прямо любовное гнездышко!

Муженек Боб кивнул.

– Поздравляю, ребята.

– Как вы познакомились? – захотела непременно узнать Женушка.

Я бросила на Алекса взгляд. На его лице сейчас отражались две эмоции: 1) ужас; 2) живая заинтересованность. Раньше мы часто играли в эту игру, и хоть сейчас мне было очень неловко вот так вот обнимать его за руку, было в этом что-то привычно-успокаивающее. То, что мы все еще можем притвориться кем-то другим и просто развлекаться.

– Диснейленд, – объявил Алекс и развернулся всем корпусом, чтобы лучше видеть сидящую на заднем сиденье парочку.

Глаза Женушки восхищенно расширились.

– Просто волшебно!

– Было и правда волшебно! – Я бросила на Алекса влюбленный взгляд и легонько ткнула его в нос пальцем свободной руки. – Он тогда работал в РЧ. Рвоточерпатели, так мы их называем. Знаете эти новомодные аттракционы типа виртуальных американских горок? Так вот, именно РЧ потом убирают за старичками, которым не повезло страдать от морской болезни.

– А Поппи изображала Майка Вазовски, – сухо бросил Алекс, повышая ставку.

– Майка Вазовски? – не понял Муженек Боб.

– Это из «Корпорации монстров», – объяснила Женушка. – Он там один из главных монстров!

– Который? – уточнил Муженек.

– Который низенький, – сказал Алекс. Затем он снова повернулся ко мне с самым что ни на есть глупым выражением лица, полным тупого обожания. – Это была любовь с первого взгляда.

– О-о-о! – умильно пропищала Женушка, прижав руку к сердцу.

– Но ведь она была в костюме? – нахмурился Муженек. Под его оценивающим взглядом лицо Алекса медленно начало приобретать пунцовый цвет.

– Просто у меня обалденные ноги, – вмешалась я.

В конце концов нас высадили на месте. Мы очутились на улице Хайленд-парк, в окружении зарослей жасмина и украшенных лепниной домов. Стейси и Боб помахали нам на прощание, и минивэн уехал, оставив нас стоять в одиночестве на раскаленном асфальте.

Как только машина скрылась из виду, Алекс освободился от моей крепкой хватки, а я принялась оглядываться, всматриваясь в номера домов. Наконец я нашла нужный: обнесенный красным, пятнистым от времени забором.

– Вот этот наш, – сказала я, кивнув в его сторону.

Алекс открыл ворота, и мы вошли на внутренний двор. Там нас ждал белый хетчбэк квадратного вида: старый, ржавый и слегка побитый жизнью.

– Итак, – произнес Алекс, внимательно разглядывая наш новый автомобиль. – Семьдесят баксов.

– Видимо, я переплатила. – Я присела на корточки, нашаривая коробочку с ключами. – Сара, владелица машины и по совместительству скульптор, обещала оставить ее под передним колесом. – Знаешь, если бы я была угонщиком машин, первым делом я бы искала запасные ключи именно в этом месте.

– Даже просто наклониться за ключами – уже слишком большой труд для того, чтобы украсть эту машину, – заметил Алекс. Я наконец нашла ключи и выпрямилась, а Алекс обошел автомобиль кругом, остановился у капота и прочитал название модели: – «Форд Эспайр». Вдохновение, значит.

Я рассмеялась и открыла дверь.

– Между прочим, вдохновение – это фирменный бренд «О + П»!

– Погоди. – Алекс достал телефон и сделал шаг назад. – Дай-ка я тебя с этой штукой сфотографирую.

Я распахнула дверь пошире и выставила вперед ногу, принимая эффектную позу. Алес, конечно, тут же нагнулся, нацеливая на меня объектив.

– Алекс! Нет! Не снимай меня снизу!

– Извини. Я и забыл, какие у тебя странные вкусы.

– Это у меня-то странные вкусы? – воскликнула я. – Да ты фотографируешь как дедуля, который впервые взял в руки айпад. Тебе еще нужно надеть футболку с логотипом футбольной команды и очки, которые постоянно съезжают на кончик носа. Будешь вообще неотличим.

Алекс картинно поднял телефон так высоко, как только вообще мог.

– Это еще что за драматичная съемка в стиле нулевых? – спросила я. – Найди уже золотую середину!

Алекс закатил глаза и покачал головой, но все-таки сделал несколько снимков с приличного ракурса, а затем подошел поближе, чтобы продемонстрировать результат. Я потрясенно ахнула и схватила его за руку – примерно так же он, кажется, хватал сегодня восьмидесятилетнюю старушку в самолете, которой не посчастливилось лететь с ним рядом.

– Что? – спросил он.

– У тебя есть портретный режим.

– Есть, – не стал спорить Алекс.

– И ты его используешь, – продолжила я.

– Так.

– И ты знаешь, как использовать портретный режим, – в ужасе произнесла я.

– Ха-ха.

– Откуда ты знаешь, как использовать портретный режим? Это тебе твой внучок показал, когда ты заезжал домой на День благодарения?

– Ого, – невозмутимо сказал Алекс. – Именно по твоим издевательствам я и скучал.

– Извини, извини. Я просто впечатлена. Ты изменился, – и я поспешила уточнить: – Не в плохом смысле! Просто ты ведь тот человек, который ненавидит перемены.

– Может, теперь они мне нравятся.

Я скрестила руки на груди.

– Ты все еще каждый день встаешь в полшестого и идешь на тренировку?

Алекс пожал плечами.

– Это дисциплинированность, а не страх перемен.

– И ходишь в тот же спортивный зал?

– Ну да.

– Тот самый, который дорожает каждые полгода? И в котором постоянно играет один и тот же CD-диск с музыкой для медитации? Тот самый спортивный зал, на который ты мне жаловался два года назад?

– Я не жаловался, – возразил Алекс. – Я просто не понимаю, как эта музыка сочетается с упражнениями на беговой дорожке. Я размышлял. Делился мыслями.

– Ты с собой свой собственный плеер берешь – какая вообще разница, что у них там играет?

Алекс снова пожал плечами и забрал у меня ключи, чтобы открыть заднюю дверь вдохновляющего «Форда Эспайр».

– Это вопрос принципа. – Он закинул наши чемоданы внутрь и с грохотом захлопнул дверь.

Все это время я считала, что мы просто шутим. Теперь я уже была не так в этом уверена.

– Эй! – Я потянулась, чтобы поймать его за локоть, и Алекс остановился, вопросительно подняв брови.

Гордость не позволила мне произнести слова, рвущиеся наружу. Я знала: именно эта гордость разрушила нашу дружбу, и снова повторять я эту ошибку не собиралась. Я не буду молчать о том, что нужно сказать, только из-за того, что мне хочется, чтобы Алекс сказал это первым.

– Что? – спросил он.

Я сглотнула ком в горле.

– Я рада, что ты не сильно изменился.

Алекс смотрел на меня секунду – мне показалось, или он тоже только что тяжело сглотнул?

– Ты тоже, – сказал он и коснулся пряди волос, которая выбилась из хвоста и теперь свисала на лицо. Коснулся так осторожно, что я едва смогла ощутить это прикосновение, но я все равно почувствовала ползущую вниз по моей шее волну мурашек. – И мне нравится твоя стрижка.

Щеки у меня потеплели. Живот тоже. Кажется, даже ноги нагрелись.

– Ты научился, как пользоваться камерой на телефоне, а я подстриглась, – подытожила я. – Вселенная, трепещи перед нами.

– Радикальные перемены, – согласился Алекс.

– Прямо-таки перерождение.

– Вопрос вот в чем: начала ли ты лучше водить машину?

Я подняла бровь и скрестила на груди руки.

– А ты?

– Он вдохновлен и полон стремления заставить кондиционер работать, – сказал Алекс.

– Он вдохновлен и полон стремления перестать пахнуть, как задница, курящая косяк, – сказала я.

Мы играли в эту игру с тех пор, как съехали с шоссе и углубились в пустыню. В своем посте Скульптор Саша упомянула, что кондиционер в ее автомобиле включается и выключается, как ему заблагорассудится, но полностью утаила тот факт, что, по-видимому, использовала она этот кондиционер только в режиме печки. Пять лет подряд.

– Он вдохновлен и полон стремления прожить достаточно долго, чтобы воочию лицезреть конец людских страданий, – добавила я.

– Этот автомобиль, – заявил Алекс, – не доживет даже до окончательной гибели франшизы «Звездных войн».

– Но кто из нас вообще до этого доживет? – философски спросила я.

Алекс сел за руль, потому что от моего стиля вождения его укачивало. А еще я в качестве водителя повергала его в ужас. Честно говоря, водить мне все равно не нравилось, так что я все равно обычно уступала эту честь ему.

Автомобильное движение в Лос-Анджелесе оказалось непростым испытанием для такого осторожного человека, как Алекс: минут десять мы простояли перед знаком «Стоп», ожидая, когда можно будет свернуть на загруженную дорогу, и все это время стоявшие за нами водители безостановочно жали на клаксоны.

Теперь, впрочем, мы выехали из города, и дела пошли куда лучше. Даже проблемы с кондиционером не так сильно нас беспокоили: мы просто опустили окна, и теперь нас обдувал ветерок с приятным цветочным ароматом. Самой большой проблемой было отсутствие аудиовыхода, из-за которого нам приходилось полагаться исключительно на радио.

– По радио всегда так часто крутили Билли Джоэла? – спросил Алекс, когда мы в третий раз переключили канал только ради того, чтобы в очередной раз попасть на середину песни «Пианист».

– Полагаю, что с самого рассвета времен. Когда пещерный человек сколотил первое радио, по нему уже крутили Билли Джоэла.

– Не знал, что ты так хороша в истории, – с мертвецки серьезным лицом произнес Алекс. – Тебе стоит прочитать лекцию перед моими учениками.

Я фыркнула:

– Алекс, тебе не удастся затащить меня в старшую школу Ист-Линфилда даже с помощью всех тракторов, которые только удастся найти в округе.

– Знаешь, – сказал он, – мне кажется, к этому времени все, кто травил тебя в школе, уже успели выпуститься.

– Но наверняка-то мы сказать не можем, – возразила я. Алекс оглянулся на меня – лицо серьезное, губы плотно сжаты.

– Хочешь, я им надеру задницу?

Я вздохнула.

– Да уже как-то поздно. У всех уже небось есть дети в таких смешных больших детских очках. Не удивлюсь, если большинство из них уже успели удариться в религию. Или создать какую-нибудь странную финансовую пирамиду, включающую в себя продажу блеска для губ.

Алекс не сводил с меня взгляда. Лицо у него покраснело от жаркого солнца.

– Если вдруг передумаешь, то только скажи.

Алекс, конечно, знает о моих трудных годах в Линфилде, но я стараюсь к этим воспоминаниям не возвращаться. Мне гораздо больше нравится та версия Поппи, какой я стала после общения с Алексом, а не та, которой я была в детстве. Потому что эта Поппи знает – мир не такой уж большой и страшный, потому что в этом мире есть Алекс, и в том, что действительно важно, мы с Алексом похожи.

Его опыт школьных лет в старшей школе Вест-Линфилда разительно отличался от моего. Скорее всего, не в последнюю очередь дело в том, что он 1) был невероятно красив; 2) занимался спортом – Алекс играл в двух баскетбольных командах, в школьной и в церковной. Алекс, впрочем, всегда настаивал, что его не трогали в школе, потому что он был достаточно тихим и неразговорчивым, и это помогло ему прослыть крайне таинственным парнем, хотя он был редкостным чудаком.

Может, если бы мои родители не поощряли в своих детях яростный индивидуализм, мне бы повезло больше. Некоторые дети справляются с неприязнью сверстников, адаптируясь к социуму, – так поступили Принс и Паркер, которым всегда неплохо удавалось найти точки пересечения с другими людьми.

А есть идиоты вроде меня, которые абсолютно беспочвенно убеждены: если я буду оставаться сама собой, другие детишки не просто с этим свыкнутся, но и преисполнятся глубочайшего уважения.

А на самом деле для некоторых людей нет ничего более отталкивающего, чем когда кому-то плевать на то, что о нем подумают окружающие. Может, в них говорит обида: я страдал, делал все, как принято, следовал правилам, так почему же тебе можно просто делать что хочешь? Как тебе может быть все равно?

Конечно, в глубине души мне было вовсе не все равно. Мне было очень даже не все равно. Наверное, было бы лучше, если бы я в первый же раз просто заревела в школьном коридоре, а не отмахивалась от оскорблений, чтобы потом плакать в подушку дома. Было бы лучше, если бы, когда меня высмеяли за расклешенный комбинезон, на который мама нашила украшенные вышивкой заплатки, я отказалась его носить, а не продолжала бы гордо выхаживать в нем день за днем, вздернув подбородок. Словно какая-то одиннадцатилетняя Жанна д’Арк, преисполненная решимости умереть за свои джинсы.

Это все к чему: Алекс прекрасно знал, как играть в социальные игры. Мне же часто казалось, что я прочла руководство о поведении в обществе задом наперед. И вероятно, при этом оно горело.

Когда мы были вместе, никаких социальных игр вообще не существовало. Весь остальной мир словно отступал перед моей уверенностью в том, что именно так и должно быть. Словно я никогда и не была той маленькой, одинокой и никем не понятой девочкой. Словно я всегда была именно этой Поппи: той, которую Алекс Нильсен понимал, любил и полностью принимал.

Я долго не хотела, чтобы он узнал о линфилдской Поппи. Мне казалось, что если в наш мир просочится что-то постороннее, что-то разрушительное, то все рухнет. До сих пор помню ту ночь, когда я ему наконец рассказала. Это был последний день нашего третьего курса. Мы тогда ушли с вечеринки и, спотыкаясь, поплелись в общагу Алекса, где обнаружили, что его сосед уже успел уехать на летние каникулы. Так что я одолжила у Алекса рубашку и одеяло и легла спать на пустующей кровати.

У меня лет с восьми, наверное, не было таких ночевок: знаете, когда вы говорите часами, пока не начинают слипаться глаза, и в конце концов ты вырубаешься прямо посередине фразы.

Мы говорили обо всем: в том числе о том, что раньше не осмеливались упоминать. Алекс рассказал, как умерла его мама и как его отец месяцами не вылезал из пижамы, как Алекс делал сэндвичи для младших братьев и учился правильно замешивать детскую молочную смесь.

Мы дружили уже два года, и мне всегда было невероятно весело с Алексом. Но только в ту ночь я почувствовала, как в моем сердце словно открылась какая-то новая дверь, что я коснулась чего-то, чего никогда не касалась раньше.

Потом Алекс спросил меня, что случилось в Линфилде и почему я так боюсь возвращаться домой на лето. Я, наверное, должна была чувствовать себя глупо. После всего, что мне только что рассказал Алекс, мне должно было быть стыдно сотрясать воздух своими ничтожными обидами и горестями. Вот только с Алексом я никогда не чувствовала себя глупой или ничтожной.

Было очень поздно, и ночь близилась к рассвету. В такие часы рассказывать секреты почему-то проще всего.

Так что я рассказала ему все – начиная с седьмого класса.

И историю о чертовых брекетах, и о жвачке, которую Ким Лидлс прилепила мне в волосы, после чего меня подстригли под горшок. Про то, как Ким нанесла добивающий удар, перед всем классом объявив, что любой, кто заговорит со мной, не сможет прийти на ее день рождения. Который, кстати, был аж через пять месяцев, но для моих одноклассников ожидание того стоило: в конце концов, в доме ее родителей был бассейн с водной горкой и кинозал в подвале.

В девятом классе, когда у меня неожиданно выросла грудь, а печать позора стерлась из памяти окружающих, я целых три месяца пользовалась популярностью. Но потом Джейсон Стенли решил неожиданно меня поцеловать. Оскорбленный отсутствием моего интереса, он рассказал всей школе, что это я набросилась на него и отсосала ему в подсобке уборщика.

Вся футбольная команда школы еще с год звала меня Порно-Поппи. Никто не хотел со мной дружить. А потом случился десятый класс, и тут дела пошли хуже всего.

Началось все неплохо, потому что младший из моих старших братьев уже заканчивал школу и напоследок возжелал поделиться со мной своими друзьями из театрального кружка. Но длилось мое счастье недолго – примерно до того момента, как я устроила на свой день рождения ночевку, где быстро выяснилось: все считают, что мои родители – это полнейший позор. Я же, в свою очередь, осознала, что мои друзья не так уж сильно мне и нравятся.

Я рассказала Алексу, как горячо я люблю свою семью и как я чувствую постоянную потребность их защищать. Я рассказала и о том, что, несмотря на это, иногда я чувствую себя одинокой даже дома. У них всех есть кто-то, кто им дороже всего. Мама и папа. Паркер и Принс. Даже хаски у нас живут парами, а наш терьер проводит большую часть дня, свернувшись на солнышке вместе с кошкой. До того как я познакомилась с Алексом, мои родные были единственными людьми, с которыми я чувствовала связь. Но и тут я ощущала себя лишней. Как будто я была лишним винтиком в наборе мебели из Икеа, который положили в комплект только для того, чтобы заставить тебя нервно гадать: что же именно ты собрал неправильно?..

И все, чем я занималась с тех самых пор, как выпустилась из школы, – это пыталась сбежать от этого чувства. Пыталась перестать быть этим человеком.

И я ему все это рассказала, опустив только часть о том, что единственная настоящая связь, которую я ощущаю, – это связь с ним. Потому что, даже несмотря на то, что мы дружили уже два года, все равно это выглядело как-то чересчур навязчиво.

Когда я закончила говорить, то сначала подумала, что Алекс уже уснул, но потом он зашевелился, перевернулся на бок, разглядывая меня сквозь предрассветную тьму, и тихо сказал:

– Уверен, что стрижка под горшок очень тебе шла.

Вообще-то, совсем нет. Абсолютно не шла. Но этой фразы почему-то хватило, чтобы унять боль от всех этих воспоминаний. Алекс видел меня настоящую, и он любил меня.

– Поппи? – позвал меня Алекс, и я вернулась в реальность: то есть в жаркую вонючую машину и проплывающую за окнами пустыню. – Ты куда пропала?

Я высунула руку в открытое окно, хватая пальцами воздух.

– Мысленно ходила по коридорам старшей школы Ист-Линфилда, а толпа вокруг скандировала: «Порно-Поппи! Порно-Поппи!»

– Хорошо, – мягко сказал Алекс. – Я не собираюсь заставлять тебя приходить в школу, чтобы прочитать лекцию о древней истории радио и Билли Джоэле. Просто знай вот что… – Он перевел на меня серьезный взгляд и убийственно ровным голосом произнес: – Если бы кто-то из моих учеников назвал тебя Порно-Поппи, я бы его удушил на хрен.

– Это, – сказала я, – самая сексуальная вещь, которую мне когда-либо говорили.

Алекс рассмеялся, отводя взгляд.

– Я серьезно. Травля и издевательства – единственное, что я никогда не спускаю им с рук. – Он задумчиво потер висок. – Правда, в отношении других. Надо мной они издеваются постоянно.

Я рассмеялась. Алексу я, конечно, не поверила. В школе он учит одаренных детей, которые занимаются по углубленной программе; а еще Алекс молод, привлекателен, довольно уморителен и чертовски умен. Конечно, дети должны быть от него без ума.

– Но зовут ли тебя Порно-Алексом? – полюбопытствовала я. Он поморщился.

– Господи, надеюсь, что нет.

– Прости, – исправилась я. – Мистер Порно.

– Ты что. Мистер Порно – это мой отец.

– Готова поспорить, на тебя запала целая куча школьниц.

– Одна девочка как-то сказала мне, что я похож на Райана Гослинга…

– Боже ты мой.

– …которого укусила пчела.

– Ой-ёй.

– Именно, – согласился Алекс. – Болезненно, но в целом честно.

– А может, это Райан Гослинг был бы похож на тебя, если бы его выкинули в пустыню умирать от обезвоживания? Ты когда-нибудь думал об этом с такой точки зрения?

– Выкуси, Джессика Макинтош, – сказал он.

– Сучка, – присовокупила я, но тут же покачала головой. – Не-а. Нет. Что-то мне не нравится обзывать ребенка сучкой. Плохая шутка вышла.

Алекс снова поморщился.

– Ну, если хочешь знать, Джессика, скажем так… Не моя любимая ученица. Но думаю, со временем она все это перерастет.

– Может, на самом деле она вообще тайком выступает против традиции стрижек под горшок, откуда тебе знать. Мило с твоей стороны дать ей шанс.

– А ты вот никогда не была Джессикой, – вдруг с уверенностью сказал Алекс.

Я подняла бровь.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что, – его глаза были устремлены вдаль, на выгоревшую под солнцем дорогу, – ты всегда была Поппи.

Квартирный комплекс «Дезерт-Роуз» оказался высоким зданием, украшенным ярко-розовой лепниной. Его название было написано на вывеске крупным округлым шрифтом, смахивающим на средневековый курсив. «Дезерт-Роуз» окружал сад, полный низкорослых кактусов и массивных суккулентов, а сквозь белый забор проглядывал ярко-бирюзовый бассейн, испещренный точками загорелых тел и цветными пятнами шезлонгов. Росшие вокруг пальмы кидали на землю спасительную тень.

Алекс выключил двигатель.

– Выглядит неплохо, – с облегчением произнес он.

Я вышла из машины и ступила на горячий асфальт, обжигающий ступни даже сквозь подошвы сандалий.

Я думала, что прекрасно знакома с жарой. В конце концов, я столько времени провела в летнем Нью-Йорке, когда солнце повисает в небе, запертое в ловушке из небоскребов. В конце концов, в детстве я жила неподалеку от реки Огайо, где летом влажные испарения оседают у тебя на коже тонкой пленкой, а душный воздух с трудом проходит в легкие.

Как выяснилось, до этого момента я понятия не имела, что такое жара.

Мою кожу щипало безжалостное солнце пустыни, а асфальт жег ступни огнем.

– Твою мать, – выдохнул Алекс, отбрасывая со лба влажные волосы.

– Видимо, именно поэтому летом сюда никто не приезжает.

– Как Дэвид и Тэм вообще тут живут? – с отвращением проговорил он.

– Да примерно так же, как ты живешь в Огайо, – ответила я. – Грустно, но если запить большим количеством алкоголя, то можно смириться.

Я вообще-то шутила, но лицо у Алекса поскучнело, и он молча отвернулся от меня и направился назад к машине.

Я прокашлялась:

– Я же шучу. К тому же они ведь обычно в Лос-Анджелесе живут? Там далеко не так жарко, как здесь.

– Держи, – он вручил мне сумку. Я ощущала себя справедливо наказанной.

Мысленная заметка: перестать поносить Огайо.

К тому моменту, как мы выгрузили весь наш багаж – включая два бумажных пакета из продуктового магазина, в который мы заскочили по дороге, – и поднялись по лестнице на третий этаж, пот уже катился с нас градом.

– Ощущение такое, будто я плавлюсь, – сообщил Алекс, пока я вбивала код на электронном замке. – Мне нужно в душ.

Код сработал, коробочка, закрывающая замок, открылась, и я вставила в нее ключ. Это требовало крайне методичного подхода и точного соблюдения инструкций, присланных мне владельцем.

– Как только мы выйдем на улицу, то снова начнем плавиться, – заметила я, ввинчивая ключ в замочную скважину. – Так что, возможно, душ стоит оставить на вечер. Чтобы потом сразу в кровать.

Ключ наконец провернулся. Я толкнула дверь, сделала шаг за порог и тут же замерла на месте. В голове моей оглушительно завыли тревожные сирены.

Не успев остановиться, жаркий и мокрый от пота Алекс налетел прямо в меня.

– Что случ… – Его голос упал. Не знаю, какой именно факт ужаснул его больше всего – то, что в квартире было удушающе жарко, или то…

Что в самом центре этой (в целом замечательной) квартиры-студии стояла одна кровать.

– Нет, – произнес он так тихо, словно вообще не собирался говорить этого вслух. Скорее всего, и не собирался.

– Я сказала, что нам нужно две кровати, – выпалила я, поспешно пытаясь найти подробности об аренде. – Я точно это сказала!

Не может такого быть, чтобы я настолько сильно все запорола. Просто не может быть.

Когда-то, конечно, были славные времена, когда перспектива делить одну кровать казалась мелкой неприятностью, но точно не сейчас. Потому что сейчас отношения между нами натянутые и хрупкие, потому что нам все еще неловко друг с другом. У нас есть только один шанс починить то, что мы сломали.

– Ты уверена? – спросил Алекс. Меня аж передернуло от этой нотки раздражения, проскользнувшей в его голосе, – раздражения и подозрения. – Ты видела фотографии? Там было две кровати?

Я перевела на него взгляд с экрана телефона, где хаотично проверяла свой почтовый ящик.

– Естественно!

А правда ли я их видела? Эта квартира сдавалась по невероятно низкой цене – по большей части потому, что прошлый арендатор передумал заезжать в самую последнюю минуту. Я знала, что снимаю квартиру-студию. Я видела фотографии бирюзового бассейна, видела фотографии радостно танцующих пальм, видела отзывы, в которых было сказано, что квартира чистая, а кухня хоть и маленькая, зато новая, и…

Действительно ли я видела две кровати?

– Тот парень сдает кучу квартир в этом доме, – сказала я, борясь с подступающим головокружением. – Наверное, он случайно сдал нам не ту квартиру.

Я наконец-то нашла нужное письмо и быстро пролистала фотографии.

– Вот! – завопила я. – Смотри!

Алекс подошел поближе и заглянул мне через плечо, рассматривая фото: залитая светом квартира с серо-белыми стенами, в углу стоит пара горшков с фиговыми деревьями, посередине – огромная белая кровать, а рядом с ней – кровать чуть поменьше.

Ладно, фотографии явно сняты под нужным углом, потому что кровать на фотографии выглядела значительно больше чем та, на которую я смотрела прямо сейчас. Но вторая кровать-то там есть, а значит, в теории она должна где-то существовать.

– Не понимаю, – сказал Алекс, переводя взгляд на то место, где предположительно должна была находиться та самая пропавшая кровать.

– О, – разом произнесли мы, потому что до нас наконец-то дошло.

Алекс пересек комнату, добрался до широкого кресла без ручек, обитого замшей кораллового цвета, и сбросил на пол декоративные подушки. Затем он просунул руку под сиденье и выдвинул его вперед, и в конце концов вся конструкция разложилась на три плоские секции с провисшими швами. – Раскладное кресло.

– На нем сплю я! – немедленно вызвалась я. Алекс бросил на меня взгляд.

– Ты не можешь на нем спать, Поппи.

– Это что, потому что я женщина? Твоя среднезападная маскулинность мигом развеется, если ты не будешь следовать каждой гендерной норме, которой тебя научили в детстве?

– Нет, – ответил Алекс. – Это потому, что, если ты будешь спать на этом кресле, у тебя начнется мигрень.

– Это случилось всего один раз, – начала спорить я. – И мы точно не можем сказать, было ли это связано с тем, что я спала на надувном матрасе. Возможно, все дело было в красном вине. – Я говорила все это, обходя квартиру в поисках панели управления кондиционером. Если что-то и может вызвать у меня головную боль – так эта проклятая жара. В конце концов я нашла термостат на кухне. – Господи боже, он температуру на двадцать семь градусов выставил.

– Серьезно? – Алекс прошелся рукой по мокрым волосам. – А по ощущениям тут градусов девяносто.

Я выставила температуру на двадцать один градус. Шумно заработали вентиляторы, не принеся, впрочем, особого облегчения.

– Ну, по крайней мере, у нас отличный вид на бассейн, – заключила я, подходя к двери на балкон. Я раздвинула занавески и выглянула наружу, чувствуя, как ко мне постепенно возвращается обычный оптимизм.

Балкон здесь был больше, чем в моей квартире, и на нем даже уместились миленький красный столик и два стула. Проблема заключалась вот в чем: примерно три четверти его были огорожены пластиковой пленкой, а где-то наверху раздавались ужасающий грохот и металлический визг.

Алекс вышел на балкон следом за мной.

– Ремонт, что ли?

– У меня такое ощущение, что я нахожусь в мешке для трупов. Причем внутри самого трупа.

– И у него почему-то лихорадка.

– И его подожгли.

Алекс слабо рассмеялся, и звучало это очень несчастно, хоть он и пытался сделать беспечный вид. Вот только Алекс был кем угодно, только не беспечным. Он был Алексом. Он постоянно переживает, ему важно быть чистым и иметь свое личное пространство, и он всегда берет с собой подушку, потому что «его шея привыкла именно к ней» – даже если это означает, что он не сможет взять с собой столько сменной одежды, сколько ему хотелось бы. Поэтому последнее, что нам нужно, – это чтобы вселенная указывала нам наши слабые места.

Вдруг шестидневный отпуск начинает казаться мне немыслимо долгим сроком. Нужно было ехать дня на три. Просто приехать на свадьбу, и все, потому что на свадьбе будет множество событий, на которые можно отвлечься, и там будет полно бесплатной выпивки, а Алекс будет занят мальчишником своего брата, или что там ему еще положено делать.

– Может, нам к бассейну сходить? – предложила я слишком уж громким голосом. Сердце у меня бешено колотилось, и мне приходилось кричать, чтобы заглушить этот звук.

– Конечно, – согласился Алекс и развернулся, чтобы выйти, но тут же замер. Он открыл рот и немного помолчал, обдумывая слова, но потом все же произнес: – Я переоденусь в ванной комнате. А ты, пожалуйста, крикни, когда закончишь переодеваться, хорошо?

Ну да. Это квартира-студия. Одна комната. Никаких дверей, кроме той, что ведет в ванную.

Что не вызывало бы чувства неловкости, если бы мы с Алексом не устраивали из всего драму.

– Угум, – сказала я. – Конечно.

Глава 10

Десять летних сезонов назад

Мы бродили по Виктории так долго, что ноги у нас начали отниматься, а спина совсем разболелась. Во время ночного перелета нам с Алексом так и не удалось толком поспать, и теперь тело казалось тяжелым и неповоротливым, а мысли упорно собирались в кучу. Тогда-то мы и решили остановиться и перекусить в маленькой пельменной, попавшейся по пути. Выглядела она симпатично – окна были затемнены, стены выкрашены красной краской, тут и там висели золотистые иллюстрации горных пейзажей, лесов и спокойных рек, неспешно текущих мимо округлых холмов.

В зале никого, кроме нас, не было – обедать в три часа дня уже поздновато, а ужинать еще рано. Место было замечательное – кондиционер работал на полную, даруя приятную прохладу, а еда оказалась просто восхитительной, и мы с Алексом так устали, что не могли перестать смеяться над самыми глупыми вещами, которые только могли прийти в голову.

Мы вспоминали, как хрипло Алекс взвизгнул этим утром, когда шасси самолета коснулись взлетной полосы.

Мы искренне развеселились, глядя вслед пронесшемуся мимо мужчине в офисном костюме, который бежал, плотно прижав руки к телу.

Потом мы вспомнили про девушку, которую встретили у гостиницы «Императрица» – она битых полчаса пыталась продать нам пятнадцатисантиметровую фигурку медведя всего-то за двадцать одну тысячу долларов, пока мы медленно волокли наш потрепанный багаж.

– У нас не то чтобы… есть деньги… на такое, – выдохнул Алекс, стараясь звучать дипломатично. Девушка с энтузиазмом закивала.

– Мало у кого есть. Но если искусство заговорит с тобой, то способ добыть деньги всегда найдется.

Нам с Алексом так и не хватило духу сообщить, что ни с кем из нас медведь за двадцать одну тысячу долларов не заговорил, но зато потом мы провели весь день, находя ту одну забавную вещь, то другую и спрашивая: «Ну как, она говорит с тобой?» Помню альбом Бэкстрит Бойз с автографом, который мы нашли в магазине подержанных пластинок; книжку под названием «О чем говорит моя точка G», которая продавалась в маленьком книжном магазинчике, притулившемся на вымощенной брусчаткой улице; был еще костюм сексуальной кошечки, сделанный из искусственной кожи, который я отыскала в секс-шопе. В секс-шоп я Алекса затащила вообще только для того, чтобы его смутить, и это отлично сработало.

Да, Поппи, он говорит: пока-пока.

Нет, Алекс, попроси свою точку G говорить погромче.

Да, и я куплю это только за двадцать одну тысячу долларов, и ни центом меньше!

Мы по очереди задавали друг другу вопросы и отвечали, и теперь, безвольно развалившись за лакированным столом в ресторанчике, продолжали подбирать то ложку, то салфетку, и заставляли их говорить друг с другом. Нас с Алексом можно было понять – мы так устали, что уже едва воспринимали реальность.

Официантка – увешанная пирсингом девушка примерно нашего возраста – оказалась человеком с хорошим чувством юмора.

– Если эта тележка начнет к вам подкатывать, обязательно скажите, – попросила она. – На нее уже жаловались.

Алекс оставил ей чаевых на тридцать процентов от суммы заказа, и я дразнила его всю дорогу до автобусной остановки, в красках расписывая, как он краснел каждый раз, когда она бросала на него взгляд. В ответ Алекс дразнил меня за то, что я строила глазки продавцу в магазине виниловых пластинок – с чем спорить было бессмысленно, потому что глазки я и правда строила.

– Никогда не видела города, в котором так много цветов, – сказала я.

– Никогда не видел такого чистого города, – сказал Алекс.

– Может, нам в Канаду переехать?

– Не знаю, – ответил он. – А Канада говорит с тобой?

С учетом всех автобусов, пересадок и ходьбы с одной остановки на другую, мы целых два часа добирались до машины, которую я неофициально взяла напрокат через онлайн-группу «Женщины-путешественницы».

Я так обрадовалась, что меня не обманули и машина действительно существует в реальности – и под ковриком у заднего сидения действительно лежат ключи зажигания, как мне и сказала владелица машины, Эсмеральда, – что немедленно начала хлопать в ладоши.

– Ого, – произнес Алекс. – Эта машина и вправду с тобой говорит.

– Да, – ответила я. – Она говорит: «Не пускай Алекса за руль».

Он немедленно грустно приоткрыл рот, глаза у него стали большими и блестящими, а на лице застыло выражение неизбывной печали.

– Перестань! – завопила я, отскочила подальше от Алекса и живо забралась на водительское сиденье. Алекс в данный момент представлялся мне бомбой замедленного действия.

– Что прекратить? – Он склонился надо мной, и Лицо Грустного Щеночка явилось передо мной во всем своем великолепии.

– Нет! – взвизгнула я, отпихивая его в сторону и извиваясь на месте, словно Алекс был живым ульем, а я – его несчастной жертвой, пытающейся избежать роя ужасающих насекомых. В конце концов я переметнулась на пассажирское сиденье. Алекс сел за руль и невозмутимо начал пристегиваться.

– Я ненавижу это твое выражение лица, – сказала я.

– Неправда, – ответил Алекс.

Он был прав.

Я обожала это глупое выражение лица.

И я ненавидела водить машину.

– Когда-нибудь ты узнаешь о реверсивной психологии, и мне крышка, – заметила я.

– Хм? – Алекс бросил на меня недоуменный взгляд. Зашумел мотор двигателя.

– Нет-нет, ничего.

Два часа мы ехали по шоссе на север, чтобы добраться до мотеля на востоке острова. Перед нами расстилалась широкая пустая дорога, слева и справа вздымалась стена густого многовекового леса, клубящегося туманом. Честно говоря, в городе, который мы выбрали в качестве остановки, посмотреть особо не на что, зато в округе полно секвойных лесов, туристических тропинок, ведущих к водопадам, а всего в нескольких километрах от мотеля располагалась закусочная «Тим Хортонс». Это было низенькое, похожее на охотничий домик здание, окруженное подступающим лесом, в кронах которого запутались клочки тумана.

– Мне вроде как здесь нравится, – сказал Алекс.

– Мне вроде как тоже, – согласилась я.

Всю неделю шел дождь, и после каждой прогулки по лесу мы возвращались, промокшие до последней нитки, и мы смогли найти только два кафе, где можно дешево поесть, так что в каждом из них нам пришлось обедать трижды. Довольно быстро мы поняли, что буквально каждому, кого мы только встречали в округе, давно уже за шестьдесят – судя по всему, мы случайно остановились в поселении для пенсионеров. В нашем мотеле постоянно сыро, и заняться нам совсем нечем, так что один раз мы на весь день ушли в книжный магазинчик, и пока Алекс читал Мураками, а я выписывала заметки из туристического путеводителя, мы успели и позавтракать, и пообедать в их буфете. Но все это нам абсолютно не важно.

Ничего из этого меня не расстраивает, потому что всю неделю я думаю: «Вот что говорит со мной».

Не конкретно остров Ванкувер. Но я наконец поняла, чем я хочу заниматься в жизни.

Я хочу видеть новые места, я хочу знакомиться с новыми людьми, я хочу пробовать новые занятия. Здесь я не чувствовала себя потерянной, не чувствовала, что нахожусь не на своем месте. Здесь я забыла и о Линфилде, от которого мне никак не удается сбежать, и о долгих, скучных лекциях, которые ждут меня всего через несколько месяцев. Я думала только о том, что есть здесь и сейчас, и наслаждалась этим.

– А тебе бы не хотелось, чтобы мы всегда так путешествовали? – спросила я Алекса. Он поднял взгляд от своей книги, и уголок его рта слегка дернулся.

– Тогда мне было бы некогда читать.

– А что, если я пообещаю, что в каждом городе мы обязательно найдем книжный магазин? – предложила я. – Тогда ты бросишь университет и согласишься жить со мной в фургоне?

Он наклонил голову набок, обдумывая вопрос.

– Скорее всего, нет, – наконец ответил он. Это совсем неудивительно, и на то есть множество причин. Включая, конечно, самую главную – Алекс обожает учиться в университете настолько, что уже принялся подыскивать себе аспирантуру по литературе, в то время как я еле-еле перебиваюсь с тройки на четверку.

– Что ж, попытаться стоило, – вздохнула я.

Алекс отложил книжку в сторону.

– Вот что я тебе скажу. Во время летних каникул я весь твой. Я не буду ничем занимать это время, и мы поедем куда только захочешь. Если, конечно, нам будет это по карману.

– Правда? – недоверчиво спросила я.

– Обещаю. – Он протянул мне руку, и мы закрепили договор рукопожатием. Я широко улыбнулась – ощущение было такое, словно мы только что подписали какой-то очень важный пожизненный контракт.

В наш предпоследний день мы с самого утра отправились в лесопарк Кафедрал-Гроув. Золотистые лучи медленно карабкающегося по небосклону солнца рассыпались по листьям, заставляя капельки росы сверкать и переливаться, наполняя воздух сиянием. Вдоволь налюбовавшись, мы поехали в городок под названием Кумбс, главной достопримечательностью которого было несколько коттеджей с травяной крышей, на которой привольно паслись несколько козочек. Их мы сняли со множества ракурсов, а потом и сами сфотографировались у картонного стенда с вырезом для головы, сделанным так, что твое лицо оказывалось приделанным к телу грубо намалеванной козы. Закончив с фотосъемками, мы отправились на местный рынок, где провели два роскошных часа, пробуя разнообразное печенье, конфеты и варенье.

А в наш последний день мы поехали через весь остров в Тофино, город, где мы бы с удовольствием остановились, если бы не пытались экономить каждый цент. Я удивила Алекса, раздобыв тревожно дешевые билеты на катер, который должен доставить нас на тот самый маленький островок, где в недрах дождевого леса кроется горячий источник.

Водителя нашего катера звали Бак. Он был немного старше нас, у него были выбеленные солнцем желтоватые волосы, торчащие из-под брезентовой шляпы, и он был привлекателен в самом что ни на есть отвратительном смысле. Пахло от него водорослями, потом и пачули, и запах этот вроде как должен был вызывать отвращение, но Баку каким-то образом удалось сделать его вполне себе терпимым.

Сама поездка была просто неистово жуткой. Ветер развевал мои волосы, и они бесконечно хлестали Алексу по лицу, пока я кричала ему прямо в ухо, перекрикивая стук мотора:

– НАВЕРНОЕ, ИМЕННО ТАК СЕБЯ ЧУВСТВУЕТ КАМЕШЕК, КОГДА ТЫ КИДАЕШЬ ЕГО БЛИНЧИКОМ В ОЗЕРО!

И даже орать не сильно помогало – мой голос прерывался плеском и шумом, пока моторчик нашего катера боролся с темными беспокойными волнами.

Бак все это время размахивал руками. Создавалось впечатление, что он о чем-то с нами разговаривал всю дорогу (а она была очень уж долгой), но мы не слышали ни единого его слова, и уже через двадцать минут этого бесконечного монолога мы с Алексом ударились в тихую смеховую истерику.

– ЧТО, ЕСЛИ ОН ПРЯМО СЕЙЧАС СОЗНАЕТСЯ В УБИЙСТВЕ? – проорал Алекс.

– ИЛИ ЦИТИРУЕТ СЛОВАРЬ. ЗАДОМ НАПЕРЕД! – выкрикнула я предположение.

– РЕШАЕТ СЛОЖНЫЕ МАТЕМАТИЧЕСКИЕ УРАВНЕНИЯ.

– РАЗГОВАРИВАЕТ С МЕРТВЫМИ.

– ЭТО ХУЖЕ ЧЕМ… – в этот самый момент Бак наконец-то выключил двигатель, и Алекса стало слышно куда лучше, чем ему хотелось бы. Он быстро понизил голос до шепота, и закончил фразу, склонившись к моему уху: – Хуже чем лететь на самолете.

– Он что, остановился, чтобы убить нас? – прошептала я в ответ.

– Может, он нас об этом все время и предупреждал? – прошипел Алекс. – Уже время паниковать?

– Посмотрите вон туда. – Бак крутанулся на своем стуле налево и указал куда-то вдаль.

– Он нас там собирается убить? – едва различимо пробормотал Алекс, и я с трудом замаскировала смех под кашель. Бак обернулся на нас, криво ухмыляясь во весь рот, и надо сказать, выглядела эта ухмылка довольно привлекательно.

– Семейство выдр, – сообщил он.

Из моей груди вырвался тоненький писк чистого восторга, и я стремительно вскочила на ноги, бросилась к борту катера и наклонилась вниз, разглядывая плывущие по воде комочки меха. Лежа на спине, выдры сцепились вместе лапками, чтобы не потерять друг друга, и медленно скользили по волнам, блестя бусинками глаз. Милейшие морские создания.

Алекс встал рядом со мной и, легонько дотронувшись до моей руки, перегнулся через мое плечо, чтобы рассмотреть выдр получше.

– Ладно, – сказал он. – Время паниковать. Они просто чертовски очаровательные.

– Можно мы возьмем такую домой? – спросила я. – Они говорят со мной!

После такой зубодробительной поездки на катере нас уже не впечатлила ни тропинка через дождевой лес, ни сам геотермальный источник, хотя, по правде, смотрелось все это просто волшебно.

Мы скинули одежду, оставшись в купальниках и окунулись в теплые, мутные воды окруженного камнями источника.

– Мы видели выдр, которые держались за лапы, – сказал Алекс.

– Вселенная нас любит, – согласилась я. – Сегодня просто идеальный день.

– Идеальная поездка.

– Она еще не закончилась, – напомнила я. – У нас впереди целая ночь.

Вечером Бак и его водный катер доставили нас обратно в гавань Тофино, и мы вместе отправились оплатить поездку в покореженную временем лачугу, которую его компания гордо именовала офисом.

– А где вы остановились на ночь? – поинтересовался Бак, пока вручную перебивал в компьютер номера наших билетов.

– На другой стороне острова, – ответил Алекс. – Рядом с Нануз-Бэй.

Бак поднял на нас оценивающий взгляд голубых глаз.

– Мои бабушка и дедушка живут в Нануз-Бэй.

– Похоже, абсолютно все бабушки и дедушки Британской Колумбии живут в Нануз-Бэй, – заметила я, и Бак издал лающий смешок.

– Что вы там вообще забыли? – спросил он. – Это не самое подходящее место для молодой парочки.

– Нет, мы совсем не… – Алекс неловко переступил с ноги на ногу.

– Мы вроде брата с сестрой, только не биологические и даже не по документам, – пояснила я.

– Мы просто друзья, – перевел на человеческий язык Алекс, явно смущенный моим поведением. К этому моменту и я была смущена своим поведением: щеки у меня покраснели, а желудок неприятно сжался, пока Бак сверлил меня взглядом.

Он повернулся к Алексу и улыбнулся.

– Если не хотите сегодня ехать назад к старичкам, то можете остаться у нас с ребятами. У нас отличный задний двор и есть свободная палатка. Люди вечно забредают к нам на ночлег, так что мы будем только рады.

Уверена, что Алексу вовсе не хотелось спать в палатке на голой земле, но, оглянувшись на меня, он, видимо, понял, что мне эта идея очень даже нравится. А я и правда была в восторге, что эта поездка приняла такой неожиданный поворот, я вообще люблю сюрпризы.

Так что Алекс едва заметно вздохнул и с натянутой улыбкой согласился.

– Да, было бы здорово. Спасибо.

– Класс. Вы у меня последние клиенты, так что сейчас я закроюсь, и мы можем выдвигаться.

Когда Бак закончил и мы отправились назад к докам, Алекс попросил адрес его дома, чтобы мы могли доехать туда по GPS-навигатору.

– Забей, мужик, – ответил Бак. – Ехать никуда не нужно.

Как выяснилось, дом Бака находился в маленьком переулочке всего в полуквартале отсюда. Это было унылое двухэтажное здание с балконом, заваленным сохнущими полотенцами, купальниками и паршивой складной мебелью. Во дворе горел костер, и хоть на часах было всего шесть вечера, вокруг него уже собрались десятки немытых парней – точь-в-точь как Бак, – кто в сандалиях, кто в походных ботинках, а кто вообще босиком. Все пили пиво, кто-то занимался акройогой, расположившись на траве неподалеку, а из перемотанных скотчем динамиков лилась музыка в стиле транс. Остро пахло травкой, и в целом место отчетливо смахивало на дешевую вариацию фестиваля «Бернинг мэн» в миниатюре.

– Привет всем! – крикнул Бак, когда мы подошли достаточно близко. – Это Поппи и Алекс. Они из… – Он обернулся на меня, ожидая ответа.

– Чикаго, – сказала я.

– Огайо, – сказал Алекс.

– Огайо и Чикаго, – послушно повторил Бак. Все шумно нас поприветствовали, потом торжественно чокнулись своим пивом, и к нам подошла высокая мускулистая девушка в коротком топе, чтобы вручить нам с Алексом по бутылке. Пока Алекс старательно пытался не смотреть на ее голый живот, Бак растворился в толпе, не забывая обмениваться приветственными похлопываниями по спине с каждым встреченным человеком.

– Добро пожаловать в Тофино, – сказала она. – Меня зовут Роза.

– О! Еще один цветок! – воскликнула я. – В смысле, вы знали, что мое имя переводится как «мак»?.. Что ж, по крайней мере, из тебя опиум не делают.

– Никогда не пробовала опиум, – мечтательно произнесла Роза. – Я в основном сижу на ЛСД и грибах. Ну, еще и травку курю, конечно.

– А ты никогда не пробовала пастилки для сна? – спросила я. – Они просто охрененные.

Алекс откашлялся.

– Спасибо за пиво, Роза.

– Всегда пожалуйста, – подмигнула она в ответ. – Я всегда встречаю новичков. Ну и провожу им экскурсию.

– А ты тоже в этом доме живешь? – спросила я.

– Иногда.

– Кто еще тут живет? – поинтересовался Алекс.

– Хм-м-м. – Роза обернулась, вглядываясь в толпу, и принялась указывать на людей: – Михаэль, Чип, Тара, Кабир, Лу: – Не прекращая перечислять случайные имена, она собрала свои длинные черные волосы в хвост и перекинула через плечо. – Мо, иногда Квинси, Лита живет тут уже месяц, но думаю, что скоро она уедет. Ей в Колорадо предложили работу – водить экскурсии на байдарках. Это далеко от Чикаго? Обязательно найдите ее, если когда-нибудь туда поедете.

– Класс, – ответил Алекс. – Может быть.

Словно ниоткуда между нами материализовался Бак и приятельски приобнял нас с Алексом за плечи. Во рту у него дымился свернутый косячок.

– Роза уже устроила вам экскурсию?

– Как раз собиралась, – ответила она.

Экскурсии по этому отсыревшему затхлому дому со мной почему-то так и не случилось. Вместо этого я оказалась у костра вместе с Баком и (вроде как?) Чипом, где Лита, которая совсем скоро будет сплавлять людей на байдарках, громко оценивала фильмы Николаса Кейджа по самым разнообразным и неожиданным критериям. Пурпурно-голубой небосклон медленно становился темно-синим, почти черным, вечер плавно переходил в ночь, и звездное небо развернулось над нашими головами, словно одеяло.

Рассмешить Литу оказалось очень просто, что, как я всегда считала, замечательная и глубоко недооцененная человеческая черта. Мы с Баком делили один потрескавшийся пляжный шезлонг на двоих, и Бак был такой вальяжный и спокойный, что я начала ощущать себя немного под кайфом только оттого, что мы сидим рядом. Потом он поделился со мной не только шезлонгом, но и своим косячком, и я впервые оказалась под кайфом на самом деле.

– Тебе же нравится? – настойчиво спросил он, когда я сделала несколько затяжек.

– Да я в восторге, – ответила я, хотя, честно говоря, на самом деле особого восторга я не испытала. Более того, в любой другой ситуации я бы наверняка испытала к процессу курения строгое отвращение. Но сейчас я была здесь, и все было просто идеально, потому что сегодня был идеальный день нашей идеальной поездки.

Затем Алекс вернулся со своей «экскурсии». Я к этому времени уже успела свернуться калачиком на коленях Бака, причем его свитер был накинут на мои озябшие плечи.

– Ты в порядке? – одними губами прошептал Алекс с другой стороны костра.

Я кивнула.

– А ты? – так же одними губами спросила я.

Алекс кивнул в ответ, затем его о чем-то спросила Роза, и он отвернулся, увлекшись разговором. Я же откинула голову назад, устремляя свой взгляд мимо небритого подбородка Бака прямо в раскинувшуюся над нами звездную высь.

Казалось, я могу хоть три дня подряд лежать так в пляшущем свете костра, шутить и смеяться, но в конце концов ночь закончилась, небо снова изменило свой цвет, из-за горизонта выглянул краешек рассветного солнца, а трава начала исходить утренним туманом. Большинство людей уже разошлось, Алекс тоже куда-то пропал, а костер прогорел до углей. Так что, когда Бак спросил, не хочу ли я зайти в дом, я ответила согласием.

Я чуть не произнесла: «Зайти в дом говорит со мной», но потом вспомнила, что это не всемирно известная шутка, а только наша с Алексом, и решила, что, пожалуй, не хочу рассказывать о ней Баку.

К счастью, оказалось, что у Бака все-таки есть своя комната, пусть она и была размером с кладовку. На полу лежал голый матрас, на котором валялись два расстегнутых спальных мешка.

Потом Бак поцеловал меня, и поцелуй этот был колючим и жестким, а на вкус он был как травка и пиво, но до этого я целовалась всего с двумя людьми – один из которых был Джейсон Стенли, – так что в целом я оценила его навык как отличный.

Руки у Бака уверенные, движения неторопливые, немножко ленивые – как и весь Бак в целом. Вскоре мы уже лежали на матрасе, страстно переплетясь ногами и зарываясь друг другу пальцами в просоленные волосы.

Я подумала, что у Бака отличное тело. Такое, какое получается само собой, просто потому, что ты ведешь активный образ жизни, с небольшим жирком там и тут – последствие активного потакания своим вредным привычкам. Совсем не такое тело, как у Алекса – тот наработал свои мускулы в зале за годы железной дисциплины и здорового образа жизни. Не то чтобы, конечно, у Алекса плохое тело. Оно просто отличное.

И не то чтобы у меня вообще была причина их сравнивать. Или вообще сравнивать чьи-либо тела в принципе. То, что мне пришло это в голову, само по себе как-то дико.

Но это только потому, что Алекс – единственный человек с мужским телом, рядом с которым я находилась рядом на постоянной основе. И которого мне, конечно, вряд ли когда-либо доведется потрогать. Люди вроде Алекса – осторожные, добросовестные, надежные, прилежно посещающие спортивный зал, – обычно влюбляются в людей вроде Сары Торвал. Сара Торвал, работающая в библиотеке, была тайной любовью Алекса – осторожная, добросовестная, надежная и прилежно занимающаяся йогой, она идеально дополняла его по всем параметрам.

А люди вроде меня обычно заканчивают тем, что целуются с людьми вроде Бака, лежа на застеленном спальными мешками матрасе.

Он, казалось, весь состоит из сплошных рук и языка. Я находила это крайне веселым – вот так вот целоваться с практически полным незнакомцем, осторожно касаться его, чувствуя, как благодарно и пылко он отзывается в ответ. Небольшая практика. Идеальная, веселая практика со случайным парнем, которого я встретила в отпуске и которого больше никогда не увижу. Он знает только Сегодняшнюю Поппи, и большего ему не нужно.

Мы целовались, пока серые рассветные сумерки не осветили комнату, мои губы не начало саднить, а одежда не оказалась сброшена на пол. Тогда я села, с трудом переводя дыхания.

– Я не хочу заниматься сексом, ладно?

– Как хочешь, – спокойно ответил он и тоже сел, опираясь спиной на стену. – Все нормально, я на тебя не давлю.

Вроде как Бак не выглядел человеком, которого это хоть сколько-нибудь смутило. Но и целоваться дальше он не спешил – просто сидел у стены, не делая никаких попыток ко мне приблизиться, и словно чего-то ждал.

– Что такое? – спросила я через минуту.

– Ну… – Он оглянулся на дверь за моей спиной. – Я просто решил, что если ты не хочешь со мной спать…

Я наконец поняла.

– Хочешь, чтобы я ушла?

– Ну… – Он издал застенчивый (насколько это было для него вообще возможно), немножко лающий смешок. – Раз уж мы не будем заниматься сексом, то я мог бы…

Он замолк, и я совершенно неожиданно для себя рассмеялась.

– Ты собираешься переспать с кем-нибудь другим?

– А тебя это расстраивает? – с искренним беспокойством спросил Бак. Я молча уставилась на него. – Слушай, если ты хочешь заняться со мной сексом, то… Ну, я бы с удовольствием. Реально. Но раз уж ты не хочешь… Ты что, злишься?

Я взорвалась смехом.

– Нет, – сказала я, натягивая на себя рубашку. – Серьезно, я совсем-совсем не злюсь. Наоборот, я ценю твою честность.

И это было правдой. В конце концов, это был просто Бак – какой-то случайный парень, которого я встретила в отпуске. К тому же, учитывая все обстоятельства, его даже можно было назвать джентльменом.

– Отлично, – сказал он и расплылся сияющей кривоватой улыбкой, которая почти светилась в полумраке. – Рад, что между нами никаких обид.

– Никаких обид, – подтвердила я. – Но… Ты говорил что-то про палатку?

– Ой, точно, – он шлепнул себя ладонью по лбу. – Красно-черная палатка у входа в твоем распоряжении.

– Спасибо, Бак, – сказала я и встала. – За все.

– Погоди-ка секунду. – Он нагнулся, чтобы подобрать с пола журнал, и нашарил маркер. Затем Бак быстро накалякал что-то на свободной части страницы, вырвал ее и вручил мне. – Если когда-нибудь снова поедешь на остров, – сказал он, – не стоит жить со старичками, ладно? Просто приезжай сюда. У нас всегда найдется свободное место.

Держа страничку в руке, я тихо выскользнула из дома. Из-за закрытых дверей комнат уже начинала (или еще не заканчивала) литься музыка, то и дело за стеной раздавались тихие вздохи и стоны.

Затем я спустилась по влажной от росы лесенке и направилась к красно-черной палатке. Я была уверена, что видела, как пару часов назад Алекс исчез в доме вместе с Розой, однако, когда я открыла палатку, он уже мирно спал внутри. Я осторожно проползла мимо, но стоило мне тихо лечь рядом, Алекс приоткрыл свои вечно сонные глаза.

– Привет, – надтреснутым со сна голосом сказал он.

– Привет. Прости, что разбудила.

– Ничего. Как прошла твоя ночь?

– Нормально, – ответила я. – Целовалась с Баком.

На секунду глаза Алекса от изумления расширились, но тут же снова превратились в сонные щелочки.

– Ого, – прохрипел он, а затем попытался подавить смех. – И как, внизу у него волосы такого же тревожно желтого цвета, как и на голове?

Я рассмеялась и лягнула его ногой.

– Я тебе это рассказала не для того, чтобы ты издевался.

– Он не объяснил, о чем тогда говорил всю дорогу на катере? – поинтересовался Алекс, давясь смехом. – А вы этим одни занимались или все-таки в компании?

Я так сильно начала смеяться, что из глаз у меня потекли слезы.

– Он… выгнал… – сложно произнести хоть слово, когда тебя разбирает хохот, но в конце концов я справилась. – Выгнал меня, когда я сказала, что не хочу заниматься с ним сексом.

– О боже, – Алекс приподнялся, опираясь на один локоть, и край спального мешка съехал вниз, обнажая его грудь. Статическое электричество заставляло его волосы лениво шевелиться в воздухе. – Вот же мудак.

– Да нет, – ответила я. – Все в порядке. Он просто хотел с кем-нибудь переспать, и раз уж я не подошла, ему пришлось выбирать из четырех сотен остальных девчонок, ошивающихся на этом мокром клочке леса.

Алекс рухнул обратно на подушку.

– Ну а мне все равно кажется, что это как-то погано.

– К слову о девчонках, – с ухмылкой сказала я.

– Мы о них не говорили? – неуверенно ответил Алекс.

– Вы с Розой переспали?

Алекс закатил глаза.

– А ты что, считаешь, я переспал с Розой?

– Ну, до этого момента я считала, что да.

Он подложил руку под голову, устраиваясь поудобнее.

– Роза не мой тип девушек.

– Это да, – согласилась я. – С Сарой Торвал ей не сравниться.

Алекс вновь закатил глаза, а затем окончательно их закрыл.

– Ложись спать, чудачка.

Я зевнула и не стала спорить.

– Сон говорит со мной, – напоследок сообщила я.

Глава 11

Этим летом

Свободных шезлонгов у бассейна полным-полно – все сидят в воде. Мы с Алексом выбрали два крайних шезлонга в углу и бросили на них свои полотенца.

– Пластик горячий, – пожаловался Алекс, когда сел на один из них.

– Все горячее. – Я плюхнулась рядом и стянула с себя парео. – Как думаешь, сколько в этом бассейне мочи? – поинтересовалась я, ненавязчиво кивая в сторону стайки малышей, плескавшихся на ступеньках рядом со своими родителями. Алекс сморщился.

– Не говори такого.

– Почему?

– Потому что тут так жарко, что в воду я все равно залезу, а думать об этом не хочу. – Он отвел взгляд и принялся снимать с себя белую футболку, затем аккуратно сложил ее и положил рядом с собой. Я не могла отвести взгляд от мерной работы его выдающихся мускул и пресса.

– Как ты вообще умудрился накачаться еще сильнее? – поинтересовался я.

– Я такой же, как был. – Алекс достал из моей пляжной сумки солнцезащитный крем и выдавил немного себе на ладонь.

Я посмотрела вниз, на свой живот, слегка нависающий над ярко-оранжевыми трусиками купальника. Я всегда была довольно худой, да и ходила много, но в последние несколько лет мой образ жизни несколько изменился. Когда у меня появилась привычка налегать на коктейли в самолете и ужинать перед сном разнообразным фастфудом (я предпочитала буррито, гирос и лапшу), мое тело приобрело несколько более округлые формы.

– Ладно, – сказала я Алексу. – Ты выглядишь абсолютно точно так же, как и раньше, в то время как у всех остальных уже начали обвисать грудь и шея, у глаз появились морщины, а тело испещрено растяжками и шрамами. Договорились.

– Ты что, правда хочешь выглядеть так же, как в восемнадцать? – поинтересовался Алекс, размазывая по плечам и груди солнцезащитный крем.

– Да, – я взяла бутылку с кремом и принялась наносить защитный слой и на себя. – Хотя мне больше нравится мой двадцатипятилетний вариант.

Алекс сокрушенно покачал головой и принялся намазывать шею, слегка наклонившись вперед.

– Ты выглядишь лучше, чем когда-либо, Поппи.

– Да ну? Комментаторы в моих соцсетях с тобой бы не согласились.

– Чушь это все, – сказал Алекс. – Половина пользователей соцсетей родились уже после того, как все фотографии стали беспощадно редактировать. Если они тебя увидят в жизни, им крышу снесет. Все мои ученики одержимы одной этой моделью, а она даже не настоящая. Полностью отретуширована. Выглядит как натуральная моделька из компьютерной игры, но каждый раз, когда она выкладывает новую фотографию, все как с ума сходят. Только и разговоров о том, какая она красивая.

– О, я знаю эту девушку, – сказала я. – Не в смысле, что я с ней знакома, конечно. Ее даже в жизни не существует. Я знаю этот аккаунт. Иногда у меня, знаешь, возникает настроение погрузиться в бездны, и тогда я иду читать комментарии к ее фоткам. У нее, кстати, настоящая баталия с другой компьютерной моделькой… Тебе со спиной помочь?

– Что? – Алекс поднял на меня недоуменный взгляд, и я помахала перед его носом бутылочкой с кремом.

– Я говорю, тебе спину намазать? Солнце так и жарит.

– А. Да. Спасибо. – Он повернулся ко мне спиной и опустил голову, но даже сидя Алекс такой высокий, что мне пришлось привстать на коленях, чтобы достать до его лопаток. – В общем, – он прочистил горло, – дети знают, что меня сильно пугает эффект зловещей долины, так что они постоянно пытаются подсунуть мне фотографии этой искусственной девушки. Им нравится смотреть, как я каждый раз кривлюсь. Мне даже стало стыдно за то, что все эти годы изводил тебя Лицом Грустного Щеночка.

Мои руки лежали на его теплых, покрытых веснушками плечах. В груди защемило.

– Будет грустно, если ты перестанешь делать это лицо.

Алекс обернулся, чтобы посмотреть на меня через плечо. Солнце сияло прямо позади его, и на его профиле лежала холодная сине-голубая тень. На какую-то крошечную секунду меня охватил трепет – от того, что мы так близко друг к другу, от того, как движутся его мускулы под моими пальцами, от того, как запах его одеколона смешивается со сладким кокосовым ароматом солнцезащитного крема, от того, как он пристально смотрит на меня своими орехово-карими глазами.

Эта крошечная секунда полностью подвластна тем самым пяти процентам «а что, если». А что, если я сейчас наклонюсь, поцелую его вот так вот, нависнув над его плечом, прикушу его полную нижнюю губу, зароюсь пальцами в его волосы? А он притянет меня к себе и прижмет к груди.

Но я прекрасно знала, что в нашей жизни больше нет места никаким «а что, если». Думаю, Алекс тоже это понимал, потому что он снова откашлялся и отвернулся, устремляя взгляд куда-то в сторону.

– Хочешь, я тебе тоже спину намажу?

– Угум, – ответила я и повернулась к нему спиной. Все то время, пока он намазывал меня кремом, я изо всех сил старалась не обращать на это внимания. Старалась не чувствовать никакого другого жара, кроме жара солнца Палм-Спрингс. Старалась не обращать внимания на чувство, зарождающееся в моем животе, когда его руки мягко касались моей кожи.

Но меня не могли отвлечь ни галдящие младенцы, ни смеющиеся люди, ни подростки, с разбегу прыгающие в крошечный бассейн бомбочкой. Раз уж мне не удавалось переключить внимание даже посреди густонаселенного бассейна, пришлось срочно переходить к наспех придуманному плану Б.

– А ты все еще общаешься с Сарой? – выпалила я слишком высоким голосом.

– Гм, – Алекс убрал руки. – Иногда. Кстати, твоя спина теперь в полном порядке.

– Класс. Спасибо. – Я опустилась на свой шезлонг, так что теперь между нами было добрых полметра расстояния. – Она все еще преподает в Ист-Линфилде? – учитывая, насколько тяжело найти работу учителя в наши дни, казалось чудом, что Алекс и Сара получили должность в одной и той же школе в Огайо. А потом они расстались.

– Ага. – Он покопался в моей сумке и достал бутылку, которую мы наполнили купленной в супермаркете «Маргаритой». – Все еще там.

– То есть вы часто видитесь, – заключила я. – Неловко, наверное?

– Да не особо. – Он протянул мне бутылку.

– Не особо часто видитесь или это не особо неловко?

Алекс помедлил с ответом и сделал долгий глоток из бутылки.

– И то и то, я полагаю?

– Она… Встречается с кем-нибудь? – продолжала я.

– Почему ты спрашиваешь? – удивился Алекс. – Мне казалось, Сара тебе вообще не нравится.

– Ну да, – пробормотала я, смущенно обводя пальцем линию вен на своей руке – точь-в-точь завязавшая наркоманка в ломке. – Но тебе она нравилась, и я хотела убедиться, что ты в порядке.

– Я в порядке, – ответил Алекс. Голос его звучал натянуто, так что я оставила эту тему.

Не поносить Огайо. Не говорить о до смешного накачанном теле Алекса. Не заглядывать ему в глаза, пока не убедишься, что вас разделяет как минимум пятнадцать сантиметров. Не поднимать тему Сары Торвал.

Это я могу. Наверное.

– Пойдем в воду? – предложила я.

– Конечно.

Как только мы пробрались через стадо детишек и спустились по вытертым ступенькам в воду, стало ясно, что бассейн никак не поможет решить проблему возникшей между нами с Алексом опасной неловкости. Во-первых, вода, полная людей (и, возможно, мочи), казалась практически такой же горячей, как и воздух, а находиться в бассейне было еще более неприятно, чем снаружи.

Во-вторых, людей было действительно много. Настолько много, что нам с Алексом приходилось стоять практически вплотную, и наши тела едва ли не соприкасались. А потом мимо меня и вовсе протиснулся крупный мужчина в камуфляжной шляпе, из-за чего я пошатнулась и упала прямо на Алекса. Мгновенно меня пронзила электризующая волна паники от осознания того, что его скользкий плоский живот плотно соприкасается с моим.

Алекс поймал меня за бедра и водрузил на законное место в нескольких сантиметрах поодаль.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Угум, – неопределенно ответила я. Ничего более осмысленного мне в голову не приходило, потому что все, на чем я могла сосредоточиться, – это руки Алекса, обхватившие мой таз. Я полагала, впереди нас ожидает еще много подобного. В смысле, «угумканья», а не Алекса и его рук, трогающих меня за бедра.

Наконец он убрал руки и вывернул шею, оглядываясь на наши шезлонги.

– Может, лучше просто сесть и почитать, пока толпа не рассосется, – предложил он.

– Неплохая идея, – согласилась я. Двигаясь зигзагами, мы вернулись обратно к ступенькам бассейна, вышли на обжигающе горячий бетон и прошлепали к нашим шезлонгам, накрытым коротенькими полотенцами. Там мы и растянулись, чтобы переждать, пока людей не станет немного поменьше.

Алекс вооружился книгой Сары Уотерс, дочитал ее до конца и перешел на Огастуса Эверетта. Я же вытащила последний выпуск «О + П». Неплохо будет просмотреть его и полюбоваться всем тем, что я так и не написала. Может, меня посетит искра вдохновения, и, когда я вернусь назад, Свапна не будет злиться.

Я целых два крайне потных часа притворялась, что усердно читаю журнал, и бассейн за это время совершенно не опустел.

Как только мы открыли дверь в квартиру, я поняла, что дальше все будет идти только хуже и хуже.

– Что за черт! – воскликнул Алекс, заходя следом за мной. – Тут что, стало еще жарче?

Я поспешила к термостату и вчиталась в цифры.

– Двадцать восемь градусов?!

– Может, мы слишком много от него хотим? – предположил Алекс, вставая у меня за спиной. – Давай проверим, не согласится ли он опустить температуру хотя бы до двадцати семи.

– Алекс, я понимаю, что с чисто технической точки зрения двадцать семь меньше, чем двадцать восемь, – сказала я, – но мы убьем друг друга, если будем спать при двадцати семи градусах жары.

