Елена Счастная

Воин забвения. Гранитный чертог

© Е. Счастная, 2012

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Пойду я в чисто поле, есть в поле белый кречет. Нелегко его найти, да легко увидеть. Перья его что солнце сияют, путь мой озаряют. Попрошу я белого кречета: слетал бы он в чисто поле, в сине море, в крутые горы, в темные леса, в зыбучие болота. И попросил бы он окаянную силу, чтобы дала она помощи, открыла завесу передо мной. Слепа я, не вижу, да хочу увидеть. Узнать, что будет, что ждет меня. Жизнь ли, смерть ли, любовь иль ненависть, путь трудный или спокойствие…

Сел бы белый кречет на белу грудь да послал мне сон всевидящий. Как мать быстра Нейра бежит, как пески с песками споласкиваются, как кусты с кустами свиваются, травы с травами срастаются, так и я нашла бы во сне успокоение иль предостережение.

И пусть сон мой будет таким, каким есть, ни хуже, ни лучше…

Пролог

Капище горело жарко.

Дубовые идолы еще не занялись пламенем, но сухую траву между ними оно уже почти совсем сожрало. А истуканов огонь только оглаживал понизу яркими всполохами, будто не решался взяться в полную силу. Лики богов от грядущей опасности ничуть не менялись. Они так же неподвижно смотрели в пустоту или бесконечность, прошлое или будущее. Так казалось со стороны. А подойди ближе – глянут точно в самую душу.

И, знать, им не понравилась бы та чернота, которую они увидели бы в душе Корибута. Впрочем, ему уже давно стало все равно, что могли бы подумать о нем боги, если бы вдруг их хоть на мгновение обеспокоили земные дела и заботы людей. Но им все нипочем.

Корибут спрыгнул с коня наземь и бросил поводья подоспевшему ватажнику. Остальные всадники нагоняли его со спины. Пешие и вовсе поднимутся к обрыву нескоро. А пока лишь свет их факелов сквозь вечерний полумрак метался внизу. Корибут, придерживая на поясе меч, прошел по тропе между охваченных дрожащими отсветами пожара сосен. Яростный ветер вздыбил плащ за спиной и бросил в лицо горячую волну от капища.

– Куда ты один, владыка? – запоздало крикнули вслед. – А вдруг стрела…

Не посмеют. Страх не позволит вскинуть лук и натянуть тетиву. Они считают его чудовищем – кошмарным и несокрушимым, как те, которых он призывал. И боятся наказания. Почти все.

Древнеры, те, кто остался в живых, толпились у подножий своих деревянных покровителей. Искали защиты, но, верно, знали, что не найдут ее. Лишь дойдя до капища, Корибут понял, что здесь вовсе не все сбежавшие из деревни. По всему, женщин и детей с частью воинов древнеры отправили в другую сторону. Тайными тропами, которые знал только их род. А его с приспешниками завели сюда. Только эти последние уловки уже никого не спасут.

Впереди, будто пытаясь заслонить собой потрепанных, но все еще могучих воинов, стоял волхв. Его посеревшая от пыли и копоти рубаха до пят под порывами ветра облепляла тщедушное старческое тело. Седая борода с застрявшими в ней иголками и древесной трухой мела по груди. Но узловатые пальцы все так же крепко сжимали сучковатый посох с хитро изогнутым навершием.

Корибут сделал еще шаг и остановился. Выло пламя, стонало горящее дерево занявшихся идолов. Древнеры, продолжая держать бесполезное оружие, боязливо озирались и вздрагивали. Их слишком мало.

Волхв выпростал перед собой руку.

– Гнев богов не минует тебя, Корибут! – крикнул он на удивление молодым голосом. Мужики за его спиной приободрились. – Одумайся, если еще можешь!

– Гневом богов можешь пугать трусливых псов, что еще силятся тебя защитить, старик. А мне он безразличен. Им не дотянуться до меня. Уже не дотянуться.

Волхв глубже воткнул посох в землю, словно искал опоры. Обеспокоенно он посмотрел поверх плеча Корибута. Значит, из леса уже показались ватажники. А через миг донесся и глухой стук копыт.

– Нет, Корибут. Из той тьмы, в которую ты добровольно зашел, тебе не разглядеть всего, что творится вокруг. Забвение застилает тебе взор. Ты мнишь себя равным богам, но только возишься в пыли у их подошв. И будешь раздавлен.

– Так или нет, тебе уже не суждено увидеть. Ни тебе, ни твоему племени. Я достану каждого из выживших. И они пожалеют, что не подохли раньше, еще до того, как задумали предать меня.

Корибут махнул рукой вперед, давая войску приказ наступать. Скорей бы покончить с этим.

Притихшие было позади воины снова хлынули к капищу, которое уже совсем поглотило пламя. От жара стоять рядом становилось решительно невозможно. Древнеры ощетинились оружием, вдруг позабыв про страх. Предсмертное отчаяние может вытеснить из души и его. Тогда мужи бросаются в бой с особой яростью, даже зная, что победить не смогут.

Волхв со спокойной улыбкой гордого отца окинул их взглядом и снова повернулся к Корибуту.

– Ты будешь последним мужем из своего рода, – размеренно и зычно проговорил он. – После тебя не родится мальчиков ни у детей твоих, ни у их детей и дальше. Твоя кровь смешается и растворится в другой. И память о тебе угаснет, как забывается заживший нарыв. Ветер развеет в пыль твой дом, земля поглотит твои кости. Камнем обратится твоя душа. Но не будет тебе покоя. И бессилен ты будешь родиться вновь.

Словно замедлили ход всадники, что еще миг назад проносились мимо в неистовой скачке. Стихли крики и рев разгоряченных воинов. Замерло пламя, бушующее за спиной волхва, и глянули последний раз идолы поверх него, чтобы пропасть насовсем, обратиться тлеющими головнями и золой.

Старик взмахнул в воздухе посохом, вычерчивая мудреный знак, который на мгновение вспыхнул светящейся полосой, как подброшенная вверх лучина, и погас.

Ринулись в бой древнеры. Первых тут же сбили с ног стрелы, другие и не взглянули на погибших родичей. Они заберут с собой многих, до кого дотянутся мечами и топорами. Но и сами все полягут здесь. На глазах своих богов, которые не сумели их уберечь.

Иссеченное морщинами лицо волхва еще мгновение мелькало среди остальных, искаженных яростью и безумием последней схватки. А потом пропало: то ли убила старика случайная стрела, то ли он прыгнул в пламя. Но когда Корибут, вынув на ходу меч, прорубился к тому месту, где тот стоял, то никого не нашел.

Показалось только, что хрипло каркнул над головой ворон.

Прозвучал вдалеке, за опушкой, рог. Знакомый то был звук – с ним выходил на охоту младший брат Корибута со своими ближниками. Он спешил на подмогу погибающим древнерам, но, как ни торопись – не успеет. Ватажники смешались, дрогнули, выискивая глазами предводителя – какие будут приказы? Он ничего не сказал. Лишь, сняв перчатку, приложил руку к земле. Пальцы провалились в податливую, словно теплая смола, ткань Забвения. Воздух задрожал, но не от дыхания огня, что веселился на остатках капища. Расползся в стороны мрак наступающей ночи, из прорехи хлынула наружу еще более страшная тьма, а вслед за ней – рык тварей, что там прятались.

– Хоть кто-то отступит – окажется там, – провозгласил Корибут изменившимся голосом, указывая на вздрагивающий проход между мирами.

И какой бы жуткий гомон ни стоял кругом, его услышали.

Ночь будет длинной.

Глава 1

С самого рассвета на задворках «Холодной кружки» творилась полная неразбериха. Толпились обозы, готовые выезжать, и те, что только прибыли на постой. Возницы переругивались, то и дело замахиваясь друг на друга хлыстами, а увещевания Челака, хозяина постоялого двора, их вразумить никак не могли. До ушей-то долетали вряд ли. Мужики, пыльные и потные с дороги – такая жара стоит, ведь бабье лето разгулялось в полную силу – злились все больше. Купцы оставили свой товар на их попечение, а сами, небось, уже вовсю прохлаждались в харчевне. Что потеряешь или попортишь – заплатишь сполна.

Челак метался между телегами ну точь-в-точь хлопотливая большуха между внуками – и каждого боялся обидеть. Большой Торг в столице княжества Крияте, лежащей много севернее – дело нешуточное. Даже в отдаленных деревнях, таких как Пастерна, чувствовалось его приближение. Навар с постояльцев рос – значит, зима не будет голодной. Но всех надобно уважить. Проезжих обозов становилось непомерно много, как и хлопот, а вот рук у хозяев харчевен и постоялых дворов оставалось, как и прежде, по две.

Потому Млада перестала торопить Челака: сначала она неспешно ходила за ним, время от времени о себе напоминая, а потом и вовсе остановилась под навесом, в теньке. Хоть и скинула плащ, а в кожаном нагруднике поверх рубахи все одно спечешься. Отправляться дальше она намеревалась только завтра. А значит, можно и подождать.

Кое-как разместив повозки с товарами на забитых донельзя задворках, Челак приказал подручному писарю сделать последние пометки и огляделся. Теперь вокруг был хоть какой-то порядок. Возницы, охрипнув от ругани, разошлись, лошадей и волов уже начали обиходовать расторопные мальчишки – за пару медяков и напоят, и корма натаскают. Хозяин удовлетворенно вздохнул и собрался было вернуться в «Кружку». Но заметил Младу и снова помрачнел.

– Так купишь мою лошадь, Челак? Или что? – она отошла от опоры навеса, к которой до того прислонялась плечом.

– Я тут подумал, зеленоглазая… А так ли нужна мне твоя лошадь? – отмахнулся тот. – К тому ж с треснувшим копытом.

– Да разве это беда? А в том, что ваш кузнец-тихоня сызнова подковать ее сейчас не может, не моя вина.

– А ты видишь, что у нас творится? – Челак махнул рукой себе за спину. – Да леший ногу сломит! Еще со дня на день мытник княжеский приедет, с кметями. Запропастился где-то. Тож морока. Староста уже всю плешь проел.

Будто в подтверждение своих слов он провел ладонью по блестящей на солнце лысине.

– Моя какая забота? – Млада сделала шаг к нему. – Ты мне что сказал? Что лошадь возьмешь. И о цене мы сговорились. Хорошая лошадь-то.

– Кто ж спорит… – Челак опасливо на нее покосился. Взглянул и на меч у пояса, и на скрамасакс в ножнах с другой стороны. – Но ты подожди. Вот утрясется все…

– Да не могу я ждать. Мне до Кирията немного осталось, а я тут с тобой лясы точу весь день.

Надо же было случиться тому, что у ее кобылы треснуло копыто как раз недалеко от этой проклятущей деревни, где в преддверии Торга и другой не раздобудешь, и подковы новой не дождешься. Да и все одно на той лошади до города не доехать, ей теперь отдых нужен. Хозяин предыдущего постоялого двора о том, чтобы кобылу выкупить, и говорить не захотел. А Челак вроде согласился – да только все тянул с деньгами, ссылаясь на бесконечные заботы.

Скорей бы уж добраться до Кирията – благо и пешком дойти теперь можно. Там, коли все удастся, как задумано, будет и лошадь, и кров, и спокойный сон по ночам. А не та тяжелая дремота, когда не столько отдыхаешь, сколько пытаешься хоть краем уха уловить подозрительные шорохи; и в каждом треске ветки чудится опасность, заставляя вскакивать и хвататься за штанину, пустующую без привычного чехла с кинжалами.

– Вечером приходи – заплачу, – Челак вымученно улыбнулся. – А теперь иди, иди, зеленоглазая. Поешь чего, что ли.

– Ну, смотри, Челак. Не обмани.

Откинув с плеча за спину тяжелую косу, Млада одарила хозяина последним угрожающим взглядом и вернулась в шумную харчевню. Здесь уже разместились только приехавшие купцы вместе со своими ватажниками. Еще чуть-чуть – и будет не протолкнуться. В плотном воздухе лишь иногда прокатывались прохладные волны, когда кто-то открывал входную дверь.

Млада не собиралась тут задерживаться. Она хотела было подняться в свою комнатенку, но краем глаза увидела в зале знакомое лицо и невольно остановилась у стойки, за которой хлопотал старший сын Челака. Рожа та ничего хорошего не сулила.

За столом у окна, будто бы ничуть не таясь, сидел герзак, человек, следящий за тем, чтобы никто из Гильдии арияш [1] не нарушал ее правил. И вряд ли он оказался тут случайно. Млада покинула южный Ариван с луну назад, никому о том не сообщив. Она не собиралась скрываться или идти против Кодекса, но, знать, урхас [2] решил все доподлинно проверить. Одноглазый посыльный, наклонившись над свой тарелкой, в которой дымилась какая-то снедь, неподвижно глядел на Младу и ждал. Он знал, что нужный человек его увидит. Но вот уж в этой стороне его хотелось видеть меньше всего.

Она неспешно подошла и села напротив герзака, махнула подавальщице. Та, кивнув, мигом принесла и поставила перед ней запотевшую кружку с квасом. Название двора не обманывало: она и правда была холодной, аж пальцы сводило. Млада сняла перчатку и, проведя ладонью по ледяному боку, подняла взгляд.

– Ты, Равдан, зря тратишь время, чтобы следить за мной.

Белобрысый герзак усмехнулся и отправил в рот ложку с тушеной капустой, смахнул с бороды рассол.

– А ты, красавица, не сбегай, – прожевав, сказал он.

– Я не сбегала.

– Да ну? Тогда твоя прогулка на север затянулась.

– У меня в Кирияте дела, – Млада отпила кваса. По горлу приятно разлилась прохлада. – А вот у вас пока ко мне дел нет.

– А коли будут? – Равдан прищурился.

– Разве я против? Я покамест останусь в Кирияте – там меня и найти сможете, если понадоблюсь. Вот только по пятам за мной ходить не надо.

– Что поделать… Ты у урхаса на особом счету. Если не секрет, зачем тебе в Кирият? Гляжу, приоделась, точно воин. Только, слыхал я, в здешних местах воительниц не водится.

Млада поразмыслила. И отвечать ей не хотелось, и особой тайны в ее намерениях не было. В кой-то веки она решила пойти по честному пути – судить ее не за что.

– В дружину княжескую хочу попасть.

Одноглазый удивленно вскинул брови и коротко хохотнул.

– Тебе мало денег, которые ты получаешь от Гильдии? Аль мужиков вокруг мало? Зачем в дружину? Кабала да и только.

– Должок отдать надо. Давний.

Герзак перестал нахально улыбаться и помолчал, постукивая ложкой по столу.

– Не мое это дело, Млада, и больше допытываться я не стану. Но пусть протухнут мои кишки, если я хоть раз такое встречал. Чтобы арияш рвался на княжескую службу… – Он снова громко хмыкнул. – Ты, главное, без глупостей. Кто знает, что у вас, баб, в головах творится. Сущий же мрак!

Герзак ткнул Младу пальцем в лоб, пытливо всматриваясь в ее лицо единственным глазом. Несмотря на шутливый тон, она прекрасно расслышала в его словах угрозу. Но напоминать о возможной расплате большой надобности не было: она и так знала все постулаты Кодекса – хоть ночью разбуди. Гильдия не просуществовала бы так долго, если бы не строгие правила, за нарушение которых очень часто грозила смерть.

– Не беспокойся.

Млада встала, бросила на стол несколько медяков и ушла. Сидеть рядом с герзаком, который чуть что без раздумий решит с ней расправиться, радость та еще.

* * *

Кирият еще издалека встретил Младу гомоном сотен голосов, который вырывался из открытых ворот городской стены. Сюда по Южному тракту и каменному мосту, перекинутому через размеренно текущую Нейру, на Торг без конца съезжались повозки и целые обозы. Да и затеряться среди пеших путников сейчас было проще пареной репы. Надвинув сильнее капюшон плаща, что нынче защищал от солнца, а не от холода, Млада вошла в посад. Удостоилась только беглого взгляда стражника из тех, что проверяли каждого прибывшего торговца и записывали привезенные ими товары на вощеные дощечки. А до нее им интереса нет: в тощем заплечном мешке ничего не спрячешь.

В иссушенное ветром и солнцем лицо дохнуло воздухом, тягучим и пряным от жары, смеси запахов конского пота и свежих опилок, пыли и горячего хлеба. Млада огляделась в поисках пекарни, но среди почти одинаковых невысоких, большей частью деревянных домов ее не нашла. Нутро жалостливо отозвалось голодом. Стоило бы найти место, чтобы остановиться и поесть, но в сутолоке, что началась сразу за воротами, сложно было пробраться куда нужно.

Жизнь в посаде кипела. По улицам туда-сюда сновали люди: одни громко переговаривались, другие спешили по своим делам или на Торг. Среди горожан мелькали хитроглазые мальчишки, наверняка не упускающие случая стащить у зазевавшегося путника кошель с монетами – стоит держать ухо востро. Возница, управляющий телегой, откуда почти валились пузатые тюки, гикнул, заставив отпрыгнуть в сторону. Хмурые волы протопали мимо, таща за собой рискующую опрокинуться ношу. Млада постояла немного у обочины и, проводив недобрым взглядом наглого возницу, двинулась вслед за гомонящим потоком людей.

Ее толкнули в плечо один раз, потом другой – сильнее. Уворачиваясь и петляя, незаметно для себя Млада оказалась в самой гуще Торга. Вот уж куда совсем не собиралась. Поняла она это, только когда, отряхивая плащ от муки, вышла в торговые ряды. Здесь оказалось гораздо просторнее: люди неспешно прогуливались, разглядывая пестрящие разнообразием прилавки. Другие остервенело торговались, стараясь перекричать соседа. Духота падала тяжестью на голову.

Млада скользнула взглядом по лотку проходящего мимо булочника, хотела остановить его, но тут за спиной гаркнул мужской голос:

– Эй! Да ты што, холера! Обмануть меня решил? Да этому хомуту красная цена три гроша!

– Три гроша, знашь, куда себе засунь… – не остался в долгу торговец с загорелым лицом и лихо топорщащимися усами. – Не ндравится – отойди, не загораживай своим брюхом товар! На кой тебе хомут? На тебе самом пахать впору.

– Да супонь же тоща, как сопля! – не унимался покупатель, утирая с покрасневшего лба пот. – Войлока тож пожалел, сквалыга. И не стыдно же тебе людям головы морочить!

– Сгинь с глаз моих, злыдень…

Млада не дослушала разговор о недостатках хомута и отошла, потирая звенящее от хая красномордого покупателя ухо. Тем временем лоточник с выпечкой уже куда-то убежал.

Силясь найти хоть какой-то выход с Торга, Млада не пыталась протолкнуться к прилавкам и шла, придерживая кошель на поясе и разглядывая товары издалека. Повеяло восточными пряностями, но тут же их аромат перекрыл резкий запах дегтя. Рябило в глазах от вышитых платков, развевающихся на легком ветру, витых гривен, от монист из самоцветов и чеканных бляшек. Гудела голова от выкриков торговок и визга детей, требующих сладостей.

Вдруг разношерстную толпу сменили мужчины, которые медленно и с толком прохаживались между прилавками с оружием и полезным в хозяйстве скарбом. Млада сбавила шаг и огляделась уже с бо́льшим любопытством. Торговцы здесь не голосили: знали, что за них все скажет их товар. Тут же, неподалеку, раздавался приглушенный постук молота из небольшой кузни и гнусавый голос кузнеца, обещающего быстро починить все: от коромысла до кольчуги.

Коль судить по обилию оружия на Торге, в Кирияте и окрестностях только и делают, что воюют. Здесь были длинные охотничьи луки, резные, почти в человеческий рост и клееные, гнутые, из которых так удобно стрелять верхом. Дальше – колуны с увесистыми оголовьями, легкие секиры и чеканы [3]. Млада без интереса прошла мимо. На мгновение дольше задержалась у стоек с мечами, но среди них не нашлось хоть сколько-нибудь достойного внимания.

Кто-то сильно толкнул ее в спину.

– Поосторожнее… – буркнула она, поднимая голову.

– Держите его! Ворюга! – взвизгнула позади женщина. – Держи-и-и!

Растревоженные люди загомонили, заозирались. Что-то скользнуло по бедру. Млада тут же опустила руку, пошарила по штанине, не веря. Проклятье! Ножны со скрамасаксом пропали – остались только обрезки тренчиков. Этот великолепный нож она купила совсем недавно. Выложила – ни много ни мало – двадцать семь сребреников наглому кузнецу в Ариване. А до того еще торговалась – едва язык не отсох.

Млада бегло осмотрелась. Коренастый парнишка с песочного цвета вихрами мелькнул впереди. Ловко увернулся от очередного толчка в толпе, перепрыгнул через валяющийся у прилавка мешок. Откинул со лба волосы… Тонкие пальцы, чуткие; и сам юркий, как хорек. Он? Млада спешно двинулась за ним, стараясь раньше времени не привлекать внимание.

– Да вон же он! Держите! – снова взвился над головами звенящий нарастающим отчаянием голос.

Млада оглянулась. Вслед за ней неловко семенила темноволосая молодая женщина, время от времени указывая рукой перед собой. Но люди не спешили бросаться за воришкой. Сестра по несчастью, значит… Млада ускорила шаг. Лавируя между горожан и уворачиваясь от новых тычков, она догнала парня и попыталась схватить за рукав.

– А ну стой, паскуда!

Но тот, не глядя, резко вырвался. Треснула ткань его рубахи под пальцами. Парень побежал, расталкивая всех, кто попадался на пути. Взлетели и посыпались в пыль кренделя и пышки с опрокинутого лотка булочника. Вскрикнула полнотелая баба, завалилась на прилавок с медом. Бортник гнусно выругался. Кто-то захохотал. «Ах ты, прыщ!» – зло шепнула сама себе Млада и снова рванула за вором.

Парень, понятное дело, знал город гораздо лучше ее. Вырвавшись из плена Торга, он резво припустил сначала по широкой улице, а потом свернул в какой-то закоулок. И запетлял, как заяц. Млада не отставала, но и догнать не могла. А потому берегла силы, дышала ровно и легко. Люди шарахались от нее в стороны. От пыли свербело в горле. Ножны с мечом били по ноге, приходилось придерживать. Сползал с плеча дорожный мешок.

Вор часто нырял в переулки и подворотни, но скоро начал выдыхаться. Млада ждала, пока он ошибется и свернет в тупик, но не тут-то было. Вот его спина в намокшей от пота рубахе снова показалась впереди – и пропала за дверью постоялого двора. Млада следом шагнула в душный полумрак заведения.

Харчевня постоялого двора оказалась полна разным людом. Гомонящим, пьющим и смердящим каждый на свой манер. Все разнообразные запахи здесь смешивались в один, от которого перехватывало дыхание. Вонь онучей, дорожной пыли, осевшей на давно не мытом мужском теле, пережаренного мяса и кислого пива.

Млада сглотнула и, вытянув шею, в подрагивающей тьме постаралась углядеть воришку. Тот прятаться и убегать раздумал, словно уже никуда не спешил. Явно осмелев, он громко поздоровался с кем-то из гогочущих посетителей. А затем, даже не оборачиваясь, шмыгнул в соседний зал. Млада двинулась за ним, явственно чувствуя, как чуть пристают к липкому полу подошвы сапог.

Между столов сновали расторопные подавальщицы. Они мелькали незаметными тенями, стараясь убраться с глаз долой как можно быстрее. Ловко уворачивались от протягивающихся к ним загребущих мужских рук и крыли отборной руганью особо настойчивых. Впрочем, увильнуть от внимания удавалось не всем.

– Эй, красуля! Постой, – Млада едва успела выдернуть ладонь из смыкающихся пальцев. – А и пес с тобой, курва…

Она сделала вид, что не слышит.

Вход в каморку закрывала замызганная, в сомнительных потеках занавесь. Маленький зал встретил едва не сбившим с ног всплеском хохота. От спертого ядреного запаха на глазах выступили слезы. Четверо мужчин, на вид местные, громкими пьяными выкриками как раз приветствовали беглеца. Но стоило войти Младе, как стало тихо. Только лавка загремела по полу, отодвигаемая садящимся за стол воришкой.

– Вот те раз, – вытаращился на Младу один, кудрявый и косматый, отчего похожий на давно не стриженного барана. – Ты сегодня отличился, Щука. Глядь, и бабу нам привел. А то те, что в харчевне, уж больно задрипанные.

Парень, которого назвали Щукой, вскинул голову и сжал губы. Молод совсем, едва ли четырнадцать зим справил. А уже кошели с поясов резать мастак – даже Млада с ее-то чутьем поздно спохватилась, не поймала за руку. А должна была! Таких, как он, за версту видно. Хотя за время службы Гильдии она научилась дружить с ворами. Те иногда могут рассказать много полезного.

Млада подошла ближе, чувствуя себя так, будто все пятеро одновременно ее облапили. Стало тошно.

– Верни то, что взял у меня – и я тут же уйду, – проговорила она, не сводя с беглеца взгляда.

– Уж не о девичьей невинности ли речь? – паскудно осклабился кудрявый. – Коли нет, так мы быстро это поправим.

– Да ты глянь на нее, – отирая с бороды пивную пену, усмехнулся другой, конопатый, с неровным шрамом на шее под ухом. – Такая сама мужиков за шкирку берет да и пользует их, как хочет. У такой косу просто так на кулак не намотаешь, э!

– А што, с ней я готов. Пусть и за шкирку.

Кудрявый похабно смял пальцами штаны между ног. Мужики загоготали. Млада продолжала неподвижно давить взглядом Щуку. Неизвестно, что он читал в ее глазах, но как будто становился меньше и бледнее с каждым мгновением. Шуточки дружков его, похоже, вовсе не забавляли.

Мужик, сидящий ближе всего к Младе, широкой пятерней ухватил ее за бедро. Сжал от души и гаркнул довольно, с присвистом между недостающих зубов:

– Слышь, Щука. Ядреная девка-то!

Она шагнула шепелявому за спину. Одной рукой схватила за ворот рубахи и сильным толчком опрокинула лицом прямо в жирную миску. Подняла и приложила еще раз – грубее. Миска брякнула. Другой рукой Млада выхватила висящий на поясе мужика нож. Поддела острием его ноздрю. Окинула взглядом остальных, ошалело притихших. Только шепелявый гладко и без запинки изрыгал потоки мерзкой брани.

– Хошь, оприходую прямо тут, а? – задушевно произнесла она, склоняясь к шепелявому. Тот смолк, слизнул с губ брызнувший из миски жир. – Рожей об колено?

Мужик дернулся и наобум махнул увесистым кулаком, но Млада увернулась, продолжая держать его. Да еще и втиснула лезвие глубже. Из разрезанной ноздри потекла кровь. Шепелявый зарычал и брыкнулся еще раз.

Кудрявый вынул из сапога нож. Ударил. Млада выпрямилась, отклонилась и снизу вверх пнула стол. Тот опрокинулся, мужики шарахнулись в стороны. Загремели миски, покатились кружки, расплескивая по полу пиво. Щука, прикрыв ладонью нос, завыл – кровь хлынула между его пальцев. Меченый оттолкнул навалившегося на него дружка и попытался схватить Младу. Она вполоборота ушла от громадных рук. Секанула ножом по его запястью. Несильно – для острастки. Огляделась. Лишь бы не оказаться зажатой в углу. Она выхватила из ножен меч и выставила перед собой. Кудрявый, спотыкаясь о поваленные лавки, ринулся к ней и уперся грудью в острие.

Млада покосилась на скулящего в углу Щуку и повторила:

– Пусть вернет, что взял.

Она могла бы добавить, что иначе никто из пятерых не выйдет из этой каморки живым. Могла бы показательно разворотить кудрявому грудь мечом. Рассечь самым краешком лезвия яремную вену меченому, который приближался справа. Точно по его же шраму, но чуть дальше. Развернуться, поднырнуть под руку третьему и ударить его со спины. Обломком ножки стола разбить череп встающему с пола шепелявому и спокойно заняться Щукой. Но она не хотела сейчас крови и смертей. Не за тем в Кирият пришла, чтобы в первый же день перебить кучку местных.

В каморку ввалился одутловатый мужик в повязанном под круглым брюхом переднике. За его спиной виднелись еще два крепких молодца. Видно, то пришел хозяин постоялого двора, встревоженный шумом и грохотом мебели.

– Вы что тут устроили? – хрипло крикнул он и прокашлялся. – Хотите драться – проваливайте отсюда!

Млада опустила меч и бросила под ноги шепелявому его нож. Дружки Щуки понурились и отступили. Видно, нарочно с хозяином цапаться не хотели. Не зря сидят в отдельном зале – пьют и едят, небось, задарма. Хозяин, окончательно взяв себя в руки, еще раз мрачно обвел взглядом всех и остановился на Младе. Она кивнула на Щуку, который все так же сидел у стены и держался за сломанный нос. Кровь стекала ему на грудь.

– Он украл у меня нож. Пусть вернет.

Казалось, от этих слов на языке скоро будет мозоль. Хозяин двора неспешно оглядел Младу, удивленно приподнял брови и жестом отослал двух выжидательно стоящих позади мужчин. А потом повернулся к воришке.

– Давай, сопляк. Верни девице ее нож, коли вправду украл! Вот ты где у меня уже сидишь, поганец, – он постучал ребром ладони под двойным подбородком.

Щука громко шмыгнул, отер губы и встал, обиженно зыркая на остальных, за что тут же получил подзатыльник от меченого.

Млада выхватила у него из рук свой скрамасакс, едва удерживаясь от того, чтобы не дать мальчишке хорошего тычка в зубы. Щука уже развернулся было уходить, но она удержала его за плечо.

– И деньги той девушки верни, которую передо мной обокрал. Ну?

Парень, закатив глаза, цыкнул, сунул руку за пазуху и вынул оттуда кошель. Хороший, из плотной кожи, расшитый цветным узором да дорогими стеклянными бусинами по краю и обрезанному ремешку, которым крепился к поясу. Непростому человеку этот кошель принадлежит. Ох, непростому. Млада подбросила туго набитый монетами мешочек в ладони.

– Еще раз мне попадешься, Щука, – шкуру спущу.

Она последний раз оглядела хмурых мужиков и вышла из каморки. Брюхастый хозяин двора только и успел посторониться.

– Не повезло тебе, Щука… – было последним, что Млада услышала за спиной.

Она вышла наружу и почувствовала, как пыльный городской воздух прочищает легкие от вони харчевни. Возвращаться на Торг не очень-то хотелось – лучше было бы сразу повернуть к детинцу. Но нужно было попробовать найти хозяйку кошеля. Негоже оставлять все так. Млада, хоть и видела женщину мельком, запомнила хорошо. Опять же привычка… дери ее.

Но возвращение на рынок ничего не дало. Незнакомку никто не разглядел. Да и как – в такой-то толчее? Млада продолжала сжимать расшитый кошель в ладони и кружить по Торгу, пока не поняла: еще немного – и подохнет прямо тут, под каким-нибудь прилавком, от голода или жажды. В нутре урчало и как будто ворочался холодный уж. Видно, не судьба той девице снова увидеть свои деньги. Но хотя бы тем прохвостам не достались.

Млада выскользнула с Торга, как жиром намазанная, и двинулась вверх по широкой улице. День за случайными хлопотами уже повернул к вечеру, а добраться до детинца так пока и не вышло. На всякий случай Млада остановила проходящую мимо бабу в расшитой кике и спросила, правильно ли идет. От женщины пахло травами и теплом дома. Почему-то от этого она располагала к себе.

Та пристально осмотрела Младу и вдруг остановила взгляд на кошеле в ее руке.

– Чей это кошель у тебя, деточка?

– Не мой. Отобрала у вора. Хотела хозяйку найти…

– Кажись, я знаю ее. Захаживает она ко мне, бывает. За травками, значит. Кошель-то приметный. Да и сама она тож.

Правду говорят, город – большая деревня. Все одно местные друг друга знают.

– Скажешь, где найти?

– А то ж! Аккурат там, куда ты идешь. В детинце она живет, значит, – женщина бросила еще один взгляд на кошель, но уже более неприязненный. – Служанка она, хоть с виду и не скажешь. Вишь, вещичка-то какая богатая. Не иначе полюбовник ейный подарил. Воев…

– Хватит, – Млада предупреждающе подняла руку, останавливая готовый излиться на нее поток городских сплетен. – Значит, говоришь, правильно иду?

Женщина, обиженная, видно, тем, что ее прервали, поджала губы и махнула рукой вдоль улицы.

– Правильно-правильно, – пробурчала она. – Тут и не заблудишься. Ступай дальше – прям в ворота и упрешься.

– Спасибо.

Млада постаралась вежливо улыбнуться, но по взгляду бабы поняла, что ей это не очень-то удалось. Избегая дальнейшего разговора, она снова пошла к детинцу.

Травница не обманула: скоро его распахнутые ворота показались впереди, за поворотом улицы, а еще в паре десятков шагов от них шла та самая девушка. Сестра по несчастью. Домой она, похоже, не торопилась, будто там ее не ждало ничего хорошего. Почуяв взгляд Млады, она обернулась и остановилась.

Вблизи оказалось, что незнакомка не столь и молода, как привиделось поначалу. В уголках темно-карих глаз уже зарождались мелкие морщинки, как и вокруг полных, приятного изгиба губ. Лицом же из-за островатого носа она напоминала ворону. И цветом иссиня-черных волос, сплетенных в две тугие косы – тоже. Ростом незнакомка была ниже Млады, но вот в кости пошире да телом побогаче. Видно, по дому-то сильно не усердствует.