– Может, позвонить кому-нибудь? – спросил Алекс.

– Точно! Нужно кому-нибудь позвонить! Отличная идея! – Я стремительно перерыла всю сумку, схватила телефон и нашла электронное письмо с номером владельца квартиры.

На вызов он ответил только после третьего гудка в телефонной трубке.

– Да? – проговорил грубый прокуренный голос на другом конце линии.

– Николай?

Две секунды молчания.

– Кто это?

– Это Поппи Райт. Я сняла у вас квартиру 4Б?

– Ладно.

– У нас какие-то проблемы с термостатом.

Три секунды молчания.

– Вы пробовали погуглить?

Я проигнорировала этот вопрос и пошла в прямое наступление:

– Когда мы зашли в квартиру, температура была выставлена на двадцать семь градусов. Пару часов назад мы попытались сбавить ее до двадцати одного, а потом мы вернулись, и теперь тут двадцать восемь градусов жары.

– А, ясно, – ответил Николай. – Вы слишком много от него хотите.

Полагаю, что Алекс услышал Николая, потому что он кивнул с видом «Ну я же говорил».

– Так что… Ниже двадцати пяти температуру не сделать? – спросила я. – Просто в объявлении ничего об этом не было, и про ремонт наверху вы тоже ничего…

– Он сбавляет только полградуса зараз, дорогуша, – с утомленным вздохом объяснил Николай. – Ты не можешь просто махом опустить температуру до двадцати одного градуса! Кто вообще выставляет кондиционер на двадцать один градус?

Мы с Алексом обменялись взглядами.

– Девятнадцать с половиной, – прошептал он.

– Восемнадцать, – одними губами проговорила я в ответ.

– Ну…

– Так, дорогуша, хорошо. Послушай, – снова перебил меня Николай. – Сначала выстави температуру на двадцать семь с половиной. Когда она опустится до двадцати семи с половиной, выставь на двадцать семь. Потом выставь ее на двадцать шесть с половиной, а когда она опустится до двадцати шести с половиной, выстави ее на двадцать шесть. И когда она опустится до двадцати шести…

– То можно уже на все забить и просто пойти вскрыться, – шепотом закончил Алекс. Мне пришлось срочно отодвинуть телефон подальше, чтобы Николай не услышал, как я хохочу.

Закончив, я снова прислонила телефон к уху, а Николай все еще объяснял, как считать от двадцати восьми до двадцати одного.

– Я поняла, – сказала я. – Спасибо.

– Без проблем, – снова тяжело вздохнул Николай. – Приятного отдыха, дорогуша.

На этом я завершила звонок, а Алекс вернулся к термостату и установил температуру на двадцать семь с половиной градусов.

– Что ж, терять нам уже нечего.

– Если это не сработает… – Я замолкла, не договорив, потому что наконец-то осознала, в какой ситуации мы оказались. Я-то собиралась сказать, мол, если эта штука не заработает, я просто сниму нам комнату в отеле с помощью кредитки «О + П».

Но мы не могли этого сделать.

Я, конечно, могла бы воспользоваться своей собственной кредиткой, но я жила в Нью-Йорке, да еще и не в самой дешевой квартире, так что на самом деле у меня было не так уж много свободных денег. Главное преимущество моей работы, в принципе, не в зарплате, а в возможности бесплатно путешествовать, которую она предоставляет. Я бы могла попробовать выбить нам бесплатный номер в отеле в обмен на рекламу в блоге, но в последнее время я запустила свои социальные сети, так что не была уверена, что все еще пользуюсь популярностью. К тому же многие места не рискуют связываться с мелкими интернет-знаменитостями. Некоторые и вовсе скорее сделают скриншот вашей просьбы и выставят в Сеть, сопроводив какой-нибудь обидной подписью. В конце концов, я не Джордж Клуни, я просто девушка, которая снимает красивые фотографии. Может, мне и удастся выбить скидку, но на бесплатный номер рассчитывать вряд ли придется.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказал Алекс. – Ты хочешь пойти в душ первой или я могу его сейчас занять?

Он немного развел руки, стараясь не прикасаться к собственному телу, и я с уверенностью могла сказать – Алекс изнывает от желания помыться. К тому же, если он сейчас уйдет в душ, может, я успею сбить температуру в квартире на пару градусов.

– Иди первым, – сказала я, и он моментально смылся.

В ванной зашумела вода, а я принялась нервно ходить взад-вперед. От раскладной псевдокровати к затянутому пластиком балкону, а оттуда – к термостату. Потом снова к кровати, и так по кругу.

Наконец температура упала до двадцати семи с половиной, я выставила термостат на двадцать семь и продолжила свое бессмысленное хождение по квартире.

В определенный момент мне пришло в голову засвидетельствовать все эти неудобства, чтобы написать в службу поддержки сайта – может, мне даже вернут немножко денег. Так что я сделала фотографии кресла-кровати и балкона, на котором, к счастью, воцарилась благословенная тишина – к вечеру ремонт временно прекратили. С улицы раздавался только приглушенный шум голосов купальщиков в бассейне да плеск воды. Затем я вернулась к термостату, который уже успел охладить воздух еще на полградуса, и сфотографировала и его тоже.

Только я успела выставить термостат на двадцать шесть с половиной градусов, как в ванной перестала шуметь вода. Я водрузила свой чемодан на складное кресло, расстегнула молнию и принялась рыться в поисках какой-нибудь одежды полегче, в которую можно переодеться к ужину.

Алекс вышел из ванной, сопровождаемый облаком пара. Вокруг талии у него было обернуто полотенце, и одно рукой он придерживал его на бедрах, а другой ерошил волосы, возвращая им привычный беспорядочный вид.

– Твоя очередь, – сказал он, но мне понадобилось несколько секунд, чтобы хоть как-то отреагировать на его слова. Вид его длинного, худощавого туловища ввел меня в ступор. Ситуацию ничуть не делало лучше то, что из-под полотенца выглядывал самый край его левой тазовой косточки.

Чем вообще так отличается полотенце от плавок? Если так подумать, то полчаса назад Алекс был куда более обнажен, чем сейчас. И все же по какой-то неведомой мне причине сейчас гладкие линии его тела казались мне куда более откровенными, чем у бассейна. Ощущение было такое, словно вся кровь в моем теле вскипела, а нервы были оголены.

Никогда такого раньше не было.

Это все из-за Хорватии.

Черт бы побрал тебя и твои прекрасные острова, Хорватия!

– Поппи? – позвал меня Алекс.

– Угум, – невнятно ответила я, но все-таки собралась с силами и добавила: – Ага.

Я развернулась к чемодану и схватила абсолютно случайное платье, лифчик и трусы.

– Спальня в твоем распоряжении, – бросила я и поспешно ретировалась в исходящую паром ванную, захлопнув за собой дверь. Там я сорвала с себя верхнюю часть купальника и вдруг застыла, наконец разглядев все великолепие ванной, в которой я только что очутилась. Всю ее дальнюю стену занимала гигантская капсула из голубого стекла, причем по обе стороны этой абсолютно невероятнейшей душевой кабины имелись откидные сиденья. Какой-то многоместный душ прямиком из «Джетсонов». Был такой мультик про мир высокотехнологичного будущего.

– Господи, – выдохнула я. На фотографиях ничего такого точно не было. Да я вообще ванную комнату узнать не могла – на сайте она представляла собой скучное помещение, отделанное серым кафелем, в то время как я стояла посреди сияющего голубого и стерильно-белого совершенства в жанре неофутуризма.

Я сорвала с крючка полотенце, быстро в него замоталась и распахнула дверь.

– Алекс, почему ты ничего не сказал мне о…

Алекс поспешно схватился за полотенце и накинул его на свои бедра. Я же собрала все силы, чтобы притвориться, что ничего не случилось, и продолжить предложение с того слова, на котором я ошарашенно замолчала.

– …ванной прямиком с космического шаттла?

– Я думал, ты в курсе, – хрипло ответил Алекс. – Ты же сама арендовала эту квартиру.

– Видимо, ванную комнату полностью отремонтировали с тех пор, как в последний раз снимали фотографии, – сказала я. – Как ты вообще понял, как пользоваться этой штукой?

– Честно говоря, – сказал Алекс, – сложнее всего было переспорить местный искусственный интеллект из «Космической одиссеи». А после этого все пошло как по маслу. Только я постоянно путал, где находится пульт управления от шестой душевой насадки, а где – от массажера для ног.

Этой ремарки хватило, чтобы ослабить напряжение. Я зашлась смехом, Алекс тоже рассмеялся, и нас уже куда меньше волновало то, что мы стоим посреди комнаты в одних полотенцах.

– Это какое-то чистилище, – сказала я. Все и правда вроде было хорошо, но это еще только сильнее подчеркивало серьезные недостатки квартиры, в которой мы оказались.

– Николай – полнейший садист, – согласился Алекс.

– Да, но он садист современный. – Я повернулась к ванной, чтобы еще раз оглядеть многоголовый и многоместный душ.

Я снова расхохоталась и обернулась на Алекса – тот уже натянул на мокрое тело футболку и широко улыбался. Сменить полотенце на что-нибудь более приличное он пока не рисковал.

Так что я вернулась в ванную комнату.

– Ладно. Я дам тебе немного времени, чтобы ты мог танцевать голым по квартире без всякого смущения. Используй эту возможность с умом.

– Так вот чем ты занимаешься? – крикнул Алекс из-за двери. – Танцуешь голой по квартире, когда я ухожу в другую комнату? Да ведь, Поппи?

Я плотно захлопнула дверь.

– Я смотрю, тебя это очень интересует, Порно-Алекс?

Глава 12

Девять летних сезонов назад

Несмотря на то что Алекс использовал любую возможность, чтобы взять дополнительную смену в библиотеке (а я сидела в это время на полу за его стойкой, ела печенье и дразнила его каждый раз, когда мимо застенчиво проплывала Сара Торвал), денег на летний отпуск нам все еще не хватало.

Его младший брат должен был в следующем году поступить в общественный колледж, но денег у него было маловато. Так что Алекс, будучи абсолютно святым человеком, отдавал все свои свободные деньги на благо будущего образования Брюса.

Когда он сообщил мне эту новость, то добавил:

– Я пойму, если ты захочешь полететь в Париж без меня.

– Париж подождет, – без раздумий ответила я. – Давай лучше поедем в американский Париж.

Он выгнул бровь.

– А это у нас?..

– Ты что, – сказала я. – Конечно, Нашвилл.

И Алекс весело рассмеялся. Я обожала его веселить, иногда мне казалось, что я буквально жила для этого. Мне так нравилось, когда его суровое стоическое выражение лица давало слабину, а в последнее время для этого было не так-то много возможностей.

Нашвилл находился всего в четырех часах езды от Линфилда, а машина Алекса каким-то чудом все еще оставалась на ходу. Так что дело было решено – Нашвилл.

Когда он заехал за мной утром, я еще не закончила укладывать вещи. В итоге папа усадил его на стул и заставил отвечать на серию абсолютно случайных вопросов. Тем временем мама проскользнула в мою комнату, пряча что-то за спиной.

– Приве-е-ет, дорогая, – нараспев произнесла она. Я подняла взгляд от своей дорожной сумки, набитой одеждой абсолютно вырвиглазных цветов.

– Приве-е-ет?..

Она присела на мою кровать, все еще пряча руки.

– Ты чего делаешь? – спросила я. – На тебе что, наручники? Нас грабят? Моргни два раза, если тебе угрожают.

Она молча протянула мне коробку, а я, в свою очередь, вскрикнула и шлепнула ее по ладони, выбивая коробку из рук.

– Поппи! – вскрикнула она.

– Поппи?! – возмущенно завопила я в ответ. – Не надо мне тут! Мам! Почему ты носишься по всему дому, пряча за спиной коробку презервативов?!

Она наклонилась и подняла коробку с пола. Она (наверное, к счастью?) была невскрытой, а потому наружу ничего не вывалилось.

– Я просто подумала, что сейчас самое время поговорить об этом.

– Не-а, – я покачала головой. – Сейчас полдесятого утра. Вообще не время об этом говорить.

Она вздохнула и положила презервативы в мою и так уже переполненную вещами сумку.

– Я просто хочу, чтобы у вас все было в порядке. Тебе ведь столько еще предстоит достичь. Солнышко, мы просто хотим, чтобы ты смогла воплотить все свои мечты!

Сердце у меня тревожно застучало. Не потому, что моя собственная мама намекает, что мы с Алексом состоим в сексуальных отношениях – если об этом подумать, то неудивительно, почему она так считает, – а потому, что она явно намекает на необходимость закончить колледж. Чего я не планировала делать, но сказать ей об этом еще не успела.

Я только Алексу сказала, что в следующем году я туда не вернусь. Я хотела дождаться конца поездки, прежде чем объявлять эту новость родителям, чтобы ничто не помешало нам съездить в долгожданное путешествие.

Родители у меня, конечно, очень поддерживающие. Но во многом это происходит оттого, что они сами очень хотели получить высшее образование, но никто их в этом начинании не поддержал. Они всегда предполагали, что все мои мечты обязательно, так или иначе, связаны с тем, чтобы получить диплом.

Но за все то время, что я училась, большая часть моей энергии и моих чаяний была отдана путешествиям. Я ездила куда-нибудь на выходные и уезжала из города во время коротких учебных каникул. Ездила я обычно одна, но иногда брала с собой Алекса – тогда мы выбирались с палатками, потому что ни на что другое у нас не было денег. Иногда я уезжала с моей соседкой по комнате, Клариссой, – богатенькой хиппи, с которой я познакомилась в конце прошлого года на собрании, посвященном обучению за границей. С ней мы отправлялись в один из двух домов ее родителей, расположенных на берегу озера. В следующем – выпускном – году Кларисса уезжала в Вену заниматься историей искусств. Что касается меня, то чем больше я изучала все эти программы, тем меньше находила в них хоть что-то для себя интересное.

Я не хочу ехать в Австралию только затем, чтобы целыми днями сидеть в классной комнате, и уж тем более я не хочу еще больше влезать в многотысячный ученический кредит, чтобы получить академические знания в Берлине. Путешествия для меня – это когда ты исследуешь что-то новое, блуждаешь и теряешься, встречаешь интересных людей, занимаешься вещами, которыми никогда не занимался раньше. К тому же короткие поездки, в которые я уезжала на выходные, наконец-то начали окупаться. Я вела блог только восемь месяцев, а подписчиков у меня набралось уже несколько тысяч.

Когда я обнаружила, что завалила зачет по биологии и теперь мне предстоит потратить на нее еще целый семестр, то окончательно решилась.

Я, конечно, скоро расскажу об этом родителям. И я найду способ объяснить им, что для меня университет просто не подходит – в отличие от людей вроде Алекса. Но сегодня для этого совершенно неподходящий день. Сегодня мы едем в Нашвилл, и у меня только что закончился последний учебный семестр, и все, чего мне хотелось, – это просто как следует оторваться.

И совсем не в том смысле, на который так отчаянно намекает моя мать.

– Мам, – сказала я. – Я не сплю с Алексом.

– Тебе совсем необязательно обо всем мне рассказывать, – в спокойной и невозмутимой, даже немного холодной манере ответила она. В ту же секунду, правда, мама вышла из образа: – Я просто хочу знать, что ты относишься к жизни со всей ответственностью. Ох, божечки, я поверить не могу, как ты выросла! У меня слезы подступают, когда я об этом думаю. Но тебе все еще нужно быть ответственной! Впрочем, я уверена, ты у нас и так ответственная. Ты ведь такая умная девочка! И всегда знала, что тебе нужно. Я так горжусь тобой, солнышко.

Я куда более ответственная, чем мама вообще думает. Пусть я и целовалась с несколькими разными парнями в прошлом году, а с одним даже зашла немножечко дальше, о контрацепции мне беспокоиться еще рано. Когда я, будучи подвыпившей, призналась в этом Клариссе (мы тогда были в доме ее матери на берегу озера Мичиган), ее глаза удивленно округлились.

– Чего ты ждешь? – спросила она в своей обычной легкой манере. Я просто пожала плечами. По правде говоря, я и сама не знала. Полагаю, я просто пойму, когда придет время.

Иногда мне кажется, что я излишне практична – хотя, стоит сказать, никто ни разу не называл меня практичной – но что касается этого, то тут я, наверное, жду для своего Первого Раза каких-то абсолютно идеальных обстоятельств.

А иногда мне кажется, что моя неуверенность как-то связана с Порно-Поппи. Как будто даже после всех этих лет я все еще не способна полностью отдаться моменту, довериться другому человеку.

Может, мне просто стоит принять наконец решение. Выбрать кого-нибудь из тех парней, с которыми мы с Алексом регулярно встречаемся на вечеринках и к которым я питаю симпатию. Например, того, кто учится с Алексом на факультете английского. Или того, кто учится со мной на факультете коммуникаций. Или любого другого человека, регулярно всплывающего в нашей жизни.

Но пока что я все еще тешу себя надеждой, что когда-нибудь я дождусь того идеального волшебного момента, когда встречу нужного человека и почувствую – вот оно.

И этим человеком должен быть не Алекс.

Хотя, вообще-то, если бы мне предложили выбрать кого угодно, то выбрала бы я именно его. Я бы прямо все ему объяснила, рассказала, что мне нужно и почему. И заставила бы подписать кровью договор, в котором ясно разъясняется, что случится это всего один раз, и мы никогда больше об этом не заговорим.

Но даже если дело вдруг дойдет до этого, я клянусь всем святым, что у меня есть, – я точно не буду пользоваться презервативами, которые мама только что затолкала мне в сумку.

– Я серьезно. Клянусь, мне не нужны никакие презервативы, – сказала я.

Мама встала и доверительно похлопала по коробке.

– Может, сейчас и не нужны, но почему бы тебе не взять их с собой? Просто на всякий случай. Кстати, ты не голодная? Я как раз поставила печенье в духовку, и… ох, черт, я забыла включить посудомойку!

И с этим она вылетела из комнаты, а я закончила собираться и потащила сумку вниз по лестнице. Мама возилась на кухне, нарезая почерневшие бананы, чтобы испечь банановый хлеб, печенье остывало на столе, а Алекс сидел, неестественно выпрямив спину, и о чем-то говорил с моим отцом.

– Готов? – спросила я, и он вскочил со стула, всем своим видом говоря: «Я был рожден готовым не сидеть рядом с твоим крайне устрашающим отцом».

– Ага, – он отряхнул брюки. – Да.

И тут он заметил коробку с презервативами, которую я держала под мышкой.

– Ты об этом? – ответила я на его молчаливый взгляд. – Это просто пять сотен презервативов, которые мне дала мама на случай, если мы вдруг решим потрахаться.

Лицо Алекса стремительно залилось краской.

– Поппи! – заорала мама. Папа же обернулся через плечо и смерил нас ошеломленным взглядом.

– С каких это пор вы романтически заинтересованы друг в друге?

– Я не… Мы не… Мы не заинтересованы, сэр, – выдавил Алекс.

– Не поможешь донести до машины, пап? – я кинула на стол перед ним коробку. – У меня уже руки устали ее нести. Надеюсь, в нашей гостинице есть тележки для багажа.

Алекс все еще не осмеливался поднять взгляд на моего отца.

– Мы правда не…

Мама уперла руки в бока.

– Предполагалось, что это будет личным! Ты только посмотри, ты же его смущаешь. Перестань его смущать, Поппи. А ты перестань смущаться, Алекс.

– Личным тут и не пахнет, – ответила я. – Если эта коробка не влезет в багажник, нам придется привязать ее к крыше машины.

Папа принялся с интересом изучать упаковку, нахмурив брови.

– Они что, правда сделаны из овечьей кожи? А их можно использовать повторно?

Алекс содрогнулся.

– Я же не знала, вдруг у них аллергия на латекс! – попыталась защититься мама.

– Ладно, мы поехали, – сказала я. – Обнимите нас на прощание. Когда вы увидите нас в следующий раз, возможно, вы уже будете бабушкой и де… – Я замолкла, перестав многозначительно поглаживать свой живот, когда увидела выражение лица Алекса. – Да шучу я! Мы просто друзья. Пока, мам. Пока, пап!

– Уверена, вы просто отлично проведете время. Жду не дождусь, когда ты вернешься и все нам расскажешь. – Мама вышла из кухни и притянула меня в объятия. – Веди себя хорошо. И не забудь позвонить братьям, когда вы доберетесь до Нашвилла! Они ужасно хотят с тобой поговорить!

Одними губами я прошептала «ужасно» поверх ее плеча, и Алекс наконец-то улыбнулся.

– Люблю тебя, дорогая. – Папа поднялся со стула и сдавил меня в объятиях. – Береги мою малышку, ясно? – наказал он Алексу, прежде чем хлопнуть его по спине и обнять на прощание. Алекс каждый раз пугался, как впервые. – Не позволяй ей обручиться с каким-нибудь кантри-певцом или сломать шею на механическом быке.

– Разумеется, – пообещал Алекс.

– Это мы еще посмотрим, – сказала я. Потом родители проводили нас до выхода – а забытая коробка с презервативами спокойно лежала себе на столе – и махали нам вслед все то время, что мы шли до машины. Алекс улыбался и махал им в ответ, пока мы не отъехали от дома и мои родители окончательно не скрылись из виду, после чего он взглянул на меня и крайне серьезно сказал:

– Я очень на тебя зол.

– И как мне загладить свою вину? – Я преувеличенно сексуально похлопала ресницами. Алекс закатил глаза, но уголок его рта все же дернулся в улыбке.

– Во-первых, я совершенно точно посажу тебя на механического быка.

Я закинула на приборную доску ноги, гордо демонстрируя ковбойские сапоги, которые откопала в комиссионном магазине пару недель назад.

– К этому я давно подготовилась.

Алекс окинул меня и мои ярко-красные сапоги взглядом.

– И как именно они должны помочь тебе удержаться на механическом быке?

Я щелкнула каблуками.

– Да никак. Предполагается, что ими я очарую привлекательного кантри-певца, и он соскребет мое бренное тело с земли, чтобы заключить в мускулистые фермерские объятия.

– Мускулистые фермерские объятия, – фыркнул Алекс, явно не впечатленный этой идеей.

– Сказал человек, качающий мускулы в спортзале.

Алекс нахмурился.

– Я занимаюсь физическими упражнениями, потому что это помогает мне справиться с тревожностью.

– Ага. Уверена, тебя совсем не волнует твое роскошное тело. Это все просто исключительное совпадение.

Челюсть у Алекса напряглась, и он мрачно уставился на дорогу.

– Мне нравится выглядеть хорошо, – произнес он голосом, в котором читалось невысказанное: «Это что, преступление?»

– Мне тоже. – Я сдвигала ногу все дальше и дальше влево, пока мой вопиюще-красный сапог не оказался в поле зрения Алекса. – Очевидно же.

Он покосился на мою ногу, а затем перевел взгляд на центральную консоль, в которой лежал аккуратно свернутый аудиокабель.

– Держи, – сказал он, вручая кабель мне. – Почему бы тебе не начать первой?

В то время мы всегда по очереди включали в машине музыку, и Алекс каждый раз уступал мне право выбирать песню первой. Потому что он был Алексом, и он – лучший.

Я настояла на том, чтобы всю дорогу мы крутили только кантри-музыку. В моем плейлисте преобладали Шанайя Твейн, Риба Макинтайр, Кэрри Андервуд и Долли Партон. Плейлист же Алекса состоял из Пэтси Клайн, Вилли Нельсона, Глена Кэмпбелла, Джонни Кэша, Тэмми Уайнетт и Хэнка Уильямса.

Гостиницу мы нашли в интернете еще давно. Представляла она собой одно из тех китчевых, дешевых на вид мест с ярко-розовой неоновой вывеской (ковбойская шляпа в мультяшном стиле, которую уравновешивала надпись «ЕСТЬ СВОБОДНЫЕ МЕСТА»). Стоило только на нее посмотреть, и сразу становилось понятно, откуда у города взялось прозвище «Наш-Вегас».

Мы зарегистрировались у стойки и затащили внутрь вещи. Каждый номер был оформлен в тематике какого-нибудь известного нашвилльского музыканта. На практике это означало, что все стены были увешаны фотографиями этих самых музыкантов, а на кроватях лежали абсолютно дикие покрывала в цветочек, прячущие от посторонних взглядов тяжелые флисовые одеяла коричневой расцветки. Я пыталась забронировать комнату в стиле Китти Уэллс, но, как оказалось, когда ты бронируешь номер через интернет, выбора тебе не предоставляют.

Так что мы оказались в комнате Билли Рэй Сайруса.

– Как думаешь, ему за это платят отчисления? – спросила я у Алекса. В данный момент он занимался тем, что тщательно переворачивал каждый матрас, выискивая следы постельных клопов.

– Сомневаюсь, – ответил он. – Я бы рассчитывал, что максимум они ему иногда замороженный йогурт в подарок присылают или что-нибудь вроде этого. – Закончив с матрасами, он отодвинул занавески и принялся рассматривать сияющую неоновую вывеску. – Это, случаем, не тот мотель, где можно снять комнату на пару часов вместе со своим любовником? – скептически спросил он.

– Да какая уже разница, – ответила я. – Ящик с презервативами-то я дома оставила.

Алекс вновь содрогнулся и, убедившись в том, что матрасы не заражены никакими опасными паразитами, устало опустился на кровать.

– Если бы мне не пришлось на все это смотреть, наверное, я бы даже счел ситуацию довольно милой.

– Мне бы пришлось участвовать в этом цирке в любом случае, Алекс. Я что, ничего для тебя не значу?

– Ну да, но ты-то ее дочь. Самое большее, что папа когда-либо делал для нашего сексуального образования, – это оставлял у кровати книгу о чистоте и непорочности, как только кому-нибудь из нас исполнялось тринадцать лет. Я лет, наверное, до шестнадцати считал, что мастурбация вызывает рак.

Сердце у меня болезненно сжалось. Иногда я забываю, как тяжело пришлось Алексу. Мама у него умерла от осложнений во время родов, когда на свет появился Дэвид, и с тех пор мистер Нильсен и четверо его сыновей навсегда остались без жены и без матери. Только в прошлом году его папа наконец-то начал отношения с другой женщиной – с ней он познакомился в церкви, но они расстались всего через три месяца. Несмотря на то, что отношениям положил конец сам мистер Нильсен, переживал он это настолько тяжело, что Алексу пришлось ехать домой прямо посреди учебного года, чтобы хоть немного привести отца в чувства.

Именно Алексу всегда звонили его братья, когда у них возникали проблемы. Он был их несокрушимой скалой.

Иногда мне казалось, что именно поэтому мы с ним так хорошо ладим. Алекс привык быть старшим братом, на которого всегда можно положиться, а я привыкла быть надоедливой младшей сестрой. Такая динамика отношений для нас была естественной: я шутливо дразнила его, а он делал так, что я всегда чувствовала себя в безопасности.

Но на этой неделе я не собиралась ничего от него требовать. Напротив, сейчас моей миссией было помочь Алексу расслабиться, выпустить внутреннего дикого Алекса на свободу. Пробить оболочку заработавшегося и зацикленного на проблемах Алекса.

– Знаешь, – сказала я, усаживаясь на кровать, – если захочешь когда-нибудь одолжить ненадолго парочку гиперопекающих родителей, то мои в твоем полном распоряжении. Они от тебя без ума. В смысле, очевидно, без ума. Мама вон хочет, чтобы ты забрал у меня девственность.

Он откинулся назад, опершись на локти, и склонил голову набок.

– Твоя мама думает, что у тебя никогда не было секса?

– У меня и не было секса, – резко говорю я. – Думала, ты знаешь.

Мне казалось, что мы говорили с Алексом обо всем на свете, но очевидно, что некоторые темы мы никогда не обсуждали.

– Нет, – Алекс нервно кашлянул. – Не знал. В смысле, я же видел, как ты с некоторых вечеринок уходила не одна.

– Ну да, но ничего серьезного у меня никогда не было. Я ни с кем даже не встречалась.

– Я думал, это просто потому что ты, ну… Не хочешь именно встречаться.

– Наверное, не хочу, – сказала я. По крайней мере, до сих пор у меня такого желания не возникало. – Не знаю. Наверное, мне просто хочется, чтобы это было как-то по-особенному. Не в смысле, что должна романтически светить полная луна, а мы лежим в розовом саду… Я не об этом.

Алекс поморщился.

– Секс на улице сильно переоценен, – сказал он.

– Ах ты распутник! – вскричала я. – И ты мне даже ничего не рассказывал!

Алекс пожал плечами. Уши у него стали пунцовыми.

– Я просто не особо хочу об этом говорить. Вообще ни с кем. Только то, что я сейчас это сказал, заставляет меня чувствовать себя виноватым. Как будто я как-то ее опорочил.

– Да ты даже имени не назвал. – Я подалась вперед и перешла на шепот. – Сара Торвал?

Алекс легонько ткнул меня коленом и слабо улыбнулся.

– Да ты буквально одержима Сарой Торвал.

– Нет, приятель. Это ты ею одержим.

– Не она это, – сказал Алекс. – Другая девушка из библиотеки. Лидия.

– О… боже… мой… – выдавила я. – Та, что с большими кукольными глазами и точно такой же стрижкой, как у Сары Торвал?

– Ну хватит, – простонал Алекс, заливаясь краской. Он схватил с кровати подушку и швырнул ею в меня. – Хватит меня смущать.

– Но это же так весело!

С усилием Алекс расслабил свое лицо, позволяя ему принять выражение Грустного Щеночка, который вот-вот расплачется. Я немедленно завопила, бросилась на кровать и, давясь распирающим меня хохотом, зарылась лицом в подушку. Секундой спустя кровать прогнулась под чужим весом – это Алекс сел рядом, вырвал у меня из рук подушку, нежно обхватил мою голову руками и наклонился как можно ближе, являя весь ужас Лица Грустного Щеночка.

– О боже, – просипела я сквозь смех и истерические слезы, текущие по щекам. – Ну почему это оказывает на меня такой эффект?!

– Я не знаю, Поппи, – с выражением глубокой печали на лице ответил мне Алекс.

– Твое лицо говорит со мной! – выкрикнула я, не переставая смеяться. Алекс расплылся в широкой улыбке.

И вот именно в этот момент, именно тогда, и случился первый раз, когда я захотела поцеловать Алекса Нильсена.

Я ощутила это всем телом, до самых кончиков пальцев. Эти застывшие во времени две секунды. Я поклялась, что никто никогда не узнает об этом секрете.

– Пойдем, – мягко сказал Алекс. – Тебе пора прокатиться на механическом быке.

Глава 13

Этим летом

Температура в квартире успела упасть до двадцати шести с половиной градусов, и перед уходом мы выставили термостат на двадцать шесть. Затем мы направились в мексиканский ресторан под названием «Каса де Сам», который имел не только отличный рейтинг на сайте отзывов, но и, судя по иконке рядом с его названием, радикально низкие цены.

Еда там и правда оказалась превосходной, но звездой вечера стал кондиционер. Алекс развалился на стуле, закрыл глаза и время от времени удовлетворенно вздыхал.

– Как думаешь, Сэм разрешит нам здесь поспать? – спросила я.

– Можем попробовать спрятаться в туалете и дождаться закрытия, – предложил Алекс.

– Я все боюсь, что выпью слишком много и словлю тепловой удар, – пожаловалась я, сделав очередной глоток «Маргариты» с халапеньо – ее мы заказали целый кувшин.

– А я боюсь, что выпью слишком мало и не смогу отрубиться в пьяном угаре.

От одной только мысли об этом на моей шее выступил пот.

– Мне правда очень жаль, – сказала я. – Ни в одном отзыве не говорили о проблемах с кондиционером.

Сейчас, правда, я задумалась, как много людей вообще приезжали в этот город в разгар убийственной жары мертвого сезона.

– Тут нет твоей вины, – сказал Алекс. – Я лично во всем виню Николая.

Я кивнула, и мы неловко замолчали.

– Как поживает твой папа? – спросила я, чтобы как-то развеять тишину.

– Неплохо, – ответил Алекс. – Он поживает неплохо. Я уже рассказывал тебе о наклейке на заднем стекле машины?

– Рассказывал, – улыбнулась я. Алекс тихо рассмеялся и взъерошил себе волосы ладонью.

– Господи, как скучно, оказывается, стареть. Единственное, о чем я могу тебе рассказать, – это что мой папа купил себе новую наклейку на заднее стекло машины.

– Вообще-то история замечательная, – не согласилась я.

– Пожалуй, – он наклонил голову набок. – Может, хочешь послушать о моей посудомоечной машине?

Я ахнула и схватилась за сердце.

– У тебя есть собственная посудомоечная машина? Прямо на твое имя зарегистрировали?

– Ну… Обычно их не регистрируют на чье-либо имя, но в общем-то да. Я ее купил. Сразу после того как переехал в новый дом.

Сердце неприятно кольнуло, хотя я затруднилась бы описать, что именно я почувствовала.

– Ты… Дом купил?

– Я тебе не рассказывал?

Я покачала головой. Конечно, он мне не рассказывал. Когда бы он мне об этом сказал? Но больно все равно было. Больно было от всего, что я упустила за эти два года.

– Это дом моих бабушки и дедушки, – объяснил он. – До того как бабушка умерла, она завещала дом папе. Он хотел его продать, но сначала там нужно сделать ремонт, а на этого у папы нет ни времени, ни денег. Так что теперь там живу я и потихоньку привожу дом в порядок.

– Бетти? – усилием воли я проглотила свои эмоции. Я видела бабушку Алекса всего несколько раз, но она мне ужасно понравилась. Это была крошечная, еще меньше меня, старушка с неистовой тягой к жизни. Она обожала истории о таинственных убийствах, острую еду и современное искусство. Еще она отлично вязала крючком. В молодости она влюбилась в приходского священника, и в конце концов он ушел из церкви, чтобы жениться на ней («И вот так мы стали протестантами!»), а затем («Восемь месяцев спустя», – рассказывала она мне, весело подмигнув) родилась мама Алекса. У нее были тонкие темные волосы – совсем как у бабушки Алекса, и орлиный нос – совсем как у его дедушки, упокой Господь его душу.

Жила она в обалденном четырехэтажном доме, построенном в начале шестидесятых. Гостиная была заклеена желто-оранжевыми цветочными обоями, а поверх паркета и плитки ей пришлось положить уродливый коричневый ковер – везде, даже в ванной, – после того, как она поскользнулась и сломала бедро несколько лет назад.

– Бетти умерла? – тихо прошептала я.

– Это была мирная смерть, – ответил Алекс, не смотря мне в глаза. – Ты ведь знаешь, она была очень старой.

Он начал складывать бумажную обертку от трубочки в маленькие аккуратные квадратики. На его лице не отражалось ни единой эмоции, но я-то знала, что из всей своей семьи Бетти он любил больше всех. Соревноваться с ней мог разве что только Дэвид.

– Боже. Мне так жаль. – Я изо всех сил старалась, чтобы мой голос не дрожал, но эмоции рвались наружу, словно приливная волна. – Фланнери О’Коннор и Бетти. Как бы я хотела, чтобы ты рассказал мне сразу.

Он медленно поднял на меня взгляд орехово-карих глаз.

– Я не был уверен, что ты хочешь со мной говорить.

Я сморгнула слезы и отвернулась, притворяясь, что убираю с лица волосы, а вовсе не стираю слезы. Когда я снова взглянула на Алекса, он все еще пристально смотрел на меня.

– Я хотела с тобой говорить, – сказала я. Черт. Меня все-таки начало трясти.

Даже ансамбль Мариарчи, играющий в соседнем зале, вдруг утих до едва различимого шума. В мире остаемся только мы с Алексом да разноцветный стол ручной работы.

– Ну, – мягко произнес Алекс, – теперь я это знаю.

Мне очень хотелось спросить, хотел ли он поговорить со мной все это время. Печатал ли он когда-нибудь сообщение, которое потом не решался отправить? Думал ли о том, чтобы позвонить мне? Набирал ли мой номер?

Чувствовал ли он, что потерял два года своей жизни просто потому, что мы перестали общаться? И если да, то почему он позволил этому случиться? Я хочу, чтобы он сказал: теперь все будет по-прежнему, как тогда, когда мы могли рассказать друг другу абсолютно все, когда мы могли находиться рядом друг с другом и не чувствовать никакого стеснения, как будто мы всего лишь естественное продолжение друг друга.

Но в этот момент, конечно же, пришел наш официант, неся с собой счет. Я машинально потянулась за ним, не давая Алексу взять его в руки.

– Это же не кредитка «О + П», – полувопросительно произнес Алекс.

Я соврала прежде чем вообще успела над этим подумать.

– Теперь они просто возмещают нам расходы.

Руки у меня немедленно начали чесаться – так мне претила сама мысль о том, чтобы лгать Алексу, но отступать назад уже было поздно.

Когда мы вышли на улицу, было уже темно и звездно. Дневной зной спал, и хоть все еще было под двадцать пять градусов, это ни в какое сравнение не шло с сорока градусами жары, которая доканывала нас несколько часов назад. Было даже немного свежо. Мы в молчании пересекли парковку, направляясь к нашему старенькому «Эспайру». Теперь, когда мы разбередили старые воспоминания о Хорватии, говорить стало еще тяжелее.

Раньше я все убеждала себя, что нам нужно оставить это в прошлом, но теперь я осознала: каждый раз, когда я узнаю что-то новое о том, что случилось за эти два года, в моем сердце кровоточит все та же старая незажившая рана.

Я предполагала, что Алекс тоже может чувствовать что-то подобное, но он всегда был хорош в том, чтобы подавлять свои чувства, когда не хотел ими делиться.

Все то время, что мы ехали домой, я безостановочно думала: «Я бы никогда этого не сделала. Если бы это только могло все исправить, я бы никогда этого не сделала».

Когда мы поднялись в квартиру, внутри оказалось куда жарче, чем снаружи. Мы склонились над термостатом.

– Двадцать семь градусов? – выговорил Алекс. – Температура снова пошла вверх?

Я потерла переносицу. Глаза пульсировали от начинающейся головной боли – может, всему виной была жара, может, алкоголь, может, стресс, а может быть, все это вместе.

– Ладно. Ладно. Нам нужно выставить обратно на двадцать шесть с половиной, верно? А потом подождать, пока температура не упадет, и только потом понижать ее снова?

Алекс смотрел на термостат так, словно тот был задирой, который только что выбил у него из рук рожок с мороженым. Его лицо начало принимать абсолютно искреннее выражение Грустного Щеночка.

– Полградуса зараз. Так сказал Николай.

Он сбавил температуру до двадцати шести с половиной, а я открыла дверь на балкон.

Вот только пластиковая пленка, которой обнесли зону ремонта, не давала свежему воздуху проникнуть внутрь. Я метнулась на кухню и принялась рыться в шкафчиках, пока не откопала ножницы.

– Что ты делаешь? – спросил Алекс, следуя за мной на балкон.

– Подрезаю эту хрень, – прошипела я, втыкая ножницы в пластик.

– О-о. Николай будет так на тебя злиться, – протянул Алекс.

– Я, знаешь ли, тоже от него не в восторге, – заявила я и отрезала длинный кусок пластика, оттянула его в сторону и завязала узлом. Сквозь получившуюся дырку потянуло воздухом.

– Он нас засудит, – серьезно произнес Алекс.

– Давай же, Ники, я вся твоя.

Алекс подавил смешок. Я немного помолчала, глядя на дело рук своих.

– Я тут подумала, что завтра мы можем сходить в музей искусств и покататься на травмайчике. Виды тут должны быть просто превосходные.

– Звучит неплохо, – кивнул Алекс.

Снова воцарилась тишина. На часах было только половина одиннадцатого, но нам было настолько очевидно неловко, что лучшим решением начало казаться просто лечь спать.

– Хочешь первым пойти в ванную?..

– Нет, – сказал Алекс. – Иди ты. Я пока проверю почту.

Я не заглядывала в рабочую почту с тех пор, как мы сюда приехали, но успела получить несколько сообщений от Рейчел. Ну и кучу сообщений из нашего с братьями группового чата, куда они вечно накидывали целую кучу идей, из которых потом ничего не получалось. Когда я проверяла в последний раз, они придумывали настольную игру под названием «Рождественская война» и настоятельно требовали, чтобы я поставляла им каламбуры.

В общем, мне будет чем заняться, пока я буду без сна лежать на раскладном кресле.

Головная боль все усиливалась. Стянув волосы в короткий хвостик, я направилась в нашу космическую ванную, озаренную странным голубоватым светом, и умылась. Вместо того чтобы намазаться каким-нибудь дорогим увлажнителем или ночным кремом, которыми меня вечно нагружала Рейчел, я просто плеснула в лицо холодной водой, а затем побрызгала немного на виски и шею, надеясь унять боль.

Мое отражение в зеркале выглядело просто ужасно измотанно и нервно. Примерно так я себя и чувствовала. Мне нужно как-то все исправить и напомнить Алексу, как раньше все было замечательно, и у меня на все про все пять дней, причем последние три будут заняты свадьбой.

Завтра все должно пройти великолепно. Завтра я должна быть Веселой Поппи, а не Странной, Расстроенной Поппи. И тогда Алекс немного расслабится, и все пойдет как надо.

Я переоделась в шелковые пижамные шорты и топ, почистила зубы и вернулась назад в комнату. Алекс уже успел выключить свет, оставив только ночник у кровати, и что самое ужасное – он лежал на раскладном диване с книгой в руках, одетый в шорты и футболку.

Так уж вышло, что я знала – Алекс Нильсен всегда спит без рубашки, даже когда температура куда как ниже, чем сейчас. Но дело было не в этом, дело было в том, что раскладное кресло должно было стать моим.

– Слезай с моей кровати! – сказала я.

– Ты платишь за квартиру, – ответил он. – Так что ты получаешь нормальную кровать.

– «О + П» платит. – И вот так я увязла во лжи еще сильнее. Не то чтобы это какая-то особенно зловредная ложь, конечно, но все же.

– Я хочу кресло, – заявил Алекс. – Как часто взрослому мужчине удается поспать на замшевом раскладном кресле, а, Поппи?

Я села рядом и устроила огромную шумиху, пытаясь спихнуть его с кресла, но Алекс был слишком большим и слишком тяжелым, чтобы мне удалось сдвинуть его с места хоть на сантиметр. Тогда я развернулась, ступнями уперлась в пол, а коленями в край кресла, схватилась за его правое бедро, стиснула зубы и навалилась со всей силы.

– Хватит уже, чудачка, – сказал недвижимый Алекс.

– Это не я тут чудачка, – сказала я, перейдя к другому методу: теперь я пыталась спихнуть его, упершись бедром. – Это ты тут пытаешься украсть мою единственную радость в жизни! Мою странную кровать!

Словом, я стояла, со всей дури упершись в Алекса бедром, и он решил поддаться и немного откатился назад. В итоге я не удержалась на ногах и повалилась сверху, выбив книгу у него из рук.

Алекс рассмеялся, и я рассмеялась следом, но еще я чувствовала странное покалывание в теле и тяжесть в животе. И, честно говоря, я попросту ощущала возбуждение от того, что вот так вот лежала на нем сверху.

И хуже всего было то, что я не могла заставить себя сдвинуться с места. Рука Алекса медленно обвила мою спину, свободно опустившись на изгиб талии, мой подбородок упирался ему в грудь. Я подождала, пока он просмеется, и заглянула ему в глаза.

– Ты меня обманул, – пробурчала я. – Готова поспорить, тебе и писем-то никаких не присылали.

– Чтоб ты знала, у меня вообще электронной почты нет, – поддразнил он меня. – Злишься?

– В бешенстве.

Алекс снова рассмеялся, и смех этот дрожью отозвался в моем теле, мурашками прошелся по спине, а жар квартиры словно впитался в мою кожу, теплом собираясь где-то между ног.

– Но рано или поздно я тебя прощу, – сообщила я. – Я вообще очень великодушна.

– Это да, – согласился Алекс. – Это мне всегда в тебе и нравилось.

Его рука едва-едва поглаживала голую кожу между низом моего топа и поясом моих шорт, и я неосознанно придвинулась ближе, чувствуя, что еще чуть-чуть, и мы словно растворимся в объятиях друг друга.

Что я вообще делаю?

Я резко села и собрала волосы в хвост.

– Ты уверен, что не против спать в кресле? – спросила я слишком высоким голосом.

– Конечно. Да.

Я встала и направилась к соседней кровати.

– Ладно. Класс. Тогда доброй ночи?

Я выключила свет и повалилась поверх одеяла. Забираться под него в такую жару было бы чистой воды безумием.

Глава 14

Этим летом

Когда я испуганно подскочила на кровати в полнейшей уверенности, что нас грабят, за окном все еще было темно.

– Полиция уже едет! – завопила я, что определенно было 1) неправдой; 2) абсолютно непродуманным утверждением. Я перевесилась через край кровати и потянулась к выключателю.

– Что? – прошипел Алекс, щурясь от яркого света.

Он стоял в темноте в тех же темных шортах, в которых отправился спать, но футболки на нем не было. Поза у него была странная: стоял Алекс согнувшись и схватившись за поясницу обеими руками, и когда с меня слетели остатки сна, я вдруг поняла – щурится он не от света.

Еще Алекс тяжело, как-то болезненно дышал.

– Что случилось? – воскликнула я, слезая с кровати. – Ты в порядке?

– Спину свело, – объяснил он.

– Что?

– Мне свело спину!

Я все еще не могла понять, о чем он говорит, но одно мне было ясно: Алексу очень больно. Допытываться дальше я пока что не стала.

– Тебе, может, присесть? – спросила я вместо этого. Алекс кивнул, и я осторожно подвела его к кровати. Он медленно сел, морщась от боли, и, кажется, ему стало полегче.

– Тебе не нужно лечь? – спросила я. Алекс покачал головой.

– Когда такое происходит, тяжелее всего именно встать или лечь.

Что значит – когда такое происходит?

Вслух я этого, конечно, не спросила, мучимая виной. Очевидно, это очередная история, произошедшая за последние два года его жизни без Поппи.

– Вот, – сказала я. – Давай я тебе подушек подложу.

Алекс снова кивнул, что я восприняла как подтверждение, что хуже это не сделает. Я взбила подушки, сложила их у изголовья кровати, и Алекс осторожно облокотился на них, кривясь от боли.

– Алекс, что вообще случилось? – Я кинула взгляд на часы у кровати. Полшестого утра.

– Я собирался встать на пробежку, – сказал он. – Но, видимо, как-то не так сел? Или, может, слишком быстро сел. В общем, у меня свело спину, и… – Он откинул голову на подушки и зажмурился. – Черт, Поппи. Извини.

– За что это ты извиняешься?

– Это я виноват, – сказал он. – Я забыл о том, что это кресло слишком низкое. Я должен был знать, что если так резко вскакивать с кровати, то случится что-нибудь такое.

– Да как ты вообще мог это знать? – никак не могла понять я. Алекс потер лоб.

– Я должен был знать, – повторил он. – У меня это уже год как началось. Я даже не могу наклониться и шнурки завязать, пока не встану и не подвигаюсь хотя бы часа полтора. Мне просто в голову не пришло… И я не хотел, чтобы у тебя от этого кресла началась мигрень, и…

– И вот почему тебе надо перестать геройствовать, – мягко поддразнила его я. Несчастное выражение Алекса, впрочем, никуда не делось.

– Я себя идиотом чувствую, – пробормотал он. – Я не хотел портить твою поездку.

– Алекс. – Я мягко коснулась его руки, стараясь не потревожить больную спину. – Ничего ты не портишь, ясно? Это все Николай.

Уголок его рта дернулся в неубедительной улыбке.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила я. – Как тебе помочь?

Он только вздохнул. Если Алекс Нильсен что-то и ненавидит, так это быть беспомощным. И он просто не переносит, когда для него что-то делают. Когда мы еще учились в колледже, он как-то подхватил ангину и не отвечал на мои звонки целую неделю. Это был первый раз, когда я всерьез на него разозлилась.

Когда его сосед сказал мне, что Алекс слег с простудой, я сварила совершенно отвратительный куриный суп с лапшой и отправилась к нему в комнату.

Алекс запер дверь на замок и отказывался меня впускать, ссылаясь на то, что якобы боится меня заразить. В конце концов я вышла из себя и начала орать на весь коридор: «Я не избавлюсь от нашего ребенка, ясно?!», и тогда ему пришлось сдаться.

Алексу ужасно неловко, когда из-за него суетятся. Когда я об этом думаю, то испытываю эмоции, схожие с устрашающим воздействием Лица Грустного Щеночка, хотя и в гораздо меньшей степени. Меня всю словно переполняет. Во мне поднимается любовь – даже не как волна, а как мгновенно воздвигнутый стальной небоскреб, сметающий все на своем пути.

– Алекс, – сказала я. – Пожалуйста, дай мне помочь.

Он вздохнул еще раз, признавая свое поражение.

– В переднем кармане моей сумки для ноутбука лежит пачка миорелаксантов.

– Уже иду.

Я отыскала таблетки, наполнила стакан водой и вручила все это Алексу.

– Спасибо, – извиняющимся голосом сказал он, запивая таблетку водой.

– Не за что, – ответила я. – Еще что-нибудь?

– Ты не обязана ничего делать, – гнул свое Алекс.

– Послушай, – я сделала глубокий вдох. – Чем быстрее ты скажешь, как мне тебе помочь, тем быстрее тебе станет лучше и все это закончится.

Он нервно прикусил нижнюю губу, и на несколько секунд я выпала из реальности, завороженная этим зрелищем. Когда Алекс наконец перевел на меня взгляд, я даже вздрогнула от неожиданности.

– Если тут найдется пакет со льдом, это поможет, – признался он. – Обычно я использую либо холодный компресс, либо грелку, но самое главное – просто сидеть не двигаясь.

Голос у него был обреченный.

– Поняла. – Я натянула на ноги сандалии и схватила со стула сумочку.

– Что ты делаешь?

– Иду в аптеку. В здешней морозилке даже формы для льда нет, не то что пакета со льдом. И я очень сомневаюсь, что у Ники найдется грелка.

– Тебе необязательно это делать, – сказал Алекс. – Серьезно, если я просто посижу, мне станет лучше. Иди лучше спать.

– Пока ты тут сидишь в темноте? Разбежался. Во-первых, это невероятно жутко. Во-вторых, я уже встала, так что вполне могу заняться чем-нибудь полезным.

– Но это ведь твой отпуск.

Я уже направилась к двери, и никакие слова Алекса меня не остановят.

– Нет, – сказала я. – Это наше летнее путешествие. И не танцуй тут без меня голым, договорились?

Алекс издал еще один душераздирающий вздох.

– Спасибо, Поппи. Правда.

– Да хватит меня благодарить. Я, между прочим, уже составляю список абсурдных способов, которыми ты можешь отплатить мне за помощь.

Это наконец выдавило из него слабую улыбку.

– Отлично. Я люблю быть полезным.

– Я знаю, – сказала я. – Это мне всегда в тебе и нравилось.

Глава 15

Восемь летних сезонов назад

В номер мы вернулись в полтретьего ночи, будучи пьяными в стельку. Обычно мы с Алексом столько не пьем, но это была особенная поездка, так что мы пустились во все тяжкие.

Алекс окончил колледж, так что всю поездку мы затеяли, чтобы отметить именно это. Совсем скоро он уедет в университет Индианы, чтобы получить магистратуру по литературному творчеству.

Я все напоминала себе, что Индиана – это не так уж и далеко. По правде говоря, теперь, после того, как я бросила колледж и вернулась домой, мы будем жить даже ближе друг к другу.

Дело, пожалуй, в том, что мне отчаянно хочется выбраться из родительского дома в Линфилде, и желание это не ослабевает даже несмотря на то, что за последний год я очень много путешествовала. Я уже какое-то время подыскивала себе квартиру в других городах, искала работу официанткой или барменом, где можно было бы вкалывать как проклятой, а потом брать пару недель отпуска и отправляться в путешествия.

Мне, конечно, нравилось проводить время с родителями, но одно только пребывание в Линфилде вызывало у меня клаустрофобию. Словно пригород затягивался вокруг меня прочной сетью, из которой я никак не могла вырваться.

Я то и дело сталкивалась со своими школьными учителями, и они, разумеется, спрашивали, как я поживаю и чем занимаюсь, и рот их осуждающе кривился, когда я отвечала.

Когда я видела бывших одноклассников – и тех, кто травил меня, и тех, кто был ко мне дружелюбен, – я старалась спрятаться, чтобы меня не заметили. Работала я в дорогом баре в сорока минутах езды к югу, в Цинциннати. Как-то раз в него зашел Джейсон Стэнли, сверкая белоснежной улыбкой и одетый как офисный клерк, и тогда я убежала в туалет и сидела там. Начальнице потом сказала, что меня тошнило.

Она еще несколько недель таким голосом спрашивала меня, как я себя чувствую, что стало ясно – она решила, будто я беременна.

Беременной я не была. Мы с Джулианом в этом вопросе очень осторожны. Ладно, я в этом вопросе очень осторожна – Джулиан в целом не самый осторожный человек на свете. Он из того типа людей, которые всегда отвечают миру «да», и не важно, что именно мир у них спрашивает. Когда он заходил ко мне на работу, то всегда допивал напитки, оставленные посетителями на стойке бара. Еще он хотя бы по разу пробовал большинство наркотиков, включая героин. Он всегда готов съездить со мной на выходные в ущелье Ред-Ривер или в Хокинг-Хиллс. Также он не против более длительных поездок в Нью-Йорк на ночном автобусе – всего шестьдесят долларов за билет туда и обратно, но обычно туалет в салоне не предусмотрен. График у Джулиана такой же гибкий, как и у меня – он тоже бросил колледж, правда, в его случае это был Университет Цинциннати, и продержался он там всего год.

Изучал он архитектуру, но всегда хотел работать художником. Свои картины он продает прямо на улице, а живет с тремя другими художниками в древнем доме белого цвета, который всегда напоминал мне о Баке, с которым мы повстречались в Тофино. Мы частенько сидели на крыльце их дома – кто-то курил травку, кто-то – гвоздичные сигареты, все делились своими мечтами и надеждами. Иногда, когда я выпивала слишком много пива, это вызывало у меня такое чувство ностальгии, что я начинала плакать. Чего в этой эмоции было больше – печали или радости, понять я не могу до сих пор.

Джулиан худой, словно грабли, щеки у него впалые, а глаза такие внимательные, что у меня всегда создавалось ощущение, что он видит меня насквозь. Когда мы впервые поцеловались – случилось это возле его любимого бара, удивительно грязного места в центре города, соседствующего с мастерской по ремонту мотоциклов, – он внимательно посмотрел на меня и сообщил, что никогда в жизни не захочет жениться или заводить детей.

– Ничего страшного, – сказала я ему тогда. – Я за тебя замуж тоже выходить не хочу.

Он хрипло рассмеялся и снова впился в меня поцелуем.

У поцелуев Джулиана всегда был вкус сигарет и пива. Когда он увлекался работой (обычно Джулиан писал свои картины на старом складе, стоящем на краю города), то настолько забывал обо всем на свете, что не прерывался даже на еду и воду. Настроение у него после этого обычно было весьма скверное, но длилось это недолго – стоило ему перекусить, как он снова превращался в моего милого, чувственного парня, который так страстно целовал меня и так нежно касался моего тела, что я периодически ловила себя на мысли: «Наверное, мы бы прекрасно смотрелись на эротических фотографиях».

Я даже как-то подумывала ему об этом сказать, спросить, не хочет ли он поставить фотоаппарат и сделать несколько фотографий. Правда, мне немедленно стало очень стыдно, что эта мысль вообще пришла мне в голову, и я ни словом об этом не обмолвилась.

Джулиан был вторым парнем, с которым я когда-либо спала. Он об этом, правда, не знал – он никогда и не спрашивал. Первый, кстати, до сих пор иногда приходил в мой бар и немножко флиртовал со мной по привычке, но мы оба знали – какое бы странное влечение мы ни испытывали друг к другу, оно быстро сошло на нет после того, как мы два раза по-быстрому переспали. Это были довольно неловкие два раза, но в целом все прошло сносно. В целом я была рада, что Джулиан никогда не интересовался моим прошлым – скорее всего, он бы побоялся даже близко ко мне подходить, если бы узнал, насколько я неопытна. Он бы испугался, что я слишком к нему привяжусь, и, наверное, я правда слишком к нему привязалась, но и он тоже был ко мне привязан, так что на данный момент мы проводили все свободное время вместе и ничуть от этого не страдали.

Джулиан видел Алекса трижды. В первый раз они встретились в моем баре, когда Алекс приехал домой на рождественские каникулы, второй раз был уже в любимом баре Джулиана во время весенних каникул, а третий раз был совсем недавно – когда мы завтракали в кафе перед тем, как отправиться в нашу поездку.

Очевидно, что Джулиан был об Алексе невысокого мнения, что несколько меня расстраивало. Я подозревала, что Алекс точно так же презирает Джулиана в ответ, что, в общем-то, не то чтобы было большой неожиданностью.

Алекс считал Джулиана безрассудным и неосторожным. Ему не нравилось, что тот вечно опаздывал, что периодически он то пропадал куда-то на целые дни, то мы неделями не расставались ни на минуту, что он так и не познакомился с моими родителями, хотя мы и жили в одном городе.

– Все нормально, – заверила я Алекса несколько дней назад, когда он поделился со мной своими соображениями во время перелета в Сан-Франциско. – Меня все устраивает.

Да я даже не хотела, чтобы он знакомился с моей семьей.

– Просто он даже не понимает, как ему повезло, – сказал Алекс.

– Ты о чем?

– О тебе, – ответил Алекс. – Он понятия не имеет, как ему повезло, что ты с ним встречаешься.

Услышать такое было, конечно, очень мило, но вместе с тем и болезненно. Взгляд Алекса на наши с Джулианом отношения заставил меня чувствовать себя неловко, не важно, прав он или нет.

– Тогда мне тоже повезло, – сказала я. – Он правда особенный человек, Алекс.

Он вздохнул:

– Может, мне просто нужно узнать его получше.

По голосу было ясно, что Алекс лжет. Он не считал, что если узнает Джулиана получше, это хоть как-то исправит его мнение.

Раньше я мечтала, что они подружатся и станут лучшими друзьями, и тогда я смогу брать в наши летние путешествия Джулиана, но после первой же их встречи стало ясно, что из этого не выйдет ничего хорошего.

Так что мы с Алексом отправились в Сан-Франциско вдвоем. Я накопила достаточно баллов на карточке, чтобы один билет в обе стороны достался нам бесплатно, а стоимость второго мы разделили пополам.

Первые четыре дня мы решили провести в винной провинции Калифорнии. Остановились мы в Сономе, в маленькой гостинице с бесплатным завтраком. С владельцем я провела взаимовыгодный обмен – он пускает нас на две ночи, не требуя оплаты, а я взамен рекламирую его заведение на свою скромную аудиторию в двадцать пять тысяч подписчиков. Алекс тоже внес свой вклад и согласился пофотографировать меня в разнообразных (иногда – довольно нелепых) позах.

Как я сижу на старинном красном велосипеде, которые наша гостиница держала специально для гостей: на голове – соломенная шляпа с широченными полями, а в корзинке, висящей у руля велосипеда, – охапка свежих цветов.

Как я иду по тропинке через поросшие кустарником луга, а вокруг шелестят листьями чахлые деревья.

Как я потягиваю чашечку кофе, расположившись на веранде, и как я элегантно сижу в старомодной гостиной.

С дегустацией вин нам тоже повезло. Первая винодельня, которую мы выбрали, проводила дегустацию, если вы купили у них бутылку вина. Я поискала в интернете, что будет дешевле всего купить, и, вооруженные этим знанием, мы отправились в наш поход. Там Алекс сфотографировал, как я позирую между ровными рядами виноградных роз, держа в руках сверкающий стакан розового вина. Одну ногу я отставила в сторону, чтобы в полном великолепии продемонстрировать свой потрясающе дурацкий винтажный комбинезон в желто-фиолетовую полоску.

К тому времени я уже была навеселе. Когда Алекс, увлекшись фотографированием, опустился на колени прямо в засохшую грязь – и это в его-то светло-серых брюках! – я чуть не упала от смеха.

– Слишком много вина, – выдавила я, ловя ртом воздух.

– Слишком. Много. Вина? – переспросил он, удивительным образом сочетая недоверие, смешанное с восхищением. В изнеможении я присела на корточки, хохоча до упаду, и тогда Алекс сделал еще несколько фотографий с возмутительно низкого ракурса. На этих снимках я выглядела как нахально одетый треугольник кожи.

Алекс был ужасным фотографом, но делал он это специально, причем исключительно с целью меня повеселить, а не саботировать процесс.

Это было как с Лицом Грустного Щеночка. Маленькое представление, которое он устраивал только для меня и меня одной.

К тому времени, как мы добрались до второй винодельни, нас уже разморило от жары и вина. Устав бороться со сном, я сдалась и положила голову ему на плечо.

В этот раз мы сидели внутри самой винодельни, правда, только чисто формально – все задняя часть здания представляла собой нечто вроде огромной гаражной двери с окнами, и сейчас эта дверь была открыта. Это позволяло посетителям свободно перемещаться между внутренним двориком, огороженным поросшим бугенвиллеей решетчатым забором, и большим светлым баром с высоченными шестиметровыми потолками, под которыми успокаивающе шумели огромные вентиляторы.

– Как долго вы уже вместе? – спросила милая дама, которая проводила нам дегустацию. Она как раз вернулась с двумя бокалами освежающего шардоне.

– О, – произнес Алекс.

Я сжала его бицепс и зевнула.

– Молодожены, – заявила я.

Ответ ее, судя по всему, порадовал.

– В таком случае, – подмигнула нам дама, – эти два бокала за мой счет.

Звали ее Матильда. Родом она была из Франции, но решила переехать в США после того, как познакомилась в интернете со своей будущей женой. Теперь они жили в Сономе, но медовый месяц провели неподалеку от города Сан-Франциско.

– Место называется «Гостиница Пеликан», – рассказала мне Матильда. – Самое спокойное умиротворяющее, которое я только видела. Настоящая идиллия. Там очень романтично и уютно – вы понимаете, уютная веранда, треск огня в камине… И всего в нескольких минутах от пляжа Мьюир-Бич. Вам обязательно нужно туда съездить! Это идеальное место для молодоженов. Просто скажите, что вы от Матильды.

Когда мы уходили, то оставили Матильде чаевые, возместившие стоимость бесплатных напитков, плюс еще немного.

В следующие пару дней я частенько разыгрывала карту молодоженов. Иногда нам давали скидку, а иногда – бесплатно угощали вином. Иногда, конечно, нам просто улыбались, но и эти улыбки были мне приятны, потому что выглядели искренними.

– Я как-то виновато себя чувствую, – сказал мне Алекс на обратном пути из очередной винодельни.

– Если хочешь взаправду на мне жениться, – ответила я, – то можем прямо сейчас пойти и расписаться.

– Мне почему-то кажется, что Джулиану это не понравится.

– Ему все равно, – сказала я. – Джулиан вообще не хочет жениться.

Тогда Алекс остановился и уставился на меня.

И я начала плакать – разумеется, исключительно из-за того, что выпила слишком много вина. Алекс обхватил мое лицо руками и осторожно заставил взглянуть ему в глаза.

– Эй, – тихо произнес он. – Все хорошо, Поппи. Ты на самом ведь не хочешь выходить замуж за Джулиана, правда? Ты слишком хороша для него. Он тебя совсем не заслуживает.

Я шмыгнула носом, проглатывая слезы, но это было бессмысленно – они все продолжали и продолжали струиться у меня по щекам.

– Меня только мои родители и любят, – сказала я, срываясь на писк. – Так я и умру в одиночестве.

Алекс покачал головой, притянул меня к груди и крепко обнял. Ноги мои оторвались от земли, и я зависла в воздухе, стиснутая в его руках.

– Я тебя люблю, – сказал он и поцеловал меня в макушку. – И если захочешь, мы можем умереть в одиночестве вместе.

– Я даже не знаю, хочу ли я сама замуж, – со смешком сказала я, вытирая слезы. – Не знаю, что со мной. Может, у меня ПМС начинается.

Алекс смотрел на меня сверху вниз с непроницаемым выражением лица. В отличие от Джулиана он не смотрел на меня так, будто видит насквозь. Я просто ощущала, что меня замечают и признают такой, какая я есть.

– Слишком много вина, – сказала я, и Алекс наконец едва-едва приподнял уголок губ.

А потом он поставил меня на землю, и мы отправились дальше – трезветь на свежем воздухе.

Из нашей гостиницы с красными велосипедами мы съехали ранним утром и направились к городу Сан-Франциско. По пути мы позвонили в «Таверну Пеликан», и, как выяснилось, свободных номеров у них было полно – все-таки была середина недели.

– Вы, случайно, не та самая Поппи, о которой предупреждала моя дорогая Матильда? – спросила леди, поднявшая трубку. Алекс кинул на меня многозначительный взгляд, и я тяжело вздохнула.

– Да, но тут вот какая штука… Мы тогда сказали, что молодожены, но мы просто пошутили. Так что мы совершенно не хотим заселиться бесплатно или что-то в этом роде.

На другом конце телефонной линии раздался кашель, перешедший в смех.

– Дорогуша, Матильда не вчера родилась. Люди постоянно пытаются провернуть подобный трюк. Вы ей просто понравились.

– Она нам тоже понравилась, – ответила я, глупо улыбаясь Алексу. Тот глупо улыбнулся в ответ.

– У меня нет возможности селить людей бесплатно, – продолжила леди. – Но если вас это заинтересует, у меня найдется пара абонементов на посещение Мьюирского леса.

– Это было бы просто замечательно, – ответила я.

И вот так мы сэкономили тридцать баксов.

Гостиница и правда была само очарование – белый коттедж в стиле поздней английской готики, к которому вела длинная прямая дорожка. Крыша у него была выложена черепицей, украшенные цветочными ящиками старинные окна слегка перекосились, а из трубы романтично струился дым, растворяясь в клубящемся тумане. Когда мы въехали на парковку, окна в доме горели мягким уютным светом.

На протяжении целых двух дней мы то ходили на пляж, то забирались в густой секвойный лес, который теперь могли беспрепятственно посещать благодаря абонементу, то сидели в уютной библиотеке «Таверны Пеликан». Ели мы в обеденном зале таверны, заставленной крепкими столами из темного дерева, а за нашими спинами весело потрескивал огонь. Мы коротали часы, играя в УНО, «Червы» и еще какую-то игру под названием «Квиддлер»; по утрам нас кормили плотным английским завтраком и всегда вдоволь наливали пенистого пива.

Мы с Алексом сделали много совместных фотографий, но ни одну из них я в блог так и не выложила. Может, это с моей стороны и было эгоистичным, но я совсем не хотела, чтобы это милое место наводнили двадцать пять тысяч человек. Я хотела, чтобы тут все оставалось так, как и было.

Нашу последнюю ночь мы провели, заняв номер в современном отеле, который принадлежал отцу одной из моих подписчиц – когда я написала в блог о предстоящей поездке и попросила советов и рекомендаций, она отправила мне личное письмо, в котором предложила пожить в отеле бесплатно.

«Я обожаю ваш блог, – ответила она мне, – и мне очень нравится читать об Одном Конкретном Друге» – так я называла Алекса в своих постах, если уж решала вообще его упоминать. Обычно я старалась не слишком о нем распространяться – как и в случае с «Таверной Пеликан», я совсем не хотела делиться Алексом с десятками тысяч людей. Но иногда этого избежать не удавалось – порой он отпускал слишком уж смешные комментарии. И, по-видимому, упоминала я его куда чаще, чем мне казалось.

Я решила впредь следить за этим тщательнее, но предложение приняла – в конце концов, мне правда нужно было экономить деньги. К тому же постояльцы отеля могли воспользоваться бесплатной парковкой, что для города Сан-Франциско было эквивалентом бесплатной трансплантации почек.

Вещи мы сразу оставили в отеле, а затем на весь день отправились в город. Поехать мы решили на такси.

Первым делом мы отправились на мост Золотые Ворота. Вид там был просто великолепный. Вдобавок, правда, наверху оказалось неожиданно холодно и так завывал ветер, что ты с трудом слышал даже себя. Минут десять мы с Алексом притворялись, что ведем беседу: драматично размахивали руками, выкрикивали всякую белиберду и тому подобное. На мосту было полным-полно и других туристов, но мы им совсем не мешали – потому что, опять же, никто не смог бы понять, что мы вообще несем.

Мне вспомнилась та поездка на катере в Ванкувере, и как Бак широко размахивал руками, безостановочно что-то вещая. Знаете, как один из тех стоматологов, которые задают тебе вопросы, требующие развернутого ответа, в то время как сами стоят, засунув в твой рот руку по локоть.

К счастью, погода была солнечной и теплой, иначе, наверное, мы бы словили обморожение. На середине моста мы остановились полюбоваться видом, и я притворилась, будто собираюсь перелезть через перила. Алекс, конечно, тут же скорчил свою фирменную гримасу и покачал головой. Он схватил меня за руки, оттаскивая от края, и склонился так близко к моему уху, что я смогла различить его голос сквозь завывания ветра.

– Если ты продолжишь в том же духе, то я обделаюсь от страха.

Я рассмеялась, и мы отправились дальше – Алекс ближе к середине моста, я – с краю, борясь с неудержимым желанием продолжить его доводить. Свой порыв я преодолела. Если я случайно упаду и разобьюсь насмерть (что я вполне могла сделать, учитывая мою неловкость), то бедный Алекс Нильсен получит эмоциональную травму на долгие годы вперед, а этого я совсем не хотела.

На другом конце моста мы нашли ресторанчик под названием «Кафе Круглый дом». Здание и правда было круглым, с окнами во всю стену. Мы с Алексом нырнули внутрь, чтобы выпить чашечку кофе и дать ушам немного передохнуть от бесконечного звона.

В Сан-Франциско имелись десятки книжных магазинчиков и антикварных лавок, но мы решили, что каждый из нас получит право выбрать по два места для посещения.

Сначала мы поймали такси, которое отвезло нас в книжную лавку «Огни большого города», которая существовала еще с расцвета эпохи битников. Бит-поколением никто из нас особо не увлекался, но сам магазин привел Алекса в восторг. Для Алекса, в принципе, не было большего удовольствия, чем блуждать по старинным извилистым рядам книжных полок, забитых разнообразными художественными произведениями.

Оттуда мы направились в винтажный магазин под названием «Второй шанс», где я нашла отделанную пайетками сумку сороковых годов всего за восемнадцать долларов.

Дальше мы планировали посетить книжный магазин «Буксмит» – тот, что на Хайт-Эшбури, но к тому времени, как я заканчивала осматривать винтажный магазин, нам захотелось есть. Плотный английский завтрак из «Таверны Пеликан» мы уже успели полностью переварить, а посещение «Круглого дома» почему-то оставило нас обоих в несколько растрепанных чувствах.

– Как-нибудь нам обязательно нужно будет приехать сюда еще раз, – сказала я Алексу, когда мы вышли из магазина и отправились на поиски ужина.

– Пожалуй, – согласился Алекс. – Может, на нашу пятнадцатую годовщину.

Он улыбнулся, и в груди у меня стало тепло, радостно и так легко, словно я вот-вот могла оторваться от земли.

– Чтоб ты знал, – сказала я. – Я бы с удовольствием вышла за тебя замуж еще раз, Алекс Нильсен.

Он склонил голову набок и сделал Лицо Грустного Щеночка.

– Ты так говоришь просто потому что хочешь бесплатного вина, да?

Было сложно выбрать ресторан из всего того разнообразия, что нам предлагал город Сан-Франциско, но мы были слишком голодны, чтобы заморачиваться, так что просто решили поступить по старинке.

«Фараллон» было местом не из дешевых, но пользовался огромной популярностью и всегда рекомендовался к посещению. На второй день нашей бесконечной винной дегустации, когда мы с Алексом оба были уже изрядно в хлам, он заказал очередной бокал, громогласно провозгласив: «Когда ты в Риме – поступай как римлянин!» С тех пор каждый раз, когда кто-то из нас раздумывал, не купить ли ему что-нибудь, другой всегда подначивал: «Когда ты в Риме!..»

Правда, до этого правило применялось в основном к рожкам с мороженым, уцененным книгам из букинистического магазина и вину, но мы решили распространить принцип чуть дальше.

Так что мы поступили как римляне и отправились именно в «Фараллон».

Когда мы вошли в это великолепное здание и моему взору открылись чудесные скругленные потолки, золоченые светильники и столики с позолоченными краями, я уверилась, что мы сделали правильный выбор.

– Я лично ни о чем не жалею, – заявила я Алексу и вынудила его дать мне «пять».

– Когда ты заставляешь меня это делать, – пробормотал он, – у меня сразу возникает ощущение, что я ядовитого плюща наглотался.

– Возможно, – любезно предположила я, – у тебя просто начинается аллергия на морепродукты.

Я была настолько заворожена роскошной обстановкой, что споткнулась три раза подряд, пока мы шли к нашему столику. Я как будто оказалась в замке из диснеевской «Русалочки» – единственную существенную разницу составляло то, что все вокруг были одеты.

Когда официант принес нам меню и удалился, Алекс сделал самую стариковскую вещь из всех возможных: пробежался взглядом по ценам, вытаращив глаза, словно испуганная лошадь.

– Серьезно? – спросила я. – Все настолько плохо?

– Смотря как посмотреть. Вот ты хочешь заказать больше пятнадцати граммов икры?

Возможно, цены показались бы не такими уж и высокими для наших линфилдских земляков, относящихся к верхней прослойке среднего класса, но для нас с Алексом ужин здесь обходился все-таки дороговато. В итоге мы разделили на двоих одинокий коктейль и ассорти из устриц, крабов и креветок.

Наш официант нас ненавидел.

Когда мы проходили мимо него на улицу, Алекс, кажется, едва слышно прошептал: «Простите, сэр».

А потом мы отправились в пиццерию неподалеку и вдвоем умяли огромную пиццу с сыром.

– Я слишком много съел, – сказал Алекс, когда мы вышли из пиццерии. – Когда в «Фаллароне» нам принесли эту крошечную тарелочку… Мной словно какой-то среднезападный демон овладел. Я буквально слышал в голове голос папы: «Это же неэкономично».

– Понимаю, – подтвердила я. – Мы там сидим, и я думаю: господи, выпустите меня отсюда, мне срочно нужно сгонять в супермаркет и купить огромный пакет лапши за пять долларов.

– По-моему, я не слишком-то хорош в отпусках, – сказал Алекс. – Вся эта роскошная жизнь вызывает во мне чувство вины.

– Нормально у тебя все с отпусками, – заспорила я. – И у тебя вообще все вызывает чувство вины, так что роскошная жизнь тут ни при чем.

– Туше, – согласился он. – Но все-таки… Думаю, будь тут Джулиан, тебе было бы куда веселее.

Это звучало как утверждение, а не как вопрос, но по тому, как Алекс быстро скосил на меня взгляд, я поняла – он все-таки ждет ответа.

– Я думала о том, чтобы позвать его с нами, – призналась я.

– Да? – Алекс вынул руку из кармана и ладонью пригладил волосы. В свете уличных фонарей он почему-то казался еще выше. Даже отчаянно сутулясь, Алекс все равно возвышался надо мной, словно башня.

На самом деле, конечно, он всегда был таким высоким. Я просто редко это замечала, потому что обычно он либо наклонялся вниз, чтобы быть со мной на одном уровне, либо поднимал меня на руки.

– Ага, – я обняла его за локоть. – Но я рада, что этого не сделала. Я рада, что мы поехали только вдвоем.

Алекс обернулся на меня через плечо и замедлил шаг.

– Ты собираешься с ним расстаться?

Вопрос застал меня врасплох. То, как он на меня смотрел, нахмурив брови и поджав губы, застало меня врасплох. Сердце пропустило удар.

«Да», – пронеслось у меня в голове, прежде чем я успела подумать.

– Не знаю, – сказала я вслух. – Может быть.

Мы продолжили идти, а потом завернули в бар, оформленный в стиле Хемингуэя. Как бы сомнительно это ни звучало, справились они неплохо: везде было гладкое темное дерево, под потолком висели сети (настоящие рыболовные сети!), а лампы горели теплым янтарным светом. Все коктейли здесь были с ромом, и назывались они в честь повестей и рассказов Хемингуэя. За следующие два часа мы с Алексом выпили по три коктейля каждый, а затем еще и запили их рюмкой рома. Я все повторяла: «Алекс, мы же празднуем! Взбодрись!», но чувствовала я себя так, будто на самом деле просто яростно пыталась что-то забыть.

И теперь было полтретьего ночи, и мы ввалились в номер, пьяными в стельку, и я уже совершенно не помнила, что именно я пытаюсь забыть, – так что, по-видимому, это отлично сработало.

Я скинула с ног туфли и свалилась на ближайшую кровать, а Алекс исчез в ванной. Оттуда он вернулся с двумя стаканами воды.

– На, выпей, – сказал он. Я застонала и попыталась отпихнуть его руку в сторону. – Поппи, – уже более настойчиво произнес Алекс, так что мне пришлось кое-как подняться и взять из его рук стакан. Алекс сидел рядом со мной, пока я не допила все до конца, а затем сходил наполнить стаканы снова.

Не знаю, сколько раз он это повторял – я буквально засыпала на ходу. Все, что я помнила, это то что в определенный момент Алекс отставил стаканы в сторону и встал, чтобы уйти насовсем, и тогда я схватила его за руку.

– Не уходи, – попросила я, уже пребывая наполовину во сне. На другую половину я была абсолютно пьяна.

Алекс снова сел на кровать, затем лег со мной рядом. Я немедленно заснула, свернувшись у него под боком, а когда на следующее утро меня разбудил звонок будильника, Алекс уже скрылся в душе…

Осознание, что я заставила его спать со мной в одной кровати, затопило меня жгучей волной стыда.

Я знала, что я не могу порвать с Джулианом сразу по приезде домой. Мне придется подождать, пока я не приведу свои мысли и чувства в порядок. Придется подождать, чтобы Алекс не подумал, что эти два события вообще как-то связаны.

Это никак не связано, подумала я. Совершенно не связано.

Глава 16

Этим летом

Я отыскала, где находится ближайшая круглосуточная аптека, и выехала на улицу с первыми лучами утреннего солнца. Когда я возвращалась назад, город еще толком не проснулся, и большинство магазинов было закрыто. Воздух, однако, уже успел прогреться, и парковка у «Дезерт-Роуз» начала напоминать по своей температуре раскаленную печку. Пока я карабкалась по горячим ступенькам, нагруженная пакетами из магазина, воспоминания о прохладных предрассветных часах постепенно начинали казаться выдуманной мечтой.

– Как себя чувствуешь? – спросила я у Алекса, захлопывая дверь.

– Лучше, – он выдавил из себя улыбку. – Спасибо.

Вот же лжец. У него на лице было написано, что ему ужасно больно. Может, Алекс и умел хорошо прятать эмоции, но боль ему скрыть удавалось плохо.

Я закинула в морозилку два пакета со льдом, которые купила в аптеке, а затем вернулась к кровати и включила в сеть электрическую грелку.

– Наклонись вперед, – приказала я, и Алекс слегка сдвинулся, позволяя мне просунуть грелку между его поясницей и стопкой подушек, и я придержала его за плечо, помогая откинуться назад. Кожа у него была теплой, почти горячей.

Думаю, в наших погодных условиях грелка – это не самая приятная вещь, но надеюсь, по крайней мере, она поможет расслабить ему мускулы.

Через полчаса мы сменили грелку на пакет со льдом, чтобы немного сбить воспаление.

Да, я почитала про боли в спине в тихом, освещенным флуоресцентным светом зале аптеки.

– Я еще мазь с лидокаином купила, – сказала я. – Она может помочь?

– Может быть, – ответил Алекс.

– Попытка не пытка. Только, пожалуй, мне следовало подумать об этом прежде чем ты снова удобно устроился.

– Все в порядке, – поморщившись, уверил меня он. – Не то чтобы мне вообще сильно удобно в любой позе. Обычно я просто жду, пока меня вырубит обезболивающее, а когда просыпаюсь, то чувствую себя гораздо лучше.

Я съехала с края кровати, собрала пакеты с медикаментами и принесла их поближе к Алексу.

– И как долго это будет длиться?

– Обычно – не больше дня, если я сижу спокойно, – ответил он. – Завтра мне нужно быть поосторожнее, но двигаться я смогу. А пока можешь пойти заняться чем-нибудь, что я делать ненавижу, – и Алекс снова выдавил нечто, похожее на улыбку.

Я предпочла никак на это не реагировать, а просто принялась искать мазь с лидокаином.

– Тебе помочь подняться?

– Нет, я справлюсь, – при этом Алекс состроил такое лицо, что стало очевидно: он снова врет. Так что я подошла поближе и снова придержала его за плечо, помогая наклониться вперед.

– Ты теперь словно моя личная медсестра, – с горечью произнес он.

– Вроде как сексуальная медсестричка? – игриво предположила я, пытаясь хоть немножко его повеселить.

– Нет. Вроде как «я больной старик, который не может сам о себе позаботиться».

– У тебя теперь дом есть, – напомнила я. – И ты, наверное, даже содрал с кафеля в ванной ковер.

– Да, ковра там больше нет, – согласился Алекс.

– Значит, ты точно можешь о себе позаботиться, – заключила я. – А у меня даже растения в горшках умирают.

– Это только потому, что ты вечно в разъездах.

Я выдавила немного мази себе на ладонь.

– Вряд ли. Я всегда покупаю неприхотливые растения. У меня был золотой потос, монетное дерево, щучий хвост… Знаешь, те, которые могут месяцами спокойно стоять без солнца в торговых рядах и отлично себя чувствовать. А потом они переезжают в мою квартиру и немедленно решают умереть.

Одной рукой я принялась осторожно втирать мазь ему в поясницу, а другую положила на грудь, чтобы случайно не дать ему шевельнуться в процессе.

– Тут? – спросила я.

– Немножко выше и левее. Нет, я имел в виду мое лево.

– Так? – Я подняла на него взгляд. Алекс кивнул, и я, смущенно опустив глаза, сосредоточилась на том, чтобы втереть мазь в его кожу мерными круговыми движениями.

– Ужасно, что тебе приходится это делать, – сказал он, и я снова подняла на него взгляд. Алекс мрачно смотрел вниз, нахмурив брови.

Сердце у меня сжалось и словно подпрыгнуло.

– Не приходило ли тебе в голову, Алекс, что мне, может быть, нравится о тебе заботиться, – сказала я. – В смысле, я не в восторге от того, что тебе больно, и я очень злюсь на себя за то, что позволила тебе спать в этом идиотском кресле. Но если уж тебе нужна медсестра, то я горда, что эта честь выпала мне.

Алекс молча поджал губы, и некоторое время мы просто молчали.

– Ты голоден? – спросила я, закончив с массажем и выпрямившись.

– Я в норме, – ответил он.

– Очень жаль. – Я отправилась на кухню, чтобы смыть с рук остатки мази. По пути я прихватила пару стаканов и наполнила их льдом. Поставив их рядом с кроватью, я гордо выстроила оставшиеся пакеты из магазина в ряд. – Потому что… – И я торжественно вынула из пакета коробку с пончиками, словно волшебник, достающий из шляпы кролика. На лице Алекса отразилось сомнение.

Вообще-то он не слишком любил сладкое. Мне всегда казалось, что частично из-за этого он так хорошо пахнет – в смысле, даже если оставить за скобками его навязчивую чистоплотность, естественный запах дыхания и тела у Алекса все равно довольно приятный. Полагаю, это потому, что у него рацион питания не как у десятилетки.

Или у члена семьи Райт.

– А это для тебя, – сказала я и вытряхнула из пакета стаканчики с йогуртом, упаковку мюслей и свежие ягоды. Там же была бутылка холодного кофе, купить который мне показалось неплохой идеей, учитывая, как жарко было в квартире.

– Ого, – улыбнулся Алекс. – Да ты настоящий герой.

– Сама знаю, – ответила я. – То есть спасибо.

Мы расположились на кровати и позавтракали. Я в основном ела пончики, но украла у Алекса и пару ложек йогурта. Алекс в основном ел йогурт, но согласился попробовать половину клубничного пончика.

– Никогда их не ел, – сказал он.

– Знаю, – ответила я.

– На вкус довольно неплохо, – сказал он.

– Он говорит со мной, – сообщила я, но если Алекс и понял, что это отсылка к нашей самой первой совместной поездке, он на мою фразу никак не отреагировал. Сердце у меня упало.

Возможно, все эти маленькие милые моменты, которые все это время столько для меня значили, никогда не были для Алекса чем-то настолько же важным. Возможно, что он так и не позвонил мне за эти два года просто потому, что, когда мы перестали разговаривать, он не ощутил, что потерял что-то ценное. По крайней мере, не ощутил так, как ощутила я.

Впереди было еще пять дней нашего путешествия, если считать сегодняшний день – впрочем, сегодня и завтра были последними днями перед трехдневной свадьбой, – и прямо сейчас я боялась неловкости, которая, однако, совсем не возникла между нами.

Я боялась, что мне разобьют сердце. Что я буду так и чувствовать боль, которую чувствую сейчас, только растянутую на целых пять дней, и от нее никуда не скрыться. Я боялась, что пять дней подряд мне придется притворяться, что я в порядке, в то время как мое сердце будет мучительно рваться на части.

Алекс отставил кофе на прикроватный столик и взглянул на меня.

– Тебе правда стоит прогуляться.

– Я не хочу.

– Ну конечно же, хочешь, – сказал он. – Это же твоя поездка, Поппи. И я знаю, что никакого материала для своей статьи ты так и не добыла.

– Статья подождет.

Он неуверенно склонил голову набок.

– Поппи, пожалуйста. Я буду совершенно ужасно себя чувствовать, если ты застрянешь тут со мной на весь день.

Мне очень хотелось сказать ему, что это я буду совершенно ужасно себя чувствовать, если сейчас уйду. Мне хотелось сказать: «Я затеяла эту поездку только потому, что хотела провести с тобой эти пять дней, не разлучаясь ни на минуту», или: «Кому вообще захочется смотреть Палм-Спрингс, когда на улице жара в тридцать восемь градусов», или: «Я так сильно тебя люблю, что иногда мне от этого больно».

А вместо всего этого я просто сказала:

– Ладно.

А потом я встала и ушла в ванную, чтобы переодеться. Перед выходом я сменила Алексу ледяной компресс и выключила из розетки электрическую грелку.

– Ты сам со всем этим справишься? – спросила я.

– Когда ты уйдешь, я просто посплю, – сказал он. – Без тебя со мной ничего не случится, Поппи.

И это было последней вещью, которую мне сейчас хотелось услышать.

Не хочу обидеть Музей искусства в Палм-Спринг, но мне было совершенно плевать на все его выставки. Может, в каких-нибудь других обстоятельствах я бы и получила от экскурсии удовольствие, но здесь и сейчас я скучала, что это было ясно не только мне, но и всем музейным работникам. Я вообще никогда не знала, что думать об искусстве, если рядом не было кого-то, кто мог бы мне подсказать.

Джулиан, мой первый парень, часто говаривал: «Ты либо что-то чувствуешь, либо нет», но мы с ним никогда и не ходили в какой-нибудь там музей современного искусства или музей Метрополитен – каждый раз, когда мы приезжали в Нью-Йорк, то полностью их игнорировали. Да мы даже в художественном музее Цинциннати ни разу не были. Джулиан всегда брал меня на неформальные выставки. Происходило там обычно что-нибудь подобное: на полу лежат голые художники, промежности у них вымазаны в смоле и покрыты перьями, а из динамиков на полную громкость играет аудиозапись, снятая в заполненном обеденном зале китайского ресторанчика.

В такой ситуации гораздо проще было «что-то почувствовать». Смущение, например. Отвращение, тревогу. В некоторых случаях – веселье.

Там все было так чрезмерно, так гротескно, что чувства сами приходили к тебе, и каждая новая мельчайшая деталь легко могла склонить твое мнение на противоположную чашу весов.

А в остальном изобразительное искусство особенно меня не трогает. Я никогда не знала, как долго мне нужно смотреть на картину и какое мне при этом нужно сделать лицо. Я даже не знала – вдруг я выбрала самую скучную и всеми презираемую картину и теперь работники музея втайне меня осуждают?

Музей я обошла меньше чем за час, так что в одном я была уверена точно: я вряд ли рассматривала картины подобающее количество времени. Мне хотелось только одного: вернуться назад в квартиру, но Алекс сказал, что он меня там видеть не хочет, так что выбора у меня не было.

Так что я обошла музей второй раз. Потом третий. К этому времени я уже прилежно прочитала все таблички, поэтому я отправилась к стойке у входа и взяла брошюрку. Мне остро необходимо было тщательно изучить что-нибудь еще, чтобы забить голову.

Лысеющий работник музея с обвисшей, словно у шарпея, кожей злобно на меня посмотрел.

По-моему, он решил, что я разрабатываю план ограбления. Вообще идея неплохая, учитывая, сколько времени я тут уже торчала. Двух зайцев одним камнем и все такое.

В конце концов я окончательно исчерпала запас музейного гостеприимства и отправилась на Палм-Каньон-драйв, где, как мне сказали, можно найти отличный выбор антикварных магазинчиков.

Это оказалось правдой. Передо мной открылась улица со множеством витрин, выставочных залов и антикварных лавочек. Сквозь стекла чистыми яркими цветами сияли разнообразные вещицы середины прошлого века: тут был и всплеск аквамариново-синего, и росчерк ярко-оранжевого, и спокойный оттенок темно-зеленого. Я шла мимо горчично-желтых ламп насыщенного цвета, которые выглядели, словно только что сошли с картинки, диванов, усеянных узором из маленьких спутников и металлических светильников сложной формы, из которых беспорядочно торчали длинные шипы.

Все это причудливо сочеталось с вкраплениями современной жизни – я словно попала в фантазию шестидесятых годов о мире грядущего будущего.

Мне удалось отвлечься на целых двадцать минут.

Затем я наконец смирилась с неизбежной судьбой и набрала номер Рейчел.

– Приве-е-е-ет, – пропела она, подняв трубку после второго же гудка телефонной трубки.

– Ты что, пьяна? – удивленно спросила я.

– Нет? – ответила она не менее удивленно. – А ты?

– Если бы.

– Ой-ёй, – сказала она. – Я думала, ты не отвечаешь на мои сообщения, потому что чудесно проводишь время!

– Я не отвечаю на твои сообщения, потому что мы живем в обувной коробке два на два метра и здесь под триллион градусов жары. Так что мне не хватает ни личного пространства, ни стойкости духа для того, чтобы прислать тебе детальное описание, насколько погано все пошло с самого начала.

– Ох, дорогая, – вздохнула Рейчел. – Хочешь вернуться домой?

– Я не могу, – сказала я. – Мне еще на свадьбу идти, помнишь?

– Вообще-то можешь. У меня может неожиданно что-нибудь случиться.

– Да нет, все в порядке, – сказала я. Я не хотела возвращаться домой, я просто хотела, чтобы все наладилось.

– Наверное, сейчас ты жалеешь, что не поехала на Санторини, – заметила Рейчел.

– По большей части я жалею, что прямо сейчас Алекс валяется в комнате, потому что у него свело спину.

– Что? – изумленно спросила Рейчел. – Алекс? Молодой, подтянутый и накачанный?

– Он самый. И он отказывается от любой помощи. Вытолкал меня за дверь, так что сегодня я сходила в музей искусств уже четыре раза.

– Четыре… раза?

– Ну, – начала объяснять я, – не в том смысле, что я уходила, а потом возвращалась. Я просто обошла весь музей четыре раза подряд. Вот спроси меня что угодно об Эдварде Рушее.

– О! – воскликнула Рейчел. – Под каким псевдонимом он работал, когда нанялся в магазин «Артфорум» верстальщиком?

– Ладно, не надо меня ни о чем спрашивать, – после паузы ответила я. – По-видимому, я не так много уяснила для себя из брошюры, в которую все это время пялилась.

– Эдди Раша, – подняла голову Рейчел-из-академии-искусств. – Но хоть убей не помню, почему. Звучит почти так же, как его настоящее имя. Почему тогда просто не использовать его?

– Совершенно верно, – согласилась я, возвращаясь назад к машине. Пот собирался у меня под мышками и в подколенных ямках, а кожу так жгло солнцем, что казалось, я получу солнечный удар, даже стоя под навесом кофейни, в тени. – Может, мне тоже взять себе псевдоним? Поп Айт, например.

– Можешь вернуться назад в девяностые и стать диджеем, – холодно сказала Рейчел. – Диджей Поп Айт.

– Ладненько. – Я решила сменить тему: – Как ты? Как там в Нью-Йорке? И как поживают бульдоги?

– Хорошо, – ответила она. – Жарко. Нормально. Орису сегодня сделали небольшую операцию. Удаляли опухоль – к счастью, доброкачественную. Я как раз еду его забирать.

– Поцелуй его за меня.

– Всенепременно, – пообещала Рейчел. – Я уже почти у ветеринарной клиники, так что мне пора. Скажи, если тебе понадобится, чтобы я сломала себе ногу или еще что-нибудь, и ты смогла вернуться домой пораньше.

Я вздохнула.

– Спасибо. А ты скажи, если тебе нужна дорогая мебель в стиле модерн.

– Гм. Ладно.

Мы попрощались, и я взглянула на часы: оказалось, я успешно сумела протянуть до половины пятого. Полагаю, теперь я наконец могу купить пару сэндвичей и отправиться назад, в «Дезерт-Роуз».

Когда я вошла в квартиру, балконная дверь была открыта нараспашку в надежде хоть немного охладить помещение, но помогало это слабо: внутри все еще было удушающе жарко. Алекс снова натянул серую футболку и теперь сидел на кровати с книгой в руках. Еще две лежали на матрасе рядом.

– Привет, – сказал он. – Хорошо провела время?

– Угу, – соврала я и кивнула на балкон. – Я смотрю, ты уже вставал и даже ходил по квартире.

Алекс виновато скривил рот.

– Немного. Мне в любом случае нужно было принять еще одну таблетку и сходить в туалет.

Я забралась на кровать и подобрала под себя ноги. Пакет с сэндвичами я поставила между нами с Алексом.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше. Выйти я все еще никуда не могу, но спина болит меньше.

– Это радует. А я тебе сэндвич принесла. – Я перевернула пакет вверх дном, вытряхивая на кровать его содержимое. Алекс взял его, развернул бумажную обертку и улыбнулся самым уголком рта.

– Сэндвич с мясом?

– Понимаю, что воровать у Делалло гораздо вкуснее, – сказала я, – но, если хочешь, я могу положить его в холодильник и спрятаться в ванной, а ты тем временем доковыляешь на кухню сам.

– И так сойдет, – ответил Алекс. – Глубоко в моем сердце я представляю, что украл его у Делалло, и это важнее всего.

– Мы уже столько всего важного узнали о жизни во время этого путешествия, – заметила я. – Кстати говоря, я оставила Николаю сообщение на автоответчике. Снова жаловалась на кондиционер. По-моему, он специально не отвечает на мои звонки.

– О! – воскликнул Алекс, просветлев лицом. – Я забыл сказать! Мне удалось сбить температуру до двадцати пяти с половиной!

– Ты серьезно? – Я спрыгнула с кровати и побежала на кухню, чтобы проверить. – Алекс, это же просто замечательно!

Он рассмеялся:

– До чего мы докатились, если это уже кажется поводом для праздника.

– Тема нашего путешествия: «Бери, что дают», – сказала я, возвращаясь назад на кровать.

– А я думал, что вдохновение, – ответил Алекс.

– Мы вдохновлены и полны стремления достичь температуры в двадцать четыре градуса.

– Вдохновлены и полны стремления когда-нибудь влезть в бассейн.

– Я лично вдохновлена и полна стремления убить Николая и не попасть за это в тюрьму.

– Вдохновлен и полон стремления выбраться из кровати.

– Ах ты бедняжка, – жалостливо простонала я. – Застрял в кровати с книгой – прямо личный ад какой-то! – пока я втираю тебе в спину мазь и приношу в постель идеальные завтрак и обед.

Алекс сделал Лицо Грустного Щеночка.

– Это нечестно! – воскликнула я. – Я же теперь даже защититься от этого твоего выражения не могу!

– Хорошо, – сказал он. – Я подожду, пока ты снова не сможешь наносить мне физические увечья без зазрений совести.

– Когда это вообще началось? – спросила я.

– Не знаю, – ответил он. – Спустя пару месяцев после Хорватии, наверное?

От одного этого слова – Хорватия – в моей груди словно взорвался фейерверк. Я честно попыталась сохранить лицо спокойным, но не уверена, что сильно в этом преуспела. Алекс тем временем не показывал ни малейшего признака дискомфорта.

– А известно, в чем причина? – спросила я, когда оправилась.

– Слишком много сутулюсь? – предположил Алекс. – Особенно когда читаю или работаю за компьютером. Мануальный терапевт сказал, что, кажется, у меня сокращаются мышцы бедер, и из-за этого начинаются проблемы с поясницей. Что-то такое, не знаю. А врач просто прописал мне миорелаксанты и ушел, прежде чем я успел задать ему хоть один вопрос.

– И часто это случается? – спросила я.

– Да нет, – ответил он. – Сейчас всего раз четвертый или пятый. Если я регулярно занимаюсь спортом, то происходит это реже. Видимо, сейчас дело было в том, что сначала я кучу времени сидел в самолете, потом в машине… Потом спал на этом раскладном кресле.

– Звучит логично.

Алекс немного помедлил.

– Ты в порядке?

– Наверное, я просто… – Я замолчала, не зная, как много я готова рассказать. – Я чувствую, что очень многое пропустила.

Он откинул голову на подушки, внимательно изучая меня взглядом.

– Я тоже.

Я невесело рассмеялась.

– Не то чтобы. Моя жизнь совершенно не изменилась.

– Это неправда. Ты подстриглась.

В этот раз мой смех был более искренним. На губах Алекса появилась тень улыбки.

– Ну, знаешь ли, – сказала я, отчаянно сражаясь с румянцем: взгляд Алекса сместился на мое голое плечо, а затем медленно скользнул вниз, к ладони, которая покоилась рядом с его коленом. – Я не завела себе дом и даже собственную посудомоечную машинку не купила. И вряд ли когда-нибудь смогу.

Алекс снова посмотрел мне в лицо, приподняв брови.

– Ты этого и не хочешь, – тихо сказал он.

– Наверное, ты прав, – согласилась я, хотя на самом деле не была так уж в этом уверена. В этом и проблема. Я больше не хотела того, чего привыкла хотеть, к чему всегда стремилась и ради чего изменила свою жизнь. Я все еще выплачивала студенческий заем за обучение в университете, который я так и не окончила. И хоть я и сэкономила полтора года оплаты за обучение, в последнее время я все чаще думала, действительно ли мне стоило уходить.

Я сбежала из Линфилда. Я сбежала из Чикагского университета. И, если быть до конца честной, я в каком-то роде и от Алекса сбежала, когда произошел наш хорватский инцидент. Он, конечно, тоже от меня сбежал, но не могу же я полностью переложить вину только на него.

Тогда я была в ужасе. Сбежала и оставила Алекса одного разгребать последствия.

– Помнишь, как мы ездили в Сан-Франциско и вечно повторяли: «Когда ты в Риме!..» – каждый раз, когда хотели что-нибудь купить? – спросила я.

– Возможно, – неуверенным голосом ответил Алекс. Полагаю, что на моем лице отразилось то, что я чувствовала, – полное крушение всяческих надежд, потому что Алекс тут же извиняющимся тоном добавил: – У меня не слишком-то хорошая память.

– Ага, – сказала я. – Звучит логично.

Он смущенно кашлянул.

– Хочешь что-нибудь посмотрим? Или ты собираешься еще погулять?

– Давай лучше что-нибудь посмотрим. Если я снова вернусь в музей искусств Палм-Спрингс, думаю, меня арестует ФБР.

– А что, ты украла что-то ценное? – поинтересовался Алекс.

– Узнаем, когда я навещу оценщика, – пошутила я. – Надеюсь, что этот Клод Моней был важной шишкой в мире искусства.

Алекс засмеялся, качая головой, но даже это слабое движение отозвалось в его спине болью.

– Черт, – пробормотал он. – Хватит уже меня смешить.

– Хватит считать, что я шучу, когда говорю об ограблении музея.

Алекс зажмурился и сжал губы, стараясь подавить смех. Через несколько секунд он снова открыл глаза.

– Ладно. Сейчас я схожу в туалет – надеюсь, что в последний раз на сегодня, – и приму еще одну таблетку. Ты пока можешь достать из моей сумки ноутбук и включить Нетфликс, если хочешь.

Он осторожно повернулся, спустил ноги на пол и встал.

– Договорились, – сказала я. – А вкладку с порносайтом мне оставить или закрыть?

– Поппи, – простонал он, не поворачивая ко мне головы. – Хватит шутить.

Я вскочила с кровати, нашла ноутбук Алекса и понесла его с собой к кровати, открывая на ходу.

Ноутбук он не выключил – просто закрыл крышку, так что, когда я пошевелила курсором, экран ожил. Дальше окна входа в учетную запись меня не пускало.

– Пароль? – крикнула я через дверь ванной.

– Фланнери О’Коннор! – крикнул он в ответ. Затем раздался звук смываемого унитаза, потом зашумел кран в раковине.

Я вбила пароль и увидела открытый интернет-браузер. Я даже сделать ничего не успела – мой взгляд просто упал на содержимое странички, прежде чем я успела все закрыть.

Сердце у меня забилось чаще.

Вода выключилась, и дверь ванной открылась.

Наверное, лучше было бы сделать вид, что я вовсе ничего не видела, но тут на меня что-то нашло. Часть моего мозга, которая отвечала за то, чтобы фильтровать вещи, которые не стоит произносить вслух, попросту отключилась.

– Ты пытаешься устроиться учителем в Беркли-Кэрролл?

Непонимание на его лице быстро сменилось чем-то, похожим на вину.

– А, ты об этом.

– Это Нью-Йорк, – сказала я.

– Да, именно это написано на сайте, – ответил Алекс.

– Город Нью-Йорк, – уточнила я.

– Что, тот самый Нью-Йорк? – убийственно серьезно пошутил он в ответ.

– Ты что, переезжаешь в Нью-Йорк?

Говорила я, скорее всего, громко, но сейчас в моей крови бурлило столько адреналина, а сердце так стучало в ушах, что все звуки доносились словно через слой ваты, превращая крик в приглушенный шум.

– Вряд ли, – сказал он. – Я просто увидел вакансию, вот и все.

– Но ты бы просто влюбился в Нью-Йорк, – сказала я. – Подумай только обо всех этих книжных магазинах.

Алекс едва различимо улыбнулся. Выглядел он одновременно довольным и почему-то печальным.

Он медленно опустился на кровать рядом со мной.

– Не знаю, – сказал он. – Я просто просматривал вакансии.

– Я не буду тебе надоедать, – пообещала я. – Если ты боишься, что каждый раз, когда у меня что-нибудь случится, я начну ломиться к тебе в дверь, то я обещаю, что не буду.

Он скептически приподнял бровь.

– А если ты узнаешь, что у меня свело спину, ты начнешь ломиться в мою квартиру с коробкой пончиков и лидокаиновой мазью наперевес?

– Нет? – тонким, виноватым голосом ответила я. Алекс улыбнулся шире, но глаза у него были полны грусти. – Что такое?

Какое-то время мы неотрывно смотрели друг другу в глаза, словно в гляделки играли. Затем Алекс вздохнул и провел ладонью по лицу.

– Не знаю, – сказал он. – Мне нужно кое с чем разобраться. В Линфилде. И уже только потом принимать подобные решения.

– Твой дом? – предположила я.

– В том числе, – ответил он. – Я люблю этот дом. Не знаю, хватит ли у меня духу его продать.

– Ты можешь его просто сдавать! – предложила я, и Алекс бросил на меня мрачный взгляд. – Ну да. Ты слишком строгий, чтобы быть хорошим арендатором.

– Ты хотела сказать, что все остальные слишком расхлябанные, чтобы быть хорошими арендаторами.

– Ты мог бы сдать его своему брату. Одному из, – предложила я. – Или просто оставить все как есть. Он же принадлежал твоей бабушке, так? Ты вообще там имеешь какую-то долю?

– Нет. Только обязанность платить налоги. – Он снял с моих колен компьютер и закрыл вкладку с работой. – Но дело не только в доме. И не только из-за моего папы и братьев, – добавил он, как только я открыла рот. – Разумеется, я буду сильно скучать по племянницам и племянникам. Но есть и другие причины, которые удерживают меня в Линфилде. Или скорее могут удерживать. Я просто вроде как… Жду, чтобы посмотреть, что из этого получится.

– А, – сказала я, сраженная внезапным озарением. – То есть это… Женщина.

Алекс снова принялся сверлить меня взглядом, словно так и подначивал развить эту тему. Я молчала, так же неотрывно глядя ему в глаза, и он сломался первым:

– Нам необязательно об этом говорить.

– О, – повторила я. Весь мой ажиотаж и радость по поводу возможного переезда Алекса в Нью-Йорк улетучились. Я почувствовала холодок в груди. – Значит, это Сара. Вы снова собираетесь сойтись.

Он опустил голову, помассировал брови.

– Не знаю.

– Она этого хочет? – спросила я. – А ты?

– Я не знаю, – снова сказал он.

– Алекс.

– Не делай этого, – он поднял взгляд. – Не пытайся меня отчитывать. Со свиданиями у меня, знаешь ли, довольно туго, а у нас с Сарой долгая история отношений.

– Жалкая у вас история отношений, – сказала я. – Вы не просто так расстались. Дважды.

– Мы и встречаться начали не просто так, – парировал он. – Не все могут просто уйти, не оглядываясь, как это делаешь ты.

– Это что еще значит? – резко спросила я.

– Ничего, – быстро ответил Алекс. – Просто мы разные.

– Я знаю, что мы разные. Еще я знаю, что такое не иметь отношений. Я вообще-то тоже одинока, Алекс. Я почетный член анонимной группы поддержки людей, которым в личные сообщения присылают непрошеные фотки членов по десять раз на дню. Но я же не пытаюсь снова сойтись с каким-нибудь своим бывшим парнем.

– Это другое, – настойчиво произнес Алекс.

– Почему это? – требовательно сказала я.

– Потому что тебе нужно совсем не то, что нужно мне! – сказал Алекс, чуть ли не срываясь на крик. Это была, пожалуй, самая громкая фраза, которую я когда-либо слышала. Он не звучал разозленным, нет, но он определенно звучал очень расстроенным.

Я подалась назад, отстраняясь от него, и Алекс словно немного сдулся. Он был явно смущен.

– Я хочу жить так же, как мои братья, – сказал он, возвращаясь к своему привычному состоянию, тихому и собранному. – Я хочу жениться, завести детей и внуков. Хочу состариться вместе со своей женой и жить в одном и том же доме так долго, чтобы он начал пахнуть совсем как мы. Я хочу выбирать мебель в чертову гостиную, понимаешь? Хочу красить стены, хочу жить, как все в Линфилде, и делать все эти вещи, которые ты считаешь абсолютно идиотскими, ясно? Вот чего я хочу. И я не хочу ждать. Никто не знает, сколько ему еще отпущено жить. Я не хочу через десять лет узнать, что у меня какой-нибудь гребаный рак члена и что для меня все уже слишком поздно. Вот что для меня важно.

И вот Алекс полностью выплеснул все свои чувства, а я все еще дрожала от стресса, от боли и от стыда. Но больше всего – потому что я злилась на себя за то, что все это время не понимала, почему он так выходит из себя, почему он так защищает наш жалкий городишко и почему он постоянно уходит от темы обсуждения Сары.

– Алекс, – я была близка к тому, чтобы разреветься и потрясла головой, чтобы хоть немного прочистить мозги от бушующего шторма эмоций, – я не думаю, что это идиотские вещи. Я совсем не думаю, что хоть что-то из этого идиотское.

Он медленно поднял на меня взгляд, но тут же отвел его в сторону. Осторожно, чтобы не потревожить его, я придвинулась поближе и вложила его ладонь в свою, переплетая пальцы.

– Алекс?..

Он бросил на меня взгляд сверху вниз.

– Прости, – пробормотал он. – Мне жаль, Поппи.

Я покачала головой.

– Я обожаю дом Бетти, – сказала я. – И я очень рада, что теперь он твой. И как бы я ни ненавидела школу, я очень рада, что ты работаешь там, и я часто думаю, как же повезло твоим ученикам. И мне нравится, какой ты хороший брат и сын, и… – Слова застряли у меня в глотке, и теперь мне приходилось выдавливать их силой. – И я не хочу, чтобы ты женился на Саре, потому что она принимает тебя как должное. Она бы никогда с тобой не рассталась, если бы ценила тебя. А еще, если честно, я не хочу, чтобы ты на ней женился, потому что я ей никогда не нравилась, и если вы поженитесь… – Я замолчала, чтобы все-таки не разрыдаться.

Если вы поженитесь, то я потеряю тебя навсегда.

А потом еще: и на ком бы ты ни женился, я потеряю тебя навсегда.

– Я знаю, что это очень эгоистично, – сказала я. – Но дело не только в этом. Я правда думаю, что ты заслуживаешь гораздо лучшего. Для кого-то Сара наверняка будет отличной женой, но не для тебя. Алекс, да она даже караоке не любит.

На последнем предложении я все-таки жалко расплакалась, и Алекс честно попытался спрятать улыбку. Затем он осторожно высвободил свою руку, чтобы приобнять меня за плечи и легонько прижать к себе, и я изо всех сил постаралась на налегать на него слишком сильно, боясь потревожить его спину.

Эта его травма оказалась неплохим буфером между нами – хоть и Алекс, конечно, вряд ли бы разделил мое мнение, учитывая, сколько страданий она ему доставляет. Каждый раз, когда мы соприкасаемся, мою кожу словно начинает покалывать электричеством, а нервы как будто искрят, требуя продолжения. Вот Алекс поцеловал меня в макушку – и по голове немедленно растекается теплое волнующее чувство, медленно охватывающее все тело.

Я заставила себя подавить воспоминания о том, что эти губы делали в Хорватии.

– Я не так уж и уверен, что заслуживаю лучшего, – сказал Алекс, выдергивая меня в реальность. – Когда я запустил Тиндер, он мне чуть ли средний палец не показал.

– Серьезно? – Я выпрямилась. – У тебя есть Тиндер?

Он закатил глаза:

– Да, Поппи. Дедушка завел себе Тиндер.

– Дай посмотреть!

Уши у него немедленно покраснели.

– Ну уж нет, спасибо. Я не в настроении, чтобы меня раскритиковали по всем фронтам.

– Я могу тебе помочь, Алекс, – продолжила настаивать я. – Я – гетеросексуальная женщина. Я знаю, как оценивать профили мужчин в Тиндере. Я могу понять, что ты делаешь не так.

– Я и без того знаю, что делаю не так – пытаюсь завести постоянные отношения через приложение для знакомств.

– Ну, это и так очевидно, – сказала я. – Но, может, у тебя есть и другие проблемы.

Алекс вздохнул.

– Ладно, – он вытащил телефон из кармана и вручил его мне. – Но будь со мной помягче, Поппи. Нынче я очень раним.

И он сделал то самое лицо.

Глава 17

Семь летних сезонов назад

Новый Орлеан.

Алекса интересовала местная архитектура: его завораживали все эти старинные здания, разноцветные, словно коробка восковых мелков, изящные кованые балкончики и вековые деревья, растущие прямо посреди тротуара. Своими корнями они вгрызались в бетон, кроша и ломая его, будто сухую землю. Деревья росли здесь, когда никаких улиц еще не существовало, и наверняка продолжат расти, когда их снова не станет.

Меня же куда больше привлекали необыкновенные местные магазинчики, так и пышущие китчем, и алкогольные коктейли с крошкой из колотого льда.

К счастью, и того и другого здесь было предостаточно.

Я была невероятно рада, что мне удалось найти большую квартиру-студию совсем недалеко от Бурбон-стрит. Выглядела она весьма неплохо: паркет из темного дерева, деревянная же тяжелая мебель, стильные голые кирпичные стены, на которых висели яркие картины, изображающие джазовых музыкантов. Кровати, правда, выглядели дешевыми, но зато широкими. Словом, здесь было чисто, симпатично, и вдобавок ко всему отлично работал кондиционер. Возможно, работал он даже чересчур хорошо: в конце концов нам с Алексом пришлось немного его прикрутить, чтобы не стучать зубами каждый раз, когда мы возвращались домой с жаркой летней улицы.

Деятельность наша в Новом Орлеане была довольно примитивна: в основном мы просто гуляли, ели, пили, смотрели и слушали. Разумеется, примерно этим мы занимались в каждой из наших поездок, но в Новом Орлеане наша обычная стратегия вышла на новый уровень по одной простой причине: баров и ресторанов тут было просто великое множество. Стройными рядами они стояли друг за другом чуть ли не на каждой улице, а мимо сновали люди, держащие в руках разноцветные ярко-неоновые стаканчики с чем-нибудь вкусным.

Ходить по городу было тем еще приключением – ты никогда не знал, что ждет тебя за поворотом. Один квартал источал вкусный запах чего-нибудь жареного, доносящийся из ближайшего гриль-бара, а следующий квартал пах уже гнилью и плесенью. Воздух здесь был влажным, и стойкий запах сточных вод пропитал улицы.

По сравнению с большинством других американских городов, Новый Орлеан выглядел таким старым и древним, что я представляла себе, будто мы нюхаем мусор еще времен восемнадцатого века, и каким-то чудом это помогало мне терпимее относиться к вони.

– Мы словно идем по гигантскому вонючему рту, – неоднократно жаловался Алекс на влажность и запах. С тех пор каждый раз, когда в воздухе повисал запах канализации и гниющих отходов, я думала о еде, застрявшей между зубами.

Но надолго запах никогда не задерживался. Иногда его уносил порыв свежего ветра, иногда – перебивал запах кухни, когда мы проходили мимо очередного ресторанчика с настежь открытыми дверьми, а иногда мы заходили за угол и вдруг оказывались в чудесном переулочке, где балконы домов утопали в ярких фиолетовых цветах.

К тому же у меня к этому времени уже выработалась некоторая толерантность. Я жила в Нью-Йорке уже пять месяцев, и летом в подземке пахло ничуть не лучше. За последние два месяца я видела трех разных людей, решивших отлить прямо на ступеньках у входа в метро. Причем одного из этих людей я второй раз поймала за тем же занятием всего лишь неделю спустя.

Я люблю Нью-Йорк, но сейчас, блуждая по улицам Нового Орлеана, я размышляла, могло бы мне понравиться жить здесь так же, как нравилось там. Может быть, мне понравилось бы даже больше. Если бы это значило, что Алекс может приезжать чаще, то точно понравилось бы больше.

Пока что он навещал Нью-Йорк только один раз – в летние каникулы после своего первого учебного года в магистратуре. С собой на машине он привез целую кучу моих вещей, оставшихся в Линфилде, которые мы распихали по моей небольшой квартире в Бруклине. В последний день, перед самым его отъездом, мы сидели вместе и пытались сопоставить наше расписание, обсуждая, когда сможем увидеться в следующий раз.

Когда настанет пора летнего путешествия, что очевидно. Возможно (но вряд ли) на День благодарения. На Рождество, если мне удастся взять выходной в ресторане, где я работала официанткой. Но всем хотелось взять выходной на Рождество, так что я предложила ему вместо этого отпраздновать Новый год. В конце концов мы с Алексом сошлись на том, что решить все это можно ближе к делу.

Когда мы наконец встретились, то ни словом не обмолвились обо всех наших несбывшихся планах. В чем вообще смысл думать о том, что я скучаю по Алексу, когда мы прямо сейчас проводим время вместе? Это было бы просто бессмысленной тратой времени.

– По крайней мере, – пошутил он, – мы всегда будем видеться хотя бы во время Летних Путешествий.

Мне пришлось в срочном порядке решить, что это и правда утешающая мысль.

Мы бродили по городу весь день, с самого утра и до поздней ночи. Мы исходили вдоль и поперек Бурбон-стрит и Френчман-стрит, и Канал-стрит, и Эспланаде-авеню. Последняя улица больше всего заворожила Алекса своими величественными старыми домами, окруженными разросшимися клумбами и выгоревшими на солнце пальмами, растущими вперемежку с корявыми старыми дубами.

Мы сидели на открытой веранде кафе и ели воздушные пончики, посыпанные сахарной пудрой, мы часами шатались по орлеанскому французскому рынку, рассматривая разнообразные безделушки (брелоки для ключей, выполненные в форме головы аллигатора, кольца с лунным камнем и все такое прочее), мы проходили мимо пекарен, пахнувших свежеиспеченным хлебом, фермерских магазинчиков и кондитерских, в которых продавались чудесные маленькие пирожные с пралине, украшенные кусочками киви и клубники. Сверху конструкцию лихо венчала выдержанная в бурбоне вишенка.

Если мы заходили в бар, то непременно выпивали коктейль «Сазерак», «Дайкири» или «Ураган». Когда я попыталась заказать джин с тоником, Алекс тут же драматично провозгласил: «Важно придерживаться одной и той же тематики!» С тех пор ничего другого заказывать не позволялось, и этого правила мы придерживались всю неделю.

Из этого правила даже родились наши новые отпускные альтер эго.

Мы решили, что теперь нас зовут Глэдис и Кит Вивант, и мы – звездная парочка прямиком с Бродвея. Актеры до глубины души, преданные своему делу настолько, что даже набили себе парные татуировки – надпись «Весь мир – это сцена!».

Каждый день чета Вивант начинала с небольшого упражнения на актерские навыки, а в начале недели они выбирали себе какую-нибудь новую тему, которая обязательно должна была направлять каждое их действие и каждый выбор. Так они лучше вживались в образ.

И строго придерживаться темы, конечно, было совершенно необходимо.

Или, если перефразировать, чрезвычайно важно.

– Важно придерживаться темы! – вечно кричали мы друг другу, когда одному из нас позарез чего-нибудь хотелось, а другой был не особенно вдохновлен этой перспективой.

Например, в Новом Орлеане было полным-полно винтажных магазинов, в которых, судя по всему, не убирались с самого их открытия, и Алекс был не особенно вдохновлен перспективой примерить замшевые штаны, которые я для него откопала. Я же, в свою очередь, была не особенно вдохновлена перспективой провести шесть часов в музее искусств.

– Важно придерживаться темы! – орала я, когда Алекс наотрез отказался войти в бар, где играла музыкальная группа, состоящая исключительно только из саксофонистов.

– Важно придерживаться темы! – кричал он, когда я сообщила, что не собираюсь носить парные футболки, где на первой было написано «Пьяная скотина 1», а на второй «Пьяная скотина 2» – знаете, как на тех футболках из Диснейленда, с надписями «Штучка 1» и «Штучка 2». В итоге, конечно, мы ушли из магазина, натянув поверх одежды свежекупленные футболки с этой дурацкой надписью.

– Обожаю, когда ты ведешь себя как чудак, – сказала я ему, когда мы шли по улице.

Он скосил на меня нетрезвый взгляд.

– Это ты меня чудаком делаешь. Я ни с кем другим никогда таким не был.

– Ты из меня тоже делаешь ту еще чудачку, – хмыкнула я. – Слушай, а может, нам действительно сделать татуировки «Весь мир – это сцена!»?

– Глэдис и Кит так бы и поступили, – заметил Алекс и отпил большой глоток из бутылки с водой. Затем он передал ее мне, и я жадно выхлебала половину.

– Мне считать это за согласие?

– Пожалуйста, не заставляй меня этого делать, – попросил он.

– Но, Алекс, – вскричала я, – важно придержива…

Он ловко сунул мне в рот бутылку, обрывая фразу.

– Когда ты протрезвеешь, то поймешь, что это не такая уж и веселая идея.

– Я всегда буду думать, что любая моя шутка просто уморительна, – ответила я. – Но возражение принято.

Мы ходили из бара в бар, стараясь успеть на акционные часы. Опыт мы получали самый разный: иногда нам попадались невкусные коктейли, в которые явно недолили алкоголя, иногда нам попадались коктейли вкусные, в которых алкоголя было в самый раз. Чаще всего нам наливали что-нибудь крепкое, но абсолютно поганое на вкус.

Коктейли в отеле нашего бара мы тоже пробовали – стоили они пятнадцать долларов каждый, так что второй раз мы туда не пошли. Сходили мы и в бар, который, как считалось, занимал второе место по старшинству из всех баров Луизианы. Расположен он был в старой кузнице, полы там были липкие, и в целом выглядел он скорее как музей, а не как бар, за исключением разве что стоящего в углу огромного аркадного автомата.

Мы с Алексом отстояли очередь к аркаде, медленно потягивая наши коктейли. Рекорд нам побить не удалось, но, по крайней мере, наше имя попало в топ-10 игроков.

На пятую ночь мы оказались в студенческом караоке-баре с просто потрясающей сценой и лазерным шоу. После двух стопок «Файерболла» Алекс согласился, что нам стоит представиться четой Вивант и спеть песню «У меня есть ты, детка» группы Сонни&Шер.

Где-то на середине песни мы начали ссору из-за того, что Кит, я уверена, спит с Шелли из гримерки.

– Ты не мог надевать фальшивую бороду целый час, Кит! – кричала я. В конце нам все же поаплодировали, но аплодисменты эти вышли тихими и скомканными. Мы выпили еще по стопке и направились в место, о котором мне рассказал Гиллермо, – там должны были подавать ледяные коктейли из кофе.

На самом деле почти половину посещенных нами мест мне порекомендовал именно Гиллермо, и все они мне жутко понравились. Особенно я оценила ларек, торговавший вкуснейшими сэндвичами на французском багете.

Есть определенные преимущества в том, что твой парень – шеф-повар. Когда я рассказала ему, что мы с Алексом собираемся в Новый Орлеан, Гиллермо просто вытащил листок бумаги и принялся выписывать все, что ему запомнилось из его собственной поездки, сопроводив это подробными комментариями, что именно следует заказать и сколько это будет стоить. Он даже отметил звездочками заведения, в которых мы обязательно должны были побывать, – но их было так много, что в нас столько еды просто-напросто не влезло бы.

С Гиллермо мы познакомились пару месяцев спустя после моего переезда в Нью-Йорк. Моя новая (и первая в Нью-Йорке) подруга Рейчел тогда получила от него приглашение в свой новый ресторан. Он предложил ей бесплатный обед, если взамен она выложит в своих соцсетях несколько фотографий этого места и блюд, которые она заказывала. Рейчел часто поступали подобные предложения, и поскольку я была ее товарищем по интернет-блоггингу, часто мы ходили в рестораны вместе.

– Так я меньше стесняюсь, – заявляла она. – Плюс это помогает нам обоим продвигать свои соцсети.

Каждый раз, когда Рейчел выкладывала у себя в блоге мою фотографию, количество моих подписчиков немедленно вырастало на пару тысяч. Последние полгода я никак не могла подняться выше тридцати шести тысяч, но с того времени, как стала зависать с Рейчел, мой счетчик невероятным образом скакнул до пятидесяти пяти тысяч – и все только из-за ассоциации с ее известной персоной.

Так что я пошла с ней в ресторан, и когда мы пообедали, с нами вышел побеседовать сам шеф-повар, и он оказался абсолютно чудесным и очень милым мужчиной, у него были добрые карие глаза и зачесанные назад темные волосы, а смех был тихим и стеснительным. Гиллермо написал мне в соцсетях той же ночью – я даже не успела выложить фотографии из ресторана.

Нашел он меня через Рейчел, и мне понравилось, что он сказал об этом сразу, безо всякого смущения. По вечерам он, как правило, работал, так что наше первое свидание мы провели за завтраком. Он поцеловал меня сразу же при встрече, а не на прощание, как это обычно делают все другие мужчины.

Поначалу я ходила на свидания и с другими парнями, да и сам Гиллермо виделся с другими женщинами, но спустя несколько недель мы решили, что отныне хотим встречаться только друг с другом. Он смеялся, когда сказал мне об этом, и я рассмеялась в ответ – но только потому, что к тому времени у меня уже вошло в привычку всегда поддерживать его смех.

На Джулиана он был совсем не похож. В нем не было ни всепоглощающей страсти, ни непредсказуемости. Мы виделись два-три раза в неделю, и мне это нравилось, потому что у меня оставалось полным-полно времени для себя.

Я ходила с Рейчел на фитнес, долго бродила по торговому центру в Центральном парке, сжимая в руках подтаявший рожок с мороженым, посещала открытия художественных галерей, а по вечерам частенько оставалась на киновечера, которые проводили в баре по соседству с моей квартирой. Люди в Нью-Йорке оказались куда дружелюбнее, чем меня пугали. Когда я поделилась этой мыслью с Рейчел, она ответила:

– Большинство людей здесь неплохие. Просто они очень заняты.

Когда я сказала то же самое Гиллермо, он рассмеялся и нежно обхватил мое лицо ладонями.

– Ты такая милая, – сказал он. – Надеюсь, ты не позволишь этому городу себя изменить.

Это, конечно, было милым, но вместе с тем и поселило в моей душе смутную тревогу. Как будто Ги любил во мне не какую-то неотъемлемую часть моей души и личности, а всего лишь какую-то черту характера, которая могла бы со временем измениться.

Пока мы часами блуждали по улицам Нового Орлеана, я все хотела рассказать об этом Алексу, но каждый раз останавливалась, так и не произнеся ни слова. Мне хотелось, чтобы ему понравился Гиллермо, и я боялась, что Алекс может оскорбиться за мою честь.

Так что я рассказывала ему совсем про другое. Про то, какой Гиллермо спокойный, и как легко его рассмешить, и с какой любовью он относится к своей работе и к еде в целом.

– Он тебе понравится, – сказала я с искренней уверенностью.

– Уверен, что понравится, – согласился Алекс. – Если он нравится тебе, то и мне он тоже понравится.

– Хорошо, – сказала я.

А потом он рассказал мне про Сару – свою неразделенную любовь из колледжа. Он столкнулся с ней на улице, когда приезжал к друзьям в Чикаго пару недель назад. Они даже сходили выпить.

– И?

– И ничего, – сказал Алекс. – Она живет в Чикаго.

– Не на Марсе же, – парировала я. – Это не так уж и далеко от Университета Индианы.

– Она мне иногда пишет, – признался Алекс.

– Ну естественно, – ответила я. – Ты же настоящая находка.

Он очаровательно-застенчиво улыбнулся.

– Не знаю. Может быть, когда я в следующий раз приеду в Чикаго, то встречусь с ней снова.

– Ты обязательно должен это сделать, – твердо произнесла я.

Я счастлива с Гиллермо, и Алекс тоже заслуживает счастья. Если в наших отношениях и было невысказанное напряжение – те самые пять процентов «а что, если», – то сейчас оно, кажется, разрешилось.

Когда я арендовала квартиру во Французском квартале, это показалось идеальной идеей. На деле же выяснилось, что по ночам здесь было довольно шумно. Музыка не прекращалась до трех или даже четырех часов ночи, после чего следовал небольшой перерыв, и с раннего утра все начиналось заново. К счастью, в «Эйс-Хотел» имелся отличный открытый бассейн на крыше, посещение которого было бесплатным по выходным. Мы отправились туда под конец недели, чтобы подремать на солнышке, растянувшись в шезлонгах. За всю неделю я так хорошо не спала, как за эти несколько часов, проведенные в общественном бассейне, что, в общем-то, о многом говорило. Я была так вымотана, что голова у меня абсолютно отключилась.

Это был последний день нашего путешествия, и мы с Алексом решили сходить на экскурсию по местному кладбищу. Мы ожидали, что нам расскажут парочку историй о местных призраках, но вместо этого экскурсовод увлеченно повествовал о том, как католическая церковь ухаживала только за некоторыми из могил – за теми, которым оплатили «надлежащий уход» еще много поколений назад – и полностью игнорировала все остальные, позволяя надгробиям осыпаться под влиянием неумолимого времени.

Тема, как по мне, была невероятно скучной, сверху нещадно палило солнце, спина у меня болела, оттого что всю неделю я ходила в сандалиях на плоской подошве, и я так плохо спала, что едва шевелилась. Вскоре Алекс заметил мои страдания и сделал все, чтобы меня развеселить. Каждый раз, когда мы останавливались у очередной могилы, чтобы выслушать очередную порцию сухих неинтересных фактов, Алекс поднимал руку.

– А эта могила? Здесь тоже нет призраков? – спрашивал он.

В первый раз экскурсовод рассмеялся в ответ, но Алекс не унимался, и с каждым разом лицо у нашего гида становилось все более постным. Наконец мы подошли к большой белой пирамиде из мрамора, стоящей среди других обычных прямоугольных надгробий во французском и испанском стиле, и Алекс снова задал сакраментальный вопрос про призраков.

– Я очень надеюсь, что нет! – фыркнул экскурсовод. – Это надгробие Николаса Кейджа!

Мы с Алексом сдавленно рассмеялись, но оказалось, что это была не шутка.

Более того, это была финальная точка нашей экскурсии, и экскурсовод возлагал на нее большие надежды. Вероятно, планировал даже отпустить какой-нибудь уморительный каламбур, но мы все испортили.

– Простите, – сказал Алекс и дал ему на чай, когда мы уходили. В баре из нас двоих работала я, но наличка почему-то всегда водилась именно у Алекса.

– Ты тайно работаешь стриптизером? – поинтересовалась я. – Это потому у тебя с собой всегда наличка?

– Экзотическим танцором, – поправил меня Алекс.

– Ты экзотический танцор? – ошеломленно спросила я.

– Нет, – ответил Алекс. – Просто предпочитаю носить с собой наличные деньги.

День уже близился к концу, и мы с Алексом оба устали до смерти, но, так как сегодня наша последняя ночь, мы решили собраться с силами и отправиться веселиться. Так что я села на пол у зеркала и принялась обновлять макияж, попутно зачитывая Алексу весь обширный список, который написал для меня Гиллермо.

– Э, – пренебрежительно говорил Алекс после каждого моего предложения. Наконец он встал у меня за спиной, и мы обменялись взглядами через зеркало. – Может, сделаем как обычно? Пойдем куда глаза глядят?

– Было бы замечательно, – признала я.

Мы зарулили в парочку пабов и в конце концов осели в «Подземелье» – маленьком и темном готическом баре, расположившемся в конце узкого переулка. Прежде чем охранник пропустил нас в залитый красным светом зал, он объяснил, что фотографии здесь делать ни в коем случае нельзя.

Людей было просто битком, так что мне пришлось взять Алекса под локоть, чтобы мы не потерялись, пока поднимаемся по лестнице на второй этаж. На стенах здесь висели пластиковые скелеты, шикарный гроб с шелковой красной подкладкой так и просился, чтобы его засняли на камеру, которой пользоваться здесь было строго запрещено.

Несмотря на главную идею нашего путешествия («Тема! Важно придерживаться темы!») и тот факт, что гардероб Алекса с моей помощью пополнился несколькими экстравагантными вещами, он все еще продолжал в значительной степени ненавидеть тематические вечеринки и мероприятия. Судя по всему, то же самое относилось и к барам.

– Это совершенно ужасное место, – сказал он. – Полагаю, ты в восторге, да?

Я кивнула, и он широко улыбнулся. Сейчас мы стояли так близко, что мне приходилось сильно откинуть голову назад, чтобы разглядеть его лицо. Алекс отбросил с моего лица волосы и обхватил ладонями мой затылок, поддерживая меня сзади.

– Прости, что я такой высокий, – донесся его голос через грохот тяжелого металла, раздающегося из динамиков.

– Прости, что я такая низкая, – ответила я.

– Мне нравится, что ты низкая. Никогда не пытайся за это извиняться.

Я прижалась к нему покрепче – почти как объятие, только без рук.

– Эй, – пробормотала я.

– Что «эй»?

– Может, пойдем в тот кантри-бар, мимо которого мы проходили?

Я была уверена, что он откажется. Что он решит, что я издеваюсь, пытаясь затащить его в подобное место.

– Мы обязаны туда пойти, – твердо сказал Алекс вместо этого. – Важно придерживаться темы, Поппи.

Так что мы отправились в кантри-бар. Он оказался полной противоположностью «Подземелья» – большой открытый зал, где из динамиков льется Кенни Чесни, а вместо стульев предлагалось сидеть на лошадиных седлах.

Алекс от такой перспективы огорчился. Я же смело запрыгнула в седло и попыталась изобразить Лицо Грустного Щеночка.

– Что такое? – спросил он. – Ты в порядке?

– Я изображаю страдания, – объяснила я. – Так что не мог бы ты сделать меня самой счастливой женщиной в штате Луизиана и сесть на одно из этих седел?

– Даже не знаю, слишком легко тебя обрадовать или же, наоборот, слишком сложно, – заметил Алекс, перекидывая ногу через седло. Вскоре он уже сидел на соседнем от меня сиденье. – Прошу прощения, – обратился он к плотно сложенному бармену в черном кожаном жилете. – Плесните мне что-нибудь, что поможет навсегда это забыть.

Бармен повернулся к нам, не отрываясь от стакана, который он тщательно натирал тряпкой.

– Парень, я мысли читать не умею. Чего ты хочешь?

Щеки Алекса слегка зарделись.

– Пиво пойдет, – прокашлявшись, попросил он. – Какое угодно.

– Две кружки, пожалуйста, – добавила я. – Два каких угодно пива.

Как только бармен снова отвернулся, чтобы налить нам выпить, я так резко наклонилась к Алексу, что в процессе чуть не выпала из седла. Ему пришлось срочно меня подхватить.

– Он такой тематический! – яростно прошептала я, пока Алекс поддерживал меня под руки.

Когда мы вышли из бара, было еще только полдвенадцатого ночи, но чувствовала я себя выжатой словно лимон и, кажется, утолила свою жажду на долгие часы вперед. Так что мы решили просто пройтись по улице вместе со всеми остальными гуляющими: семьями, одетыми в одинаковые футболки с надписями типа «Встреча семьи Хоггард»; шатающимися на высоких каблуках невестами в белых платьях с розовыми лентами через плечо, какие носят на девичниках; пьяными мужчинами среднего возраста, которые приставали к подружкам невесты и совали им долларовые купюры под лямки нарядных платьев.

Мы проходили мимо балконов баров и ресторанов, у перил которых выстроились люди, весело размахивающие разноцветными бусами – были и ярко-фиолетовые, и золотые, и насыщенно-зеленые. Сверху мне свистнул мужчина, и когда я подняла на него взгляд, он потряс целой пригорошней бус. Я подняла руки, приготовившись поймать их, но он только покачал головой и изобразил, как задирает на себе футболку.

– Я его ненавижу, – сообщила я Алексу.

– Я тоже, – согласился он.

– Но надо признать, он придерживается темы.

Алекс рассмеялся, и мы отправились по улице дальше, толком не зная, куда именно мы идем. Постепенно людей становилось все меньше и меньше, и в конце концов мы оказались рядом с группой музыкантов (без единого саксофониста), играющей прямо посреди улицы. Мы остановились, глядя, как несколько парочек танцуют под звук валторн и стук барабанов. Вот мелодия изменилась, Алекс протянул мне руку, и мы снова закружились вместе со всеми в танце, неторопливо переступая по брусчатке. Он притянул меня ближе: одна ладонь легла мне на спину, другой он крепко держал меня за руку. Мы лениво покачивались взад и вперед, сонно хихикая, и, честно говоря, совсем не попадали в ритм. Впрочем, на это нам было плевать, потому что сейчас существовали только мы, льющаяся мелодия и наш танец.

Возможно, именно поэтому Алекс был способен справиться с выражением своих чувств на публике. Может быть, когда мы были вместе, он чувствовал то же, что и я: что в мире не существует никого, кроме нас, словно все остальные люди – всего лишь фантомы, которых мы выдумали в качестве декораций.

Даже если бы тут внезапно объявился Джейсон Стенли и принялся бы высмеивать меня в мегафон вместе со всеми остальными задирами из моего класса, это не помешало бы мне неуклюже танцевать с Алексом на улице. Он закружил меня вокруг оси, затем попытался эффектно наклонить меня назад и чуть не уронил прямо на землю. Я взвизгнула и расхохоталась, а Алекс подхватил меня и помог принять устойчивое положение.