– Здравствуй, – не так приветливо, как ожидалось, улыбнулась девушка. Скорее, ее улыбка была усталой… или осторожной. – Я вот смотрю, не ты на Торге за вором погналась?

Млада кивнула и протянула ей кошель.

– Поздорову. Думается, твоя это вещица?

Девушка быстро выхватила мешочек из ее ладони и прижала к груди, будто боялась, что его снова украдут прямо тут.

– Как?.. – пораженно проговорила она и выдохнула: – Спасибо. Ты нарочно за мной пошла, чтобы отдать?

– Да, я искала тебя на Торге, но не нашла. Но оказалось, что ты живешь в детинце. А мне как раз туда надо до зарезу, – Млада качнула головой в сторону ворот. – Что, стражники ваши суровы? Пустят меня али нет?

Взгляд девушки, потеплевший было на мгновение, снова отстранился, точно подернулся ледяной коркой.

– Смотря зачем идешь… Мож, и не пустят, – она пожала плечами, а потом надменно вздернула подбородок. – Но, коли хошь, могу за тебя словечко замолвить.

Ишь ты, цаца какая… Недаром одежда у нее получше да почище той, которую обычно носят служанки. И держит себя совсем иначе. Видать, и правда непростая девица.

– Замолви, если понадобится, – согласилась Млада. Не в ее положении сейчас чураться помощи, хоть девушка нравилась ей все меньше и меньше.

– Звать-то тебя как?

– Млада.

– А меня Малушей кличут. Пойдем, чего на дороге зазря пыль пинать.

Показалось сначала, что у ворот детинца пусто. Здесь, похоже, никого не боялись: распахнутые настежь створки едва покачивал настырный ветер. Где-то вдалеке слышался неразборчивый гомон, а тут было тихо. У острогов все-таки прохаживались стражники, только к вошедшим в детинец будто бы и не повернулись вовсе. Млада старалась не слишком-то зевать по сторонам и не отставать от уверенно идущей впереди Малуши. Но невольно она все-таки приостановилась и, задрав голову, оглядела диковинный княжеский дом. Кажется, такие на западе называли «замок». Видно, местный князь в свое время много путешествовал, раз приказал возвести подобный в Кирияте, посреди немерских земель.

Стены его бугрились вытесанными из гранита блоками, и дом, хоть построившие его зодчие и не отличались мастерством, выглядел основательно и грозно. Он загибался подковой; на восточной, выходящей к посаду стороне к нему примыкала кряжистая башня с плоской крышей. С западной стороны высилась другая – чуть меньше. Она была еще не достроена. Из посада над стеной детинца виднелись лишь самые их верхушки.

– Куда это вы припустили? – послышался за спиной мужской голос.

Малуша обернулась и поморщилась, глядя поверх плеча Млады. К ним подошел вооруженный копьем стражник, невысокий, темно-русый, с пробивающейся в бороде сединой. За ним не сильно-то спешил другой, помоложе, еще безусый, но выглядящий гораздо внушительнее.

Малуша безразлично скользнула взглядом по нему и улыбнулась старшему.

– Так вот, знакомая моя давишняя хочет с воеводой поговорить. Дело у нее к нему, понимаешь?

Стражник ехидно сощурился:

– А ты, Малушка, сталбыть, ее учить взялась, как с воеводами разговаривать?

Женщина вдруг покраснела и мельком зыркнула на Младу. Та не шевельнулась, продолжая разглядывать часовых. Тот, что помоложе, уставился на нее с плохо скрываемым любопытством.

– Тебе-то что? – огрызнулась Малуша. – Говорю же, дело у нее.

Бородатый хмыкнул и многозначительно переглянулся с напарником.

– Ваше бабье дело – в поварне хлопотать. Ты тут нос не задирай. Мне твои шашни с верегом погоды не делают. А Бажану некогда, небось, с приблудной девкой лясы точить, – повернулся он к Младе. – Хоть лоб расшиби.

Вот и замолвила Малуша словечко. Только хуже сделала.

Млада дослушала стражника, подождала, пока безусый перестанет ухмыляться, и кивнула в сторону замка.

– В дружину поступить хочу. Меч-то у меня не для красоты к поясу привешен. Проводишь к воеводе или мне самой его искать?

Малуша возвела очи горе и пошевелила губами. Бородатый стражник удивленно вскинул брови, будто не ожидал, что Млада вообще умеет говорить.

– В дружину, значится? – он усмехнулся и глянул на молодого, который упорно молчал. – Девиц в дружине у нас еще не было. Есть, конечно, бабы бабами, но чтобы так…

Его напарник беззвучно рассмеялся и указал на Младу острием копья.

– Да пусть идет, Витоня. Вдруг могучего воина от ворот прогонишь? Будешь маяться потом всю жись.

– Может, хочешь сам перед Бажаном кланяться за нее? – фыркнул бородатый.

– Кланяться – не кланяться, а провожу. Заплутает, чего доброго.

Тут же Малушу как ветром сдуло. Вот она стояла и сердито сопела рядом, а в следующий момент только и мелькнула подолом поневы далеко впереди да скрылась во внутреннем дворе. Млада благодарно кивнула молодому стражнику и под тихое ворчание бородатого пошла за ним.

Шли недолго, обходить замок не пришлось. Прямо сквозь него был проход внутрь «подковы». Они минули темную глубокую арку, и тут же на Младу обрушился шумный, бурный поток жизни детинца.

Здесь пахло недалекими конюшнями, мясной похлебкой из поварни и измочаленной под десятками ног травой. По всему двору раскинулись обширные деревянные навесы ристалищ. Все они были заполнены крепкими кметями. Дружинники сражались друг с другом, стреляли из луков и самострелов по мишеням. Балансируя на узких бревнах, пытались достать подвешенные на толстых веревках и раскачивающиеся от каждого удара тяжеленные мешки с песком. Чуть дальше были ристалища поменьше – там шли тренировки отроков, совсем юных и тех, что постарше, готовых, верно, через несколько лун пройти Посвящение.

Вдруг подумалось, что если Младу и примут сегодня в дружину, то сначала придется прислуживать в доме вместе с малолетними отроками. Эта мысль даже позабавила: вот уж славно она будет смотреться рядом с сопливыми мальчишками! Однако решение принято, и теперь во что бы то ни стало ей нужно попасть в дружину, какими бы окольными путями это ни вышло. Пусть заставят чистить конюшни, а придется задвинуть гордость подальше и помалкивать. Умений это не уменьшит, а вот лишний раз кочевряжиться – только себе вредить.

Стражник, ни на мгновение не задержавшись, провел Младу стороной вокруг ристалищ к выстроившимся одна за другой дружинным избам. Все они были приземистыми, длинными, сложенными из толстенных бревен. Какие-то, видно, давнишние, другие – еще пахнущие сосновой смолой. Расспросив о чем-то сурового и чуть измученного на вид кметя, стражник махнул рукой Младе. Она подошла, чувствуя на себе колкие взгляды снующих кругом парней.

– Жди здесь, – заговорщически произнес часовой и скрылся в избе.

И уж как бы ни успела закалить жизнь, а стало не по себе. Многое приходилось слышать о княжеском воеводе Бажане. Что-то случайно, что-то выведывать нарочно. Поговаривали, прошлое у него настолько туманное, что другой раз люди не решались о нем судачить. Однако все твердили как один: воевода служил раньше у отца здешнего князя Драгомира – в расположенном далеко на западе Новруче. А потом ушел вслед за молодым правителем, попав при этом в большую немилость к его родителю. Семьей воевода так и не обзавелся… Может, потому что нрав имел крутой и ворчливый. Но князь его ценил и доверял ему.

Младе уже показалось, что она долго вынуждена будет праздно наблюдать за кметями, как над плечом грянул звенящий сталью голос:

– Как звать тебя, блоха?

Млада обернулась, не веря своим ушам. Это она-то блоха? И только увидев воеводу, поняла, что такое замечание из его уст не столь уж оскорбительно. Бажан возвышался над ней на целую голову, а в плечах был шире едва не вполовину. Окладистые, с проседью борода и усы его обрамляли твердо поджатые губы, прищуренные серые глаза излучали подозрительность. Млада, все же рассерженная небрежным обращением, шумно втянула носом воздух. Но ответить не успела.

– Ты что, Денко, немую ко мне привел? – глянул Бажан на стражника; тот лишь плечами пожал.

– Меня Младой зовут.

Воевода скрестил руки на груди.

– Не, ты глянь, разговаривает! Что, дорогой ошиблась… Млада?

Он в который раз оглядел ее с головы до пят, чуть задержавшись на висящих у пояса ножнах. Издевается, значит. Ведь такие, как он, сразу отличат воина от того, кто только хочет им казаться. И потому Млада удержалась от грубости. Пусть ерничает, раз охота. А ей лишний раз огрызаться не к лицу.

– Не ошиблась, – она окинула воеводу ответным взглядом. – В дружину поступить хочу. Или стражник ваш не сказал?

Воцарилось молчание, но через мгновение его нарушил раскатистый хохот воеводы.

– Да тебя разве что в поварню взять можно, стряпню готовить, – Бажан смахнул выступившую от смеха слезу. – Дружинники еще покалечат тебя мимоходом, – и добавил уже серьезно: – Думаешь, меч стащила у отца и уже воином стала?

Млада лишь стиснула зубы.

– Поставь против меня любого своего воина, воевода, и узнаешь, что я могу. А то так до утра препираться можно.

– Да, препираться любая баба сильна. Только не каждая мечом махнет так, чтобы себя саму не зарубить, – Бажан хмыкнул. – Но раз ты утверждаешь, что способна победить любого из княжеских воинов, то пойдем. Будем проверять твои воинские умения. А ты, Денко, на пост свой иди. Неча тут без дела слоняться.

Вслед за воеводой Млада прошла между ристалищ. И все это время ей хотелось поежиться, словно от чьего-то настойчивого взгляда, не тяжелого, но изучающего. Она даже несколько раз обернулась, но ни один из кметей не смотрел на нее так, будто разбирал на части и проникал под кожу. Странно. Видно, почудилось. И немудрено – столько народу вокруг.

Наконец воевода остановился у дюже людного ристалища. Там парни, кажется, из-за чего-то повздорили. То и дело слышались запальчивые выкрики дружинников, а им отвечали такие же злобные, но как будто на чужом языке.

Бажан мрачно обвел взглядом толпу, но разводить спорщиков по углам не стал. Только выждал маленько, еще раз посмотрел на Младу, насмешливо крякнул и обратился к дружинникам:

– Так. Кто желает сразиться с этой доблестной воительницей, чтобы мы смогли по достоинству оценить ее боевое мастерство?

Млада нахмурилась: его слова прозвучали с откровенной издевкой. Заинтригованные кмети притихли и как один повернулись к воеводе. Напряжение, которое ощутимо окутывало их мгновение назад, испарилось. Парни тихо запереговаривались. Послышались смешки.

– Ты что, Бажан, шутковать тут вздумал? – раздался откуда-то из-за спин зычный возглас. – Хочешь, чтобы мы ненароком зашибли ее? Ну уж нет! Ты бы еще с дитем сражаться велел!

Среди дружинников пронесся нарастающий гогот. Парни, переговариваясь, решили было вернуться к своим делам, кто-то начал расходиться, но Бажан нарушил общее веселье:

– Ну, раз ты тут самый разговорчивый, Медведь, то вот и выходи сюда! А то языком махать все горазды. Ты лучше мечом помаши лишний раз – может, толку будет поболе!

Прозвище будущего противника настораживало, но обещало интересный поединок. Пробурчав что-то неразборчивое, Медведь вышел из толпы. Его вид вызвал удовлетворенную улыбку: придется попотеть. Он, как и ожидалось, был похож на огромного зверя. Темноволосый, всклокоченный после целого дня тренировок, заросший неровной щетиной. Видно, недавно решил бороду отпустить. Ростом парень был не так высок, как воевода, но будто весь, включая голову, состоял из литых мышц. В огромной пятерне Медведь сжимал внушительный меч, и казалось, он с легкостью может разрубить человека напополам, едва махнув им. Кметь устало посмотрел на Младу, как на насекомое, недостойное внимания, но крайне надоедливое.

– Может, не надо? А, воевода? – Медведь сморщился, оглядываясь на товарищей.

– Поговори мне еще, – отмахнулся Бажан.

Затем воевода снова оглядел Младу, будто ожидая, что вместо нее сейчас возникнет дюжий воин, равный такому противнику, как Медведь. Она насупилась. И сколько можно-то?

– Мечи-то хоть турнирные возьмите: нам тут нечаянные убийства не нужны, – проворчал Бажан и нарочито безразлично отвернулся.

Медведь отдал свой меч собрату и взял вместо него увесистый и затупленный турнирный. Млада попросила для себя такой же. Ножны со своим клинком она сняла и, нисколько не смущаясь, отдала Бажану. Тот удивленно вкинул брови от такого нахальства, однако без возражений принял оружие. Ристалище, куда вышли Млада и ее противник, широким кольцом окружили любопытствующие дружинники. Послышались первые шуточки и подбадривающие возгласы. Некоторые весьма похабные. Бажан строго глянул на расшумевшихся кметей – и тут же стало тихо.

Млада приняла боевую стойку, зорко наблюдая за каждым движением Медведя. Дружинники затаили дыхание. Вдалеке послышался рассерженный окрик какой-то женщины и гомон отроков у конюшен. На лице кметя расплылась снисходительная улыбка, мол, не бойся, сильно бить не буду. Он, держа меч в опущенной руке, медленно обходил Младу сбоку. И нападать вроде бы не собирался. Млада улыбнулась в ответ одним уголком рта. Недобрая, знать, вышла улыбочка, потому что Медведь тут же помрачнел.

Первый удар кметя пронзил пустоту. Млада отклонилась. Скользящим шагом ушла в сторону. Удовлетворенно хмыкнув, Медведь развернулся в новом выпаде. Меч его ударился о клинок Млады. Громкий лязг звоном отозвался в ушах. Она отступила, наклонила меч, давая оружию Медведя соскользнуть. Крутанула в развороте. Не тут-то было! Кметь рукоять не выпустил. Ну что ж – попытка не пытка.

Шаг назад. Выдох. Обманное движение острием меча.

А Медведь не промах. На уловки Млады не попался. Почти. Тяжелые, но не слишком точные удары посыпались один за другим. Быстро, в связке. Проворный кметь – и не гляди, что огромен, как валун. Двигается плавно и уверенно. Но слишком торопится отделаться от навязанной воеводой обязанности.

И потому ни один из его ударов не достигал цели. Млада уворачивалась и наносила удары в ответ. Кружила, то и дело доставая кметя кончиком меча со всех сторон. Она знала: воевода все видит. Но поединка тот не останавливал. Дружинники вокруг молчали. Лишь иногда тишина разрывалась шелестом их коротких шепотков.

Младу охватывал знакомый ритм боя, когда чувствуешь все движения противника наперед. Знаешь, куда он ударит в следующий момент, и успеваешь исчезнуть с этого места, прежде чем он занесет меч. Медведь гонялся за ней, как пес за осой, отставая на шаг, на полшага. И злился все сильнее.

А Млада будто снова слышала слова Ворона. Тихие, отрывистые, направляющие. Две зимы и два лета пришлось нарабатывать умения под его строгим руководством уже после расставания с Наставником. Бесконечные тренировки теперь давали о себе знать – тело работало уверенно и вместе с тем легко.

В свой ритм Млада вовлекла и Медведя. Загнала его в ловушку. Задавила скоростью и неуловимостью движений. Кметь хватал ртом воздух. Рубаха вокруг его шеи намокла от пота. Удары стали более размашистыми и далеко не такими быстрыми, как поначалу. Млада уже почти не отбивалась. Только отклонялась, уворачивалась – дразнила.

Очередная атака Медведя снова провалилась. Пора и честь знать. А то так и помрет здесь от разрыва сердца. Млада по дуге зашла ему в спину. Прошлась мечом по животу, а затем приложила между лопаток. Кметь не удержал равновесие, качнулся и рухнул на одно колено. Млада приблизилась. Обхватила ладонью его подбородок и запрокинула голову. Медведь оскалился и опустил взгляд на затупленное лезвие меча, которое уперлось ему в шею.

Среди дружинников пронесся удивленный вздох.

– Ты убит, – тихо произнесла Млада над ухом кметя. – Половчее надо быть.

Тот глухо рыкнул и дернулся из хватки. Млада отпустила его и отошла. Дружинники шумно встретили Медведя, кто-то похохатывал над ним, кто-то пытался утешить. Кметь только огрызался и исподлобья косился на Младу. Знать, сильно осерчал.

Бажан молча и хмуро взирал на поверженного воина, не сходя с места. А потом перевел взгляд на Младу, и в нем почудилось смутное узнавание. Как будто во время поединка он что-то понял или о чем-то догадался. Уловил в движениях Млады что-то знакомое. Это было бы скверно. Но догадки не всегда перерастают в уверенность, а вот доверия могут поубавить.

Млада спешно двинулась к воеводе, чтобы забрать меч, но не успела. Бажан медленно вытянул его из ножен, осмотрел – и помрачнел еще больше. Нехорошо.

– Гляжу, меч-то у тебя занятный, – проговорил он, лишь Млада подошла. – Правда из хадымской стали или ариванская подделка?

– Может, и подделка. Я у торговца не выспрашивала, – невозмутимо соврала она. – Хороший клинок – мне этого достаточно.

– Хороший… – задумчиво согласился Бажан, глядя ей за спину. – Им ты, думается, сражаешься так же ловко, как в поединке.

– Скромничать не буду…

– И не надо. Я все прекрасно вижу сам, – воевода протянул Младе ножны и помолчал, пока она застегивала пояс. – Вот только любопытно мне. Чего это воительнице, столь умелой, рваться в дружину? Таких, как ты, я видал редко, но все же видал. Обычно они ходят в наемницах у купцов, толстых как кошелем, так и брюхом. А по ночам делят с ними постель. Чем не жизнь? Если разбойники стрелами не утычут на каком большаке. А ты пришла издалека – и в дружину. Здесь денег и почестей куда меньше.

– С детства мечтала, – осклабилась Млада. – Вот и пришла.

Бажан, понятное дело, не поверил. И снова глянул в сторону замка, будто ждал чего-то.

– Тяжелое, видать, детство у тебя было, – он усмехнулся, не догадываясь, насколько оказался прав. – А ты знаешь, что мы в поход на вельдов собираемся? Спокойно в детинце отсидеться не выйдет.

– Знаю.

– И все равно хочешь стать кметем? – кажется, он искренне удивился.

– Я же до сих пор тут. Слушаю болтовню княжеского воеводы. Значит, хочу.

Бажан коротко рассмеялся.

– Остра ты на язык, Млада. С таким умением друзей не наживешь. Мужик, знаешь, не любит, когда ему девка в бок мечом тычет, да еще и посмеивается.

– Мне до любви кметей дела нет, – она повела плечом, окидывая взглядом снующих кругом дружинников. – Ты мне голову не морочь, воевода. Говори, возьмешь в дружину, или я пойду к князю схожу?

– Ты погоди, не скачи, – беззлобно ответил на грубость Бажан. – Вот блоха, она блоха и есть. Не нужно к князю идти. Сам он уже решил к нам наведаться.

Воевода кивнул на кого-то, кто приближался со спины. Млада оглянулась и тут же охолонула, позабыв о допросе Бажана, который едва удалось удержать в безопасном русле. Уж больно не хотелось много о себе рассказывать – ни к чему.

Со стороны замка шел высокий, стройный, но сильный на вид мужчина. Сразу смекнуть можно – воин. Солнце, которое уже низко клонилось к закату, обрисовывало сиянием рукоять висящего на поясе меча и серебряные чеканные бляшки на поясе. Кмети молча и уважительно расступались, провожали князя взглядами. И вокруг становилось невероятно тихо. Даже как будто перестал буянить жеребец, которого вели мимо ристалищ. А конюший перестал крыть его забористой бранью.

Одет правитель был просто, как и многие здесь: вышитая рубаха да темные суконные штаны, заправленные в высокие, почти до колена, сапоги. Но при виде его Млада подумала, что готова была бы провалиться на этом месте, если бы спутала его с обычным дружинником. То ли дело в завидной выправке, то ли в спокойном и величавом интересе, с которым он смотрел на других, но Млада, никогда и никому до сего дня не служившая, вдруг поняла каждого мужчину здесь.

Вблизи оказалось, что князь гораздо моложе Бажана. Пожалуй, лет на пятнадцать. Морщины еще не успели изрезать его лицо с породистыми, чуть неправильными чертами, а на голове и в короткой бороде не было ни одного седого волоса. Правитель остановился рядом с воеводой и неспешно оглядел Младу. Тело пронзило теми же странными ощущениями, что она испытала недавно. Как будто Драгомир умел проникать сквозь кожу и выворачивать душу наизнанку. Теперь стало понятно, чей взгляд она чувствовала. Это было необычно, но в то же время интригующе. Казалось, от князя нельзя утаить ни одной мысли.

Но вопреки опасениям, Драгомир приветливо улыбнулся.

– Мне уже рассказали о поединке. И, судя по тому, что Медведь ходит как в воду опущенный, он удался на славу, – князь повернулся к Бажану. – Что скажешь, воевода? Стоит брать девицу в дружину?

Но по голосу правителя было понятно, что никаких возражений он не примет. Так, интересуется для порядка. Бажан тоже это понял – помолчал, размышляя. Похоже, по каким-то только ему известным причинам принимать Младу в дружину он не хотел. Но и тех самых причин называть не собирался.

Наконец воевода вздохнул, глядя в сторону:

– Хальвдана стоило бы спросить.

Кто-то из отирающихся неподалеку дружинников громко хмыкнул на его слова. На него зашикали. Князь тоже улыбнулся, опустив голову.

– Раз уж Хальвдана пока нет, то и решение не ему принимать, – проговорил он жестко. – А пока пусть девица обустраивается. Такого воина прогнать – все равно что дружину обокрасть.

Бажан скривил губы. Не иначе через себя переступает.

– Только с девицами ее поселить надобно. Кметь – не кметь, а все одно девка. Кабы чего не было… – он обвел взглядом дружинников.

На лицах некоторых парней расплылись ехидные улыбки. Даже смурной после поражения Медведь, который тоже подтянулся ближе и прислушивался к разговору, ухмыльнулся. Да уж, девиц пощупать каждый из них горазд. Оказаться посреди разгоряченной постоянными тренировками мужской ватаги – еще этого не хватало. Не то чтобы Млада их опасалась. Просто отбиваться замаешься.

– Уж вы разберитесь, где ее поселить, – пожал плечами князь и повернулся было уходить, но задержался. – И зайди потом ко мне, Бажан. А ты, Медведь, пойдешь темницы сторожить, если и впредь будешь девицам в драках уступать.

– Так они ж пустые, княже, – попытался возразить тот, – темницы-то.

– Значит, будешь следить, чтобы туда никто не пробрался, – усмехнулся Драгомир и похлопал его по плечу.

Дружинники хохотнули. Медведь сокрушенно понурился, пряча глаза. Князь неспешно пошел к дому. И только когда он исчез из виду, Млада поняла, что не сказала ему ни слова благодарности. Да и вообще все это время простояла молча, как воды в рот набравши. Может, и правильно… Нечего на разговор с князем набиваться, тем более что в разговорах Млада была не сильна. Правда, в душе поселилось странное беспокойство и кожу как будто до сих пор жгло от пристального княжеского взгляда. Что за наваждение!

– Ты часом в землю не вросла? – голос Бажана чуть не заставил вздрогнуть. Млада вздохнула и подняла на него глаза. Воевода цыкнул, качнул головой. – Пойдем, покажу тебе клеть, где жить будешь.

Млада двинулась было следом, но Бажан вдруг остановился.

– И да, – сказал он, едва обернувшись. – Князь сам сюда спустился, чтобы распорядиться насчет тебя. Такого сроду не бывало. Значит, что-то он в тебе увидел. И, если ты хоть в чем-то его разочаруешь, не оправдаешь его доверия – я лично сломаю каждую кость в твоем теле, блоха.

Млада не нашлась, что на это ответить. Но, думается, ответа воевода и не ждал.

Горница, куда поселили Младу, оказалась светлой и просторной. Небольшие окна выходили на восток: двора с дружинными избами из них не видать – лишь стена да один из острогов. Наблюдай за стражниками сколько влезет. Да только не хотелось. Оказалось, что в клети живут еще две девушки: их аккуратно застеленные лавки стояли у стен. На одной лежали большие пяльцы с зажатой в них рубахой – кажется, мужской, – Млада проверять не стала. На другой – редкий костяной гребень, а рядом с ней стояла резная прялка. На веретене было намотано уже много нити.

Рукодельницы, значит.

Млада вздохнула и бросила дорожный мешок на свободную лавку. Уж более неподходящее соседство, чем две девицы, сложно для себя придумать. Хотя она тоже рукодельница. Только о ее ремесле вечером у зажженной лучины не поговоришь.

Сидеть в пустой горнице – только время терять. Млада решила вернуться во двор: оглядывать тренировочное поле дружины куда интереснее, чем углы в комнате. В конце концов, теперь предстояло служить с кметями бок о бок долгое время. Не сказать, чтобы это очень радовало – привычка всегда быть одной давала о себе знать, – но сейчас куда денешься. Захотела идти до конца – будь добра терпеть и несколько сотен дружинников вокруг, и девиц. Сама пришла, никто за руку не тянул.

Солнце уже скрылось за стеной детинца. Многие кмети разбрелись по дружинным избам. Некоторые особо упорные продолжали потеть на ристалищах. Отроки откровенно бездельничали и глазели на рослых старших собратьев, собираясь кучками. А что – тоже наука.

Млада устроилась на лавке за спинами мальчишек и невольно приросла взглядом к гурьбе необычно светлокожих, по сравнению с остальными, мужчин. Почти у всех волосы были рыжими или выгоревшими на солнце едва не до белизны. У многих они были частично заплетены в косы у висков или на затылке. Но больше всего внимание притягивали их глаза: голубые или светло-серые. Холодные. Мужчины стояли недалеко от Млады и переговаривались, тоже наблюдая за тренировками собратьев. Только ни одного слова из их речи она понять не могла.

Послышались шуршащие по сухой траве шаги – и рядом сел Медведь, заняв едва не всю оставшуюся лавку. Даже Младу чуть подвинул.

– Вереги, – проговорил он не слишком-то тепло. Показалось даже, сплюнет себе под ноги. – Те еще говнюки. А без своего воеводы совсем распоясались.

Да, Млада слышала что-то и о втором воеводе князя – Хальвдане. Но о нем говорили намного меньше, чем о Бажане. Видать, его жизнь была куда более прозрачной и куда менее загадочной.

– Никогда их не видела, – после короткого молчания нехотя ответила Млада.

И так наговорилась за день – хоть седмицу теперь молчи. Ее вполне устраивало и одиночество на этой вот лавке. Но не гнать же Медведя.

– Где ж ты жила до этого? – кметь панибратски подтолкнул ее плечом.

Млада тихо скрипнула зубами.

– Где жила, там меня уже нет.

– Ну, не хочешь – не говори, – усмехнулся Медведь. – А я из деревни Рысей – Беглицы. Тут в пяти десятках верст от Кирията будет.

Млада повернулась к нему, стараясь вложить во взгляд все безразличие, на которое была способна. Но на кметя это не подействовало. Он только внимательнее всмотрелся в ее лицо, и вдруг улыбка сползла с его губ. Тут-то стало видно, что без этой дурашливой ухмылки он даже хорош собой. Млада снова отвернулась. А вот Медведь продолжил смотреть, как заколдованный.

– Не в обиде на меня? – пробормотала она. Лишь бы это перестающее быть приличным изучение ее прекратилось.

Медведь кашлянул.

– На что обижаться? На то, что уступил в схватке хорошему воину? Глупости.

– Мало ли.

Пусть думает, что она – воин. Ни к чему Медведю знать, кому на самом деле он уступил в схватке. Победить ему было почти невозможно. Но кметь не знал, и потому в его голосе слышалось легкое восхищение. Оно почему-то сильно раздражало. Млада часто чувствовала раздражение, когда думала о том, как научилась владению оружием и для чего случалось свои навыки применять. В дружине это как будто принимало другой оттенок, но сути своей не меняло.

Молчание затягивалось. Кмети стали расходиться, многозначительно поглядывая на Младу и примостившегося рядом с ней Медведя. Вереги во дворе тоже не задержались и двинулись вслед за остальными. Отроки убирали небрежно брошенное тут и там тренировочное оружие, кое-где зажигали закрепленные в держателях факелы.

– Пойдем, – вздохнул Медведь, – а то в трапезной места останутся только с краю столов. Ты голодная, небось.

И правда. А Млада и думать забыла, что так за весь день ничего и не съела. Пустое нутро, смирившись, уже давно перестало о себе напоминать. А теперь снова встрепенулось, заурчало. Она кивнула и пошла за Медведем.

В трапезной было душно и невероятно людно. И сейчас стало понятно, насколько много воинов в дружине. Они роились, как муравьи. Замученные отроки только и успевали проскальзывать между их могучих плеч, при этом умудряясь не ронять огромные братины [4], из которых невыносимо вкусно пахло кашей. Другие разносили ендовы [5] со сбитнем или широкие миски с вареной говядиной.

Медведь почти силой втиснул Младу ближе к середине одного из столов. Парни начали было ворчать, но увидев, кого усадили рядом с ними, просветлели лицами. Их взгляды подернулись знакомым масляным блеском, говорящим о том, что девушек к кметям подпускают нечасто. А в дружинных избах им появляться и вовсе запрещено.

Скоро, боясь лопнуть от съеденного, Млада облокотилась о стол и вслушалась в разговоры парней. Все кругом улыбались и просто излучали силу да молодецкую удаль. Блюда пустели, истории становились разнузданней. Голова тихо трещала от несмолкаемого шума, но все равно было хорошо и спокойно. Болтовня парней слилась в один сплошной гул, и Млада погрузилась в свои мысли. Теперь она видела, как в скором времени пойдет в поход со всеми этими мужчинами. Каждого из них вел вперед долг перед князем или своей семьей, хотя, может, кого-то вело и тщеславие. Не ей судить.

Такие разные и живущие как единое целое.

Млада перебегала глазами от одного лица к другому, натыкаясь на улыбки, любопытство и недвусмысленный интерес. Чужие люди, которые не успеют стать близкими. Многих имен она даже не запомнит. Ее вела вперед ненависть, горячая и не утихающая с течением лет. Сжимающая горло раскаленной рукой. Месть, заставившая сломать саму себя, превратиться в убийцу. Такой, как она, не место среди других людей. Млада никогда и не стремилась к ним, окутанная безразличием ко всем, кто попадался на пути.

Сейчас ничего не изменилось. Не должно измениться. И как только умрут все вельды, до которых дотянется рука, она покинет дружину.

Глава 2

Млада ушла из трапезной, когда уже совсем стемнело. Лишь небо над стеной детинца еще отсвечивало последними искрами желтого осеннего заката. В замке стояла тишина, но, если прислушаться, можно было разобрать тихий гомон женских голосов в недалекой поварне. Да и наверху иногда приглушенно раздавались чьи-то шаги. Млада с первого раза хорошо запомнила путь по замковым коридорам и быстро дошла до клети. Затворив за собой дверь, остановилась и прикрыла глаза. И только мгновением позже услышала тихое шебуршание.

– Вот не думала, что тебя здесь поселят, – недовольно отозвалась сидящая на своей постели с пяльцами в руках Малуша.

Последняя ее доброжелательность испарилась, видно, еще днем, у ворот детинца. Теперь женщина смотрела на Младу исподлобья, недоверчиво посверкивая темными глазищами. Вторая же, более молодая девица, наоборот, рассматривала ее приветливо и удивленно, слегка приоткрыв рот. Отчего ее круглое и румяное лицо казалось глуповатым. Опомнившись, она коротко глянула на подругу и опустила голову, перебирая в пальцах кончик русой, толщиной в запястье, косы.

– А что ж ты думала, Малуша, – Млада неспешно прошла к своей лавке и села, убрав из-под спины дорожный мешок, – что я в хлеву прозябать буду? Или погонят меня?

– Думала, с кметями поселят. Ведь ты вроде как не девица, а тоже дружинник теперь, – та ядовито усмехнулась.

Вот, значит, как. Кошель у вора отбирать – хороша была, а как рядом села, так сразу разонравилась. Поганая, однако, бабенка, эта Малуша. Не обмануло предчувствие.

– Меня Раска зовут, – ни к селу ни к городу влезла круглолицая девушка.

Млада глянула на нее, приподняв бровь.

– Млада.

– Сегодня только о тебе в доме и говорят, – затараторила девчонка, опасливо поглядывая на Малушу. Та же уткнулась в вышивку, будто и не слушает вовсе.

– Поговорят да перестанут, – Млада начала расшнуровывать нагрудник.

Правду сказать, она уже валилась с ног и с удовольствием легла бы сейчас спать, но соседки, похоже, укладываться пока не собирались.

Покусав губу, Раска некоторое время понаблюдала за тем, как Малуша выписывает на ткани стежок за стежком, а потом вдруг вскочила и шагнула к ней.