Когда мелодия подошла к концу, мы расцепили руки и присоединились к овациям. Алекс вдруг на секунду присел, а когда выпрямился, то сжимал в руках нитку побитых фиолетовых фестивальных бус.

– Они же на земле валялись, – сказала я.

– Ты их не хочешь?

– Хочу, – ответила я. – Но они на земле лежали.

– Да, – подтвердил Алекс.

– Там грязно, – продолжила я. – Вечно проливают выпивку. Может, там еще и стошнило кого-нибудь.

Алекс поморщился и опустил руку, готовый бросить их на землю, и я поймала его за запястье.

– Спасибо, – сказала я. – Спасибо за то, что ради меня дотронулся до этих грязных бус, Алекс. Я от них просто в восторге.

Он закатил глаза, но улыбка не сходила с его губ, когда он надел бусы мне на шею.

Когда я снова подняла взгляд на Алекса, он сиял, словно свеженачищенная монетка. Я думаю: я люблю тебя еще больше, чем раньше. Как вообще такое возможно?

– Давай сфотографируемся вместе? – предложила я, но на самом деле подумала: вот бы можно было поймать этот момент, налить его во флакон, словно духи. Я бы всегда душилась им, и он бы всегда был со мной, и, куда бы я ни пошла, со мной был бы Алекс, и я бы всегда чувствовала себя той, настоящей Поппи, которой мне так нравится быть.

Алекс достал телефон, мы обнялись, прижавшись друг к другу, и он сделал снимок. Когда мы взглянули на результат, Алекс издал сдержанный вздох удивления. Он, видимо, очень старался не выглядеть сонным, поэтому широко распахнул глаза в самый последний момент.

– Выглядишь так, будто увидел что-то абсолютно ужасное, – заметила я.

Алекс попытался вырвать телефон у меня из рук, но я ловко увернулась и бросилась прочь, быстро пересылая изображение на свой номер. Алекс кинулся за мной, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку, но дело уже сделано.

– Вот теперь можешь удалять, – сказала я, отдавая ему телефон назад. – Я прислала себе фотку.

– Я никогда ее не удалю, – пообещал Алекс. – Но смотреть на эту фотографию я буду, только если я дома один, а замок надежно заперт. Никто и никогда не должен увидеть, какое у меня на этом снимке лицо.

– Я-то это точно увижу, – напомнила я.

– Ты не считаешься.

– Я знаю, – согласилась я. Мне нравится, что я та, кто не считается. Та, кому позволено видеть Алекса любым. Та, кто делает из него чудака.

Когда мы вернулись в нашу съемную студию, я спросила, когда он наконец собирается дать мне прочитать свои рассказы.

Алекс ответил, что он не может этого сделать – если мне не понравится, ему будет слишком стыдно.

– Ты получаешь магистратуру по искусствам в отличном университете, – сказала я. – Естественно, ты хороший писатель. Если мне не понравятся твои рассказы, значит, я чего-то не понимаю.

Он ответил, что, если мне не понравятся его рассказы, значит, это Университет Индианы чего-то не понимает.

– Ну пожалуйста, – умоляла я.

– Ладно, – Алекс достал свой ноутбук. – Только давай ты будешь читать, пока я в душе, хорошо? Я не хочу это видеть.

– Договорились, – согласилась я. – А романа у тебя нет? Я могла бы успеть прочитать его, раз уж у меня есть время, пока Алекс Нильсен принимает душ.

Он кинул в меня диванную подушку и удалился в ванную.

Рассказ, который открыл для меня Алекс, оказался коротким – всего девять страниц. Он про юношу, родившегося с парой крыльев за спиной. Всю жизнь все говорили ему, что он обязан начать летать, но он слишком боялся. Когда он наконец решился и спрыгнул с крыши двухэтажного здания, у него ничего не вышло. Он упал, сломав себе ноги и крылья. И до конца он так и не выздоровел: когда кости зажили, срослись они неправильно. Наконец-то больше никто не говорил ему, что он был рожден для того, чтобы летать. Наконец-то он был счастлив.

Когда Алекс вернулся из душа, я плакала, и он спросил, что не так.

– Не знаю, – ответила я. – Просто этот рассказ говорит со мной.

Алекс подумал, что я шучу, и издал смешок, но я не шутила. Я совсем не имела в виду ту девушку, что пыталась продать нам фигурку медведя за двадцать одну тысячу долларов.

Я думала о том, что Джулиан всегда говорил об искусстве. Как ты либо что-то чувствуешь, либо нет.

И когда я читала этот рассказ, я плакала по причине, которую никому бы не смогла объяснить, даже Алексу.

Когда я была еще маленькой девочкой, у меня случались панические атаки при мысли о том, что я никогда не смогу быть кем-то еще. Я не смогу быть моими мамой или папой, и всю свою жизнь я буду заперта в одном теле, неспособная знать, каково это – быть кем-то другим.

Из-за этого я чувствовала себя одинокой, изолированной от других людей. Потерявшей надежду. Когда я рассказала об этом родителям, я думала, они и сами чувствуют что-то подобное, но оказалось, что им такая мысль вообще никогда не приходила в голову.

– Это не значит, что с твоими чувствами что-то не так, солнышко! – настаивала мама.

– Кем бы еще ты хотела стать? – поинтересовался папа в своей обычной беспардонной манере.

Со временем страх стал меньше, но это чувство всегда оставалось со мной. Иногда оно накатывало сильнее, и я думала, как мне вообще перестать чувствовать себя одинокой, если никто никогда не сможет полностью меня понять? Если я никогда не смогу полностью понять, что такое быть другим человеком?

И сейчас я плакала, потому что, когда читала рассказ Алекса, впервые ощутила себя не в своем теле. Словно мы с Алексом – всего лишь два разноцветных пузыря в лава-лампе, которые вытягиваются в ленту и перетекают друг в друга, беспрепятственно смешиваясь и распадаясь в бесконечном танце.

Я плакала от облегчения, потому что знала: больше я никогда не буду чувствовать себя такой одинокой, какой чувствовала, будучи ребенком.

Пока у меня есть Алекс, я больше не буду одна.

Глава 18

Этим летом

– Алекс! – завопила я, как только на экране возник его профиль в Тиндере. – Нет!

– Что? Да что? – всполошился он. – Ты не могла все это прочитать за секунду!

– Ну, прежде всего, – сказала я, размахивая его телефоном, – тебе не кажется, что в этом и заключается проблема? Это какое-то сопроводительное письмо для резюме! Я даже не знала, что в Тиндере можно столько написать в поле «О себе». Там разве нет ограничения по символам? Никто в здравом уме не будет это читать.

– Если человеку правда интересно, то он прочтет, – заявил Алекс, отнимая свой телефон.

– Разве что кому-то интересно вырезать из тебя органы, и он промотает эту телегу до конца в надежде, что ты указал свою группу крови… А ты указал группу крови?

– Нет, – оскорбленно ответил Алекс и добавил: – Только свой вес, рост, индекс массы тела и номер социального страхования. С этим-то хоть у тебя проблем нет?

– Об этом мы поговорим попозже. – Я снова вырвала телефон у него из рук и увеличила фотографию его профиля. – Сначала мы обсудим вот это.

Алекс нахмурился:

– Мне нравится эта фотография.

– Алекс… – спокойно произнесла я. – На ней четыре человека.

– И что?

– И то, что мы нашли самую первую и самую глубокую твою проблему.

– Какую же? Наличие у меня друзей? Я думал, это хорошо обо мне говорит.

– Ты чисто невинное дитя, впервые вступившее в этот порочный бренный мир, – проворковала я.

– Женщины не хотят встречаться с мужчинами, у которых есть друзья? – сухо спросил Алекс.

– Ну конечно, хотят, – ответила я. – Они просто не хотят играть в рулетку с приложением для знакомств. Как им вообще понять, кто из этих парней – ты? Вот этому мужику слева, например, лет восемьдесят.

– Это учитель биологии, – объяснил Алекс, нахмурившись. – Я редко фотографируюсь.

– Ты послал мне селфи с Лицом Грустного Щеночка, – напомнила я.

– Это другое. Это было для тебя… Думаешь, мне стоит использовать эту фотографию?

– Боже мой, нет! Но ты можешь сделать еще одно селфи, на котором ты не изображаешь Грустного Щеночка. Или ты можешь обрезать фотографию, на которой есть ты и три учителя биологии определенного возраста, чтобы в итоге видно было только тебя.

– У меня на этой фотографии странное лицо, – сказал Алекс. – У меня всегда на фотографиях странное лицо.

Я рассмеялась, чувствуя, как в животе у меня растекается теплое приятное чувство.

– Твое лицо было создано для фильмов, а не для фотографий.

– То есть?

– То есть в реальной жизни ты невероятно привлекателен. Когда твое лицо просто, ну, движется, все выглядит естественным, но те миллисекунды, которые запечатлевает фотография… Иногда выражение действительно выглядит очень странным.

– И вот мы пришли к тому, что мне нужно удалить Тиндер и зашвырнуть свой телефон в море.

– Погоди! – Я спрыгнула с кровати и схватила телефон, который оставила на столе, а затем забралась обратно и села напротив Алекса, поджав под себя ноги. – Я знаю, что тебе нужно.

Я принялась копаться в галерее изображений на телефоне, в то время как Алекс смотрел на меня полным сомнения взглядом. Искала я фотографию, которую сделала во время нашей поездке в Тоскану – последнее путешествие перед Хорватией. Мы тогда сидели во дворике и ели наш поздний ужин, как вдруг Алекс вскочил и ушел в дом, не проронив ни слова. Я решила, что он пошел в туалет, но когда я отправилась за десертом, то обнаружила на кухне Алекса. Он стоял, прикусив нижнюю губу, и внимательно читал электронное письмо.

Выглядел он обеспокоенным и даже не заметил моего присутствия, пока я не дотронулась до его плеча и не окликнула по имени. Когда он поднял на меня взгляд, выражение его лица было донельзя ошарашенным.

– Что случилось? – спросила я. Первая мысль, которая мне пришла в голову, была о бабушке Бетти. Она все-таки была уже очень старенькой. Собственно говоря, она была очень старой еще тогда, когда я увидела ее впервые, но, когда я навещала ее вместе с Алексом в последний раз, она уже едва могла встать с кресла, в котором обычно занималась своим вязанием. А ведь она всегда была крайне шустрой старушкой – вечно торопилась на кухню, чтобы принести нам лимонада, вечно кидалась к дивану, чтобы взбить подушки, прежде чем мы сможем усесться.

Мысль об этом мелькнула и испарилась, потому что Алекс улыбнулся – нерешительно, слабо, но все же улыбнулся.

– «Тин-Хаус», – сказал он. – Они согласились опубликовать мой рассказ.

Произнеся это, он изумленно рассмеялся, а я обвила его руками, бросившись ему на шею, и Алекс поднял меня в воздух. Потом я чмокнула его в щеку, и если Алексу это и показалось чрезмерным проявлением эмоций, он никак этого не высказал. Он просто поставил меня обратно на пол, широко улыбаясь, и вновь уставился в свой телефон. Он даже позабыл о своей привычке скрывать свои эмоции, и счастье было написано прямо у него на лице.

Я достала из кармана телефон, включила камеру и окликнула Алекса еще раз.

Как только он обернулся на меня, щелкнул затвор, и так я сняла свою любимую фотографию Алекса Нильсена.

Неприкрытое счастье. Алекс Обнаженный.

– Держи, – сказала я и показала ему фотографию. Как он стоит на залитой золотым светом кухне в Тоскане, взъерошенные волосы, как обычно, торчат в разные стороны, в руке зажат телефон, рот приоткрыт в искренней улыбке, а взгляд направлен прямо в камеру. – Используй эту фотографию.

Алекс отвернулся от экрана и посмотрел на меня. Мы сидели, склонив головы над телефоном, и теперь его лицо маячило совсем рядом, позволяя мне увидеть вблизи, как касается его губ легкая тень улыбки.

– Я и забыл об этом, – сказал он.

– Это моя любимая фотография, – сказала я. Какое-то время мы сидели не шевелясь и просто наслаждались молчанием. – Я сейчас тебе ее пришлю, – наконец вяло сказала я, переводя взгляд с Алекса обратно на телефон, чтобы открыть нашу с ним переписку и переслать фотку.

Телефон Алекса тихо зажужжал.

– Спасибо, – сказал он, тихо откашлявшись.

– Так вот, – вспомнила я. – Вернемся к твоему сопроводительному письму.

– Предлагаешь распечатать и красной ручкой вносить исправления? – пошутил он.

– Ну нет, приятель. Планета умирает, между прочим. Мы не будем тратить так много бумаги на твой профиль в Тиндере.

– Ха-ха-ха. Я просто старался описать все подробно.

– Так же подробно, как Достоевский.

– Ты так говоришь, словно это плохо.

– Ш-ш! – шикнула я. – Я читаю.

Поскольку я хорошо знала Алекса, я даже нахожу в его эпическом повествовании свою долю очарования. Главным образом, правда, только потому, что мне нравилась эта его старомодная часть личности, когда он совершенно не понимает, как должны работать современные тенденции.

Но если бы я его не знала и какая-нибудь моя подруга зачитала мне эту чушь вслух? Да я бы решила, что этот парень – серийный убийца.

Да, вероятно, это совершенно несправедливо, но что тут поделаешь.

Алекс указал, в какой школе он учился и когда закончил выпускной класс, затем пустился в подробные объяснения, что именно он изучал, кем он работал, и за что его хвалили работодатели. Не забыл он указать и то, что надеется жениться и завести детей, ну и, конечно же, что он «находится в близких отношениях со своими тремя братьями, их женами и их детьми», а также «с удовольствием преподает одаренным старшеклассникам литературу».

Наверное, у меня было очень красноречивое выражение лица, потому что Алекс тяжело вздохнул.

– Все настолько плохо?

– Нет? – ответила я.

– Это что, вопрос?

– Нет! – повторила я настойчивее. – Серьезно, нет, все не так плохо. Даже, наверное, мило. Но о чем ты вообще собрался говорить с девушкой на свидании, если она уже прочитала всю эту информацию?

Алекс пожал плечами:

– Не знаю. Наверное, я бы просто попросил ее рассказать о себе.

– Это уже похоже на собеседование, – заметила я. – То есть, конечно, когда какой-нибудь парень с Тиндера удосуживается задать тебе хоть один нормальный вопрос на свидании – это уже необыкновенно редкое и восхитительное событие, но ты же не можешь просто молчать в ответ. Это будет странно.

Алекс утомленно потер лоб.

– Господи, как же я все это ненавижу. Почему так тяжело познакомиться с кем-то в реальной жизни?

– Это было бы проще… если бы ты переехала в другой город, – ненавязчиво заметила я. В ответ Алекс раздраженно закатил глаза, но я-то видела, что при этом он улыбнулся.

– Ладно, а что бы ты написала, если бы была парнем и пыталась привлечь девушку?

– Это сложно, – сказала я. – Встреть я тебя в Тиндере, твоя повесть точно бы меня зацепила.

Алекс рассмеялся:

– Перестань издеваться.

– Я не издеваюсь! Ты выглядишь как сексуальный робот, идеальный для воспитания детей. Как домработница из «Джетсонов», только с мускулами.

– Попи-и-и, – взвыл Алекс, борясь со смехом. Лицо он спрятал в руках.

– Ладно, ладно. Сейчас что-нибудь придумаем.

Я забрала у него телефон и решительно стерла все, что он понаписал. Основные тезисы я, впрочем, запомнила – на случай, если Алекс вдруг захочет вернуть все, как было. С минуту я подумала над задачей, затем быстро напечатала несколько предложений и отдала телефон обратно.

Алекс долгое время сосредоточенно смотрел на экран.

– Я работаю на полной ставке, и у меня есть настоящая кровать, – прочитал он вслух. – В моем доме нет ни одного постера с Тарантино, и я всегда отвечаю на сообщения не позже чем через пару часов. Еще я ненавижу саксофоны?

– Ой, я что, там знак вопроса поставила? – спросила я, наклоняясь поближе, чтобы заглянуть в экран. – Я имела в виду точку.

– Нет, там стоит точка, – ответил Алекс. – Я просто был не вполне уверен, что ты это серьезно.

– Естественно, я серьезно!

– «У меня есть настоящая кровать»? – переспросил он.

– Это показывает, какой ты ответственный человек, – объяснила я. – И что ты забавный.

– Вообще-то это показывает, что ты забавная, – не согласился Алекс.

– Нет, ты тоже забавный. Ты просто слишком много обо всем этом думаешь.

– Ты правда думаешь, что женщины заходят сходить со мной на свидание, основываясь исключительно на фотографии в моем профиле и том факте, что у меня есть кровать.

– Ох, Алекс, – вздохнула я. – Не только у одного тебя туго со свиданиями.

– Я целый день хожу по улицам со своим лицом, работой на полную ставку и кроватью, и никто пока что на это не клюнул.

– Это потому что ты устрашающий. – Я сохранила изменения и вернулась к обширному списку женских профилей.

– Ага, именно поэтому, – сказал Алекс, и я подняла на него строгий взгляд.

– Да, Алекс, – подтвердила я. – Именно поэтому.

– Что ты вообще имеешь в виду?

– Помнишь Клариссу? Мою соседку в Чикагском университете?

– Финансово обеспеченную хиппи? – уточнил он.

– А Изабель, мою соседку со второго курса? Или мою подругу Жаклин с управления общественными коммуникациями?

– Да, Поппи, я помню твоих друзей. Это не двадцать лет назад было.

– Ты знаешь, что общего было у всех этих девушек? – поинтересовалась я. – Они все были в тебя влюблены. Все три.

Алекс покраснел:

– Ты просто меня дурачишь.

– Нет, – сказала я. – Кларисса и Изабель постоянно пытались с тобой флиртовать, а все коммуникативные умения Жаклин разом пропадали, если она оказывалась с тобой в одной комнате.

– Ну и как я должен был об этом догадаться? – возмущенно спросил он.

– По языку их тела, по тому, как они подолгу смотрели тебе в глаза, – начала перечислять я. – Как они при любой возможности пытались до тебя дотронуться, как они делали откровенные сексуальные намеки. Просили тебя помочь с учебой.

– Я всегда помогал им только по интернету, – победно заявил Алекс, словно он только что нашел неоспоримую дыру в моих логических утверждениях.

– Алекс, – мягко произнесла я. – И чья это каждый раз была идея?

С его лица медленно сползло торжественное выражение.

– Подожди. Ты серьезно?

– Серьезно, – сказала я. – Так что не хочешь ли все-таки опробовать в деле свой обновленный профиль?

– Я не собираюсь идти на свидание посреди нашей поездки, Поппи, – с ужасом произнес Алекс.

– Естественно, ты не пойдешь ни на какое свидание! – воскликнула я. – Но ты можешь просто попробовать. Кроме того, мне интересно, каких девушек ты выберешь.

– Монашек, – сказал он. – И работниц социальных служб.

– О-о, ты такой хороший человек, – с придыханием произнесла я, пародируя Мерлин Монро. – Пожалуйста, позволь мне выразить свою признательность…

– Ну все, все, – прервал меня Алекс. – Ты так астматический приступ заработаешь. Я готов выбирать, но помни, Поппи: будь со мной понежнее.

Я легонько подтолкнула его плечом.

– Я всегда с тобой нежна.

– Никогда.

Я нахмурилась.

– Если я тебя когда-нибудь действительно обидела, просто скажи.

– Ты меня не обижаешь, – сказал он. – Все в порядке.

– Я знаю, что иногда у меня довольно грубые шутки. Но я никогда-никогда не хотела тебя задеть.

В этот раз Алекс не улыбался – только серьезно смотрел на меня в ответ, обдумывая слова.

– Я знаю, – наконец произнес он.

– Отлично, – я кивнула и вновь сосредоточила внимание на экране телефона. – О! Как насчет нее?

Девушка на фотографии была загорелой и довольно хорошенькой. Она стояла, сексуально наклонившись вперед, и посылала в камеру воздушный поцелуй.

– Никаких поцелуйчиков, – объявил Алекс и смахнул ее профиль влево.

– Справедливо.

Затем появилась девушка с пирсингом в нижней губе и густо подведенными черным глазами. Описание ее профиля гласило: «Металл навсегда, металл все время».

– Слишком уж много металла, – безжалостно заключил Алекс и отправил ее туда же.

Следующей возникла улыбчивая девушка в зеленой шапочке лепрекона и зеленом же топе, а в руках у нее было не менее зеленое пиво. Улыбка у нее была впечатляюще широкой, но еще более впечатляющим был размер ее бюста.

– Какая очаровательная ирландка, – пошутила я.

Алекс смахнул ее влево, даже не потрудившись ничего сказать.

– Эй, что с ней не так? – спросила я. – Она же роскошная!

– Не в моем вкусе.

– Ладненько. Давай дальше.

Алекс отверг скалолазку, сексуальную официантку из «Хутерс», художницу и хип-хоп-танцовщицу, которая обладала мускулами, впечатляющими не меньше мускул Алекса.

– Они просто не в моем вкусе, – объяснил он. – А я определенно не в их вкусе.

– С чего ты это взял?

– Посмотри, – сказал он. – Вот. Она милая.

– О боже. Скажи мне, что ты шутишь!

– Что? Ты не думаешь, что она милая?

С фотографии нам улыбалась рыжеватая блондинка в темно-синем свитере, сидящая за столом из полированного красного дерева. Волосы она зачесала назад, собрав в небрежный полухвостик. Согласно информации ее в профиле, она была графическим дизайнером и любила йогу, солнце и кексики.

– Алекс, – сказала я. – Это Сара.

Он подался назад.

– Она ничем не похожа на Сару.

Я фыркнула.

– Я не говорю, что она выглядит как Сара, – хотя вообще-то это так, – я говорю, что это Сара.

– Сара – учительница, а не графический дизайнер, – указал Алекс. – Она выше, чем эта девушка, у нее более темные волосы, и она любит чизкейк, а не кексы.

– Они абсолютно одинаково одеваются. Они абсолютно одинаково улыбаются. Почему всем парням вообще нравятся девушки, которые выглядят так, будто их из мыла вырезали?

– Что ты вообще несешь?

– Когда вы видите классную сексуальную девчонку, то просто проходите мимо. А потом появляется какая-нибудь недоделанная воспитательница из детского сада, и это сразу вызывает огромный ажиотаж. Совершенно типичная ситуация.

– Она не воспитательница детского сада, – возразил Алекс. – Что ты вообще против нее имеешь?

– Да ничего! – воскликнула я, но даже для меня это звучало как откровенная ложь. Голос у меня точно был раздраженным. Я открыла рот, надеясь сказать что-нибудь, что смягчит мою реакцию, но потом меня понесло: – Дело не в ней. Дело в… в парнях. Вы, парни, всегда мечтаете о сексуальной и независимой хип-хоп-танцовщице, но когда все доходит до дела, когда вы действительно видите, что перед вами стоит настоящий человек, а не фантазия, то внезапно вы пугаетесь, и уходите, и находите себе миленькую воспитательницу детского сада в свитере под горло. И так каждый раз.

– Да почему ты все повторяешь, что она воспитательница детского сада? – заорал Алекс.

– Да потому что она Сара! – рявкнула я.

– Я не хочу встречаться с Сарой, ясно? Не говоря уже о том, что Сара преподает девятым классам, а не работает в детском саду. А еще, – продолжил Алекс, постепенно все больше распаляясь, – тебе не кажется, что ты немножко разошлась со своими обвинениями, Поппи? Я уверен, когда ты сидишь в Тиндере, то выбираешь пожарников, хирургов скорой помощи, и гребаных профессиональных скейтбордистов, так что нет, я не чувствую себя виноватым за то, что выбрал женщину, которая выглядит милой – и для тебя, может быть, немного скучной, – потому что такие женщины, как ты, думают, что для них слишком скучный я!

– Херня, – сказала я.

– Что?

– Я сказала, что это херня! – повторила я. – Я не думаю, что ты скучный, так что твой аргумент не работает.

– Мы друзья, – сказал он. – Но в Тиндере ты бы меня не выбрала.

– Выбрала бы.

– Нет, не выбрала бы, – принялся спорить Алекс.

У меня был отличный шанс сойти с этой темы, но я была слишком взвинчена и слишком зла, чтобы позволить ему думать, что он прав.

– Я. Выбрала бы.

– Ну, знаешь ли, я бы тебя тоже выбрал, – парировал Алекс, как будто это каким-то образом являлось достойным аргументом.

– Не говори того, о чем пожалеешь, – предупредила я. – Я на своей фотке в Тиндере не сижу за столом в унылом свитере, улыбаясь в камеру.

Алекс поджал губы. На скулах у него выступили желваки.

– Ладно. Покажи мне свой профиль.

Я открыла свой Тиндер и передала Алексу телефон, чтобы он получше рассмотрел фотографию. На ней я была одета в инопланетное серебряное платье, лицо у меня было раскрашено в тот же цвет краской для грима, а из макушки торчала алюминиевая антенна, приклеенная к ободку для волос. На губах моих блуждала рассеянная улыбка. Естественно, это была фотка с Хеллоуина. Хотя, может, тогда это был костюм на день рождения Рейчел – она тогда устроила костюмированную вечеринку в стиле «Секретных материалов».

Алекс тщательно рассмотрел мою фотографию, затем промотал пониже и прочитал информацию, которую я оставила в разделе «О себе». Спустя минуту он отдал мне телефон и посмотрел прямо в глаза.

– Я бы тебя выбрал, – убийственно серьезно подтвердил он.

От нахлынувшего жара все мое тело словно закололо сотней невидимых иголочек.

– О. Ладно, – едва смогла выдавить я из себя.

– Так что, ты перестала на меня злиться?

Я попыталась что-то ответить, но язык вдруг показался очень тяжелым и очень неповоротливым. Все мое тело казалось тяжелым и неповоротливым – особенно в том месте, где мое бедро касалось бедра Алекса.

Так что я просто кивнула.

Господи, благослови его сведенную судорогой спину, подумала я. Иначе не знаю, что могло бы случиться.

Алекс еще некоторое время смотрел на меня, а затем потянулся за давно забытым ноутбуком.

– Что будем смотреть? – хрипло спросил он.

Глава 19

Шесть летних сезонов назад

Тем летом, когда курортный отель в Вейле, штат Колорадо, связался со мной и предложил бесплатное проживание, мы с Алексом как раз были весьма стеснены в средствах.

На тот момент было вообще неясно, сможем ли мы отправиться в путешествие в этом году.

Для начала Гиллермо расстался со мной, увлекшись новой официанткой в своем ресторане (а именно – голубоглазой девицей, только что прилетевшей в Нью-Йорк из Небраски), и сделать он это решил спустя шесть недель после того, как я решилась на отчаянный шаг и переехала к нему в квартиру. В итоге мне пришлось срочно найти себе новое место жительства.

Пришлось снять самую дорогую квартиру, которую я только могла себе позволить.

Пришлось платить грузовой компании второй раз за два месяца.

Пришлось купить новую мебель взамен той, которую я до этого выкинула как ненужную – у Ги уже были и диван, и матрас, и кухонный стол, и все эти вещи были куда как лучше моих. Из моей старой мебели остался только комод со сломанной ножкой, мой прикроватный столик (у Ги был только один), но, кроме этого, обставлять квартиру мне было решительно нечем.

Расстались мы после того, как поехали в Линфилд на день рождения моей мамы.

Долгие недели до этого я раздумывала, стоит ли предупреждать Ги о том, чего ему следует ожидать, или оставить это в качестве сюрприза.

А предупреждать, как всегда, было о чем.

Например, о свалке в стиле Беверли-Хиллз, которую мы гордо называли лужайкой. Или о Мамином музее имени Нашего Детства, как мы с братьями часто называли сам дом. Или о том, что выпечка, которую печет моя мама, имеет свойство скапливаться на кухне в катастрофических масштабах, а глазурь на ней такая сладкая и густая, что люди, не принадлежавшие к членам семьи Райт, с непривычки часто умудрялись подавиться. Не стоит забывать и гараж, который представлял собой склад полнейшего мусора – вроде использованной клейкой ленты, которую мой папа не терял надежды приспособить к чему-нибудь еще. Ну и конечно, о том, что мы наверняка целыми днями будем играть в настольную игру, которую мы с братьями придумали еще в детстве, впечатлившись фильмом «Нападение помидоров-убийц».

И что мои родители недавно приютили трех пожилых котов, один из которых страдал недержанием мочи и был вынужден носить памперс.

Или что у нас есть высокий шанс услышать, как мои родители занимаются сексом, потому что в доме чрезвычайно тонкие стены, а Райты, как уже неоднократно упоминалось, семейство с очень громкими голосами.

Или что в конце выходных обязательно состоится Новое Шоу Талантов, смысл которого заключался в том, что все должны будут продемонстрировать какой-нибудь новый навык, которому они начали учиться в самом начале визита.

(Когда я приезжала в прошлый раз, талант Принса заключался в следующем: мы должны были назвать любой фильм, а Принс должен был связать его с Николасом Кейджем за шесть последовательных шагов).

Словом, мне точно нужно было предупредить Гиллермо о том, во что он впутывается, но когда я думала об этом, то ощущала себя предательницей. Словно это будет значить, что с моей семьей что-то не так. Разумеется, семейство у меня шумное и крайне неаккуратное, но еще они просто замечательные, добрые и смешные люди, и я ненавидела себя за то, что вообще допускала мысль о том, что их нужно стыдиться.

Ги их полюбит, повторяла я себе. Ги любит меня, а они люди, которые меня вырастили.

Под конец нашего первого вечера мы закрылись в моей старой детской, и тогда Ги сказал:

– Кажется, теперь я понимаю тебя куда лучше, чем раньше.

Голос его был таким же теплым и мягким, как и всегда, но любви в нем не звучало, только сочувствие.

– Я понимаю, почему тебе пришлось сбежать в Нью-Йорк, – сказал он. – Тебе наверняка очень тяжело здесь пришлось.

Сердце у меня упало, но я так ничего ему и не сказала. Я просто ненавидела себя за то, что мне было стыдно.

Да, я сбежала в Нью-Йорк, но я сбежала вовсе не от моей семьи, и если я и пыталась разделить их и мою остальную жизнь, то только потому, что хотела защитить их от осуждения, а себя – от такого знакомого чувства отвержения.

Оставшаяся часть нашего визита была для меня мучительно неловкой. Ги был добр к моей семье – он всегда ко всем добр, – но теперь я видела каждый их разговор исключительно через призму его снисхождения и жалости.

Я пыталась забыть о том, что случилось. Мы ведь были счастливы вместе, там, в нашей настоящей жизни, в Нью-Йорке. И что, если ему не по вкусу моя семья? Меня ведь он любит.

Несколько недель спустя мы отправились на званый ужин в особняк его друга, которого он знал еще со времен учебы в школе-интернате. Помимо особняка, друг этот владел трастовым фондом и картиной Дэмьена Херста, висящей над обеденным столом. Я знаю это – и теперь никогда не забуду, – потому что, когда кто-то произнес имя Херста, никак не связанное с картиной, и я спросила: «Кто?», все рассмеялись.

Смеялись не надо мной. Все искренне решили, что я просто пошутила.

Четыре дня спустя Гиллермо со мной расстался.

– Мы просто слишком разные, – сказал он. – Да, между нами есть искра, но в долгосрочной перспективе мы хотим от жизни слишком разного.

Я, конечно, не утверждаю, что он бросил меня из-за того, что я понятия не имела, кто такой Дэмьен Херст, но и спорить с этим утверждением я бы не стала.

Когда я переезжала из квартиры, то украла один из его дорогущих кухонных ножей.

Я, конечно, могла бы забрать сразу все, но решила, что это будет слишком. Месть моя была мелкой: пусть поищет пропавший нож по всей квартире, пытаясь вспомнить, забыл ли он его на барбекю-вечеринке, или, может, нож случайно упал в щель между кухонным столом и огромным холодильником.

Одним словом, я надеялась, что этот нож будет являться ему в кошмарах.

Не в смысле «Моя сумасшедшая бывшая хочет насмерть заколоть меня моим же профессиональным набором ножей», а в смысле «Что-то в этом пропавшем ноже кажется метафорой моей жизни, но я никак не могу понять, в чем суть».

Вину я начала ощущать спустя неделю после того, как переехала в новую квартиру, – то есть примерно тогда, когда закончила рыдать. Я даже подумывала о том, чтобы отправить нож ему обратно, но вовремя догадалась, что Гиллермо может неправильно истолковать этот жест. Я в красках представила, как он является в полицию с посылкой, и решила, что пусть уж лучше он сам купит себе новый нож.

Потом я принялась думать, не продать ли мне украденный нож в интернете, чтобы он перестал мозолить глаза, но вдруг испугалась, что покупателем совершенно случайно может оказаться сам Гиллермо. В итоге нож остался валяться у меня в квартире, а я продолжила рыдать еще три недели подряд.

Мораль была такова: разрыв в отношениях – это всегда тяжело. А разрыв в отношениях между парой, которая живет в одной квартире в таком дорогом городе как Нью-Йорк, – это тяжело вдвойне. Я была не уверена, что мой бюджет выдержит летнее путешествие в этом году.

А еще дело было в Саре Торвал.

Саре Торвал, очаровательной, стройной, но спортивной, с гладким чистым лицом и коричневой подводкой для глаз.

Саре Торвал, с которой Алекс встречался уже девять месяцев. Они переписывались после того, как случайно встретились в Чикаго, но переписка быстро перешла в телефонные разговоры, а телефонные разговоры – в еще одну встречу, уже запланированную. После этого отношения быстро стали серьезными, и через полгода Сара нашла работу преподавателем в Индиане и переехала туда, чтобы быть с Алексом, пока он заканчивает магистратуру. И вот она жила в Индиане, пока Алекс работал над своей докторской диссертацией, и, вероятно, поедет за ним и дальше, куда бы его ни привела жизнь.

Что очень бы меня радовало, если бы не мое все растущее подозрение, что Сара меня ненавидит.

Каждый раз, когда она выкладывала в соцсетях фотографию новорожденной племянницы Алекса с подписью вроде «провожу время с семьей» или «только посмотрите на эту малышку», я лайкала ее пост и оставляла комментарий, но Сара упорно отказывалась подписываться на меня в ответ или отвечать. Один раз я даже отписалась от нее и подписалась снова на случай, если она не заметила уведомление в первый раз, но ничего не изменилось.

– Кажется, она к нашему отпуску относится как-то странно, – признал Алекс во время одного из наших телефонных разговоров, которые теперь происходили все реже и реже. Я была уверена, что теперь он звонит мне только из машины, пока добирается до спортивного зала или едет обратно. Мне очень хотелось сказать ему, что эта идея – звонить мне, только когда Сары нет рядом, – не очень-то помогает в установлении наших с ней отношений.

Но, по правде говоря, я и сама не хотела говорить с Алексом, когда рядом есть кто-то еще, так что теперь наша дружба выглядела именно так. Пятнадцатиминутный разговор по телефону каждую пару недель, никаких СМС, никаких сообщений в социальных сетях, никаких электронных писем. Разве что иногда он присылал мне фотографию крошечной черной кошки, которую нашел у помойки рядом с домом, где снимал квартиру.

Выглядела она как котенок, но ветеринар утверждал, что это взрослая кошка, просто очень маленькая. Алекс присылал мне самые разные фотографии: как она сидит в ботинке, и в шляпе, и в миске, и всегда подписывал: «Для сравнения», но я понимала, что на самом деле он просто считал, что все, что делает это животное, – невероятно очаровательно. Разумеется, это очень мило, что кошки любят садиться в самых неподходящих местах… Но мне казалось еще более милым то, что Алекс не мог перестать бесконечно снимать ее на камеру.

Имени он ей еще не придумал. Алекс сказал, что было бы неправильно давать имя уже взрослому существу, пока ты не узнал его получше, так что пока что он называл ее просто «кошка», или «крошечная прелесть», или «маленькая подружка».

Сара хотела назвать ее Сэнди, но Алекс посчитал, что такое имя ей не подходит, так что пока кошка так и осталась безымянной. В последние дни мы только о ней и говорили, так что я удивилась, когда Алекс с неожиданной прямотой заявил о том, что Саре не по душе наши с ним Летние Путешествия.

– Естественно, ей это не нравится, – заметила я. – Мне бы такое тоже не понравилось.

Винить мне Сару не в чем. Если бы мой парень дружил с какой-нибудь девушкой наподобие того, как мы дружили с Алексом, я бы довольно быстро очутилась на страницах желтой хроники.

Я бы ни за что не поверила, что их связывают исключительно платонические чувства. Особенно потому, что я сама дружила с Алексом так долго, что уже приняла пять (а иногда и все пятнадцать) процентов «а что, если» как часть неизбежного зла.

– И что мы будем делать? – спросил он.

– Не знаю, – ответила я, стараясь не казаться несчастной. – Хочешь позвать ее с нами?

С минуту Алекс молчал.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Ладно… – И после самой, пожалуй, долгой паузы в моей жизни, я добавила: – Значит… нам стоит все отменить?

Алекс вздохнул. Кажется, он переключил меня на громкую связь, потому что я услышала, как в трубке что-то громко щелкнуло.

– Не знаю, Поппи. Я не уверен.

– Угу. Я уж тем более.

Никто из нас не положил трубку, но молчали мы до тех пор, пока Алекс не доехал до места и не выключил мотор.

– Я только что приехал домой, – сказал он. – Давай поговорим об этом через пару недель. Может, к тому времени что-то изменится.

«Что изменится?» – хотелось спросить мне, но я промолчала. Когда твой лучший друг по совместительству еще и чей-то парень, появляется огромное количество фраз, которые лучше не говорить вслух.

Всю следующую ночь я провела, без конца гоняя по кругу одни и те же мысли. Он собирается с ней расстаться? Или она собирается расстаться с ним?

Он собирается попытаться ее убедить, что ничего страшного не происходит?

Он собирается расстаться со мной?

Когда курортный отель в Вейле предложил мне бесплатно пожить у них, я тут же отправила Алексу сообщение – первое за много месяцев.

«Привет! – написала я. – Перезвони мне, когда у тебя будет время!»

В полшестого утра меня разбудил телефонный звонок. Несколько секунд я таращилась в темноте на имя Алекса, высветившееся на экране, а затем ответила на звонок. На другом конце телефонной линии мерно щелкал поворотник – Алекс снова ехал в спортзал.

– В чем дело? – спросил он.

– Кажется, я умерла, – простонала я.

– А еще что?

– Колорадо, – сказала я. – Вейл.

Глава 20

Этим летом

Я проснулась рядом с Алексом. Вчера он долго настаивал, что кровать здесь достаточно большая, и что никто из нас не должен подвергать свою жизнь опасности и пытаться спать на раскладном кресле. Мы легли по разные стороны кровати, но во сне, видимо, неосознанно придвинулись ближе к центру.

Я лежала справа, лицом к Алексу. Он лежал слева, лицом ко мне. Нас разделяло сантиметров пятнадцать пустого пространства, вот только во сне я закинула ногу на Алекса, и его ладонь теперь лежала на моем бедре.

Было жарко, словно в аду, и мы оба были мокрыми насквозь.

Очевидно, мне стоило отодвинуться, пока Алекс не успел проснуться, но часть моего мозга – очень глупая часть – хотела остаться на месте, лежать не шевелясь и раз за разом вспоминать взгляд, которым он наградил меня прошлым вечером. Вспоминать голос, которым он сказал: «Я бы тебя выбрал» – после того, как оценил мой профиль в Тиндере.

Словно пытался поймать меня на слабо.

С другой стороны, тогда Алекс был накачан миорелаксантами.

Если он вспомнит об этом сегодня, то наверняка будет смущен и полон сожалений.

Если вообще вспомнит. Может быть, он вспомнит только то, как мы сидели рядом и смотрели обескураживающе длинный документальный фильм о группе «Кинкс», и как каждый раз, когда наши руки случайно соприкасались, по коже словно пробегал электрический ток.

– Странно, что ты еще не уснула, – с мягкой улыбкой заметил он. Его бедро было прижато к моему, и когда я поймала взгляд его карих глаз, их выражение совсем не соответствовало тону: оно было пронзительным, даже каким-то голодным.

Я пожала плечами и пробормотала что-то вроде того, что я просто не устала, и попыталась сосредоточиться на документалке. Время текло неторопливо, словно густой сироп, и я никак не могла привыкнуть к близости Алекса: каждая секунда каждого нашего касания била по моим нервам все с той же силой, и чувство это не ослабевало все два часа.

Первый фильм закончился быстро, так что мы запустили еще одну документалку, такую же скучную и бессмысленную, как и первая. Просто фоновый шум, чтобы мы могли сделать вид, что занимаемся какими-то нормальными вещами.

По крайней мере, я была почти стопроцентно уверена, что причина была именно в этом.

А сейчас его ладонь лежала на моем бедре, и по моему телу вновь распространилась знакомая дрожь вожделения. Очень глупая часть меня хотела придвинуться ближе, соприкоснуться с Алексом всем телом и посмотреть, что случится, когда он проснется.

Не делало лучше ситуацию и то, что воспоминания о хорватском инциденте всплыли из глубин разума, распаляя меня еще больше.

Я осторожно убрала с Алекса ногу, и его ладонь рефлекторно сжалась на моем бедре, а затем снова расслабилась, когда я высвободилась из хватки. Я откатилась в сторону и села, и Алекс тут проснулся, сонно глядя на меня сквозь щелочки век. Волосы у него были взъерошены еще сильнее, чем обычно.

– Привет, – хрипло сказал он.

– Как спалось? – Голос у меня вышел не менее хриплым.

– Да вроде ничего, – ответил он. – А тебе?

– Неплохо. Как твоя спина?

– Сейчас проверим. – Он медленно сел, опустил на пол длинные ноги и осторожно встал. – Гораздо лучше.

Я заметила впечатляющую эрекцию Алекса, кажется, одновременно с ним. Он сложил перед собой руки и, прищурившись, оглядел квартиру.

– Да быть такого не может, чтобы вчера вечером здесь было так же жарко.

Скорее всего, Алекс был прав, хотя я и понятия не имела, насколько жарко было вчера вечером.

Я была слишком сосредоточена на других вещах, чтобы обращать внимания на температуру.

Сегодня мы должны срочно что-то поменять.

Хватит торчать в квартире. Хватит сидеть бок о бок на кровати. Хватит обсуждать Тиндер. И уж точно хватит засыпать вместе и пытаться оседлать его во сне.

Завтра начнется свадьба Дэвида и Тэма – сначала мальчишник, потом предсвадебный обед, а затем и само торжество.

Значит, сегодня нам с Алексом нужно просто как следует повеселиться, чтобы, когда мы вернемся домой, ему не понадобилось отдыхать от меня еще два года.

– Я еще раз позвоню Николаю насчет кондиционера, – сказала я. – Но нам пора собираться. У нас большие планы.

Алекс нервно пригладил рукой волосы.

– Можно мне хотя бы в душ сходить?

Сердце мое застучало чаще, когда я представила, что мы принимаем душ вместе.

– Если хочешь, – усилием воли я отбросила эту мысль. – Но ты же знаешь, что снова будешь весь мокрый от пота всего через несколько секунд?

Он пожал плечами:

– Я не смогу заставить себя выйти из квартиры, пока я такой грязный.

– Ты и не таким грязным был, – пошутила я. Область моего мозга, которая в теории должна была фильтровать двусмысленные шутки, явно сбоила.

– Только при тебе, – и Алекс потрепал меня по волосам, проходя мимо в ванную.

Некоторое время я просто неподвижно стояла, чувствуя себя так, как будто ноги у меня превратились в желе. Только когда в ванной зашумела вода, я нашла в себе силы сдвинуться с места и первым делом направилась к термостату.

Двадцать девять с половиной градусов?!

Двадцать девять с половиной градусов жары в этой богом проклятой квартирке, а ведь вчера вечером мы совершенно точно выставляли температуру на двадцать шесть градусов. Что ж, теперь официально можно заявить, что кондиционер окончательно пришел в негодность.

Я вышла на балкон и набрала Николая, но после третьего же гудка меня перенаправило на автоответчик. Я оставила ему еще одно сообщение, на этот раз чуть более злобное, чем прошлое, затем отправила письмо на почту и заполировала это все СМС. Только потом я вернулась назад в квартиру и принялась искать самую легкую одежду, которую я только с собой привезла.

Выбор мой пал на клетчатый сарафан, такой мешковатый, что он висел на мне, словно бумажный пакет.

В ванной перестала шуметь вода. В этот раз Алекс не повторил своей прошлой ошибки с полотенцем – в комнате он появился уже полностью одетым. Мокрые волосы он зачесал назад, и по лицу и шее у него все еще стекали капли воды – надо сказать, выглядело это довольно эротично.

– Итак, – произнес он. – Какие у тебя планы на сегодня?

– Сюрприз, – ответила я. – Много сюрпризов.

Я попыталась эффектно кинуть Алексу ключи от машины, но они упали на пол, не долетев до цели полметра. Он задумчиво посмотрел вниз.

– Ого. Это был первый сюрприз?

– Да, – сказала я. – Разумеется. Но остальные гораздо лучше, так что поднимай ключи, и пошли отсюда.

Уголок его рта нервно дернулся.

– Вероятно, мне…

– Ой, точно! У тебя же спина!

Я быстро подбежала к нему, подобрала с пола ключи и вручила Алексу в руки, как нормальный взрослый человек.

– Что ж, по крайней мере, не только от нашей квартиры складывается ощущение, будто мы очутились прямо неподалеку от анальных желез самого Сатаны, – заметил Алекс, когда мы вышли за дверь и оказались в раскаленных коридорах «Дезерт-Роуз».

– Да, ты не один страдаешь от безбожной жары, становится не так обидно.

– А ведь казалось бы, сюда столько богачей приезжает в отпуск. Да они бы весь город могли снабдить системой кондиционирования.

– Первым делом зайдем в городской совет. Предложим им эту шикарную идею.

– Вы не рассматривали возможность строительства купола, госпожа председатель? – сухо сказал Алекс, пока мы трусцой спускались по ступенькам.

– А ведь один парень из романа Стивена Кинга так и сделал, – вспомнила я.

– Вероятно, этого я в своей петиции упоминать не буду.

– У меня вообще-то хорошие идеи, – заявила я и попробовала изобразить Лицо Грустного Щеночка, но Алекс только расхохотался и отпихнул меня в сторону.

– У тебя к этому совсем нет таланта, – сказал он.

– Твоя яркая реакция говорит мне об обратном.

– Ты выглядишь так, будто сидишь на унитазе с запором.

– Нет-нет, тогда у меня лицо вот такое, – и я приняла позу Мерлин Монро: ноги широко расставлены, одна рука упирается в бедро, другая – прикрывает изумленно открытый рот.

– Неплохо, – сказал он. – Обязательно выложи в свой блог.

А затем Алекс быстро и незаметно вытащил из кармана телефон и щелкнул меня на камеру.

– Эй!

– Может, сможешь продать компании по производству туалетной бумаги, – предложил он.

– Неплохая идея, – согласилась я. – Мне нравится ход твоих мыслей.

– У меня вообще-то хорошие идеи, – передразнил меня Алекс, открывая пассажирскую дверь. Затем он обогнул машину и уселся на водительское сиденье, а я тем временем забралась внутрь и сделала глубокий вдох, позволяя запаху «Эспайра» проникнуть в легкие.

– Спасибо за то, что не заставляешь меня водить машину, – сказала я, когда Алекс, шипя от боли, сел на раскалившееся под лучами солнца сиденье и пристегнул ремень.

– Спасибо за то, что ненавидишь водить и позволяешь мне обрести хоть какой-то контроль над своей жизнью в этой большой и абсолютно непредсказуемой вселенной.

– Без проблем, – подмигнула я ему, и Алекс рассмеялся.

Как ни странно, сейчас он выглядел более расслабленным, чем во все предыдущие дни. А может, просто это я изо всех сил старалась быть нормальной Поппи, веселой и разговорчивой, и это оказалось секретом успеха. Старые добрые Поппи и Алекс и их великое Летнее Путешествие.

– Так ты скажешь мне, куда мы едем, или мне просто следовать за солнцем?

– Не то и не другое, – ответила я. – Я буду говорить, куда надо свернуть.

Мы опустили окна и ехали с полной скоростью, но ощущение все равно было такое, что мы стоим перед открытой печкой. Горячий ветер трепал нашу одежду и волосы, и в сравнении с жарой сегодняшнего дня вчерашняя жара казалась всего лишь прохладным весенним деньком.

Я мысленно напомнила себе купить побольше воды, как только подвернется такая возможность, – сегодня мы должны были провести под открытым небом большую часть времени.

– Затем налево, – сказала я, и когда перед нами возникла вывеска, я победно вскричала: – Та-да!

– «Зоопарк и сад живой пустыни», – прочитал Алекс.

– Один из лучших зоопарков в мире, – подтвердила я.

– Ну, об этом уж нам судить.

– Ага. И пусть они там не думают, что мы будем снисходительны только потому, что от жары у нас уже крыша едет.

– Но если они продают молочные коктейли, я определенно оставлю им положительный отзыв, – пробормотал Алекс себе под нос, выбираясь из машины.

– Конечно. Мы же не монстры.

Мы с Алексом были не то чтобы большими фанатами зоопарков, но конкретно этот зоопарк специализировался на обитающих в пустыне животных, что было интересно. Кроме того, у них была обширная программа по реабилитации диких животных и возвращению их назад в природу.

Ну и еще здесь можно было покормить жирафов.

Я ничего не сказала об этом Алексу, потому что хотела его удивить. В душе он, конечно, та еще старая кошатница (разве что он еще молод и чертовски привлекателен), но вообще Алекс любит всех животных, так что я ожидала, что ему здесь понравится.

Покормить животных можно было вплоть до половины двенадцатого утра, так что у нас еще было время, чтобы побродить между вольеров. Я надеялась, что заодно пойму, где тут вообще находятся жирафы. Ну а если мы случайно наткнемся на них по пути, то так даже лучше.

Алекс все еще старался не тревожить свою спину, так что шли мы медленно, то останавливаясь, чтобы поглазеть на обучающий фильм про рептилий, то чтобы послушать лекцию о птицах. Во время последней Алекс наклонился к моему уху.

– Кажется, я только что решил, что пора начать бояться птиц, – прошептал он.

– Это хорошо, что у тебя новое хобби! – прошипела я в ответ. – Значит, ты развиваешься, а не стоишь на месте.

Алекс тихо рассмеялся, и смех этот дрожью прошелся по моей руке, вызывая головокружение. Хотя, конечно, причиной всему могла быть просто жара.

Дослушав про птиц, мы отправились в контактный зоопарак. Там мы вместе с группой пятилеток принялись расчесывать пиренейских коз с помощью специальной щетки.

– Я почему-то прочитал не «пиренейская коза», а «призрачная коза», – едва слышно произнес Алекс. – Теперь я разочарован.

И он состроил унылую мину.

– В наши дни так сложно найти мало-мальски приличного призрака, – согласилась я.

– Это правда.

– Помнишь нашего экскурсовода на кладбище Нового Орлеана? Он нас просто ненавидел.

– Ха, – сказал Алекс таким голосом, что сразу становилось понятно: он понятия не имеет, о чем я говорю. Сердце у меня упало, и чувство радости, наполнявшее мою грудь весь этот день, утекло куда-то вслед за ним. Я хотела, чтобы он это помнил. Я хотела, чтобы каждое наше воспоминание было столь же важно для него, как оно важно для меня. Но если уж он не помнит старых поездок, может быть, он запомнит хотя бы эту. Меня переполняла решимость сделать так, чтобы он запомнил.

В контактном зоопарке водились и другие животные, скажем, парочка сицилийских карликовых осликов прямиком из Африки.

– В пустыне водится удивительное количество крошечных животных, – заметила я.

– Может, тебе стоит туда переехать, – поддразнил меня Алекс.

– Ты просто пытаешься выманить меня из Нью-Йорка, чтобы с чистой совестью занять мою квартиру.

– Не выдумывай, – ответил он, – у меня бы никогда не хватило на нее денег.

После контактного зоопарка мы отправились на охоту за молочными коктейлями. Алекс заказал себе ванильный, несмотря на все мои отчаянные возражения.

– Ваниль – это вообще не настоящий вкус.

– Вообще-то, Поппи, – сказал Алекс, – у ванили вкус ванильных бобов.

– Ты мог бы с тем же успехом пить замороженные сливки.

Секунду он размышлял над этим предложением.

– Пожалуй, я бы попробовал.

– Возьми хотя бы шоколадный.

– Сама возьми шоколадный.

– Я не могу. Я уже заказала клубничный.

– Вот видишь? – заметил Алекс. – Как я и сказал прошлым вечером, ты думаешь, что я скучный.

– Нет, я думаю, что ванильный молочный коктейль – это скучно, – возразила я. – А ты просто глубоко заблуждаешься.

– Вот, – Алекс вручил мне свой стаканчик. – Хочешь попробовать.

Я тяжело вздохнула.

– Ну ладно. – Я наклонилась вперед и сделала глоток, и Алекс приподнял брови, ожидая моей реакции. – На вкус нормально.

Он рассмеялся.

– Да, честно говоря, не такой уж он и вкусный. Но ваниль в этом не виновата.

Когда мы прикончили молочные коктейли и избавились от пустых стаканчиков, я решила, что теперь нам стоит отправиться к карусели, где можно было прокатиться на спине какого-нибудь вымирающего животного.

Когда мы до нее добрались, то обнаружили, что аттракцион закрыт из-за жары.

– Глобальное потепление действительно приводит к вымиранию животных, – задумчиво произнес Алекс, утирая со лба пот.

– Ты не хочешь воды? – спросила я. – Ты что-то не очень хорошо выглядишь.

– Да, – сказал он. – Возможно.

Мы купили пару бутылок воды в ближайшем ларьке и сели на скамейку в тени. Алекс отпил пару глотков, но выглядеть он от этого стал только хуже.

– Черт, – пробормотал он. – Что-то у меня голова кружится.

И он наклонился вперед, низко опустив голову.

– Тебе принести чего-нибудь? – спросила я. – Может, тебе нужно нормально поесть?

– Возможно, – согласился он.

– Посиди пока здесь, а я тебе принесу сэндвич или типа того, ладно?

Должно быть, Алексу в самом деле было очень плохо – он даже не стал со мной спорить. Я поспешила к кафе, мимо которого мы прошли некоторое время назад. Время уже близилось к ланчу.

Я быстро проверила телефон. Одиннадцать часов и три минуты – нам осталось чуть меньше получаса, чтобы успеть покормить жирафов.

Я отстояла в очереди десять минут, забрала сэндвич с индейкой и трусцой вернулась обратно к Алексу. Он так и сидел, опустив голову к коленям.

– Эй, – окликнула я его, и он поднял на меня остекленевший взгляд. – Тебе стало получше?

– Не уверен, – ответил он, забирая у меня сэндвич. – Хочешь, я поделюсь?

Мы разделили сэндвич пополам, и я откусила пару кусков. Алекс медленно жевал свою половину.

– Помогло? – спросила я в одиннадцать часов двадцать две минуты.

– Вроде бы да. Голова у меня кружится уже меньше.

– Сможешь идти или пока еще нет?

– А мы… куда-то спешим? – уточнил он.

– Нет, конечно, нет, – поспешно ответила я. – Тут просто такая штука. Твой сюрприз. Он скоро закончится.

Алекс кивнул, но выглядел он все еще так себе, и я никак не могла решить, что же мне делать: поторопить его или настоять, чтобы он остался сидеть где сидел.

– Я в порядке, – заверил он меня, медленно поднимаясь на ноги. – Нужно просто не забывать пить побольше воды.

До жирафов мы добрались в одиннадцать часов тридцать пять минут.

– Простите, – сказала молоденькая девушка, работающая у вольера. – На сегодня кормление жирафов окончено.

На этом она развернулась и ушла, а Алекс устремил на меня затуманенный взгляд.

– Прости, Поп. Надеюсь, ты не очень расстроилась.

– Да нет, конечно, – уверенно ответила я. Не так уж мне и хотелось кормить этих жирафов – по крайней мере, не до такой степени, чтобы я из-за этого расстраивалась. Мне хотелось только одного: чтобы эта поездка вышла хорошей. Чтобы Алекс понял, что нам нужно продолжать вместе ездить в отпуск. Что мы можем возродить нашу дружбу.

Вот почему я расстроилась. Потому что это первая неудача этого дня.

Мой телефон зажужжал, сигнализируя о новом сообщении. Ради разнообразия, новости оказались хорошими.

«Получил все (!) твои сообщения, – сообщал мне Николай. – Посмотрю, что с этим можно сделать».

«Хорошо, – написала я в ответ. – Просто держите меня в курсе».

– Пойдем, – сказала я. – Пошли найдем место, в котором есть кондиционер.

Глава 21

Шесть летних сезонов назад

Не знаю, как Алексу удалось уломать Сару отпустить его в Вейл, но как-то он это сделал.

Спрашивать подробности показалось мне опасным. В то время у нас уже появились темы, обсуждение которых мы старались обходить, и Алекс тщательно следил за тем, чтобы не рассказывать мне то, что может поставить Сару в неловкое положение.

Так что мы никак не обсуждали ее ревность. А может, и ревности-то никакой и не было, может быть, существовала другая причина, по которой ей не нравилось, почему мы с Алексом собрались вдвоем в отпуск. Главное, что она поменяла свое мнение и мы все-таки отправились в наше путешествие, и как только мы с Алексом оказались вместе, я уже ни о чем не беспокоилась. Между нами снова все в порядке, и пятнадцать процентов «а что, если» сократились до вполне приемлемых двух.

Мы арендовали пару велосипедов и полдня колесили по мощенным брусчаткой улицам, а затем сели в вагончик канатной дороги, который доставил нас на вершину горы. Там мы сфотографировались на фоне бесконечного голубого неба, распростершегося у нас за спиной, – ветер развевает волосы, и пряди лезут в лицо, а мы счастливо смеемся.

По утрам, пока еще не было жарко, мы сидели на веранде, попивая охлажденный зеленый чай или кофе, а потом отправлялись в холодные горы, прихватив с собой толстовки, которые мы завязывали на поясе, чтобы не занимать руки. Замерзнув, мы обязательно заходили в какой-нибудь открытый ресторанчик, чтобы подкрепиться бокалом красного вина и несколькими порциями вкуснейшей картошки фри, посыпанной чесноком и свеженатертым ароматным пармезаном. Так мы сидели снаружи, любуясь горами, пока по коже не начинали бежать мурашки, а зубы – стучать от холода, и тогда мы надевали наши толстовки, а я прижимали колени к груди, чтобы согреться. Алекс каждый раз наклонялся ко мне и заботливо натягивал мне на голову капюшон, а потом туго затягивал завязки. Мое лицо, конечно же, почти полностью исчезало, скрытое капюшоном и копной всклокоченных волос.

– Какая ты миленькая, – усмехаясь, произнес Алекс в первый раз, и звучало это как-то абсолютно невинно, словно он и правда был моим старшим братом.

В один вечер мы отправились ужинать в ресторан с открытой верандой. Над нашими головами были натянуты длинные нити светящихся сфер, которые живо напомнили мне о той вечеринке, где мы с Алексом впервые встретились, будучи еще первокурсниками. Еще там играла неплохая музыка: какая-то местная группа вживую исполняла хиты Вана Морриса.

Вслед за парочками постарше мы последовали на танцпол, держась за руки, и закружились в том же неуклюжем, абсолютно никак не связанном с ритмом мелодии танце, как и в Новом Орлеане. Впрочем, нам было весело, и мы радостно смеялись, неловко переминаясь с ноги на ногу, и это было главное.

Хотя теперь я могу признать – на самом деле этот танец сильно отличался от всех прошлых.

Может, дело было в каком-то особом волшебстве города, в музыке, запахах и сияющих ночных огнях, но в этот раз я почувствовала что-то, чего раньше никогда не чувствовала по отношению к Алексу. И хуже того, я знала, что Алекс чувствовал то же самое – это было видно по тому, как он заглянул мне в глаза, как мягко провел ладонью по моей руке, как прижался своей щекой к моей.

Потом заиграла «Кареглазая девушка», и хоть мы все еще кружились в танце, из прикосновений Алекса ушла вся страсть. Я была этому рада, потому что совсем не хотела потерять его.

Я бы предпочла навеки обладать лишь крошечным кусочком Алекса, чем получить его всего, но только на один краткий миг, зная, что продолжения не будет, что это оборвет нашу дружбу и наши отношения навсегда. Я не могла потерять Алекса. Просто не могла.

Поэтому я наслаждалась нашим мирным, спокойным танцем. Всей нашей спокойной поездкой.

Алекс звонил Саре дважды в день – утром и вечером, и никогда не делал этого при мне. Утром они разговаривали, пока он совершал свою ежедневную пробежку – я еще даже из кровати вылезти не успевала. Когда он возвращался, то будил меня стаканчиком кофе и свежей выпечкой из ближайшего кафе. Вечером же Алекс выходил на балкон и плотно закрывал за собой дверь.

– Я не хочу, чтобы ты издевалась над тем, каким голосом я разговариваю по телефону, – как-то объяснил он.

– Боже, кажется, я настоящая засранка. – Тогда я расхохоталась, но все же его замечание больно меня укололо. Мы всегда дразнили друг друга, это было вроде как нашей фишкой. Но теперь у него появилось что-то, что он не хотел мне показывать, что-то, что он больше не мог мне доверить, и мне от этого было грустно и плохо.

Когда на следующий день Алекс вернулся со своей утренней пробежки и обязательного телефонного звонка, я уже проснулась.

– Алекс Нильсен, – сонно сказала я, садясь в постели и принимая стаканчик с кофе и круассан. – Что бы ты там ни думал, я уверена, что по телефону ты разговариваешь совершенно великолепным голосом.

Алекс покраснел и смущенно потер затылок.

– Вовсе нет.

– Я уверена, он восхитительно мягкий, теплый и сладкий, словно патока, и вообще приятный во всех отношениях.

– Ты говоришь обо мне или о круассане?

– Я люблю тебя, круассан, – заявила я и запихнула кусок выпечки в рот. Алекс молча улыбался, спрятав руки в карманы, и от одного только его вида у меня потеплело на сердце. – Но говорила я про тебя.

– Ты очень милая, Поппи, – сказал он. – И теплая, и мягкая, и все остальное. Но я все-таки предпочту говорить по телефону в одиночестве.

– Договорились, – кивнула я, протягивая Алексу круассан. Он послушно отломил от него маленький кусочек и закинул в рот.

Чуть позже, за ланчем, мне в голову вдруг пришла блестящая мысль.

– Лита! – возопила я.

– Э-э. Будь здорова? – произнес Алекс.

– Помнишь Литу? – спросила я. – Она жила в том домишке в Тофино. Вместе с Баком, помнишь?

Алекс прищурился:

– Это та, которая пыталась засунуть руку мне в штаны, пока проводила экскурсию по дому?

– Гм. Во-первых, ты мне никогда об этом не рассказывал, а во-вторых, нет, это не она. Она тогда была вместе со мной и Баком и скоро собиралась уезжать, помнишь? Она переехала в Вейл, чтобы водить экскурсии на байдарках!

– О, – сказал Алекс. – Да. Точно.

– Как думаешь, она еще живет здесь?

Он нахмурился.

– Ты имеешь в виду этот бренный мир в принципе? Потому что я не уверен, что хоть кто-то из тех ребят еще не отошел в мир иной.

– У меня есть номер Бака, – вспомнила я.

– Да неужели? – пристально посмотрел на меня Алекс.

– Я ни разу ему не позвонила, – отмахнулась я. – Но номер у меня есть. Так что сейчас я спрошу, есть ли у него номер Литы.

«Привет, Бак! – написала я. – Не уверена, помнишь ли ты меня, но ты лет пять назад отвозил меня и моего друга Алекса на катере к горячему источнику, прямо перед тем, как твоя подруга Лита переехала жить в Колорадо. В общем, сейчас я в Вейле и хочу узнать, живет ли она еще здесь! Надеюсь, у тебя все хорошо, а Тофино – все еще самое красивое место на всей планете».

Бак ответил к тому времени, как мы доели ланч.

«Черт возьми, – писал он. – Это сексуальная малышка Поппи? Много же у тебя ушло времени, чтобы воспользоваться моим номером. Наверное, не стоило мне выгонять тебя из комнаты».

Я захихикала, и Алекс наклонился через столик. Сообщение Бака ему пришлось читать вверх ногами.

– Да неужели, приятель? – фыркнул он, закатив глаза.

«Нет-нет, об этом не волнуйся, – ответила я. – У нас была великолепная ночь, и мы чудесно провели время».

«Класс, – написал он. – Я уже много лет не говорил с Литой, но могу скинуть тебе ее номер, если хочешь».

«Это было бы чудесно», – сообщила я.

«Передашь мне весточку, если когда-нибудь соберешься назад на остров?» – спросил Бак.

«Ну естественно, – заверила я его. – Я же понятия не имею, как пользоваться катером. Ты будешь просто незаменим».

«Ты такая чудачка, – ответил он, – обожаю тебя».

К вечеру мы договорились, что экскурсию на байдарках нам проведет Лита. Она совершенно нас не помнила, но это не мешало ей уверять, что мы наверняка отлично повеселились вместе.

– Если честно, в те времена я постоянно была под кучей наркоты, – призналась Лита. – Так что я веселилась все время, но практически ничего об этом не помню.

На лице Алекса, все это время прислушивающегося к разговору, отразилась крайняя тревога. Я прекрасно поняла, что у него на уме.

– Ясненько, – как можно небрежнее ответила я. – А ты все еще… принимаешь наркотики?

– Абсолютно чиста уже три года, мамочка, – ответила Лита. – Но если хочешь чего-нибудь купить, могу дать тебе номер моего старого дилера.

– Нет-нет, – сказала я. – Не беспокойся. У нас осталось… немного… в общем, мы привезли с собой.

Алекс с досадой покачал головой.

– Как скажешь. Увидимся утром!

– Как думаешь, – спросил Алекс, когда я повесила трубку, – Бак был под кайфом, когда вел катер?

Я пожала плечами.

– Мы же так и не спросили, о чем он рассказывал всю дорогу. Может, он думал, что прямо над водой парит Джим Моррисон.

– Я так рад, что мы остались живы, – произнес Алекс.

Следующим утром мы встретились с Литой у пристани. За эти пять лет она практически не изменилась – разве что на безымянном пальце появилась татуировка в виде обручального кольца, а живот округлился, явно выдавая то, что она беременна.

– Четвертый месяц пошел, – объявила она, похлопав себя по животу.

– А это… безопасно? Плавать на байдарке? – осторожно спросил Алекс.

– С ребенком номер один ничего не случилось, – успокоила нас Лита. – Знаете, в Норвегии вообще детей за окно вывешивают, чтобы они подремали на свежем воздухе.

– Ла-адно, – не стал спорить Алекс.

– Ужас как хочу посмотреть на Норвегию, – заявила я.

– Обязательно туда съезди! – оживилась Лита. – Близняшка моей жены там живет – она вышла замуж за норвежца. Гейл иногда предлагает развестись и заплатить паре симпатичных норвежцев, чтобы они согласились взять нас в жены. Так мы бы обе могли получить гражданство и переехать в Норвегию. Можете считать меня старомодной, но я думаю, что платить за фиктивный брак – это уж слишком.

– Видимо, пока вам только отпуск в Норвегию светит, – заметила я.

– Полагаю, что так.

Всерьез опасаясь за свою жизнь, мы с Алексом решили выбрать маршрут для новичков. На деле оказалось, что означает это следующее: мы просто лениво плыли по течению, наслаждаясь теплыми солнечными лучами, и только иногда нам приходилось отталкиваться от возникающих на пути скалистых островков или налегать на весла, когда течение начинало нести нас вперед слишком сильно.

Лита помнила о своей жизни в Тофино на удивление больше, чем утверждала раньше. Так что она развлекала нас рассказами о своих старых знакомых. Один парень, например, как-то раз решил спрыгнуть с крыши на батут, а в другой раз они по пьяни решили набить друг другу татуировки чернилами от красной шариковой ручки.

– Оказалось, что у некоторых людей есть аллергия на красные чернила, – сказала она. – Кто бы мог подумать?