– Ну, тут же! Тут, не видишь, поехала голова у петуха?

Женщина с бешенством подняла на нее глаза и отдернула рубаху от ее рук.

– Сама разберусь!

Раска пожала плечами и снова уселась на место.

– А и вышивай, как хочешь. Хальвдану и так все равно будет.

Млада отвернулась, пряча улыбку. Затылок ощутимо жгло раскаленным взглядом Малуши. Раска, поняв, видно, что болтнула лишнего, вжалась спиной в стену. Молчание напополам с напряжением разрасталось огромным вязким комом. Казалось, от него скоро станет тяжело дышать. И стоило бы перевести неуклюжий разговор на другую тему, но Млада не удержалась:

– А что, второй воевода-то княжеский где? Только и слышу сегодня о нем, а увидеть не довелось.

Раска открыла было рот, чтобы ответить, но Малуша поспела раньше нее.

– Он еще не вернулся. Уехал по поручению князя, – нарочито безразлично произнесла она. – Ты повстречаешься с ним еще, и сохранят тебя боги, если ему к душе не придешься.

– И сохранят, если придешься… – тихо добавила Раска.

Малуша только фыркнула, продолжая сосредоточенно вышивать.

Млада вздохнула, переводя взгляд с одной соседки на другую и мысленно проклиная Бажана с его заботливостью. Уж лучше от кметей отбиваться, чем сидеть в комнате, пропитанной плотным духом извечного женского соперничества. Много раз доводилось видеть страшные последствия подобной едва сдерживаемой вражды. Но тут, думается, дело не пойдет дальше зубоскальства. Не из того теста девицы.

Замаявшись сидеть в тишине, Млада переоделась, ополоснула лицо и шею из стоящего в углу ушата с едва теплой водой. В баньку сходить бы, да усталость с ног валит. Освежившись, она сложила вещи на лавку рядом с постелью, забралась под тонкое покрывало и молча отвернулась к стене. Разгоняемый лучинами мрак горницы давил на голову и веки.

Даже тихая возня соседок за спиной не помешала через мгновение провалиться в сон.

* * *

Это сновидение не навещало Младу очень долго. Наверное, лет десять. Воспоминания о нем шевелились в душе, точно обрывки прозрачного поутру тумана, но на поверхность не выбирались. А тут вспыхнули, как политые маслом раскаленные угли. И полыхали…

Полыхали дома вдалеке; над лесом поднимался дым, марая белые облака смрадной копотью. Млада чувствовала запах гари и боялась возвращаться. Наверное, должна была. Но не могла. Потому что так сказала мать. И Млада знала, что там, в Речной деревне – смерть. Повсюду. Пришедшая с отрядом всадников, диких, черноволосых и черноглазых, в расшитых угловатым узором кожушках и сапогах. С изогнутыми мечами на поясах.

В ушах еще звенел крик матери, влажной тряпкой в груди душил плач. Но Млада не позволяла себе разреветься. Ни сейчас, ни после. Никогда больше. Она укрылась за кустом бузины у пригорка и слушала отдаленный шум: ор, топот, треск горящих избовых бревен – звук, с которым умирала деревня. Умирал ее род. Не слышно было плеска Нейры неподалеку, стихли птицы в ветвях. Затаились. Только стая ворон, чуя скорый пир, пронеслась в вышине, запятнав землю россыпью теней.

Млада не могла уйти дальше – ноги не слушались. Она сидела там, где силы покинули ее, и вздрагивала от озноба в разгар лета. Одна. Больше в лес никто не побежал. Босых ступней касались прохладные стебли травы – Млада даже не успела обуться. Влажная от росы земля промочила рубаху. По руке полз муравей. Бузина шелестела над головой.

С тех пор Млада ненавидит запах бузины…

– Млада! Проснись! Ты чего? – кто-то настойчиво тряхнул за плечо.

– Прочь! – она вскочила, зажмурившись. Махнула рукой. – Уходи!

Тихий вскрик – и брякнул упавший на пол светец. Лучина погасла. Снова стало темно. После короткой, перемешанной с гневным бормотанием возни огонек снова зажегся.

– Глянь на нее! Совсем шальная, – пораженно проговорила из своего угла Малуша, посматривая на трущую ушибленную щеку Раску. – Говорила же тебе: не лезь.

– Дык она выла так, что стража на улице, небось, услыхала!

Млада отняла ладонь от бедра, к которому прижала ее в надежде нащупать кинжал. И хорошо, что его не оказалось. Иначе Раска могла пострадать еще больше. Ладно если порезом отделалась бы, а то ведь сдуру и насмерть можно пырнуть. Соседки застыли на своих местах, поглядывая недоверчиво и с легким отвращением. Так на улице смотрят на ободранную полоумную нищенку честные горожане, проходящие мимо.

– Прости, Раска, – Млада вздохнула и прислонилась спиной к прохладной стене. Сжала пальцы, до боли вонзая ногти в ладонь. – Просто скверный сон. Пес знает, что на меня нашло.

Девчонка поморщилась и еще раз тронула скулу.

– Коли синяк будет – так и скажу, что это ты меня побила, – она вдруг облегченно улыбнулась.

– Скажи. Этому никто не удивится.

– Эдак ты нас тут всех синяками отметишь, если каждый раз спросонья кулаками будешь махать, – проворчала Малуша, снова укладываясь.

Это уж точно. Проклятый сон. И с чего бы ему снова становиться таким ярким, будто все произошло только вчера? Не иначе виновато возвращение на земли, которые за много зим забылись так крепко, что уже и родными-то не казались. Хоть смутно помнила Млада и этот холм, где сейчас стоит Кирият, и озеро, примыкающее к нему с северо-запада. Раньше тут были деревни. Давно. Говорят, многие из них погибли так же, как и Речная. Истреблены жители, сгорели дома… И землю ее, верно, топтали косматые кони тех же черноглазых всадников, впечатывая в нее кровавые следы подков.

Подохнуть бы вельдам в Пекле! Каждому из них.

Долго бы ему пустовать, холму, омытому людской болью, если бы Драгомир не возвел здесь город. И за суетой развернувшейся вокруг жизни как будто забылось все, что произошло какой-то десяток лет назад. Или попросту люди об этом молчали. Млада же по дороге в Кирият нарочно обошла стороной то место, где раньше стояла Речная деревня, пусть ее и тянуло туда, как воловьей упряжью. Хотелось взглянуть на нее еще раз, напитаться злостью сызнова. Посидеть на берегу Нейры под ивами, пройти тропой, которая увела ее далеко от дома, сгинувшего в пожаре. Но она только ехала по Южном тракту, не сворачивая. Теперь думала, что, может, и надо было потратить лишний день, но дойти. Ведь больнее уже не будет. Никогда.

Соседки снова улеглись спать, а Млада так и не сомкнула глаз до самого утра, чувствуя, как отвратительной многоножкой елозит по хребту сегодняшний сон. Все никак не хочет уходить. Изводит. Косое, бледное пятно света упало через окно на стену и поползло вниз. Где-то в городе, а может, и в детинце, звонко заорал петух.

Тихо посапывала Раска, Малуша спала неспокойно и постоянно ворочалась, сбивая в ком простынь. Показалось даже, что всплакнула. Млада прикрыла веки, полежала так немного и решила вставать. Все равно уже не уснуть.

В клети было зябко: хоть и жарко днем, а все ж осень на дворе – по ночам одно что не подмораживает. Млада, чувствуя тяжесть бессонной ночи и нетерпение требующего разминки тела, села на лавке и опустила ноги на холодный пол. Отдернула на миг, морщась, но усилием воли встала. И только потом открыла глаза. Стараясь не шуршать и не греметь ножнами, она собралась и вышла во двор.

Тут же остатки сна смахнуло прохладным утренним ветром. Рассвет уже разлил по легким облакам зыбкий пурпур, но, будто наигравшись, в следующий миг заменил его сияющим золотом. Вдалеке, в темных зарослях деревьев, которые отсюда нельзя было разглядеть, звонко чирикали зарянки. Млада, на ходу надевая перчатки и разминая плечи, пошла к ристалищам. Город и детинец еще спали, не нарушая утреннюю тишину гулом голосов и обычных дневных звуков; только у южных ворот стражники менялись на посту, лениво поругиваясь между собой.

Но оказалось, что выйти поутру на пустующие ристалища решила не одна Млада. В разбавленных солнцем сумерках разминался незнакомый светловолосый мужчина; по земле за ним послушно скользила вытянутая бледная тень. Он легко управлялся с длинным полуторным мечом, искусно выполненным и явно хорошо сбалансированным. Разминался вдумчиво и последовательно, заставляя работать каждую мышцу. Прохлада, видно, совсем его не беспокоила: обнаженная широкая спина лоснилась от пота, но дыхание не было тяжелым, да и движения, уверенные, плавные, говорили о том, что он устанет еще нескоро.

Умелый воин, опытный. Уже переставший по-юношески расточительно относиться к собственной силе и мастерски управляющий ею. За таким и понаблюдать украдкой не стыдно. Млада медленно и тихо подошла, прислонилась плечом к опоре навеса.

Под крышей скрипнуло – и влажный утренний воздух будто бы осыпался на землю. Воин развернулся в выпаде и замер, тут же опустив руку. Несколько мгновений он серьезно и нагло оглядывал Младу, ее оружие, потом дернул белесой бровью и отвернулся. Будто ничего интересного не увидел. Млада в изумлении качнула головой. Ни тебе расспросов, ни шуточек. И мало-мальского приветствия не удостоилась. Хотя и она хороша: так же молчала да рассматривала его, наверное, так же нахально. Даже успела приметить застарелые шрамы на правом боку воина и витую серебряную гривну на шее.

Казалось, знакомство тем и закончится – можно уходить. Однако мужчина заговорил, и в его низком, глубоком голосе неожиданно послышалась улыбка.

– Не знал, что по возвращении меня подстерегает здесь такая приятная неожиданность, – он прошел к ограде ристалища, взял висящее на ней полотенце и снова повернулся к Младе. – Так вот она какая, нашумевшая вчера криг’хэррэ! Медведь, небось, до сих пор во сне вздрагивает и мамку зовет. Бедолага.

Едва заметный акцент, как и необычная для здешних мест наружность, выдавали в воине чужеземца. И родича тем верегам, которых довелось видеть накануне. Уже смутно догадываясь, кто перед ней, Млада неспешно приблизилась.

– А я гляжу, все княжеские воеводы скоморохами подрабатывают в свободное от службы время, – ответила она, остановившись неподалеку.

Кажется, колкие слова вовсе его не задели. Воевода только громко хмыкнул и еще раз сверкнул на Младу синими, как лазурит, глазами, расчесал пятерней выбритые на висках волосы – не иначе по укладу северных воинов. И вдруг улыбнулся, холодно и жестко.

Вспышкой в памяти возник яркий осенний день. Один из многих в детстве. Млада была на ярмарке с родителями. Тогда было хорошо. Ароматными были лесные орешки в небольшом кульке, купленные за грош у лоточника. Улыбчивыми – люди вокруг. И сестра – совсем не вредной. Жизнь бурлила и обхватывала горячими объятиями. Солнце лило тепло на прилавки торговцев. Вдалеке шумела толпа, собравшаяся, видно, вокруг чего-то очень интересного. И Млада, позабыв про все вокруг, со всех ног поспешила увидеть диво, что привлекло столько народу.

В огромной клетке, которую перевозили два смурных вола, подергивая хвостом, сидел великолепный лесной кот. Конечно, обычным тощим и вечно блохастым, шныряющим по улицам котам было далеко до этого величественного зверя. В холке он был высотой с ребенка, под лоснящейся рябой шерстью перекатывались тугие мышцы. Иногда он вставал, ходил по кованой клетке кругами и басисто рычал на окруживший его народ. Люди восхищенно охали.

Сестра еще не успела продраться сквозь толпу, а Млада уже оказалась рядом с клеткой, никем не замеченная. Хотелось коснуться кота, провести по гладкой и наверняка мягкой шкуре. Но когда рукой она уже тронула прутья клетки, за запястье ее схватил один из охотников, изловивших зверя, а теперь выставляющих его за деньги зрителям.

– Ты с ума сошла, девочка? – казалось, он действительно испугался. – Этого зверя нельзя трогать, иначе останешься без руки. Хотя ты такая маленькая, что он без труда затащит тебя в клетку и сожрет целиком! Отойди! И где только твои родители ходят!

Млада смотрела на охотника полными слез глазами. Кот будто притягивал, и она не видела ничего страшного в том, чтобы его погладить. Уходя, она последний раз обернулась и встретилась со зверем взглядом. В его глазах был такой же холод и превосходство, которые виделись сейчас на лице верега.

И он был так же притягателен и опасен.

Воевода махнул перед лицом Млады полотенцем и, когда она встрепенулась, улыбнулся шире.

– Не проснулась еще? – он обтер шею и грудь. – Говорю, Хальвданом меня зовут. А ты можешь не представляться. Стражники от ворот меня едва отпустили – уж так о тебе рассказывали. Так рассказывали, что я чуть от восторга прямо на месте не помер.

– Что-то не похож ты, воевода, на того, кто едва не помер.

Хальвдан снова бросил полотенце на ограду и взял меч, повел могучими плечами, явно красуясь.

– Сочту за похвалу, – он подошел. Так близко, что это можно было бы посчитать угрожающим… или неприличным. – Уж справедливости ради, коли мне вчера не довелось оценить твои умения, предлагаю сейчас устроить небольшой поединок, – голос верега стал вкрадчивым, будто он не сразиться предлагал, а лечь к нему в постель.

Млада помолчала, чувствуя почему-то острую необходимость испытать его терпение.

– Можно и позабавиться. Я все равно хотела размяться.

Воевода прищурился.

– Позабавиться, говоришь? – в его устах это прозвучало совсем иначе. И по спине пробежал колючий холодок. – Пусть так.

Хальвдан сделал несколько шагов назад, не сводя с Млады насмешливого взгляда. Она тоже вынула меч, только мельком отметив, что сейчас оружие в руках вовсе не тренировочное. Но это показалось настолько незначительным, что даже глупо говорить.

В этот раз Млада напала первой. Верег рванулся навстречу и парировал легко и мощно. Тут же ушел в сторону. Разворот вслед за ним. Выпад. Неразбуженное тело отозвалось легкой вялостью. Воевода увернулся, отбил ее клинок небрежно, едва коснувшись. Как по носу щелкнул. Хорош. И ловок, зараза. Млада медленно вдохнула и больше в атаку бросаться не стала – тоже отступила. Кровь, разгоняясь, понеслась по телу. На миг стало жарко, словно в лицо плеснули горячей водой. Но тут же растревоженные после сна мышцы налились знакомой упругостью и силой. Стало спокойно и прохладно.

Хальвдан, мягко ступая, медленно обходил Младу поодаль. Оглядывал, будто приценивался, покачивал клинком. И вдруг сорвался с места. В несколько шагов настиг, ударил снизу вверх и закружил – только успевай отбиваться. Млада отступала и снова нападала, четко и уверенно парируя каждый удар. Руша защиту неожиданностью приемов. Верег пытался заманить ее в свой ритм, надо сказать, умело. Но она сопротивлялась. И уже чувствовала, что одерживает верх. Оборона верега наконец дала трещину.

Сильный удар по ногам – и небо с землей поменялись местами. Млада рухнула, как трава под косой. Клинок верега просвистел над ухом. Показалось, что даже волосы на виске колыхнулись. Утрамбованная земля была твердой, Млада еле убереглась от того, чтобы не приложиться затылком. И тут же откатилась в сторону.

Верег упал на колено. И с размаху воткнул клинок в то место, где она только что лежала. На добрую пядь воткнул – не поскупился.

Млада усомнилась на мгновение, что воевода в своем уме. Она вскочила и напала сбоку. Верег ловко отклонился. Развернулся, пригнувшись, и вдруг обхватил Младу поперек талии и снова повалил на землю. Широкой ладонью мягко придержал под спину, не давая удариться. Чем разозлил еще больше. Млада попыталась вывернуться, но воевода не пускал. Как жаркими тисками сдавил. До ушей донесся его тихий смех.

Млада с силой ударила Хальвдана оголовьем меча между лопаток, вырвалась и дотянулась до скрамасакса. Притворно охая, воевода привстал и замер: острый клинок уперся ему в щеку. Тут верег засмеялся в голос и поднял руки, оставив свой меч на земле.

– Ладно, я сдаюсь! Не могу сопротивляться, – он медленно отстранился, косясь на нож. – Если бы войска врагов состояли из таких воинов, я бы никогда не стал воеводой и десять лет назад послал бы Драгомира к бесам собачьим. Разве можно убивать такую красоту?

Воевода встал, отряхиваясь, и подал руку Младе. Она убрала меч и скрамасакс в ножны, недоверчиво глянула на протянутую ей ладонь, но все-таки приняла помощь. Но не успела еще подняться, как воевода сильно дернул ее на себя. А другой рукой попытался обхватить за талию. Девушка почувствовала запах пота, перемешанного с запахом кожи воеводы. Млада увернулась от объятий, но Хальвдан удержал ее. За кого он ее принимает? За дворовую девку? Свободной ладонью Млада тяжело хлестнула верега по лицу. Тот, не обратив на это никакого внимания, ухватил ее за второе запястье.

– Это даже приятно, – хрипло произнес он и усилил хватку.

Едва слышно скрипнула кожа перчаток. Хальвдан подался вперед, опустив ставшие почти черными глаза на губы Млады. И в то же время потянул к себе. В голову ударило жаром. Млада извернула ладони и, только почуяв слабину, дернула руки из оставшихся в пальцах верега перчаток. Выхватила из ножен меч. Рукоять обожгла ладонь так, что потемнело в глазах.

Воевода качнулся назад и едко улыбнулся.

– Так вот каковы твои забавы, криг’хэррэ. Прости, недопонял.

Млада вдруг почувствовала себя до невозможности глупо. Зарубить – не зарубит, конечно, но рука аж подрагивала от желания проучить наглого верега. На счастье, за спиной громыхнул ворчливый голос Бажана:

– Вижу, вы познакомились уже.

Оказывается, он стоял, облокотившись на ограду ристалища, и наблюдал за ними. Млада, только мельком глянув на него, снова убрала меч в ножны и отступила. Хальвдан с усмешкой вернул ей перчатки.

– Да уж, познакомились, – он поднял свой клинок и придирчиво его осмотрел.

– И размялись заодно… – продолжил бурчание Бажан. – Только ты, Хальвдан, похоже, забыл загодя размяться в другом месте.

– Пожалуй, ты прав, – скривился верег и провел пальцами по покрасневшей щеке. – Но все девушки спали, когда я вернулся. Не буду же я их будить: самый сладкий сон перед рассветом. Славного воина вы тут в дружину без меня взяли, – он кивнул на Младу. – Убила меня, я даже испугаться не успел!

Неслыханно! Он проиграл поединок из-за своей несерьезности, да еще и издевается! Шут гороховый! Остро захотелось съездить ему по второй щеке. Но, сдержавшись, Млада только невольно посмотрела на ладонь, еще горящую от соприкосновения с рукоятью меча. Никаких следов ожога не было, как всегда. Просто так меч забирает то, что причитается взамен на помощь в бою. Млада не хотела знать, что клинок заберет, стоит зазеваться. Она сжала и разжала пальцы.

Хальвдан, чуть склонив голову набок, еще раз внимательно посмотрел на нее. Млада ответила неподвижным тяжелым взглядом. Воевода хмыкнул. Надев рубаху, он прихватил пояс с ножнами и направился к замку. Бросил напоследок:

– Пойду кнеза проведаю… Он, наверное, меня видеть желает.

Бажан вздохнул и повернулся к Младе.

– Хороша… Ох, хороша – воеводе мечом грозить. Вылететь из детинца хочешь пинком? В первый же день.

– Руки не будет распускать.

– Проверял он, чего ты стоишь, – Бажан потер глаза. – Ну, и задница ему, может, твоя приглянулась. Не суть. Только с Хальвданом Снех’арреном лучше дружить. Не гляди, что он с виду москолуд [6], каких поискать.

– Это ж как дружить с ним прикажешь, воевода? – Млада скрестила руки на груди.

– По щеке хлестануть было достаточно. Он к такому привыкший, – Бажан тихо хохотнул.

Млада и сама невольно усмехнулась.

– Сделанного не воротишь.

– Это верно, – вздохнул воевода. – Только приглядываться к тебе Хальвдан теперь будет вдвойне внимательнее. И спуску не даст.

Бажан задумчиво обвел взглядом ристалища, где уже потихоньку собирались кмети. И вдруг развернулся и ушел. Млада подавила стон. Один воевода темнит. Второй теперь, глядишь, обиду затаил. Вот и начался день.

Ко всему прочему она как будто еще чувствовала пальцы Хальвдана на запястьях, и в воздухе будто до сих пор витал его запах. От этого на шее приятно поднимались волоски. Млада провела ладонью по лицу, отгоняя неуместные, давно позабытые ощущения.

«Ты – огонь и вода, ты – ветер и песок. Ты – стихия, которая ничего не чувствует, но знает тысячу способов убийства. Ты мертва, но нет никого живее и сильнее тебя. Помни это».

– Я помню… – одними губами произнесла Млада.

Она помнила все уроки Наставника и Ворона. И потому это пройдет. Нужно лишь привыкнуть.

Оказалось, заданием князя для Хальвдана было привести в дружину лучших воинов из Восточных сотен. Но поговаривали, мол, причина того, что князь отослал воеводу из детинца, совсем другая. Как бы то ни было, только прибывшие кмети наряду с остальными сейчас толклись во дворе, иногда уходили в кузню, видно, чтобы подобрать себе оружие, шумно знакомились с дружинниками и верегами. Те встречали их с заметной прохладцей во взглядах. Новичков оказалось не так и много – всего несколько десятков. Но целый день во дворе и на ристалищах царила легкая неразбериха, которую пытались унять мастера обучения и сотники.

Жизнь вокруг плескалась, как вода в бурной реке – Млада чувствовала себя врытым в землю камнем на ее пути. Она постоянно оказывалась не у дел. И в конце концов отчаялась переговорить хоть с кем-то из старшин, чтобы ее определили для обучения отроков. Тренировки вместе с другими кметями она считала бесполезными. Но от нее лишь отмахивались. А кто и посмеивался.

Млада молчала и терпела. А потом отправилась в дом, махнув на все рукой. Только не дошла.

Кто-то из верегов окликнул ее походя:

– Что же ты все мимо и мимо, криг’хэррэ?

И Млада пошла бы себе дальше: подобные окрики приходилось слышать за сегодняшний день уже не раз. Но уж больно стало интересно, что значит то слово, которым ее называл утром Хальвдан, а вот теперь и этот верег. Она остановилась и повернулась к светло-русому парню, который тут же довольно усмехнулся. Он стоял, прислонившись спиной к стене дружинной избы, и щурился на солнце. Его голубые глаза казались невероятно яркими.

– Что это значит?

Верег приподнял брови.

– Что именно? – по-немерски он говорил не так чисто, как воевода, но уверенно и бегло. – Криг’хэррэ? – Млада кивнула. Верег на мгновение задумался. – Воительница. Так у нас на Клипбьерне [7] называют воительниц. И там их гораздо больше, чем здесь. Глядя на тебя, мне даже вспоминается дом, – он снова улыбнулся. – Только косу бы тебе… посветлее. И погоду здесь похуже. На Клипбьерне, поди, дождями все залило.

– И хороши ваши воительницы в бою? – Млада просто дивилась своему любопытству. Но чем-то улыбчивый верег ее привлек.

– Не хуже некоторых мужчин, – пожал плечами парень и добавил чуть тише: – Но хуже, чем ты.

Он вдруг зажмурился и оглушительно чихнул.

– Будь здоров, Вагни, – издалека гаркнул Медведь. Такой же бодрый и бессовестно радостный, как всегда. Он подошел и встал рядом с Младой, кивнул на нее: – Что, первым делом решил ей голову заморочить? Не слыхал, как Хальвдан поутру схлопотал? Так же хочешь?

– А ты, Бьерн [8], теперь в сторожевых псах ходишь? – верег ехидно изогнул губы. – Думается, она и сама за себя постоит, раз так.

Млада закатила глаза и пошла прочь. Еще не хватало оказаться посреди двух огней в тот момент, когда мужчины решили поспорить. А уж становиться причиной этого спора после неприятного сна да скверного знакомства с воеводой настроя и вовсе не было. Хоть самолюбие кого из девиц это могло и потешить. Она только услышала, как Вагни и Медведь ошарашенно замолчали за ее спиной.

Однако через мгновение тишина сменилась торопливым звуком шагов – кметь поспешил следом. Млада готова была зарычать от негодования. За эти пару дней Медведь, похоже, прочно уверился, что ей просто необходима его опека. Нет, разговаривать с ним душа никак не лежала.

Млада заозиралась в поисках спасения от вездесущего дружинника. На глаза попался только ближайший мастер обучения. Тот гневно покрикивал на крепкого, но малость неуклюжего отрока, который больше баловался и хитро поглядывал на стоящих вокруг собратьев, чем тренировался. Пару раз его сшибло с бревна тяжелым мешком, но он не унывал.

– От… раззява, – рявкнул мастер, проглотив более крепкое словцо, и покосился на Младу.

Она направилась к нему, на ходу придумывая, о чем бы поговорить, только Медведь догнал ее гораздо раньше.

– Чего хмурая ходишь весь день? – обезоруживающе улыбнулся он.

И как так умеет? Ведь прилипнет – убить хочется. А улыбнется – и кажется, что не так уж и надоел. Но Млада безжалостно задавила теплый проблеск и тоскливо глянула мимо.

– Спала паршиво.

– Бажан сегодня ходил, бухтел, что ты бездельничаешь, только слоняешься кругом, – Медведь загадочно усмехнулся. – Я еле отбил тебя. А то выволочку устроил бы – будь здоров.

Уж ворчание воеводы беспокоило меньше всего. Видно же, что без злобы бурчит, для порядка. А Медведь-то, похоже, гордится невесть как тем, что защищал ее весь день. Ну, дите. Хоть и косой сажени в плечах.

– И чего же Бажан мне это сам не сказал? Пережила бы. Выволочку-то.

– А оно тебе надо? – парень поскреб пальцами заросший подбородок. – С воеводами лишний раз пререкаться. Они, конечно, мужики толковые, но как вцепятся, бывает, так с мясом не отдерешь. Особенно Хальвдан. Этот вообще временами скотина порядочная. Бажан потише будет. Но тоже, как скажет – будто булавой саданет. А ты все ж девица.

Млада громко фыркнула. Усердствующий на ристалище отрок глянул на нее, пропустил удар мешком и снова сверзился в пыль. Мастер, уже не сдерживаясь, ядрено выругался.

– Девица, а разделала тебя, хоть и турнирным мечом, – Млада склонилась к плечу Медведя.

Тот лукаво ухмыльнулся.

– А может, я поддавался.

Она промолчала. Поддавался, ну как же! И воевода нынче тоже, небось, поддавался. Только потели они оба при этом очень уж усердно. Кметь посмотрел, долго, тягуче, и вдруг придвинулся ближе, мягко провел ладонью по ее талии. Шустрый какой, руки бы оторвать до локтей! Но Млада не дернулась, не разразилась громким возмущением: просто отстранилась так, чтобы этого не заметили остальные.

Ни к чему шум поднимать.

Кметь напрягся, но виду постарался не подать, даже руку за спину убрал. А Младу уже подхватило волной подтачивающего ее весь день раздражения. Не остановить.

– У меня тоже вопрос к тебе есть, Медведь, – она холодно прищурилась, глядя на далекие заросли деревьев. – Чего ты хочешь от меня? А? Что ты обхаживаешь меня, как тетерев на току? Думаешь, забота мне твоя нужна? Сама с воеводами разберусь! И каждое их слово выслушаю, если на то надобность будет. А ты не лезь лучше, иначе огребешь похлеще Хальвдана. Я в другой раз плясать вокруг не буду – сразу коленом ударю, куда надо.

Медведь не ответил, только покраснел, будто на солнце перегрелся. Млада долго смотрела, ожидая, что он как-то оправдается. Даст повод позубоскалить, обидеть, уколоть сильнее. Чтобы ему стало так же паршиво. И злилась, распалялась его молчанием, упиваясь собственной не выплеснутой за день яростью. Но Медведь не проронил больше ни слова, будто принимал любую вину, которую на него свесят. И в кого ж он такой терпеливый уродился?

Млада вздохнула, обогнула его и ушла, готовая дать по лицу каждому кметю, что косо на нее посмотрит или скажет еще хоть слово. Хватит с нее сегодня мужского внимания – как сговорились!

Но они не смотрели.

На душе было гадко.

Шум двора стих, когда она вошла в замок. Здесь было прохладно и почти ничего не видно после яркого осеннего солнца. Млада едва не на ощупь побрела по коридору, пока не пропали из глаз ослепительные пятна. Остановилась возле своей горницы, надеясь хоть там найти уединение. Но, к сожалению, изнутри послышались громкие всхлипывания и приглушенное бормотание. Млада чуть поразмыслила, стоит ли заходить, но все же толкнула дверь.

Внутри пахло травами. Тысячелетником и, кажется, мятой. Окна были скорбно занавешены, отчего в клети стоял плотный полумрак. Тем более что дело уже к закату. Малуша лежала, уткнувшись лицом в колени Раски, и ее плечи сотрясались от рыданий. Девчонка молча без остановки гладила женщину по голове, а в другой руке сжимала кружку с травяным отваром.

– Что произошло? – проходя мимо, бросила Млада.

Она не слишком-то хотела услышать ответ. Причины для слез у женщин находятся больно уж часто. Поругалась с кем из служанок, получила по шее от старших женщин за оплошность или безделье, потеряла любимую ленту – мало ли что могло произойти. К чему голосить так, что слышно снаружи?

– Хальвдан… – Малуша едва смогла прервать рыдания. – Не хочет больше… – и снова уткнулась в поневу Раски, и без того уже мокрую насквозь.

Млада поджала губы. Этого она почему-то не ожидала. По дому, конечно, ходили слухи о связи воеводы с Малушей. И уж как бы мало Млада тут ни пробыла, а наслушалась их вдоволь. Особенно сегодня. Даже разок успела заметить Малушу, окрыленную и сияющую, с корзиной стираной одежды во дворе. Но все это было настолько далеко от ее интереса, что в памяти не задержалось. Голову занимали совсем другие мысли.

Что ж, видно, сильно Хальвдану вышитая рубаха не по нраву оказалась, раз тут такой потоп.

Она обернулась. Раска только пожала плечами. Похоже, подробностей не дождаться. Малуша слишком занята своим горем. Она как будто с наслаждением подвывала и шмыгала носом, нисколько не сбавляя громкости. Млада неспешно сняла оружие, подошла, схватила ее за локоть и рывком подняла на ноги.

– Пойди умойся!

Раска вскинула руку к губам. Малуша последний раз икнула и замолкла, уставившись в упор. Млада тряхнула ее, приводя в чувство. Женщина недоуменно моргнула, но все же пошевелилась и без возражений вышла из клети.

Млада прошла по комнате, отдергивая с окон занавески, отобрала у Раски кружку и поставила ее на стол. А потом молча легла на свою лавку, закинув руку за голову. В тишине гораздо лучше.

– Хальвдан сегодня сказал Малуше, что больше не хочет с ней видеться, – не дожидаясь вопроса, выдохнула Раска. Хоть Млада и не собиралась больше ничего спрашивать. Она повернулась к девушке, и, встретившись с ее взглядом, та осеклась, понурилась.

Так, в молчании, они пробыли недолго. Млада, припоминая утреннюю встречу с воеводой на ристалище, вздохнула.

– Что ж она в нем нашла? – проговорила она тихо. – Убивается так, словно корову-кормилицу волки в лесу задрали. Не один, так другой найдется. Вон их сколько кругом ходит. Только и гляди, чтобы не спотыкаться.

Раска вскинула голову, немного подумала, теребя в пальцах поневу, и дернула плечом.

– Любит она его.

Любит… Да только Хальвдан не оценил ее любви. Сразу видно: хорош девицам под юбки лазить. Взгляд острый, цепляющий, почти колдовской. А голос рокочет – ну точно кот, как ни поверни. И опять же Бажан сказал… Да, пожалуй, такого любить – проще сразу на суку удавиться.

– Разве гоже служанке на воеводу заглядываться?

Раска невесело усмехнулась.

– Кто ж служанке запретит глядеть? Хоть на воеводу, хоть на князя самого? А у них это давно тянется. Ни шатко ни валко. Малушка-то, она вдовая, детишек двое… Я сопля была, поневы не носила, когда она здесь появилась да с Хальвданом повстречалась. При живом муже еще. А там муж-то ейный почил от лихоманки. Малуша будто рехнулась совсем, помешалась на воеводе. А он-то ходок знатный, – девушка вдруг зарделась. – Вот и завертелось. То там, то сям их вдвоем замечали за самым… гм… непотребным. Много-то о них не говорили, но князь все узнавал. Долго терпел, да не выдержал. А тут еще такое приключилось, что Малушка от воеводы понесла. Бабы наши старшие быстро знахарку притащили, чтобы дитя в ее чреве извести. Говорят, князь приказал. И Лерх, его лекарь, мог с тем управиться, но мараться не стал. Потом, как Малуша после выкидыша отошла, отослали ее к матери с детишками на время. А Хальвдан недавно уехал мужчин в дружину набирать. Вот так вот все обернулось.