Каждая новая история была смешнее предыдущей, и когда мы доплыли до водохранилища, служившего конечной точкой маршрута, у меня от смеха уже болел пресс.

Лита вытерла выступившие от смеха слезы и удовлетворенно вздохнула. Я вдруг заметила, что в уголках ее глаз уже начали намечаться едва заметные морщинки.

– Я могу над этим смеяться, потому что каким-то чудом мне удалось все это пережить. Я рада, что Бак тоже в порядке, – она погладила свой живот. – И знаете, мне так радостно каждый раз, когда я понимаю, в насколько маленьком мире мы живем. Типа, мы вместе оказались в том доме в Тофино, а теперь, спустя пять лет, удивительным образом встретились здесь. Словно между нами все это время была какая-то связь. Типа квантовой запутанности, или как там эта хрень называется.

– Я каждый раз об этом думаю, когда оказываюсь в аэропорту, – сказала я. – И это одна из причин, почему я так люблю путешествовать. – Я помедлила, пытаясь облечь в слова свои запутанные мысли. – Когда я была маленькой, мне было очень одиноко, – начала объяснять я. – И я всегда думала, что, когда вырасту, уеду из родного города и найду где-нибудь людей, которые будут на меня похожи. И так и вышло, знаете? Но чувство одиночества иногда возвращается – так со всеми бывает, это нормально. И когда я его чувствую, то просто покупаю билет на самолет и еду в аэропорт, и… Не знаю. Мне становится больше не одиноко. Потому что какими бы разными ни были люди, мы все просто хотим куда-то в своей жизни добраться. Воссоединиться с кем-то, кто нам дорог.

Алекс бросил на меня странный взгляд. Не знаю, что он значил.

– Ой, черт, – пробормотала Лита. – Я из-за тебя расплачусь. Это все из-за беременности. Чертовы гормоны. Я от них еще более эмоциональная, чем когда сидела на аяуаске.

На прощание Лита крепко-накрепко нас обняла.

– Если когда-нибудь будешь в Нью-Йорке… – сказала я.

– Если когда-нибудь захочешь по-настоящему сплавиться на байдарке, – ответила Лита и подмигнула.

Мы сели в машину и направились назад в курортный отель. Первое время мы ехали в молчании, и Алекс обеспокоенно хмурился, сведя брови к переносице.

– Мне ненавистна мысль о том, что ты одинока, – наконец сказал он. Наверное, у меня был очень озадаченный вид, потому что Алекс тут же добавил: – То, что ты рассказывала про аэропорт. Что ты едешь туда, когда чувствуешь одиночество.

– Мне больше не так одиноко, – попыталась я его успокоить.

У нас с Паркером и Принсом групповой чат на троих – в последнее время мы планируем поставить мюзикл по фильму «Челюсти» и пытаемся решить, как бы не потратить на это ни цента. Каждую неделю я созваниваюсь со своими родителями по громкой связи. Плюс у меня есть Рейчел, которая здорово помогла мне оправиться от разрыва с Гиллермо – то есть бесконечно приглашала меня то на фитнес, то в винный бар, то поработать волонтером в приюте для собак.

И пусть мы с Алексом больше не так часто разговариваем, зато теперь он присылает мне по почте свои рассказы и каждый сопровождает аккуратными комментариями, написанными на клейких листочках бумаги. Было бы куда проще присылать мне рассказы на электронную почту, но он этого не делает, и я очень это ценю. Каждую распечатанную копию я кладу в коробку из-под обуви, где у меня хранится коллекция важных для меня вещей.

(Я завела себе только одну обувную коробку. Не хочу, чтобы у меня накопилась огромная гора ящиков, набитая рисунками моих будущих детей, как это произошло с мамой и папой).

И когда я читаю его рассказы, я совсем не чувствую себя одинокой. Я не чувствую себя одинокой, когда держу в руках клейкие листочки, исписанные почерком Алекса, и думаю о человеке, который написал их для меня.

– Извини за все те разы, когда меня не было рядом с тобой, – тихо произнес Алекс. Он открыл рот, словно собрался добавить что-то еще, но затем просто покачал головой и замолчал. Мы доехали до нашего отеля, остановились на парковке, и только затем я повернулась к Алексу лицом, а он посмотрел на меня в ответ.

– Алекс… – Мне понадобилось сделать паузу, и только потом я смогла продолжить: – С тех пор как мы познакомились, я больше никогда не чувствовала себя по-настоящему одинокой. И я не думаю, что, пока ты у меня есть, я вообще когда-либо почувствую себя одинокой.

Взгляд у него смягчился.

– Можно я расскажу тебе одну стыдную вещь?

И в этот момент мне не хотелось ни шутить, ни отпускать саркастические комментарии.

– Конечно. Все, что угодно.

Он вздохнул и машинально забарабанил пальцами по рулю.

– Я даже не знал, что я был одинок, пока не встретил тебя, – он снова покачал головой. – После того как мама умерла, а папа совсем расклеился, я просто хотел, чтобы с моей семьей все было хорошо. Я хотел быть тем, в ком так нуждались отец и мои маленькие братья. И в школе я хотел быть тем, кого во мне хотели видеть окружающие, и я пытался быть спокойным, ответственным и усердным, и только в девятнадцать лет я вдруг подумал, что, может быть, не все люди вынуждены жить точно так же. Что, может быть, мне не нужно пытаться кем-то стать. Потому что я уже являюсь собой. Я встретил тебя и… Если честно, сначала я думал, что ты просто играешь на публику. Пытаешься привлечь внимание своей этой дикой одеждой и странными шутками.

– Что это ты имеешь в виду? – полушутливо спросила я негромким голосом, и на какую-то долю мгновения уголок рта Алекса приподнялся в улыбке.

– Когда мы вместе поехали в Линфилд, ты все спрашивала меня, что мне нравится, а что нет. И… не знаю. Я словно почувствовал, что тебе действительно интересно.

– Конечно, мне было интересно, – сказала я.

Алекс кивнул:

– Я знаю. Ты спрашивала меня, кем я являюсь на самом деле, и… Ответы словно приходили из ниоткуда. Иногда мне кажется, что до встречи с тобой я и вовсе не существовал. Словно ты меня выдумала.

Мои щеки стали теплыми от румянца, и я поерзала в кресле, подтягивая колени к груди.

– Мне бы не хватило мозгов тебя выдумать. Ни у кого бы не хватило.

Я видела, как подрагивают мускулы на его скулах. В этом был весь Алекс – он никогда не говорил ничего поспешно, всегда тщательно взвешивал все свои слова.

– Я вот о чем, Поппи. Ты первая, кто меня узнал. И даже если… даже если между нами что-то изменилось, ты никогда не будешь одна, понимаешь? Я всегда буду тебя любить.

На мои глаза навернулись слезы, но каким-то чудом мне удалось их незаметно сморгнуть. И голос мне удалось сохранить чистым и веселым, а не таким, словно кто-то засунул мне под ребра руку, нашарил сердце и стиснул его в ладони, задевая старую, надежно скрытую ото всех рану.

– Я знаю, – сказала я ему. – Я тоже тебя люблю.

Это и правда, и нет. В мире не существовало слов, способных выразить все эмоции, которые я ощущала сейчас просто оттого, что смотрела Алексу в глаза: всю мою эйфорическую радость, и боль, и любовь, и страх.

После этого разговора поездка продолжалась как обычно. Ничего между нами не изменилось – кроме того, что какая-то часть меня пробудилась, словно медведь после долгой спячки. И вроде как, когда ты спишь, голод не так терзает твое нутро, но стоит тебе прийти в сознание, как ты понимаешь – теперь это чувство вынести невозможно.

На следующий день – предпоследний день нашего отпуска – мы решили подняться в гору. Мы уже почти дошли до вершины, когда я решила подойти к краю тропинки, чтобы сфотографировать синее озеро, виднеющееся глубоко внизу через просвет в кронах деревьев.

Тут-то я и потеряла равновесие. Лодыжка у меня подвернулась – я и заметить не успела, что произошло. Боль была такая, словно кость пронзила мою стопу насквозь, и я повалилась на землю, в грязь и палую листву, сквозь зубы шипя ругательства.

– Лежи спокойно, – приказал Алекс, присаживаясь рядом со мной на корточки. Поначалу я едва могла дышать, так что я даже не плакала, просто ловила ртом воздух.

– У меня там кость наружу не торчит?

Алекс взглянул вниз, проверяя мою ногу.

– Нет. Я думаю, ты просто лодыжку потянула.

– Твою мать, – выдохнула я, когда боль накатила на меня снова, еще сильнее, чем было раньше.

– Можешь сжать мою ладонь, – сказал Алекс, протягивая мне руку, и я воспользовалась его предложением, изо всех сил стискивая пальцы. В его огромной ручище моя ладошка выглядела совсем крошечной, а костяшки пальцев – узловатыми и костлявыми.

Постепенно боль отступила, зато на ее место пришла истерика.

– У меня что, правда руки как у толстого лори? – спросила я, заливаясь слезами.

– Что? – переспросил Алекс. Его недоумение можно было понять. Затем его обеспокоенное лицо как-то неестественно дернулось, и он тщетно попытался замаскировать смех под кашель. – Руки как у толстого лори? – серьезным голосом повторил он.

– Не смейся надо мной! – выкрикнула я, полностью войдя в модус восьмилетки.

– Прости, – сказал он. – Нет, твои руки не похожи на руки толстого лори. Правда, я понятия не имею, что это вообще за штука.

– Нечто вроде лемура, – проговорила я сквозь слезы.

– У тебя чудесные руки, Поппи. – Алекс очень, очень старался не улыбаться – наверное, так сильно он не старался никогда в своей жизни. Но мало-помалу улыбка неизбежно искривила его губы, и это вызвало у меня взрыв смешанного с рыданиями смеха. – Хочешь попробовать встать? – спросил он.

– А ты не можешь просто скатить меня с горы?

– Я бы предпочел этого не делать. По пути нам может встретиться ядовитый плющ.

– Ладно. Хорошо, – вздохнула я. Алекс помог мне встать, но я совершенно не могла опереться на больную ногу. Каждое движение вызывало очередную вспышку боли, болезненным разрядом пронзающую мою лодыжку. Довольно быстро я бросила попытки ковылять дальше, снова начала всхлипывать, и мне поспешно пришлось спрятать лицо в ладонях. Я не хотела, чтобы Алекс видел, в какую сопливую развалину я превратилась.

Он попытался погладить меня по плечу, чтобы успокоить, но я начала рыдать только сильнее. Я всегда рыдаю, когда люди пытаются меня утешить.

Алекс притянул меня поближе к себе и заключил в объятия, позволил спрятать лицо у него на груди.

– Мне что, придется сюда вертолет вызывать? – провыла я в его рубашку.

– Мы не настолько далеко ушли.

– Я не шучу. Я вообще на ногу наступить не могу.

– Вот что мы сейчас сделаем, – сказал Алекс. – Я возьму тебя на руки и отнесу вниз. Очень и очень медленно. Вполне вероятно, часто мне придется останавливаться, чтобы передохнуть. Все это время тебе нельзя называть меня Буцефалом и кричать в мое ухо: «Быстрее, лошадка!» Ясно?

Я рассмеялась и кивнула, размазывая по его рубашке слезы.

– И если я узнаю, что ты все это выдумала, только чтобы узнать, соглашусь ли я тащить тебя на руках целый километр вниз по горе, – продолжил он, – я очень рассержусь.

– Насколько по шкале от одного до десяти? – уточнила я, задрав голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Как минимум на семерку.

– Ты невероятно добрый человек.

– Ты имела в виду мягкий, теплый и замечательный во всех отношениях, – поддразнил меня Алекс. Он встал, пошире расставив ноги для устойчивости. – Готова?

– Готова, – подтвердила я, и Алекс Нильсен взял меня на руки и отнес к подножию этой проклятой горы.

Нет. Я совершенно точно не смогла бы его выдумать.

Глава 22

Этим летом

Прикончив две бутылки воды и сорок минут проведя в сувенирном магазине зоопарка, битком набитом плюшевыми верблюдами, мы с Алексом полностью восстановили свои силы. Настало время отправиться к следующему пункту нашей программы.

Кабазонские динозавры были местной достопримечательностью, и выглядели они ровным счетом так, как можно догадаться по названию: две здоровущие скульптуры динозавра, расположившиеся на съезде шоссе посреди бесконечной пустыни штата Калифорния.

Сделал их скульптор, специализирующийся на тематических парках, в надежде привлечь внимание к своей придорожной закусочной. После его смерти скульптуры продали компании, а та построила в хвосте одного из гигантских динозавров креационистский музей и магазин сувениров.

Словом, это была достопримечательность того рода, у которой ты остановишься, только если уже проезжаешь мимо. Ну или к которой ты поедешь специально, если тебе решительно нечем заняться.

– М-да, – произнес Алекс, когда мы выбрались из машины. Припорошенные пылью тираннозавр и бронтозавр возвышались над нами, словно башни. Несколько чахлых кустов и пара колючих пальм, торчащих из песка неподалеку, казались по сравнению с ними совсем крошечными. От времени и солнечного света динозавры выцвели, практически утратив всякий оттенок, и выглядели измученными жаждой, словно не одно тысячелетие ковыляли по этой пустыне, жарясь под безжалостными лучами солнца.

– Действительно, м-да, – согласилась я.

– Наверное, нам стоит сделать несколько снимков? – предложил Алекс.

– Определенно.

Он достал из кармана телефон и терпеливо подождал, пока я займу свое место на фоне динозавров и приму соответствующую позу. Мы сделали парочку приличных фотографий, которые можно было бы выложить в соцсети, и, удовлетворившись этим, я принялась прыгать на месте и размахивать руками, надеясь, что Алекс немного развеселится.

Он улыбнулся, но вид у него был все еще немного изможденный, так что я решила, что лучше будет отойти в тень.

Мы неспешно двинулись к кабазонским динозаврам, пару раз остановившись, чтобы сфотографировать скульптуры динозавров поменьше, выглядывающих из кустарника. Затем мы поднялись по ступенькам, ведущим в сувенирный магазин.

– Что-то непохоже, что мы внутри динозавра, – шутливо пожаловался Алекс.

– Правда ведь? Где гигантский позвоночник? Где кровеносные сосуды? Где мышцы?

– Этому месту я положительный отзыв в интернете не оставлю, – пробормотал он, и я рассмеялась. Алекс мой смех не подхватил, и я неожиданно осознала, насколько плохо здесь работал кондиционер. Ни в какое сравнение с сувенирным магазинчиком зоопарка он не шел. Мы с таким же успехом могли вернуться в адское пекло квартиры Николая.

– Может, нам уйти? – предложила я.

– Господи, да, – выдохнул Алекс, отставляя в сторону фигурку динозавра, которую он держал в руках.

Я проверила время на телефоне. Было только четыре часа дня, а мы уже полностью исчерпали весь мой сегодняшний план увеселительных мероприятий.

Я открыла заметки и принялась выискивать, чем еще мы можем заняться.

– Хорошо, – сказала я, стараясь скрыть всевозрастающую тревогу. – Я придумала. Пошли.

Ботанический сад Муртена. Он, конечно, находится на свежем воздухе, но готова поспорить, что там попрохладнее, чем внутри раскаленного металлического динозавра.

Вот только я не догадалась проверить часы посещения, так что когда мы прибыли на место, то обнаружили, что сад закрыт.

– Летом закрывается в час дня? – недоверчиво прочитала я надпись на воротах.

– Думаешь, это как-то связано с опасно высокой температурой? – предположил Алекс.

– Ладно, – сказала я. – Ладно.

– Может, нам просто домой поехать. Вдруг Николай починил кондиционер.

– Еще рано, – отчаянно возразила я. – Я еще кое-что хотела сделать.

– Ладно, – не стал спорить Алекс. Мы вернулись к машине, но у самой двери я его оттеснила, занимая водительское сиденье. – Что ты делаешь?

– Здесь мне придется повести машину самой, – объяснила я. Он скептически приподнял одну бровь, но молча сел на пассажирское сиденье, а я тем временем открыла GPS-навигатор и вбила в него первый адрес из моего длинного списка под названием «экскурсия по архитектуре Палм-Спрингс».

– Это… отель, – растерянно сказал Алекс, когда мы подъехали к угловатому зданию в стиле фанк, облицованному каменными плитами, и остановились под ярко-оранжевой вывеской.

– Отель «Дел Маркос», – подтвердила я.

– Там внутри… Металлический динозавр? – спросил он. Я нахмурилась.

– Вряд ли. Но весь этот район – он называется Теннис-клаб – целиком состоит из всяких странно выглядящих домиков.

– О, – сказал Алекс. По-видимому, это была вершина его энтузиазма на сегодня.

С упавшим сердцем я вбила в навигатор следующий адрес. Мы ездили по округе еще часа два. Затем мы остановились, чтобы перекусить в дешевом кафе (и там мы зависли еще на час, наслаждаясь кондиционером), а когда вернулись к машине, Алекс решительно отстранил меня от водительского места.

– Поппи, – умоляюще произнес он.

– Алекс, – ответила я.

– Ты можешь сама сесть за руль, если хочешь, – продолжил он, – но меня уже начало укачивать, и я честно не знаю, смогу ли я сегодня вынести еще хоть один странно выглядящий особняк.

– Но ты ведь любишь архитектуру, – жалким голосом произнесла я. Алекс недоуменно прищурился.

– Я… что?

– Когда мы были в Новом Орлеане, ты целый день просто ходил по улицам и указывал мне на окна! Я думала, тебе нравятся дома.

– Указывал на окна?

Я развела руками.

– Я не знаю! Ты просто… Да ты, блин, обожал смотреть на всякие здания!

Алекс устало рассмеялся.

– Я верю, – сказал он. – Может, я и правда люблю архитектуру. Я не знаю. Просто я… правда устал, и еще тут очень жарко.

Я нашарила в сумочке телефон. Николай все еще не сказал ни слова по поводу кондиционера, так что в квартиру возвращаться нельзя.

– Может, в музей авиации сходим?

Я подняла на Алекса взгляд. Он изучающе смотрел на меня, наклонив голову и прищурившись. Затем вяло пригладил волосы и на секунду отвернулся, уперев руку в бедро.

– Поппи, сейчас часов семь вечера, – сказал он. – Не думаю, что музеи еще открыты.

Я вздохнула, признавая свое поражение.

– Ты прав.

Мне ничего не оставалось, кроме как сесть на пассажирское сиденье и молча наблюдать, как Алекс заводит мотор.

Двадцать пять километров спустя у нас спустило шину.

– Боже ты мой, – простонала я, пока Алекс сбавлял скорость и съезжал на обочину.

– Скорее всего, в багажнике есть запасное колесо.

– А ты знаешь, как его менять?

– Да. Я знаю, как поменять колесо.

– Мистер Домовладелец, – сказала я, стараясь звучать игриво. К сожалению, оказалось, что я слишком раздражена и несчастна, и голос у меня вышел скорее сварливым. Алекс проигнорировал мою ремарку и вышел из машины.

– Тебе помочь? – спросила я.

– Можешь мне посветить, – попросил он. – Уже темнеет.

Я вылезла вслед за ним из машины. Алекс открыл багажник, порылся внутри и выругался:

– Запаски нет.

– Эта машина полна стремления разрушить нашу жизнь, – заявила я и пнула автомобиль. – Черт! Мне теперь придется купить этой скульпторше новое колесо, да?

Алекс вздохнул и потер переносицу.

– Мы оплатим его пополам.

– Нет, я не… Я не это имела в виду.

– Я знаю, – раздраженно сказал Алекс. – Но я не позволю тебе покупать все одной.

– Что нам теперь вообще делать?

– Мы вызовем эвакуатор, – сказал он. – Потом закажем домой такси и разберемся со всем завтра.

Так мы и поступили: вызвали эвакуатор. Посидели в тишине на багажнике, пока ждали, когда кто-нибудь приедет. Потом доехали до мастерской вместе с мужчиной по имени Стэн, у которого на каждой руке было вытатуировано по обнаженной леди. Подписали документы и заказали такси. Постояли снаружи на улице, ожидая, пока приедет такси.

Сели в машину к даме по имени Марла, при виде которой Алекс прошептал мне на ухо:

– Она выглядит точь-в-точь как Делалло.

По крайней мере, тут нам было хоть над чем посмеяться.

А потом навигатор Марлы заглючил, и она заблудилась.

Так поездка, которая должна была занять семнадцать минут, растянулась до двадцати девяти. Над этим мы уже не смеялись. Мы вообще не проронили ни слова, только напряженно молчали.

Наконец мы почти добрались до «Дезерт-Роуз». Снаружи уже полностью стемнело, и звездное небо над нашими головами наверняка выглядело просто замечательно, вот только мы были заперты на заднем сиденье машины Марлы, вынужденные вдыхать приторный ароматизатор с запахом сахарного печенья, которым Марла, судя по всему, опрыскала весь салон.

Когда мы попали в пробку, не доехав до «Дезерт-Роуз» всего какой-то жалкий километр, я чуть не заплакала.

– Наверное, там дальше авария, – сказала Марла. – Не могу придумать никакой другой причины, почему движение вдруг встало.

– Хочешь прогуляться? – спросил Алекс.

– Да почему бы и нет, – мрачно ответила я, мы выбрались из машины Марлы, пронаблюдали, как она разворачивает свою «Киа Рио», чтобы уехать восвояси, и отправились по темной дороге домой.

– Ночью я залезу в этот бассейн, – вдруг заявил Алекс.

– Да он закрыт будет, – пробурчала я.

– Тогда я перелезу через забор.

Из моей груди вырвался усталый смешок.

– Ладно. Я в деле.

Глава 23

Пять летних сезонов назад

Сегодня была наша последняя ночь на острове Санибел. Я лежала без сна, прислушиваясь к дождю, барабанящему по крыше, и бесконечно прокручивала в голове прошедшую неделю. Словно выискивала что-то в густом тумане, сияющем и постоянно колышущемся, и никак не могла понять, что же я ищу.

Вот я смотрю на охваченный штормом пляж. Вот мы с Алексом лежим на диване под бесконечный марафон «Сумеречной зоны». Вот бар под названием «БАР», в нем липкие полы и лениво вращающиеся под потолком вентиляторы, и я выхожу из туалета и вижу Алекса, сидящего у барной стойки, читающего книгу, и меня переполняет любовь такая сильная, словно меня вот-вот разорвет, и я пытаюсь отвлечь его от разрыва с Сарой развязным: «Ну привет, морячок!»

А потом мы бежим сквозь ливень к нашей машине, и мы едем под проливным дождем к нашему влажному бунгало, слушая, как скрипят по ветровому стеклу дворники.

Я все ближе и ближе подбиралась к тому, что искала, но стоило мне только протянуть руку – и я возвращалась ни с чем. Словно пыталась поймать танцующий на полу солнечный блик.

Вот Алекс просит меня сфотографироваться и застает врасплох, когда вспышка камеры мигает на счет «два» вместо «три». Мы оба давимся от смеха и стонем, глядя на нашу отвратительную фотографию, спорим, стоит ли ее удалять, и Алекс уверяет меня, что в реальности я выгляжу гораздо лучше, и я говорю ему то же самое.

Потом он говорит: «В следующем году поедем куда-нибудь, где холодно», а я говорю, конечно, договорились.

Вот оно. То, что постоянно ускользало сквозь мои пальцы. Поворотный момент, крошечная деталь в бесконечной ленте памяти, которую я никак не могла разглядеть.

Мы просто смотрим друг на друга. У этого момента нет ни четкого начала, ни конца, и он ничем не отличается от миллионов других похожих на него моментов.

Но именно тогда я впервые подумала: «Я влюблена в тебя».

Совершенно ужасная мысль. Скорее всего, не имеющая никакого отношения к действительности. Опасная территория, на которую не следует заходить.

Я разжала пальцы, позволяя воспоминанию ускользнуть в глубины памяти, словно его и не было.

Но даже тогда моя ладонь все еще продолжала гореть как от ожога, словно в подтверждение – этот момент был, и я только что его коснулась.

Глава 24

Этим летом

Наша квартира превратилась в седьмой круг Ада, и совершенно ничего не указывало на то, что Николай сюда заходил. Я удалилась в ванную, переоделась в купальник и мешковатую футболку, а потом написала ему еще одно гневное сообщение, в котором требовала держать меня в курсе происходящего.

Закончив переодеваться в гостиной, Алекс постучался в дверь, и мы, схватив полотенца, поспешили к бассейну.

Сначала мы прокрались проверить ворота.

– Закрыто, – сообщил Алекс, но меня это не особо волновало: я только что обнаружила проблему покрупнее.

– Какого. Черта.

Он поднял взгляд и увидел то же, что и я: пустое бетонное дно бассейна.

В этот момент за нашей спиной кто-то ахнул.

– Милый, я же говорила, что это они!

Мы с Алексом разом обернулись и встретились взглядом с дочерна загорелой парой среднего возраста. Перед нами стояла женщина с ярко-красными волосами, в белых брюках-капри и сияющих стразами сандалиях на платформе. Рядом с ней стоял толстошеий мужчина с бритой налысо головой и сдвинутых на затылок солнцезащитных очках.

– Говорила, крошка, – подтвердил он.

– Молодоже-е-ены! – пропела женщина и заключила меня в объятия. – Почему вы не сказали нам, что едете в Спрингс?

Только тогда до меня дошло. Это были Муженек и Женушка, с которыми мы вместе разделили поездку из аэропорта.

– Ого, – произнес Алекс. – Привет. Как дела?

Неоново-оранжевые ногти Женушки ослабили на мне свою хватку, и она выпустила меня из объятий, чтобы неопределенно взмахнуть в воздухе рукой.

– Ну, знаете… Все было весьма неплохо, пока не случилась эта ерунда. Я про бассейн.

Муженек утвердительно хмыкнул.

– А что случилось? – спросила я.

– Диарея! Какого-то малыша пронял понос прямо в бассейне. И, судя по всему, проняло его неслабо, потому что в итоге пришлось спустить всю воду. Нам пообещали, что он откроется завтра утром! – Женушка нахмурилась. – А завтра мы вообще-то уезжаем в Джошуа-Три.

– Здорово! – восхитилась я. Было затруднительно изображать веселую и оживленную беседу, когда на самом деле я ощущала, как моя душа медленно съеживается и умирает внутри пустой оболочки моего бренного тела.

– Мы выиграли бесплатное проживание в гостинице, – подмигнула она мне. – Я вообще удачливая.

– Очень, – подтвердил Муженек.

– И я не просто так это говорю! – не унималась Женушка. – Несколько лет назад мы выиграли в лотерею – не многомиллионый выигрыш, конечно, но все равно кругленькую сумму. И клянусь, с тех пор я постоянно выигрываю во всех лотереях, розыгрышах и конкурсах, в каких только участвую!

– Чудесно, – произнес Алекс. Его душа, кажется, тоже медленно съеживалась и умирала.

– Как бы то ни было! Мы, пожалуй, пойдем и оставим вас дальше вить свое любовное гнездышко, – она подмигнула снова. А может, ее накладные ресницы просто склеились? Точно сказать было трудно. – Даже поверить не могу, как удачно, что мы остановились в одном и том же месте!

– Удачно, – повторил Алекс отрешенным голосом человека, которого давно уже преследовала длительная полоса неудач. – Да.

– Мы живем в таком крошечном мире, да? – сказала Женушка.

– О да, – согласилась я.

– В общем, наслаждайтесь поездкой! – Она стиснула наши плечи, Муженек одобрительно нам кивнул, и они удалились. Мы же остались стоять перед пустым бассейном.

– Попробую еще раз позвонить Николаю, – сказала я после непродолжительного молчания.

Алекс ничего не ответил.

Мы вернулись наверх. В квартире было уже за тридцать градусов. Не метафорические за тридцать, а вполне себе реальные. Свет в квартире мы не включали, оставив гореть только плафон в ванной, словно любая лишняя лампочка могла разогреть воздух до всех сорока градусов.

Алекс молча встал посреди комнаты, и выглядел он несчастным. Было слишком жарко для того, чтобы сидеть – было слишком жарко вообще хоть к чему-то прикасаться.

Воздух казался сухим и жестким. Я беспрерывно звонила Николаю, вышагивая по квартире взад-вперед.

Когда он в четвертый раз сбросил мой вызов, я яростно завопила и бросилась на кухню за ножницами.

– Что ты делаешь? – спросил Алекс. Я пронеслась мимо него на балкон и отчаянно принялась резать пластиковую пленку. – Это не поможет, – сказал он. – На улице так же жарко, как и внутри.

Но к тому времени меня уже было ничем не успокоить. Я прорубалась через пластик, отрезая от него одну полоску за другой, и злобно бросала их на землю. Наконец от пленки осталась только половина, но Алекс был прав. Это вообще никак не помогло.

Было так жарко, что я чуть ли не плавилась. Громко топая, я прошла в ванную и плеснула в лицо холодной водой.

– Поппи, – сказал Алекс. – Думаю, нам нужно поехать в отель.

Я покачала головой, слишком расстроенная и рассерженная, чтобы вымолвить хоть слово.

– Нам придется, – сказал он.

– Все должно было быть не так, – выдавила я. Мой глаз внезапно пронзила острая боль.

– О чем ты?

– Мы должны были делать все, как раньше! – сказала я. – Мы должны были экономить и… и справляться с ударами судьбы.

– Мы перенесли уже предостаточно ударов, – продолжал настаивать Алекс.

– Отель стоит денег! А мы и так уже должны отдать две сотни за колесо для этой идиотской машины!

– Знаешь, что еще стоит денег? – спросил Алекс. – Попасть в больницу! Мы умрем, если здесь останемся.

– Все должно было быть не так! – полузадушенно выкрикнула я, словно заевшая пластинка.

– Тут уже ничего не поделаешь! – огрызнулся он.

– Я просто хотела, чтобы все было как раньше!

– Ничего уже не будет как раньше! – рявкнул Алекс. – Мы не можем быть как раньше, ясно? Все теперь по-другому, и мы не можем этого изменить, так что хватит! Хватит силой пытаться вернуть нашу дружбу такой, какой она была! Этого никогда не произойдет! Мы изменились, так что хватит притворяться, что это не так!

Его голос оборвался, и он застыл посреди комнаты: зрачки расширены, зубы плотно сжаты.

Слезы потекли по моему лицу, затуманивая взор. Грудь разрывало от боли, словно кто-то распилил меня пополам. Мы просто стояли в темноте и смотрели друг на друга, тяжело дыша.

А потом тишину что-то нарушило. Низкий, далекий грохот, а потом тихое: кап-кап-кап.

– Ты слышишь? – хрипло спросил Алекс. Я неуверенно кивнула, и грохот раздался снова, уже ближе и отчетливее. Я поймала взгляд его диких, отчаянных глаз. Полагаю, сейчас я выглядела не лучше.

Не сговариваясь, мы бросились на балкон.

– Твою мать. – Я протянула руки, ловя крупные капли дождя, и расхохоталась. Алекс рассмеялся следом за мной.

– Так. – Он голыми руками принялся срывать с балкона оставшуюся пластиковую пленку, и я принялась ему помогать, вооружившись забытыми на столике ножницами. В четыре руки мы быстро расправились с пленкой, отбрасывая крупные обрывки прямо через плечо, и наконец балкон был свободен, и ливень беспрепятственно лил прямо на нас. Мы задрали головы, подставив лица под прохладные струи дождя. Я снова рассмеялась, и когда я взглянула в лицо Алексу, он улыбался в ответ.

Потом, правда, его широкая улыбка сменилась выражением беспокойства.

– Прости меня, – тихо сказал он. – Я имел в виду…

– Я знаю, что ты имел в виду, – сказала я. – И ты прав. Как раньше, быть уже ничего не может.

Он напряженно прикусил нижнюю губу.

– Ну… А ты действительно этого хотела бы?

– Я просто хочу… – я передернула плечами.

Тебя, думаю я.

Тебя.

Тебя.

Тебя. Ну же. Скажи это.

Я затрясла головой.

– Я не хочу больше тебя терять.

Алекс протянул руки, и я сделала шаг вперед, позволив ему поймать меня за бедра и притянуть к себе. Я крепко прижалась к его мокрой от дождя футболке, а он обнял меня и приподнял в воздух. Мне пришлось встать на цыпочки, и так мы и стояли: Алекс, уткнувшийся носом мне в шею, и я, зарывшаяся лицом ему в грудь. По моим плечам струилась вода, уже успевшая пропитать футболку насквозь.

Я крепче обняла его за талию, и по телу моему пробежала дрожь, когда руки Алекса скользнули чуть выше по моей спине и замерли прямо напротив застежки моего купальника.

Я вдохнула его запах. Он пах ошеломляюще приятно, несмотря на то, что весь день мы обливались потом под палящим солнцем. Приятно было к нему прижиматься всем телом. Приятно было чувствовать его под своими руками.

От переизбытка эмоциональных переживаний – сначала полный неудач день, да еще и наша ссора, а потом этот восхитительный прохладный дождь и тепло Алекса в моих объятиях – я чувствовала, как голова у меня стала совсем легкой, будто пустой. Мир покачивался и кружился вокруг, и казалось, в эту секунду мне дозволено делать все.

Мои ладони скользнули по его шее, пальцы зарылись в спутанные волосы. Алекс отстранился – совсем чуть-чуть, только для того, чтобы взглянуть мне в глаза. Лицо у него спокойное, словно все напряжение и беспокойство смыло дождем так же, как дождь вымыл страх и отчаяние из меня самой.

– Ты меня не потеряешь, – сказал он, едва перекрывая стук дождя. – Пока ты хочешь видеть меня рядом с собой, я никуда не уйду.

Я попыталась сглотнуть вставший в горле комок, но он никуда не делся, прочно встав на пути у рвущегося наружу признания. Я не могу ему рассказать, так ведь? Мы рассказывали друг другу обо всем, но есть слова, которые не получится взять обратно, и есть поступки, которые, раз сделав, уже не исправить.

Алекс протянул руку, чтобы осторожно убрать с моих глаз влажную кудряшку и нежно заправить за ухо. Комок в горле медленно таял, и с губ моих наконец сорвалась правда, которую я так тщательно скрывала все это время.

– Я всегда хочу тебя, Алекс, – прошептала я. – Всегда.

В неверном сумеречном свете его глаза сверкали, словно в них отражалось мерцание звезд, линия его рта смягчилась. Он склонился вперед, прижавшись лбом к моему лбу, едва ощутимым, нежным касанием провел ладонью по моей щеке. Все мое тело ощущалось тяжелым и неповоротливым, желание обволакивало меня со всех сторон, придавливало к земле, словно неподъемное одеяло. Наши носы соприкоснулись. Мы медленно тянулись друг к другу, не до конца уверенные, что делаем.

Несколько тягучих мгновений мы стояли так, замерев, давая друг другу последний шанс отстраниться, так и не преодолеть последнее расстояние, отделяющее нас от поцелуя.

Я слушала прерывистое дыхание Алекса, чувствовала, как он прижимается ко мне, как его губы приоткрываются и как он склоняется все ближе, все еще нерешительно медля, – и окончательно позабыла, почему я вообще пыталась этому противостоять.

Мы – как магниты, которых тянет друг к другу, как бы тщательно мы ни пытались соблюдать дистанцию.

Алекс скользнул ладонью по моей щеке, осторожно запрокинув мне голову, и наши носы снова соприкоснулись, рты жадно хватали воздух, пробуя его на вкус, но не решаясь преодолеть последний сантиметр.

Каждый его вдох тихим шепотом щекотал мою нижнюю губу. Каждый мой прерывистый вдох притягивал его все ближе.

Этого не должно было случиться, проносится у меня в голове туманная мысль.

А потом еще одна, громче и четче: это должно было случиться.

Это должно произойти.

Это произойдет прямо сейчас.

Глава 25

Четыре летних сезона назад

В этом году все должно было быть совсем по-другому. Я работала в журнале «Отдых + Покой» уже полгода и за это время побывала в Марракеше и Касабланке, Мартинборо и Куинстауне, Сантьяго и Западной Исландии.

И это не говоря о куче американских городов, куда меня успела отправить редакция.

Эти поездки были ничуть не похожи на путешествия, в которые мы с Алексом ездили вдвоем. Впрочем, когда я предложила ему совместить наш отпуск с моей рабочей командировкой, то решила этого не упоминать. Мне хотелось увидеть его реакцию, когда мы появимся в нашем первом отеле, волоча за собой дешевые, побитые временем чемоданы, а встретят нас с шампанским и чуть ли не фанфарами.

Четыре дня в Швеции. Еще четыре – в Норвегии.

Места, конечно, не то чтобы очень холодные, но, по крайней мере, прохладные. К тому же я написала Лите, девушке с байдарками, и та дала мне контакты своей невестки, эмигрировавшей в Норвегию. С тех пор та каждую неделю присылала мне на почту новые идеи, чем можно заняться в Осло. В отличие от Литы, память у Дани была феноменальной: она легко вспомнила каждый поразивший ее ресторан и с невероятной точностью проинструктировала меня, что именно там стоит заказывать. В одном из писем она даже проранжировала местные фьорды по множеству критериев (а именно: красота, многолюдность, размер, удобство расположения, виды по дороге к труднодоступному/легкодоступному фьорду).

Я-то ожидала, что Дани максимум предоставит мне список каких-нибудь интересных национальных парков и, может быть, назовет парочку баров. В целом это она тоже сделала – в своем первом письме. Но письма так и не заканчивались: каждый раз, когда Дани вспоминала еще о чем-то, что нам «совершенно необходимо увидеть!», моя коллекция пополнялась очередным списком.

В своей речи она часто использовала восклицательные знаки. Я всегда считала, что люди слишком увлекаются восклицательными знаками в попытке казаться дружелюбными и продемонстрировать свой жизнерадостный настрой, но каждое предложение Дани почему-то читалось как команда.

«Обязательно закажите аквавит!»

«И убедитесь, что пьете его при комнатной температуре! Можно вместе с пивом!»

«Заедьте за аквавитом комнатной температуры по дороге в музей драккаров! НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПРОПУСТИТЕ!»

Каждый новый восклицательный знак словно бы ввинчивался мне прямо в мозг. Я бы, наверное, боялась нашей грядущей встречи, но каждое письмо Дани подписывала «люблю, целую», и это было абсолютно очаровательно. Так что я не сомневалась: Дани нам понравится. Ну или она понравится мне, а Алекса приведет в ужас, точно тут не скажешь.

Так или иначе, я еще никогда в жизни так не предвкушала грядущую поездку.

В Швеции был один отель, полностью сделанный изо льда. Назывался он (по некоей совершенно необъяснимой причине) «Ледяной отель». Наш с Алексом скромный бюджет ни за что не позволил бы там остановиться, если к делу не подключится финансирование «О + П». Я неистово потела все утро перед грядущим совещанием со Свапной – и, естественно, не потому что мне было жарко, а потому что я ужасно нервничала. Конечно, Алекс не будет устраивать трагедию, если нам придется поехать на очередной жаркий пляжный курорт, просто с тех пор, как я прознала об этом ледяном отеле, мне очень хотелось показать его Алексу. Я знала, что для него это будет идеальным сюрпризом.

На совещании я рассказала об идее для своей статьи с названием «Где остыть в жару», и глаза Свапны одобрительно сверкнули.

– Вдохновляюще, – произнесла она. Несколько моих более опытных коллег-журналистов тихо повторили это слово, передавая его по цепочке. Я не так давно работала в редакции, чтобы понимать, что именно она имеет в виду под этим словом, но я уже знала, что Свапна презирает все трендовое, так что я догадалась, что «вдохновляюще» – это прямая противоположность слову «тренд».

Словом, Свапна всецело поддержала мою идею, а это значило, что теперь мне разрешено тратить немыслимое количество денег. Конечно, технически я не могла купить Алексу билет на самолет или оплатить обед, да даже билет в музей мне ему покупать было запрещено, но в путешествии от имени «О + П» есть одно неоспоримое преимущество – все всегда тебе рады. Тебе приносят шампанское, которое ты не заказывала, в ресторане тебе обязательно подадут комплимент от шеф-повара, и в целом жизнь становится немножко ярче и проще.

Еще, конечно, с нами в поездку должен будет отправиться фотограф. Но пока все встреченные мной фотографы были как минимум приятными в общении людьми, а часто – так и вовсе веселыми ребятами, а самое главное, что в поездке они, как и я, предпочитали наслаждаться своей независимостью. Мы встречались, обсуждали предстоящие съемки, а потом расходились по своим делам. И хоть я еще не работала с фотографом, которого мне поставили в пару – все эти полгода у нас совершенно не совпадал график, – особо я на этот счет не волновалась. Гаррет, наш новый журналист, сказал,    что Трей просто отличный парень, и я была склонна верить ему на слово.

До поездки оставалось несколько недель, и все это время мы с Алексом оживленно переписывались, хотя и ни разу не обсудили предстоящее путешествие. Я сразу сказала, что обо всем позабочусь и что вообще это сюрприз, и если он что-нибудь о нем узнает, то весь эффект пойдет насмарку. Алекс не спорил. Вместо этого он постоянно рассказывал о своей маленькой черной кошке, Фланнери О’Коннор. Мой телефон был полон фотографий, изображавших, как она сидит в ботинке, как выглядывает из кухонного шкафчика и как растянулась во всю свою маленькую длину на книжной полке.

«Она напоминает мне тебя», – иногда говорил он.

«Это из-за когтей?» – спрашивала я в ответ. Или «Это из-за клыков?», или «Это из-за блох?», и каждый раз Алекс отвечал мне одним и тем же коротким сообщением, состоящим из двух слов:

«Крошечный боец».

Каждый раз в моем животе разливалось приятное теплое ощущение, а сердце в груди начинало трепетать. В голове у меня всплывало одно и то же воспоминание: как Алекс накидывает мне на голову капюшон, плотно затягивает завязки, и, широко улыбаясь, тихо шепчет: «Какая ты миленькая».

За неделю до поездки я то ли подхватила ужасную простуду, то ли у меня началась совершенно дикая аллергия на пыльцу. Нос у меня был постоянно забит, и единственным исключением были те моменты, когда из него начинало течь. Горло болело, словно ободранное наждачкой, и во рту стоял неприятный привкус. Голова ныла, словно что-то распирало ее изнутри, и каждое утро я вставала с постели, чувствуя себя абсолютно вымотанной. Но жара у меня не было, а осмотревший меня доктор сообщил, что горло у меня в порядке и никаких признаков ангины нет, так что я продолжила работать. До вылета мне нужно было переделать еще массу дел, не важно, кашляю ли я каждые пять минут или нет.

За три дня до вылета мне приснился сон: будто бы Алекс звонит, чтобы рассказать, что он вновь сошелся с Сарой и не может поехать со мной в отпуск.

Я проснулась, чувствуя подступившую к горлу тошноту. Весь день я тщетно пыталась выбросить этот сон из головы.

В полтретьего дня Алекс прислал мне фотографию Фланнери.

«Ты вообще скучаешь по Саре?» – спросила я.

«Иногда, – ответил он. – Но не особо».

«Пожалуйста, не отменяй нашу поездку», – попросила я, потому что сон серьезно давил мне на нервы.

«Почему я вдруг должен отменить нашу поездку?» – спросил он.

«Не знаю, – сказала я. – Просто я очень боюсь, что это произойдет».

«Для меня Летнее Путешествие – это главное событие в году», – написал Алекс.

«И для меня тоже».

«Даже сейчас, когда ты и так все время путешествуешь? Тебе еще не надоело?»

«Мне это никогда не надоест, – написала я. – Ничего не отменяй».

Он прислал мне еще одну фотографию Фланнери О’Коннор, сидящей в его уже сложенном чемодане.

«Крошечный боец», – написала я.

«Я ее очень люблю», – сказал Алекс, и хотя я знала, что он говорит о своей кошке, мое тело все равно охватило теплое, трепещущее чувство.

«Не могу дождаться, когда тебя увижу», – написала я. Почему-то внезапно эта совершенно обычная фраза показалась мне невероятно смелой и даже рискованной.

«Я знаю, – написал он в ответ. – Я только об этом и думаю».

В ту ночь я долго не могла уснуть. Просто лежала в кровати, а в голове у меня бесконечно крутились лихорадочные мысли, словно заезженная пластинка.

Когда я проснулась утром, то поняла, что у меня и правда лихорадка. Что горло у меня опухло и болит куда сильнее, чем раньше, что в голове у меня глухо пульсирует боль, что дышать мне тяжело, что ноги у меня болят, и я никак не могу согреться, сколько бы одеял я на себя ни натягивала.

Если поначалу я надеялась, что если сегодня я отдохну, то на следующее утро мне станет лучше, то к вечеру стало окончательно ясно, что завтра я ни за что не смогу сесть в самолет. У меня была температура под тридцать девять.

Мы забронировали кучу всего, и было уже слишком поздно, чтобы нам оформили возврат. Завернувшись в одеяло и трясясь в ознобе, я написала Свапне на рабочую почту письмо, в котором объяснила сложившуюся ситуацию.

Я не знала, что мне делать. Не знала, не уволят ли меня за это.

Если бы я не чувствовала себя настолько отвратительно, я бы расплакалась.

«Завтра же утром сходи к врачу», – сказал мне Алекс.

«Может, у меня просто простуда обострилась, – написала я. – Может, если ты полетишь без меня, то я смогу через пару дней присоединиться».

«Ты уже давно болеешь. Тебе бы не стало настолько плохо из-за обычной простуды, – возразил он. – Пожалуйста, Поппи, сходи к врачу».

«Я схожу, – пообещала я. – Мне так жаль».

Тогда я и заплакала. Потому что если я не смогу отправиться в эту поездку, то, скорее всего, я не увижу Алекса еще целый год. Написание докторской и работа учителем отнимала почти все его свободное время, а я так часто ездила в командировки, что уже почти не жила в своей собственной квартире. В Линфилд я заглядывала и того реже. На это Рождество маме удалось убедить папу приехать ко мне в Нью-Йорк, и даже братья согласились заглянуть на денек-другой. Это было и впрямь удивительно – с тех пор, как они переехали в Калифорнию (Паркер устроился писать сценарии для сериалов в Лос-Анджелесе, а Принс теперь работал в игровой компании в Сан-Франциско), они наотрез отказывались посещать Нью-Йорк, словно подписав рабочие контракты, заодно поклялись вступить в извечную борьбу между нашими двумя штатами.

Когда я заболевала, то каждый раз мечтала очутиться в Линфилде. Просто лежать в своей детской комнате, завернувшись в бледно-розовое одеяло, которое сшила мама, когда была мною беременна, и рассматривать стены, заклеенные винтажными постерами о путешествиях. И чтобы мама приносила мне горячий суп, и подавала градусник, и проверяла, пью ли я достаточно воды, и давала мне ибупрофен, чтобы сбить температуру.

В такие моменты я ненавидела свою минималистичную обстановку. Я ненавидела нескончаемый гул городского шума, проникающий сквозь стекла и эхом отражающийся от стен. Я ненавидела светло-серое постельное белье, которое так долго выбирала. Я ненавидела свою аккуратную мебель, косящую под датский стиль, которая появилась в моем доме с тех пор, как я устроилась на работу и стала Большой девочкой – так меня теперь называл папа.

Я хотела, чтобы меня окружали безделушки. Хотела абажур в цветочек, и чтобы на клетчатом диване, укрытом колючим шерстяным одеялом, лежали разномастные подушки. Я хотела, чтобы у меня был старый грязно-белый холодильник, увешанный кошмарными магнитиками из Гатлинберга и Кингс-Айленда, чтобы везде висели мои детские рисунки и наши семейные фотографии, где от вспышки все выглядят плоскими и красноглазыми, хотела увидеть, как мимо проходит кошка в подгузнике и задумчиво врезается в стену.

Я хотела быть не одна, и я хотела, чтобы каждый вдох не давался мне с таким мучением.

В полшестого утра Свапна ответила на мое письмо.

«Иногда такое случается. Не стоит себя ни за что корить. Впрочем, насчет возврата средств ты права – так что не стесняйся предложить своему другу воспользоваться номером, который ты забронировала. Перешли мне еще раз свой маршрут, чтобы мы могли отправить Трея на съемки. Полетишь за ним, когда почувствуешь себя лучше.

И вот еще, Поппи. Когда подобное случится снова (а оно обязательно случится), не стоит так сильно извиняться. Ты не в ответе за свою иммунную систему. И могу тебя уверить, когда твои коллеги мужского пола вынуждены отменить поездку, они не высказывают никаких признаков вины и не думают, что меня подвели. Не стоит давать людям повода обвинить тебя за то, что ты не можешь контролировать. Ты чудесный журналист, и нам повезло, что ты работаешь в нашей редакции.

А теперь запишись на прием к врачу и насладись необходимым тебе Отдыхом и Покоем. Мы обсудим наши планы, когда ты выздоровеешь».

Я бы, наверное, даже почувствовала облегчение, но мне было слишком плохо, чтобы радоваться. Сам факт существования причинял мне невыносимые страдания, а мир вокруг казался подернутым туманной дымкой.

Я сделала скриншот письма и отправила его Алексу.

«Повеселись там!!! – написала я. – Я попробую встретиться с тобой в Швеции!»

К тому времени, как я закончила, у меня уже кружилась голова только при одной мысли о том, чтобы вылезти из постели. Я отложила телефон в сторону и закрыла глаза, соскользнув в сон, словно в бесконечный темный колодец, пожирающий меня целиком.

В этом сне не было ничего мирного. Это был сон, который постоянно зацикливался, перед глазами у меня мелькали картинки, в ушах звучали обрывки предложений, и все это повторялось раз за разом, обрываясь и начинаясь снова еще до того, как сновидения успели обрести хоть какой-то смысл. Я ворочалась в кровати, иногда просыпаясь на несколько секунд. Наяву мне было холодно, неудобно и больно, но только я успевала все это ощутить, как тут же снова проваливалась в мутный обморочный сон.

Мне снилась гигантская черная кошка с голодными глазами. Мы бегали с ней кругами – я от нее, а она – вслед за мной, и мы бежали до тех пор, пока мне не переставало хватать воздуха и я не замедляла шаг, не в силах идти дальше. Тогда кошка прыгала вперед, сбивая меня с ног, и я просыпалась, на несколько секунд приходя в сознание, а затем засыпала снова, и все начиналось заново.

Мне нужно к доктору, мелькала у меня мысль, но сейчас я не могла даже сесть.

Я не могла есть. Не могла пить. Я даже не могла встать в туалет.

День пролетел незаметно: просто в определенный момент я открыла глаза, и темно-золотой закатный свет заливал мою комнату. Затем я моргнула, и свет померк, сменившись бархатистыми сумерками. В моей голове что-то оглушительно гремело, да так громко, что каждый стук отзывался в моем теле острой болью.

Я перевернулась на спину и попыталась накрыть голову подушкой, но стук не прекратился.

Он стал только громче. Мне казалось, что я слышу свое имя, но как-то искаженно, едва различимо, и имя это сливалось в оглушительную неразборчивую музыку.

Поппи! Поппи! Поппи, ты дома?

На прикроватном столике задребезжал телефон, оглушительно вибрируя. Я решила не обращать на это внимания, но он все продолжал и продолжал звонить, замолкал и начинал трезвонить снова, и на третий раз я перекатилась на спину и попробовала вглядеться в экран. Буквы сливались и перетекали друг в друга, смешиваясь, будто растаявшее мороженое.

Александр Великий написал мне с десяток сообщений, и последнее из них гласило: «Я здесь! Впусти меня!»

Я не могла понять, что это значит. Я слишком плохо соображала, чтобы выцепить из этой фразы хоть какой-то смысл, и мне было слишком холодно, чтобы меня вообще это волновало.

Телефон зазвонил снова, но я не знала, смогу ли я говорить. Горло опухло и сжалось, с трудом пропуская воздух.

Снова раздался грохот, снова тот же голос звал меня по имени, и туман в моей голове наконец-то немного рассеялся. Кусочки головоломки встали на место.

– Алекс, – пробормотала я.

– Поппи! Ты здесь? – кричал он, барабаня по двери.

Наверное, я снова сплю. Иначе с чего я взяла, что я смогу доползти до двери? Я, наверное, снова сплю, а значит, если я открою дверь, то за ней меня будет ждать огромная черная кошка, на спине которой восседает Сара Торвал.

Но, может, и нет. Может, за дверью меня ждет Алекс, и я смогу затащить его внутрь, и…

– Поппи, пожалуйста, отзовись! С тобой все в порядке? – громко сказал Алекс по другую сторону двери.

Я сползла с кровати, накинув на плечи пуховое одеяло, и потащилась к двери. Ноги у меня были слабыми и шаткими.

Я долго возилась с замком непослушными пальцами, но в конце концов все-таки смогла отодвинуть задвижку, и дверь распахнулась, словно по волшебству. В конце концов, именно так сны и устроены.

Только когда я воочию увидела стоящего в дверном проеме Алекса – рука все еще лежит на дверной ручке, потрепанный чемодан маячит за спиной, – я признала, что, возможно, это все же не сон.

– Боже, Поппи. – Он шагнул за порог и положил холодную ладонь на мой липкий лоб. – Ты вся горишь.

– Ты в Норвегии, – с трудом прохрипела я.

– Там меня точно нет. – Он затащил в квартиру свой чемодан и закрыл дверь. – Когда ты в последний раз принимала ибупрофен?

Я покачала головой.

– Ты его что, не пила? – сказал он. – Черт, Поппи. Ты же должна была к врачу пойти.

– Я не знала как.

Прозвучало это очень глупо. Мне двадцать шесть лет, у меня работа на полную ставку и оплаченная медицинская страховка, я снимаю квартиру и выплачиваю кредит за учебу, я, в конце концов, живу одна в Нью-Йорке, но с некоторыми вещами я все еще не хотела иметь дела в одиночестве.

– Все хорошо. – Алекс осторожно притянул меня поближе к себе. – Давай-ка уложим тебя обратно в кровать и попробуем сбить температуру.

– Мне нужно в туалет, – слезливым голосом сказала я, а потом призналась: – И возможно, один раз я уже не дотерпела.

– Хорошо, – спокойно сказал Алекс. – Иди в туалет. Я пока найду тебе чистую одежду.

– Мне нужно сходить в душ? – спросила я, совершенно беспомощная. Мне нужно было, чтобы кто-то дал мне точную инструкцию, что именно я должна делать. Как когда-то в детстве, когда я не шла в школу и оставалась дома, и просто сидела и весь день смотрела мультики, пока мама не говорила, что мне пора пообедать.

– Я не уверен. Я посмотрю в интернете. Пока просто иди в туалет.

Я кое-как смогла дотащиться до ванной, сбросила на пол одеяло и села на унитаз, не закрывая дверь. Меня колотило в ознобе, но я слышала, как в соседней комнате ходил Алекс, и это меня успокаивало. Тихо открывались шкафчики. Щелкнула газовая плита, потом звякнул чайник.

Закончив заниматься своими таинственными делами, Алекс зашел меня проведать. Я так и сидела на унитазе со спущенными к щиколоткам шортами.

– Кажется, ты можешь сходить в душ, если хочешь, – сказал он и включил воду. – Только, пожалуй, не мой голову. Не знаю, правда ли это, но бабушка Бетти всегда говорит, что если намочить голову, то можно заболеть. Ты уверена, что не упадешь?

– Я быстро, – уверила я его. Мое тело вдруг показалось мне неприятно липким, и я почти окончательно уверилась, что успела обмочиться. Скорее всего, позже мне станет очень стыдно, но прямо сейчас ничего уже не могло меня унизить. Я просто очень радовалась, что Алекс здесь, со мной.

На краткое мгновение на его лице застыло неуверенное выражение.

– Тогда просто залезай в душ. Я буду здесь, недалеко, и если тебе станет хуже, просто скажи мне, ладно? – Он повернулся ко мне спиной, и я, собрав последние силы, поднялась на ноги и стянула с себя влажную пижаму. Потом я забралась под горячую воду и задернула занавеску, дрожа под струями душа.

– Ты в порядке? – тут же спросил Алекс.

– Угум.

– Я побуду здесь, хорошо? – сказал он. – Если тебе что-то понадобится, просто скажи.

– Угум.

Меня хватило всего на пару минут. Я выключила воду, и Алекс передал мне через занавеску полотенце. После душа мне стало еще холоднее, чем прежде, и наружу я выбралась, яростно стуча зубами.

– Держи. – Он обернул еще одно полотенце вокруг моих плеч и принялся осторожно их растирать, пытаясь меня согреть. – Пойдем. Посидишь в комнате, пока я меняю тебе постель, хорошо?

Я кивнула, и Алекс усадил меня в плетеное антикварное кресло с павлином, стоящее в углу моей спальни.

– Где у тебя постельное белье?

– Верхняя полка, – указала я на шкаф.

Алекс достал белье и передал мне аккуратно сложенные чистые пижамные штаны и футболку. Поскольку я не имею привычки складывать свою одежду, предпочитая просто закидывать ее в шкаф, очевидно, Алекс сделал это самостоятельно. Он вообще всегда машинально начинал приводить все в порядок.

Отдав одежду, Алекс целомудренно повернулся ко мне спиной и принялся возиться с кроватью, а я сбросила полотенца на пол и оделась.

Потом он перестелил белье, приподнял уголок одеяла, и я скользнула под него, позволив заботливо меня укутать. На кухне засвистел чайник, но когда Алекс встал, чтобы уйти, я отчаянно схватила его за руку. Тепло и долгожданное чувство чистоты опьянило меня, и я совсем перестала что-либо соображать.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Поппи, я мигом вернусь, – уверил он меня. – Нужно принести тебе лекарство.

Я кивнула и выпустила его руку. Вскоре Алекс и правда вернулся, принеся с собой стакан воды и сумку из-под ноутбука. Он присел на край кровати и принялся аккуратно расставлять на прикроватном столике многочисленные коробочки с лекарствами.

– Я не знал, какие у тебя симптомы, – объяснил он. Я дотронулась до груди и попыталась объяснить, как тяжело мне дышать и каким забитым кажется мне мое горло.

– Понял, – Алекс выбрал коробочку, вытряхнул на ладонь две таблетки и передал мне их вместе со стаканом воды.

– Ты ела? – спросил он, когда я проглотила таблетки.

– Вроде бы нет.

Он слабо улыбнулся.

– Я захватил по дороге немного еды, чтобы мне не пришлось снова уходить. Суп тебя устроит?

– Почему ты такой добрый? – прошептала я. Некоторое время Алекс молча меня рассматривал, а потом наклонился и поцеловал в лоб.

– Думаю, чай уже готов.

Алекс принес мне куриный суп с лапшой, еще стакан воды и чай. Он установил таймер, чтобы точно знать, когда мне пора принимать следующую порцию лекарств, и каждые два часа мерил температуру.

Спала я без снов, и каждый раз, когда просыпалась, Алекс был рядом, сидел на кровати, вполглаза задремав. Стоило мне пошевелиться, он поднимал голову, зевал и переводил на меня взгляд.

– Как ты? – неизменно спрашивал он.

– Лучше, – отвечала я. Не уверена, что мне было лучше физически, но, по крайней мере, когда Алекс был рядом, мне было спокойно и тепло. Но сказать я могла не больше пары слов зараз, так что приходилось удовлетворяться короткой версией ответа.

Утром Алекс помог мне спуститься по лестнице и сесть в такси, и мы отправились к доктору.

Пневмония. У меня была пневмония. К счастью, не настолько сильная, чтобы пришлось лечь в больницу.

– С антибиотиками и надежным уходом она поправится в два счета, – сказал доктор Алексу. Со мной сейчас говорить было довольно бессмысленно – я едва была способна уловить смысл его слов.

Алекс отвез меня домой и сказал, что ему нужно снова уйти. Мне ужасно не хотелось его отпускать, настолько, что я готова была умолять его остаться, но я слишком устала, чтобы хотя бы попытаться. К тому же я считала, что он заслужил перерыв после того, как всю ночь изображал мою сиделку.

Вернулся Алекс полчаса спустя, принеся с собой желе в стаканчиках, мороженое, яйца и суп, а также кучу разнообразных витаминов и специй, которые мне даже в голову не приходило покупать.

– Бетти говорит, что цинк должен помочь, – сказал он, вручая мне горсть витаминов, стаканчик красного желе и еще один стакан воды. – Еще она сказала положить в твой суп корицы, так что, если на вкус это будет просто ужасно, я тут ни при чем.

– Как ты тут оказался? – попыталась выяснить я.

– Мой рейс в Норвегию был с пересадкой в Нью-Йорке, – объяснил он.

– Так что, – сказала я. – Ты запаниковал и уехал из аэропорта вместо того, чтобы сесть на следующий самолет?

– Нет, Поппи, – ответил он. – Я прилетел сюда к тебе.

Я тут же начала плакать.

– Я хотела показать тебе отель, сделанный изо льда.

На его губах промелькнула улыбка.

– Не могу понять, бредишь ты или нет.

– Нет, – я зажмурилась, чувствуя, как слезы оставляют на щеках мокрые дорожки. – Он правда существует. Мне так жаль.

– Эй, – Алекс осторожно убрал с моего лица волосы. – Ты же знаешь, что мне плевать, правда? Все, что я хотел, – провести с тобой время, – он легонько прикоснулся к моей щеке большим пальцем, стирая слезы. – Мне жаль, что ты плохо себя чувствуешь, и мне жаль, что ты не попала в ледяной отель, но мне хорошо и тут.

Мое достоинство уже полностью уничтожено тем фактом, что Алексу пришлось менять мое обмоченное постельное белье. Я обвила руками его шею и притянула его к себе, и он медленно лег рядом, придвигаясь поближе. Одной рукой он обнял меня за спину и прижал к своей груди, а я обняла его за талию, и так мы и лежали, сплетясь конечностями.

– Я слышу, как у тебя бьется сердце, – сказала я.

– А я слышу, как бьется твое.

– Прости, что я написала в кровать.

Алекс рассмеялся и крепче сжал меня в объятиях. В тот момент я любила его так сильно, что в груди было больно.

И, наверное, я сказала это вслух, потому что Алекс пробормотал:

– А вот это уже ты точно бредишь.

Я покачала головой и прижалась к нему всем своим телом. Его ладонь медленно скользнула вверх по моей спине, чтобы остановиться на макушке, и когда его пальцы легонько дотронулись до моей шеи, по позвоночнику у меня пробежала дрожь. В море болезненных ощущений, которые я сейчас испытывала, это ощущается так приятно, так хорошо, что я непроизвольно выгибаю спину, крепче сжимаю его талию. Сердце Алекса забилось быстрее, и мое заколотилось, пытаясь подстроиться под его ритм. Его рука легла на мое бедро, и в следующий момент Алекс уже закинул на себя мою ногу. Пальцы у меня судорожно сжались, я уткнулась носом в его шею, плотно прижимаясь губами к бьющейся жилке.

– Тебе удобно? – хрипло спросил он. Как будто, если сделать вид, что ничего не происходит, это как-то изменит ситуацию. Как будто это как-то защитит нас от правды.

Даже сквозь вызванный болезнью туман в голове я чувствую, что Алекс хочет меня так же сильно, как я хочу его.

– Угум, – пробормотала я. – А тебе?

Он крепче сжал мое бедро и кивнул.

– Ага, – произнес он, и мы оба неподвижно замерли.

Я не знаю, как долго мы так лежали, но в конце концов медикаменты взяли свое. Как бы я ни была взвинчена, с этим я бороться не могу. Я уснула, а когда открыла глаза снова, Алекс уже лежал в отдалении, на другой стороне кровати.

– Ты звала маму, – сказал он мне.

– Когда я болею, то всегда очень по ней скучаю, – ответила я. Он кивнул и заправил мне за ухо прядь волос.

– Иногда я тоже скучаю по своей.

– Расскажи мне о ней? – попросила я. Алекс зашевелился и приподнялся, спиной опираясь на спинку кровати.

– Что ты хочешь узнать?

– Все что угодно, – прошептала я. – Что ты вспоминаешь, когда думаешь о ней.

– Ну, когда она умерла, мне было всего шесть лет, – сказал он, снова приглаживая мне волосы. Я молчала, решив не выспрашивать у него то, что он не хочет рассказывать, но Алекс все же продолжил. – Мама всегда пела, когда на ночь подтыкала нам одеяло. И мне всегда казалось, что у нее чудесный голос. Я даже рассказывал своим одноклассникам, что она была певицей. Или что она обязательно стала бы певицей, если бы уже не была домохозяйкой. И, знаешь… – Его рука все еще лежала на моей макушке. – Папа о ней ничего не рассказывал. Вообще никогда. Он до сих пор не может о ней спокойно говорить, его сразу срывает. Так что мы с братьями тоже никогда о ней не говорили. А когда мне было около четырнадцати, я пошел к бабушке Бетти, чтобы постричь газон и почистить водосточные трубы, и когда я зашел в дом, она сидела и смотрела старое видео с моей мамой.

Я неотрывно смотрела на его лицо: на красивый изгиб его полных губ, на то, как в его глазах отражается отсвет ночных огней, так что казалось, будто они сияют изнутри.

– Мы никогда не смотрели эти видео дома, – продолжил он. – Я даже не помнил ее голоса. Но в тот день мы с бабушкой посмотрели запись, как она держит меня на руках еще младенцем и поет старую песню Эми Грант. – Он перевел на меня взгляд. Уголок его губ приподнялся в ухмылке. – И оказалось, что у нее абсолютно ужасный голос.

– О какой степени ужасности мы говорим? – уточнила я.

– Ну, Бетти пришлось остановить запись, потому что она так смеялась, что у нее чуть не случился сердечный приступ, – сказал он. – И мама определенно знала, что она отвратительно поет. На записи же слышно, как Бетти хохочет, пока снимает ее на камеру, а мама все оборачивалась на нее, широко улыбаясь, но продолжала петь. Я думаю, это многое о ней говорит.

– Похоже, она бы мне понравилась, – сказала я.

– Знаешь, большую часть своей жизни я воспринимал ее как какой-то абстрактный семейный ужас. Я имею в виду, в основном я запомнил только то, что она умерла, и папа чуть не сошел от этого с ума. Помнил, как он боялся, что теперь ему нужно вырастить нас в одиночку.

Я кивнула. Это имело смысл.

– И когда я о ней думаю… – он помедлил. – Я думаю о ней скорее как о поучительной истории, чем о настоящем человеке. Но когда я вспоминаю то видео, я думаю, как сильно ее любил папа. И это гораздо приятнее. Думать о ней, как о человеке, а не как о концепции.

Мы затихли. Затем я протянула руку и накрыла ладонь Алекса своей.

– Думаю, она была замечательной, – сказала я. – Раз ей удалось создать такого человека, как ты.

Он сжал мою ладонь в ответ, но не произнес ни слова, и в конце концов я снова провалилась в сон.

Следующие два дня прошли словно в тумане, а затем мне стало гораздо лучше. Я еще не окончательно выздоровела, но чувствовала себя бодрее и мыслила куда более ясно.

Мы больше ни разу не лежали, отчаянно стиснув друг друга в объятиях. Просто смотрели старые мультфильмы, сидя на кровати, вылезали к пожарной лестнице, чтобы позавтракать на свежем воздухе, пили вечерний чай на диване, слушая традиционную норвежскую музыку, и каждый раз, когда на телефоне у Алекса звонил будильник, я принимала свои таблетки.

Прошло четыре дня. Затем пять. Я была уже достаточно здорова для того, чтобы сесть в самолет и улететь из страны, но было уже слишком поздно, так что об этом мы даже не заговаривали.

Мы друг друга даже больше не касались. Разве что иногда случайно соприкасались рукой или ногой, а иногда Алекс стремительно тянулся ко мне через весь стол, чтобы не дать опрокинуть тарелку или стакан с водой. По ночам, когда Алекс засыпал на противоположной от меня стороне кровати, я часами лежала без сна, вслушиваясь в его неровное дыхание. Мне казалось, что мы два магнита, которых неостановимо притягивает друг к другу.

Я знала, что это плохая идея. Лихорадка просто ослабила мою естественную защиту, и на Алекса, видимо, это тоже повлияло. Но мы с ним абсолютно друг другу не подходим. Может, между нами есть и любовь, и влечение, и нас объединяет общая история, но на деле это значит лишь то, что мы потеряем слишком многое, если попытаемся перевести нашу дружбу в новое русло.

Алекс хочет жениться, завести детей и купить дом, и ему нужен кто-то вроде Сары. Кто-то, кто поможет ему построить жизнь, которую он потерял, когда ему было всего шесть лет.

А я хочу свободы, хочу множество спонтанных поездок и захватывающих новых отношений, хочу каждый новый сезон проводить с новым человеком и, возможно, я вообще не хочу хоть когда-нибудь остепениться и осесть на одном месте, уйдя в тихую семейную жизнь. Единственная надежда сохранить наши с Алексом отношения – это придерживаться той платонической дружбы, которая всегда у нас была. Пять процентов «а что, если» неудержимо ползли вверх все эти годы, но пришло время их подавить. Забыть о всяких «если» раз и навсегда.

В конце недели я подвезла Алекса в аэропорт и на прощание обняла его так целомудренно, как только могла. Это требовало осознанных усилий, потому что Алекс поднял меня в воздух, и по моей спине вновь пробежала дрожь, и все мое тело охватил жар – особенно в тех местах, к которым он никогда в жизни не прикасался.

– Я буду скучать, – низким голосом сказал он мне на ухо. Я заставила себя сделать шаг назад, вновь устанавливая между нами разумную дистанцию.

– Я тоже буду скучать.

Я думала об Алексе всю ночь. Когда я наконец заснула, он закинул мою ногу себе на бедро, тесно прижимаясь ко мне тазом. Он придвинулся ближе, собираясь меня поцеловать, и я проснулась.

Мы не говорили четыре дня. Затем он наконец прислал мне сообщение – фотографию свой маленькой черной кошки, которая сидит на открытой книге «Мудрая кровь» за авторством Фланнери О’Коннор.

Кроме фотографии, в СМС содержалось всего лишь одно слово.

«Судьба».

Глава 26

Этим летом

Мы стояли на балконе. Наши мокрые от дождя лица раскраснелись, и взгляд Алекса смягчился, утратив всякое напряжение. Меня покинули последние остатки самообладания, словно ливень смыл его с моего тела вместе с жарой пустыни и грязью. В мире остались только мы с Алексом, и больше ничего.

Губы Алекса сомкнулись, а затем приоткрылись вновь. Его теплое дыхание щекотало мой рот, и каждый мой слабый вдох притягивал нас все ближе и ближе друг к другу, пока мой язык наконец не коснулся его мокрых от дождя губ. Алекс тут же подался вперед, ловя мое движение.

Короткий поцелуй. Затем еще один, чуть дольше и полнее. Я пальцами зарылась в его волосы, и Алекс с шипением выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы. Его губы снова мягко коснулись моих – теперь наш поцелуй стал глубже, медленнее, и целовал он меня с такой осторожностью и таким желанием, что я таяла у него в руках.

Дрожа от страха и восторга, мы разъединили наш влажный поцелуй. Затем язык Алекса коснулся моего, скользнул чуть глубже в рот, и я в ответ прикусила его полную нижнюю губу. Его руки опускались все ниже, пока не легли мне на бедра, и я обхватила руками его мокрую шею, выгибая спину.

Мы то сходились в поцелуе, то отстранялись, хватая ртом воздух, и эти короткие задыхающиеся вдохи казались мне такими же опьяняющими, как вкус его губ. Алекс немного подался назад.

– Все хорошо? – тихо спросил он меня, и я ощутила его дыхание на своем лице.

Если бы я была способна говорить, я бы сказала ему, что это лучший поцелуй, который у меня когда-либо был. Что я раньше вообще не знала, что поцелуи бывают такими. Что я могла бы просто целоваться с ним часами, и это все еще было бы куда приятнее, чем любой, даже самый лучший секс.

Но мысли у меня путались, и я не могла вымолвить ни слова. Весь мой разум был сосредоточен только на одном: как его руки сжимают мою задницу, как я прижимаюсь грудью к его груди, как его мокрая кожа скользит под моими ладонями, а влажная одежда трется о наши тела. Так что я просто кивнула и снова прикусила его нижнюю губу, и тогда Алекс прислонил меня к оштукатуренной стене, впиваясь неистовым, уверенным поцелуем.

Одна его рука нашарила край моей футболки, а другая скользнула по моему животу.

– А так? – спросил он.

– Да, – выдохнула я в ответ.

Его рука поднялась выше, забираясь под мой купальник, и по всему моему телу пробежала дрожь.

– Так? – повторил он.

Он коснулся моей груди легчайшим прикосновением, и у меня перехватило дыхание. Сердце билось быстро-быстро.

Я смогла только кивнуть и притянуть его за бедра. Он твердо уперся мне в пах, и голова у меня закружилась.

– Я постоянно о тебе думаю, – сказал Алекс, медленными поцелуями спускаясь вниз по моей шее. По телу у меня побежали мурашки. – Постоянно думаю об этом.

– Я тоже, – прошептала я. Теперь Алекс покрывал мою грудь поцелуями прямо через мокрую футболку, а руки его тем временем задирали ткань, обнажая мои бедра, ребра, плечи. Он на секунду отпрянул, чтобы окончательно стянуть с меня футболку и бросить ее поверх кучи пластиковых обрывков.

– А теперь твою, – проговорила я сквозь грохот собственного сердца. Я потянулась вниз, к подолу его футболки, и стащила ее через голову. Когда я отбросила ее в сторону, Алекс снова подался вперед, но я выставила руки, удерживая его чуть в стороне.

– Ты хочешь прекратить? – спросил он с расширенными от страха зрачками. Я покачала головой.

– Просто… Я ни разу еще так на тебя не смотрела.

Уголок его губ дернулся, складываясь в улыбку.

– Ты всегда могла бы, – тихо сказал он. – Просто чтоб ты знала.

– Ну, ты бы тоже мог, – заметила я.

– Поверь, я так и делал.

А потом я притянула его к себе, и он поднял меня в воздух, закинув мои ноги себе за спину, и я вцепилась пальцами в его широкую спину, впиваясь поцелуем в его шею, и его руки гладили мою грудь, сжимались на моих ягодицах. Затем его губы опустились ниже, к моим ключицам, скользнули под ткань купальника, зубы нежно прикусили сосок, и я чувствовала, какой он твердый под шортами, и потянулась, чтобы стянуть их, наслаждаясь, как он напряженно замирает от каждого моего движения. Наконец я стянула шорты вниз, чувствуя, как во рту пересыхает от предвкушения.

– Черт, – осознание накрыло меня ледяной волной. – Я же больше не пью противозачаточные.

– Не волнуйся, – сказал Алекс. – Я сделал вазектомию.

Я изумленно отстранилась назад.

– Ты сделал что?

– Это обратимая процедура, – объяснил он, впервые покраснев за все это время. – Я просто… Не хотел, чтобы кто-то случайно забеременел. Я все еще пользуюсь презервативами, и… Почему ты на меня так смотришь?

Я взорвалась смехом. Алекс нахмурился, и я покрепче обняла его за талию, тесно прижимая к себе.

– Я не смеюсь над тобой, – заверила я. – Просто, знаешь, ну конечно же, ты это сделал. Алекс Нильсен, воплощение осторожности и осмотрительности. Ты настоящее сокровище.

– Угу, – пробормотал он, одновременно смущенно и недоверчиво.

– Я серьезно, – сказала я, прижимаясь еще крепче. – Ты великолепен.

– Мы можем поискать презервативы, если хочешь, – сказал он. – Но я не… Ты моя единственная женщина.

Я покраснела и, скорее всего, улыбалась как полная идиотка.

– Все в порядке, – сказала я. – Это же мы.

На самом деле я хотела сказать: если бы я и с кем-то согласилась заниматься сексом без презерватива, то только с ним. Потому что он единственный человек, которому я всецело доверяю, которого я хочу получить от и до.

Но вместо я сказала: это же мы.

И Алекс повторил эту фразу вслед за мной, словно в точности знал, что я имею в виду. В следующий момент мы уже лежали на полу, в куче пластиковых обрывков, и он сорвал с меня лифчик, стянул вниз купальные трусики, прижался ртом к ложбинке между моих ног, крепко сжимая ладони на моих ягодицах, и я задыхалась, трепеща в его руках, вздрагивая от каждого неспешного движения его языка.

– Алекс, – взмолилась я, вцепившись ему в волосы. – Хватит заставлять меня ждать.

– Хватит быть такой нетерпеливой, – поддразнил он меня в ответ. – Я ждал двенадцать лет. Я не хочу, чтобы все так быстро заканчивалось.

Дрожь пробежала по моей спине, и я выгнулась ему навстречу. Наконец Алекс распрямился, потянулся наверх, блуждая ладонями по моей коже, путаясь пальцами в моих волосах. Он медленно вошел в меня, и теперь мы двигались вместе, ловя общий ритм, и это ощущалось так хорошо, так возбуждающе, так правильно, что я не могла поверить, что мы столько лет потратили впустую, избегая друг друга. Что двенадцать лет я занималась весьма посредственной любовью, когда на самом деле с самого начала все должно было произойти именно так.

– Господи, почему ты так хорош в сексе, – выдохнула я, и Алекс рассмеялся мне в ухо. Затем поцеловал меня в шею.

– Потому что я тебя знаю, – ласково сказал он. – И я помню, как ты звучишь, когда тебе что-то нравится.

Все внутри меня пульсировало и сжималось. Каждое движение его рук, каждый его толчок ставили меня на грань.

– Я могла бы заниматься с тобой сексом до самой смерти, – задыхаясь, проговорила я.

– Славно, – сказал он и задвигался быстрее, жестче, и я задрожала, шепча ругательства, задвигалась с ним в такт.

– Я люблю тебя, – случайно прошептала я. Думаю, я хотела сказать: «Я люблю заниматься с тобой сексом», или «Я люблю твое восхитительное тело», а может, я действительно имела в виду «Я люблю тебя» – как я всегда говорила ему, когда он делал что-нибудь милое и заботливое. Но сейчас это было немного неуместно, потому что мы занимались сексом. Лицо у меня залил жаркий румянец, и я понятия не имела, как мне исправить то, что я сейчас сказала.

А Алекс просто сел и притянул меня к себе на колени, крепко держа за талию. Двигаясь внутри меня медленными, глубокими толчками, он произнес:

– Я тоже тебя люблю.

Мою грудь перестало сдавливать, а желудок – скручивать тревогой. Все мои смущение и страх испарились, как по волшебству, и не осталось ничего, кроме Алекса.

Шершавых пальцев Алекса, нежно перебирающих мои волосы.

Широкой спины Алекса, в которую я вцепилась ногтями.

Худых бедер Алекса, медленно и неустанно двигающихся между моими бедрами.

Покрытой потом кожи Алекса и вкуса дождевых капель на моем языке.

Его прекрасные руки обнимали меня, удерживая в воздухе, пока мы вздымались, и раскачивались, и сжимались.

Его чувственные губы поцеловали меня в уголок рта, уговаривая его раскрыться, чтобы попробовать меня на вкус. Мы сближались и вновь отдалялись только для того, чтобы сблизиться снова, находя все новые способы касаться друг друга.

Алекс целовал мою шею, мое плечо, и его горячий язык осторожно касался моей кожи. Я пробовала на вкус и на ощупь каждую его твердую линию и каждый мягкий изгиб, до которых только могла дотянуться, и он дрожал под моими руками и моим ртом.

Наконец Алекс откинулся на спину, а я оседлала его сверху, что было лучше всего: теперь я могла видеть его целиком, могла дотянуться до любого места, которого только захочу.

– Алекс Нильсен, – выдохнула я, задыхаясь, – ты самый горячий мужчина на свете.

Он рассмеялся, с трудом переводя дыхание, и поцеловал меня в шею.

– И ты любишь меня.

По животу разлилось теплое, спокойное ощущение.

– Я люблю тебя, – тихо проговорила я – на этот раз специально.

– Я так сильно люблю тебя, Поппи. – И один только звук его голоса окончательно доводит меня до края, и все внутри взрывается фейерверком. Мы сливаемся в экстазе вместе.

Я понятия не имела, что мы натворили, какую цепную реакцию мы могли случайно запустить, я не знала, как это все закончится. Но прямо сейчас я могла думать лишь об одном: о страстной любви, что закручивалась между нами.

Глава 27

Этим летом

После мы лежали, свернувшись клубочком на усеянном обрывками пластика полу, промокшие под дождем насквозь. Шторм уже утих, и жара вновь набирала силу, испаряя влагу с нашей кожи.

– Когда-то давно ты сказал мне, что секс на улице весьма переоценен, – сказала я. Алекс рассмеялся и погладил меня по голове.

– Я просто не занимался сексом на улице с тобой. А еще технически мы на балконе.

– Это было чудесно, – сказала я. – Ну, для меня, по крайней мере. У меня еще никогда такого не было.

Алекс сел и взглянул на меня сверху вниз.

– У меня такого тоже еще никогда не было.

Я уткнулась в него носом и поцеловала чуть пониже ребер.

– Просто хотела убедиться.

– Я хочу повторить, – сказал Алекс после нескольких секунд молчания.

– Я тоже, – сказала я. – Думаю, мы должно повторить.

– Просто хотел убедиться, – эхом произнес Алекс вслед за мной. Я принялась лениво выводить пальцем круги на его груди, и он крепко прижал меня к себе. – Но нам здесь оставаться нельзя.

Я вздохнула.

– Я знаю. Просто я совсем не хочу шевелиться. Никогда на свете.

Алекс откинул с плеча мои волосы и поцеловал обнажившуюся кожу.

– Как думаешь, это все случилось бы, если бы кондиционер Николая не сломался?

Теперь Алекс поцеловал меня в грудь, прямо напротив сердца, и по телу у меня сверху вниз пробежали мурашки. Его пальцы медленно обводили контуры моего бедра.

– Это случилось бы, даже если бы Николай вовсе никогда не появился на свет. Просто, вероятно, это произошло бы не на балконе.

Я тоже села и перекинула ногу через его талию.

– Мне все понравилось.

Его пальцы вновь огладили мои бедра, и между моих ног начал собираться привычный жар.

И вот тогда мы услышали, как кто-то барабанит в дверь.

– КТО-НИБУДЬ ДОМА? – орал мужской голос. – ЭТО НИКОЛАЙ. Я СЕЙЧАС ЗАЙДУ.

– Погодите секундочку! – закричала я, скатываясь с Алекса и хватая мокрую футболку.

– Черт, – выругался Алекс, отчаянно пытаясь отыскать плавки в куче пластиковых ошметков.

Я отыскала их первой и сунула ему в руки, затем пониже натянула подол футболки на ноги, и успела как раз вовремя – дверь начала открываться.

– Приве-ет, Николай! – неестественно громко протянула я и попыталась увести его прочь, прежде чем он успеет увидеть буквально Обнаженного Алекса или кучу изрезанного пластика.

Николай оказался низеньким лысым мужчиной, одетым в одежду исключительно бордового цвета – рубашку поло в стиле семидесятых, мешковатые брюки и мокасины.

– Ты, должно быть, Поппи, – протянул он мне мясистую ладонь.

– Да, здравствуйте, – я потрясла его руку. Глаз я от Николая не отводила, надеясь, что, если я достаточно привлеку его внимание, он не заметит, как в темноте балкона пытается незаметно одеться Алекс.

– Слушай, боюсь, что я пришел с плохими новостями, – сказал он. – Кондиционер окончательно полетел.

Да что ты говоришь, подумала я, еле сдерживаясь, чтобы произнести это вслух.

– Причем не только в этой квартире, но вообще во всем крыле, – продолжил он. – Завтра же с утра его придут чинить, но мне очень стыдно за то, что это заняло столько времени.

За моим плечом возник Алекс. К этому моменту Николай, кажется, уже заметил, что мы оба были не только мокрыми насквозь, но и выглядели весьма помято. К счастью, он ничего по этому поводу не сказал.

– В общем, я правда чувствую себя виноватым, – повторил он. – Если честно, я думал, что вы просто слишком придирчивые, но, когда я сюда зашел… – Он оттянул ворот своей рубашки и содрогнулся. – Словом, я верну вам деньги за последние три дня, и… Ну, не уверен, что мне стоит предлагать вам сюда вернуться завтра. Я не знаю, удастся ли починить все так быстро.

– Все в порядке! – сказала я. – Если вы вернете нам деньги за аренду, мы найдем, где можно остановиться.

– Ты уверена? – спросил Николай. – Снимать что-то в последнюю минуту может влететь в копеечку.

– Мы что-нибудь придумаем, – настойчиво сказала я, и Алекс подтолкнул меня локтем.

– Поппи настоящий эксперт в путешествиях задешево.

– Правда? – абсолютно незаинтересованно произнес Николай. – Я запросил возврат средств. Не знаю, как много на это уйдет времени, так что если возникнут проблемы, то дайте мне знать.

Он повернулся, чтобы уйти, но тут же обернулся:

– Почти забыл – я нашел это на коврике за дверью. – Николай вручил нам листок бумаги, сложенный пополам. Надпись курсивом гласила: «МОЛОДОЖЕНАМ». А потом шло штук двадцать пять сердечек. – Поздравляю со свадьбой, – сказал Николай и удалился за дверь.

– Что это? – спросил Алекс.

Я разложила листок – это оказался подарочный купон, напечатанный дешевыми чернилами. На полях вверху была втиснута записка, написанная тем же почерком.

«Надеюсь, вам не покажется подозрительным, что мы узнали, в какой квартире вы остановились! Просто мы услышали доносящиеся из-за двери звуки страсти. А еще Боб сказал, что видел, как вы уходили сегодня утром (мы живем за три двери от вас). В общем! Мы уезжаем очень рано утром, чтобы насладиться окончанием нашего отпуска (В Джошуа-Три!!! Ура! Я чувствую себя знаменитостью, даже когда просто пишу об этом!), и, к сожалению, мы так и не успели воспользоваться этим купоном. (Мы едва вылезали из спальни – вы знаете, каково это). Надеюсь, вы замечательно проведете время!

Целуем, ваши феи-крестные Стейси и Боб».

Я в ошеломлении заморгала, разглядывая купон.

– Это подарочный сертификат на сто долларов, – сказала я. – В спа-салон. По-моему, я читала об этом месте. Говорят, там просто чудесно.

– Ого, – сказал Алекс. – Теперь мне неловко, что я даже их имена не запомнил.

– Они нас тоже ни разу по имени не назвали, – заметила я. – Так что сомневаюсь, что они сами помнят, как нас зовут.

– И все-таки они отдали нам купон.

– Я вот задумалась. Представь, что мы с ними подружимся, станем очень близки, будем вместе ездить в отпуск и все такое, и все это время так и не упомянем, как нас зовут. Просто ради смеха. Как думаешь, у нас получилось бы?

– Конечно, получилось бы, – заверил меня Алекс. – Нужно просто продержаться первое время, а потом спрашивать станет просто неловко. У меня в колледже было полным-полно таких «друзей».

– О господи, да. А потом еще ты берешь двух людей, спрашиваешь, знакомы ли они, и ждешь, пока они назовут свои имена.

– Ага, только иногда они уже знакомы, – заметил он. – Или они еще незнакомы, но оба просто молчат и ждут, пока ты их друг другу представишь.

– Может, они просто ждут того же самого, – предположила я. – Может, они сами не помнят, как их зовут.

– Ну, Стейси и Боба я теперь вряд ли забуду, – сказал Алекс.

– Я вообще вряд ли что-то забуду из этой поездки, – подтвердила я. – Кроме того сувенирного магазина в динозавре. Это воспоминание может валить, куда ему угодно. Пусть освободит место для более важных мыслей.

– Согласен, – улыбнулся мне Алекс. На краткий момент воцарилась неловкая тишина.

– Итак, – сказала я. – Пожалуй, нам стоит найти отель?

Глава 28

Этим летом

Летом номер в отеле «Ларреа» в Палм-Спрингс стоил семьдесят долларов в сутки, и даже в темноте он выглядел словно ярко раскрашенный детский рисунок. В хорошем смысле.

Снаружи «Ларреа» окружал целый взрыв красок – неподалеку от бассейна стояли бананово-желтые домики, вокруг воды выстроились оранжево-красные шезлонги, а каждый блок длинного трехэтажного здания был раскрашен в разные оттенки розового, красного, фиолетового, зеленого и желтого.

Номер, который мы сняли, тоже смотрелся весьма живенько: стены, занавески и мебель в нем были оранжевыми, на полу лежал зеленый ковер, застеленная полосатым постельным бельем кровать цветом повторяла внешнюю отделку стен. И что самое главное, тут было очень холодно.

– Хочешь пойти в душ первой? – спросил Алекс, как только мы зашли внутрь. Я осознала, что все то время, пока мы ехали в машине – а скорее всего, еще и до этого, пока мы паковали чемоданы в квартире Николая, – Алекс ждал, когда он наконец сможет помыться, в то время как я могла думать только о том, что случилось на балконе, и размышлять, когда же мы сможем продолжить.

Я не хотела, чтобы Алекс шел в душ. Я хотела, чтобы мы пошли в душ вместе.

Но я запомнила, как как-то раз он сказал, что ненавидит секс в душе (еще больше, чем секс на улице), потому что когда он идет в душ, то просто хочет помыться, и не получает никакого удовольствия от того, что по нему вместе с водой стекает чья-то чужая грязь и волосы. Непосредственно же процесс Алекс находил довольно трудноисполнимым, потому что в глаза ему то попадало мыло, то он прислонялся к стене и немедленно начинал думать, когда в последний раз здесь мыли кафель, и так далее, и тому подобное.

Так что я просто сказала ему идти первым. Алекс кивнул, немного помедлил, словно хотел что-то сказать, но в конце концов молча развернулся и скрылся в ванной, чтобы принять долгий горячий душ.

Футболка и волосы у меня уже успели высохнуть, и когда я вышла посидеть на балконе (к счастью, не затянутом в пластик), то увидела, что он тоже уже по большей части сухой.

Не осталось никаких признаков того, что всего несколько часов назад прошел дождь, словно его и не было.

Разве что губы у меня опухли, а тело ощущалось куда более расслабленным, чем всю прошлую неделю. Ну и воздух немного посвежел.

– Можешь идти, – раздался голос у меня из-за спины.

Я обернулась, и Алекс стоял прямо передо мной: чистый, обернутый полотенцем и абсолютно великолепный. Пульс у меня тут же участился, но мне пришлось подавить свое желание – сейчас я была слишком грязной.

– Класс! – сказала я, пожалуй, слишком громко.

Мягко говоря, я не слишком люблю принимать душ.

Мне нравится быть чистой. Сам процесс тоже доставлял удовольствие. Но вот все дополнительные процедуры меня угнетали. Сначала нужно было расчесать спутавшиеся волосы, потом, когда я помылась, нужно было заставить себя встать на потрепанный коврик, прикрывающий кафельный пол, затем высохнуть, снова расчесать волосы… Я все это ненавидела и поэтому ходила в душ трижды в неделю, в то время как Алекс делал это дважды в день.

Но сейчас я получала от душа необыкновенное удовольствие.

Просто стоять в холодной ванной под горячими струями воды, наблюдая, как в слив серыми ручейками утекает грязь, – это было воистину живительное ощущение. Втереть в волосы шампунь с кокосовым ароматом, умыть лицо пахнущим зеленым чаем гелем, а потом побрить ноги бритвой – это уже чувствовалось просто божественно.

Пожалуй, так долго я не проводила в душе уже много месяцев, и когда я наконец вышла из ванной, чувствуя себя словно рожденной заново, Алекс уже спал на одной из кроватей прямо поверх одеяла. Свет он так и не выключил.

Я замялась, не зная, какую кровать выбрать. Вообще-то обычно я любила раскинуться на большой кровати в полном одиночестве, но сейчас мне по большей части хотелось свернуться рядом с Алексом, положить голову ему на плечо, вдохнуть его чистый бергамотовый запах и, может, немножко помечтать о том, что мы будем делать дальше.

В конце концов я все-таки решила, что будет странно предполагать, что он хочет разделить со мной постель только потому, что мы один раз переспали.

Когда между нами в прошлый раз случилось хоть что-то отдаленно похожее, никакого совместного сна в кровати у нас потом не было. Потому что потом вообще начался сущий хаос.

И я была полна решимости не допустить подобного снова. Не важно, что случилось – или только случится – между нами в этой поездке, я не позволю этому разрушить нашу дружбу. И я не буду делать никаких предположений о том, что сейчас происходит, и я не буду давить на Алекса своими надеждами.

Я накинула ему на плечи покрывало, выключила свет и легла в пустую кровать.

Глава 29

Три летних сезона назад

«Привет», – написал мне Алекс за вечер до того, как мы должны были улететь в Тоскану.

«Тебе привет», – ответила я.

«Можно с тобой поговорить минутку? Хочу кое-что прояснить».

Я сразу же подумала, что он хочет отменить поездку, что на деле не имело никакого смысла.

За долгие годы наше путешествие впервые не предвещало абсолютно никаких проблем. Мы оба находились в постоянных отношениях, наша дружба была крепче, чем когда-либо, и я никогда еще не была так счастлива.

Я встретила Трея спустя три недели после того, как отболела пневмонией. Спустя еще месяц Алекс вновь сошелся с Сарой. Он уверял, что в этот раз все складывается гораздо лучше, что они друг друга понимают. И, что очень важно, на этот раз она наконец-то начала относиться ко мне с теплотой. Алекс и Трей виделись несколько раз, и они тоже неплохо поладили. Так что я в очередной раз благодарила небеса, что мы с Алексом не попытались перевести отношения в другую плоскость.

Я начала было писать ему ответ, но быстро решила, что лучше будет позвонить, раз уж я сидела на балконе одна и дома никого не было. Трей еще не вернулся из бара «Хороший мальчик», но я пришла домой пораньше, потому что меня начало подташнивать – верный синдром приближающейся мигрени, с которой следовало справиться до нашего отлета.

Алекс ответил после второго гудка.

– Все в порядке? – спросила я. Где-то на заднем фоне защелкал сигнал поворотника. Ладно, возможно, мы снова вернулись к разговорам в машине по пути в спортзал, но в последнее время мне казалось, что дела и правда идут неплохо. Во-первых, Алекс с Сарой вместе подписали мне поздравительную открытку на день рождения. И рождественскую тоже. А еще Сара не только подписалась на мои соцсети, но и даже иногда лайкала мои фотографии – и даже комментировала их с помощью маленьких сердечек и улыбающихся смайликов.

Так что я искренне считала, что у нас все хорошо. До этого момента. Потому что Алекс даже не поздоровался в ответ, а сразу перешел к насущному вопросу:

– Мы же не делаем ошибку, правда?

– Гм, – ответила я. – Что.

– Я про всю эту совместную поездку на четверых. Меня это напрягает.

Я вздохнула.

– Почему это?

– Не знаю. – В его голосе чувствовалась тревога. Я живо представила себе, как он морщится и нервно тянет себя за волосы. – Трей и Сара всего один раз виделись.

Летом мы с Треем полетели в Линфилд – я хотела познакомить его с родителями. Папу совершенно не впечатлили ни его татуировки, ни дыры в ушах, который остались после того, как в семнадцать лет он решил поставить себе тоннели, ни то, как он оборачивал любой вопрос папы против него самого, ни то, что у Трея не было высшего образования.

А вот маме понравились его манеры, и стоило признать, они действительно были на уровне. Хотя, полагаю, большую роль в ее симпатии сыграло сочетание внешности Трея с его манерой говорить такие приятные вещи, как: «Отличный торт, миссис Райт!» и «Помочь вам с посудой?».

К концу выходных мама окончательно решила, что он очень милый молодой человек. Когда я оставила их готовить домашний торт и выскользнула на веранду, чтобы узнать мнение папы, тот посмотрел мне в глаза и торжественно кивнул.

– Думаю, он тебе подходит. И главное, что он делает тебя счастливой, Поп. Это все, что имеет для меня значение.

Он и правда делал меня счастливой. Очень счастливой. И он очень мне подходил. Просто безумно. В конце концов, мы работали вместе. Мы проводили вместе много времени – либо были заняты в редакции, либо болтались по всему миру, но вместе с тем мы оба были очень независимыми. У каждого из нас была своя квартира и свои собственные друзья. Трей неплохо поладил с Рейчел, но, когда мы возвращались в Нью-Йорк, он предпочитал проводить время со своими друзьями-скейтбордистами, в то время как мы с Рейчел ходили по ресторанам, или гуляли с книжкой по парку, или отправлялись в наш любимый корейский спа-салон, где из тебя буквально могли вытрясти всю душу.

Два дня в Линфилде чуть не свели нас с ума, но, по крайней мере, Трей совсем не возражал против беспорядка, ему понравился наш зверинец умирающих животных, и он с удовольствием присоединился к Новому Шоу Талантов, которое мы с Паркером и Принсом провели по скайпу.

Но после того, как все обернулось с Гиллермо – да и почти со всеми людьми, которых я приводила домой, – меня не покидало чувство беспокойства. Я хотела побыстрее уехать из Линфилда, пока что-нибудь не отпугнуло Трея, так что, если бы не день рождения мистера Нильсена, мы бы уехали гораздо раньше. Но мистер Нильсен отмечал свое шестидесятилетие, и Алекс с Сарой собирались удивить его неожиданным визитом. Мы решили, что было бы неплохо встретиться всем вместе и поужинать перед вечеринкой.

– Жду не дождусь с ним встретиться, – повторял Трей каждый раз, когда Алекс присылал мне СМС, и с каждым разом это раздражало меня все сильнее. Мой инстинкт защитника включался на полную, но я не знала, кого именно я собиралась защищать и от чего.

– Дай ему шанс, – говорила я. – Он поначалу довольно закрытый человек.

– Знаю, знаю, – отвечал Трей. – Но я знаю, как он для тебя важен. Он мне обязательно понравится, По, я обещаю.

Ужин прошел неплохо. То есть еда-то была превосходной (мы пошли в ресторан средиземноморской кухни), а вот беседа могла бы пройти и получше. Трей, как мне показалось, начал слишком уж выделываться, когда Алекс спросил его, на кого он учился. Я знала, что Трей болезненно воспринимает то, что так и не получил высшее образование, но не нашла никакого способа намекнуть на это Алексу. А потом было уже поздно, потому что Трей углубился в историю о том, как же он остался без диплома.

О том, что когда он жил в Питтсбурге, то в старшей школе он играл в метал-группе. Как им предложили место на разогреве для выступления куда как более опытной и известной группы и как они поехали за ними в тур, когда ему исполнилось восемнадцать. Трей был великолепным барабанщиком, но фотографию он любил гораздо больше. Когда группа распалась после четырех лет почти непрерывных гастролей, он поехал в тур с другой музыкальной группой в качестве фотографа. Он любил путешествовать, любил знакомиться с людьми и оказываться в новых, незнакомых ему городах. Постепенно он обзаводился все большим количеством связей, и ему начали поступать и другие предложения о работе. Так он стал фрилансером, затем начал работать с «О + П» и в конце концов устроился в редакцию штатным фотографом.

Он завершил свой монолог, обнял меня за плечо и произнес:

– А затем я встретил По.

Лицо Алекса всего на мгновение изменило свое выражение, но перемена эта была такая неуловимая, что Трей ничего не заметил. Вполне возможно, этого не заметила даже Сара.

У меня же возникло ощущение, что мне в пупок вонзили нож и как следует провернули.

– Очень мило, – протянула Сара своим сахарным голоском, и у меня тоже дернулось лицо – полагаю, куда сильнее, чем у Алекса.

– Вот что забавно, – затем сказал Трей, – мы должны были встретиться раньше. Я был тем фотографом, который должен был поехать с вами в Норвегию. Пока Поппи не заболела.

– Ого, – Алекс бросил на меня быстрый взгляд, затем перевел глаза на стоящий перед ним стакан воды. Потел он так же сильно, как и я. Он поднял стакан, медленно отпил глоток и отставил его в сторону. – Действительно. Забавно.

– Ну ладно, – неловко сказал Трей. – А ты на кого учился?

Он прекрасно знал, какое образование получил Алекс (и получал до сих пор, если уж на то пошло), но, видимо, он пытался дать Алексу шанс рассказать что-нибудь о себе.

Но вместо этого тот отпил еще глоток воды и произнес:

– Творческое письмо. Потом литературу.

И так я сидела и смотрела, как мой парень старательно пытается придумать подходящий вопрос, в конце концов сдается и возвращается к изучению меню.

– Он чудесный писатель, – неловко сказала я, и Сара заерзала на месте.

– Да, – сказала она таким едким тоном, словно я сказала вовсе не это, а что-нибудь вроде: «У Алекса Нильсена восхитительно сексуальное тело!»

После ужина мы отправились домой к бабушке Бетти на вечеринку, и дела пошли немного лучше. Дурашливые братья Алекса остались от Трея в полном восторге и без конца засыпали его вопросами – о его музыкальной группе, о работе в журнале и о том, храплю ли я.

– Алекс никогда нам не скажет, – сказал младшенький, Дэвид. – Но лично я считаю, что Поппи во сне шумит, словно пулемет.

Трей рассмеялся: воспринял он это спокойно. Он никогда не ревновал. Никто из нас не мог позволить себе ревность – мы оба просто обожали флиртовать. Может быть, это звучит странно, но мне эта черта в нем очень нравилась. Я любила смотреть, как он идет к барной стойке, чтобы принести мне коктейль, а барменша вдруг начинает шутить и улыбаться и старается поэффектнее опереться на стойку, кокетливо хлопая ресницами. Я любила, как он очаровывал людей в любом городе, где бы мы ни оказались, и мне нравилось, как он прикасается ко мне каждый раз, когда мы оказываемся рядом: обнимает за плечи, кладет руку мне на поясницу или затаскивает на колени, словно мы не сидим в пятизвездочном ресторане, а ужинаем дома в одиночестве.

Я никогда еще не была так уверена, что мы с кем-то всецело понимаем друг друга и хотим одного и того же.

Трей не убирал от меня рук и на вечеринке, и Дэвид решил нас подразнить.

– Ты ж не думаешь, что она сбежит, если ты ее отпустишь? – пошутил он.

– О, она определенно сбежит, – ответил Трей. – Эта девчонка не может и пяти минут на месте усидеть. За это я ее и люблю.

На этой вечеринке Алекс впервые за долгое время собрался вместе со всеми своими братьями. Они остались точно такими же шумными, но славными ребятами, какими я их запомнила с моих девятнадцати лет, когда видела всех вместе в последний раз. Мы с Алексом тогда вернулись домой из колледжа, и нам поручили подвезти их на машине, поскольку свой собственный автомобиль имелся только у Алекса, а их папа был очень милым, но забывчивым человеком, совершенно неспособным запомнить, кому нужно быть где и в какое время.

И если Алекс всю жизнь был тихим и спокойным, то его братья представляли собой полную противоположность – они всегда дурачились, шутливо боролись и подтрунивали друг над другом. Даже несмотря на то, что у некоторых из них уже имелись собственные дети, они ничуть не изменились.

Мистер и миссис Нильсен назвали своих детей согласно алфавитному порядку латинского алфавита. Сначала шел Алекс, затем Брюс, затем Кэмерон и Дэвид. Как ни странно, своими размерами братья тоже по большей части укладывались в последовательность. Алекс был самым высоким и широкоплечим, Брюс был примерно такого же роста, но выглядел посубтильнее, а Кэмерон – сантиметров на пять ниже, но очень коренастый. Потом, впрочем, шел Дэвид, который был на три сантиметра выше Алекса и сложен, как профессиональный атлет.

Все Нильсены-младшие были настоящими красавцами. Волосы у всех были русые, хоть и разных оттенков, глаза – одинаково каре-ореховые, но Дэвид снова выделялся своим видом сильнее всех. Выглядел он, как настоящая кинозвезда (и, как сказал Алекс чуть позже за ужином, в последнее время Дэвид все чаще заговаривал о том, чтобы переехать в Лос-Анджелес и действительно стать кинозвездой), у него были густые кудрявые волосы, вдумчивые глаза, но прекраснее всего он становился, когда начинал говорить и словно загорался изнутри внутренним светом. Как минимум половину предложений он начинал с имени человека, к которому обращался – ну или которому, как он считал, будет интереснее всего его послушать.

– Поппи, Алекс привез с собой домой кучу номеров «О + П», чтобы я мог почитать твои статьи, – сообщил мне Дэвид, и это был первый раз, когда я вообще услышала, что Алекс читал мои статьи. – Они очень хороши. Я прямо почувствовал, будто вживую там оказался.

– А было бы здорово, – сказала я. – Надо как-нибудь съездить в отпуск всем вместе.

– Черт возьми, да, – сказал Дэвид и тут же обернулся через плечо, чтобы проверить, не услышал ли папа, как он выругался. Ему было двадцать один год, но он все еще был самым настоящим ребенком, и я его просто обожала.

Потом Бетти попросила меня помочь ей на кухне, и я принялась зажигать свечки на немецком шоколадном торте, который она испекла для своего зятя.

– Твой молодой человек, Трей, выглядит милым парнем, – сказала она мне, не отвлекаясь от своего занятия.

– Он замечательный, – согласилась я.

– И мне нравятся его татуировки, – добавил она. – Они очень красивые!

Она не пыталась меня поддеть. Иногда Бетти была довольно саркастичной, но часто она заставала тебя врасплох довольно неожиданным мнением на тему определенных вещей. Она легко подстраивалась под новые реалии, и я за это ее очень любила. Даже будучи в довольно преклонном возрасте, Бетти часто завала такие вопросы, словно еще не нашла для себя всех ответов.

– Мне они тоже нравятся, – сказала я.

С самой нашей первой рабочей поездки (Гонконг) энергетика Трея привлекала меня больше, чем его внешность, и мне очень понравилось, что он предложил мне пойти на свидание, только когда мы вернулись в Нью-Йорк – он не хотел поставить меня в некомфортное положение, если я отвечу отказом.

Впрочем, следовало признать, что я согласилась на свидание в том числе и из-за Алекса.

Он тогда только рассказал мне, что они с Сарой начали чаще разговаривать друг с другом на работе и что отношения у них наладились. В то время я все еще часто просыпалась от снов, в которых страдала от лихорадки, а он вдруг появлялся у порога моей двери: сонный, обеспокоенный, успокаивающий.

И не важно, что он ни словом не обмолвился, что собирается вновь встречаться с Сарой.

Будут они вместе или нет, рано или поздно у него бы кто-то появился, и я не была уверена в том, что смогу это вынести. Так что я согласилась сходить на свидание с Треем, и мы отправились в бар с чудесными хот-догами и бесплатным аркадным автоматом, и к концу вечера я уже знала, что смогла бы в него влюбиться.

Треей был для меня тем же, кем Сара была для Алекса. Кем-то, кто подходит.

Поэтому я продолжала соглашаться.

– Ты любишь его? – спросила Бетти, все еще не поднимая на меня взгляд.

У меня сложилось впечатление, что она позволяет мне сохранить определенную приватность. Дает возможность соврать и не быть вынужденной смотреть ей при этом прямо в глаза, если это было то, в чем я нуждалась.

Но мне не нужно было лгать.

– Да.

– Хорошо, милая. Это замечательно. – Ее руки замерли, удерживая две серебряные свечки в глазури, словно они могли в любой момент выпрыгнуть. – Ты любишь его так же, как любишь Алекса?

Я очень отчетливо помню, как мое сердце пропустило несколько ударов. Это был куда более сложный вопрос, но соврать я ей не могла.

– Не думаю, что я хоть когда-нибудь полюблю кого-то так же, как я люблю Алекса, – ответила я, но потом подумала: и может, я никогда не полюблю кого-нибудь так же, как люблю Трея.

Я должна была это сказать, но не сказала. Бетти покачала головой и впервые заглянула мне в глаза.

– Хотела бы я, чтобы он это понимал.

Она вышла за кухни, и мне оставалось только последовать за ней. Алекс и Сара привезли с собой Фланнери О’Коннор, и как раз этот момент она посчитала лучшим для своего драматического появления. Выгнув спину и вытаращив на меня глаза, она подошла ко мне, заглянула в лицо и оглушительно мяукнула. Мы с Алексом тогда называли ее «Хеллоуинская кошечка».

– Привет, – сказала я. Фланнери потерлась о мои ноги, но, когда я наклонилась, чтобы взять ее на руки, она зашипела и попыталась полоснуть меня когтями. Тут на кухню вошла Сара, неся в руках стопку грязной посуды.

– Ого! – рассмеялась она и добавила своим милым голосом: – Она тебя совсем не любит!

Так что, да, я понимала, почему Алекс нервничает по поводу предстоящей поездки, но отношения у нас с тех пор улучшились. Опять же, она мне даже лайки в соцсетях ставила. Да и когда Алекс в последний раз приезжал в Нью-Йорк и мы с ним и Треем пошли в бар, они отлично провели время. Не говоря уже о том, что пригород Тосканы с его чудесным выбором вина – совсем не то же самое, что один неловкий ужин в Огайо с последующим празднованием дня рождения шестидесятилетнего трезвенника.

– Они отлично поладят, – сказала я ему, закидывая ноги на перила балкона и зажимая телефон между плечом и ухом. Я услышала, как щелканье поворотного сигнала замолкло, и затем Алекс вздохнул.

– Почему ты так в этом уверена?

– Потому что мы их любим, – объяснила я. – И мы любим друг друга. Так что и они полюбят друг друга. И мы все будем любить друг друга. Ты и Трей. Я и Сара.

Он рассмеялся.

– Жалко, ты не слышала, как сильно у тебя на последнем предложении изменился голос. Ты как будто гелием надышалась.

– Слушай, я все еще пытаюсь ее простить за то, что она тебя тогда бросила, – сказала я. – Но похоже, она осознала, что это была самая большая ошибка в ее жизни, так что я готова дать ей еще один шанс.

– Поппи, – сказал он. – Не так все было. Все было сложно, но сейчас дела наладились.

– Знаю я, знаю, – ответила я, хотя на самом деле ничего я не знала. Алекс никогда не рассказывал мне, из-за чего именно они расстались. Он всегда уверял, что не хочет об этом говорить, и находился он в настолько подавленном состоянии, что я решила не допытываться у него подробностей.

На меня накатила еще одна волна тошноты, и я сдавленно застонала.

– Извини, – сказала я. – Мне правда сейчас нужно лечь спать, чтобы завтра я смогла улететь. Но я тебе говорю, поездка у нас будет просто потрясающей.

– Ага, – все еще напряженно ответил он. – Уверен, что я зря волнуюсь.

И в основном так все и оказывается.

Остановились мы на вилле. Трудно пребывать в плохом настроении, когда ты живешь на вилле, во дворе у тебя сверкающий бассейн и старая каменная терраса, не говоря уже об открытой кухне, оплетенной нежно-розовой и фиолетовой бугенвиллеей.

– Ого, неплохо, – восхитилась Сара, когда мы зашли внутрь. – Я больше ни одной поездки не пропущу.

Я бросила на Алекса взгляд, служащий эквивалентом поднятого вверх большого пальца, и он слабо улыбнулся мне в ответ.

– Правда ведь? – с энтузиазмом согласился Трей. – Нужно было еще раньше куда-нибудь всем вместе поехать.

– Точно, – сказала Сара, хотя очевидно, что ее расписание в средней школе и учебная нагрузка Алекса в университете не оставляли им свободного времени для того, чтобы летать на самолете в Тоскану. Даже ради доставшейся нам по скидке виллы.

– В радиусе тридцати километров отсюда находится около десяти ресторанов, отмеченных мишленовскими звездами, но я подумала, что Алекс захочет хотя бы раз что-нибудь приготовить самостоятельно, – сказала я, указывая на кухню.

– Было бы здорово, – согласился он.

Конечно, первый день у нас прошел в немного скованной и неловкой атмосфере. Мы слонялись по вилле, то наведываясь к бассейну, чтобы быстро окунуться в воду, то уходя подремать в спальни. Трей сделал несколько пробных фотографий, а я отправилась в город, чтобы купить перекусить, и вернулась с выдержанным сыром и мясом, свежим хлебом и кучей разных джемов в маленьких баночках. Ну и, конечно, я купила вино. Много вина.

Вечером мы отправились посидеть на террасе. К концу первого дня и второй бутылки вина все немного раскрепостились, и беседа потекла оживленнее. Сара так вообще стала откровенно болтливой и рассказывала одну историю за другой: о своих учениках, о Фланнери О’Коннор, о жизни в Индиане. Алекс иногда вставлял тихие, сухие замечания, который вызывали у меня такой смех, что вино шло носом. Притом дважды за вечер.

Казалось, что мы четверо – настоящие друзья.

Когда Трей притянул меня к себе на колени и положил подбородок на мое плечо, Сара коснулась своей груди и умиленно ахнула.

– Вы такие милые, – сказала она, глядя на Алекса. – Разве они не милые?

– И мягкие, – согласился он, едва бросив на меня взгляд.

– Что? – не поняла Сара. – Ты о чем? – Алекс только пожал плечами, и она продолжила: – Хотела бы я, чтобы Алекс любил публичные выражения чувств. Мы на людях даже почти не обнимаемся.

– Я не очень люблю обниматься, – ответил он, явно смущенный разговором. – Я к этому с детства не привык.

– Да, но это же я, – напомнила Сара. – Я же не какая-то девчонка, с которой ты только что познакомился в баре, милый.

Если так подумать, то я и правда не уверена, что хоть раз видела, как они с Сарой прикасались друг к другу. Не то чтобы Алекс часто касался на публике меня – если, конечно, не считать танца на улице Нового Орлеана или того раза в Вейле (и не стоит забывать, что в обоих случаях было замешано изрядное количество алкоголя).

– Мне просто кажется… Словно это грубо. Что-то такое, – попытался объяснить Алекс.

– Грубо? – Трей прикурил сигарету. – Мы же все тут взрослые, чувак. Если хочешь подержаться за свою девушку, то на здоровье.

Сара только фыркнула.

– Даже не пытайся. Мы этот разговор уже не первый год ведем. Я уже смирилась со своей участью – я собираюсь выйти замуж за человека, который ненавидит держаться за руки.

На словах «выйти замуж» я едва заметно вздрогнула. Между ними что, действительно все так серьезно? То есть, ясное дело, у них все серьезно, но они не так давно начали встречаться снова. Мы с Треем иногда говорили о браке – но так, мельком, как о чем-то очень далеком и еще окончательно не решенном. Может быть, когда-нибудь, кто знает, давайте лучше не развивать эту тему.

– А вот это я могу понять, – сказал Трей, выдыхая сигаретный дым в сторону от нас. – Держаться за руки – полный отстой. Это неудобно, это ограничивает твои движения, а в толпе держаться за руки – это просто ужас. С таким же успехом можно просто сковать наручниками лодыжки.

– Не говоря уже о том, что руки потеют, – поддержал его Алекс. – Это крайне неприятно.

– А я люблю держаться за руки! – заявила я, стараясь запрятать слово «замуж» куда-нибудь поглубже в память, чтобы поразмышлять над этим позже. – Особенно в толпе. Я так чувствую себя в безопасности.

– Похоже, что если мы успеем съездить во Флоренцию, – заметила Сара, – то мы с Поппи будем держаться за руки, а вы, два одиноких волка, безнадежно потеряетесь в толпе.

И Сара протянула в мою сторону бокал с вином, и я со смехом чокнулась с ней своим бокалом. Наверное, это был первый раз, когда она действительно мне понравилась. Тогда я и подумала: возможно, Сара бы понравилась мне гораздо раньше, если бы я не была настолько привязана к Алексу, что для Сары в моем сердце просто не оставалось места.

Мне нужно перестать так делать. И я решаю, что обязательно перестану, и мы выпиваем еще вина, и оно наконец-то дает всем в голову, и мы разговариваем, шутим и смеемся весь вечер. Оставшаяся поездка, в общем-то, прошла примерно в том же духе.

Длинными солнечными днями мы бродили по старым городкам, которые в изобилии водились неподалеку от нашей виллы. Мы ездили на винодельни на дегустацию, с наслаждением вдыхая насыщенный фруктовый аромат вина. Мы обедали в древних каменных зданиях, где еду готовили всемирно известные шеф-повара.

Алекс отправлялся на пробежку с самого раннего утра, а Трей выходил чуть позже, чтобы в одиночестве побродить по округе или пофотографировать уже разведанные места. Мы же с Сарой спали допоздна, а потом встречались, чтобы поплавать в бассейне (хотя иногда мы предпочитали лежать на надувных матрасах, держа в руках пластиковые стаканчики с лимончеллой и водкой), и вроде бы мы не разговаривали ни о чем особенно важном, но беседа нам давалась куда легче, чем в тот день, когда мы отправились в средиземноморский ресторан Линфилда.

По вечерам мы шли ужинать – ну и пить вино, – а затем возвращались обратно на виллу, где проводили за разговорами и алкоголем всю ночь, пока на горизонте не начинало едва заметно светлеть небо.

В шкафу лежала целая куча настольных игр и разномастного спортивного инвентаря, и мы коротали время, играя во все, что только могли. Мы играли на свежем воздухе в боулз и бадминтон, а иногда оставались на террасе, чтобы поиграть в «Мафию», «Скрэббл» или «Монополию» («Монополию» Алекс ненавидел, но, поскольку поиграть в нее предложил Трей, из вежливости он ничего не сказал).

Каждой ночью мы ложились спать все позже и позже. На листочках бумаги мы писали имена знаменитостей, затем перемешивали их и приклеивали ко лбу. Задачей было за двадцать вопросов угадать, какая знаменитость тебе выпала – причем, чтобы задать новый вопрос, ты должен был выпить, что несколько осложняло процесс угадывания.

Быстро стало ясно, что все мы знаем абсолютно разных знаменитостей, что сделало игру в двести раз сложнее, но и настолько же забавнее. Как-то раз я спросила, является ли моя знаменитость звездой реалити-шоу, и Сара изобразила, как ее тошнит.

– Что? – спросила я. – Я люблю реалити-шоу.

Вообще-то я привыкла к такой реакции. Но часть меня почему-то чувствует, что неодобрение Сары означает неодобрение Алекса, и это причиняет мне боль.

– Не знаю, как ты можешь их смотреть, – сказала Сара.

– Согласен, – легко поддержал ее Трей. – Я тоже никогда не понимал, что в этом интересного. По ней никогда не скажешь, но Поппи просто обожает «Холостяка».

– И вовсе я не обожаю, – сказала я, защищаясь. Я начала смотреть это шоу пару сезонов назад вместе с Рейчел, потому что девушка, с которой она вместе ходила в колледж, была там участницей. Подсела я всего через три или четыре серии. – Я просто думаю, что это удивительный эксперимент, – попыталась объяснить я. – На это часами можно смотреть. Столько нового узнаешь о людях.

– Например, на что готовы пойти самовлюбленные нарциссы ради славы? – вскинула бровь Сара. Трей рассмеялся.

– В точку.

Я выдавила смешок и сделала еще один глоток вина.

– Я не про это. – И заерзала, пытаясь придумать, как объяснить свою мысль. – В смысле, мне вообще многое там нравится. Но главная штука вот в чем… Мне нравится, что в конце некоторым людям действительно сложно принять решение. Допустим, они чувствуют сильную связь с несколькими участниками, и дело не просто в том, чтобы решить, кто им нравится больше. Ты как будто… смотришь, как они выбирают себе дальнейшую жизнь.

И в реальной жизни это работало точно так же. Ты можешь любить кого-то и знать, что, если вы сойдетесь, это сделает тебя несчастной, или это сделает несчастным его, или это сделает несчастными вас обоих.

– Но хоть одни эти отношения действительно сложились? – спросила Сара.

– Большинство нет, – признала я. – Но дело ведь не в этом. Ты смотришь, как девушка по очереди ходит на свидания, видишь, насколько по-разному она себя ведет с разными людьми, а потом смотришь, как она пытается сделать выбор. Некоторые выбирают себе партнера, к которым их больше всего влечет. Некоторые – того, с кем им веселее всего, некоторые – того, кто, как им кажется, будет лучшим отцом, или того, с кем они чувствуют себя в безопасности и могут открыться. Это меня и завораживает. Что в любви так важно, кем ты можешь стать рядом с другим человеком.

Я люблю себя такой, какой я могу быть рядом с Треем. Уверенная в себе и независимая Поппи, Поппи, которая легко подстраивается под обстоятельства и всегда сохраняет хладнокровие. Я полностью в своей тарелке. Я тот человек, которым всегда мечтала стать.

– Допустим, – сказала Сара. – Просто мне сложно принять ту часть, где нужно целоваться с тридцатью парнями, а потом обручиться с кем-то, кого ты видела всего пять раз в жизни.

Трей расхохотался, запрокинув голову.

– Ты бы точно записалась на это шоу, если бы мы расстались. Правда, По?

– А на это бы я посмотрела, – хихикнула Сара.

Я понимала, что Трей просто шутит, но меня раздражало, что они словно объединились против меня.

Мне очень хотелось спросить: «Почему вы так думаете? Потому что я самовлюбленный нарцисс и готова на все, чтобы прославиться?»

Алекс легонько ткнул меня под столом ногой, но когда я обернулась, он даже не смотрел в мою сторону. Просто напомнил мне, что он здесь, со мной, и ничего не может причинить мне боль.

Поэтому я проглотила раздражение и решила не заморачиваться.

– Еще вина? – спросила я вместо этого.

На следующий вечер мы допоздна ужинали на террасе. Когда я зашла в дом, чтобы принести желе, которое мы приготовили на десерт, то увидела стоящего на кухне Алекса, вчитывающегося в электронное письмо.

Издательство «Тин-Хаус» только что сообщило, что они опубликуют его рассказ. Алекс был так счастлив, так сиял от радости, что я не удержалась и тайком его сфотографировала. Мне очень нравится эта фотография, настолько, что если бы мы оба не состояли в отношениях, я бы, наверное, поставила ее на заставку телефона. Но у меня есть Трей, а у Алекса – Сара, и вряд ли бы им это понравилось.

Мы все решили, что это стоит отпраздновать (как будто мы не праздновали всю поездку), и Трей сделал всем мохито. На Тоскану опускалась ночь, а мы сидели в шезлонгах, рассматривая простирающуюся перед нами долину, и слушали мягкие, тихие звуки сельской ночной жизни.

К своему мохито я едва прикоснулась. Весь вечер меня тошнило, и впервые за неделю мне пришлось извиниться и уйти спать задолго до всех остальных. Трей забрался в постель несколько часов спустя. Он нетрезво поцеловал меня в шею, притянул в свои объятия и уснул сразу же после того, как мы закончили заниматься сексом.

Меня снова начало тошнить.

И в этот момент до меня вдруг дошло: в этой поездке у меня должны были начаться месячные.

Возможно, это просто совпадение. В международной поездке меня могло тошнить по множеству разнообразных причин, и мы с Треем всегда были осторожны.

И все же от беспокойство у меня свело желудок. Я выбралась из кровати и на цыпочках спустилась вниз, и уже в гостиной открыла заметки на телефоне, чтобы посмотреть, когда у меня должны были начаться месячные. Рейчел постоянно твердила мне, чтобы я купила специальное приложение для удобного отслеживания цикла, но до этого дня я не видела в этом особого смысла.

В ушах зашумело. Сердце заколотилось. Рот совершенно пересох.

Месячные у меня должны были начаться вчера. Двухдневная задержка – это не такая уж и большая редкость. То, что меня тошнит после целых ведер красного вина, выпитого меньше чем за неделю, – тоже. Особенно если учитывать, что я страдаю от мигреней.

Но я все равно сходила с ума от волнения.

Я схватила с вешалки куртку, натянула на ноги сандалии и нашла на столике ключи от взятой напрокат машины. Ближайший круглосуточный магазин обнаружился в тридцати восьми минутах езды, но на виллу я вернулась еще до восхода солнца, неся с собой три разных теста на беременность.

К тому моменту я уже пребывала в полной панике. Все, на что я была способна, – это ходить взад-вперед по веранде, сжимая в руках самый дорогой тест на беременность, и бесконечно напоминать себе, что нужно дышать. Легкие у меня болели сильнее, чем во время давешней пневмонии.

– Не можешь уснуть?

Я вздрагиваю при звуке этого тихого голоса. К косяку открытой двери прислонился Алекс, одетый в черные шорты и кроссовки, и его бледное тело отливало синевой в предрассветных сумерках.

Мне почему-то ужасно хотелось рассмеяться, но почему, я не знала.

– Ты встал на пробежку?

– Перед восходом воздух прохладнее всего.

Я кивнула, обхватила себя руками и отвернулась, окидывая взглядом долину. Алекс подошел поближе, и, как только он встал рядом, я начала плакать.

Он протянул руку и достал из моих сжатых пальцев тест на беременность.

– Ты уже сделала тест? – мягко спросил он.

Я только покачала головой и заплакала еще сильнее. Алекс притянул меня к себе, обхватывая руками за спину, и я стояла так, всхлипывая, пока немного не успокоилась. Наконец, сбросив напряжение, я отстранилась и принялась утирать слезы.

– Что мне делать, Алекс? – спросила я его. – Если я… Что мне, черт возьми, тогда делать?

Прежде чем ответить, он долго рассматривал мое лицо.

– А что ты хочешь сделать?

Я снова вытерла глаза.

– Не думаю, что Трей хочет детей.

– Я не это спросил.

– Я понятия не имею, чего я хочу, – призналась я. – То есть, я знаю, что я хочу быть с ним. И может быть, когда-нибудь… Я не знаю. Не знаю. – Я закрыла лицо ладонями, снова заходясь в уродливых беззвучных рыданиях. – Мне не хватит сил, чтобы справиться с этим одной. Я не смогу. Алекс, да я даже с болезнью сама справиться не могу. Как я должна…

Он взял меня за запястья и осторожно отвел мои руки в сторону, затем наклонился и заглянул мне в глаза.

– Поппи, – сказал он. – Ты не будешь одна, ясно? Я здесь, с тобой.

– И что? – спросила я. – Я что, перееду в Индиану? Сниму квартиру рядом с тобой и Сарой? Как ты себе это представляешь, Алекс?

– Не знаю, – был вынужден признать он. – Но это не важно. Прямо сейчас я здесь. Просто сделай тест, а потом мы все решим, хорошо? Ты поймешь, что хочешь с этим делать, и мы справимся со всем вместе.

Я сделала глубокий вдох и кивнула. Потом подняла пакетик с тестами, который я бросила на землю, и ушла в дом. Третий тест я все еще сжимаю в руках, словно спасительную соломинку.

В туалете я использовала сразу все три теста, а затем вынесла их обратно на улицу, чтобы дождаться результата. Мы с Алексом выстроили их в ряд на низкой каменной стене, окружающей террасу, и после он установил на своих часах таймер.

Мы просто стояли вместе и ждали, не проронив ни слова.

Наконец застрекотал таймер. Один за другим я проверяла тесты.

Отрицательный.

Отрицательный.

Отрицательный.

Я снова принялась плакать, до конца не понимая, плачу ли я от облегчения, или на самом деле мои чувства несколько более сложны. Алекс снова притянул меня к себе и успокаивающе укачивал в объятиях, пока я не пришла в себя.

– Я не могу больше так с тобой поступать, – произнесла я, когда в конце концов перестала плакать.

– Как поступать? – шепотом спросил он.

– Не знаю. Нуждаться в тебе.

– Я тоже нуждаюсь в тебе, Поппи, – сказал он, качнув головой в мою сторону. Только сейчас я заметила, что голос у него влажно дрожит. Когда я отстранилась, то поняла, что Алекс плачет.

Я осторожно коснулась его щеки.

– Прости, – сказал он, закрывая глаза. – Просто… Не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-нибудь случилось.

И тогда я наконец поняла.

Для Алекса, чья мать умерла во время родов, беременность – это не просто что-то, что навсегда меняет твою жизнь. Это еще и потенциальный смертный приговор.

– Прости, – снова повторил он. – Боже. Это просто глупо, что я плачу.

Я притянула его к себе, и он зарылся лицом мне в плечо, все еще беззвучно плача, и его огромные плечи вздрагивают от рыданий. За все годы нашей дружбы Алекс, наверное, несколько сотен раз видел, как плачу я, но при мне он плакал впервые.

– Это не глупо, – прошептала я, а потом еще раз и еще, готовая повторять это столько раз, сколько потребуется. – Все в порядке. Ты в порядке. Мы в порядке, Алекс.

Он уткнулся влажным лицом мне в шею, крепко обняв меня за спину. Я зарылась пальцами в его волосы, гладя по голове, чувствуя, как его теплое дыхание щекочет мне кожу.

Я знала, что со временем это чувство пройдет, но прямо сейчас мне очень хотелось, чтобы здесь были только мы одни. Чтобы мы еще даже не познакомились с Сарой и Треем. Чтобы мы могли держать друг друга в объятиях так долго, как нам это потребуется.

Мы всегда существовали в своем собственном мире, предназначенном только для нас двоих. Но сейчас, кажется, эти времена уже подошли к концу.

– Прости, – повторил Алекс в последний раз. Он отстранился и выпрямился, кидая взгляд на долину, залитую первыми лучами солнца. – Я не должен был…

Я коснулась его руки.

– Не надо так говорить, пожалуйста.

Он кивнул и сделал шаг назад, увеличивая между нами дистанцию. Я знала, что это правильно, всеми фибрами своей души понимала, что так и должно быть, но от этого мне было не менее больно.

– Трей, кажется, отличный парень, – сказал Алекс.

– Да, – подтвердила я. – Он такой и есть.

Алекс задумчиво покивал головой.

– Хорошо.

И на этом все. Он ушел на пробежку, а я снова осталась одна на тихой террасе, наблюдая, как утро гонится за тенями по долине.

Мои месячные начались через двадцать пять минут – как раз в то время, когда я готовила на завтрак яичницу, и остаток нашей поездки прошел совершенно нормально.

За исключением того, что где-то глубоко внутри у меня зияла рана.

Мне было больно, оттого что я хотела так много всего и сразу, всех этих взаимоисключающих вещей, которые невозможно получить одновременно.

Но больше всего на свете я хотела, чтобы Алекс был счастлив. Чтобы у него было все, о чем он когда-либо мечтал. И я должна была перестать мешать ему, чтобы у него появился на это шанс.

Мы больше не касались друг друга – разве что только обнялись на прощание. Мы больше никогда не говорили о том, что произошло.

И я продолжала его любить.

Глава 30

Этим летом

Судя по всему, нужно просто не говорить о том, что произошло на балконе Николая, и все будет просто замечательно.

Когда я проснулась в нашем разноцветном номере отеля «Ларреа», кровать Алекса была уже пуста и заправлена, а на столе лежала написанная от руки записка: «Ушел на пробежку, скоро вернусь. P.S. Машину из мастерской я уже забрал».

Не то чтобы я ожидала кучу объятий, поцелуев и признаний в любви, но мог он хотя бы черкнуть что-нибудь вроде: «Прошлая ночь была просто великолепна»? Ну или хотя бы поставить веселенький восклицательный знак.

И еще – как он вообще бегает в такую жару?

Эта короткая записка оставила мне куда больше вопросов, чем дала ответов, и моя паранойя немедленно услужливо подсказала, что он ушел бегать только для того, чтобы проветрить голову после случившегося.

В Хорватии он жутко испугался. Да мы оба испугались. Но это хотя бы случилось уже в самом конце поездки, и мы смогли спокойно разъехаться по своим уголкам страны. А в этот раз нам предстоял мальчишник, предсвадебный ужин и свадебная церемония.

А еще я обещала, что не позволю ничему испортить наши отношения, и я была настроена решительно и серьезно.

Чтобы предотвратить посткоитальное безумие, мне нужно было вести себя легко и непринужденно.

Сначала я подумывала написать Рейчел, чтобы спросить совета или хотя бы просто по-девичьи обсудить случившееся, но, по правде говоря, на самом деле я никому не хотела об этом рассказывать. Я хотела, чтобы все произошедшее осталось только между нами с Алексом – как и весь остальной мир, когда мы с ним вместе.

Поэтому я бросила телефон обратно на кровать, достала из сумочки ручку и приписала внизу записки: «Я у бассейна – встретимся там?»

Когда Алекс, еще не успевший переодеться после пробежки, появился у бассейна, неся с собой небольшой коричневый пакет и бумажный стаканчик с кофе, от одного только его вида меня немедленно охватило желание.

– Булочка с корицей, – сообщил он, передавая мне пакет, а затем и стаканчик. – Латте. А «Эспайр» стоит на стоянке и красуется новой шиной.

– Ты просто ангел, – сказала я, неопределенно взмахнув стаканчиком с кофе. – Сколько стоила шина?

– Не помню, – ответил он. – Я пойду приму душ.

– Прежде чем вернешься потеть у бассейна?

– Прежде чем я вернусь и просижу в этом бассейне весь день.

Это оказалось не таким уж и преувеличением – отдыхали мы от души. Мы то лежали под солнцем, то уходили охладиться в тень. Мы заказывали коктейли и начос в баре у бассейна и каждый час заново обмазывались солнцезащитным кремом. Но потом нам все-таки пришлось встать и уйти, чтобы заблаговременно подготовиться к мальчишнику Дэвида. Они с Тэмом решили провести мальчишники по отдельности (хотя и рядом), и узнав об этом, Алекс тут же пошутил, что Дэвид просто хотел устроить соревнование в популярности.

– Никто не пользуется большей популярностью, чем твой брат, – заявила я.

– Ты просто еще не познакомилась с Тэмом, – ответил он, а потом ушел в ванную и включил воду.

– Ты серьезно снова собираешься принимать душ?

– Просто ополаскиваюсь, – ответил он.

– Помнишь, ты рассказывал, как в начальной школе дети стояли за тобой в очереди к питьевому фонтанчику и говорили: «Оставь немного для китов»?

– Да, – сказал он.

– Так вот, оставь немного для китов, приятель!

– Ты вообще-то должна быть со мной добра, – заметил Алекс. – Я принес тебе булочку с корицей.

– Мягкую, теплую и сладкую, – сказала я. Алекс покраснел и захлопнул дверь.

Я понятия не имела, что происходит. Вот например: почему мы просто не остались в комнате, чтобы целоваться весь день?

Я переоделась в лаймово-зеленый комбинезон в стиле семидесятых и принялась сооружать прическу у зеркала возле ванной. Через несколько минут дверь открылась, и из ванной вышел Алекс, уже одетый и готовый к выходу.

– Сколько тебе еще нужно времени? – спросил он, заглядывая через мое плечо, чтобы встретиться со мной глазами. Его мокрые волосы, как всегда, торчали во все стороны.

Я пожала плечами.

– Столько, сколько потребуется, чтобы побрызгать на себя лаком и окунуться в чан с блестками.

– То есть десять минут? – предположил он. Я кивнула и отложила в сторону плойку.

– Ты уверен, что хочешь, чтобы я туда шла?

– А почему я вдруг должен этого не хотеть?

– Потому что это мальчишник твоего брата.

– И?

– И ты не видел его уже много месяцев, и может быть, ты не хочешь, чтобы я за тобой увязалась.

– Ты ни за кем не увязываешься, – сказал он. – Тебя пригласили. Кроме того, там, вероятно, будут мужчины-стриптизеры, а я знаю, что ты обожаешь мужчин в форме.

– Меня пригласил Дэвид, – сказала я. – Если ты хочешь побыть с ним наедине…

– На мальчишник придет человек, наверное, пятьдесят, – сказал Алекс. – Мне повезет, если я с ним хоть поздороваюсь.

– Но там ведь еще и другие твои братья будут?

– Они не придут. Они до завтра еще даже не прилетят.

– Хорошо, – не сдавалась я. – А что насчет горячих местных девчонок?

– Горячих местных девчонок, – повторил он.

– Ты будешь главной гетеросексуальной звездой вечеринки!

Алекс наклонил голову.

– Значит, ты хочешь, чтобы я пошел целоваться с горячими местными девчонками.

– Не особенно. Но я подумала, что ты должен знать, что у тебя все еще есть такая возможность. То, что мы…

Он нахмурился.

– Поппи, что ты пытаешься сделать?

Я рассеянно коснулась своих волос.

– Я хотела поставить из волос улей, но, наверное, мне придется довольствоваться простым начесом.

– Нет, я о том, что… – он запнулся. – Ты жалеешь о прошлой ночи?

– Нет! – Мое лицо мгновенно залил ярко-красный румянец. – А ты?