Млада с ночного недосыпа почти задремала под рассказ Раски и не сразу заметила, что та замолчала. Не очень-то ей были интересны все эти истории про воеводу и его любовниц, но иногда лучше выслушать. Раз уж собеседник из нее плохой. Раске, похоже, то и надо было. Она совсем пригорюнилась над судьбой Малуши и даже сама начала тихо всхлипывать.

– Перестань! – рявкнула Млада и раздраженно села на постели.

– Да как же так-то? – промямлила Раска. – Как так можно? Она ж любит его…

Млада много нелестного могла бы рассказать девчонке о силе мужских привязанностей, но не успела. Вернулась Малуша. Лицо ее припухло от слез и покраснело, потеряв изрядную долю привлекательности. Женщина взяла полотенце и стала вытираться. До слуха донеслись ее приглушенные слова:

– Небось, рада, что так вышло? – Малуша подняла взгляд, наобум швырнула полотенце в угол и шагнула к Младе. – Знаю я… Вижу. Глаз на моего мужчину положила? Утром кто с ним во дворе по земле в обнимку катался?

Млада усмехнулась и кашлянула, стараясь не показать Малуше, как сильно ей хочется расхохотаться прямо ей в лицо.

– Думала бы лучше, что болтаешь, – спокойно произнесла она, задавив в груди рвущийся наружу смех. – Я тебе не соперница и не за тем сюда пришла, чтобы замуж выскочить. Воеводу своего с потрохами можете скушать от большой любови. Или на куски порвать. Мне все едино.

– Врешь, гадина!

Млада не выдержала и встала. Малуша невольно отпрянула.

– Ой, не надо меня во вранье обвинять… Я на это дело жутко чувствительная.

Малуша все-таки сделала еще шаг к ней, но замерла в нерешительности. Наверняка прекрасно понимала, что, если затеет драку, не выйдет из нее победительницей. Млада бесстрастно наблюдала, как злобу на лице женщины сменяет сомнение. Раска зашевелилась на своем месте, решая, видно, стоит ли влезать. Но тут Малуша развернулась и раздосадованно выскочила из клети.

– Вот зачем ты так? – Раска бросила на Младу взгляд, полный упрека, и вышла следом.

«Бесы бы вас драли, дурынды!» – тихо проговорила Млада и снова уселась на лавку.

Если так дело дальше пойдет, то недавний изматывающий путь до Кирията покажется великой благодатью. А уединенная жизнь – и того больше. Похоже, нигде в этом доме нельзя было спрятаться хоть на время. Потому Млада в горнице задерживаться не стала: чего доброго вернется Малуша с новыми глупыми обвинениями. Сложно придумать более скверное завершение не слишком-то удачного дня.

Она вернулась во двор и пошла дальше от дружинных изб, разглядывая землю под ногами, в очередной раз размышляя, правильно ли поступила, придя в Кирият. Ведь ей здесь не место, среди стольких людей, глядящих с интересом, а то и с дружелюбием на нее. На ту, которая только и заслужила за всю жизнь, что болтаться на шибенице. Но Млада твердила себе, что по-другому поступить не могла.

Погода стояла тихая, сонная. Небо заволакивало влажной дымкой. Казалось, воздух можно раздвинуть руками, до того он стал плотным к вечеру. К запаху пыльной, разогретой солнцем травы примешался еще один, чуть пряный. Приятный и домашний. Через мгновение он перекрыл другие; Млада подняла взгляд – она оказалась в том саду, что видела издалека – и прошла дальше меж яблонь. Кудрявились поредевшие кроны над головой; отяжелевшие ветви клонились к земле. Тут и там слышался стук падающих яблок. Тени от еще не опавшей листвы скользили по лицу, чуть кривые стволы обступали кругом, словно приглядывались. Тонко и пронзительно пахло легкой сыростью. Сад был запущенным, заросшим лопухами и крапивой. Похоже, никто давным-давно сюда не заходил и яблок не собирал. Тишина, царящая здесь, навевала умиротворение и спокойствие. Растворялись в насыщенном, вязком воздухе остатки прошедшего сна.

Млада сорвала яблоко, обтерла о рукав и надкусила. Сладкое. Видно, нынешнее лето тут выдалось жарким. А сад большой и явно старше детинца. Наверное, помнит еще тех, кто жил на этом холме раньше. Он-то уж точно не забыл.

Медленно плутая между яблонь, Млада вышла на обширную поляну. И замерла, не сразу сбросив с себя задумчивость. А между тем место посередь сада нашлось занятное.

Окруженные невысоким бревенчатым забором, на поляне кругом стояли пять каменных идолов, в середине высился Триглав – самый громадный. Капище. Но сюда не вела даже жалкая заросшая тропинка. Неужто боги здесь забыты так же, как и яблоневый сад? Последние рассеянные лучи солнца золотили верхушки истуканов, окутывая их головы мягким ореолом. Идолы еще не успели сильно зарасти мхом или просесть в землю: они были так же молоды, как и Кирият.

Млада, озираясь, догрызла яблоко и подошла ближе. Удивительно, но капище будто опутывали тонкие ветряные нити. Воздух, неподвижный в саду, здесь шевелился и тек. Как дыхание. Млада попробовала шагнуть в нарядные резные ворота, но будто невидимая рука толкнула ее в грудь. Достойна ли войти? По телу пронеслась легкая дрожь и покалывание. Млада на мгновение засомневалась, но, преодолев странное сопротивление, все же обошла капище, разглядывая каждого идола.

Их лики были высечены с мастерством и заботой, каменные глаза смотрели как живые. Здесь были и старцы с бородами, спускающимися до самой земли, и жутковатые звероподобные существа, и женщины с бесконечной мудростью на недвижимых лицах. Но главными в Кирияте почитали Перуна, Сварога и Святовита. Казалось, стоит пройти мимо, как они поворачиваются и провожают взглядами.

Но Млада давно не верила в богов, тропа к ним в душе заросла так же, как и тропа из детинца – сюда. И правильно – какой толк? Разве справедливые боги могли допустить гибель народа, который их чтил, возносил молитвы, приносил дары? Разве они могли допустить мучения, страх, слезы?

Богов нет, есть только люди… Жестокие твари, убивающие друг друга по своей прихоти. Из века в век, придумывая все новые способы. Своими или чужими руками. И руками Млады тоже. Много лет она смотрела на людскую ненависть, жадность, зависть. Пропиталась ими насквозь. Захлебнулась. Но продолжала убивать, не живя и не дыша больше, чем требуется. Так легче.

И странно, что именно на капище она почувствовала, насколько омертвела. Почти как эти истуканы.

Млада остановилась рядом с выбеленным солнцем жертвенным камнем. Похоже, он пустовал давно, только птицы, будто насмехаясь, оставляли на нем пятна испражнений. Триглав, огромный и хмурый, гневно смотрел на это безобразие, бессильный хотя бы отвернуться. Его застывшие серые лики почти кривились от немыслимого мучения и обиды. От его фигуры веяло тревогой и угрозой. Точно с жутким скрежетом он вот-вот поднимет руку и хватит кулаком по земле.

Безразлично смахнув с жертвенного камня случайную веточку, Млада поежилась, хоть вечер еще не растерял накопленное за день тепло. Девять пар глаз сверлили ее с высоты, вдавливали в землю. И почему-то здесь было не по себе. Как будто она лишняя и в этом застывшем в безвременье месте.

Млада подняла лицо к небу. Звезды уже пробивались сквозь лиловый закатный свет и кружились, словно подхваченные водоворотом; камни едва слышно пели на ветру, и яблони вокруг вторили их голосам. Все-таки странное место. Оно точно втягивало в себя, как зыбучие пески. Млада постепенно проваливалась в пустоту, черную и непроглядную. Пять существ приближались со всех сторон, молчаливо изучая человека, посмевшего нарушить их многолетний покой. Их лица не были добрыми, и Млада почувствовала себя виноватой в их недовольстве. Рядом стояли трое главных божеств. Их взгляды уперлись в спину холодными камнями.

Негромкий шорох травы под ногами неподалеку заставил развеяться липкое, тяжелое наваждение. Млада притаилась и плавно скользнула за одного из идолов. Прошла, по привычке прячась в тенях, до забора. Снова прислушалась. Шаг легкий и неширокий. Скорей всего, девушка. Все же ходит кто-то на капище, возможно, даже просит о чем-то богов. Чудно. Млада осторожно выглянула, когда шаги затихли.

На залитой тускнеющим светом поляне стояла незнакомая девушка. И, наверное, только слепой не смог бы различить в ней знатности рода, к которому та принадлежала. Светлую кожу будто выточенного изо льда лица оттеняли темно-рыжие вьющиеся волосы, распущенные и только от висков убранные к затылку. Можно было поклясться чем угодно, что девица-то тоже из верегов. Такой жестоко-холодной красоты в здешних землях не встретишь. Если только баба какая от северянина дочку не прижила.

Незнакомка постояла немного, покручивая в пальцах сорванный где-то сухой стебелек ковыля, и снова пошла к капищу. Зашелестело ее длинное, из плотного льна платье, которое касалось подолом земли и в зыбких сумерках казалось изумрудно-зеленым. У ворота и по краю рукавов оно было богато расшито золотой нитью. Не иначе привезенной из далекой Диархавены.

Млада продолжала таиться и перебирала в голове все, что ей правдами или неправдами удавалось выведывать в пути о князе и тех, кто его окружает. Некоторые – большей частью женщины – поговаривали что-то о девице, которую Драгомир якобы привез с Медвежьего утеса себе в жены. И, вестимо, это была дочка конунга – иная князю по роду не положена. И свадьбу сыграли, как боги заведали, а счастливой жизни у них не сложилось. И княгиней жена князя не стала.

Вот только, как зовут молодую женщину, Млада припомнить не могла. Важным ее имя тогда не показалось. Мало ли, с кем князь ложе делит.

И Млада уже хотела выйти навстречу – а то незнакомка испугается чего доброго, – но из тени яблоневого сада следом показался Хальвдан. Ноги будто приросли к земле. Воевода шел так же неспешно и ехидно разглядывал спину северянки. Та, видно, уже услышала его шаги, но оборачиваться не торопилась. Только напряглась едва заметно, приостановилась. И до капища не дошла.

Ругая на чем свет стоит обострившееся не ко времени любопытство, Млада прижалась спиной к забору. Поразмыслив, дернулась выйти, но снова замерла. Проклятье! Душу терзала злорадная удаль. А чего бы и не послушать, о чем говорить будут? Может, чего полезного в словах и сыщется.

– Геста! – протянул верег. – Давно я тебя не видал. Куда же ты пропала? – в его голосе слышалась насмешка.

Млада медленно выглянула, не опасаясь, что ее увидят. Уж научена от чужих глаз скрываться. А тут, в сумерках, чего проще. Воевода стоял перед Гестой, скрестив руки на груди, на его лице играла приветливая улыбка, но глаза сквозили холодом и неприязнью.

– Я тоже рада видеть тебя, Хальвдан, – тоном, от которого того и гляди покроется инеем трава, ответила жена князя. – Что ты тут делаешь? Думала, ты оставил своих богов на Севере, как и свой род. А ты, оказывается, тоже захаживаешь сюда. Уж сколько лет в Кирияте живу – и не знала. Для чего? Просишь послать тебе в постель еще сотню девиц? Сам уже не справляешься?

Хальвдан скабрезно усмехнулся. А в его глазах по-прежнему не мелькнуло и тени улыбки.

– С девицами я разберусь уж как-нибудь без их, – он кивнул на капище, – помощи. Просто хотел понаблюдать, как ты будешь молиться чужим богам о том, в чем тебе не смогли помочь наши… Любопытство меня взяло. – Воевода подошел к Гесте почти вплотную. Склонился с высоты своего роста и тронул ее за подбородок. Не ласково – требовательно. Та дернулась. – Ты же позволишь мне глянуть на это? В конце концов, я чуть не стал тебе родственником.

– Перебьешься… – выплюнула Геста и отошла подальше.

– Я все тешу себя надеждой, что вот проснусь однажды, а ты отчалила на Клипбьерн, – беззаботно продолжил Хальвдан, обходя северянку сбоку. – Но судьба, видать, много меня баловала, чтобы одарить еще и этим.

– Ох, договоришься ты, Хальвдан, – с угрозой процедила Геста, отбросив в сторону надоевшую травинку. – Несдобровать тебе, как только я стану княгиней…

Воевода прервал ее оскорбительно громким смехом. Геста вспыхнула и сжала маленькие кулачки. Воинственная, хоть, наверняка, и оружия-то ни разу в руках не держала. Что там Вагни говорил про северных женщин? Может, в каждой из них сидит криг’хэррэ.

– Ну, уж со мной ты можешь не притворяться, – Хальвдан наконец успокоился, – я прекрасно знаю все о тебе и твоих уловках, которые, впрочем, не сослужили пока хорошей службы. Драгомир что-то не торопится княжеский венец тебе на голову надевать. Сколько уж лет тебя в постель просто так таскает?.. Стар стал, не помню. Да ты другого и не заслуживаешь. И даже молитвы всем на свете богам не помогут тебе стать княгиней.

Геста молчала, и казалось, воздух сейчас треснет от напряжения, которое нарастало с каждым мгновением. Они не сводили друг с друга ненавидящих взглядов. Хальвдан нагло улыбался. Северянка мяла в пальцах ткань платья.

Млада почувствовала себя еще гаже, чем раньше. Подслушивала ведь сродни распоследней сплетнице в доме. И дернул ее бес здесь прятаться! Решительно, день не задался с самого утра.

Она вздохнула и, громко прокашлявшись, неспешно вышла к собеседникам.

Первым ее увидел воевода. А затем повернулась и Геста. На лице северянки промелькнул испуг, который тут же сменила гримаса недовольства. Полыхнули злобой глаза необычного янтарного цвета. Но Хальвдан не дал ей высказаться.

– Уж не знаю, чьих богов и благодарить! – он расплылся в улыбке и воздел глаза на ближайшего к нему истукана. – Я сегодня только и мечтал, чтобы снова тебя встретить… – показалось даже, что он сейчас разведет руки и кинется к Младе с объятиями. С него станется.

Она на всякий случай попятилась.

– Да ты рад каждой встречной-поперечной девице, – сочла нужным ядовито уточнить Геста. – Так что, деточка, на твоем месте я бы не обольщалась! Этот паскудник обесчестил здесь уже многих девиц, даже до моей служанки добрался.

– Надеюсь, ты не Тору имеешь в виду? – с притворным возмущением вскинул брови Хальвдан. – Как бы я женщин ни любил, а она все ж для меня старовата.

Геста прикусила губу, больше не в силах, видно, тягаться с верегом в словоблудии, и перевела взгляд на Младу. Та постаралась сделать отсутствующий вид. Северянка глубоко и медленно вздохнула и пошла обратно к дому. Только напоследок бросила на верега тяжелый, как пудовая гиря, взгляд.

Хальвдан некоторое время хмуро смотрел ей вслед, на щеках его ходили желваки. И он не шевелился, пока Геста не скрылась из виду. Млада стояла за его спиной, даже не зная, что и делать. Уйти тоже – так получится, что она постыдно сбежала, а ведь провинилась, надо признать. Остаться – придется объясняться с воеводой. И тут не вдруг решишь, что из этого хуже.

Верег наконец медленно развернулся к ней. Недавняя улыбка без следа исчезла с его губ. Сейчас они были твердо поджаты. Колючий взгляд ощупывал, будто пробовал на слабину.

– Мало того, что подглядывать любишь, так теперь еще и подслушиваешь, значит, – угрожающе проговорил воевода. – Уж больно мне не верится, что ты под забором на капище задремала случайно. А тут вдруг проснулась, и в тебе взыграла совесть.

– Может, и задремала. Тихо тут, хорошо.

Хальвдан усмехнулся одним уголком рта.

– А в горнице тебе спокойно не спится? Одно что на кнезову постель тебя не уложили – отдыхай сколь угодно. Тем более ты сегодня сильно-то не напрягалась. То в поварне пряталась, то на отроков из-за спин мастеров пялилась, то с Медведем судачила.

– И все-то ты знаешь, – ощетинилась Млада.

Разговор повернул в нехорошую сторону. А желания и сил сглаживать его, прикидываясь дурочкой, не было. Да и верег, судя по его мрачному виду, к тому не стремился.

– На то я тут и воевода.

– Воевода, – хохотнула Млада. – Ой ли! Отсюда не разобрать.

Хальвдан громко хмыкнул и глянул скорее удивленно, чем рассерженно. Младе стало жарко, когда она поняла, что ляпнула. Но еще не совсем сошла с нее сегодняшняя угрюмая злоба. Плеснула-таки напоследок.

– Это ничего не меняет, – воевода безразлично повел плечом и добавил задумчиво: – А ты, вижу, никому раньше не служила.

– Что с того?

Хальвдан сощурился, на этот раз не добро и даже не насмешливо.

– А иначе ты знала бы, что подобные слова могут дорого тебе обойтись. Я тебе не смерд, хлещущий брагу в харчевне. И то, что я сейчас стою тут и улыбаюсь, терплю твою наглость, вовсе не значит, что завтра ты не полетишь из детинца, как из пращи.

– Не твоя воля меня тут оставила, воевода, – прошипела Млада, шагнув к нему ближе.

– Слыхал я эту байку. Что сам кнез распорядился, – Хальвдан поднял руку и убрал со лба Млады прядь волос. Подавившись собственным вдохом, она отшатнулась. – Только коленки от того у меня не подкашиваются, и внутрях не замирает. Уж прости.

– И все ж не тебе меня гнать. Смирись.

– Смелая, – понизив голос, почти шепнул воевода. – По полям-весям послонялась, кучку сброда шугнула пару раз – и возгордилась. Под ноги чаще поглядывай, а то так и споткнуться недолго. Вот я смотрю и все думаю, что ж в тебе кнез такого увидал, раз сразу в кмети принял? По мне – так обычная баба, хоть и драться на мечах умеешь неплохо… От работы отлыниваешь, подглядываешь и подслушиваешь при случае. Будто мало нам сплетниц. На твое счастье, кнез меня не спросил, принимать тебя в дружину или нет. А то ты бы уже дома у мамки сидела да грибы сушила над печкой. Или в поле снопы вязала. Чем там у вас занимаются…

Горечь поднялась в груди. А ведь почти утихла за день, сменившись обычным безразличием. Ни разу верег не оказался прав в своих догадках. Но как будто делал это нарочно, как будто знал, куда сегодня ее можно ударить.

– Да что ты знаешь о моей семье и моем доме, чтобы так говорить?

Млада отступила, вглядываясь в лицо Хальвдана, чужое, как и остальные здесь. И не понимала, чего ждет. Он молчал. На капище уже опускалась осенняя мгла, и на небо взбирался ущербный месяц стареющей луны. Смолкал едва различимый голос посада за близкой стеной детинца. Стало прохладно. А от недоверчивого, стылого взгляда воеводы делалось только хуже.

Она развернулась уходить.

– Правда твоя, – бросил в спину Хальвдан. – Я ничего не знаю. И знать-то не хочу. Надолго ты тут все равно не задержишься.

И то верно.

Глава 3

Возмездие от верега за неподобающий разговор на капище все же последовало, хоть Млада и надеялась, что тот окажется отходчивым и не злопамятным, как о нем и говорили. Но улыбчивость Хальвдана была обманчивой, и уже на следующий день прозвучал приказ, переданный через сотника Навоя, отправляться на работы в конюшни. Причем занятие ей поручили самое что ни на есть распоганое: чистить денники. Зря, получается, Млада посмеивалась над мыслью, что ей придется это делать, чтобы примелькаться и заслужить расположение – так ведь и вышло.

Сероглазый сотник, передавая распоряжение воеводы, сочувственно улыбался. А конюшата встретили Младу с удивлением и долго еще потом перешептывались по углам, в чем это она успела так провиниться, чтобы ее отправили на самую грязную работу.

Млада задавила в себе первый порыв пойти к Хальвдану, дабы в крепких выражениях высказать ему все, что думает, и смиренно приняла наказание. И так уже наговорила лишка, следующая перепалка с воеводой и правда могла оказаться последней. Будто издеваясь, воевода даже зашел один раз, чтобы проведать своего жеребца, за которым конюхи ухаживали всегда очень внимательно. К Младе подходить не стал, только молча посмотрел издалека, скормил коню соленую горбушку и удалился, не зная, с каким трудом она удержалась от того, чтобы воткнуть ему вилы прямо промеж синих глаз. Как она ни упахалась за два дня, а на это силы нашла бы.

И оставалось только гадать, как долго Младе придется убирать перемешанный с соломой навоз, если бы однажды вечером, возвращаясь в клеть, она не натолкнулась на одного из отроков. Тот налетел на нее из-за угла, едва не сбив с ног. Млада поймала мальчишку за шиворот и рванула к себе.

– Смотри, куда бежишь, иногда, а то так до Посвящения не доживешь! Расшибешь себе голову.

– Да тут такое, – выдохнул он, приглаживая растрепанные вихры. – Вельды опять объявились!

Млада подавила внутри волну отвращения только от одного упоминания ненавистного племени. Выпустила ворот отрока, но тот дальше не побежал – с важным видом ждал расспросов.

– И где?

– У тривичей, – степенно сообщил мальчишка. – В больше, чем двух сотнях верст на юго-запад от города. Два дня назад.

– А ты услыхал где-то и тут же помчался трезвонить повсюду?

Отрок покраснел.

– Дык все равно все узнают. Князь и воеводы с сотниками с утра в чертоге сидят. Разговаривают.

Млада задумчиво глянула поверх его головы на башню. Парнишка чего-то ждал, нетерпеливо топчась на месте. Наконец он громко шмыгнул носом. Млада снова опустила на него взгляд и подтолкнула в плечо.

– Дык… Иди уже.

Отрок с готовностью побежал дальше. Млада, мысленно ворча на шебутных мальцов, повернула во двор. Там вроде было все как всегда, но как-то неуловимо… суматошно. Кмети всколыхнулись. Тут и там можно было видеть их, обсуждающих недавние вести. Но к ночи того же дня все как будто стихло, только вернувшиеся после разговора с князем сотники ходили мрачные, будто завтра уже в поход.

Млада чуяла: бесследно для дружины несчастье, свалившееся на тривичей, не пройдет. И верно: следующим утром началась подготовка и сборы кметей, которые должны были отправиться в разведку уже назавтра. Когда успели их назначить – бес поймет. Как будто все было сделано тайком, с осторожностью и неохотой. А удивило больше всего то, что в поход вызвался Медведь. Сложно было найти более неподходящего дружинника для бесшумного и скрытного передвижения по лесу и вкруг лагеря вельдов, который и нужно было сыскать. Но, знать, воеводам виднее.

Трое кметей под надзором десятника Надежи сновали из дружинной избы до кузни, укладывали снаряжение в огромные заплечные мешки и седельные сумки. Делали все молча и четко. Остальные же поглядывали на них с опаской и уважением. С расспросами не приставали, не отвлекали по пустякам.

Млада тоже в их дела не совалась, наблюдала со стороны, а потом решила поступить по-своему. Все равно оставаться в детинце, когда вельды снова появились поблизости, она не сможет. Да и упускать случай показать себя с сильной стороны, когда с недавних пор холодный и въедливый взгляд Хальвдана преследовал ее едва ли не постоянно – очень неосмотрительно. Пусть верег угомонится, прибережет свои колкие придирки для других. Да и ей самой так будет лучше: наковырялась в грязи и вони – хватит.

Отыскать Бажана оказалось несложно: по всему видно, лишней работы и личного наставления кметей он не чурается. А потому во дворе мелькает частенько. Вот и теперь негромко, но твердо он отчитывал белобрысого и низкорослого, по сравнению с ним, отрока. А тот украдкой зыркал по сторонам, ища возможность поскорее улизнуть. Похоже, мальчишкам здесь достается больше всех.

– Здрав будь, воевода! – громко и отчетливо поздоровалась Млада, хоть видела воеводу за сегодняшний день уже не раз.

Тот обернулся с видимым неудовольствием и буркнул:

– Вот не до тебя сейчас, блоха. Шла бы лучше, работала, как Хальвдан приказал, раз уж не можешь заняться обучением этих балбесов, – он махнул рукой на отрока, выглядывающего из-за его спины.

– Поговорить нужно, воевода. А то несправедливость какая-то выходит.

Млада сделала знак мальчишке убираться с глаз долой. Того два раза просить не пришлось. Ловко он прошмыгнул между стеной избы и воеводой – и быстро затерялся среди собратьев. Бажан недовольно пробормотал что-то себе под нос, но возвращать беглеца не стал.

– Насчет несправедливости не скажу, а вот из тебя постоянно выходит неуместная для дружинника дерзость – это да, – снова повернулся воевода к Младе. – Может, Хальвдан не так уж и неправ насчет тебя? Может, зря князь-то сопротивляется – гнать тебя надо взашей отсюда?

– Подожди гнать, – повела плечом она. – Сама хочу уйти. В разведку с кметями.

Бажан плотно сомкнул губы и оглядел ее, как в первый раз. Но, видно, просьба его вовсе не удивила.

– Вот, значит, как… Сама пришла. А я уж думал посылать за тобой. Попозжа, как с князем еще раз поговорю.

– И о чем же ты хотел с ним говорить? – Млада подошла ближе. Любит все-таки Бажан языком почесать.

– Новичку в разведке не место. Так уж заведено. Но я знаю, что ты там пригодишься больше остальных.

Млада приподняла брови. Ну, не на лбу же у нее это написано…

– А чего сразу в отряд не взяли?

– Драгомир Градиславич против. Да и перед такими походами кмети становятся дюже суеверными. Ведь тебя тут по имени-то еще не каждый знает. Со своими им спокойнее, – рассудил воевода.

– Тогда чего вдруг ты решил за меня поручиться?

– Потому что я знаю, на что ты способна, – мрачно усмехнулся Бажан, с каждым словом все пристальнее вглядываясь в лицо Млады.

Она осеклась, потеряв мысль, которую только что хотела высказать в довесок. Догадка окатила с головы до ног холодной волной. Они с воеводой долго смотрели друг на друга, будто так можно было предугадать следующие слова или движение.

Наконец Бажан вздохнул.

– Я знаю, кто ты. Увидел почти сразу. И басни про то, что твой меч – подделка, можешь рассказывать кому угодно, но только не мне, – воевода замолчал, подождав, пока мимо пройдет кметь. – Признаюсь, я не хотел, чтобы ты оставалась здесь. Но также признаюсь, что владелица хадымского меча в дружине нам не будет лишней. С твоими умениями, с твоей жестокостью… А потому князю я ничего не сказал. Иначе узнай он, что среди его кметей затесалась арияш – и тебя повесили бы в тот же день.

– Если бы поймали.

– Верно.

Млада усмехнулась и медленно поправила перчатки, сплела и расплела пальцы, глядя мимо Бажана. Тот напряженно наблюдал за ней. Она не стала спорить и упорствовать в том, что к Гильдии арияш не принадлежит. Сразу видно: воевода знает, о чем говорит, а оправдания только усилят его подозрения. Хотя чего проще – избавиться от угрозы? Сделать так, чтобы воевода случайно вывалился из окна башни или сломал шею на лестнице. Но мысль о том, чтобы подстроить убийство ради себя, была даже не странной – запретной. И дело не в Кодексе. Тогда в чем? В последней надежде – на что?

– А за утайку с тебя самого потом шкуру не снимут? – нарушила она тугое, как бубен, молчание.

– Только не говори, что тебя тревожит моя судьба, – оскалился Бажан. – Таких, как ты, давно ничего не трогает.

– Наверное, ты прав, – пожала плечами Млада. – Но вдруг я пришла сюда, чтобы зарезать кого-то втихаря? И случись что, ты был бы виноват.

– Ты пришла сюда не за этим, – невозмутимо продолжил Бажан. – Иначе не надела бы оружие в открытую. Да и вообще тебя тут никто бы и не заметил.

Млада неспешно приблизилась еще:

– Вижу, ты тоже непрост, воевода… Много знаешь – откуда?

Он не шелохнулся, даже когда она положила ладонь на оголовье его меча.

– Пожил достаточно. Убийц навидался самых разных.

Скрывая неуместную улыбку, Млада отступила и озадаченно помяла переносицу. Этот разговор походил на какую-то игру. И постоянно норовил уйти в сторону, далекую от нужной.

– Что ж, твое прошлое – не моя забота, воевода. Вот только скажи: разве все дружинники, что тут живут, и ты, и Хальвдан – разве вы не наемные убийцы? Только вас всех нанял один человек. Вместо платы он предоставил вам кров, еду и постелил мягкую перину под названием честь и долг. Так что не надо кормить меня своим презрением: его я наелась вдоволь, и, будь уверен, меня оно совершенно не беспокоит.

Набежавшая от облака тень ушла – воевода прищурился от света, ударившего в глаза. А может, еще почему – не разберешь. Он недолго что-то обдумывал, потирая большим пальцем уголок рта, а затем тихо хмыкнул.

– Ладно, пойдем к князю.

По пути он махнул и Хальвдану, который неподалеку разговаривал с сотником Вагни. Верег перевел взгляд с Бажана на Младу и, криво улыбнувшись, пошел за ними. Вот уж только его не хватало… В полном молчании они прошли коридором до башни, поднялись по бесчисленным ступеням и остановились у толстенной дубовой двери. В башне было прохладно и сумрачно – кроме нескольких факелов, мрак разгоняли только тонкие полоски дневного света, пробивающиеся в два узких окошка под сводом.

Бажан кивнул в ответ на приветствие стражников и толкнул дверь.

– Разговор к тебе есть, княже, – гаркнул он с порога.

Оказалось, князь не один. В светлице вместе с ним была Геста. Видно, она что-то ему говорила, а он только слушал, отвернувшись к большому окну, сквозь мутное стекло которого в комнату лился поток солнечных лучей. Вид у Драгомира был рассеянный, отчего становилось понятно, что разговор длится давно и князь успел погрузиться в свои мысли. Он неподвижным взглядом смотрел в одному ему видимую даль, но со стороны могло показаться, что следит за снующими во дворе кметями.

Млада выдержала недовольный взгляд Гесты и сдержанно, почти украдкой, осмотрелась в просторной светлице. Успела заметить, как скрылся в соседней комнатушке русоволосый отрок, который выглянул оттуда только на миг. Князь обернулся с видимым облегчением на лице и тут же сделал знак жене выйти. Та насупилась, но и слова против не сказала. Только, уходя, грохнула дверью – будь здоров. Хальвдан поморщился, подошел к массивному столу, где аккуратной горкой лежали свитки да стояла пузатая чернильница с пером, и сел на стул с высокой резной спинкой. Бажан остался стоять. Млада тоже не двинулась с места.

– Столько гостей разом… – князь улыбнулся без тени укора. – И, кажется, я догадываюсь, о чем пойдет речь.

Драгомир остановил взгляд на Младе. В этот раз она почувствовала тепло и спокойствие. Как будто князь прямо-таки источал их. Никакого пытливого изучения – только легкий интерес, точно правитель привыкал к ней, как воин – к новому оружию.

– А вот я ума не приложу, – серьезно отозвался Хальвдан, но его глаза насмешливо прищурились.

Бажан пропустил мимо ушей его выпад.

– Млада хочет пойти в разведку.

Верег громко фыркнул, но Драгомир поднял руку, останавливая его.

– Ты же знаешь правила, Бажан. Новички в разведку не ходят. Да и девица…

– Я говорил ей то же. Но она настаивает. А раз так рвется в поход, неправильно было бы вдругорядь не спросить тебя, – Бажан помолчал и перевел взгляд на верега. – И Хальвдана.

– Я по-прежнему против, – твердо произнес Драгомир. – Есть кмети, которые вызвались сами. Они подготовлены. Так чего воду баламутить? А Младе не мешало бы для начала здесь освоиться, а потом уже по княжеству разъезжать.

Воевода посмотрел на нее и развел руками, мол, сделал все, что мог.

– А по мне – пусть идет, – негромко возразил Хальвдан. Он обвел всех взглядом и продолжил: – Раз уж девчонка хочет показать, что не слабее других кметей, то пусть докажет это. Проберется по лесу, минует вельдов, которые могут попасться на пути. Выцарапает собственный сапог из какого-нибудь болота. Вытерпит нападки и ворчание кметей – а они точно будут, потому что детинец детинцем, а за его воротами мужики перестают быть добрыми. Назвался груздем, как говорится… Пусть пройдет путь без нытья и вернется в целости – тогда я возьму все слова насчет нее обратно. И наказание отменю.

– Это не повод для шуток, Хальвдан, – князь присел на край стола. – Сам знаешь. Не очень-то у нас ладилось с разведкой все эти лета.

Млада насторожилась. Никаких разговоров о трудностях с разведкой слышать не приходилось. Либо князь сказал это нарочно, либо все хранится в тайне, что больше похоже на правду. Потому как с чего князю излишне о ней заботиться? Не в ворчании же кметей причина, в самом деле.

– Всегда может что-то измениться. И разве столь занятный дружинник – не повод для исключения? – верег скрестил руки на груди. – Ты же утверждаешь, что справишься, Млада. Так?