– Нисколько, – ответил он. Я развернулась, чтобы посмотреть ему в лицо не через зеркало.

– Ты уверен? Потому что ты весь день едва на меня смотрел.

Он рассмеялся, касаясь моей талии.

– Потому что когда я смотрю на тебя, то начинаю думать о прошлой ночи. Называй меня старомодным, но я не хочу весь день лежать у общественного бассейна со стояком.

– Правда? – спросила я таким голосом, словно мне только что прочли любовную поэму.

Алекс прижал меня спиной к краю раковины, и мы слились в медленном, глубоком поцелуе. Его руки зашарили по моей шее, пытаясь отыскать застежку на воротнике моего комбинезона. Наконец комбинезон расстегнулся, и я выгнулась назад, когда Алекс спустил ткань до талии.

Он обхватил мое лицо ладонями, снова целуя меня. Наши поцелуи становились все глубже и глубже, и я обхватила его ногами, когда его ладонь скользнула по моей обнаженной груди.

– Помнишь, как я заболела? – прошептала я ему на ухо.

– Конечно, – его бедра прижимались к моим, а голос звучал низко и хрипло.

– Я так сильно хотела тебя той ночью, – призналась я, расстегивая его рубашку.

– Всю ту неделю, – сказал Алекс, – я постоянно просыпался на грани того, чтобы кончить. Если бы ты не заболела…

Я прижалась к нему, и он целовал мою шею, пока я расстегивала оставшиеся пуговицы рубашки.

– Помнишь, в Вейле, когда ты нес меня на руках с горы…

– Боже, Поппи, – выдохнул он. – Я столько времени провел, пытаясь тебя не хотеть.

Он поднял меня с раковины и отнес в кровать.

– И почти столько же времени – пытаясь меня не целовать, – заметила я, и он рассмеялся мне в ухо. – Сколько у нас еще осталось в запасе?

Алекс поцеловал меня в самый центр груди.

– Мы можем опоздать.

– Опоздать насколько?

– Настолько, насколько потребуется.

– Боже ты мой, – произнесла я, когда мы вышли на подъездную дорожку, ведущую к особняку середины прошлого века с покатой крышей в стиле гуги. – Просто восхитительно. Они что, сняли весь этот дом?

– А я что, забыл рассказать, что Тэм – большой модник?

– Вполне вероятно, – сказала я. – Мне уже слишком поздно успеть выйти за него замуж?

– Ну, до свадьбы осталось два дня, а еще он гей, – сказал Алекс. – Так что не вижу ни одной причины, почему бы и нет.

Я рассмеялась, а он поймал мою ладонь и сжал в своей. Прийти на мальчишник, держась за руки с Алексом Нильсеном, почему-то казалось мне еще более сюрреалистичным, чем все те сюрреалистичные вещи, которыми мы только что занимались в отеле. И от этого я чувствовала себя полной сил, опьяненной и головокружительно счастливой – в самом лучшем смысле из всех возможных.

Мы отправились вслед за музыкой и вошли в прохладное фойе, держа в руках по бутылке вина, которое мы выбрали по дороге.

Алекс сказал, что на мальчишнике будет пятьдесят человек. Пока мы шли по дому, я насчитала, наверное, с сотню людей – кто-то стоял, прислонившись к стене, кто-то сидел на спинке изысканно позолоченной мебели. Задняя стена здания была полностью стеклянной и выходила на огромный бассейн, подсвеченный фиолетовыми и зелеными огнями. С одной стороны бассейна имелся самый настоящий водопад. В бассейне тоже было полно народу разной степени раздетости, покачивающегося в воде на надувных фламинго и лебедях. Я заметила женщин в длинных блестящих платьях и драг-квин в не менее длинных и блестящих платьях, мужчин в плавках и стрингах, толпу разномастных людей, одетых в костюмы, состоящие из одних ангельских крыльев. Некоторые были одеты в костюмы русалок. Рядом стояли люди из, я предполагаю, Линфилда – на них были платья в обтяжку и обычные мужские костюмы.

– Ого, – сказал Алекс. – Я не был на такой дикой вечеринке, наверное, со времен средней школы.

– У нас с тобой был очень разный школьный опыт, – произнесла я.

Тут нас заметил очаровательный молодой человек с прелестной мальчишеской улыбкой и волнистой копной золотистых волос.

– Алекс! Поппи! – Дэвид вскочил с яйцевидного подвесного кресла, в котором он сидел, и направился к нам, широко раскинув руки. Его ореховые глаза нетрезво блестели. Сначала он крепко обнял Алекса, а затем притянул меня к себе и расцеловал в обе щеки. – Я так рад, что вы… – Его взгляд упал на наши сцепленные руки, и он пораженно хлопнул в ладоши. – Держитесь за руки!

– Всегда пожалуйста, – ответила я.

Дэвид рассмеялся и положил нам на плечи ладони.

– Тебе воды не принести? – спросил Алекс, немедленно включив режим старшего брата.

– Нет, папочка, – ответил он. – Тебе не нужно выпить?

– Да! – быстро сказала я, и Дэвид взмахнул рукой, подзывая официантку. Я ее до этого времени не замечала – в основном потому, что она неподвижно замерла в углу и была с головы до ног выкрашена золотой краской.

– Ого, – выдавил Алекс, принимая два бокала шампанского с подноса ожившей статуи. – Спасибо за… Ого.

Официантка отступила назад и снова замерла на месте.

– Так что Тэм делает сегодня вечером? – спросила я. – Разводит костер из долларовых купюр на яхте из чистого золота?

– Мне очень жаль тебя расстраивать, Поп, – ответил Дэвид, – но золотая яхта утонет. Поверь мне. Мы пытались. Хотите выпить по стопке?

– Да, – тут же ответила я.

– Нет, – произнес Алекс одновременно со мной.

Как по волшебству, нам тут же вручили стопки – смесь водки и голдшлягера. На поверхности плавала мельчайшая золотая стружка. Мы чокнулись и одним глотком выпили пряно-сладкую жидкость.

– Терпеть его не могу, – закашлялся Алекс.

Дэвид похлопал его по спине.

– Я так рад, что ты здесь, чувак.

– Конечно, я здесь. У моих младших братьев свадьба может быть всего… три раза.

– А твой любимый младший брат выходит замуж всего один раз, – сказал Дэвид. – Надеюсь.

– Я слышала, что вы с Тэмом потрясающе смотритесь вместе, – сказала я. – А еще – что он очень модный.

– Самый модный, – согласился Дэвид. – Он режиссер. Мы с ним познакомились на съемках.

– На съемках! – вскричала я. – Вы только послушайте!

– Знаю, – сказал он. – Я просто невыносимый лос-анджелесец.

– Нет-нет. Вовсе нет.

Дэвида громко позвала к себе плавающая в бассейне девушка, и он махнул ей рукой, показывая, что сейчас подойдет.

– Чувствуйте себя как дома… Не как у нас дома, конечно, – уточнил он для Алекса, – а как в супергромком, супервеселом и супергейском доме с танцполом на заднем дворе. На котором, кстати, я ожидаю вас увидеть в самое ближайшее время.

– Прекрати так стараться влюбить в себя Поппи, – сказал Алекс.

– Да, не трать зря время, – поддержала я. – Мое сердце уже занято.

Дэвид снова схватил меня за голову и чмокнул в щеку, затем проделал то же самое с Алексом и, пританцовывая, удалился к бассейну. Звавшая его девушка как раз делала вид, что вылавливает его невидимой удочкой.

– Иногда я беспокоюсь, что Дэвид слишком серьезен, – сказал Алекс, и когда я рассмеялась, уголок его рта дернулся в улыбке. Так мы стояли, улыбаясь, еще несколько секунд, крепко сжав ладони друг друга.

– Я думала, тебе не нравится держаться за руки, – сказала я.

– Ты говорила, что ты это любишь, – ответил он.

– И что? Я теперь просто получаю все, что захочу? – поддразнила я его. Губы Алекса снова тронула улыбка, спокойная и сдержанная.

– Да, Поппи, – сказал он. – Теперь ты получаешь все, что захочешь. Разве это проблема?

– А если я хочу, чтобы у тебя было все, что ты захочешь?

Он приподнял бровь.

– Ты это сейчас сказала, потому что знала, что я отвечу, и хотела надо мной посмеяться?

– Нет? – ответила я. – Ты о чем? Что ты собирался ответить?

Мы все еще держимся за руки.

– У меня уже есть то, что я хочу, Поппи.

Сердце у меня затрепетало. Я вырвала руку из хватки Алекса, обхватила его за талию и запрокинула голову, вглядываясь ему в лицо.

– Я изо всех сил сопротивляюсь желанию прямо сейчас публично выразить свои чувства, Алекс Нильсен.

В ответ он только наклонился и поцеловал меня таким долгим поцелуем, что несколько человек начали нам аплодировать. Когда мы отстранились, от смущения у него порозовели щеки.

– Черт, – пробормотал он. – Чувствую себя словно возбужденный подросток.

– Может, если мы опрокинем пару стопок в баре на заднем дворе, – предложила я, – мы снова почувствуем себя скромными, зрелыми тридцатилетними людьми.

– Звучит правдоподобно, – сказал Алекс, увлекая меня в сторону заднего дворика. – Я в деле.

На заднем дворе действительно имелся бар, а рядом на траве стояла тележка с рыбными тако. Позади раскинулся сад, словно сошедший прямиком со страниц книг Джейн Остин – и это все посреди пустыни.

– Наверное, для природы это не очень полезно, – сказал Алекс в своем излюбленном стиле настоящего дедушки.

– Наверное, нет, – согласилась я. – Зато отличная тема для обсуждения.

– Действительно. Когда все остальные способы исчерпаны, всегда можно вовлечь незнакомца во вдумчивую светскую беседу об умирающей природе.

В какой-то момент вечера мы оказались у бассейна. Алекс засучил штаны, я – свой комбинезон, и теперь мы сидели на краю бортика и болтали ногами в теплой воде.

Тут сзади раздался взволнованный голос Дэвида:

– Где мой брат? Он должен принять участие!

– Похоже, в тебе снова возникла острая необходимость.

Алекс вздохнул. Дэвид же наконец нас заметил и трусцой подбежал к бассейну.

– Ты должен поучаствовать в игре.

– Нужно будет пить? – предположила я.

– Алексу не нужно, – возразил Дэвид. – Готов поспорить, ему не придется пить ни разу. Игра называется «Викторина Дэвида». Ты пойдешь?

Алекс поморщился.

– А ты хочешь, чтобы я пошел?

– Как жених, я требую этого. – Дэвид скрестил на груди руки.

– Никогда не смей разводиться с Тэмом, – сказал Алекс, поднимаясь на ноги.

– По множеству разнообразных причин я совсем не против такого условия.

Алекс направился к длинному освещенному свечами столу, где уже начиналась викторина, но Дэвид задержался рядом со мной, провожая его взглядом.

Затем он посмотрел на меня и опустился на скользкий бортик бассейна, погрузив ноги в воду.

– Итак, – сказал он. – Как это случилось?

– Это?

Он скептически приподнял бровь.

– Это.

– Хм. – Я пыталась придумать, как бы получше объяснить. Годы неугасающей любви, периодическая ревность, упущенные возможности, неудачный выбор времени, другие отношения, все нарастающее сексуальное напряжение, ссора и последовавшее за ней долгое молчание. Боль от того, что приходится жить без Алекса. – В нашей съемной квартире сломался кондиционер.

Дэвид несколько секунд неотрывно смотрел на меня, а затем уронил лицо в ладони и усмехнулся.

– Черт, – сказал он, выпрямившись. – Должен признаться – я чувствую облегчение.

– Облегчение?

– Ага. – Дэвид пожал плечами. – Знаешь, просто… Теперь, когда я выхожу замуж и знаю, что останусь в Лос-Анджелесе… Думаю, я просто беспокоился о нем. Что он там, в Огайо. Сам по себе.

– По-моему, ему нравится Линфилд, – ответила я. – Я не думаю, что он там живет, только потому что вынужден. И я бы не сказала, что он один. Там вся ваша семья, все племянницы и племянники.

– Об этом я и говорю. – Дэвид перевел взгляд на стол, за которым проходила викторина. Сейчас трое из участников пили из стопок какую-то жидкость карамельного цвета, в то время как Алекс победно потягивал из чашки обычную воду. – У всех нас свои жизни, а он остался ни с чем.

Рот Дэвида искривился в хмурой гримасе, и сейчас он был так похож на своего брата, что во мне поднялся быстрый, болезненный импульс поцеловать его.

А потом я осознала смысл слов Дэвида, и боль стала еще сильнее, затягиваясь в груди, словно тугой узел.

– Ты думаешь, он так считает?

– Что он вырастил нас? Вложил все свои силы и все эмоции в то, чтобы с нами все было в порядке? Возил Бетти на прием к врачу, собирал нам в школу гребаные завтраки, вытаскивал папу из постели, когда у него случался очередной приступ? А потом мы все вдруг разъехались, переженились и завели детей, а он остался следить за тем, чтобы с папой все было в порядке? – Дэвид смотрел на меня с каменно-серьезным выражением лица. – Нет. Алекс бы никогда такого не подумал. Но думаю, ему бывало одиноко. Я имею в виду… Мы все думали, что он собирается жениться на Саре, а потом…

– Да уж. – Я вытащила из бассейна ноги и скрестила их перед собой.

– У него даже кольцо было и все такое, – продолжил Дэвид. Сердце у меня упало. – Он собирался сделать ей предложение, и потом… Она просто ушла, и… – Он остановился, заметив мое выражение лица. – Не пойми меня неправильно, Поппи, – сказал он, накрыв мою ладонь своей. – Я всегда считал, что вы должны быть вдвоем. Но Сара была замечательной, и они любили друг друга, и я просто… Я хочу, чтобы он был счастлив. Чтобы он перестал беспокоиться обо всех остальных, чтобы у него было что-то свое, понимаешь?

– Да, – мне едва удалось это выговорить. Ночь жаркая, и я все еще потею, но мои внутренности как будто заледенели. Все, о чем я могу думать, – это то, что он собирался на ней жениться.

Она сказала это в Тоскане, и я выкинула это из головы спустя несколько недель, решив, что это было просто неосторожно сказанное слово. Но теперь вся эта поездка представлялась мне в совершенно другом свете, и я ничего не могла с этим поделать.

Это было три года назад, но воспоминание все еще ярко отпечатано в моей памяти: мы с Алексом стоим на террасе за несколько минут до восхода солнца, мои руки крепко скрещены на груди, ногти обкусаны в кровь. Тесты на беременность, разложенные на каменной стене, ждут своего часа. Часы Алекса наконец стрекочут, давая понять, что пришло время узнать, какое будущее нас ждет.

То, как его прорывает, как только я собираюсь с силами и прекращаю истерику. Как он плачет, прижавшись ко мне.

«Я не могу так с тобой поступать, – сказала я тогда. – Нуждаться в тебе».

Он говорил мне, что я тоже ему нужна, но теперь, когда с нами были Трей и Сара, словно лопнул пузырь, который всегда надежно отделял нас от остального мира. Мне тогда стало так глубоко стыдно за то, что я хотела от него столь много, и я знала, что он тоже чувствовал нечто подобное.

Трей, кажется, отличный парень, сказал он мне. Словно на самом деле говорил: мы должны это прекратить, пока еще можем.

Сказать об этом напрямую означало признать свою вину. Даже если мы никогда не целовались, никогда не говорили ни слова о своих чувствах, мы всегда хранили в наших сердцах место друг для друга.

Алекс хотел жениться на Саре, и теперь я понимала, что это я не дала ему такой возможности. Она уже рассталась с ним однажды во время нашего Летнего Путешествия, а затем рассталась снова, сразу после Тосканы. Пусть она никогда не знала, что именно произошло, я уверена, Сара заметила, какой это оставило на нем след.

Если бы я оказалась беременна, если бы я решилась оставить ребенка, я не сомневалась: Алекс был бы рядом со мной, отдал бы все, что у него было, лишь бы мне помочь.

Саре, как всегда, приходилось смириться с моим присутствием или жить дальше. И однажды она уже решила жить дальше, и теперь я задавалась вопросом: не я ли снова подтолкнула ее к тому же решению?

Одно дело, когда в твоем парне нуждаются его братья или одинокий отец.

Но я-то была просто какой-то посторонней женщиной, чьи потребности он всегда ставил на первое место – в ущерб своему собственному счастью и своим желаниям. И на той неделе я снова сделала то же самое, эгоистично втянула его в свои проблемы, потому что так у нас с ним было принято. Я просила его о том, что мне было нужно, и позволяла ему это дать, даже если для него это не всегда было лучшим решением.

Я больше не испытывала ни головокружительного счастья, ни прилива энергии, ничего – только тошноту.

Дэвид положил мне на плечо руку, вырывая из калейдоскопа болезненных, сложных эмоций.

– Я рад, что у него теперь есть ты.

– Да, – прошептала я, но злобный голосок внутри прошептал:

Нет, это у тебя есть он.

Глава 31

Этим летом

Пока я рылась в сумочке в поисках ключа от номера, Алекс льнул ко мне, руки его лежали на моей талии, губы мягко касались шеи. В любой другой ситуации это бы меня раззадорило, но сейчас в моей голове жужжал болезненный шум, а в животе плескалась смесь из вины и паники.

Я наконец прижала ключ-карту к замку и толчком открыла дверь, и Алекс отстранился, заходя в номер вслед за мной. Я устремилась к раковине, сняла огромные пластиковые сережки и отложила их на стойку.

Алекс напряженно замер у двери.

– Я что-то сделал не так? – спросил он.

Я покачала головой и потянулась за ватным тампоном и жидкостью для снятия макияжа. Я знала, что мне нужно что-то сказать, но я боялась, что тогда я заплачу, а если я заплачу, то весь разговор снова сведется ко мне. А в этом, собственно, и заключалась проблема. Потому что Алекс снова будет из кожи вон лезть, чтобы я чувствовала себя в безопасности, хотя на самом деле я просто хотела, чтобы он был честен и откровенен.

Я провела тампоном по векам, размазывая черную подводку, пока в конце концов не стала похожа на Шарлиз Терон из фильма «Безумный Макс: Дорога ярости». Порох размазан по лицу, словно военная краска, и все такое.

– Поппи, – позвал Алекс. – Просто скажи, что я сделал не так.

Я обернулась, а он даже не улыбнулся по поводу моего макияжа. Вот настолько он переживал, и я ненавидела себя за то, что это все из-за меня.

– Ты ничего не сделал, – сказала я. – Ты идеален.

Выражение его лица приняло одновременно удивленный и уязвленный вид.

– Я не идеален.

Мне нужно было разобраться с этим быстро. Как пластырь сорвать.

– Ты собирался сделать предложение Саре?

Он удивленно приоткрыл рот, но его шок быстро сменился обидой.

– О чем ты?

– Просто… – Я закрыла глаза и прижала ко лбу ладонь в надежде хоть немного унять жужжание в голове. Когда я открыла глаза снова, выражение его лица не изменилось. Он не подавляет свои эмоции: передо мной стоит Алекс Обнаженный. – Дэвид сказал, ты купил кольцо.

Он поджал губы и тяжело сглотнул, перевел взгляд в сторону балконной двери, а затем вновь посмотрел на меня.

– Прости, что не сказал тебе.

– Дело не в этом. – Я едва сдерживала подступающие слезы. – Просто я не понимала, как сильно ты ее любишь.

Алекс издал смешок, но на его застывшем напряженном лице не было ни капли веселья.

– Конечно, я ее любил. Мы с ней были вместе много лет, Поппи. Ты тоже любила парней, с которыми встречалась.

– Я знаю. Я ни в чем тебя не обвиняю. Просто… – Я покачала головой, пытаясь оформить свои мысли в нечто более короткое и емкое, чем часовой монолог. – Ты даже кольцо купил.

– Я в курсе, – сказал он. – Но почему ты на меня за это злишься, Поппи? Ты тогда была с Треем, летала с ним по всей планете, сидела у него на коленях во всех уголках мира – я что, должен был решить, что ты с ним несчастна? Сидеть и ждать тебя?

– Да не злюсь я на тебя, Алекс! – закричала я. – Я злюсь на себя! За то, что не обращала внимания на то, что мешаю вам! За то, что так много требую от тебя! За то, что из-за меня ты не можешь получить того, что хочешь.

Он усмехнулся.

– И чего же я хочу?

– Почему она порвала с тобой? – выпалила я. – Скажи мне, что я тут ни при чем. Что Сара рассталась с тобой не из-за того, что… Не из-за того, что между нами происходит. Что с тех пор, как я исчезла из твоей жизни, она не изменила свое мнение. Если это правда, то скажи мне это, Алекс. Скажи мне, что это не из-за меня ты не женат, не из-за меня у тебя нет детей и всего остального, чего ты так хотел.

Он молча смотрел на меня темными мрачными глазами, сверкающими на заострившемся лице.

– Скажи мне, – умоляла я, а он просто смотрел на меня, и повисшая тишина только усиливала оглушительный шум в голове.

Наконец он покачал головой.

– Конечно, это из-за тебя.

Я сделала шаг назад, словно его слова могли обжечь.

– За несколько месяцев до того, как мы поехали на Санибел, Сара сказала, что не хочет, чтобы я уезжал с тобой в Летнее Путешествие. Из-за этого мы расстались, – сказал он, так напряженно замерев, что мог бы вполне сойти за официанта-статую с мальчишника. – Она не хотела ехать в Тоскану, но я сказал, что мне нужно, чтобы вы подружились, и она согласилась. Потом ты решила, что беременна, и это так меня испугало, что я сделал чертову вазэктомию. Потом я должен был сделать предложение Саре, но вы с Треем расстались, и я просто не смог. Все было из-за тебя. Все.

В тусклом свете глаза у Алекса влажно мерцали, а плечи его неподвижно застыли. С каждым его словом в меня словно втыкали нож, но усилием воли я заставила себя сглотнуть и кивнуть.

Алекс снова покачал головой – тихо, едва заметно, этот жест был больше похож на судорожное подергивание.

– Но это не Сара порвала со мной из-за этого, – продолжил он. – Она продолжала надеяться, что рано или поздно все изменится. И я тоже надеялся, но этого так и не случилось.

Он сделал ко мне шаг, и я собрала все свои силы, чтобы сохранить самообладание.

– Я расстался с ней сам, когда понял, что полечу в путешествие, даже если это причинит ей боль, – сказал он. – Потому что я знал, что это неправильно. Что это несправедливо по отношению к ней. Я всегда был к ней несправедлив.

Из моей груди вырвался вздох, плечи обмякли. Алекс сделал еще один шаг, взгляд у него был тяжелый, рот искривлен.

– Я долго сомневался в себе из-за всего этого. Но потом мы сошлись снова, потому что я правда любил ее, – сказал он. – И как только мы снова начали общаться, отношения у нас стали лучше, чем когда-либо прежде. Я очень хотел, чтобы у нас все получилось, потому что она замечательная, потому что нам было хорошо вместе, потому что мы хотели одного и то же, и моя любовь к ней… Она очень ясная и понятная. Управляемая. – Он замолчал и снова покачал головой. В глазах у него застыли слезы, и мне казалось, что я вглядываюсь в поверхность реки: опасной, дикой и совершенно великолепной. – Я не знаю, как вообще любить кого-то так сильно, как я люблю тебя, – наконец сказал он. – Это меня ужасает. Иногда мне кажется, что я могу с этим справиться, но потом я думаю, что со мной случится, если я тебя потеряю, и каждый раз я паникую и отстраняюсь, и… Я никогда не знал, смогу ли я сделать тебя счастливой. Но помнишь, тем вечером… Это так глупо звучит, но мы с тобой сидели в Тиндере, и ты сказала, что выбрала бы меня, и… Это что-то такое мелкое, неважное, глупое, но когда речь идет о тебе, это значит для меня больше всего на свете. Я потом часами лежал без сна и пытался понять, что ты имела в виду. Я знаю, что со мной все не в порядке. Что я постоянно подавляю себя. И я знаю, что я не тот, с кем ты себя представляла. Я знаю, что кажется, будто мы друг другу совсем не подходим, и наверное, мы и правда не подходим, и может быть, я никогда не смогу сделать тебя счастливой, и…

– Алекс. – Я потянулась к нему обеими руками и притянула к себе. Он обнял меня в ответ и наклонился, и наклонялся все ниже, пока не превратился в один огромный вопросительный знак. – Это не твоя работа – делать меня счастливой, ясно? Ты никого не можешь сделать счастливым. Я счастлива просто потому, что ты есть, и это единственная часть моего счастья, которую ты можешь контролировать.

Его руки тесно обхватили мою спину, и я вцепилась пальцами в его рубашку.

– Я не знаю, что это все значит и куда ведет. Я знаю только то, что я люблю тебя так же сильно, как ты любишь меня, и меня это тоже пугает. – Я закрыла глаза, набираясь смелости, чтобы продолжить говорить. – Я тоже чувствую, что со мной все не в порядке, – произнесла я, и мой голос задрожал, становясь хриплым и высоким. – Мне всегда казалось, что если кто-то увидит, что у меня внутри, то все. Это конец. Что там есть что-то уродливое, что совершенно невозможно полюбить. И ты всегда был единственным человеком, который заставлял меня чувствовать, что со мной все хорошо. – Он нежно погладил ладонью мою щеку, и я открыла глаза, встречаясь с ним взглядом. – И меня очень пугает, что если ты получишь меня всю, то что-то в твоем отношении изменится. Но я хочу всего тебя, поэтому я рискну. Я попытаюсь быть храброй.

– Ничто не изменит моих чувств к тебе, – тихо сказал он. – Я пытался разлюбить тебя с тех самых пор, как ты пошла в дом, чтобы целоваться с тем водителем катера.

Я рассмеялась, и он слабо улыбнулся в ответ. Я обхватила пальцами его скулы и нежно поцеловала, и после секунды промедления он ответил мне тем же. Наш поцелуй был влажным и соленым от слез, но вместе с тем настойчивым и желанным.

– Можешь сделать для меня одну вещь? – спросила я. Алекс покрепче обнял меня.

– Хм?

– Держи меня за руку, только если сам этого хочешь.

– Поппи, – ответил он. – Когда-нибудь, может, и наступит день, когда я стану настолько невозмутимым, спокойным и собранным, что больше не захочу касаться тебя постоянно, но этот день наступит явно не сегодня.

Предсвадебный ужин проходил в ресторане, в который Тэм вложил деньги еще в самом начале его зарождения. Повсюду пылали свечи, а их свет отражался в многочисленных хрустальных люстрах, явно сделанных по индивидуальному заказу. Сегодня не планировалось никакого свадебного банкета – из всех важных персон присутствовали только женихи и священник, так что никакую генеральную репетицию перед свадьбой они устраивать явно не собирались. Однако вся огромная семья Тэма уже приехала – жили они в Северной Калифорнии, так что добираться им было относительно недалеко, и многие гости с мальчишника Дэвида тоже здесь присутствовали.

– Ого, – присвистнула я. – Ничего себе. Это самое сексуальное место, которое я только видела.

– Затянутый в пластик балкон Николая сейчас глубоко оскорблен, – сказал Алекс.

– Нет, пластик останется в моем сердце навеки, – заверила я и покрепче стиснула его ладонь. Так стало еще более очевидным, насколько у нас большая разница в размерах, и от этого осознания по моему позвоночнику пробежала приятная дрожь. – Эй, а помнишь, как я психанула из-за того, что у меня руки как у толстого лори? В Колорадо? После того, как я подвернула лодыжку?

– Поппи, – с укором сказал Алекс. – Я помню все.

Я нахмурилась.

– Но ты говорил…

Он вздохнул.

– Я знаю, что я говорил. Но вот что я говорю сейчас: я все помню.

– Некоторые назвали бы тебя самым настоящим лжецом.

– Нет, – возразил он. – Я просто человек, которому было очень стыдно, что я до сих пор помню, во что ты была одета, когда мы впервые встретились, и что именно ты заказывала в «Макдоналдсе», когда мы ездили в Теннесси. Я просто пытался сохранить хоть каплю достоинства.

– О, Алекс, – проворковала я, не в силах перестать дразнить его, даже когда мое сердце трепетало от радости. – Ты потерял свое достоинство, когда явился на первую же университетскую вечеринку в штанах цвета хаки.

– Эй! – упрекнул он меня. – Не забывай, что ты меня вообще-то любишь.

Щеки у меня вспыхнули румянцем, и смущение тут было совсем ни при чем.

– Я никогда этого не забуду.

Я люблю его, и он помнит все, что с нами когда-либо происходило, потому что он тоже меня любит. От счастья внутри меня словно взорвалось золотое конфетти.

– Это мисс Поппи Райт? – окликнул меня кто-то из дальнего конца ресторана. Мистер Нильсен направился к нам, одетый в свой привычный мешковатый серый костюм, и его светлые усы были точно такого же размера и формы, как и в тот самый день, когда я его впервые встретила.

Алекс высвободил свою ладонь из моей хватки. Понятия не имею, почему, но он явно не хотел держать меня за руку перед своим отцом, но меня это совсем не расстроило. Напротив – я обрадовалась, увидев, что он без проблем делает то, чего хочет сам.

– Здравствуйте, мистер Нильсен! – сказала я, и он резко остановился в полуметре от меня, добродушно улыбаясь, но явно не собираясь меня обнимать. К лацкану пиджака у него была приколот комично большой радужный значок. Казалось, что одно неверное движение, и значок перевесит, уронив мистера Нильсена на пол.

– Будет тебе, – сказал он. – Ты уже не ребенок. Можешь называть меня просто Эд.

– А, к черту, – сказала я. – Тогда вы тоже можете называть меня Эдом, если хотите!

– О, – произнес он.

– Она шутит, – вмешался Алекс.

– О, – неуверенно повторил Эд Нильсен. Алекс густо покраснел, и я покраснела вслед за ним.

Не лучшее я выбрала время, чтобы ставить его в неловкое положение.

– Мне было так жаль услышать о Бетти, – попыталась я исправить ситуацию. – Она была удивительной женщиной.

Его плечи обмякли.

– Она была опорой для нашей семьи, – сказал он. – Как и ее дочь.

На этом моменте он заплакал, стянул с носа очки в проволочной оправе и со вздохом вытер глаза.

– Не знаю, как мы обойдемся без нее в эти выходные.

Я, конечно, очень ему сочувствовала. Он потерял кого-то, кого любил. Снова.

Но его сыновья тоже потеряли свою бабушку, и теперь, когда я видела, как он горюет и плачет – на что имеет право любой человек, – то чувствовала что-то, отдаленно похожее на гнев.

Потому что рядом со мной стоял Алекс, который немедленно спрятал все свои эмоции, как только увидел приближающегося отца, и я точно знала, что это не простое совпадение.

Я совсем не хотела говорить этого вслух, но в итоге все же сказала, причем с деликатностью тарана:

– Вы справитесь. Потому что ваш сын выходит замуж, и вы ему нужны.

Эд Нильсен совершенно искренне состроил выражение Лица Грустного Щеночка.

– Ну конечно же, – сказал он несколько ошеломленным голосом. – Если вы меня извините, мне нужно… – Он не закончил предложение, просто окинул Алекса полным замешательства взглядом, сжал на прощание его плечо и удалился.

Алекс испустил тревожный вздох, и я мгновенно развернулась к нему.

– Прости меня! Я сделала все еще хуже. Прости!

– Нет, – он снова взял меня за руку. – Вообще-то, по-моему, у меня только что появился новый фетиш. Он заключается в том, что ты доносишь суровую правду до моего отца.

– В таком случае, – сказала я, – пойдем-ка поговорим с ним о его усах.

Я шагнула было вперед, но Алекс притянул меня обратно. Его руки оказались у меня на талии, и голос прозвучал совсем рядом с ухом.

– Если я до конца вечера не буду целовать тебя настолько порнографически, насколько мне этого действительно хочется, то знай, что после этой поездки я собираюсь пойти на терапию и наконец выяснить, почему я совершенно не способен выразить счастье в присутствии своей собственной семьи.

– У меня только что тоже появился новый фетиш – Алекс Нильсен, решивший позаботиться о себе, – сказала я, и он украдкой поцеловал меня в макушку.

В этот миг у входной двери раздались визги и крики, и Алекс быстро отступил от меня на шаг.

– А вот и мои племянницы и племянники.

Глава 32

Этим летом

Старшей девочке Брюса было шесть лет, а младшей – четыре года, а сыну Кэмерона только недавно исполнилось два. У сестры Тэма тоже была шестилетняя дочь, и сейчас все четверо детей со смехом носились по залу.

Алекс с удовольствием носился вслед за ними, падал на пол, когда они пытались его опрокинуть, а иногда ловил их и подкидывал, радостно верещащих, в воздух.

С ними он вел себя как Алекс, которого я знала, – веселый, открытый и игривый, и хоть я понятия не имела, как общаться с детьми, когда меня втянули в игру, я решила стараться изо всех сил.

– Мы принцессы, – меня взяла за руку племянница Тэма, Кэт. – Но мы еще и воительницы, а поэтому мы должны убить дракона!

– А дядя Алекс – это дракон? – уточнила я, и она торжественно кивнула, широко распахнув глаза.

– Но нам необязательно его убивать, – добавила она, задыхаясь от быстрого бега. – Если мы сможем его приручить, он будет нашим питомцем.

Алекс бросил на меня сокращенную версию взгляда Грустного Щеночка. В данный момент он сидел под столом и отбивался от всего потомства семьи Нильсен.

– Хорошо, – сказала я Кэт. – И какой у нас план?

Вечер шел своим чередом. Сначала был коктейльный фуршет, затем ужин, во время которого нам принесли множество крошечных пицц, на которых лежала самая разнообразная начинка: козий сыр и руккола, кабачок и бальзамический соус, маринованный красный лук и брюссельская капуста на гриле – словом, все то, от чего содрогнулись бы приверженцы традиционной пиццы – такие, например, как Рейчел Крон.

Мы с Алексом сели за детский столик. Когда ужин подошел к концу и жена Брюса, Анжела, вернулась проведать детей, она как минимум раз сто поблагодарила меня за участие.

– Я люблю своих детей, но иногда мне хочется за ужином поговорить о чем-нибудь, кроме свинки Пеппы.

– Ха, – сказала я. – Мы в основном обсуждали русскую литературу.

Она немного нетрезво рассмеялась, шлепнула меня по руке явно куда сильнее, чем хотела, а затем потянула Брюса к себе.

– Дорогой, ты должен услышать, что только что сказала Поппи!

Анжела повисла на нем, и лицо Брюса приобрело немного отстраненное, закрытое выражение – все-таки в глубине души он был Нильсеном, – но рукой он все-таки нежно придерживал ее за талию. Когда Анжела заставила меня повторить шутку, он не засмеялся. Просто сказал в своей сухой, но искренней, истинно нильсенской манере:

– Забавно. Русская литература.

Перед тем как должны были подать десерт и кофе, из-за стола поднялась сестра Тэма (сильно беременная, она ждала двойню) и постучала вилкой по стакану с водой, привлекая внимание всех присутствующих.

– Наши родители не слишком любят публичные выступления, так что сегодня я согласилась произнести небольшой тост. – Глаза у нее уже были влажными от слез, но она сделала глубокий вдох и начала: – Кто бы мог подумать, что мой надоедливый младший брат окажется моим лучшим другом?

И она рассказала о своем с Тэмом детстве в Северной Калифорнии, о том, как они вечно кричали и дрались, о том, как он без спроса взял ее машину и врезался на ней в телефонный столб. А потом наступил переломный момент, когда она развелась со своим первым мужем, и Тэм предложил ей переехать жить к себе. Как-то она застала его плачущим во время просмотра «Стильной штучки» и, конечно, принялась за это над ним подтрунивать. А потом она села на диван рядом, чтобы вместе досмотреть фильм до конца, и в конце концов они оба расплакались над особо трогательным моментом, а потом засмеялись над собой и решили, что им срочно необходимо выйти посреди ночи за ведерком мороженого.

– Когда я снова вышла замуж, – сказала она, – труднее всего было перенести то, что я больше никогда не смогу жить с тобой вместе. А потом ты начал рассказывать о Дэвиде и всем было ясно, как сильно ты в него втюрился, и это испугало меня еще сильнее. Я так боялась, что совсем потеряю тебя. А потом я встретила Дэвида, – она состроила мину, которая вызвала непринужденный смех со стороны семьи Тэма, и весьма сдержанный – со стороны семьи Дэвида. – Я сразу поняла, что у меня появился еще один лучший друг. Идеального брака не бывает, это правда, но все, к чему вы прикасаетесь, становится прекрасным. И я уверена, что ваш брак не будет исключением.

Все зааплодировали, принялись обниматься и целовать друг друга в щеки. Официанты уже было начали разносить десерт, как вдруг мистер Нильсен встал, неловко покачнувшись, и так тихо постучал ножом по своему стакану с водой, что это могло бы сойти за пантомиму.

Дэвид сел на свой стул, а Алекс настороженно поднял плечи, когда внимание гостей сосредоточилось на его отце.

– Да, – сказал Эд.

– Сильное начало, – сдавленно прошептал Алекс. Я сжала под столом его колено и взяла его за руку.

Эд снял очки, зажав их в руке, и прочистил горло.

– Дэвид, – сказал он, повернувшись к женихам. – Мой милый мальчик. Знаю, что жизнь у нас была непростая. И тебе тоже приходилось нелегко, – добавил он чуть тише. – Но ты всегда был настоящим солнечным лучиком, и… – Он выдохнул, сглотнул подступившие к горлу эмоции и продолжил: – В том, каким замечательным человеком ты вырос, моей заслуги нет. Я не всегда был рядом, когда был тебе нужен. Но твои братья отлично справились с тем, чтобы тебя вырастить, и я горжусь тем, что я твой отец. – Он уставился в пол, собираясь с мыслями. – Я горжусь тем, что ты выходишь замуж за мужчину своей мечты. Добро пожаловать в семью, Тэм.

Пока зал аплодировал, Дэвид подошел к отцу. Сначала он пожал ему руку, но затем все-таки решился заключить Эда в объятия. Это были короткие, неловкие объятия, но все же это уже шаг вперед. Краем глаза я видела, что Алекс наконец-то расслабился.

Может быть, когда свадьба закончится, все вернется на круги своя. А может быть, все-таки что-то изменится.

В конце концов, мистер Нильсен с гордостью носит на лацкане огромный радужный значок. Может быть, когда люди действительно хотят научиться любить друг друга, они могут измениться к лучшему. Может быть, простого желания бывает достаточно, если оно искреннее.

Когда мы вернулись вечером в отель, Алекс сразу ушел в душ, а я принялась листать каналы на телевизоре, пока не наткнулась на повтор «Холостяка в раю». Вскоре Алекс вышел из ванной, забрался ко мне на кровать и притянул к себе, и я подняла руки над головой, чтобы он мог снять с меня мешковатую футболку. Его ладони принялись оглаживать мои ребра, рот осыпал поцелуями мой живот.

– Крошечный боец, – прошептал он, щекоча дыханием мою кожу.

На этот раз между нами было все по-другому. Мягче, нежнее, медленнее. Мы не торопились, не говорили ничего, что нельзя было бы выразить нашими руками и ртами.

Я люблю тебя, говорил он мне дюжиной разных способов, и каждый раз я отвечала ему тем же.

Потом мы лежали, тесно переплетясь конечностями, покрытые потом, и спокойно, глубоко дышали. Мы молчали: если бы мы заговорили, так или иначе, пришлось бы сказать, что завтра – последний день нашей поездки. Нам бы пришлось решить, что мы будем делать дальше, а на это ни у кого из нас пока не было ответа.

Поэтому мы молчали. Мы просто заснули вместе, а утром, когда Алекс вернулся с пробежки, неся с собой два стаканчика кофе и кусок кофейного пирога, мы принялись целоваться снова, на этот раз яростно и отчаянно, как будто комната горит и это единственный наш способ потушить пламя.

А потом наше время подошло к концу, и нам пора было собираться на свадьбу, и тогда нам пришлось отстраниться друг от друга.

Свадьба проходила в доме, выполненном в испанском стиле и окруженном пышным садом. К входу вели изящные кованые ворота.

Там было действительно очень красиво: все эти пальмы, колонны, длинные темные деревянные столы и резные стулья ручной работы с высокими спинками. На столах стояли ярко-желтые цветочные композиции: подсолнухи, маргаритки и нежные веточки крошечных полевых цветов. Струнный квартет в белых одеждах наигрывал что-то мечтательное и романтичное, пока гости постепенно собирались на торжество.

Еще больше стульев с высокими спинками выстроилось на лужайке, а проход между ними был усыпан желтыми цветами. Свадебная церемония была короткой и милой, потому что – цитируя Дэвида – когда ты идешь к алтарю под бодрую струнную аранжировку песни «А вот и солнце», то откладывать веселье никак нельзя.

День стремительно пронесся мимо, и под ключицами у меня поселилась боль, которая, казалось, только усиливалась с наступлением сумерек. Мне чудилось, что я раздвоилась, что я переживаю вечер дважды, словно смотрю две версии одного и того же фильма, которые крутят одновременно.

Есть я, которая здесь и сейчас ест невероятный вьетнамский обед из семи блюд. Которая гоняется за детьми, и они прыгают прямо по ногам забывчивых взрослых. Та, которая играет под столом с Алексом и детьми в прятки. Та самая, которая потягивает «Маргариту» на танцполе вместе с Алексом, пока из динамиков льется «Осыпь меня сахаром» на полной громкости, и капли пота и шампанского летят во все стороны. Которая притягивает Алекса к себе, когда начинает играть «Я вижу только тебя» группы «Фламинго», и зарывается лицом в его шею, пытаясь в точности запомнить его свежий запах, потому что прошлых двенадцати лет было мало, потому что мне нужна возможность вспомнить этот запах в любой момент, и тогда все, что связано с этим вечером, вернется: его рука на моей талии, приоткрытый рот у моего виска, наши бедра едва заметно покачиваются, когда мы прижимаемся друг к другу.

Есть та Поппи, которая чувствует все это и которая проводит самый волшебный вечер в своей жизни. А еще есть та, которая уже скучает по этому вечеру, которая наблюдает за всем откуда-то издали, зная, что никогда не сможет вернуться в этот момент и пережить его заново.

Я слишком боялась спросить Алекса, что с нами будет дальше. Я слишком боялась спросить об этом даже саму себя. Мы любим друг друга. Мы хотим друг друга.

Но это никак не меняло нашу ситуацию.

Поэтому я просто крепко прижималась к Алексу и говорила себе, что пока я должна сполна насладиться этим моментом. Я в отпуске.

А отпуск всегда заканчивается.

Именно то, что у путешествия есть конец, и делает его таким особенным. Попробуй навсегда переехать в одно из тех мест, которые ты всем сердцем когда-то любил в маленьких дозах, и это даже близко не сравнится с теми завораживающими, меняющими жизнь семью днями, которые ты провел в этом же месте в качестве гостя, впустив его в свое сердце и позволив себя изменить.

Потом закончилась песня.

А потом закончился и танец.

Вскоре после этого мы все выстроились вдоль дорожки, подняв в воздух руки с зажженными бенгальскими огнями, и Дэвид с Тэмом побежали по этому длинному человеческому тоннелю – лица их были освещены теплым светом и омыты глубокой любовью.

А потом закончилась и усталая ночь.

Нам с Алексом пора было уходить, и целый вечер, полный выпивки и танцев, настолько нас раскрепостил, что мы беспрекословно обнялись на прощание с десятками совершенно незнакомых нам людей.

Домой мы ехали в тишине. Когда мы добрались до номера, Алекс не ушел в душ, даже не разделся – мы просто легли в кровать и держали друг друга в объятиях, пока не уснули.

Утром мне стало немного легче.

Для начала, мы оба забыли завести будильники, а поскольку легли поздно, даже внутренние часы Алекса подняли его с опозданием. Мы начали опаздывать в аэропорт, не успев еще даже открыть глаза, и поэтому все наши мысли были заняты тем, что нужно как можно быстрее собраться и побросать одежду в сумки. Напоследок мы проверили, не остался ли под кроватью затаившийся носок или случайный лифчик.

– Нам же еще нужно вернуть «Эспайр»! – осознал Алекс, застегивая свой чемодан.

– Уже пытаюсь с этим разобраться! – сказала я. – Если я смогу дозвониться до его хозяйки, может, она разрешит нам оставить его в аэропорту за дополнительную плату в пятьдесят баксов или вроде того.

Но связаться мне с ней так и не удалось, поэтому теперь мы мчались по шоссе, изо всех сил надеясь, что не опоздаем в аэропорт.

– Сейчас я очень жалею, что не принял душ, – заметил Алекс, опуская окно и проводя рукой по грязным волосам.

– Душ? – переспросила я. – Когда я засыпала, то решила, что, хоть мне и нужно в туалет, лучше я потерплю до утра.

Алекс оглянулся через плечо.

– Если ситуация станет совсем отчаянной, по-моему, ты где-то здесь оставила пустой стаканчик из-под кофе.

– Как грубо! – сказала я, но вообще-то насчет стаканчика он прав. Один у меня сейчас валялся под ногой, а другой – чинно стоял в подстаканнике на заднем сиденье. – Будем надеяться, что до этого не дойдет. Я не слишком-то меткая.

Алекс рассмеялся, но голос у него был какой-то деревянный.

– Не так я себе представлял этот день.

– Я тоже, – сказала я. – Но вся эта поездка полна удивительных неожиданностей.

Он улыбнулся, снял мою руку с рычага и поднес к губам, и так и замер, не поцеловав.

– Что, липкая? – спросила я. Алекс покачал головой.

– Просто хочу запомнить, какая твоя кожа на ощупь.

– Это очень мило, Алекс, – сказала я. – И ты совсем не звучишь как серийный маньяк.

Я обратила все в шутку, потому что не знала, как еще это вынести. Потому что сейчас мы мчались, опаздывая, в аэропорт. А дальше мы поспешно попрощаемся у выхода на посадку – а может, и вовсе влетим в здание и разбежимся в разные стороны. В романтических комедиях, которые я так любила, никогда не происходило ничего подобного, и если я позволила бы себе хоть на минуточку об этом задуматься, у меня вполне мог случиться полноценный приступ паники.

Исключительно благодаря чуду и быстрой скорости (а еще благодаря тому, что мы подкупили таксиста, который вез нас в аэропорт, и он согласился проехать несколько светофоров на желтый) мы успели добраться до аэропорта вовремя и даже зарегистрировались на рейс. Мой должен был вылететь через пятнадцать минут после рейса Алекса, поэтому сначала мы направились к выходу на его посадку, купив по дороге пару батончиков мюслей и свежий номер журнала «О + П».

До выхода мы добрались как раз тогда, когда объявили посадку. У нас оставалось всего несколько последних минут. Так мы и стояли, потные и запыхавшиеся, с руками, ноющими от тяжелого багажа. Лодыжка у меня болела – я бесконечно стукалась ею о край своей сумки для ручной клади.

– Почему в аэропортах постоянно так жарко? – спросил Алекс.

– Это что, подводка для шутки? – спросила я.

– Нет. Просто искренний интерес.

– По сравнению с квартирой Николая здесь просто Арктика, Алекс.

Он напряженно мне улыбнулся. Мы оба справлялись с этим прощанием куда хуже, чем хотелось бы.

– Итак, – произнес он.

– Итак.

– Как думаешь, что об этой статье скажет Свапна? Про ботанический сад, который закрывается в середине дня, и карусель, такую горячую, что на ней опасно кататься?

– Ох. Точно, – я кашлянула. Мне было не столько стыдно за то, что я солгала Алексу об этой поездке, сколько за то, что я до сих пор забывала про это рассказать и теперь мы вынуждены тратить на подобную ерунду наши последние драгоценные минуты вместе. – В общем, в «О + П», возможно, на самом деле не одобрили это поездку.

– Возможно, не одобрили? – приподнял он бровь.

– Или, возможно, отказали мне напрямую.

– Что, серьезно? Тогда почему они платили за… – Он замолчал, прочитав ответ по выражению моего лица. – Поппи. Ты не должна была этого делать. Нужно было хотя бы рассказать мне.

– А ты бы поехал со мной, зная, что за все плачу я?

– Конечно, нет, – ответил он.

– Вот именно. Мне нужно было с тобой поговорить. В смысле, нам обоим совершенно точно нужно было поговорить.

– Ты могла бы позвонить мне, – не успокоился Алекс. – Мы ведь снова переписывались. Мы… Не знаю. Работали над отношениями, что ли.

– Я знаю, – сказала я. – Но все ведь не так просто. У меня были проблемы с работой, я чувствовала себя не в своей тарелке, я была абсолютно потеряна, не знала, что мне делать… Как будто я вообще не понимала, чего я хочу от жизни. А потом я поговорила с Рейчел, и она сказала, что я вроде как… Добилась всего, чего хотела, в профессиональном плане, и может, мне нужно найти какое-нибудь новое желание, и тогда я вспомнила, когда я была счастлива в последний раз, и…

– О чем ты говоришь? – Алекс потряс головой. – Рейчел сказала тебе… Обмануть меня, чтобы я поехал с тобой в путешествие?

– Нет! – сказала я, чувствуя, как внутри меня зарождается паника. Как все умудрилось пойти не так всего лишь за минуту? – Не в этом дело! Ее мама – психотерапевт, и по ее словам, депрессия – это обычное явление, если ты достиг всех своих жизненных целей. Потому что всем в жизни нужна цель. И тогда Рейчел предположила, что, может, мне просто нужно отдохнуть от жизни и посмотреть, чего я буду хотеть.

– Отдохнуть от жизни, – тихо повторил Алекс. Уголки его губ опустились, глаза потемнели.

Я тут же поняла, что сказала что-то не то. И чем дальше, тем хуже я делаю. Мне срочно нужно было все исправить.

– Я просто хотела сказать, что ни разу так и не была по-настоящему счастлива после нашей последней поездки.

– Так ты солгала мне, чтобы я поехал с тобой в путешествие, потом ты занялась со мной сексом и сказала, что любишь меня, и пришла на свадьбу моего брата, и все это потому, что тебе нужно было отдохнуть от своей настоящей жизни.

– Алекс, нет. Конечно, нет, – сказала я и потянулась к нему, и он тут же отступил, опустив взгляд.

– Пожалуйста, Поппи, не надо меня сейчас трогать. Я пытаюсь думать.

– Думать о чем? – спросила я подрагивающим голосом. – Почему ты так расстроился?

– Потому что я говорил серьезно! – сказал он, наконец взглянув мне в глаза. Мой живот пронзила резкая боль.

– Я тоже! – закричала я.

– Я говорил серьезно, и я знал, что я говорю серьезно, – продолжил он. – Это не было импульсом. Я много лет знал, что люблю тебя. Я обдумал это со всех сторон и знал, чего я хочу, еще до того, как поцеловал тебя в первый раз. Мы два года не разговаривали, а я думал о тебе каждый день и давал тебе пространство, которое, как мне казалось, тебе было необходимо. И все это время я спрашивал себя, на что я готов пойти и от чего отказаться, если ты решишь, что тоже хочешь быть со мной. Все это время я то пытался жить дальше и отпустить тебя, чтобы ты была счастлива, то просматривал рабочие вакансии и объявления о сдаче квартиры где-нибудь поблизости. Просто на всякий случай.

– Алекс. – Я потрясла головой, заставляя слова пробиться сквозь комок в горле. – Я понятия об этом не имела.

– Я знаю. – Он закрыл глаза, массируя лоб. – Я это знаю. И наверное, мне следовало тебе рассказать. Но, твою мать, Поппи, я не какой-нибудь водитель катера, которого ты встретила на отдыхе.

– Это еще что значит? – требовательно спросила я.

Алекс распахнул глаза, и они оказались полны слез. Больше всего мне хотелось сейчас потянуться к нему, утешить, но я тут же вспомнила, что он сказал: «Пожалуйста, не трогай меня».

– Я не отпуск от твоей настоящей жизни, – сказал он. – Я не какой-то новый жизненный опыт. Я человек, который влюблен в тебя уже десять лет, и тебе не следовало целовать меня, если ты не была уверена в том, что действительно этого хочешь. До конца. Это просто несправедливо по отношению ко мне.

– Но я хочу этого, – сказала я, но на самом деле часть меня понятия не имела, что именно это значит.

Хочу ли я брака?

Хочу ли я детей?

Хочу ли я жить в четырехэтажном доме семидесятых годов в Линфилде, штат Огайо?

Хочу ли я хоть что-то из того, что Алекс так жаждет в своей жизни?

Я вообще об этом не думала, и Алекс это прекрасно видел.

– Ты этого не знаешь, – сказал Алекс. – Ты сама только что сказала, что не знаешь, чего хочешь, Поппи. Я не могу бросить свою работу, свой дом и свою семью, только чтобы посмотреть, поможет ли это тебе избавиться от скуки.

– Я об этом и не просила, Алекс, – сказала я, чувствуя охватывающее меня отчаяние. Будто я отчаянно пытаюсь ухватиться за что-то, но вокруг только песок, затягивающий меня все глубже и глубже в яму. Алекс в последний раз ускользает из моих рук, и больше мне его уже не вернуть.

– Я знаю, – сказал он, потирая лоб и морщась. – Я прекрасно знаю. Боже, это моя вина. Я должен был догадаться, что это плохая идея.

– Перестань, – попросила я. Мне ужасно хотелось прикоснуться к нему, так сильно, что мне приходилось до боли сжимать кулаки. – Не говори так. Я во всем разберусь, ладно? Мне просто… Мне просто нужно во всем разобраться.

Рядом громко объявили, что группа шесть начинает посадку, и несколько оставшихся пассажиров принялись выстраиваться в очередь.

– Мне пора идти, – сказал Алекс, не глядя на меня. Мои глаза застилали слезы, кожа горела и зудела.

– Я люблю тебя, Алекс, – вырвалось у меня. – Это что, не важно?

Он поднял на меня взгляд темных бездонных глаз, полных боли и желания.

– Я тоже тебя люблю, Поппи, – сказал он. – С этим у нас никогда не было проблем.

Он оглянулся через плечо: очередь почти подошла к концу.

– Мы можем поговорить об этом, когда вернемся домой, – сказала я. – Все обсудить.

Алекс снова повернул ко мне измученное лицо, глаза его были очерчены красными кругами.

– Послушай, – мягко произнес он. – Я думаю, какое-то время нам лучше не разговаривать.

Я покачала головой:

– Вот этого нам точно делать не стоит, Алекс. Мы должны во всем разобраться.

– Поппи, – он потянулся к моей руке, легко коснулся ее пальцами. – Я знаю, чего я хочу. Ты должна во всем разобраться. Я сделаю для тебя все, что угодно, но… Пожалуйста, не проси меня ни о чем, если ты не уверена до конца. Я правда… – Он тяжело сглотнул. Последний человек в очереди скрылся за посадочными воротами, и Алексу тоже пора было идти. – Я не могу быть перерывом от твоей настоящей жизни, – хрипло проговорил он. – И я не стану тем, кто мешает тебе получить то, что ты действительно хочешь.

Его имя застряло у меня в горле. Он наклонился ко мне, упираясь лбом в мой лоб, и я закрыла глаза.

Когда я открыла их снова, он уже шел прочь, не оглядываясь.

Я сделала глубокий вдох, собрала свои вещи и направилась к выходу на посадку. Добравшись до места, я села на скамейку и подтянула колени к груди, пряча лицо. Теперь-то я наконец могла свободно выплакаться.

Впервые в жизни аэропорт казался мне самым одиноким местом в мире.

Аэропорт был полон людей, и все эти люди расставались, расходились в разные стороны, пересекались с сотнями других людей – но никогда не оставались с ними надолго.

Глава 33

Два летних сезона назад

В качестве фотографа от «О + П» в Хорватию с нами отправился пожилой джентльмен.

Бернард.

Он громко разговаривал, вечно носил одну и ту же флисовую жилетку и часто вставал между мной и Алексом, не замечая взглядов, которыми мы обменивались поверх его лысой головы. (Бернард был ниже меня ростом, хотя на протяжении всей поездки он неоднократно заверял нас в том, что во времена молодости его рост составлял сто шестьдесят семь сантиметров).

Втроем мы ходили по извилистым улочкам Старого города Дубровника, блуждая между высокими каменными стенами, и ездили смотреть на каменистые пляжи и чистейшую бирюзовую воду Адриатики.

Все прочие фотографы, с которыми я путешествовала, были довольно независимыми людьми, но Бернард недавно овдовел и не привык жить один. Он был неплохим человеком, это правда, но еще он был бесконечно общительными и невероятно болтливым старичком. Я видела, как это изматывает Алекса, и в конце концов тот отбросил всякую вежливость и принялся отвечать на вопросы Бернарда сугубо односложно. А вот сам Бернард ничего не замечал: обычно все его вопросы были всего лишь прелюдией для историй, которыми он непременно хотел поделиться.

В его рассказах обычно было множество имен и дат, и он тратил уйму времени и сил, чтобы убедиться, что каждая мельчайшая подробность передана правильно, и иногда возвращался к одной и той же истории по пять раз, пока точно не уверялся в том, что это событие произошло в среду, а не в четверг, как он изначально подумал.

После Дубровника мы сели на забитый людьми паром и отправились на Корчулу – остров у побережья. «О + П» забронировал для нас два номера в гостинице с видом на море. По какой-то причине Бернард вбил себе в голову, что он будет жить вместе с Алексом в одном из них, что не имело никакого смысла, поскольку он был сотрудником «О + П», а значит, ему полагалось собственное жилье, в то время как Алекс был моим гостем.

Мы пытались ему это объяснить.

– Я вовсе не возражаю, – ответил нам на это Бернард. – Кроме того, мне случайно достался номер с двумя спальнями.

Мы безуспешно пытались втолковать Бернарду, что это потому, что его номер предназначался для нас с Алексом. Честно говоря, думаю, мы слишком ему сочувствовали, чтобы активно настаивать на своем.

Квартиры у нас были современные, гладкие и белые, с блестящими металлическими поверхностями, а с балкона открывался чудесный вид на сверкающую воду. Стены, однако, были тонкими, и каждое утро я просыпалась от топота трех маленьких детей, которые бегали и вопили в квартире сверху. Дальше больше: в стене за сушилкой явно что-то сдохло. Каждый день я звонила и жаловалась на запах, и каждый день руководство гостиницы присылало какого-то паренька, чтобы он решил проблему, пока я была в городе. Судя по всему, он просто открывал настежь окна и щедро опрыскивал все лизолом, потому что каждый вечер я возвращалась в пропахшую сладким лимонным ароматом квартиру, но к ночи аромат этот медленно растворялся, а на смену ему приходил запах мертвого животного.

Я ждала, что этот отпуск будет лучшим и всех, что мы проводили вместе.

Но даже если опустить трупный запах и кричащих на рассвете детей, у нас еще оставался Бернард. После Тосканы мы с Алексом, не сговариваясь, решили сделать в нашей дружбе шаг назад. Если раньше мы переписывались каждый день, то теперь разговаривали раз в пару недель. Мне, конечно, хотелось большего, но я не могла так поступить ни с ним, ни с Треем.

Вместо этого я с головой окунулась работу, берясь за любую поездку, которую мне только предлагали, иногда даже ездила по всему миру без перерыва. Поначалу мы с Треем были счастливы, как никогда, ведь мы занимались тем, что любили больше всего. Мы ездили верхом на лошадях и верблюдах, взбирались на вулканы и прыгали с вершин водопадов. Но со временем наш бесконечный отпуск стал больше напоминать бегство – словно мы только что ограбили банк и теперь пытались получить максимум удовольствия, пока ждали неминуемого приближения ФБР.

Мы начали ругаться. Он хотел встать пораньше, а я вечно все просыпала. Я слишком медленно ходила, а Трей слишком громко смеялся. Меня раздражало, что он флиртует с нашей официанткой, а его до белого каления доводило то, что я хотела осмотреть каждый магазин, мимо которого мы проходили, даже если, на взгляд Трея, он был неотличим от десятка других магазинчиков, в которые я заглядывала ранее.

Когда до поездки в Новую Зеландию оставалась неделя, мы поняли, что наши отношения исчерпали себя.

– Нам просто друг с другом больше не весело, – сказал тогда Трей, и я рассмеялась от облегчения.

Мы расстались друзьями. Я не плакала. Последние полгода мы все больше отдалялись друг от друга, и наш разрыв просто-напросто оборвал последнюю связывающую нас ниточку.

«Что случилось? Ты в порядке?» – спросил Алекс, когда я вкратце ему об этом написала.

«Мне будет легче объяснить это при личной встрече», – написала я с трепещущим от предвкушения сердцем.

«Хорошо», – только и ответил он.

А через пару недель он написал мне, что они с Сарой снова расстались. Этого я не ожидала: они вместе переехали в Линфилд, когда он закончил свою диссертацию, и даже смогли устроиться на работу в одну и ту же школу – чудо настолько невероятное, словно сама вселенная одобрила их отношения. И, судя по тому, что Алекс мне рассказывал, им действительно было хорошо вместе, лучше, чем когда-либо. Они были счастливы. У них не было никаких проблем.

Разве что Алекс держал их в секрете, что было для него вполне естественным поведением.

«Хочешь об этом поговорить?» – спросила я, чувствуя одновременно панику и прилив адреналина.

«Как ты и сказала, – написал он в ответ, – это будет легче объяснить при личной встрече».

И я ждала нашего разговора два с половиной месяца. Я очень скучала по Алексу, и наконец-то впервые за долгое время нам должна была представиться возможность поговорить начистоту. Больше не было никаких причин сдерживаться, не было никаких тем, которые лучше было не трогать. Нам ничего не могло помешать.

Кроме Бернарда.

Он плавал с нами на лодочках на закате. Ездил с нами на экскурсию по винодельням, расположившимся далеко в глубине страны. Присоединялся к нам за ужином каждый вечер. Предлагал пропустить по стаканчику после. Он никогда не уставал.

– Бернард, – прошептал Алекс как-то мне на ухо, – вполне возможно, сам бог.

Я немедленно фыркнула в свой бокал белого вина.

– Аллергия? – участливо поинтересовался Бернард. – Могу дать платочек.

И он действительно передал мне вышитый носовой платок.

Мне очень хотелось, чтобы Бернард сделал что-нибудь поистине ужасное – например, воспользовался за столом зубной нитью, сделал что угодно, что придало бы мне мужества потребовать от него личного пространства и немножко уединения.

Это была самая прекрасная и одновременно самая ужасное поездка, в которую мы с Алексом когда-либо ездили вместе.

В наш последний вечер мы втроем пошли в ресторан с видом на море и методично напивались, наблюдая, как розово-золотое солнце таяло в воде. Затем солнце утонуло окончательно, и небо укрылось темно-фиолетовым покрывалом, отражающимся в спокойной морской глади.

Потом мы вернулись в гостиницу, уставшие и отяжелевшие от вина, и разошлись по своим номерам.

Пятнадцать минут спустя раздался тихий стук в дверь – я только-только успела переодеться в пижаму. Когда я открыла дверь, за ней стоял Алекс, ухмыляющийся и раскрасневшийся от алкоголя.

– Вот это сюрприз! – сказала я слегка заплетающимся языком.

– Правда? А то ты так активно подливала Бернарду алкоголь, что я подумал, это все часть какого-то коварного плана.

– Он отключился? – спросила я.

– Дьявольски громко храпит, – подтвердил Алекс. Мы оба начали смеяться, и он прижал указательный палец к моим губам.

– Тс-с-с, – предупредил он. – Я к тебе пытался пробраться две последние ночи, а он каждый раз просыпался и выходил из спальни еще даже до того, как я успевал открыть дверь. Я даже думал начать курить. Так бы у меня точно было железное оправдание.

Во мне снова волной поднимался смех.

– Ты правда думаешь, что он бы за тобой увязался? – шепотом спросила я. Палец Алекса все еще был прижат к моим губам.

– Я не хотел рисковать.

За стенкой раздался могучий храп, и я больше не смогла сдерживаться. Я начала хихикать так сильно, что у меня подкосились ноги и я опустилась на пол. Алекс тоже.

Мы упали вместе, превратившись в спутанный клубок из конечностей и беззвучного дрожащего смеха. За стеной раздался еще один громоподобный всхрап, и я отчаянно принялась хлопать Алекса по плечу, пытаясь не расхохотаться в голос.

– Я скучал по тебе, – улыбаясь, сказал он, когда наш смех немного поутих.

– Я тоже, – мои щеки болели. Алекс убрал с моего лица волосы, и несколько тоненьких прядей задрожали у его руки, влекомые статическим электричеством. – Но зато теперь у меня тебя целых трое. – Я ухватилась за его запястье, чтобы сохранить равновесие, и зажмурила один глаз.

– Слишком много вина? – поддразнил он меня, скользнув ладонью по моей шее.

– Нет. Ровно столько, чтобы вырубить Бернарда. Идеальное количество.

В голове у меня все приятно плыло, под пальцами Алекса кожа казалась горячей, и тепло это расходилось волной от шеи до самых кончиков пальцев ног.

– Наверное, так себя чувствуют кошки, – пробормотала я, и Алекс рассмеялся.

– Как?

– Ну, знаешь… – Я повела головой из стороны в сторону, прижимаясь шеей к его ладони. – Просто… – Мой голос оборвался: я получала слишком много удовольствия, чтобы продолжать говорить.

Пальцы Алекса пришли в движение, почесывая мою кожу, поглаживая волосы, и я вздохнула от наслаждения и прижалась к нему. Моя ладонь легла на его грудь, лбом я уперлась в его лоб.

Он положил свою руку поверх моей, и я переплела наши пальцы, наклонилась ближе, а потом еще немножко ближе, пока наши носы не соприкоснулись.

Его ладонь легла на мою щеку, и он поднял голову мне навстречу.

В следующее мгновение Алекс Нильсен поцеловал меня, а я поцеловала его.

Это был медленный, теплый поцелуй. Сначала мы оба чуть не рассмеялись, как будто все это всего лишь шутка. Но потом его язык коснулся моей нижней губы, обжигая ее огненным жаром, затем прикусил ее зубами.

Мы больше не смеялись.

Я зарылась в его волосы руками, и он притянул меня к себе на колени, его ладони спустились вниз по моей спине и сжали мне бедра. Я часто-часто судорожно задышала, когда губы снова принялись дразнить меня, а язык глубже проник в мой рот. На вкус он был сладкий, чистый и пьянящий.

Руки наши были неистовы, а зубы остры. Мы срывали друг с друга ткань, обнажая кожу, впивались ногтями в мягкую плоть. Возможно, где-то за стеной все еще храпел Бернард, но я не слышала его за восхитительно частым дыханием Алекса, за его голосом над моим ухом, раз за разом произносящим мое имя, словно какое-то ругательство, за громким стуком собственного сердца, бешено стучащего в ушах, когда я подавалась навстречу Алексу бедрами.

Мы позабыли о всем том, что не успели друг другу сказать, потому что это больше было не важно. Вот что нам сейчас было нужно.

Мне нужно было больше Алекса.

Я потянулась к его ремню – потому что, конечно же, он носит ремень, – но он схватил меня за запястье и отступил назад. Губы у него поджались, волосы растрепались – да Алекс весь был растрепан, но это ему удивительно шло.

– Мы не можем этого сделать, – хрипло сказал он.

– Не можем? – Я почувствовала себя так, словно с размаху врезалась в стену. Словно вокруг моей головы теперь летают маленькие мультяшные птички, пока я отчаянно пытаюсь понять смысл его слов.

– Мы не должны, – исправился Алекс. – Мы пьяны.

– То есть для того чтобы целоваться, мы не слишком пьяны, но для того чтобы переспать – слишком? – уточнила я, чуть не рассмеявшись от абсурдности ситуации. А может быть, от разочарования.

Рот Алекса искривился.

– Нет, – сказал он. – Я имел в виду, что мы вообще не должны были всего этого делать. Мы оба выпили, мы не можем ясно мыслить…

– Угум. – Я отстранилась от него и принялась поправлять пижаму. Мне было так неловко, что я ощущала это физически, словно меня ударили в живот. У меня заслезились глаза. Я поднялась с пола, и Алекс встал вслед за мной. – Ты прав, – сказала я. – Это была плохая идея.