Она кивнула. Хальвдан указал на нее ладонью, выразительно глянув на Драгомира. Но тот и бровью не повел.

Откажет. Как пить дать.

– Я справлюсь, княже, – Млада не стала дожидаться, пока ей позволят сказать хоть слово. – Я… знаю эти места. Знаю, где находится деревня тривичей, знаю, где протекает река и прячется озеро в лесу. Мне приходилось бывать в пути много суток. Даже без еды и воды. Спать на голой земле. Я умею… прятаться, убегать и убивать. Чего мне еще не хватает, чтобы пойти на поиски вельдов?

С лица верега сползла ехидная улыбка, а князь помрачнел еще больше. Бажан рядом рассерженно засопел.

– Ты твердо решила? – бесцветно и, видно, в последний раз уточнил Драгомир.

– Да.

– Пусть идет вместо Медведя, – добавил Хальвдан и поднялся. – Резона спорить дальше я не вижу.

– Раз уж ты, Бажан, привел Младу сюда, то расскажешь ей о всех задачах, – Драгомир подошел к воеводе и уверенно посмотрел в его глаза. Показалось, что этим он сказал гораздо больше, чем словами. – Или поручи Надеже. Главное, чтобы она не пошла в поход вслепую. И предупреди кметей… Пусть не задираются.

Тот кивнул и вышел за уже нетерпеливо приоткрывшим дверь Хальвданом, Млада поспешила следом. Верег тут же обогнал их и скрылся из виду, бросив мимолетный взгляд. А Бажан с Младой больше и словом не обмолвился – довел ее до дружинной избы, передал с рук на руки кудрявому, кареглазому десятнику Надеже, а сам подозвал к себе Медведя и о чем-то долго с ним говорил на улице. Но в открытую дверь их было видно.

– Так, значит, ты с нами идешь? – Надежа недоверчиво оглядел Младу. Она не ответила. Десятник хмыкнул. – Суть очень проста. Выезжаем завтра на рассвете. Останавливаемся в гостиных избах у Рысей, а южнее – у тривичей. Расспрашиваем деревенских, которые пострадали от набега последний раз – и отправляемся искать лагерь вельдов. Идем тихо и скрытно. Стараемся взять языка. Все как всегда. Ясно?

– Куда уж яснее, – согласилась Млада, не сводя взгляда с Медведя, который хмурился все сильнее с каждым словом Бажана. Она почему-то чувствовала за собой вину.

– Тогда, – задумчиво проговорил Надежа, огляделся и сунул ей в руки большой заплечный мешок, вытряхнув из него какое-то тряпье, – собирай вещи. Ты ж наверняка знаешь, что нужно взять. Припасы заберем с утра – в поварне подготовят.

Млада развернула необъятный мешок и глянула вслед уходящему десятнику. Сразу видно: поблажек тот делать не будет, но и хамить не станет. Так и должно быть. С такими путешествовать проще. Она осмотрела полутемную дружинную избу с рядами широких лавок, пустующую в разгар дня. Усмехнулась своим мыслям, на мгновение почувствовав себя частью этого сурового, пропитанного крепким мужским запахом мирка.

Что ж, все складывается не так уж и плохо.

* * *

Утро выдалось хмурым. Ночью прошла гроза – и вдалеке над лугами сине-серыми нитями еще висела хлябь. Пахло сыростью и свежестью. Во дворе расплылись лужи. Сидя на лавке у конюшен, Млада еще раз проверила дорожный мешок: плотное покрывало для ночевки в лесу, промасленный плащ на случай непогоды, завернутое в ткань огниво. Завязала крепче узелок на свертке с вяленым мясом и хлебом, переложила ближе ко дну запасной мех с водой, хоть на всем пути и будут встречаться колодцы. И только затянув лямки мешка, коснулась спрятанного в сапоге охотничьего ножа с резной костяной рукоятью. Его еще вечером отдал ей Медведь, сказав обыденное: «Будь осторожна».

Никогда еще за эти шесть дней не доводилось видеть его таким подавленным. И казалось, он по-прежнему не обижается, не таит злобы. Однако во двор утром не вышел, хоть здесь уже толпились решившие проводить разведчиков в путь кмети. Млада сидела в стороне, не желая участвовать в этом натянутом веселье. Потому как сразу видно: хорошего исхода разведки здесь уже не ждут. С трудом удалось выведать накануне, что, оказывается, каждый раз, когда неуловимые вельды появлялись на землях княжества, по их следам отправлялись охотники из местных сотен. Но поймать не удавалось никого. Очередная неудача деревенских стала последней каплей, и князь решил отправить в разведку кметей.

Еще о чем-то дружинники молчали. Но не пытать же их, в конце концов.

Конюхи вывели лошадей. Младе достался со всем тщанием подобранный для нее буланый мерин по кличке Янтарь. Вечером, прогулявшись до сада и сорвав несколько яблок, она ходила к нему знакомиться. Конь поначалу недоверчиво косился и крутил ушами, но только учуяв запах лакомства, подобрел. И сегодня уже панибратски тыкался мордой Младе в плечо и шарил губами по подставленной ладони.

Кмети вскочили в седла. Подошел Бажан и напоследок коротко сказал что-то Надеже. Тот кивнул и махнул остальным рукой.

Выдвинулись.

Посад просыпался лениво – видно, сказывалась сонная погода. Уже вышедшие на улицы люди внимательно провожали всадников взглядами. За городскими воротами бойкий сырой ветер тут же едва не выдернул из седла. Вспаханные на зиму нивы чернели набухшей после грозы землей. Полоса чистого неба становилась у́же: с севера ее теснили мрачные серые тучи.

Кутаясь в плащи, открытую часть Южного тракта до развилки минули бодрой рысью. Воздух наполнила сначала легкая изморось, а затем начал накрапывать дождь. Но, спрятавшись под ненадежным пологом леса, мужчины пустили коней спокойным шагом, будто торопиться куда-либо тут же перестали. Млада долго терпела мешкотное шествие, разглядывая прямые спины спутников.

Кроме десятника, в поход отправился Галаш – долговязый, но крепкий, как ясеневый прут. Супротив сдержанного и молчаливого Надежи он выглядел говорливым и звонким. Вооружен он был клееным тисовым луком. А кроме того – боевым топором в чехле на поясе и ножом с другого боку. Но по его глазам, внимательным и хитроватым, все одно видно: стрелок. Третьим же оказался Невер. О нем Млада ничего припомнить не могла и разгадать его – тоже. В тихом разговоре Надежи и Галаша он участвовал вяло – больше присматривался, даже несколько раз обернулся на Младу. И то и дело касался ладонью оголовья висящего на поясе чекана.

Почувствовав, как тяжелый от влаги воздух придавливает ее к седлу, а размеренное покачивание спины коня вгоняет в сон, Млада нетерпеливо окликнула кметей:

– Может, побыстрее поедем? Не на прогулку вроде как вышли. Или нравится под дождем киснуть?

Надежа неохотно повернулся и глянул не слишком-то добро. Но смолчал. А вот Галаш мгновенно взвился:

– Еще баба нами тут не распоряжалась! Мы обузу с собой в путь не просили.

Млада спокойно смерила его взглядом. Выходит, верно Хальвдан сказал, не ехидничал попусту. Шутки в ее сторону отвешивать и улыбаться – на это кмети только в детинце и способны? А как в поход с ними собралась, так сразу в бабу и обузу превратилась.

Пока она раздумывала, стоит ли связываться, Галаш остановил коня, преграждая ей путь. Млада натянула поводья, Янтарь встал, дернув головой, переступил с ноги на ногу, настороженно поворачивая уши. Чует нарастающее напряжение – его не обманешь.

– Вот мне интересно, – помолчав, медленно произнес Галаш, – как ты так князя уговорила, чтобы он тебя вместо Медведя с нами отправил? Это, наверное, ваши бабьи штучки… Долго его ночью ублажала? – он насмешливо переглянулся с Надежей, а тот, будто чего-то выжидая, останавливать его не стал. Невер же только возвел глаза к небу и отвернулся.

Млада натянуто улыбнулась, подъехала к Галашу еще чуть ближе и наклонилась вперед.

– Могу и тебя приласкать. Хочешь? – прошептала она медово, от чего кметь самодовольно ухмыльнулся, а Надежа с Невером удивленно обменялись взглядами.

– Может, хочу, – произнес Галаш тихо, наклоняясь ей навстречу.

– А выдержишь? Мои ласки-то?

Млада провела ладонью по бедру и опустила ее на рукоять закрепленного у седла меча. Кметь проследил за ее движением, выпрямился и замер, поглядывая на товарищей, показалось, чуть беспомощно. И сам невольно потянулся к висящему на поясе ножу. Янтарь беспокойно дернулся в сторону.

– Ты мне своими побрякушками не угрожай, – осклабился Галаш.

– А ты следи за своим поганым языком, – негромко процедила Млада, обведя пальцем навершие рукояти. – Я ведь не холопка какая – за себя постоять сумею! Быстро узнаешь, насколько остры мои побрякушки.

Галаш еще раз глянул на ее чуть выставленный из ножен меч. Тот поблескивал в тени деревьев холодным серебром, и от него явственно веяло смертью. Млада надеялась, что Галаш это чувствует. И продолжала удерживать на губах чуть подрагивающую от напряжения улыбку.

В воздухе застыло гнетущее молчание. Только тихо шуршал нудный дождь по еще оставшейся на ветвях осин и берез листве. Вдалеке громыхало. Тут Надежа громко и протяжно вздохнул, едва не заставив всех вздрогнуть.

– Полаялись – и будя, – веско проговорил он. – А ты, Галаш, и правда в следующий раз думай, прежде чем рот раскрывать. Млада все ж таки тоже кметь. Сражаться нам еще плечом к плечу, а вы тут вздумали грызться, как дворовые псы.

И чего только ждал? То ли Младу проучить хотел, то ли Галаша. Невер за его плечом одобрительно кивнул и с готовностью подобрал повод коня. Млада помедлила еще мгновение и убрала меч. Галаш только поморщился на слова десятника и резко вытер выступивший на лбу пот.

Надежа развернул коня, и все последовали за ним. Теперь поехали быстрее.

Тем более погода с каждым мигом подгоняла все сильней. Ветер разошелся, зашумел, засыпая путников сорванной листвой. Расчерченное паутиной ветвей небо совсем потемнело. То и дело после ярких вспышек молний на землю обрушивались сотрясающие все вокруг раскаты грома. Кони волновались.

Непроглядная стена ливня настигла со спины. Точно льняной платок, промок плащ. А за ним и рубаха. Земля под копытами коня окончательно раскисла, превратившись в одну сплошную грязевую лужу. Янтарь постоянно поскальзывался, качался из стороны в сторону; от стараний удержаться в седле у Млады немели ноги. Кмети то и дело поругивались на потерявших твердый шаг коней.

Гроза прошла, полыхнув напоследок молниями на западе, но дождь униматься никак не хотел. Вода заливала глаза, стекала за шиворот. Млада сильнее сжимала зубы, пытаясь не думать о том, как противно липнет к телу одежда.

– Бесы бы побрали этот дождь! – не выдержав, воскликнул Галаш, и раскат грома в отдалении заглушил его слова.

Его конь, вконец измученный понуканиями, всхрапнул и, выпучив глаза, рванулся вбок, взбрыкнув задними ногами. Галаш покачнулся, выпустил поводья и рухнул на землю, разбрызгав во все стороны жидкую мешанину из листьев, травы и грязи. Невер, до этого сохранявший отрешенное молчание, прыснул, и через мгновение они с Надежей разразились неудержимым хохотом. Млада, глянув на развеселившихся дружинников, молча спустилась с коня, подошла к Галашу и протянула ему руку. Тот скривился, но помочь позволил.

– Вам бы все веселиться, – буркнул он, пытаясь стряхнуть с одежды налипшую грязь. – Спасибо, Млада!

– Да ладно ты, брось! Ну не удержались… – пожал плечами десятник. – Этак мы рискуем не дойти до деревни и завязнуть где-нибудь в грязи.

Галаш ничего не ответил, взгромоздился на коня, всем видом показывая, что больше обсуждать это не намерен.

На счастье, дождь все же стих, но, когда это произошло, уже стемнело. Скоро впереди проступили дома первой деревни Рысей – Беглицы. Чтобы добраться до погоста, нужно было проехать через нее насквозь. Но князем было поручено по пути навестить старосту.

Солидная, на многолюдную семью, изба Ратибора стояла перед небольшой площадью с деревянным помостом – там, видно, проводили вече. Надежа спешился первым, ведя коня в поводу, подошел к невысоким воротам и несколько раз ударил в них увесистым кулаком. Во дворе басисто залаяла собака. Послышались хлюпающие по сырой земле шаги, и створка скупо приоткрылась. В образовавшейся щели появилась половина хмурого лица. Казавшийся в полумраке черным глаз внимательно оглядел десятника:

– Чего надобно на ночь глядя?

Надежа с Галашем переглянулись.

– Мы дружинники. У князя со старостой уговор был, что мы можем остановиться на вашем погосте, – десятник говорил отчетливо и благожелательно, хоть и чувствовалось в его тоне едва сдерживаемое напряжение.

– Впусти их! – раздался за спиной открывшего ворота парня раскатистый голос. – Ко мне это пришли! Неча в такую собачью погоду людей на улице держать!

Створка открылась шире, и вперед вышел приземистый, но внушительный мужчина. Проницательно он оглядывал гостей и по-отечески тепло улыбался. Рядом с Ратибором стоял молодой видный парень, но до странности на него непохожий. Хоть по всему и сын его. Староста чуть задержал взгляд на Младе, но на его лице не отразилось ни капли удивления.

– Здрав будь, Ратибор! – устало, но твердо поздоровался Надежа.

Тот жестом пригласил всех войти.

– До гостиных изб мы вас проводим, только уж побудьте у меня. Подкрепитесь с дороги.

В избе было тепло и сухо. Терялись в полумраке немного закопченные стены. Тихо потрескивал огонь в укрепленной глиной печи-каменке.

Вокруг гостей, накрывая на стол, суетилась миловидная жена старосты Переслава. Сразу стало видно, на кого похож Ждан – старший сын Ратибора, встретивший их первым. Те же болотного цвета глаза, те же губы и длинноватый нос. Переслава выглядела молодо. В волосах – не единого намека на седину, и кожа сияла свежестью. Возраст выдавал лишь взгляд, наполненный тревогой, будто все собравшиеся были ее детьми, и она не хотела никого обделить заботой.

Млада же все это время чувствовала, как Ждан смотрит на нее с любопытством – да что уж скрывать, он почти бессовестно ее разглядывал. И хоть в его глазах не было откровенного неодобрения, но все равно хотелось поежиться. Для молодого парня Ждан был уж чересчур серьезен, даже хмур. Он изучал кметей с потаенной грустью и в то же время – с холодностью.

Пока Переслава не скрылась в отделенной тонкой стенкой части избы, никто из мужчин не произнес и слова. Но только гости успели попробовать мясной похлебки и свежего хлеба, как Ратибор разлепил губы:

– Значит, вельдов искать станете?

Его голос кольнул недоверчивостью. Ждан тихо хмыкнул, но получив от отца укоризненный взгляд, уткнулся в свою миску. Видно, деревенские-то много знают о неудачах предыдущих разведчиков.

– Станем, – вздохнув, отозвался Надежа. Похоже, сейчас ему не хотелось шевелить даже языком. – На тривичей они недавно налетели. Слыхали, небось?

– А то ж. Слыхали, – качнул головой староста. – Давно их не было, поганей.

Млада медленно опустила ложку в пустую миску и подняла на него взгляд:

– Никто из Рысей не видал вельдов в этих местах?

Надежа недовольно глянул на нее, и пнул под столом ногой: мол, нельзя девке влезать в мужской разговор. Млада за это с радостью отвесила бы ему оплеуху, но сдержалась – только сомкнула перед собой на столе пальцы в замок. Ратибор поразмыслил немного, покручивая кончик бороды.

– Родич из Малохи сказывал, что как будто видал вельдов, – проговорил он наконец. Ждан кивнул на его слова. – Он ходил на лося в сторону озера – там их и повстречал. Еле ноги унес – не до охоты стало. Их было много: дюжины три или больше. И шли они как будто на запад. Но наших деревень не трогали.

Что ж, все говорило о том, что вельды расположились где-то неподалеку от отрогов Холодного гребня. Близко к нему не прижмутся – иначе могут оказаться в ловушке, а значит, ходу до их лагеря дней пять верхом. Но если придется оставлять коней у тривичей, то может и на шесть растянуться.

Перебирая в голове мысли о вельдах, Млада краем уха слушала разговор мужчин, хоть больше ничего полезного староста рассказать не смог. Она совсем уже отогрелась, даже сапоги стали подсыхать. Пахло влажной тканью плащей, которые сушились у печи. Младу явственно тянуло в сон. Пытаясь сморгнуть навалившуюся на веки тяжесть, она отвернулась и заметила, как из-за стенки, закрывающей южный угол избы, выглядывает светловолосый мальчонка, зим пяти от роду. Засунув большой палец в рот от любопытства, он неотрывно смотрел на Галаша, сидящего к нему ближе всех. Вряд ли малыш понимал, о чем ведут речь суровые на вид мужи, но все его лицо настолько светилось восхищением, что губы Млады невольно расплылись в улыбке. Мальчик перевел на нее взгляд и тут же спрятался. Впрочем, вскоре снова показался из укрытия. Послышался нарочито строгий голос Переславы: «Не мешай. Пойдем – спать пора!» – и мальчик юркнул обратно.

Показалось даже, что малыша не было вовсе – это память подложила образы из прошлого. Возможно, когда-то в детстве Млада дружила с таким вот мальчиком, а потом он погиб вместе со своими родителями, и сейчас уже не вспомнить его лица. Она много что забыла из того дня, долгие лета отгоняя воспоминания, приносящие боль. Только они снова выползали из самых дальних уголков, словно призраки зыбкой, как лихорадочный бред, прошлой жизни.

Млада устало закрыла глаза.

Ратибор, заметив это, опустил ладони на стол и поднялся.

– Кажется, пора отдохнуть с дороги. Ждан проводит – тут недалеко.

Парни засобирались вяло, не торопясь покидать натопленную избу. Но и на том спасибо, что пустили под крышу и накормили с дороги.

Пока кмети возились, толкались в сенях, Ратибор подошел к Младе:

– Как же ты в дружину-то попала? – его тихий вопрос не услышал больше никто.

Мудрые глаза Ратибора светились участием и он, казалось, сейчас готов был принять любую жалостливую историю. А их за время скитаний было выдумано порядочно. Млада давно уже научилась кормить ими излишне любопытных слушателей, хоть чаще предпочитала молчать.

– По собственной воле пришла, – уклончиво ответила она, решив, что вливать в уши Ратибору одну из выдумок будет нечестно и невежливо.

– Что ж за нужда такая молодой девушке идти на военную службу? – Ратибор подал ей брошенный по приходе на пол заплечный мешок. – Женщина должна семью создавать, хранить очаг, а не выполнять мужскую работу. А мужчина должен заботиться о ней, защищать и оберегать…

– Так уж получилось, что я обучалась владению оружием с детства. Теперь, как ни крути, вся моя жизнь с этим повязана.

Млада на миг задумалась над своими словами. И правда: теперь она не могла представить для себя другой жизни. А и была ли она когда-нибудь, другая жизнь, или то был лишь сон, подробности которого стираются из памяти со временем? Каких бы ужасных дел она ни творила, а отмахнуться от них уже никогда не удастся – слишком глубокий след оставлен.

Ратибор вздохнул.

Кмети выводили на улицу коней.

– Что ж за времена у нас такие, что даже девица оружие в руки взяла… – размеренно проговорил староста. – Сын мой вот тоже все рвется к князю на службу. Даже приходилось его запирать, чтобы не убежал. Мне удалось убедить его в том, что здесь он нужнее. Да и род такого рвения не одобрит. И без крепких сыновей сейчас никак – время больно неспокойное.

– Думаю, у твоего сына достанет благоразумия послушать вас.

Повисло молчание. Каждый задумался о своем. Надежа махнул Младе, и она, коротко кивнув старосте, пошла за кметями. Под ногами расползалась грязь. Лениво побрехивали собаки за заборами. Ждан шел неподалеку, неся в руке факел.

Едва передвигая ноги от усталости, они дошли до коновязи гостиных изб, расположили лошадей. В одном из длинных домов, где обычно останавливались княжьи люди, собирающие дань, и проезжие купцы, разожгли очаг. Здесь оказалось не так уютно, как у старосты. Сразу видно: проходное жилище. Едва раздевшись и развесив вещи сушиться, кмети повалились на застеленные к их приезду лавки и уснули.

Млада еще немного посидела в тишине, почему-то размышляя о Ратиборе и его сыне. Недаром во взгляде парня чудилась странная враждебность: похоже, давно он винит отца в том, что его не пускают в дружину. Но против рода в таких огромных племенах, расселившихся на обширных землях, не пойдешь.

Помнится, Млада в свое время бросила все и ушла. Бросила дом, почти ставший ей родным, и семью, любившую ее. Пошла по велению сердца и совести за человеком, которого совсем не знала, но в котором чувствовала необыкновенную силу. И она хотела, чтобы он поделился этой силой с ней. Но через много лет он ушел, оставив ее одну в растерянности и страхе.

Млада тряхнула головой, отгоняя неуместные воспоминания. Однажды она научилась не думать о том, что было когда-то, а теперь что ни день – то новая пытка. Лучше было бы вообще ничего не помнить…

Глава 4

Березняк, серый в свете пасмурного утра, пах горечью мокрой пожухлой травы. Вдалеке призывно свистели иволги. С ветвей сыпались остатки прошедшего ночью дождя. Янтарь недовольно мотнул головой, когда его забрызгало очередным ворохом капель. Млада успокаивающе похлопала мерина по шее и поежилась: вдоль тропы проскользнул порыв ветра, загнал под одежду сырость.

Во время ночевки на нынешнем погосте сапоги так и не успели хорошо просохнуть. Ладно хоть заскорузлый плащ из рогоза надежно защищал от оседающей на плечах измороси. Она теперь была постоянной. Ни разу с того момента, когда отряд выехал из Беглицы, небо не прояснилось. Только рыхлая хмарь тянулась над лесом без конца и без края и заканчиваться не обещала.

Все всадники, как один, уже впали было в полудремоту, когда позади, нарастая, раздался стук копыт. Кто-то то ли торопился по своим делам, то ли спешил нагнать их. Надежа обернулся первым, а за ним остальные.

Беспощадно понукая кряжистую пегую лошадь, по тропе мчался сын старосты Ждан. Лицо его блестело от влаги, он часто моргал и щурился, пытаясь сквозь размытую пелену мороси разглядеть что-то впереди себя. Его волосы давно уже намокли и облепили голову, но слетевший капюшон поправить он и не пытался.

Десятник дал отряду знак остановиться. Ждан поравнялся с ним и приветствовал всех коротким кивком.

– Что-то случилось? – Надежа неспешно оглядел его.

– Нет, – выдохнул сын старосты. – Я просто боялся вас не нагнать.

Млада переглянулась с Невером – тот пожал плечами.

– Говори яснее, зачем гнался за нами, – раздраженно покривился десятник.

– Хочу с вами поехать и вступить в дружину.

Такая простота ответа заставила Галаша громко хмыкнуть, а Надежу удивленно поднять брови. Млада и Невер остались безучастными. И так понятно, что молодчик сморозил глупость. Мало того что десятник не имел права принимать никого в дружину, так еще и время, чтобы прибиться к отряду, Ждан выбрал самое неподходящее. Кому он нужен, в разведке-то?

– Эт ты хватил… – протянул Надежа. – Брагу у отца накануне тырил, что ль? С чего тебе привиделось, что мы тебя в дружину можем взять? Даже если бы я и хотел, лишний человек нам сейчас очень некстати.

– Я помочь могу чем. Места здешние знаю и в лесу ночевал, охотился много раз… – торопливо продолжил Ждан. – А с вами мне в дружину проще будет-то…

Надежа улыбнулся и посмотрел на Невера.

– Слышь, Невер. Мальчишка-то на твое место метит. Говорит, земли знает… Чего доброго, тропы еще.

– Да слыхал я, – безразлично отозвался кметь и сплюнул на землю.

Взгляд Ждана становился все более отчаянным. Знать, сложно было момент выгадать, чтобы улизнуть из-под отцовского надзора. А теперь точно придется возвращаться.

– Ехал бы ты обратно, – негромко проговорила Млада. – Мать волноваться будет. Ратибор выпорет, коль прознает. А так, может, отговоришься.

Парни тихо загоготали. А Ждан только вперился тяжело и враждебно, будто она и только она была виновата в его бедах. Знать, вдвойне обидно крепкому парню, что девица-то в дружине, а от него нос воротят, как от немощного какого.

– Ты ее послушай, – согласился Надежа. – А коли так в дружину охота, так езжай в Кирият, к воеводам. Они на тебя посмотрят да и решат, пригодишься или нет. А я воли не имею тебя в кмети брать.

– Правду сказать, нужен ты нам, как собаке второй хвост, – высказался наконец Галаш. – Удумал тож!

Десятник поднял руку, останавливая кметя, уже готового излиться потоком насмешек. Ждан опустил голову, раздумывая.

– Все равно за вами поеду, – пробурчал он.

– А поедешь, – уже не так добро ответил Надежа, – я тебя сам за шкирку поймаю и выпорю. Тогда уж точно о дружине можешь позабыть, если под ногами станешь путаться! Увижу хоть тень твою – прощайся со шкурой на спине.

Ждан зло шмыгнул носом, не поднимая взгляда. Кмети развернули лошадей и поехали дальше, оставив парня позади. И судя по всему, тот благоразумно не стал их преследовать.

Коротко обсудив незадачливого сына старосты, ратники замолчали надолго. А в другие дни по пути ничего достойного внимания не случалось. Надежа только изредка скупо указывал, куда нужно доехать к ночи, а если деревни на пути не случалось – где разбить лагерь. Иногда между кметями все-таки поднимались разговоры о детинце или о том, как лучше подобраться к становищу вельдов, когда его удастся обнаружить, но, сотню раз обмусоленные, быстро затихали.

Галаш больше не хорохорился, с Младой предпочитал не связываться, хоть иногда и поглядывал угрюмо. Но едва ли не так же мрачно выглядели сейчас все, поэтому она внимания на это не обращала. Главное, в их небольшом отряде теперь было тихо.

Дни шли по кругу: проехать хотя бы пять десятков верст за сутки, останавливаясь на короткие привалы, заночевать, просушить пропахшую насквозь дымом одежду – и снова в путь. Сильно не таились, но широкой дороги, соединяющей деревни Рысей, старались избегать. Невер, оказывается, хорошо знал другие тропы в лесу – поэтому ехали ими, время от времени огибая болотистые места. Следов вельдов видно не было. Даже у обширного лесного озера, где родич Ратибора, по его словам, видел супостатов, все выглядело так, будто здесь из конных уже давно никто не проезжал. Только бродили пешие охотники.

Озеро минули поскорее: от него веяло неприятной промозглостью. Тут и там виднелись хоженые тропы – не только человеческие, но и звериные.

К середине пятого дня пути, как и рассчитывал Надежа, отряд доехал до одной из деревень тривичей. Названия ее Млада не вспомнила, а у остальных спрашивать не стала. Задерживаться там не собирались: лошадей нужно было оставить в той, которая пострадала от последнего набега вельдов – она стояла дальше на юге. В ее окрестностях милостью богов и рассчитывали найти вражеский лагерь.

Сейчас же отряд просто проехал между полуземлянок и, видно, построенных позже бревенчатых изб напрямки, степенно и молчаливо. Тянуло легким дымком печей и навозом. Сгоревших или разрушенных домов тут не было, деревня выглядела ухоженной и чистой, не считая размытой дороги. Но жители все равно казались настороженными и даже напуганными. Они только глазели издалека, не отходя от своих домов; некоторые спешили убраться с дороги, но все-таки узнавали в кметях княжеских воинов и останавливались. Другие собирались кучками и тихо переговаривались, поглядывая вслед.

Напряжение постепенно спало. Гурьба мальчишек, чумазых и крикливых, бегом проводила отряд до самого края селения и отвязалась. Из колодца на окраине деревни пополнили запасы воды и двинулись дальше.

К вечеру распогодилось. Небо расчистилось, ветер унялся. Закат полыхнул красными полосами между уходящих на запад облаков. А ночью подморозило. Все сгустились у костра, протягивая к огню ноги в выстывших за день сапогах. Но толку от такой просушки было мало. Только завоняло сырой, подпаленной кожей. Спали неспокойно. Галаш тихо ругался себе под нос, но после того, как Надежа рявкнул на него: «Заткнись, ради всех богов!» – замолчал.

На следующий день добрались до нужной деревни – Яров Дор – крупного погоста племени тривичей. Он раскинулся у поймы реки, где-то в лесной глуши впадающей в Нейру. Вдаль и чуть вниз от ведущей туда дороги уходили щетинящиеся остатками срезанных колосьев нивы. На некоторых виднелись маленькие фигурки людей в светлых одеждах: вспахивали поле до первого снега. Другие уже были подготовлены, где-то засеяли озимую рожь.

Солнце, будто напоследок, разливало по черной влажной земле и пожелтевшим травам щедрое тепло, но студеный ветер не давал согреться. Первый раз этой осенью в воздухе чувствовался холодящий нутро дух приближающейся зимы.

Едва доехав до первых изб, решили спешиться. Прошли по чуть подсохшей узкой извилистой улочке. Дворы здесь плотно примыкали друг к другу, почти везде за домами виднелись большие овины и тесные баньки без окон. Заборов из досок, как на севере, тут не строили – только невысокие плетни из вербных или ивовых прутьев. А потому остриженный «под горшок» мальчишка, который сидел на нижней ступеньке крыльца приземистой, длинной избы старосты, заметил гостей еще издалека. Только что он с тоскливым видом перебирал в огромной корзине мелкие желтоватые груши, а завидев идущего впереди Надежу, бойко подскочил и ринулся в избу. Едва отряд успел дойти до калитки, как худощавый, загорелый староста Садко вышел из сеней. Мимоходом глянул в ясное небо, поправив пояс с висящим на нем широким охотничьим ножом. Его светлая рубаха, по вороту, рукавам и подолу расшитая темно-зеленой и красной нитью, была слегка запачкана землей, а сапоги из грубой кожи – еще не подсохшей грязью. Видно, только с поля вернулся.

За его спиной, толкаясь и шушукаясь, сгрудились трое сыновей.

– Здравы будьте, – громко поздоровался он и, обернувшись, шикнул на мальчишек.

– Поздорову, Садко, – кивнул Надежа.

– Зайдете?

– Нет, благодарствуем. Нам бы до гостиных изб дойти. Там и поговорим. Много о чем расспросить надо.

Староста пожал плечами и скрылся в доме. Затем вернулся, на ходу накидывая на плечи сермяжный плащ.

– Пойдем, покажу-расскажу, откуда пришли вельды. А жена моя с дочерьми вам пока еды справит.

По западной окраине деревни, за которой высился шумящий на ветру сосновый бор, бродили долго. Здесь еще веяло страхом и гарью. Многие завалы, что остались от сгоревших изб, уже разобрали. Теперь среди обломков виднелись разрушенные печи, остатки лавок, битая посуда. Где-то были открыты дверцы в подпол. Что-то погорельцам удалось спасти.

Млада, плотно сжимая губы, шла за Невером и только едва поворачивала голову, словно мышцы шеи разом окостенели. Янтарь, которого она вела в поводу, поначалу косился по сторонам, а потом потерял интерес к новому месту, только иногда фыркал от запаха золы. Вид пепелища почти ощутимо колол глаза, как песок. Ноздри забивало едким дымом, хоть обугленные бревна и шаять-то давно перестали. Млада несколько раз обернулась, вздрагивая, на крик, но то всего лишь громко переговаривались деревенские, которые неподалеку разбирали оставшиеся завалы.

Кое-какие избы сгорели не полностью: только крыша да перекрытия – но восстанавливать их и заселяться снова никто не хотел. Оставили зарастать бурьяном и догнивать под непогодой. Да и по всему стороной это место деревенские обходить будут долго.

– Коли один раз сгорели, так и второй загорятся, – пояснил староста. – Отметил их огонь. Теперь другое место для изб искать надобно.

– Много народа погибло? – осматриваясь, обратился к нему Надежа.

Садко вздохнул.

– Не так уж много. Девять человек. Но все же родичи наши, каждого я всю жизнь знаю. Мы-то отбиться пытались, конечно. Да вельды как будто и убивать-то никого не хотели. А вот пленников забрали. У Велеха дочка с женой пропали в суматохе, – староста помолчал. – Да и еще пятерых баб и девушек мы не досчитались. Думали сначала, убежали с испугу, но который день уж идет, погляди, седмица минула, а их нет как нет.

Млада остановилась у обрушившегося крыльца одной из изб. Сглотнула вставший в горле противный комок.

– Только девушки?

Садко коротко на нее глянул, будто только заметил.

– Да. Мужчин не трогали. А те, что погибли, как будто сами на рожон попали. Не сунулись бы – так и живы остались бы, может. Но кто ж станет по домам прятаться, когда тут такое! Жутко было, ох жутко. Никогда у нас в деревне такой беды не приключалось. Посчитай, с тех пор, как дед мой тут поселился.