Алекс выглядел совсем несчастным.

– Я просто хочу сказать, что…

– Я поняла, – быстро оборвала я его. Нужно было залатать дыру, пока лодка не набрала еще больше воды. Я допустила большую ошибку, поддавшись своим чувствам, и теперь мы рисковали всем, что у нас было. Было необходимо как-то убедить Алекса, что все в порядке. Что на самом деле мы только что не облили бензином нашу дружбу и не поднесли к ней зажженную спичку. – Давай не будем раздувать из мухи слона, ладно? Ничего особенного не случилось. – Я и сама почти в это поверила. – Как ты и сам сказал, мы выпили бутылки по три вина каждый. Мы не могли ясно мыслить. Давай просто сделаем вид, что ничего не было, хорошо?

Алекс пристально смотрел на меня, и я не могла прочитать выражение его напряженного лица.

– Думаешь, ты сможешь это сделать?

– Конечно, Алекс, – сказала я. – Мы же столько всего пережили вместе. Разве это может изменить одна пьяная ночь?

– Хорошо, – сказал он. – Ладно, – немного помолчав, он пробормотал: – Мне пора спать.

Потом он постоял еще мгновение, не сводя с меня взгляда, пожелал мне спокойной ночи и выскользнул за дверь.

Я решила, что, когда мы снова увидимся, лучше не поднимать эту тему. Лучшее, что я могла сделать, – это притвориться, что действительно забыла о случившемся. Доказать, что все в порядке и что между нами ничего не должно измениться.

Когда мы добрались до аэропорта – снова втроем: я, Бернард и Алекс – и Бернард отлучился в туалет, мы впервые остались наедине за весь день. Алекс откашлялся:

– Прости за прошлую ночь. Я знаю, я это все начал, и… Этого не должно было произойти.

– Да правда, ничего страшного не случилось, – сказала я.

– Я знаю, что ты все еще переживаешь из-за Трея, – пробормотал он, глядя в сторону. – Я не должен был…

Интересно, если бы я сейчас призналась, что почти совсем не думала о Трее последние недели, успокоило бы это его или сделало все еще только хуже?

Что прошлой ночью я вообще не думала ни о ком, кроме Алекса?

– Это не твоя вина, – сказала я. – Мы оба это допустили, и это не должно что-то менять, Алекс. Мы просто друзья, которые однажды поцеловались по пьяни.

Несколько секунд он молча меня рассматривал.

– Хорошо, – сказал он.

Алекс не выглядел так, как будто у него все хорошо. Он выглядел так, будто сейчас предпочел бы не говорить со мной, а сидеть на всемирном съезде саксофонистов, проходящем по соседству со сходкой серийных убийц.

Сердце у меня болезненно сжалось.

– Значит, у нас все в порядке? – спросила я, отчаянно желая, чтобы так и было.

Но тут к нам вернулся Бернард и принялся рассказывать очередную историю, на сей раз о туалете в аэропорту, который кто-то закидал туалетной бумагой – случилось это в воскресенье, в День матери, если кому-то интересно узнать конкретную дату, – и мы с Алексом почти не смотрели друг на друга.

Когда я вернулась домой, что-то удерживало меня от того, чтобы ему написать.

Он сам мне напишет, думала я. И тогда я пойму, что между нами все в порядке.

После недели молчания я отправила ему непринужденное СМС о том, как увидела в метро футболку со смешной надписью, но все, что он мне ответил, было: «Ха» и больше ничего.

Спустя две недели я спросила:

«Ты в порядке?»

А он ответил:

«Прости. Был очень занят. А ты?»

«Конечно», – написала я.

Алекс продолжал оставаться занятым. Я тоже. На этом все и закончилось.

Я всегда знала, что мы не просто так никогда не переступали эту границу. Один раз мы позволили нашему либидо взять верх, и теперь он даже не мог смотреть на меня. Не мог написать мне в ответ.

Десять лет нашей дружбы было спущено в унитаз только для того, чтобы я узнала, каков на вкус Алекс Нильсен.

Глава 34

Этим летом

Я не могла перестать думать о нашем первом поцелуе. Не о том, что случился на балконе Николая, а о том, что произошел два года назад в Хорватии. То, как я помнила случившееся все это время, и то, как я воспринимала это сейчас, различалось радикально.

Я думала, Алекс жалел о том, что случилось. Теперь я понимала, что он жалел о том, как именно это случилось. О том, что мы были пьяны, что он не мог точно понять моих намерений. Что я сама не знала, какие у меня намерения. Он боялся, что для меня это все было чем-то несерьезным, а я притворилась, что так оно и есть.

Все это время я думала, что Алекс меня отверг. А он думал, что я легкомысленно и безразлично обошлась и с ним, и с его чувствами. Мне было больно даже просто думать о том, как сильно я его ранила, и хуже всего было то, что он, возможно, был прав.

Потому что, хоть этот поцелуй и имел для меня значение, нельзя сказать, что я обдумала все до конца. Ни в первый раз, ни сейчас в отличие от Алекса.

– Поппи? – Свапна наклонилась над моим рабочим столом. – У тебя найдется минутка?

Я оторвалась от бессмысленного разглядывания сайта, посвященного туризму в Сибири, – этим я занималась последние сорок пять минут. Как выяснилось, Сибирь и правда очень красива. Идеально подойдет для самоизоляции, если у вас когда-нибудь возникнет такая необходимость.

Я свернула браузер.

– Да, конечно.

Свапна оглянулась через плечо, проверяя, кто еще сегодня работал в редакции.

– Не против будешь прогуляться?

С тех пор, как я вернулась из Палм-Спрингс, пришло две недели, и для наступления осени было еще рановато, но день в Нью-Йорке сегодня выдался прохладным. Свапна сняла с вешалки свое пальто-тренч от «Берберри», я надела свое винтажное пальто в елочку, и мы отправились в кофейню за углом.

– Итак, – произнесла она. – Я заметила, что ты в последнее время чем-то угнетена.

– О.

Я-то думала, что мне неплохо удается скрывать свои чувства. Как минимум я занималась спортом часа по четыре в сутки, поэтому ночью спала как убитая, а потом просыпалась утром, все еще чувствуя себя совершенно разбитой. Благодаря этому я слишком уставала, чтобы думать о том, когда Алекс наконец решит ответить на мой звонок или перезвонит мне в ответ.

Я старалась не думать и о том, почему моя работа вдруг начала казаться мне настолько же утомительной, насколько работа барменом в Огайо. У меня больше ничего толком не выходило так, как надо. Весь день напролет голос в моей голове постоянно произносил одну и ту же фразу, будто отчаянно и безрезультатно пытаясь выговориться и навсегда выкинуть ее из головы: мне сейчас тяжело.

Это было сильным преуменьшением – точно так же, как сильным преуменьшением было: «Я заметила, что ты в последние время сильно угнетена», но каждый раз, когда эта фраза возникала у меня в голове, в сердце мне словно втыкали нож.

Мне сейчас тяжело, отчаянно думала я по тысяче раз на дню. Каждый раз, когда я пыталась понять, отчего, почему мне так тяжело, голос в голове отвечал: от всего.

Я чувствовала, что совершенно не состоялась как взрослый человек. Когда я окидывала взглядом редакцию, то видела, как все мои коллеги печатают, решают по телефону рабочие вопросы, делают заказы, редактируют документы. И я знала, что они в своей жизни проходят как минимум через те трудности, что и я, и от этого я только острее чувствовала, как же мне тяжело справиться с хоть чем-то.

Самостоятельно жить и отвечать за себя казалось мне в данный момент абсолютно непреодолимым испытанием. Иногда я соскабливала себя с дивана, запихивала в микроволновку замороженный обед, и пока ждала, когда сработает таймер, думала: мне придется делать то же самое завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. До конца своей жизни мне каждый день придется самостоятельно решать, что я буду сегодня есть, а потом разогревать еду. Не важно, как плохо я себя чувствую, насколько устала или как сильно стучит боль у меня в висках. Даже если у меня будет температура под сорок, мне все равно придется взять себя в руки и приготовить хоть какую-то еду, чтобы не умереть от голода.

Я, конечно, не стала ничего этого говорить Свапне. Потому что: а) она моя начальница, б) я не знаю, смогу ли я облечь все эти мысли в связную речь; в) и даже если я смогу, это было бы слишком унизительно – признать, что я чувствую себя в точности как самый ужасный стереотип о бездарном, меланхоличном и потерянном поколении миллениалов, которых так ненавидит весь мир.

– Пожалуй, я действительно немного угнетена, – сказала я вместо всего этого. – Но я не знала, что это влияет на мою работу. Я буду больше стараться.

Свапна остановилась, развернулась на каблуках и нахмурилась.

– Я говорю не только о работе, Поппи. Я лично заинтересована в тебе и твоем развитии.

– Я знаю, – сказала я. – Вы замечательная начальница, и я очень счастлива, что здесь оказалась.

– Я не это имела в виду, – слегка нетерпеливо произнесла Свапна. – Я говорю о том, что ты, разумеется, не обязана рассказывать мне, что происходит, но я думаю, тебе не помешало бы поговорить хоть с кем-то. Несложно почувствовать одиночество, когда так рьяно работаешь над достижением своих целей, а профессиональное выгорание – большая проблема в нашей работе. Поверь, я знаю это по собственному опыту.

Я неуверенно переступила с ноги на ногу. Свапна действительно всегда была заинтересована в моем развитии, но мы никогда не общались на личные темы, и я не знала, о чем мне можно ей рассказать.

– Я не знаю, что со мной происходит, – призналась я.

Но я знала, что мысль о том, что Алекса больше не будет в моей жизни, разбивает мне сердце.

Я знала, что хочу видеть его каждый день, и я не могла себе представить, по кому еще я могла бы так скучать, кого еще я могла бы так полюбить, с кем еще я могла так хотеть быть вместе.

Я знала, что перспектива жить в Линфилде пугает меня до смерти.

Я знала, что я столько работала над тем, чтобы стать сегодняшей Поппи – независимой, объездившей полмира, успешной, – и я понятия не имею, кем я стану, если откажусь от всего этого.

Я знала, что для меня все еще не существует никакой другой работы, к которой я чувствовала бы призвание, что у меня нет никакого очевидного ответа на вопрос, почему я так несчастна, почему работа, которая казалась мне замечательной на протяжении последних четырех с половиной лет, в последнее время вызывает у меня только усталость и раздражение.

И все это приводило к следующему: у меня не было ни малейшего представления о том, что мне делать дальше, и следовательно, у меня не было никакого права звонить Алексу. Именно поэтому в последние дни я оставила все бесплодные попытки с ним связаться.

– Профессиональное выгорание, – произнесла я вслух. – Это ведь пройдет, правда?

Свапна улыбнулась.

– У меня оно прошло. – Она достала из кармана маленькую белую визитку. – Но, как я уже сказала, никогда не помешает с кем-то об этом поговорить. – Я приняла визитку, и Свапна кивнула в сторону кофейни. – А теперь почему бы тебе не уделить себе несколько минут? Иногда для того, чтобы разобраться в ситуации, нужно всего лишь ненадолго сменить обстановку.

Сменить обстановку, подумала я, когда Свапна развернулась и отправилась обратно в редакцию. Один раз это уже сработало.

Я перевела взгляд на визитную карточку и не удержалась от смеха.

Доктор Сандра Крон, психотерапевт.

Я достала из кармана телефон и набрала сообщение Рейчел.

«Доктор Мама принимает новых пациентов?»

«Подвержен ли нынешний папа римский новым веяниям?» – ответила она вопросом на вопрос.

Работала мать Рейчел из своего домашнего офиса в Бруклине. В то время как эстетика дизайна самой Рейчел всегда отличался воздушностью и легкостью, ее мать тяготела к теплому и уютному стилю. Дом был полон темного дерева и витражных стекол, тут и там стояли растения в цветочных горшках, у окон раскачивались колокольчики, звенящие от каждого дуновения ветерка.

В каком-то смысле здесь мне все напоминало дом родителей в Линфилде, хотя, конечно, художественный, тщательно культивированный дизайн максимализма доктора Крон был далек от музея имени Нашего Детства, в который превратили дом мама и папа.

Во время нашей первой сессии я сразу сказала, что мне нужна помощь с тем, чтобы понять, чего я хочу от жизни, но доктор Крон порекомендовала начать с прошлого.

– Мне особо и рассказать-то нечего, – ответила я, а затем начала говорить и не останавливалась пятьдесят шесть минут подряд. Я говорила о родителях, о школе, о том, как приехала домой с Гиллермо.

Раньше я никогда не рассказывала об этом никому, кроме Алекса, так что выплеснуть свои чувства наружу, конечно, было приятно, но я понятия не имела, как это может помочь мне справиться с кризисом, разрушающим мою жизнь.

Рейчел заставила меня дать обещание, что я отхожу на терапию хотя бы пару месяцев.

– Не пытайся от этого сбежать, – сказала она. – Так ты точно себе не поможешь.

Я знала, что она права. Мне больше нельзя убегать, мне нужно найти корень проблемы. Моя единственная надежда со всем разобраться – это наконец перестать бежать и остановиться, какой бы дискомфорт мне это сейчас ни приносило.

Ходить раз в неделю на сеансы психотерапии. Ходить на работу в «О + П». Приходить домой в пустую квартиру.

Я окончательно перестала вести блог, но зато начала вести дневник. На работе меня отправляли только в региональные поездки по Америке на выходные, и пока я ждала следующей командировки, искала в интернете книги и статьи по саморазвитию. Я искала что-то, что заговорит со мной так, как никогда не говорила фигурка медведя за двадцать одну тысячу долларов.

Иногда я искала рабочие вакансии в Нью-Йорке. Иногда – в окрестностях Линфилда.

Я купила себе растение в горшке, потом книгу о растениях, а потом миниатюрный ткацкий станок. Я честно пыталась научиться ткать по видео на Ютубе, но уже через три часа осознала, что нахожу это занятие ужасно скучным и, кроме того, получается у меня из рук вон плохо.

И все-таки я оставила незаконченное полотно лежать на столике, потому что это помогало мне чувствовать, что я и правда здесь живу. Что у меня есть жизнь, что это мой дом.

В последний день сентября я отправилась в винный бар на встречу с Рейчел, и моя сумка застряла в дверях вагона метро.

– Черт! Черт! Черт! – шипела я, отчаянно дергая на себя сумку, в то время как оставшиеся в вагоне люди пытались разжать двери. Наконец одному мужчине в синем костюме – уже начавшему лысеть, но еще молодому – удалось заставить двери приоткрыться, и когда я подняла голову, чтобы поблагодарить, в его голубых глазах вспыхнула искорка осознания.

– Поппи? – произнес он, раздвинув двери еще немного. – Поппи Райт?

Я была настолько ошеломлена, что не нашлась с ответом. Он вышел из вагона – хотя, совершенно очевидно, вовсе не собирался этого делать изначально. Это не его остановка, но он вышел на платформу, и мне пришлось отступить, чтобы освободить ему место. Двери снова захлопнулись.

И вот мы стояли на платформе, и мне нужно было что-то сказать, я знала, что мне нужно сказать, но… Он сошел с чертова поезда.

– Ого. Джейсон, – только и смогла выдавить я.

Он, улыбаясь, кивнул, тронул светло-розовый галстук, обхвативший его затянутую отложным воротничком шею.

– Джейсон Стенли. Старшая школа Ист-Линфилд.

Мой мозг все еще тщетно пытался осознать происходящее. Я никак не могла совместить две картинки – Джейсона Стенли и нью-йоркское метро. Что он делал здесь, в моем городе, в жизни, которую я построила, чтобы никогда не прикасаться к своей прежней?

– Точно, – выдавила я.

Джейсон Стенли потерял большую часть своих волос и прибавил в весе, но в нем еще сохранилось что-то от того милого мальчишки, в которого я когда-то была влюблена и который затем разрушил мою жизнь.

Рассмеявшись, он подтолкнул меня локтем.

– Ты была моей первой девушкой.

– Ну, – произнесла я, потому что правильным мне это заявление не показалось. Я никогда не думала, что Джейсон Стенли был моим первым парнем.

Разве что первой влюбленностью, превратившейся затем в травлю.

– Ты сейчас занята? – Он взглянул на часы. – У меня есть немного времени, если захочешь посидеть где-нибудь и наверстать упущенное.

Я не хочу наверстывать ничего упущенного.

– Вообще-то я сейчас иду на психотерапию, – сказала я по какой-то абсолютно тупой причине. Это просто оказалось первым оправданием, которое пришло мне в голову.

Я бы предпочла сообщить, что сейчас я иду с металлоискателем на ближайший пляж, чтобы поискать затерявшуюся в песке мелочь.

Я направилась к ступенькам, ведущим прочь из метро, и Джейсон последовал за мной.

– Психотерапия? – повторил он, все еще улыбаясь. – Надеюсь, не из-за того дерьма, что я устроил, когда был мелким ревнивым засранцем. – Он подмигнул. – Ты, конечно, производишь на людей впечатление, но явно не такое.

– Не знаю, о чем ты, – соврала я, пока мы поднимались по ступенькам.

– Правда? – сказал Джейсон. – Боже, какое облегчение. Я все время об этом думаю. Однажды даже пытался найти тебя в соцсетях, чтобы извиниться. Тебя же нет в соцсетях?

– Нет, нету, – сказала я.

Я, конечно, есть в соцсетях, но ему об этом знать необязательно. Я специально не использовала свою фамилию в соцсетях, потому что не хотела, чтобы меня могли найти люди вроде Джейсона Стенли. Чтобы меня вообще мог найти хоть кто-то из Линфилда. Я хотела бесследно исчезнуть и появиться в новом городе уже совершенно другим человеком, что я и сделала.

Мы вышли из метро и оказались на усаженной деревьями улице. Воздух уже начинал пощипывать кожу холодом – осень наконец-то поглотила последние отголоски лета.

– В общем… – В голосе Джейсона впервые зазвучало смущение, и он остановился, потирая затылок. – …я, наверное, оставлю тебя в покое. Когда я увидел тебя, то даже глазам своим не поверил. Просто хотел поздороваться. И извиниться, наверное.

Остановилась и я. Потому что, черт возьми, я уже месяц твержу себе на разные лады, что мне надоело убегать от проблем. Я уехала из Линфилда, но это все равно не помогло. Джейсон здесь, как будто сама вселенная пытается дать мне пинок в нужном направлении.

Я сделала глубокий вдох и развернулась к нему, скрестив на груди руки.

– За что именно ты извиняешься, Джейсон?

Должно быть, по моему лицу он понял, что я солгала о том, что ничего не помню, потому что выглядел он как человек, которому очень стыдно.

Он судорожно вздохнул, виноватым взглядом уставившись на свои коричневые носки парадных ботинок.

– Ты ведь помнишь, какой ужасной была средняя школа? – спросил он. – Как ты постоянно чувствуешь себя не в своей тарелке, как будто с тобой что-то не так, и в любую секунду это могут понять все остальные. И ты постоянно видишь, как это происходит с другими детьми. Вчера ты играл с кем-то на улице, а сегодня он уже получил обидную кличку и его больше не приглашают на дни рождения. И ты понимаешь, что в любой момент можешь стать следующим, и поэтому сам превращаешься в мелкого засранца. Потому что если ты укажешь на кого-нибудь другого, то никто не будет присматриваться к тебе, правда? И я был твоим засранцем, то есть, я хочу сказать, какое-то время я был таким засранцем в твоей жизни.

Тротуар под моими ногами закачался, и на меня обрушилась волна головокружения. Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого.

– Если честно, я и сам не могу поверить, что сейчас все это говорю, – сказал он. – Просто я увидел тебя на платформе метро, и… Я должен был хоть что-то сказать.

Джейсон снова тяжело вздохнул. Сейчас он хмурился, и на его лице проступили усталые морщинки в уголках рта и глаз.

Мы такие старые, подумала я. Когда мы успели стать такими старыми?

Мы вдруг перестали быть детьми, и ощущение такое, словно это случилось за одну ночь, так быстро, что я не успела этого заметить, не успела отпустить все то, что раньше для меня имело такое большое значение. Не обратила внимание, что старые раны, которые когда-то казались глубокими рваными порезами, давно уже превратились в маленькие белые шрамы, смешавшиеся с растяжками и веснушками.

Я так долго отгораживалась от той маленькой девочки, так далеко от нее уехала, и чем это помогло? Я находилась в сотнях километров от родного города, и все же передо мной стоял оживший кусочек моего прошлого. Нельзя убежать от самой себя. Нельзя убежать ни от своего прошлого, ни от своих страхов, ни от тех частей себя, от которых ты хочешь избавиться, потому что они кажутся тебе неправильными.

Джейсон снова перевел взгляд на свои ботинки.

– На встрече выпускников, – сказал он, – кто-то рассказал мне, что у тебя все прекрасно. Работаешь в «О + П». Это же замечательно. Я даже, гм, купил недавно один номер и прочитал твои статьи. Это так круто. Похоже, ты повидала весь мир.

Мне наконец удалось заговорить:

– Да. Это… правда очень круто.

Уголки его рта растянулись в улыбке.

– Ты здесь живешь?

– Угу, – я откашлялась, прочищая горло. – А ты?

– Не, – ответил он. – Я по делам. Занимаюсь продажами. Все еще живу в Линфилде.

Я вдруг понимаю, что ждала этого годами. Момента, когда я наконец пойму, что я победила. Что я выбралась. Что я кого-то собой представляю. Что я нашла свое собственное место в жизни. Что я доказала, что не сломалась, в то время как человек, который поступил со мной наиболее жестоко из всех, навсегда застрял в маленьком жалком Линфилде.

Вот только чувствовала я совсем не это. Потому что Джейсон совсем не выглядел так, словно где-то застрял, и он точно не был со мной жесток. Он был здесь, в одном со мной городе, одетый в красивую белую рубашку, и он вел себя искренне    и доброжелательно.

У меня защипало в глазах, а горло сдавило.

– Если когда-нибудь приедешь в Линфилд, – неуверенно сказал Джейсон, – и захочешь встретиться…

Я попыталась издать какой-нибудь звук, который мог бы сойти за согласие, но у меня ничего не вышло. Как будто крошечный человечек, сидящий за пультом управления в глубинах моего мозга, просто-напросто отключился.

– В общем, – продолжил Джейсон. – Прости меня еще раз. Надеюсь, ты знаешь, что дело всегда было во мне. Не в тебе.

Тротуар под моими ногами вновь принялся раскачиваться, словно маятник. Как будто мир, каким я его всегда видела, перевернулся с ног на голову и был готов вот-вот рухнуть.

Естественно, люди взрослеют, сказал голос в моей голове. Ты что, думала, все эти люди навсегда застыли во времени только потому, что остались в Линфилде?

Но, как уже сказал Джейсон, дело не в них, дело во мне.

Потому что именно так я и думала.

Что если я не уеду, то навсегда останусь той одинокой девочкой. Что я никогда не найду себе места.

– В общем, если будешь в Линфилде… – повторил он снова.

– Но ты же не пытаешься за мной приударить, да? – спросила я.

– Боже! Нет, конечно! – Он поднял руку, демонстрируя широкое черное кольцо на безымянном пальце. – Я женат. Счастливо. Моногамно.

– Круто, – сказала я, потому что это было единственное слово на английском языке, которое я сейчас могла вспомнить. И, надо сказать, что никаких других языков я вообще не знала.

– Ага! – подтвердил он. – Ладно. Увидимся.

И Джейсон Стенли исчез так же внезапно, как и появился.

К тому времени как я добралась до винного бара, я уже начала плакать (ничего нового).

При виде меня Рейчел пораженно вскочила из-за нашего столика.

– Дорогая, ты в порядке?

– Я собираюсь уволиться, – выдавила я сквозь слезы.

– Ла-адно.

– В смысле, – я шмыгнула носом и вытерла глаза, – не прямо сейчас, знаешь, как в кино. Я не собираюсь врываться в кабинет Свапны, чтобы заявить, мол, я ухожу! А потом развернуться и гордо уйти, и чтобы на мне было обтягивающее красное платье, и волосы до поясницы, вот это вот все.

– Что ж, это радует. Оранжевый цвет лучше подходит к тону твоего лица.

– В общем, сначала мне нужно найти другую работу, – сказала я. – Но кажется, я только что поняла, почему была так несчастна.

Глава 35

Этим летом

– Если я тебе нужна, – сказала Рейчел, – то я полечу с тобой. Серьезно. Я куплю билет по пути в аэропорт и полечу с тобой.

Вид у нее при этом был такой, словно я держала в руках гигантскую кобру, с клыков которой капала человеческая кровь.

– Я знаю. – Я стиснула ее руку. – Но кто тогда будет рассказывать обо всем, что происходит в Нью-Йорке?

– Слава богу, – выдохнула Рейчел. – Я уже испугалась, что ты правда решишь взять меня с собой.

Она крепко меня обняла, расцеловала в обе щеки и усадила в такси.

Родители приехали забрать меня из аэропорта в Цинциннати, одетые в одинаковые футболки с надписью «Я – сердечко – Нью-Йорк».

– Мы решили, что так ты будешь чувствовать себя здесь как дома! – сказала мама и так развеселилась от собственной шутки, что от смеха у нее на глазах выступили слезы. Кажется, это был первый раз, когда они с папой признали Нью-Йорк моим новым домом, и с одной стороны меня это радовало, а с другой – заставляло грустить.

– Я и так чувствую себя здесь как дома, – сказала я, и мама театрально схватилась за сердце, ахнув от восторга.

– Кстати говоря, – сказала она, пока мы шли к машине через парковку. – Я сделала печенье с шоколадной начинкой.

– Это, значит, на ужин. А что насчет завтрака? – спросила я.

Она захихикала. Мама находила забавной любую мою шутку. Рассмешить ее – это как конфетку у ребенка отобрать. Ну или отдать ребенку конфетку, тут как посмотреть.

– Итак, дружок, – сказал папа, когда мы сели в машину. – Чему мы обязаны такой честью? Сегодня даже не праздник!

– Я просто соскучилась по вас, – сказала я. – И по Алексу.

– Черт, – проворчал папа, включая поворотник. – Я же сейчас из-за тебя расплачусь.

Сначала мы отправились домой, чтобы я могла переодеться, немного прийти в себя и попросту убить время. Занятия в школе заканчивались только в полтретьего.

А пока мы втроем сидели на крыльце и пили домашний лимонад. Мама и папа по очереди рассказывали о том, что планируют сделать с садом в следующем году: что нуждается в прополке, какие новые цветы и деревья они посадят.

Потом мама рассказала, что пытается навести в доме порядок по системе Мари Кондо, но пока ей удалось избавиться только от трех обувных коробок с ненужными вещами.

– Но прогресс есть прогресс, – заметил папа и протянул руку, чтобы ласково потрепать ее по плечу. – Мы уже рассказывали тебе о заборе, дружок? Наш новый сосед – большой сплетник, так что мы решили, что нужно срочно поставить высокий забор.

– Он постоянно приходит и рассказывает, чем занимаются все наши соседи! И он ни разу не говорил ничего хорошего! – пожаловалась мама. – Я уверена, о нас он рассказывает такие же ужасные вещи.

– Ну в этом я сомневаюсь, – сказала я. – О вас он наверняка выдумает что-нибудь особенно интересное.

Мама, конечно, тут же развеселилась.

– Как только мы поставим забор, – заметил папа, – он всем расскажет, что у нас здесь лаборатория по производству метамфетамина.

– Прекрати, – мама шлепнула его по руке, и они оба рассмеялись. – А попозже нужно будет позвонить мальчикам. Паркер хочет прочитать нам сценарий, над которым он сейчас работает.

Я чуть не выплюнула лимонад на землю.

Последний сценарий, о котором Паркер рассказывал в нашем групповом чате, был мрачной антиутопической историей происхождения смурфиков с как минимум одной сексуальной сценой. Размышлял он так: когда-нибудь ему захочется написать сценарий для настоящего фильма, и учиться лучше всего на сценарии, который просто физически не способен увидеть свет. Так он чувствовал меньшее давление собственных ожиданий.

Правда, я думала, что ему просто нравится скандалить с семьей.

В два пятнадцать я одолжила у родителей машину и отправилась в свою старую школу. Когда я завела мотор, то осознала, что бак почти пуст. Мне пришлось быстро съездить на автозаправку, и на школьную парковку я приехала в два пятьдесят.

Я тревожилась сразу о двух вещах, и с каждой секундой все сильнее: во-первых, я была в ужасе при мысли о том, что сейчас я увижу Алекса, что я скажу то, что мне нужно было сказать, и после этого мне останется только надеяться на то, что Алекс меня услышит. Во-вторых, меня пугало то, что сейчас я снова окажусь в своей школе – в том самом месте, куда я поклялась больше никогда не заходить.

Я поднялась по бетонным ступенькам, ведущим к стеклянным дверям, сделала последний глубокий вдох и…

Дверь не поддалась. Она заперта.

Ну конечно.

Я и забыла, что случайным взрослым больше не позволено просто так входить в здание школы. Что определенно очень полезное нововведение, хотя сейчас оно совсем некстати.

Я стучала в дверь до тех пор, пока ко входу не подошел носатый охранник с пышным орелом седых волос.

– Чем могу помочь? – спросил он, приоткрыв дверь на несколько сантиметров.

– Мне нужно кое с кем увидеться, – сказала я. – С учителем, его зовут Алекс Нильсен.

– Имя?

– Алекс Нильсен…

– Ваше имя, – поправил меня охранник.

– А. Поппи Райт.

Он закрыл дверь и исчез в своем кабинете, но почти сразу же вернулся.

– Простите, мэм, но вашего имени в системе нет. Мы не можем пускать в школу неавторизованных гостей.

– Может быть, вы тогда его просто позовете? – попросила я.

– Мэм, я не могу просто уйти на поиски…

– Поппи? – произнес голос из-за его спины.

Ого, думаю я. Ничего себе. Кто-то меня узнал. Что за удача!

В поле моего зрения вошла симпатичная стройная брюнетка, и сердце у меня сразу же упало.

– Сара. Ого. Привет. – Я и забыла, что могу встретиться здесь с Сарой Торвель. Полнейшая непредусмотрительность со всех сторон.

Она оглянулась на охранника.

– Я разберусь, Марк, – сказала она и вышла на улицу, сложив руки на груди. Одета она была в симпатичное фиолетовое платье и темную джинсовую куртку, в ушах болтались большие серебряные серьги, на носу темнела россыпь веснушек.

Как всегда, она была совершенно очаровательная и невероятно похожа на воспитательницу детского сада (хотя на самом деле, конечно, она была учительницей в девятых классах).

– Что ты здесь делаешь? – спросила она. Не то чтобы злобно спросила, но и никакой теплоты в ее голосе не было.

– О, гм. Родителей навещаю.

Она изогнула бровь и оглянулась на здание из красного кирпича за своей спиной.

– В школе?

– Нет. – Я откинула лезущую в глаза прядь волос. – Я имела в виду, что я потому в городе. А здесь я, потому что… Я надеялась, что… Я хотела поговорить с Алексом…

Сара закатила глаза, а мне стало очень неловко.

Я с трудом проглотила ком в горле, который был размером, кажется, с яблоко.

– Я это заслужила, – сказала я и сделала глубокий вдох. Разговор у нас сейчас будет невеселый, но сказать это было необходимо. – Я была такой идиоткой, Сара. Я про нашу с Алексом дружбу. Про все, что я от него ожидала, пока вы были вместе. Это было несправедливо по отношению к тебе, и теперь я это понимаю.

– Да уж, – сказала она. – Ты правда была идиоткой.

Мы обе замолчали.

В конце концов Сара вздохнула и продолжила:

– Но мы все были теми еще идиотами. Я думала, что, если ты исчезнешь, все наши проблемы чудом решатся. – Она расцепила скрещенные на груди руки только для того, чтобы тут же скрестить их снова. – А потом ты так и сделала – практически исчезла после нашей поездки в Тоскану, но все стало только хуже.

Я переступила с ноги на ногу.

– Мне очень жаль. Жаль, что я не успела понять, что чувствую, до того как это всем навредило.

Она кивнула, рассматривая свои идеально накрашенные ногти на ногах в светло-коричневых кожаных сандалиях.

– Мне тоже жаль, – сказала она. – Что он этого не понял. Или я. Если бы хоть кто-нибудь из нас знал, что вы друг к другу чувствуете, это сэкономило бы мне массу времени и уберегло от боли.

– Да, – согласилась я. – Значит, вы с ним не…

Сара несколько секунд молчала – и совершенно точно сделала это специально. Она хотела заставить меня ждать. На ее губах играла почти дьявольская улыбка.

– Нет, – сказала она. – Слава богу. Но его здесь нет, он уже ушел. И по-моему, он говорил, что собирается куда-то уехать на выходные.

– О, – сердце у меня упало. Я оглянулась на родительский минивэн, припаркованный на полупустой стоянке. – Ну, в любом случае, спасибо.

Она кивнула, а я повернулась и начала спускаться вниз по ступенькам.

– Поппи?

Я обернулась. Сару освещал такой яркий солнечный свет, что для того, чтобы ее рассмотреть, мне пришлось прикрыть глаза ладонью. Словно она святая, которая заслужила нимб своей неоправданной добротой по отношению ко мне.

Ну, с этим я спорить не стала бы.

– Обычно по пятницам, – медленно произнесла она, – учителя идут в «Бердис». Это традиция. – Она сделала шаг в сторону, смещаясь из-под ярких солнечных лучей, и я наконец смогла взглянуть ей в глаза. – Он может еще быть там.

– Спасибо, Сара.

– Было бы за что, – сказала она. – Ты окажешь миру услугу, если заберешь Алекса Нильсена себе.

Я рассмеялась, но тяжелое чувство никуда не делось.

– Не уверена, что он этого хочет.

Сара пожала плечами.

– Может, и нет, – сказала она. – Но большинство людей слишком боятся спросить себя, чего хотят. Боятся, что у них ничего не выйдет. Я читала об этом в эссе под названием «Тоска миллениала».

Я подавила чуть не вырвавшийся смешок удивления и прочистила горло.

– Броское название.

– Правда ведь? – согласилась она. – В общем, удачи.

«Бердис» находился через дорогу от школы, так что путь до него занял всего две минуты, в то время как мне требовалось минимум четыре часа для того, чтобы придумать новый план.

Весь полет в самолете я репетировала свою впечатляющую речь, искренне полагая, что говорить мы будем наедине, в его классе.

Теперь же оказалось, что разговор произойдет в баре, полном учителей, включая тех, чьи уроки я посещала (или прогуливала) в детстве. Если в мире и было место, которое вызывало у меня больше антипатии, чем освещенные флуоресцентным светом залы старшей школы Ист-Линфилда, то им был темный, тесный бар со светящейся неоновой вывеской «БУДВАЙЗЕР». И именно в него я сейчас входила.

Как только дверь за мной закрылась, дневной свет померк, и перед глазами заплясали разноцветные мушки, которые пропали, когда я немного привыкла к тусклому освещению. По радио играла песня Кенни Чесни, и хоть сейчас было всего три часа дня, весь бар был заполнен людьми. Меня окружило море штанов цвета хаки и хлопковых однотонных платьев на пуговицах, совсем непохожих на яркий наряд Сары. Стены были увешаны клюшками для гольфа, фотографиями гольфистов и полей для гольфа, а также затянуты зеленой искусственной травой (тоже, надо полагать, для гольфа). Я знала, что в штате Иллинойс есть городок под названием Нормальный, но вряд ли он бы сравнился с этим удивительно обычным уголком вселенной.

Телевизор здесь был включен слишком громко, а его звук перебивала мелодия, доносящаяся из хрипящего радио. Шумела толпа, рассредоточившаяся вокруг барной стойки и узких прямоугольных столов, то и дело доносились взрывы смеха и звучали громкие голоса.

И затем я увидела его.

Он был выше большинства людей, рукава его рубашки были закатаны до локтей, ноги он поставил на металлическую перекладину своего барного стула, плечи были сгорблены, в руках – телефон, по экрану которого он медленно водил большим пальцем, перелистывая страницы.

Сердце у меня подпрыгнуло от радости.

Какая-то часть меня – ладно, большая часть меня – хотела развернуться и сбежать, наплевав на то, что я проделала весь этот путь до Линфилда. Но тут дверь за моей спиной со скрипом открылась, Алекс поднял взгляд, потревоженный звуком, и наши взгляды встретились.

Мы молча смотрели друг на друга. Думаю, я выглядела почти так же ошеломленно, как и он, хотя вообще-то это именно я выследила его по горячим следам.

Я заставила себя сделать несколько шагов в его сторону, а затем остановилась в конце стола. Другие учителя постепенно поднимали глаза от своего пива, белого вина и водки с тоником, пытаясь понять, кто я и что здесь делаю.

– Привет, – очень тихо, почти шепотом, проговорил Алекс.

– Привет, – сказала я.

Я замолчала, ожидая дальнейшего развития диалога. Пауза удлинилась.

– Кто твоя подруга? – спросила пожилая дама в бордовой водолазке. Я узнала в ней Делалло еще до того, как заметила бейджик с именем, который она так и не сняла со своей шеи.

– Она. – Голос у Алекса сорвался. Он встал со стула. – Привет, – повторил он еще раз.

Остальные учителя обменялись неловкими взглядами и немного сдвинулись в сторону на своих стульях, пытаясь обеспечить нам некое подобие приватности, что в данных условиях, впрочем, было заранее обречено на провал.

Я заметила, что Делалло повернула ухо точно в нашу сторону.

– Я пришла в школу, – наконец выдавила я.

– О, – сказал Алекс. – Ладно.

– У меня был план. – Я вытерла мокрые ладони о свои оранжевые брюки клеш, отчаянно жалея, что вырядилась как дорожный конус. – Я хотела прийти в школу, чтобы ты знал: единственное, что может заставить меня туда вернуться, – это ты.

Алекс рассеянно скосил глаза на учительский стол. Пока что моя речь, судя по всему, его не слишком-то вдохновляла.

Он мельком встретился со мной взглядом, а затем уставился куда-то в пространство чуть левее моего лица.

– Да, я знаю, ты ненавидишь это место, – пробормотал он.

– Ненавижу, – согласилась я. – С ним связано много плохих воспоминаний, но я хотела появиться там, чтобы показать… чтобы сказать, что ради тебя я готова пойти куда угодно, Алекс.

– Поппи, – произнес он. Наполовину это слово звучало как вздох, наполовину – как мольба.

– Нет, погоди, – сказала я. – Я знаю, что шансы у меня тут пятьдесят на пятьдесят. Если честно, огромная часть меня вообще не хочет говорить дальше. Но мне нужно это сказать, Алекс, поэтому, пожалуйста, если хочешь разбить мое сердце, просто немножко подожди. Хорошо? Дай мне договорить, прежде чем у меня окончательно сдадут нервы.

Его губы шевельнулись. Светло-карие, с зеленым отливом глаза были подобны бурным рекам, жестоким и стремительным. Он закрыл рот и кивнул.

Я чувствовала себя так, словно прыгала вниз с обрыва в наполненную туманом пропасть.

– Мне нравилось вести блог, – сказала я. – Мне очень это нравилось, и я думала, что это потому, что я люблю путешествовать. И, конечно, я люблю путешествовать. Но последние несколько лет все изменилось. Я больше не была счастлива. Я больше не чувствовала того, что всегда испытывала, когда отправлялась в поездку. И может быть, ты был прав, может быть, я действительно пришла к тебе за помощью, будто ты пластырь, которым можно заклеить рану. Или… Назови как хочешь. Веселый отпуск. Новая перспектива, которая даст прилив дофамина.

Он опустил глаза, отказываясь на меня смотреть. Я ощущала, что хоть Алекс и сказал это первым, сейчас мои слова рвут его на части.

– Я пошла на психотерапию, – выпалила я, пытаясь не дать себе испугаться и замолчать. – И я все пыталась понять, почему сейчас мне все кажется таким другим. Перечисляла все различия между моей тогдашней жизнью и сегодняшней, и дело было не только в тебе. То есть, ты, конечно, самая большая моя причина. Ты ездил со мной в наши путешествия, а потом перестал, но это была не единственная перемена. Во всех наших путешествиях самое лучшее, помимо того, что я всегда была с тобой, – это люди.

Он поднял на меня взгляд, задумчиво хмуря брови.

– Мне нравилось встречаться с новыми людьми, – объяснила я. – Мне нравилось… Чувствовать связь. Чувствовать, что я кому-то интересна. Когда я росла здесь, то постоянно чувствовала себя очень одиноко. Чувствовала, что со мной что-то не так. Но я постоянно повторяла себе: если я уеду куда-нибудь еще, там все будет по-другому. Там будут другие люди, такие же, как я.

– Я знаю это, – сказал Алекс. – Я знаю, что ты ненавидишь это место, Поппи.

– Когда-то ненавидела, – сказала я. – Я ненавидела Линфилд и потому сбежала. А когда Чикаго не помог мне все исправить, я сбежала и оттуда тоже. И только когда я начала путешествовать, все наконец-то пошло на лад. Я встречала новых людей и… Не знаю, наверное, мне было легче открываться им, потому что у нас не было общей истории, я не боялась, что что-то может пойти не так. Мне стало проще заводить людей. Я знаю, это звучит жалко, но все эти маленькие встречи со случайными людьми – они помогали мне ощущать себя не такой одинокой. Я чувствовала себя человеком, которого можно полюбить. А потом я устроилась на работу в «О + П», и поездки стали совсем другими. Люди стали другими. Я знакомилась с шеф-поварами и менеджерами в отелях, с людьми, которым от меня нужна была только статья с положительным отзывом. Я отправлялась в удивительные путешествия, но домой возвращалась с ощущением пустоты. И теперь я понимаю, что это потому, что я не чувствовала ни с кем связи.

– Я рад, что ты в этом разобралась, – сказал Алекс. – Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Но вот в чем дело, – продолжила я. – Даже если я брошу работу, снова серьезно займусь блогом и познакомлюсь со всеми Баксами, Литами и Матильдами мира – это не сделает меня счастливой. Мне нужны были эти люди, потому что я чувствовала себя одинокой. Я думала, что мне нужно сбежать за сотни километров отсюда только для того, чтобы найти свое место в жизни. Я вообще всю жизнь думала, что любой человек, который станет со мной слишком близок, который увидит меня всю, больше не захочет иметь со мной никакого дела. Эти быстрые, случайные встречи с абсолютными незнакомцами казались мне самыми безопасными. Я думала, что большего у меня все равно никогда не будет. А потом появился ты. – На этом месте мой голос начал опасно дрожать. Я взяла себя в руки, выпрямила спину. – Я так сильно тебя люблю, что потратила двенадцать лет на то, чтобы установить между нами как можно большую дистанцию. Я переехала. Я путешествовала. Я встречалась с другими людьми. Я постоянно говорила о Саре, потому что знала, что ты в нее влюблен, и мне казалось, что так будет проще. Безопаснее. Потому что я не смогла бы вынести, если бы ты меня отверг. И теперь я это знаю. Я знаю, что путешествия не помогут мне выбраться из кризиса, и новая работа не поможет, и уж точно не помогут случайные встречи с гребаными водителями катера. Потому что все, что я делала, было попыткой сбежать от тебя, и я больше не хочу сбегать. Я люблю тебя, Алекс Нильсен. Даже если ты не дашь мне шанса, я все равно всегда буду тебя любить. И я боюсь переезжать обратно в Линфилд, потому что не знаю, понравится ли мне здесь, не будет ли мне скучно, смогу ли я найти друзей. Я боюсь столкнуться с людьми, из-за которых я чувствовала себя незначительной, боюсь, что они решат, будто были правы. Я хочу остаться в Нью-Йорке, – продолжила я. – Мне там нравится, и я думаю, тебе там тоже понравилось бы. Но ты спросил меня, что я готова отдать ради тебя, и теперь я знаю ответ: все. Во всем моем тщательно выстроенном мире нет ничего, от чего я не готова была бы отказаться, чтобы построить новый мир вместе с тобой. Я пойду в старшую школу Ист-Линфилда – и я имею в виду, вообще, не только сегодня. Если ты захочешь здесь остаться, я буду ходить с тобой на эти чертовы школьные баскетбольные матчи. Я буду носить футболки с именами игроков – и я выучу имена игроков! Я не буду их каждый раз просто придумывать заново! Я буду ходить к твоему отцу, пить колу без сахара и изо всех сил буду стараться не ругаться и не говорить о нашей интимной жизни, я буду нянчить твоих племянников и племянниц, я… Я помогу тебе снять обои! Я ненавижу снимать обои! Ты для меня не отпуск, и ты не ответ на мой рабочий кризис, но, когда у меня кризис, или я болею, или мне грустно, ты единственный, кого я хочу видеть рядом. А когда я счастлива, ты делаешь меня еще счастливее. Мне еще много чего нужно о себе понять, но я точно знаю одно: где бы ты ни был, мое место рядом с тобой. И никогда такого больше ни с кем не будет. Не важно, как я себя чувствую, я хочу, чтобы ты всегда был рядом. Ты мой дом, Алекс. И мне кажется, ты чувствуешь то же самое.

Когда я наконец закончила, дышать было тяжело. Лицо Алекса выразило беспокойство, но это единственная эмоция, которую мне удавалось прочитать.

Он молчал, и тишина (не совсем, конечно, тишина – из динамиков заиграл «Пинк Флойд», а по одному из телевизоров громко тараторил спортивный диктор) пролегла между нами, как ковер, и казалось, мы все дальше и дальше отдаляемся друг от друга. В конце концов я почувствовала себя так, словно нахожусь на другом конце очень темного, пропахшего пивом особняка.

– И еще кое-что. – Я достала телефон, нашла нужную фотографию и протянула мобильник ему. Алекс не взял его в руки, просто смотрел на изображение на экране.

– Что это? – мягко спросил он.

– Это, – сказала я, – комнатное растение, которое мне удается сохранять в живых с тех самых пор, как я вернулась из Палм-Спрингс.

Алекс тихо рассмеялся.

– Это щучий хвост, – объяснила я. – И, судя по всему, его очень тяжело убить. Похоже, я могла бы распилить его напополам бензопилой, и он все равно бы выжил. Но ничему еще не удавалось прожить у меня так долго, и я хотела, чтобы ты это увидел. Чтобы ты знал: я говорю серьезно.

Алекс молча кивнул, и я убрала телефон обратно в сумочку.

– Вот и все, – сказала я, немного сбитая с толку происходящим. – Это вся моя речь. Теперь ты можешь говорить.

Уголок его рта дернулся, и он на мгновение улыбнулся, но в его лице не было ничего, похожего на радость.

– Поппи. – Никогда еще мое имя не звучало таким длинным и таким жалким.

– Алекс, – сказала я.

Он упер руки в бедра и отвернулся в сторону, хотя смотреть там не на что: только стена, выкрашенная в травянисто-зеленый цвет, и выцветшая фотография какого-то мужчины в шапочке для гольфа с помпоном.

Когда он снова посмотрел на меня, в глазах у него стояли слезы, но я сразу поняла, что он никогда не позволит им пролиться. Вот настолько Алекс Нильсен сдержанный человек.

Он мог бы умирать от голода и жажды в пустыне, и если бы стакан воды ему протянул не тот человек, он просто бы вежливо кивнул и сказал: «Нет, спасибо».

Я сглотнула ком в горле.

– Ты можешь сказать все, что угодно. Все, что считаешь нужным.

Он выдохнул и уставился в пол, практически неспособный задержать на мне взгляд.

– Ты знаешь, что я чувствую к тебе, – мягко сказал он. Так, словно это все еще какой-то секрет.

– Да. – Мое сердце учащенно забилось. Я думала, что знаю. По крайней мере, раньше я это знала. Но еще я знала, как сильно я его обидела, не продумав все до конца. Правда, я все еще не слишком хорошо понимала, почему для него это так важно, но я и себя-то едва понимала, так что в этом не было ничего удивительного.

Он тяжело сглотнул, и по его напряженному лицу заплясали тени.

– Я просто не знаю, что сказать, – ответил он. – Ты пугаешь меня. В том, как бурно развиваются мои фантазии о тебе, нет никакого смысла. В одну секунду мы целуемся, а в следующую я уже думаю о том, как будут звать наших внуков. Это не имеет смысла. Просто посмотри на нас. Мы вместе не имеем никакого смысла. Мы всегда это знали, Поппи.

У меня мгновенно заледенело сердце. Я чувствовала, будто оно раскалывается пополам, а вместе с ним раскалываюсь и я.

– Алекс, – теперь я шептала его имя как мольбу, как молитву. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Он снова опустил взгляд, нервно прикусил нижнюю губу.

– Я не хочу, чтобы ты от чего-то отказывалась, – сказал он. – Я хочу, чтобы в наших отношениях был смысл, а его у нас нет, Поппи. Я не могу стоять и смотреть, как все снова разваливается.

Я кивнула. Потом еще раз. И еще. Словно никак не могла до конца принять то, что он сказал. Потому что именно так я себя и чувствовала: как будто мне придется провести всю оставшуюся жизнь, пытаясь принять тот факт, что Алекс не может любить меня так же, как его люблю я.

– Хорошо, – прошептала я.

Он ничего не ответил.

– Хорошо, – сказала я снова и отвела в сторону взгляд, чувствуя, как на глаза навернулись слезы. Я не хотела, чтобы он пытался меня утешить, повернулась и пошла к двери, высоко подняв подбородок и выпрямив спину, усилием воли заставляя ноги идти вперед.

Когда я дошла до двери, то не смогла сдержаться и оглянулась назад.

Алекс застыл на месте там же, где я его и оставила. И я знала, что должна быть честной до конца, чего бы мне это ни стоило. Я должна произнести слова, которые потом нельзя будет взять назад. Я не могла больше бежать и прятаться. Мне нужно было признать правду хотя бы перед самой собой, а это невозможно было сделать, не сказав правду ему.

– Я не жалею, что рассказала тебе, – сказала я. – Я говорила, что готова отдать все, рискнуть всем, чем угодно, и я говорила это серьезно. – Я была готова рискнуть даже своим собственным сердцем. – Я люблю тебя, Алекс. Я не смогла бы жить, если бы не рассказала тебе обо всем.

А потом я отвернулась и вышла под слепящее солнце.

Только тогда я действительно заплакала.

Глава 36

Этим летом

Я задыхалась. Хрипела. Раскалывалась на части, пока бежала через парковку.

Одной рукой я зажала рот, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания, резкой болью колющие каждый уголок легких.

Мне одновременно трудно было заставить себя идти дальше и совершенно невозможно стоять на месте. Я дотащилась до машины родителей, прислонилась к ней, опустив голову, и из моей груди вырывались абсолютно ужасающие всхлипы, по лицу текли сопли и слезы, голубое небо с пушистыми облаками и шелестящие осенними листьями деревья слились в одно размытое пятно. Весь мир таял в цветном вихре.

А потом позади меня раздался голос, искаженный ветром и расстоянием. Очевидно, это его голос, и я не хотела оборачиваться, не хотела смотреть.

Мне казалось, что одного только взгляда хватит, чтобы я сломалась, что это навсегда разобьет мне сердце.

Он позвал меня по имени.

– Поппи! – один раз. Потом еще: – Поппи, подожди.

Я проглотила все эмоции, спрятала их глубоко внутри. Не потому, что хотела их игнорировать, не потому, что хотела их отрицать – мне даже было почти приятно ощущать что-то так искренне, так чисто, всем телом. Просто это были мои чувства, а не его. Они не были предназначены для того, чтобы Алекс как всегда вмешался и подставил мне свое плечо.

Я вытерла лицо ладонями и заставила себя выровнять дыхание, пока прислушивалась к его приближающимся шагам.

Повернулась я, когда он замедлил шаг, медленно преодолевая последние несколько метров, разделяющие нас.

Позади меня была машина. Впереди – Алекс.

Он остановился, чтобы перевести дыхание.

– Я тоже начал ходить к психотерапевту, – сказал он после секундной паузы.

Я почти находила забавным, что он преследовал меня только для того, чтобы сообщить об этом.

– Это хорошо, – сказала я, еще раз вытирая лицо ладонью.

– Она сказала… – Он пригладил рукой волосы. – Она считает, что я боюсь быть счастливым.

«Почему он мне об этом говорит?» – спросил один голос в моей голове.

«Надеюсь, он никогда не перестанет говорить», – вмешался другой. Может быть, этот разговор продлится всю жизнь, как продолжались всю жизнь наши телефонные звонки и текстовые сообщения.

Я откашлялась.

– А ты боишься?

Долгое время он смотрел на меня, потом едва заметно покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Я знаю, что если я сяду с тобой на самолет и полечу в Нью-Йорк, я буду чертовски счастлив. Я буду счастлив, пока у тебя есть я.

В глазах снова поплыло, и я быстро сморгнула слезы.

– И я очень сильно этого хочу. Я жалею о каждом упущенном шансе рассказать тебе о своих чувствах, жалею о каждом разе, когда я убеждал себя в том, что потеряю тебя, если ты об этом узнаешь, когда убеждал себя в том, что мы слишком разные. Я хочу просто быть счастлив с тобой. Но я боюсь того, что будет после. – Его голос дрогнул. – Я боюсь, что ты поймешь, что я тебе надоел. Или встретишь кого-то другого. Или будешь несчастна, но останешься со мной. И… – Его голос сорвался. – Я боюсь, что мы будем любить друг друга всю нашу жизнь, но потом мне придется с тобой попрощаться. Я боюсь, что ты умрешь, и мир станет для меня бессмысленным. Я боюсь, что, если тебя не станет, я не смогу встать с постели. Что если у нас будут дети, они будут вынуждены жить абсолютно ужасную жизнь, потому что их удивительной мамы больше нет, а их отец не может даже на них смотреть.

Он провел пальцами по глазам, стирая непролившиеся слезы.

– Алекс, – прошептала я. Я не знала, как его утешить. Я не могла ни избавить его от боли прошлого, ни пообещать, что этого больше не повторится. Все, что я могла, – это сказать ему правду такой, какой я ее вижу. Такой, какой я ее знаю. – Ты уже прошел через это. Ты потерял того, кого любил, но продолжил каждый день вставать с постели. Ты всегда был рядом с теми, кто в тебе нуждался, и ты любил этих людей, а они любили тебя в ответ. И они все еще есть в твоей жизни. Ничего из этого не ушло. Ничего не закончилось только потому, что ты потерял одного человека.

– Я знаю, – сказал он. – Я просто… – Его голос снова сорвался, огромные плечи вздрогнули. – Боюсь.

Я совершенно инстинктивно потянулась к его ладони, и он позволил мне взять его за руки, притянуть к себе ближе.

– Значит, мы нашли еще что-то общее, кроме того, что оба ненавидим, когда корабли называют «она», – прошептала я. – Это так чертовски страшно – быть влюбленными друг в друга.

Он шмыгнул носом сквозь смех, взял мое лицо в свои ладони и прижался лбом к моему лбу. Мы закрыли глаза, дыша в унисон, и наши грудные клетки медленно вздымались и опадали, словно две волны в одном водоеме.

– Я не хочу жить без тебя, – прошептал он, и я вцепилась в его рубашку, как будто боялась, что он снова утечет сквозь мои пальцы. Уголок его рта дернулся, когда он прошептал в мое ухо: – Крошечный боец.

Он распахнул глаза. Сердце в моей груди трепетало так сильно, что это было почти что больно. Я так сильно его люблю. Я люблю его еще больше, чем вчера, и завтра я буду любить его больше, чем сегодня, потому что каждая частичка себя, которую он мне отдавал, – еще один повод в него влюбляться.

Он обхватил меня руками, сжимая в объятиях, его блестящие от влаги глаза были такими ясными и чистыми, что на мгновение я подумала: я могла бы в них нырнуть, проплыть сквозь его мысли, покачиваться в волнах разума, который я люблю больше всего в мире.

Его пальцы перебирали мои волосы, гладили меня по шее, глаза изучали мое лицо с прекрасной и спокойной целеустремленностью.

– Знаешь, это правда так, – сказал он.

– Что так? – спросила я. – Что я боец?

– Ты – мой дом, – сказал он и поцеловал меня.

Так и есть, подумала я. Мы наконец-то дома.

Эпилог

Мы с Алексом отправились на автобусную экскурсию по городу, одетые в одинаковые толстовки, гласящие «Я – сердце – Нью-Йорк», и кепки с символом Большого Яблока. С собой у нас был бинокль, с помощью которого мы тщательно рассматривали всех, кто хоть немножко смахивал на знаменитость.

Пока что мы заметили Джуди Денч, Дензела Вашингтона и молодого Джимми Стюарта.

Наш тур включал в себя переправу на пароме к статуе Свободы, и когда мы туда приехали, то попросили женщину средних лет сфотографировать нас на фоне основания статуи. В глаза нам било солнце, а волосы трепал ветер.

– Откуда вы? – мило поинтересовалась она.

– Отсюда, – ответил Алекс.

– Огайо, – произнесла я одновременно с ним.

Примерно на половине экскурсии мы сорвались с места и ушли в кафе «Лало», непременно решив сесть именно там, где сидели Мег Райан и Том Хэнкс в фильме «Вам письмо».

На улице было холодно, но город выглядел так, как мы любили больше всего: розовые и белые весенние лепестки летели по улице, подгоняемые ветром, пока мы потягивали капучино.

Алекс уже пять месяцев как нашел работу на полную ставку: он уже отработал осенний семестр, и теперь ему предложили долгосрочную должность внештатного преподавателя на весенний семестр.

Раньше я и не знала, что обычная жизнь может ощущаться так же, как и отпуск, – только тебе не нужно возвращаться из него домой.

Конечно, так бывает не всегда. В выходные дни Алекс часто занят своими рассказами или подготовкой к занятиям, а в будни я вижу его, только когда он целует меня утром перед тем, как уйти на работу (причем иногда я так быстро засыпала снова, что вообще этого не запоминала). Нам нужно заниматься стиркой и мыть посуду (и Алекс настаивает, чтобы посуду мыли сразу после ужина), разбираться с налогами, визитами к стоматологу и потерянными проездными на метро.

Но были еще и открытия. Каждый день я узнавала о мужчине, которого люблю, что-то новое.

Например, выяснилось, что Алекс не может заснуть, если мы обнимаемся. Ему обязательно нужно было, чтобы он лежал на своей стороне кровати, а я – на своей. Потом, правда, наступала середина ночи, когда я просыпалась от жары, потому что он обхватывал меня руками и ногами, и мне приходилось отпихивать его в сторону, чтобы немного остыть.

Меня это невероятно раздражало, но как только я немножко приходила в себя, то улыбалась, думая, как мне невероятно повезло каждую ночь спать рядом с самым замечательным человеком на свете.

Даже жара переносилась с Алексом куда лучше.

Иногда, пока мы (он) готовили, то включали музыку и танцевали на кухне. Не сладко покачиваясь в объятиях друг друга, как в романтическом фильме, а нелепо извиваясь, кружась, пока перед глазами все не поплывет, и смеясь до хрипоты и слез. Иногда мы снимали друг друга на камеру и отправляли видео Дэвиду и Тэму, или Паркеру и Принсу.

Мои братья присылали в ответ свои собственные видео с кухонными танцами. Дэвид же отвечал что-нибудь вроде: «Люблю вас, чудаки», или «Лучшее доказательство, что каждый может найти свою половинку».

Мы были счастливы, а даже когда нет, это намного лучше, чем жить в мире без Алекса.

Последняя остановка нашей вечерней игры в туристов – Таймс-сквер. Мы приберегли напоследок самое худшее, и это обряд посвящения, который Алекс хотел пройти.

– Если ты все еще будешь любить меня там, – сказал он, – я буду знать, что твоя любовь настоящая.

– Алекс, – сказала я, – если я не смогу любить тебя на Таймс-сквер, я не заслуживаю любить тебя в лавке подержанных книг.

Он взял меня за руку, когда мы вышли из метро. Думаю, это было связано не столько с привязанностью (публичные проявления которой он все еще не любит), сколько с искренним страхом потерять друг друга в огромной толпе, по направлению к которой мы двигались.

На площади, в окружении мигающих огней, раскрашенных серебряным гримом уличных артистов и вечно пихающихся туристов, мы пробыли все три минуты. Этого было более чем достаточно, чтобы сделать несколько совершенно не льстящих нам селфи, на которых мы выглядели порядком ошеломленными происходящим.

Потом мы развернулись и отправились обратно к метро.

Когда мы вернулись в квартиру – нашу квартиру, – Алекс снял свои ботинки и идеально ровно поставил их на коврик (у нас есть коврик, мы взрослые) рядом с моими туфлями.

К утру мне нужно было закончить писать статью, первую для моей новой работы. Я очень боялась сказать Свапне, что увольняюсь, но она совсем не рассердилась. Напротив, она обняла меня (чувствовала я себя так, словно меня обняла сама Бейонсе), а позже вечером к порогу нашей с Алексом квартиры доставили огромную бутылку шампанского.

«Поздравляю с собственной колонкой, Поппи, – гласила записка. – Я всегда знала, что ты достигнешь высот.

Свапна».

Ирония заключалась в том, что путешествовать я больше никуда не буду – по крайней мере, по работе. А во всех остальных отношениях моя работа не сильно изменится – я по-прежнему буду ходить в рестораны и бары, писать о новых галереях и необычных киосках с мороженым, тут и там открывающихся в Нью-Йорке.

Сама колонка, «Люди, которых встречаешь в Нью-Йорке», тоже будет другой, не той, к чему я привыкла. Это будет скорее не обзор посещенных мною мест, а статья о людях. Я буду исследовать свой собственный город через глаза людей, которые его любят, проведу день с кем-то в его любимом заведении, чтобы узнать, что делает его таким особенным.

Моя первая статья была посвящена новому боулингу в Бруклине, в котором так и чувствовалось дыхание старины. Мы с Алексом пошли осмотреть это место, и как только я заметила Долорес, то сразу поняла, что она – именно та, кто научит меня всему нужному. В конце концов, у нее был собственный золоченый шар для боулинга, на руках были надеты специальные перчатки в цвет, а голову украшал очаровательный ореол вьющихся седых волос.

Спустя ведро пива, долгий разговор и один урок боулинга у меня уже было все необходимое для статьи, но мы с Алексом и Долорес все равно зашли в кафе с хот-догами на соседней улице и просидели там почти до полуночи.

Статья была почти готова – осталось только внести последние несколько штрихов, но это могло подождать и до утра. Я слишком вымоталась после нашего долгого дня, и все, чего я хотела, – это устало опуститься на диван рядом с Алексом.

– Хорошо вернуться домой, – сказал он, обнимая меня за спину и притягивая к себе. Я зарылась пальцами в его рубашку и поцеловала так крепко, как ждала этого весь день.

– Дом, – сказала я, – это мое любимое место.

– И мое тоже, – прошептал он, прижимая меня к стене.

Летом мы уедем подальше от Нью-Йорка. Четыре дня мы проведем в Норвегии, еще четыре – в Швеции. И никакого Ледяного отеля (он учитель, я – журналистка, и мы оба миллениалы. На такое у нас нет денег).

Я оставлю Рейчел ключ, чтобы она заходила поливать наши растения, а после Швеции мы полетим обратно в Линфилд и останемся там, пока у Алекса не закончатся летние каникулы.

Мы будем жить в доме Бетти, и пока он будет его ремонтировать, я буду сидеть на полу рядом, есть печенье и находить новые способы заставить его покраснеть. Мы будем снимать со стен старые обои и выбирать цвет краски для стен. Мы будем пить колу без сахара за ужином с его отцом, братьями, племянницами и племянниками. Мы будем сидеть на крыльце с моими родителями и смотреть на лужайку, где расположилась парковка старых машин семьи Райт. Мы вместе примерим на себя наш родной город так же, как сейчас примерили Нью-Йорк. Мы посмотрим, подходит ли он нам и где мы хотим быть.

Но я уже знаю, что я буду об этом думать.

Где бы ни был Алекс – это будет мое любимое место.

– Что? – спросил он. На губах его начала зарождаться улыбка. – Почему ты так на меня смотришь?

– Ты просто… – Я покачала головой, пытаясь подыскать слово, которое могло бы выразить мои чувства. – Такой высокий.

Он улыбнулся мне в ответ – широко и свободно, без стеснения. Алекс Обнаженный, существующий только для меня.

– Я тоже тебя люблю, Поппи Райт.

Завтра мы будем любить друг друга чуть больше, а на следующий день еще больше, и на следующий после этого.

И даже в те дни, когда одному из нас – или обоим – будет тяжело, рядом всегда будет человек, который нас полностью знает и полностью принимает, человек, каждую сторону которого мы любим всей своей душой. Сейчас я была здесь, рядом со всеми версиями Алекса Нильсена, которых я повстречала за двенадцать лет наших отпусков, и даже если смысл жизни не в том, чтобы просто быть счастливой, прямо сейчас я счастлива.

До мозга костей.

Благодарности

Эта книга не появилась бы на свет без многих людей, и прежде всего я должна поблагодарить Паркера Пивихауса. Мы говорили с ним по телефону, когда я осознала, что нужно продолжать писать. Мне кажется, ничто, кроме этого телефонного разговора, не помогло бы создать эту историю. Спасибо тебе, мой друг.

Спасибо моим невероятным редакторам, Аманде Бержерон и Сарир Хадер. Нет таких слов, чтобы описать, что значила работа с вами обеими. Время и забота, с которыми вы помогли мне найти не просто идею, а правильную идею, – то, о чем большинство писателей могут только мечтать. Частичная передача права собственности и контроля над самой работой порой пугает, но я никогда не сомневалась, что нахожусь в хороших руках. Спасибо вам за то, что вы помогаете мне (и моему творчеству) двигаться вперед. Вы невероятная команда!

Огромная благодарность также Джессике Манджикаро, Даче Роджерс и Даниэль Кейр. Я не уверена, что без вас кто-нибудь прочитал бы эту историю, поэтому спасибо вам за то, что используете свой талант и энтузиазм для продвижения моих книг. Благодаря вам все сияет ярче.

Спасибо также всем остальным в Беркли за то, как тепло поддерживали меня и мои книги, в особенности – Клэр Сион, Синди Хванг, Линдси Туллох, Шейле Муди, Энтони Рамондо, Сандре Чиу, Жанне-Мари Хадсон, Крейгу Берка, Кристин Болл и Ивану Хелда, но не только им. Каждый день я ощущаю, как мне повезло работать с вами.

Моему замечательному агенту Тейлору Хаггерти, а также всем остальным членам феноменальной команды «Root Literary» – Холли Роут, Мелани Фигероа, Молли О’Нил, – спасибо вам за участие, преданность и доброту. И, пожалуй, самое главное – спасибо за игристое розовое вино.

Спасибо также Лане Попович, Лиз Тинге и Мариссе Гроссман за то, что с самого начала оказывали мне огромную поддержку.

Мои дорогие друзья – Бриттани Кавалларо, Джефф Зентнер, Райли Редгейт, Бетани Морроу, Керри Клеттер, Дэвид Арнольд, Джастин Рейнольдс, Адриана Мазер, Кэндис Монтгомери, Эрик Смит, Телор Кей Мехия, Анна Бреслав, Далия Адлер, Дженнифер Нивен, Кимберли Джонс и Изабель Ибаньес – уже много лет делают мою жизнь (и писательскую деятельность) лучше, и я не могу выразить им свою благодарность.

Поддержка членов книжного сообщества и писателей, которыми я так восхищаюсь, не только имеет огромное значение для меня лично, но и во многом является причиной того, что я все еще занимаюсь делом, которое так люблю.

Особая благодарность Шивон Джонс и всей команде «Книги месяца», а также Эшли Спайви, Зибби Оуэнс, Робин Калл, Вильме Айрис, Саре Тру, Кристине Лорен, Жасмин Гиллори, Салли Торн, Джулии Уилан, Эми Райхерт, Хизер Кокс, Джессике Морган и Саре Маклин. Ваши доброта и поддержка были очень важны на моем пути.

Как и всегда, спасибо моей семье за то, что воспитали меня одновременно довольно необычной и необычно уверенной в себе, и моему мужу за то, что всегда останавливается по дороге на кухню, чтобы поцеловать меня в макушку. Вы самые лучшие, и ни один человек в мире вас не заслуживает.

Content

Эмили Генри
Отпуск на двоих

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Благодарности