– Что случилось, давай по порядку, Садко, – подогнал его Надежа.

Староста закивал, проследив взглядом, как Галаш беспокойно поправил налучье. Не по себе здесь было кметю. Хоть он и принадлежал к другому роду, а, судя по вышивке на рубахе и узорам на луке, тоже был из тривичей. Деревни в этих местах были понасыпаны гуще, чем на севере, а потому если вельды прошли здесь, то могли вскоре и до остальных добраться.

– Ночь была, и вдруг топот, крики, – тихо продолжил Садко. – Посчитай, как раз на западе. Я во двор кинулся, вижу – горят. Избы у леса. Думал, просто пожар, а тут еще несколько полыхнули разом. И всадники пронеслись мимо моего двора, как грачи. Кони черные, сами черноволосые. И мечи гнутые, тоже как будто черненные чем – в темноте и не разглядишь. Я подпоясался кое-как, топор схватил, жене сказал не высовываться. Сюда прибежал. Светло от пожаров как днем было. Кого-то отправил избы тушить. Кто-то вельдов достать пытался, но они верткие, заразы. В седле как будто и родились. Пока неразбериху унимали, они и разбежались. А потом мы в деревне тех девятерых зарубленных и нашли. Утром оказалось, что девок увели. Видно, пока мы тут дома тушить пытались да за тенями гонялись, как дурачье.

– Получается, просто отвлекали вас?

– Получается, что так, – развел руками Садко. – Пленники им были нужны, думается. Я отправил кой-кого из деревенских по следам вельдов. Охотники. Смышленые парни. Они прошли по дороге, которая на запад нами наезжена, и даже по лесу. Верст десять. А потом след потеряли. Вот был он – и нету. Парни еще почти сутки в лесу петляли. Вернулись ни с чем.

– Значит, где вельдов искать, вы не скажете… – Надежа потер ладонью лоб.

– Мы можем сказать, в какую сторону они ушли. Снова отправлять своих людей на поиски я не стал, – твердо произнес Садко, будто кто-то пытался его заставить. – Не хочу еще десяток потерять. А то и больше. Но чую я, где-то они близко.

Десятник хмыкнул.

– Такое слыхать уже приходилось. Толку-то…

– Мы сделали все, что могли, – раздраженно оборвал его староста. – Дальше ваше дело – на то вы тут и разведчики. Не какие-нибудь – княжеские! А князь, небось, не просто так в Кирияте своем хлеб из нашего зерна ест и вас им кормит. И дань каждую осень собирать не забывает. Вон, не так давно мытарь приезжал. Так вот каждый должен свое дело делать. Мы – рожь растить. А вы – нас защищать, раз уж так сложилось. Только выходит, что защиты от вас нет никакой. Как шастали вельды тут несколько лун назад по нашим землям, так и шастают. Как у себя дома. Пришли – забрали, что надо. Вот и до нас добрались. А вы все ходите, точно слепые котята тычетесь, лагерь вельдов найти не можете, как титьку мамкину!

Староста раздосадованно махнул рукой и отвернулся. Все молчали. Надежа, видно, едва удерживал рвущиеся с губ слова. Галаш поглядывал на него, по всему опасаясь, как бы не случилось стычки. Невер стоял рядом, похлопывая ладонью по оголовью чекана, но упреки Садко с виду вовсе его и не трогали.

– Ты, староста, не голоси раньше времени, – спокойно произнесла Млада. – Вельдов мы найдем рано или поздно. И чем лучше вы нам поможете, тем скорее это случится. Не сквозь землю же они провалились.

– А пес их знает! – Садко качнул головой в сторону леса. – Может, и сквозь землю. Нечисто с ними что-то, я вам говорю. Моих-то парней точно лешак по лесу водил – ни единого следа больше не отыскали, едва не заблудились. В своих родных соснах-то!

– Ты лучше бы по делу говорил, а не стращал зазря.

Староста упрямо дернул подбородком.

– Мне больше сказать нечего! Я уж столько говорил, чуть язык до костей не стер, когда людей успокаивал. Они ведь хотели, чтобы я самолично к Драгомиру ехал, требовал прекратить это. Или хотите сами с мужиками, у которых жены да дочери пропали, посудачить? Они вам объяснят, что к чему, и кулаками от себя добавят! Да хотя бы вон…

Млада шагнула к Садко, сощурившись, но за плечо ее схватил Надежа.

– Замолчите все! Развоевался ты, Садко, погляжу. А дело-то, о котором ты нам тут твердишь, никуда не движется.

Староста несколько мгновений мерил его взглядом и глубоко дышал, но потом опустил плечи, успокаиваясь.

– Сопляки вы еще, учить меня будете, – тихо и безразлично проговорил он. – Ладно, и то правда, коли будем здесь стоять, дело само не сделается. Идем.

В полном молчании дошли до гостиных изб. Они стояли чуть в стороне от деревни, за редким осиновым перелеском. Вокруг было тихо. К тому времени уже начало темнеть, и над верхушками деревьев выползла красноватая полоска тонкого, почти растворившегося в меркнущем небе месяца.

Женщины и правда успели накрыть в избе стол и развести огонь в печи. Кметей усадили на лавки у стены, староста и двое его старших сыновей сели напротив. Ели в тишине, только изредка поглядывая друг на друга. Братья, оба бородатые и похожие между собой, смотрели на дружинников с особой подозрительностью, будто каждое мгновение ждали, что кто-то посмеет обидеть их отца или род. Уже показалось, разговор так и не завяжется снова, когда Садко кашлянул, обтер усы полотенцем и с незлым прищуром обратился к Надеже:

– Значит, сегодня отдыхайте, а завтра, как чуть рассветет, Рагдай, – староста кивнул на сидящего с ним рядом сына, того, что покрупнее да посмурнее, – проводит вас до того места, где оборвались следы вельдов. Может, вы что увидите. Среди вас вон и следопыт есть.

Садко перевел проницательный взгляд на Невера, но тот только скупо усмехнулся – ничего не ответил. Надежа согласно склонил голову.

– Спасибо, Садко, за терпение. И людям своим передай, что мы постараемся в этот раз найти вельдов. Когда-то это должно случиться.

– Да уж постарайтесь, – снова ворчливым тоном отозвался староста. Но тут же примирительно улыбнулся. – Сегодня уже, вижу, наши недалеко от погоста ошиваются. Как бы к вам не полезли. Но вы на них внимания-то не обращайте, задираться не должны. Просто княжьи люди у нас нечасто бывают. Интереса-то к ним много. И вопросов. Насущной, посчитай, важности. А уж сейчас – и того пуще. И еще… Если пленников наших вызволить сможете…

– Мы попробуем, – уклончиво прервал его десятник.

Староста понурился. Его сыновья переглянулись, скривившись.

Млада знала, что никаких пленников вызволять они не станут – не для того идут. Самим бы незамеченными остаться, если все-таки доведется встретиться с вельдами.

Староста, похоже, тоже это знал.

* * *

Утром всех разбудил громкий стук в дверь. На пороге стоял Рагдай. Не проронив ни слова, он дождался, пока все соберутся. Млада, скормив Янтарю сухую ржаную горбушку, потрепала его по морде и пошла за остальными. Так же, не размениваясь на пустые разговоры, сын старосты повел отряд по узкой тропе через подсохший за ночь ольховник, теряющий последние листья.

Выбрались на дорогу, обозначенную двумя глубокими, размытыми затяжным дождем колеями, и шли по ней долго, до полудня, увязая по щиколотки в грязи. То один, то другой сапог то и дело угрожающе чавкал, рискуя соскочить с ноги. Млада в очередной раз припомнила недобрым словом насмешки Хальвдана. Опять же, как в воду глядел.

Одно слово Рагдай все-таки сказал. После долгого пути по жесткой сухой траве через сменивший березняк сосновый лес он вдруг остановился, как в землю вбитый.

– Тут.

Идущий за ним Невер огляделся и пожал плечами.

– Значит, дальше сами разберемся.

Сын старосты окинул всех взглядом и тихо добавил:

– Отец-то вам не сказал. Мой дом тоже сгорел, и жену мою вельды увели… Коль их не найдете, на обратном пути деревню нашу вам лучше десятой стороной обходить. Не глядите, что вас никто там пока не тронул.

– Не забывай, с кем говоришь, – предупреждающе буркнула Млада.

– Я помню. Но и другое никогда не забуду.

Рагдай развернулся и твердым шагом пошел прочь. Скоро его коренастая фигура затерялась среди сосен и зарослей жимолости. Кмети еще немного постояли в оцепенении, а потом зашевелились.

– Что скажешь? Здесь хоть что-то осталось? – повернулся Надежа к Неверу.

– Ничего, – вздохнул тот. – Тривичи все вытоптали, а что не вытоптали, смыло дождями.

Он еще раз обошел кругом, внимательно вглядываясь в траву, осматривая оголившиеся кусты.

– Так куда пойдем? – наблюдая за ним, Галаш переступил с ноги на ногу. – Не тащиться же вслепую. Так можно и в самый Холодный гребень упереться, а никого не сыскать.

– Судя по тому, в какую сторону мы шли по дороге и уже в лесу, двигать нужно туда, – Невер выпрямился и махнул рукой на юг. – Будем надеяться, что вельды не петляли по лесу, чтобы запутать преследователей, и в воздухе не растворились. Может, их следы обнаружатся потом. А может, и тропа какая.

Млада подивилась нынешней разговорчивости кметя. Как будто он все эти дни только и готовился, чтобы высказаться. Теперь, глядишь, до самого Кирията молчать будет.

Невер пошел впереди, за ним – Надежа. Галаш последним.

Среди леса то и дело расползались небольшие полянки, сухие, солнечные, заросшие пожухлым клевером или сухим хрустящим папоротником. На одной из них остановились для короткого привала. Но потом снова пришлось углубляться в непросохший еще после дождя лес; лицо облепляла паутина вместе с разморенными от последнего осеннего тепла пауками. Один раз даже пришлось перебраться через чахлую, текущую на самом дне глубокого оврага безымянную речушку. А потом подниматься на крутой пригорок, цепляясь за случайные ветки поваленных тут и там рыхлых, прогнивших берез.

К вечеру спустились в сырую низину, а неподалеку мелькнула между стволов поначалу незаметная, но оказавшаяся вполне четкой и нахоженной тропа. И вряд ли ее тут пробили тривичи. Уж больно в стороне от их деревни. Невер оглядел ее издалека и улыбнулся. Надежа, проходя мимо, одобрительно похлопал его по плечу и снова возглавил отряд.

К тропе решили близко не подходить – просто держать ее в поле зрения. Скоро она совсем ушла вверх, а кмети продолжали двигаться в низине, которая становилась все более влажной. Иногда приходилось обходить затопленные места, отклоняясь в сторону, а потом возвращаться, выискивать глазами дорогу среди пестрой ряби засыпающего осеннего леса.

Темнело. К тому времени все убедились, что тропа не охотничья – сразу видно, что вытоптана копытами многих лошадей. И пора было бы подыскать место для ночлега, но углубиться в лес не успели – позади послышались тихие отрывистые голоса. Надежа поднял руку, останавливая идущих за ним, прислушался. Млада, которая различила отдаленный разговор гораздо раньше него, глянула в сторону тропы, но там, казалось бы, никого не было. Десятник приложил палец к губам и коротко махнул рукой вперед. Спрятались за огромным стволом старой березы, бугрящейся наростами-капами. Отсюда хорошо было видно дорожку наверху.

Голоса становились громче, а затем между стволов мелькнуло пламя факела, который нес воин, идущий во главе небольшого, из восьми человек, отряда. Они не скрывались и никуда не торопились, вели коней в поводу, как будто на прогулку вышли. Только трое последних были верхом.

О чем они говорят, расслышать было невозможно, но и по одному только виду незнакомцев можно было понять, что это вельды. Какими их описал Садко. Да запомнила Млада двенадцать лет назад. И теперь смотрела на них, не в силах отвести взгляда. Внутри, точно второе сердце, билась утихшая когда-то давно ярость. Млада не встречала ни одного вельда все эти годы, не знала тех, кто расправился с ее родителями и остальными родичами, и потому в каждом вельде видела убийцу, который однажды занес меч над головой матери или отца. Чувствуя, что скоро не сможет удержаться от того, чтобы кинуться на кого-нибудь из них, она отвернулась, привалилась спиной к поросшему мхом стволу.

Кмети совсем притихли, только можно было различить их дыхание да разглядеть в сгустившихся сумерках поблескивающие белки глаз. Парни не шевелились, но напряжение чувствовалось в каждом. Они что-то обдумывали или просто ждали, когда минует опасность.

Но тут Галаш осторожно вынул из чехла лук. Млада рванула его за рукав, прошипела так тихо, что ее голос едва можно было расслышать через шелест травы:

– Ты чего удумал, а?

– Перебить их надо, – уверенно ответил Галаш и скинул крышку тула, любовно провел ладонью по черно-белому оперению стрел.

– Надежа, ты тут старший у нас, – Млада повернулась к десятнику. – Может, скажешь что?

– Оставь глупости, Галаш, – продолжая внимательно, как зачарованный, разглядывать вельдов, проговорил Надежа. – Спокойно. Их немного, можно справиться. А старшого в плен взять. Нам язык нужен.

– Он и к лагерю нас проводит, – кивнул Невер.

– А если нас кого ранят? – попыталась Млада учесть все опасности.

– Э, девуля, да ты никак княжьих людей совсем за бестолочей держишь, – фыркнул стрелец и тихо выругался.

– Галаш, – спокойно и отрывисто скомандовал Надежа. – Бегом в тот овраг и прореди-ка вельдов на пару голов.

Стрелец кивнул. Млада недоверчиво проследила, как он, умело прячась за деревьями, пружинистой рысцой проскользнул вперед. Скоро Галаш совсем затерялся в сумерках, обогнув вельдов – только и видно было, как мелькнула гибкая тень и скрылась в неглубоком овраге. Те теперь оказались позади него. Невер и Надежа двинулись следом. Младе ничего не оставалось делать, как идти за ними.

Светлой полосой промелькнула среди стволов быстрая стрела. Замыкающий отряд всадник дернулся и кувыркнулся с седла, хватаясь за древко. Вельды ускорили шаг. Среди них тоже был стрелец, он тут же встал на изготовку, поворачиваясь с натянутой у щеки тетивой вправо и влево. Вторая стрела Галаша вонзилась ему в шею. Но тем кметь окончательно себя выдал. Предводитель резко опустил факел на землю так, что тот не потух, и скомандовал оставшимся, указав острием меча точно в ту сторону, где прятался Галаш. В низину спустились только трое. Одного кметь уложил следующим точным выстрелом. И тут же другого.

Млада на ходу достала из голенища сапога нож и метнула в ближайшего вельда. Попала ему в глаз. Мужик рухнул, покатился по склону.

Галаш отступал, теперь из оврага стрелять ему стало неудобно. Невер мощным ударом сшиб с ног другого вельда. Клюв чекана с громким хрустом пробил тому череп. Последнего перехватил Надежа. Сбоку полоснул его мечом. Вельд споткнулся, зашатался, но развернулся в атаке. Звякнули клинки. Десятник уклонился, шагнул, подныривая под руку противника, рассек ему другой бок и добил косым ударом по животу.

Все замерли, осмотрелись. Предводитель вельдов застыл с боевым топориком в руке, не решаясь кинуться в бой. Только поворачивался то к одному кметю, то к другому.

– Взять его! – бросил десятник.

Парни одновременно шагнули к вельду и, навалившись вдвоем, повязали споро и бесшумно.

– Вот и все, – пожал плечами Галаш и подмигнул Младе. – А ты переживала.

Она скривилась, подошла к убитому ею вельду и с трудом выдернула нож, засевший в его глазнице.

– Надо бы следы убрать, коней прогнать, – озираясь, проговорил Невер. – А то вдруг позже еще кто за этим отрядом пойдет. Тут же все как на ладони. Сразу видно, что не деревенские орудовали.

Сзади подошел Надежа.

– Трупы оттащим с дороги. Галаш, вынь свои стрелы.

На том и порешили. Галаш завозился над убитыми им вельдами. Млада, приглядывая за пленником, вместе с остальными поднялась на тропу. И еще издалека, с юга, услышала топот. Подумала сначала, что показалось – последнее время ей много чего мерещилось. Даже крики на пепелище в Яровом Доре. Но Надежа с Невером тоже напряглись. Звук стал громче, а через мгновение – почти оглушительным.

На фоне еще не почерневшего до конца неба среди темных остовов сосен показались всадники. Кони убитых вельдов заволновались, дернулся тот, которого Млада уже успела взять под узду.

– Уходим, – скомандовал Надежа и пнул факел в лужу. Тот зашипел, изошел едким дымом и погас.

Но их заметили. Всадники пустили коней галопом, и через мгновение уже можно было различить даже в полумраке, что их больше двух дюжин.

Первая стрела только чиркнула Невера по плечу. Он выругался, рванул вбок, оступился и почти скатился с тропы. Несколько всадников спешились, лучник снова выстрелил кметю в спину, остальные пятеро ринулись на Младу с Надежей.

Пользуясь мимолетным замешательством, пленник рванулся из его рук и ринулся в заросли подлеска.

Млада скользящим шагом ушла от удара изогнутым мечом. Выхватила свой, напала сбоку, рубанула вельда по шее и повернулась к другому. Рукоять в ладони дрогнула. Призрачный шепот на древнем, неизвестном языке пронесся над землей. Но никто, кроме Млады, его не слышал. Руны на клинке озарились мягким светом.

Она ударила наступающего вельда наискось, сбивая его только начатый замах. Противник замешкался, глянув на светящийся меч. Замахнулся снова, но напоролся животом на подставленное острие.

Два вельда упали, с поразительной скоростью убитые стрелами Галаша. Последнего Млада ударила из полуоборота по шее, почти снося голову. Теплая кровь брызнула на лицо.

Остальные всадники уже были близко. Слишком много.

– Уходим! – снова рявкнул Надежа.

От удара в бедро, казалось, содрогнулось все тело. Боль полыхнула до паха и колена. Млада хватанула ртом воздух и опустила взгляд. Стрела задела почти вскользь, оставив только глубокий порез. Но ногу все равно будто разодрало на части. Знать, широкий наконечник был.

Позади зарычал раненый десятник.

Млада, сжимая зубы, прижала ладонь к ране, чувствуя, как слипаются от крови пальцы. И бросилась навстречу уже бегущему к ней вельду. Качнулась в обманном движении и походя вспорола ему брюхо. Руны зашлись светом ярче. Хотелось снять перчатки. Невыносимо, до дрожи. Ощутить знакомое жжение на ладони. Но Млада отгоняла от себя назойливый шепот. И ярость, что застилала глаза горячей пеленой. Нельзя. Нужно быть спокойной. Иначе толку от боя будет не больше, чем от погони за мышью в темной комнате.

Она ринулась к наступающим вельдам. Убежать-то отряд теперь не убежит. А вот убить с десяток супостатов напоследок можно. Боль в ноге билась сильнее, вонзаясь в колено зазубренным шипом. Краем глаза Млада видела, как потративший все стрелы Галаш с широким топориком в руке тоже выскочил на тропу. Рубанула по спине вельда, с которым кметь не успел бы справиться, и повернулась к всаднику, уже заносящему меч.

Подсекла его под колено, походя разрезая путлище. Вельд взревел и, заливая бок лошади кровью, грянулся на землю. Млада обрушилась сверху, выпрямилась и всадила клинок ему в грудь. Отклонилась от другого удара и встала. Метнула снова вынутый из сапога нож. Стрелец с застрявшим в груди по рукоять клинком завалился на спину коню.

Лошади убитых вельдов разбегались в стороны, напуганные. Вбивали в грязь копытами мертвые тела. Храпели дико и яростно. Всадники проносились мимо. Звенела сталь. Мужики громко бранились. Колотилась боль в ноге.

Млада, держась за раненое бедро, упрямо огляделась в поисках следующей жертвы. Видела, как теснят Надежу, у которого в боку торчала стрела. Как внизу, по колено в жухлой траве, спотыкаясь об убитых вельдов, отбивается Невер, сноровисто орудуя чеканом. А к ней бежал другой противник, косматый, чернобородый. За ним еще один. Млада схватилась за скрамасакс, с готовностью отвела в сторону меч и шагнула к ним.

Не получится выжить – да и пес с ней, этой жизнью. Наверное, не самое плохое дело погибнуть здесь, среди настоящих княжеских воинов.

В плечо ее ударила вторая стрела, и пальцы сделались тряпочными. Дыхание застряло в груди, точно разрывая легкие, ломая ребра. Едва Млада потянулась к древку, чтобы обломить его, как затрещало в затылке, потемнело в глазах от удара по голове чем-то холодным. Небо погасло. Захлебнулись в низком гуле все звуки. Не в силах совладать с растекающейся по телу дурнотой, Млада шагнула наобум и, оступившись, кубарем покатилась под откос.

Последней вспышкой в голове был с новой силой грянувший грохот битвы и рев вельдов, которые настигли легкую добычу. Сознание Млада потеряла еще до того, как достигла дна низины.

Глава 5

Ленивый ветер чуть покачивал прозрачные занавеси и тяжелый балдахин над кроватью. Ослепительно-желтый закатный свет отбрасывал замысловатую тень от резного окна на округлое бедро девушки, которая лежала рядом, среди смятых вышитых простыней. Ее смуглая кожа казалась бронзовой. Коснись – обожжешься: настолько горяча. Густая и чуть растрепанная, цвета корицы, копна волос девушки светилась огненными завитками. А сверкающие только что утоленным желанием глаза, темные, словно маслины, смотрели с обожанием.

Хальвдан неспешно, по-хозяйски провел ладонью по ее разогретому солнцем плечу вверх, накрутил на палец пушистую прядь. Девушка тихо засмеялась:

– Ты не дашь мне поспать, Альекхам [9], – перевернулась на спину и едва-едва, больше для того, чтобы подразнить, прикрылась тонким покрывалом.

Но она не хотела спать – Хальвдан знал. Каждым движением, словом, взглядом она нарочно поднимала в нем новую волну желания. И он поддавался раз за разом. Он не хотел сопротивляться даже для того, чтобы отдохнуть.

Ее закрытый паланкин стоял внизу, во дворе, спрятанный от посторонних глаз. Потому как, если узнает Вархан, где проводит время его дочь – ничего хорошего не жди.

Но когда они были вместе, то переживали об этом в последнюю очередь.

– Я заберу тебя с собой, – прошептал Хальвдан, медленно, но неотвратимо стаскивая покрывало, сокрывшее от него изгибы безупречного тела девушки. – Поедешь?

Она, не открывая глаз, улыбнулась, поймала его руку и прижалась губами к ладони.

– Поеду, – посмотрела необыкновенно серьезно. – Ты же знаешь, что поеду даже в твои северные земли, если нужно.

– Значит, я пойду к твоему отцу.

– Он не одобрит.

– Все равно пойду. Я не вор.

– Завтра… А сейчас иди ко мне.

Южное тепло трескалось, осыпалось, как пересохшая глина. Плотный сумрак пасмурного утра настырно пробивался сквозь веки. Хальвдан проснулся, почувствовав, как что-то щекочет нос. Он провел по лицу – это был русый локон девчонки, что спала, прижавшись к его боку. Теплая и почти незнакомая. Как же ее имя? Да какая разница…

Хальвдан отодвинулся и перевернулся на живот, опустил ладонь на холодный пол. Это отрезвляло, возвращало в реальный, свободный от хмельного дурмана мир. В виске тихо и назойливо ныло. Пожалуй, вчера в харчевне он слегка перебрал, и даже его стойкое против похмелья тело теперь отказывалось просыпаться, мышцы были словно из войлока. Поганое все-таки у Горяя пиво: совсем он распоясался после того, как в его заведении перестал появляться княжеский воевода. Раньше не позволял себе угощать важного и редкого гостя таким пойлом. А теперь – запросто. Заматерел, страх потерял.

Пойти бы размяться, да не охота.

Медленно Хальвдан снова повернулся к девушке. Тонкое одеяло сползло с ее чуть угловатого плеча почти до самой талии, открыв небольшую острую грудь. Молода, но дело свое знает хорошо. Выдержала ночью злой напор Хальвдана и даже не пискнула. Хотя за те деньги, что были ей обещаны, терпела бы и до утра. Но не пришлось: хмель сделал свое дело. Странно, что вчерашний выбор пал именно на нее. Ведь кругом сновало, помнится, много гораздо более сочных девиц. Теперь сложно было понять, что в ней приглянулось. Лицо почти совсем детское и к тому же некрасивое, тело – ухватиться толком не за что.

Не то что Малуша, хоть та и надоела до оскомины. Но однажды с ней все перестало быть просто. Служанка стала мнить себя едва ли не его невестой, задираться с другими женщинами, а то и с мужчинами. И не столько потому, что потребовал Драгомир, а по собственной воле Хальвдан решил это прекратить.

Возможно, он еще подумал бы, стоит ли поспешно и в столь резких выражениях рвать с женщиной, которая по первому зову готова была согреть его постель, но случилось то, от чего Хальвдан бежал многие лета, как от холеры. И чему поддался так скоропостижно, что и сам поначалу не заметил.

Он постыдно увлекся девушкой, которая, по всему, и знать-то его не хотела, хоть ее безразличие, похоже, относилось ко всем мужам в детинце. Это произошло в тот самый миг, когда он обернулся и первый раз увидел Младу на ристалище. Пришлую девчонку, которая одним взглядом холодных зеленых глаз будто резала на куски и слова не могла сказать без дерзости. К тому же мнила о себе пес знает что. Ловкая, гибкая, как куница, но твердая, как сталь. Криг’хэррэ – по-другому и не скажешь.

Она раздражала его неимоверно. И влекла так, что ломило в мышцах.

Едва не вместо приветствия Млада влепила Хальвдану пощечину да еще и мечом наверняка не отказалась бы пощекотать, если бы не вмешался Бажан. Хотя, чего скрывать – это он заслужил. Потому что повел себя, как последний остолбень. И осознать бы, отступить, присмотреться, но он продолжал совершать одну глупость за другой. А когда вопреки приказу князя и всем мыслимым правилам настоял на том, чтобы отправить Младу в разведку, то и вовсе признал свое перед ней бессилие. А ведь грозился прогнать и даже пытался это сделать. Но она только въедалась в мысли все сильнее. И не покидала их даже после отъезда.

Это было похоже на какую-то хворь. Впору к Лерху идти.

Только вместо этого Хальвдан оказался в харчевне Горяя этой ночью. Хоть не к лицу воеводе, уже давно вошедшему в те лета, когда наследников растят и подают пример отрокам, слоняться по постоялым дворам и искать женских ласк за деньги. За это в городе с утра бабы хорошенько перемоют ему кости. Но вчера ему было плевать. Он самозабвенно глушил в пиве и оголтелом внимании девиц злобу на самого себя да чувство вины за то, что толкнул Младу на опасное задание.

Пожалуй, последний раз он так по-скотски напивался в тот день, когда узнал, что потерял девушку, любившую его, и, наверное, любимую им. Хоть малодушно отказывался себе в этом признаваться.

Орхона. Это имя – то малое, что осталось от нее. Еще упрек ее отца, ариванского вельможи Вархана, который не простит Хальвдана, верно, никогда. И обрывки воспоминаний, пронизанных жарким солнцем. Их за почти шесть лет он сумел загнать в самые далекие уголки памяти. Да и сейчас ни к чему ворошить.

Отогнав от себя неприятные мысли, Хальвдан чуть приподнялся с постели и дотянулся до стоящего на столе резного кубка. Отпил прохладного и вместе с тем горячего ариванского вина, что так кстати привез седмицу назад знакомый купец. Боль в виске чуть унялась. Однако во рту еще остался горько-кислый привкус скверного пива. Пожалуй, хватит на весь день маяться.

Это ж надо – надраться из-за девки! Хорош воевода, что сказать.

Хальвдан резко поставил пустой кубок на стол, но тот покачнулся и, брякнув, упал на пол. Девушка рядом пошевелилась, протянула руку, пытаясь обнять, но не дотянулась. Еще чего! Похоже, возомнила себя невесть кем. В этом все женщины: даже шлюха, и та не спешит убраться после сделанной работы, да еще и ластится спросонья.

Хальвдан встал и оделся под чуть сонным взглядом гостьи.

– Тебе пора, – отстраненно произнес он.

Девушка почему-то обиделась: резко поднялась с постели и с видимым раздражением натянула одежду, наспех заплела косу. Буркнула недовольно:

– Расплатиться не забудь.

– Не беспокойся, не с бродягой ночь провела, – Хальвдан усмехнулся и нарочито громко припечатал на стол несколько серебряных монет. – Этого достаточно?

Девушка бросила на деньги короткий взгляд:

– Да.

И ее лицо тут же посветлело от столь щедрой награды. Пожалуй, ей теперь целую луну отдыхать можно. Хальвдан позвал отрока, чтобы тот вывел девицу из детинца как можно более незаметно. Хотя, как ни скрывайся, а Драгомир все равно узнает. Люди начальника стражи Вигена не дремлют: вездесущие, всевидящие. Запрет на то, чтобы водить в дом шлюх, князь озвучил давно. И до тех пор, пока рядом была Малуша, Хальвдану не стоило никаких усилий его исполнять.

Но вчера настроение было уж очень паршивое, как и все последние дни. А после харчевни он вообще плохо что-либо помнил. Будто не своими ногами до детинца шел.

Когда вернулся отрок, опасения Хальвдана подтвердились. Мальчишка выглядел загнанным и расстроенным.

– Князь приказал явиться в чертог немедля, – отчеканил он и отступил к двери.

– Так уж прям и приказал?.. Немедля?

Отрок с серьезным видом задумался, задрав глаза к потолку, и кивнул, не разгадав издевки в голосе Хальвдана.

– Даже поесть с утра не даст… – нарочито тяжко вздохнул тот и поднялся с постели, где уже успел слегка задремать.

Отрок, наблюдая за ним, пожал плечами. Хальвдан, пытаясь придать себе более подобающий случаю вид, поправил рубаху, застегнул пояс с висящей на нем секирой и, кое-как расчесав пятерней волосы, пошел за мальчишкой. Если князь собирал воевод в зале, а не в своей светлице – значит, дело серьезное. Значит, будут долгие речи, а то и споры.

Драгомир встретил его укоризненным взглядом, но отрешенно молчал, пока отрок не передал, что Бажан тоже вот-вот придет, и не вышел из чертога. По озабоченному лицу князя было заметно, что утро для него началось так же нерадостно, как и для Хальвдана. Он сидел в обитом кожей кресле с высокой строгой спинкой и задумчиво смотрел в пол. Потом искривил губы, видно, от самой неприятной мысли и снова поднял взгляд.

– Я надеялся, что ты не опустишься до такой наглости, Хальвдан, – тихо произнес князь сквозь зубы и добавил еще чуть сдержанней: – Привести шлюху в княжеский дом – на это только ты способен! Долго я еще буду терпеть от тебя подобные выходки? Сначала Малуша, а теперь уж и того хуже! – в его голосе сквозил нарастающий гнев.

Но только зная Драгомира много лет, можно было бы разгадать, насколько он сейчас взбешен. Тем, что князя удалось вывести из себя, Хальвдану можно было бы, пожалуй, гордиться. Уж больно редко кому доводилось это делать. Да только повода для радости в том не было.

Гридни [10] у двери чертога, тоже чуя это, обеспокоенно переступали с ноги на ногу. Однако Хальвдан сделал вид, что не заметил изменений в настроении князя. Лишь посмотрел на него исподлобья и ответил с ленцой, хотя, наверное, стоило бы промолчать:

– Не ярись, кнез. Ты словно старый дед, которому только и надо, чтобы его бок печь грела. Тебе самому не мешало бы наведаться пару раз на тот постоялый двор: девки там одна к одной! – В этот момент улыбка у него на лице, надо думать, была прегнусная. – А что она вытворяла ночью в постели… Куда уж Малуше до нее. А твоей ледышке Гесте – и подавно! Наверное, между ног у нее холодная пещера… Хотя откуда мне знать.

Пожалуй, Хальвдан погорячился с последними словами, но они будто сами собой слетели с губ. То ли из-за похмелья, то ли из-за того, что князь предпочел начать разговор с нападок. Драгомир все это время смотрел на него, удивленно приподняв брови, и постукивал пальцами по подлокотнику.

– Одна к одной, говоришь? – он недобро усмехнулся. – А потом Лерх снова возиться с тобой будет после ночи с очередной харчевенной девкой? Думал, времена, когда ты слонялся по постоялым дворам, давно прошли. Ан нет, ты ж погляди. Голову тебе в последнем походе надуло?

– Издеваешься…

Князь наклонился вперед, произнес почти заговорщически:

– Конечно. Надо же платить тебе твоей монетой. Только так ты, наверное, способен что-то понять, – он помолчал, невозмутимо оглядывая Хальвдана. А потом добавил совершенно спокойным и даже безмятежным тоном: – Еще хоть раз ты приведешь в этот дом шлюху – и женишься на той девице, которую я тебе подберу. Вон, в весях таких пруд пруди. Да хотя бы на первой встречной. И слова поперек не вякнешь!

– Думал, о своем воеводе ты позаботишься лучше, – хмыкнул Хальвдан. – А ты вон как… Первую встречную.

– Твое мнение по этому поводу я спрошу в последнюю очередь.

И Хальвдан знал, что так и будет. Слов на ветер Драгомир никогда не бросал. И не посмотрит на то, что дружат они уже двадцать лет – свесит на него дочку какого-нибудь захудалого старосты при первой возможности. Хотя и знает, что порядочный семьянин из Хальвдана вряд ли выйдет. А девице – и вовсе горе одно.

Лихое нахальство спадало, и на его место пришло обычное в последние дни мрачное безразличие ко всему, что происходит вокруг. Как бы кто ни смотрел, что бы ни говорил.

– Что же, ты теперь будешь постоянно следить за мной? – напоследок огрызнулся Хальвдан. – Я не дитя.

– Да что ты! – Драгомир скрестил руки на груди. – Знаешь, я так и думал до некоторых пор. Только последнее время ты какой-то странный. Точно здоров? Кметя нового из дружины пытаешься вытолкать, хоть девчонка всего лишь поступила с тобой, как ты того заслужил. Надираешься до того, что у тебя память на мои указания отшибает…

– Хватит, – Хальвдан потер висок, нарочито мучительно прикрыв глаза.

Драгомир перешел ту черту, когда превращался из друга и побратима в нудного наставника. Водилось за ним такое. Ругани, конечно, не будет, но потом весь день ходить так, будто окунулся в яму с навозом. И без того несладко.

Князь ехидно прищурился и глянул на только что переступившего порог чертога Бажана. Тот приблизился с его молчаливого разрешения. Оказывается, старик вошел совершенно бесшумно и, наверное, слышал все последние сказанные слова. А потому теперь в его взгляде читалось легкое сочувствие напополам с насмешкой. Так смотрит отец на непутевого сына, укоряя, но надеясь, что тот, наконец, уймется. И Хальвдан от этого чувствовал себя отчитанным отроком, будто не разменял зиму назад четвертый десяток.

– Прости, что задержался, княже, – громко произнес Бажан, резко меняя тему разговора, словно ничего и не случилось.

– Бывает, – бросил Драгомир. – Наверное, ты, в отличие от Хальвдана, слышал, какая весть пришла с утра?

Бажан согласно кивнул. А вот Хальвдан снова почувствовал себя до крайности погано.

– О разведчиках? – уточнил он.

– Нет, – Драгомир качнул головой. – С ними-то как раз все в порядке. Вчера пришло известие от Садко. Отряд останавливался у него на ночевку и отправился дальше по следам вельдов.

– А что, и следы нашлись? – в голосе Бажана послышалось изумление.

И правда, такого здесь, кажется, уже никто не ждал.

– Говорят, нашлись, – Драгомир скупо улыбнулся. – Садко оказался не промах. Кметей он отправил в том же направлении, в котором вельдов искали его люди. Теперь будем ждать их возвращения.

– Если они вернутся… – снова помрачнев, буркнул Бажан, чем вызвал в Хальвдане новый укол совести.

– Я склонен надеяться на лучшее. Деваться нам все равно некуда, иначе стычки с вельдами никогда не прекратятся. По крайней мере, не раньше, чем закончится людское терпение.

– Или кмети у тебя в дружине, – глядя в сторону, добавил Хальвдан, хоть знал, что любой воин для Драгомира все равно что сын. И дорожил он каждым.

Только постоянных неудач в разведке это не отменяло. Случалось так, что отряды из деревенских сотен, отправленные на поиски вражеского становища, просто возвращались ни с чем. После налета на очередную деревню не удавалось найти даже следов вельдов. Разведчики бродили по землям княжества седмицами, заглядывали едва не за каждый куст, но возвращались к посадникам и старостам и только разводили руками. А бывало, что отряды и сами пропадали бесследно. И сколько ни расспрашивай людей в деревнях – ничего толкового никто рассказать не мог. Старосты злились, плевались и чертили в воздухе охранные знаки своих племен, лишь бы напасть с вельдами не коснулась их снова.

Сгинувших отрядов было всего-то ничего, но и это нагоняло на деревенских и дружинников долю суеверного страха. А потому в разведку они особо не рвались. Но в этот раз добровольцев оказалось много. Только и выбирай лучших.

Вот и эта вздорная девица Млада вызвалась, будто вожжа ей под хвост попала, а Хальвдан со злобы подыграл ей. Хоть знал, чем это может обернуться. В этот раз – знал. И прав был Драгомир: нечего новичку делать в разведке. Тем паче женщине.

– А ты бы хоть раз в разведку своих верегов отправил, – ворчливо заявил Бажан после тяжелого молчания. – Знать, они лучше справились бы.

– Оставь, Бажан, – князь, скривившись, поднял руку. – Вереги – те же кмети.

Хальвдан громко хмыкнул. Да, кмети. Только жители княжества, похоже, так не думают. Хотя почти все воины Хальвдана считали здешние земли своим вторым домом, который нужно защищать так же, как и родной край. Но все же люди смотрели на них почти как на врагов, позволяя себе даже осуждать так чтимого ими князя за то, что он приблизил к себе чужеземцев.

Драгомир знал о недовольстве людей и невозмутимо давал им понять, что вереги ничем не хуже дружинников. Но жители деревень и городков не упускали возможности указать тем на их место, что не единожды приводило к стычкам, которые приходилось разнимать самому Хальвдану. Может, поэтому он и не настаивал на том, чтобы вереги шли в разведку.

– Нет, не те же, – задавив внутри вспыхнувшее возмущение, он повернулся к Бажану. – Видно, потому люди в деревнях за своих их и не держат. Все норовят припомнить то, что было много лет назад. Будто мы по-прежнему тут захватчики и грабители. Мой народ творил разное, но мои воины не обязаны по сей день за это расплачиваться.

– Раз уж ты так ратуешь за них, то мог бы получше объяснить своим воинам, что с немерскими мужиками надо разговаривать на их языке. А не лопотать по-своему, – парировал Бажан. – В твое отсутствие в детинце снова едва драки не начались. Что вереги обормоты, каких поискать, что предводитель их…

– Так, хватит! – князь поднялся с места. – Вы мне тут еще подеритесь, а я посмотрю да посмеюсь. Воеводы… тоже мне. Я вас звал не для того, чтобы вы тут склоки устраивали. Нашли время.

Его голос звонко пронесся под высокими сводами чертога. Хальвдан, сжав зубы, упер взгляд в истертый сотнями ног дощатый пол, а Бажан раздраженно провел рукой по бороде, но тоже замолчал. Князь медленно и въедливо смерил взглядом каждого и снова опустился в кресло.

– С вами позабудешь, о чем сказать хотел… – он потер пальцами переносицу и продолжил: – Сегодня утром я получил ответ на свое письмо от посадника города Лерга. Он говорит, что отряд, который был отправлен для сбора дани на юго-восток, у него до сих пор не появлялся.

Бажан поджал губы, видно, в уме прикидывая, сколько минуло времени с того момента, как с поручением князя два отряда по нескольку десятков человек покинули детинец. А было это без малого луну назад. За это время хочешь – не хочешь, а до Лерги доберешься. Хоть пешком. Отряд, отправленный на юг через западный город Ульчиг, уже возвращался, если судить по сообщениям старост близлежащих деревень. А вот второй как в воду канул. Последний след ими был оставлен в древнерском погосте Излом. Затем должен был пройти через стоящую неподалеку от Южного тракта Пастерну, но там его так и не дождались. Сиречь пропал он не доезжая всего-то сто верст до Лерги.

– Местные навстречу выезжали? – после раздумий взглянул Хальвдан на Драгомира.

– Выехали сразу, – хмыкнул тот. – Теперь обоз ищут, но пока не нашли. Просят помочь. Видно, чтобы воины мои не прохлаждались. Ох, не любят свое добро отдавать, каждую кроличью шкурку кмети должны отработать. А ведь все под мое покровительство сами перешли. Никто силком не тянул.

– Но угрожал, надо признать…

– Когда это было.

Хальвдан усмехнулся. Когда бы это ни было, а люди обид не забывают. Не все, но многие. И потому к обязанности платить дань по сию пору они относились если и без открытого негодования, то с большим осуждением – точно. Князя за дармоеда не держали, а вот его дружину – возможно. Не случалось такой осени, чтобы хотя бы в одном селении не вспыхнуло ворчливого недовольства очередными «поборами». Случалось и Хальвдану такое видеть. Но обычно подобные бучи быстро затихали, когда люди понимали, что с многочисленными княжескими отрядами, рассеянными по весям и заставам, им не совладать. Да и зачем? Чтобы потом поплатиться?

– Может, данники [11] задержались где? – пожал плечами Бажан, но в его голосе вовсе не слышалось уверенности.

– Клюкву по болотам собирают, – едко фыркнул Хальвдан, за что получил от воеводы тяжелый взгляд.

Драгомир разделил общее сомнение.

– Задержались… – усмехнулся он. – Это ж как загулять нужно, чтобы так задержаться. Шутки шутками, а нехорошо это. Мало мне забот с разведчиками, которые не знаешь, вернутся или нет, так еще и сборщики дани куда-то провалились. Скоро зима, а еще нужно отправить кметей на север, пока все дороги напрочь снегом не завалило. Слухи идут самые разные. Это никому из нас не на руку.

– Значит, говоришь, лерговчане помощи просят? – прищурился Хальвдан, уже зная, что предложит, дабы оправдаться за свое утреннее поведение.

– Слезами заливаются. Ты же знаешь Вако…

– Если еще местных отправить? – задумчиво проговорил Бажан.

– Эти лисьи морды будут уворачиваться до последнего, – возразил Хальвдан. – Будто ты позабыл, каковы тамошние старосты. Особенно Наяс. Он ведь среди древнеров заместо одного из божков. А теперь, как вельды снова на их дорогах замелькали, так они все там поджали хвосты.

– Все одно к одному, – уперевшись взглядом в противоположную стену чертога, проговорил Драгомир. – Если это происки кого-то из местных, оставить это так я не могу. Сегодня одни откажутся дань платить, отыграются на моем отряде, а завтра остальных не заставишь даже погнутую кочергу отдать.

– Я отправлю своих людей, – Хальвдан неспешно провел по оголовью висящей на поясе секиры. – Прав ты, Бажан, не все же им в детинце бесполезным обозом болтаться.

– Отправляй, – без тени издевки согласился старик, коротко глянув на князя. – Только все ж немерами я бы посоветовал их разбавить. А лучше немерского сотника во главу отряда поставить.

– Ты меня совсем за тугодума-то не держи, – беззлобно улыбнулся Хальвдан. – Уж понимаю, что к чему. Но доля страха деревенским точно не помешает. На то мои люди очень хорошо сгодятся. Думается, что-то темнят древнеры – от них всего чего угодно можно ожидать.

Драгомир только невесело искривил губы на его слова. Уж кому, как не ему, знать, на какое неповиновение способно это племя, считающее себя едва не полноправными хозяевами всего юго-востока княжества. Хотя они и притихли последние лета. А вот поначалу с ними было совсем туго.

– Ладно, Хальвдан. Вместе с Бажаном подберите людей. Один день им на подготовку и сборы – не больше. Не будем рассусоливать: как бы хуже не стало.

Выслушав последние указания, Хальвдан с Бажаном вышли из чертога. Затем разделились без надобности обсуждать еще раз княжеское распоряжение.

День перевалил за середину. Но небо с утра все было затянуто непроглядной облачной пеленой, отчего казалось, что дело уже к вечеру. Моросил привычный в последнее время дождь, и все вокруг, даже камни замка, как будто было пропитано влагой. А далеко на востоке ползли зеленоватые грозовые тучи. Знать, стороной пройдут. Тихо и лениво погромыхивало, и молнии, далекие, точно зарницы, только слабо вспыхивали над лесом.

Вышедший на улицу Хальвдан почти с наслаждением вдохнул свежий, напоминающий о куда менее приветливом погодой Клипбьерне воздух. С утра он не успел даже позавтракать, но его вдруг охватила шальная жажда работы. Непонятно, с каких сил. И даже голова перестала потрескивать от вчерашних похождений. Показалась несусветной глупостью недавняя хандра.

Он дошел до избы, где жили вереги, шагнул внутрь. Проморгался, привыкая к полумраку. Здесь было пусто. И так будет до вечера, пока мастера не дадут разрешения всем заняться своими делами. Вокруг царил обычный для лишенного женского внимания жилища бардак. Неаккуратно убранные после сна лавки, лежащее тут и там оружие, щиты, непонятного назначения веревки и тряпки, похожие на небрежно брошенные порты. Даже седло нашлось в углу, будто там ему самое место. Надо бы устроить парням хорошую выволочку. У свиней в лохани, небось, и то чище.

Хальвдан же почти отвык от подобного беспорядка с тех пор, как перестал постоянно ходить в походы и поселился в княжеском доме. Хотя в те времена таких изб у них, на Клипбьерне, и вовсе не водилось. Не привечал конунг войско рядом с собой. Каждый жил на своей земле, пахал землю, сеял, рыбачил в Нейре, а то и вовсе уходил на долгие седмицы в море. А сбирались все по первому зову правителя или вождя рода.

И в тесноте боевого драккара, где не каждому в шторм удавалось укрыться под навесом, им с братом Сигнаром было ничуть не хуже, чем в теплой избе. Немало походов они успели пережить вместе. Ходили летом на запад через море, привозили домой богатую добычу из каменных святилищ.

И если бы Сигнар не связался по молодецкому скудоумию с конунговой дочкой Гестой, то и сейчас, возможно, был бы рядом. Но нет. В какой-то миг молодая рыжеволосая девица стала для него важнее всего, что составляет жизнь верегского воина. Хальвдан смирился, надеясь, что блажь со временем пройдет, Сигнар перестанет пропадать в покоях Гесты, куда ему заходить было строго-настрого запрещено. Не потому, что дочь конунга не могла стать его женой, а просто потому, что со свадьбой-то они не торопились. Только встречаться наедине тайком – кто узнает – сраму не оберешься. Хальвдан знал обо всем и как мог прикрывал брата.

Потом нагрянул Драгомир – и все провалилось к бесам собачьим. Геста вмиг позабыла о Сигнаре, будто о наряде, из которого выросла. А тот крепко осерчал на князя. И плыть с Хальвданом в Кирият наотрез отказался. Последний их разговор запомнился, верно, на всю жизнь.

– Сигнар, не дури! Мы – все, что осталось от нашей семьи. Мы должны держаться вместе, – Хальвдан пытался придать своему лицу как можно более невозмутимое и строгое, подобающее старшему, выражение, но ему с невероятной силой хотелось влепить брату крепкую затрещину. Как в детстве, когда одного подзатыльника хватало, чтобы его вразумить.

Но Сигнар смотрел с непониманием и возмущением, будто Хальвдан нес несусветную околесицу. Упрямый мальчишка! Давно ли цеплялся за его штанину, боясь отойти на шаг, и робко просил поглазеть на его первую боевую секиру, подаренную конунгом… Давно ли со всем рвением внимал боевым урокам?

А теперь считал себя взрослым и мудрым, не смотри, что бреется раз в седмицу. Да и то потому, что бороденка растет уж больно плешивая. С такой воину ходить один стыд.

– Что ты мне прикажешь делать там, за тысячу миль от дома? Драгомир никогда не сделает меня воеводой, а быть твоей тенью и одним из сотен твоих воинов я не хочу! – Сигнар с упреком смотрел на Хальвдана, словно тот был виновен во всех неурядицах брата. – Мне надоело, что все сравнивают меня с тобой. Хватит!

Хальвдан прошелся по комнате, которую, казалось бы, еще не так давно делил с братом, пока она не стала им тесна, постучал пальцами по оголовью секиры, пытаясь унять поднимающийся внутри гнев. Похоже, свобода и интрижка с дочерью Ингвальда совсем затуманили Сигнару голову. Теперь хоть в лепешку расшибись, но он будет стоять на своем. И считать себя правым.

Сигнар следил за ним взглядом и хмурился, будто силясь понять, что еще может от него услышать. Снаружи раздался приглушенный плеск волн, качающих ладью новоиспеченного князя Драгомира. И уже теперь Хальвдан знал, что пойдет на нее один. Но все никак не мог сдаться.

Этот разговор повторялся не единожды, но убедить в чем-то Сигнара не удавалось. И вот теперь на рассвете следующего дня намечалось отплытие, многие воины пожелали отправиться за Хальвданом, которого считали своим вождем. Но брат по-прежнему упрямился.

– Ты не можешь быть одним из сотни. Я уверен, Драгомир со временем оценит твои умения и воздаст соразмерно с ними.

– Со временем? – Сигнар усмехнулся. – Боюсь, это время никогда не настанет. А Ингвальд ценит меня. Еще несколько лет, и я стану при нем уважаемым хевдингом, возможно, правой рукой – ярл Ходурт стар, ему понадобится замена.

Что ж, Сигнар всегда был честолюбив. Но в честолюбии ли дело? Геста… Хальвдан с удовольствием схватил бы ее за белую шею и погрузил головой в холодные воды Нейры. Чтобы разом избавить всех от этой подлой девицы. Теперь из-за нее он теряет брата: Сигнар не поедет туда, где будет видеть, как Геста становится женой другого мужчины, рожает ему детей.

– Как хочешь, – ледяным тоном произнес Хальвдан; его утомил этот спор, и доводы иссякли. – Я тебе не нянька.

Больше Сигнара он не видел. Много воды утекло с тех пор. Вереги пообвыклись в Кирияте, и море, верно, снилось им теперь гораздо реже – твердая земля под ногами стала милей. Хоть иногда они еще роптали, что живут слишком уж спокойно – не мешало бы и в поход сходить. Тем лучше: поручение князя их взбодрит, заставит снова вспомнить, что они нужны.

Наконец в избу вошел Вагни, за которым Хальвдан походя отправил отрока.

– Хва скьеддэ [12], Хальвдан ярл? – прозвучал за спиной его голос.

Улучшившееся было настроение испортилось снова.

– Сколько раз я вам говорил, чтобы в детинце вы разговаривали по-немерски? – Хальвдан резко развернулся к сотнику. Тот даже слегка отпрянул. – Уж ты-то, Вагни, должен выполнять мои приказы в первую очередь!

– Так я думал…

– Если бы ты хоть немного думал, то не допустил бы стычек с кметями. Бажан бубнил сегодня так, что стены тряслись. Вы сюда, думается, не для того приехали, чтобы с дружинниками мериться, у кого кулак тяжелее?

Вагни набычился, отвел взгляд. Сам-то, небось, в первых рядах верегов на драку науськивал.

– Не за тем же ты меня позвал, чтобы отчитать, как отрока?

– Нет, но, похоже, вам придется многому еще поучиться. А больше всего тому, как жить бок о бок с немерами без ссор. Хоть, если быть честным, зим рядом вы прожили уже достаточно. А нужно это, потому что вы отправитесь вместе в поход. Завтра.

– За каким драугром [13]? – вяло возмутился сотник.

– А за тем, что это приказ кнеза. И мой. Нужно помочь местным узнать, куда делся отряд кметей, которых отправили для сбора дани на юг до Лерги. Выбери толковых парней и предупреди, чтобы вели себя тихо. Иначе со мной разговаривать будут, ежели чего.

Вагни, подавив вздох, кивнул и пошел к выходу.

– И уберите эту помойку, в конце концов! – добавил Хальвдан ему вдогонку. – А то спать на улицу всех выгоню.

Сотник только плечом дернул.

Но к вечеру в избе верегов стало чисто. И в который раз детинец охватила легкая лихорадка сборов в дорогу, которая коснулась даже тех, кто никуда не уезжал. Немеры тоже оказались не рады тому, что им придется отправляться в путь с верегами. Однако ни те, ни другие возражать в открытую не решались – видно, Бажан достаточно веско поговорил и со своими людьми. Никогда еще между мужчинами из столь разных родов не чувствовалось такого напряжения. Но к их чести, они держались. А к концу сборов и вовсе можно было видеть их вполне мирно обсуждающими предстоящий поход.

Утром, наградившим Кирият очередным затяжным дождем, отряд из двух десятков человек, как и было условлено, под предводительством немерского сотника, отбыл за ворота.

А на следующий день от старосты Садко прилетел голубь с запиской. В ней парой слов говорилось о том, что трое из четырех разведчиков погибли в стычке с вельдами, не дойдя до их лагеря.

Глава 6

Где-то вдалеке отбивал дробь дятел. Сначала этот звук был тихим и как будто вплетался биением сердца в плотную душную тьму, что спеленала Младу, точно излишне заботливая нянька. Но он нарастал, становился тверже, к нему примешались другие голоса леса: шорох ветвей и травы, постанывание сосновых стволов и полусонное чириканье пичуг. Похоже, светало. В ноздри постепенно пробивался свежий, чуть влажный воздух. А во рту пересохло, гортань слиплась, казалось, намертво. Млада сглотнула липкую слюну и поморщилась, пошевелила неудобно вывернутой рукой – вроде не сломана.

А затем уже загнанными до самых костей гвоздями напомнили о себе ранения. И в темени словно забилась деревянная колотушка. Млада пошевелилась снова. Села, упираясь здоровой рукой в сырую, прохладную землю. И открыла глаза. Все вокруг покачивалось и плыло, перед взором вздрагивали цветные пятна. Штанина прилипла к раненому бедру, насквозь пропитанная кровью, в правом плече торчал солидный обломок древка стрелы. Сам же наконечник засел чуть наискось и как будто резал плоть изнутри. Зазубренный – доставать будет сложно и болезненно.

Млада посидела немного, пока не замерла круговерть леса, отыскала рядом на земле меч и попыталась встать. С первого раза не вышло. Она ругнулась, собралась с духом и попробовала снова. Покачнулась, схватилась за шершавый ствол сосны, ругнулась еще раз – крепче. Сил почти не было – видно, потеряла прилично крови. Но сейчас раны были только чуть влажными. Она, спотыкаясь и кляня вельдов, поковыляла из низины на тропу. По пути заметила брошенный Галашем пустой тул и тут же – лук. А потом нашла и самого стрельца: он лежал ничком в траве, все еще сжимая в руке топор. И даже сквозь мутную пелену Млада видела – не дышит. Но она упрямо опустилась на колено и перевернула кметя на спину. Спереди он был иссечен точно стальным бичом. Мертвые глаза неподвижно смотрели в пустоту.

В таком же виде нашлись на тропе Надежа с Невером. Следопыт, похоже, держался и отступал дольше всех, а потому пострадал сильнее. В его спине торчали две стрелы с бурым оперением. Млада невольно опустилась рядом с ним – коленями в намешанную с кровью, вздыбленную грязь.

Паршиво. Как же паршиво все вышло.

Она замерла, держась за раненое плечо, глубоко дыша, стараясь побороть давящую изнутри дурноту. И только несколькими мгновениями позже осознала, что́ кололо ее неестественностью, чуждостью произошедшего больше, чем гибель трех сильных кметей.

Вокруг не было ни одного тела вельдов.

Млада осмотрелась раз и другой – и верно. Все походило на то, будто кмети в безумии зарубили сами себя. Неужто вельды оказались столь заботливы, что забрали тела собратьев в лагерь? Быть того не может! Но другого объяснения не находилось.

Ну и пес с ними.

Млада медленно поднялась на ноги и, пошатываясь, снова ушла в глубь леса. Она и хотела бы убрать с тропы мертвых кметей, но в первую очередь нужно было заняться собственными ранами. Сваленные в кучу дорожные мешки нашлись на том месте, где их оставили. Млада взяла свой, порылась в нем и перво-наперво крепко перетянула раненое бедро, скрутив чистую тряпицу жгутом. Для начала достаточно.

В мешке Надежи она нашла запасной нож. Побродив по округе, нарезала с молодых сосенок достаточно сухих веток. А потом не без труда развела костер в том самом овраге, откуда недавно стрелял Галаш, не слишком заботясь, что ее могут заметить с тропы. Нападут – все равно одной не выжить. Если же тащиться далеко в лес – можно потерять силы. А там и заплутать. Тоже мало хорошего в ее-то нынешнем состоянии, когда гудящая от удара голова была почти пуста, разум только вяло отзывался редкими мыслями, а ноги подкашивались едва не на каждом шагу.

Млада чуть посидела в тепле и, согревшись ровно настолько, чтобы бойчее шевелились заледеневшие пальцы, достала мешочки с перетертыми в порошок травами: тысячелетником и зверобоем. Обстругала и расщепила на одном конце тонкую осиновую веточку. Сжав зубы, медленно воткнула ее в рану на плече – вдоль древка, чувствуя, как раздвигается пробитая мышца. Снова поплыло все перед глазами от боли; потекла кровь. Млада перевела дух, одними губами произнося проклятия. Тонкой полоской ткани она крепко примотала веточку к древку, зажмурилась и дернула.

Вмиг ее прошиб пот, а затем и озноб. Дыхание застряло в горле вместе с глухим криком. Окровавленный обломок стрелы – благо, вместе с наконечником – выпал из ослабевших пальцев.

Млада уняла скакнувшее в галоп сердце, присыпала рану порошками из трав, чтобы не воспалилась и быстрее заживала, а затем перевязала чистой тряпицей, насколько возможно это было сделать одной рукой. После этого занялась бедром – оно пострадало гораздо меньше.

Донельзя измученная, она переоделась в запасные рубаху и штаны, с сожалением глянула на дыру в почти новом нагруднике из плотной дубленой кожи, купленном в Ариване перед отбытием на север. Его изготовил мастер, с которым Младу познакомил в свое время Наставник. Как раз перед тем, как покинуть ее. Будто знал, что умения старого ариванца ей еще пригодятся.

Запив завтрак глотком воды, Млада затушила костер и снова двинулась к тропе. Тело сопротивлялось, требовало оставить в покое, но нужно было заставить его работать. Иначе так ляжешь – и никогда больше не сдвинешься с места.

Закусывая от боли губу и потея, точно раб в копях, Млада оттащила тела кметей с дороги, укрыла за кустом можжевельника, привалив найденным поблизости лапником. Взяла из их мешков только воду и еду – остальное оставила в том же схроне. Мысленно она обещала себе, что расскажет на обратном пути старосте Садко о том, где искать погибших парней. И попросит провести обряд погребения честь по чести. Они это заслужили.

Все это время ни на мгновение в голове не возникло мысли о том, чтобы повернуть назад, дойти до Ярова Дора и спокойно передохнуть там, пока не затянутся раны. Что-то подсказывало, что нужно спешить, идти по еще четким следам вельдов дальше, иначе потом будет поздно. Исчезнут вместе с тропой, затеряются в лесу, хоть это и казалось полнейшим вздором.

Она шла, держась дороги, стараясь ни на миг не выпускать ее из виду. Но надежды на себя было мало. То и дело Млада впадала в безразлично-потерянное состояние, когда переставала видеть кругом хоть что-то. Но потом брала себя в руки. Тогда она увереннее и тверже впечатывала шаги в подсохшую землю, прислушиваясь к звукам, пытаясь различить даже самые незначительные, чтобы сохранить связь с миром и собой. Назойливым шепотом в голове крутилась мысль: «Отдохнуть». Плечо и бедро невыносимо жгло, будто кто-то вкручивал в раны раскаленные кинжалы.

К полудню тропа сделалась шире, перестала петлять между деревьев и покатилась под гору. Идти стало легче. Млада приободрилась. По ее подсчетам до Холодного Гребня оставалось еще около пяти суток пути по прямой. Хорошо бы лагерь вельдов встретился раньше – Млада вовсе не была уверена, что способна протянуть так долго. Но какова вероятность того, что именно затерянная в лесу дорога ведет туда, и встретятся ли они снова на этой «прямой» – лучше было не думать. Однако почему-то Невер был уверен, что тропа нахожена вельдами, хоть взялась будто бы из ниоткуда. Оставалось только поверить ему.

Как бы Млада ни подгоняла себя, а привалы делать приходилось. Правда, вставать после них с каждым разом становилось все сложнее. К вечеру растревоженная нога почти отказывалась шевелиться и будто бы горела огнем. Плечо беспокоило меньше, но забывать о себе не позволяло. Обращай Млада на это чуть больше внимания, идти совсем не смогла бы. Кровь из ран все же сочилась, хоть и вяло – это чувствовалось по тому, как намокают повязки. И оттого мало-помалу уходили силы.

Темнело скоро, как обычно это бывает осенью, уже переступившей равноденствие. Млада гнала себя дальше, пока в состоянии была видеть тропу в стороне. Но споткнувшись раз и другой о корни, задумалась о поиске места для ночлега. Она уже собралась было уйти дальше в лес, чтобы ее костра не было видно с дороги, как померещился между деревьев широкий просвет. Мелькнул и погас, будто светляк. Млада ускорила шаг, продолжая держаться в тени орешника.

Свечение стало ярче, лес поредел, а потом и вовсе сменился молодой, высотой едва в человеческий рост, сосновой да березовой порослью. Более высокие деревца сплошняком были вырублены – и теперь из земли торчали только тонкие, пахнущие смолой пеньки. Осторожно раздвигая ветки, Млада продралась сквозь перелесок и остановилась, когда перед взором развернулась во все стороны обширная, заросшая разнотравьем поляна. Ее даже можно было назвать лугом – потому как противоположная стена леса высилась далеко на юге, почти в версте отсюда. А между ними раскинулся пестреющий шатрами и палатками, точно горсть цветных камушков, лагерь. Границы его тонули во мгле поздних сумерек, что становились гуще с каждым мгновением. Доносился до слуха неразборчивый шум. Повсюду горели костры, маленькими темными фигурками сновали люди. Царящее там оживление напоминало какой-то праздник или гуляние.

Млада не могла точно разглядеть, кому принадлежит становище, как ни присматривалась. Но уже колыхнулась в голове догадка – почти уверенность – вельды. Хорошо они укрылись здесь, удобно. Река недалеко. Только странно, что ни разу никому не удалось найти столь обширного лагеря. Может, развернули они его здесь недавно? Хотя деревьев уже много на дрова извели.

Однако сколько на пригорке ни стой, а толку от этого будет мало. Хочешь – не хочешь, ближе подбираться надо. Млада окинула взглядом луг, выискивая путь, которым незаметно и достаточно легко можно было бы подойти к лагерю. Глядишь, рядом с ним придется провести весь следующий день, значит и кой-какое укрытие понадобится. Она так долго, как можно было, кралась молодым перелеском, достаточно близко подходящим к границе становища, пока шум не стал громче.

Оглядевшись, Млада вышла из укрытия, попыталась на ходу сосредоточиться, дабы оставаться для всех незаметной. Нужно только накинуть на себя будто бы невидимую завесу, скрадывающую от посторонних глаз, рассеивающую внимание. После долгих тренировок это всегда удавалось легко. А теперь стоило только обратиться внутрь себя, как снова боль перебивала нужный настрой.

От обуявшей ее досады Млада остановилась, глубоко и зло вдохнула воздух, щекотный от запаха разогретой на солнце за день травы.

Сзади послышались голоса и шуршание шагов. Млада присела, чуть согнув колени, оглянулась – дозорные. Четверо. Она тут же упала на живот в заросли созревшего репья и медленно, пятясь, постаралась отползти дальше, чтобы мужики не натолкнулись точнехонько на нее.

Скоро стало можно разобрать отдельные слова дозорных – и тогда Млада окончательно убедилась в том, что становище вельдское. Она чуть приподняла голову, чтобы разглядеть мужчин получше, но неловко шевельнулась, удерживая сползший на раненое плечо мешок. Показалось, слишком громко прошелестела трава, что-то треснуло. Смех и разговоры тут же стихли, будто обрубленные ножом. Млада припала к земле, чувствуя, как застучала кровь в висках. Дозорные приглушенно обменялись парой фраз, один, подняв факел повыше, двинулся в ее сторону.

Млада прикрыла глаза, пытаясь унять сверлящую боль в плече и ноге. И словно из вздрагивающего над раскаленным песком марева перед взором возникла фигура Песчаного Ворона.

«Раны не должны тебя беспокоить, даже если они будут. Но если ты станешь тенью, ран не будет никогда, ибо нельзя ранить бесплотного врага. Ты должна оставлять за пределами своего тела и разума все, что может тебе помешать. Ты – камень, который ничего не должно трогать, который не чувствует боли и переживаний. Но ты и песок, изменчивый и текучий. Который скользит сквозь пальцы и смешивается с бесчисленными песчинками в пустыне. Разве одна песчинка замечает другую?»

Млада сжала кулаки от злости на саму себя, на свою внезапную неуклюжесть. Разве она забыла все уроки? Разве перестала быть грюмнерэ? Той, которая может пройти перед носом самого бдительного стражника так, что тот не заметит ее и не услышит. Той, которая способна добраться до самой недоступной цели легче и быстрее, чем любой другой арияш.

Нужно только успокоиться…

Бухало сердце в ушах, но все тише и медленнее с каждым мгновением. По телу разливалась приятная, спокойная прохлада. Все вокруг менялось. Замирало в неподвижности застывшей капли смолы. Чувства обострились. Кажется, неподалеку пробежал какой-то зверь, чуть задев ветку. Ухнул в чаще филин. Сорванные с берез листья ворохом пролетели над головой и опустились в траву с мягким шелестом. Один скользнул по щеке.

Млада пыталась представить себя каплей в реке, солнечным лучом в дневном свете, пером в крыле птицы, летящей высоко в небе. Забылись боль, усталость и бессилие – потонули во всепоглощающей глубине и единстве окружающего ее плотного, будто кисель, ночного мира.

Шаги дозорного приблизились. Млада открыла глаза и положила ладонь на рукоять скрамасакса. Вельд остановился, наступив на край ее плаща – можно было хорошо разглядеть узор на его сапогах. Недоуменно он огляделся, беззвучно пошевелил губами, а потом обернулся на товарищей и крикнул:

– Кажись, нет никого!

– Ну и возвращайся тады…

Вельд, будто из упрямства, постоял еще немного и ушел.

Млада полежала недолго, пока дозорные совсем не скрылись в темноте. И только потом заметила, как онемели пальцы на рукояти ножа. Однако не стоило дожидаться, пока дозорные вернутся или пройдут другие. Она поднялась, надвинула глубже капюшон плаща и снова пошла к лагерю.

По дороге попадались еще дозорные, но ни один даже не поднял на Младу взгляда. Она без труда минула их, мягким шагом прошла вдоль ровных рядов вельдских шатров, маленьких, иногда кособоких – и больших, рассчитанных на значительную ватагу. Они будто бы лучами сходились к середине лагеря. Воины не обращали на нее никакого внимания, словно она была одной из них, хоть и отличалась разительно. Мужчины, все как один молодые и крепкие, сидели у костров, разговаривали и смеялись. Другие сновали кругом, но неосознанно обтекали Младу, как река – попавшийся на пути остров.

Ни женщин, ни детей не было видно. Значит, лагерь военный – и тем больше беспокоило, насколько он огромен и как много здесь людей. Точно в оживленном городе.

Окончательно погасло небо. Костров стало больше. Вельды зашевелились суетливее, будто ведомые единым приказом. Двинулись к центру становища, куда Млада добраться еще не успела, неспешно его исследуя. Похоже, там намечалось что-то важное, судя по тому, как скоро мужчины побросали дела. Она пошла вместе с обхватившей ее толпой.

Над головами идущих впереди вельдов вырастала верхушка огромного, богатого, в сине-белую полоску шатра. К нему неровными линиями и сходились все остальные, окружая кольцом на почтительном расстоянии. Млада прекрасно понимала, кто живет в нем, хоть знала о том человеке только понаслышке. Там их предводитель и жрец известного одним вельдам бога. В налетах на деревни, если верить россказням, он участвовал редко. Но едва появившись хоть где-то, застревал в памяти людей получше занозы. А потому боялись его едва ли не больше, чем всех вельдов вместе взятых. Поговаривали, он колдун.

Что ж, возможно. Млада верила в колдовство ровно настолько, насколько довелось столкнуться с ним в жизни. Ее страха перед вельдским жрецом это не увеличивало. А омерзение, пожалуй, только приумножало.

Зайти бы внутрь и удушить его. Голыми руками. Не марать клинков проклятой, отравленной неуемной жестокостью кровью. Выплеснуть ненависть ко всему его роду. Болезненную, сумасшедшую. Сжимать его горло сильнее, чтобы немели пальцы. Чувствовать, как жрец царапает ей запястья, пытаясь содрать ладони со своей шеи. Смотреть, как его лицо наливается кровью, угасает жизнь в глазах. А потом уйти и больше никогда не возвращаться. Ни сюда, ни в Кирият.

Но после бесконечных размышлений по дороге в столицу Млада поняла, что убийство жреца не выход, хоть, наверное, и поможет сдержать вельдов на время. Нет, нужно дотянуться до каждого, всем, кому можно, вспороть брюхо, чтобы не осталось даже семени, способного прорасти вновь.

Толпа вдруг замерла, расползлась в стороны. Млада же протолкнулась дальше и увидела перед шатром наспех сколоченный деревянный помост. Справа от него торчали вбитые в землю колья, к которым были привязаны молодые женщины и совсем юные девушки. По всему – пленницы из Ярова Дора. Они молчали и озирались. Грязные, ободранные, взлохмаченные. Широким кругом охватывая шатер, помост и пленниц, оттесняя в сторону зевак, горели костры. И отсветы их вздрагивали, колыхались, превращая тени людей в беснующееся в дикой пляске племя. Под помостом был разложен хворост – похоже, его собирались сжечь.

Полог шатра откинулся. Мелькнул огонь горящего внутри факела. На помост вышел жрец. И отвлекись на мгновение – можно было бы подумать, что он возник из самой ночи. Его длинные одежды темно-синего сукна, расшитые красной нитью, почти стелились по земле. А черные, до плеч волосы оттеняли бледность лица, которая в свете костров казалась нездоровой. Жрец был молод, на вид чуть старше Млады, и резкими чертами похож на хищную птицу. Его цепкий, холодный взгляд шарил по толпе, тонкие губы кривились от ведомого только ему презрения.

Он недвижимым изваянием постоял, дожидаясь, пока вокруг не станет неестественно, ужасающе тихо, и вскинул руку, указывая на пленниц.

От толпы отделились двое вельдов и споро отвязали одну из девушек. Взяв ее под локти, повели на помост. Пленница вырывалась и кричала сорванным голосом, но затем, будто скованная безразличием, замерла. На ее измазанных то ли копотью, то ли землей щеках блестели мокрые дорожки слез. Девчонка вздрогнула и затравленно огляделась, повторяя, как в бреду: «Пожалуйста, пожалуйста…»

Млада стиснула пальцы на рукояти меча, храня спокойствие. Пусть и вспомнилась просьба Садко об освобождении пленниц. Да, это чья-то дочь или молодая жена, но возьмись Млада спасать ее и остальных женщин – все пойдет прахом.

Жрец внимательно оглядел девушку, удовлетворенно улыбнулся. А затем громко и отчетливо обратился к остальным. Говорил он много и вдохновенно, обещая новую жизнь и блага, что ждут на исконно вельдских землях, откуда их прогнали соседи. А Млада только перебегала взглядом от одного лица к другому. Вельды слушали жреца спокойно и молча. Почтительно. Но постепенно нарастали издалека сначала тихие, а потом все более неистовые возгласы. И вот толпа заволновалась, загомонила.

Жрец замолк. И достал из складок одеяния изогнутый, будто бы черненный чем-то кинжал. Свет костров нехотя пробежался по темному матовому лезвию.

Пленница вскрикнула.

– Не бойся, – от проникновенного голоса жреца по спине пронесся озноб. – Это великая честь, – он почти ласково провел клинком по щеке девушки.

Затем разрезал ее длинную, до щиколоток, рубаху от ворота до бедер, и та соскользнула на бревна. Жрец оценивающе, без тени сожаления – будто свиную тушу на прилавке мясника – осмотрел пленницу и вновь обратил взор к толпе. Поразмыслил и указал острием кинжала на кого-то, очевидно, приказывая подняться к нему. Вельды послушно расступились. На помост медленно, едва не спотыкаясь, вышел мальчишка лет пятнадцати. Непохожий на остальных вельдов, как живая, трепещущая рыбешка на мертвую, уже тронутую душком. Он угрюмо оглядел родичей и остановился подле жреца. Недовольно дернул головой, когда тот потрепал его по черноволосой макушке.

Жрец вкрадчиво проговорил что-то, склонившись к мальчику. Без улыбки, с выражением непомерной благости, столь неуместной на хищном лице. Млада, непонятно зачем, вслушивалась, пытаясь хотя бы в его тоне уловить суть.

Весь вид юного вельда красноречиво говорил о том, что пламенные речи жреца вряд ли трогают хоть какие-то глубины его души. На миг он показался даже старше своих лет: такая решительность проступила на его остром, скуластом лице. Но ее тут же заменил почти детский испуг. Вельдчонок повернулся к пленнице, глянул на нее мрачно и обреченно.

Девушка безуспешно пыталась прикрыть руками наготу. Она смотрела на него с мольбой, надеясь, что тот внезапно воспротивится приказу волхва. Толпа одобрительно гудела. Мальчишка заозирался, словно решая, в какую сторону ему броситься бежать, но затем, помедлив еще немного, потянулся к завязкам на штанах.

Млада отвела взгляд, но невольно снова обратила его к помосту.

Пленница коротко вскрикнула, когда парень взял ее на глазах у разгоряченной толпы, сначала несмело и медленно, а затем двигаясь все быстрее. Пленница зарыдала в голос, дернулась, но вельдчонок зажал ей рот, наклонился ниже и что-то сказал над ухом. Тихо, успокаивающе. Млада не видела его лица в этот момент. Но девушка, будто поверив ему, слабо кивнула и замолчала, хоть и продолжила беззвучно всхлипывать.

В стороне рвалась, выкручивая связанные руки, женщина – видимо, ее мать.

Наконец вельд крепче прижал запястья пленницы к бревнам, напрягся всем телом и остановился.

Тут же жрец грубо оттащил его, перехватил девушку за подбородок, запрокидывая голову, и одним точным взмахом вскрыл ей горло. Брызнула кровь. Крик матери рассек гул толпы. Пущенная кем-то стрела темной полосой мелькнула в дрожащем свете и воткнулась ей меж ребер. Затем еще одна. Женщина дернулась и замолчала, безвольно повиснув в путах.

Кровь багровым ручейком потекла по груди убитой девушки, животу и закапала на бревна помоста… Пленница последний раз хватанула ртом воздух и обмякла. Жрец разжал пальцы, позволив телу упасть.

Млада вздрогнула, моргнула – будто пришла в себя. Точно сама только что убила человека, и постепенно ее накрывало осознание этого. Как в первый раз.

Сердце гулко ухнуло в груди. Кольнуло в плече, словно кто-то ткнул в рану пальцем. Млада повернула голову и встретилась взглядом с парнем, все еще растерянно стоящим на помосте. Он ошалело шевельнул губами. Млада резко развернулась и пошла прочь, расталкивая вельдов, а им по-прежнему не было до нее никакого дела. Как полыни в поле, которую колышет ветер.

Скоро она вырвалась из шумной толпы, спешно прошла между шатров, петляя, и покинула лагерь. На время затаилась в молодом сосняке и последний раз оглядела становище, отмечая расположение, возможные пути подхода и прикидывая, сколько же там может быть воинов. Пожалуй, стоило бы задержаться тут и до утра, понаблюдать, обойти его кругом, но кто знает, какую суматоху способен поднять тот мальчишка. Пока было тихо, погоня не началась. Но дожидаться момента, когда уходить будет поздно? Нет, с ее ранениями слишком велика опасность попасться, если не выиграть время.

Поправив дорожный мешок, Млада углубилась в лес, пошла осторожным, но широким шагом, раздумывая над тем, как поступить дальше. А ведь можно вернуться к становищу утром, коли будет тихо. Столько всего еще не мешало бы узнать!

Вскоре она убедилась, что вельды не преследуют ее, а потому позволила себе пойти медленнее и оглянуться. Лес обступал кругом, храня безмолвие, огни костров уже давно скрылись из виду. По небу, ясному весь день, сейчас бежали рваные, подсвеченные с краев оскудевшим месяцем облака. Ветер оглаживал голые верхушки берез и пушистые – сосен. Шелестел можжевельник и орешник.

Лесу все равно, кто укрылся в нем, ему безразличен любой путник, каковы бы ни были его намерения. С высоты вечности не видать мимолетных теней, что мелькают среди столетних стволов. Хотела бы Млада оставаться такой же безучастной ко всему. Но до сих пор перед глазами стоял жутковатый и непонятный ей обряд вельдов.

Она прошла еще немного, остановилась, пытаясь осознать таящуюся внутри тревогу. И будто в подтверждение ее услышала позади чужие шаги. Тут же она бесшумно скользнула в сторону и укрылась за широким стволом сосны. Прислушалась. Преследователь приближался быстро, шел торопливо, неаккуратно: трещали сучья, попадающие под его ноги, и непростительно громко шелестела присыпанная листвой трава. Кто-то заполнил весь лес шумом, от которого почти закладывало уши. Если бы он был охотником, то вся дичь уже разбежалась бы на много верст вокруг.

Но тот, кто сейчас шел за Младой, не охотился на нее. И он был один.

Млада осторожно достала из ножен скрамасакс, медленно выглянула из-за дерева. И почти не удивилась, когда сквозь темноту рассмотрела того вельдского мальчишку. Он оглядывался по сторонам, иногда приостанавливался и прислушивался, будто боялся упустить что-то важное. В руке его был факел, который вельдчонок, верно, еще не решился зажечь. Однако с поразительной точностью парень направлялся в сторону Млады, словно чуял ее след.

Она вновь скрылась за изрубленным складками стволом, и только мальчишка поравнялся с ней – перехватила его рукой поперек шеи. Приставила скрамасакс к горлу. С глухим стуком упал в траву факел.

– Кто еще с тобой?

– Нет никого! Я один, – ответил вельдчонок и напрягся струной.

Однако его голос звучал ровно и уверенно. Тонкий подросток. Даже если бы захотел, то не смог бы навредить. Перерезать ему горло, да и дело с концом. Еще не хватало силы и время на него тратить.

Млада сжала его шею сильнее. На этот раз мальчишка почти пискнул:

– Пусти! Я не собирался нападать на тебя!

– Зачем ты меня преследовал?

– Возьми меня с собой! Прошу тебя.

Млада тихо хмыкнула.

– Да ты, верно, из ума выжил, сучонок. С какого перепугу?

– На деревенскую ты не похожа, – вцепившись в ее предплечье и пытаясь чуть освободить горло, затараторил мальчишка, будто чуял, что его время на исходе. – Оружие у тебя не то, одежда. Значит, из дружины князя. За вельдами вы гоняетесь давно. Потому я могу быть тебе полезен.

Вот, значит, как. Не то глупость, не то откровенность вельда сбивали с толку. Только последыш не учел, что полезнее мертвого вельда быть ничего не может. И Млада уже надавила лезвием скрамасакса на его шею сильнее, как вспомнила указание Надежи о том, что нужно взять языка. В Пекло все! – мелькнуло в голове. Но Млада непомерным усилием воли все же удержала дрогнувшую в смертельном движении руку.

Она неспешно убрала от горла мальчишки нож, продолжая держать его другой рукой. Твердым движением провела вниз по телу парня. Обрезав тренчики, отбросила далеко в сторону обнаруженный на поясе изогнутый меч. Клинок только и потонул во мгле вместе с ножнами. Вельд повернул голову, провожая оружие взглядом. Млада его одернула. А потом ощупала с другого бока. Больше ничего при нем не оказалось.

Она подсекла мальчишку под ноги, и тот рухнул на валежник. Хрустнули ветки. Неожиданное падение вышибло воздух из его легких, и он закашлялся. Млада достала из дорожного мешка веревку, несколькими быстрыми движениями связала вельду руки за спиной и усадила, привалив к дереву. Медленно села перед ним на корточки.

– Кому ты сказал, что я была в лагере?

– Никому, – поспешил заверить ее мальчишка, мотнув головой. – Я никому не сказал. Мне просто… нужно уйти с тобой. Один – боюсь.

А с вооруженной незнакомкой, получается, не боится. Странный. Парень вздохнул, не отрывая взгляда от лица Млады, и осторожно попытался дотянуться плечом до того места, куда еще мгновение назад ему впивался нож.

И что ж с ним делать-то? Недавнее желание расправиться с вельдчонком на месте ослабело, и Млада, поборов злость на все его племя, теперь пыталась рассуждать трезво.

– Когда они тебя хватятся?

– Может, утром… Может, позже. После обряда я сразу сбежал. Если меня и хватятся, то не пойдут искать.

А вот это уже подозрительно. Что за человек не пойдет искать пропавшего родича? Только, пожалуй, зверь какой.

– С чего вдруг? Почему они не пойдут тебя искать?

– Отцу все равно, – парень помолчал. – И остальным – тоже. Можно я пойду с тобой?

Вот заладил, мысленно вздохнула Млада, продолжая сквозь темноту рассматривать мальчишку. Не сами ли вельды послали его вслед за ней? Но не выглядел он тем, за чьей спиной стоит могучая родня: слишком испуган, слишком умоляюще смотрит. Как будто и впрямь по собственной воле хочет уйти из опостылевшего лагеря.

– Разве тебе все равно, куда идти? И зачем? – Млада небрежно ковырнула острием скрамасакса рыхлую землю, продолжая, однако, краем глаза следить за мальчиком.

– Все равно, – едва слышно произнес вельд. – Я не хочу стать похожим на отца. И не хочу жить с теми, кому только и надо, что убивать. Мне нужно уйти. Как можно дальше.

– Чем же тебе так не угодил твой отец?

– Мой отец – жрец, вождь племени, – чуть поразмыслив, признался парень. – Я только наполовину вельд. Мать была пленницей и умерла родами. А может, отец ее убил… Он на многое способен. Я видел.

Сын самого жреца! Все обернулось как нельзя более удачно, если парень не брешет. Но коли жрец захочет вернуть отпрыска, могут возникнуть проблемы. Стало быть, надо уходить как можно скорее. И разумнее все-таки будет мальчишку взять с собой, чем прирезать в лесу.

Млада даже невольно ухмыльнулась, но, вспомнив про свои ранения, снова помрачнела. Вдобавок к этому, болезненно толкнулась в бедре кровь.

– Очень трогательная история… – кисло заметила она и поднялась в полный рост. – Но откуда мне знать, что ты точно окажешься полезным?

– Я много знаю! – возмутился парень и заерзал на месте, будто муравьев ему в штаны кто насыпал. – И, если ты правда дружинник, расскажу все. Только не бросай меня тут и не убивай!

Млада промолчала. Тянуть время дальше становилось опасно и бессмысленно. Уже глубокая ночь, пора бы и отдохнуть, но еще не мешало бы отойти от лагеря подальше. А то так даже факела не зажжешь. Зараза.

Вздохнув, Млада схватила парня под мышку и поставила на ноги. Раз уж так вышло, она доставит его в Кирият, отдаст воеводам, а там пусть они с ним разговаривают. Пусть хоть на куски режут – а ее долг перед князем будет исполнен.

– Что ж, идем, коли не шутишь.

Она намотала на ладонь длинный конец веревки, которой обвязала руки парня, подтолкнула его в спину, и тот двинулся вперед, спотыкаясь в темноте о корни и ветки.

– Что это был за обряд? – нарушила возникшую тишину Млада. – Часто они проводятся?

Вельд коротко оглянулся, будто вопрос застал его врасплох.

– Раз в шесть лун. Мы должны принести Хозяину подношение в виде крови пленника, – холодно ответил он, явно не желая о том разговаривать.

Но Млада безжалостно продолжила:

– Хозяин? Кто он?

– Кажется, у него много имен. Это бог или дух. Отец не рассказывал подробностей. Да и не хочу я знать. Сегодня он решил, что мне пора становиться мужчиной. А тут появилась ты. К тому же… – мальчишка помолчал и добавил вдохновенно, будто не шел связанным: – Это знак, точно! Вот чуял ведь! Раньше я боялся, а теперь… Обрыдло все.

– Раз ты против обрядов своего рода, то почему исполнил приказ отца? Ведь знал, что будет с девушкой после того, как ты закончишь.

Вельд ссутулился.

– Знал.

– Тогда почему?

– Да ты знаешь, что было бы, если бы я ослушался?! – он запрокинул голову и невесело хохотнул. – Откуда тебе знать… Наверное, меня высекли бы до полусмерти. А я хочу жить. Но не среди них. Может даже, назло отцу.

– Хорошо же он досадил тебе, раз ты сбежал из лагеря, сверкая пятками, – ядовито проговорила Млада. – Учти только, что я не обещаю тебе безопасности и защиты. Возможно, у тебя еще будет повод пожалеть о том, что решил пойти за мной…

Вельдчонок смиренно понурился. Вдруг словно свежая мысль озарила его голову. Он встрепенулся и неловко оглянулся через плечо:

– Как тебя зовут?

Млада снова толкнула его в спину:

– Иди молча, а!

– Но я же все равно узнаю, – похоже, он улыбнулся при этих словах.

– Если доживешь до того момента…

Дальше они продолжили путь в молчании. И стоило только перестать отвлекаться на мальчишку, боль вновь вернулась, рана на ноге начала кровоточить. А когда при очередном шаге подогнулось колено, Млада решила, что с нее хватит. От лагеря они ушли достаточно далеко, можно и остановиться до утра. Вельд хотел помочь набрать хвороста для костра, но она не стала развязывать ему руки – какой бы хилый ни был, а так спокойнее. Она привязала мальчишку к дереву, сама собрала хворост, вырыла в земле неглубокую ямку и развела в ней огонь.

Приглушенный свет озарил небольшое пятно травы вокруг. Вельдчонок тут же с любопытством уставился на Младу. И вдруг помрачнел на мгновение – даже губы побелели. Но, пытаясь скрыть это, он бодро произнес:

– Ты красивая.

Млада, заметив перемены на лице мальчишки, чуть наклонилась к нему и прошипела негромко и угрожающе:

– Я не советую набиваться ко мне в друзья: это не сослужит тебе хорошей службы. Даже половины вельдской крови в тебе хватит, чтобы я прикончила тебя не раздумывая, если ты будешь мне сильно докучать. Уяснил?

Мальчишка и вовсе напрягся, даже обиделся как будто:

– Я только сказал правду.

– Часто именно за правду снимают голову с плеч, – Млада подбросила в костер еще одну ветку. – Ложись лучше спать: завтра с рассветом мы идем дальше.

Парень постарался поудобнее устроиться у костра, хоть веревка ему и мешала. Млада посидела еще немного, озираясь и прислушиваясь. До сих пор не верилось, что погони так и не будет. Да и вельдчонок, похоже, большой опасности не представлял. Незаметно выкрасть у нее оружие или даже подобраться близко ему не удастся. А потому Млада тоже легла на расстеленное покрывало, подкинув дров в костер. Когда она закрыла глаза, услышала только, как мальчишка шепнул:

– Меня зовут Рогл.

Глава 7

Костер уже потух, и осенний холодок начал заползать под одежду. Лес хранил предрассветную тишину, а прозрачный туман окутывал землю, пробираясь между деревьев белесыми змеями. Едва ощутимо с запада веяло болотом. Млада проснулась давно, но еще некоторое время лежала, глядя на тонкую струйку дыма, что поднималась над кострищем. Затем встала, поморщившись от пронзившей, кажется, все тело боли, поворошила угли и разожгла огонь вновь.

Убедившись, что Рогл еще спит, она отвернулась, расшнуровала нагрудник и спустила с раненого плеча рубаху. И тихо выругалась, поразившись тому, насколько плохо выглядела рана под повязкой. Вокруг нее расползалось синеватое пятно с черными прожилками, которые доходили уже до шеи, груди и лопатки. Кровь едва сочилась, странно темная и вязкая, будто успевала свернуться еще на исходе. Но это не было похоже на заражение. Тогда что? Стоило слегка надавить на кожу рядом с отметиной, как в голове вспыхнуло горячим, а в горле поднялась волна тошноты.

Млада прикрыла глаза, посидела, пытаясь унять боль, а затем снова присыпала рану теми же порошками и перевязала. Что бы это ни было, снадобья вряд ли помогут. Слишком паршиво смотрится. Лишь бы дотянуть до Ярова Дора, а там можно и помощи попросить.

Еще раз взглянув на вельдчонка, Млада спустила штаны, чтобы осмотреть ранение на бедре. Кровь не текла. Вот только такое же темное пятно растеклось уже до колена. Неужто отравление? Тогда почему убивает так медленно? Обычно отравленное оружие рассчитано на скорое поражение врага, чтобы далеко не убег. А тут… За прошедшую ночь стало хуже, но до смерти все же далеко. Авось, и лекарю показаться доведется, если протянуть еще без малого седмицу в пути.

Млада, шипя от неприятного жжения, начисто перетянула тряпицей бедро.

– Ты ранена?

Она едва не вздрогнула и моментально натянула штаны.

– Ты очень наблюдателен, – выдавила она, кинув в сторону Рогла уничтожающий взгляд.

Интересно, как долго он уже за ней подсматривает? Нажила себе новую заботу, будто других не было. Может, и стоило избавиться от него еще ночью. Кто с уверенностью скажет, будет ли от вельдчонка толк по прибытии в город? Может, просто голову ей морочит. А вот и без того нерадостный путь до Кирията излишне любопытный мальчишка мог изрядно подпортить.

Тот же не выказал и доли смущения. Упираясь локтем в землю, он сел, устало покосился на веревку, которой был привязан к молодой сосне.

– Отец, наверное, мигом бы тебя вылечил, – зевая, произнес парень. – Однажды он рассказывал мне, что спасал людей от самых разных хворей. И ран.

– Он не очень-то похож на лекаря.

– Может, и врал, – согласился Рогл. – Сам я ни разу не видел, чтобы он лекарствовал. Обычно – наоборот.

Помолчали.

Млада рылась в дорожном мешке, выуживая оттуда свертки с едой. Хлеб из одного пришлось выбросить: его тронула влага и плесень. Зато вяленая свинина пахла так же хорошо, как и в первый день. Рогл, сбегая из лагеря, понятное дело, даже вещей с собой не взял, что уж говорить о припасах. Только то, что было на нем, да оружие. А ведь собирался в путь, который будет длиться боги ведают сколько. На что надеялся – кто знает. Даже Младу он мог и не найти, хотя чутье у него, надо признать, недюжинное. Шел за ней, как по дороге.

– Ты выживешь? – спросил вдруг мальчишка. Словно глиняный горшок о голову разбил.

Млада медленно подняла на него взгляд.

– А ты уже прикопать меня в овражке собрался?

– Нет! – испуганно вытаращил глаза Рогл. – Просто та рана на ноге… Плохо выглядит. И правда, надо бы лекаря какого.

– Ты, погляжу, умный такой, аж оторопь берет! – еще сильнее разозлилась Млада. – Да и откуда тебе знать, с какими ранами живут, а с какими нет? Что ты успел повидать за свою жизнь? Смерть, страдания? Может быть, ты видел, как твоих родичей убивают на пороге собственного дома? Могу поспорить, самое страшное ранение, которое с тобой приключалось – это порез на подбородке, когда ты первый раз брился.

Рогл неосознанно дернулся, но связанными руками никак не смог бы дотянуться до тонкого шрама, который Млада заметила еще накануне. Придав своему лицу невозмутимый вид, вельдчонок пожал плечами.

– Наверное, я повидал гораздо меньше, чем ты.

Еще бы. Млада хмыкнула и снова погрузила руку в мешок.

– Вот, значит, и не лезь не в свое дело. Хоть я и ранена, а быстро тебя нагоню, коли дашь стрекача. Уж поверь. Не ногами, так ножом.

Рогл сглотнул. И слова больше не сказал все то время, пока они утренничали.

Глядя, как дымит забрасываемый землей костер, Млада решила, что сегодня развяжет мальчишке руки. Так они будут двигаться гораздо быстрее. А время сейчас значило для нее очень много. Чувствовала она, как разъедает ее изнутри что-то нехорошее, темное. И ощущение это со вчерашнего дня только усилилось.

Рогл внезапному освобождению, кажется, больше удивился, чем обрадовался. Даже недоверчиво проводил взглядом веревку, которая мгновение назад стягивала его запястья. И его благоразумия хватило на то, чтобы дальше тоже идти молча.

Утренний туман рассеялся, слизнуло ветром дымку с неба, и косые солнечные лучи прорезали плотный полог сосновой хвои. Пахло осенью, пряно, душно и тревожно. Млада постоянно оглядывалась, все еще ожидая, что вот-вот их нагонят вельды. Но, видно, насчет безразличия родичей Рогл не преувеличивал. Вокруг было тихо. Только с чириканьем шныряли между ветвей стайки синиц.

День лениво катился к полудню. Шли бодро. Стараясь не показывать слабости, Млада не отставала от идущего впереди Рогла и постоянно держала ладонь на рукояти скрамасакса. Вельдчонок это видел. Но и без того сбегать, похоже, не собирался.

Они вышли к небольшому подсохшему за лето болотцу, почти сплошняком заросшему клюквой, усыпанной, как брызгами крови, крупными, налитыми сочной мякотью ягодами. Рогл почти на ходу быстро набрал горсть. И Младу угостил, как бы она ни кривилась. Чуть горьковатые ароматные ягоды бодрили, придавали сил. И смутно напоминали о давно прошедших временах детства. Когда-то Млада ходила с друзьями за клюквой на болотце не так далеко от Речной деревни. Страшно подумать, как давно это было. И дело не только в прошедших летах.

Они еще не успели минуть бугристую прогалину, как вдруг затрещал где-то в глубине леса валежник. На юге, откуда и шли. Рогл остановился, вопросительно оглянулся на Младу. Она ухватила его за локоть и рванула в укрытие – за почти прозрачный без листвы куст волчеягодника.

Треск приблизился. Млада вгляделась между деревьев, но пока ничего не увидела.

– Соврал ты, значит, паскудник, – прошипела она на ухо мальчишке. – Голову я тебе отчекрыжу, будь уверен, если это родичи твои.

Но тот замотал головой, ответил так же приглушенно:

– Я не врал! Я думал, они не поедут.

– Тихо!

Рогл тут же закрыл рот, опасливо поглядывая на Младу. Но прислушавшись внимательнее, она поняла, что это не люди и не лошади. Через лес продирался огромный зверь, видно, чем-то напуганный или разозленный. Он несся широкими шагами напролом, не разбирая дороги, прямо через кусты и невысокий ольховник. Лес вокруг будто замер, остался только оглушительный треск веток, топот и громкое, плотное дыхание.

И еще через мгновение на поляну ввалился громадный черный тур. Он фыркнул и остановился, медленно повернул массивную голову, увенчанную широко расставленными, в четыре, а то и пять локтей рогами. Мелькнул белый ремень на загривке. Душно пахнуло коровником.

Рогл рядом напрягся, даже отпрянул, но Млада удержала его. Такому зверю лучше на глаза не попадаться, хотя он и так наверняка их чует, только если не нападать на него – зла не причинит. А коли побеспокоить, затопчет – не заметит. Не зря в холке высотой со взрослого человека. Ноги мощные, да и весит столько, что одним ударом копыта хребет переломит.

Затаились. Но против воли сердце билось часто-часто. Сам вид величественного хозяина леса вызывал уважение и трепет. Редко таких встретишь. Повезет, если один раз за всю жизнь.

Бык постоял еще немного, зыркая красноватыми глазами по сторонам и помахивая хвостом, а затем прянул ушами, развернулся и с тем же трескучим шумом скрылся среди деревьев.

Но Млада с Роглом, не сговариваясь, еще немного посидели в укрытии, пока не стало совсем тихо. И в следующий миг лес снова наполнился обычными звуками. Мальчишка наконец пошевелился и выдохнул.

– Знаешь, мне бы оружие какое не помешало. Зря ты выкинула мой меч.

Млада только усмехнулась и подтолкнула его: выходи, мол.

– Думаешь, против тура твой меч поможет? Его и волки-то стерегутся.

Рогл неопределенно повел плечами.

– Да просто отбиваться в случае чего. Если какой другой зверь попадется? Или разбойники?

– Если тебя сожрут дикие звери, я не буду плакать, уж поверь, – с усмешкой произнесла Млада, идя за ним. – Давай пошевеливайся. У тебя еще хватает наглости просить у меня оружие! Достаточно того, что я развязала тебе руки, вельдский вымесок!

Рогл кивнул, помрачнев, и зашагал быстрее. Но его молчание было обманчивым. И недолгим. Сильно, видать, при виде тура струхнул. На Младу один за другим посыпались вопросы. Слушать его постоянную болтовню оказалось немногим лучше, чем разговоры девиц в детинце. Млада чувствовала себя так, будто ее изводила назойливая зубная боль, но терпела, стараясь не срываться попусту. Время от времени приказывала Роглу замолчать, но того хватало ненадолго.

Наверное, так же чувствовал себя Наставник, когда Млада ушла с ним из дома. Болтливая девчонка, постоянно донимающая расспросами. А уж в разговорах Наставник был не силен: случалось, из него сутками не удавалось вытянуть хотя бы пары слов. Только серьезные черные глаза с золотыми искрами следили за Младой неотрывно. И потому ей долго казалось, что Наставник старый, насколько старым мог быть для девочки двенадцати лет мужчина, старше ее вдвое. Но это ощущение прошло. Наставник приглядывался к ней долго, прежде чем окончательно согласился обучать своему «ремеслу». Наверное, если бы он решил, что Млада не годится в арияш, то избавился бы от нее без сожаления в каком-нибудь лесу. Совсем так же, как она еще ночью хотела избавиться от Рогла.

Первое, чему начал учить ее этот загадочный человек – это молчанию.

«Слова – пыль, которую можно пустить в глаза кому угодно. Но то, что истинно сохранит тебя и твою жизнь, это молчание. Молчаливый враг всегда страшнее, чем тот, кто много болтает. Далеко не все люди покупаются на слова. И словами можно проложить себе путь к смерти гораздо быстрее, чем держа язык за зубами».

И Млада старалась не говорить ничего, когда это не требовалось. Но ушло много времени, прежде чем они с Наставником научились понимать друг друга вовсе без слов.

Для обучения же Рогла такому умению и вовсе не было ни времени, ни сил, ни желания. А потому мальчишка пытался завести разговор при каждом удобном случае. От его былой настороженности не осталось и следа, будто он не был пленником, а вышел на прогулку. Рогл безуспешно пытался выспросить у Млады хоть что-то: начиная с ее имени, заканчивая тем, куда они направляются.

Вот же пустобрех, каких поискать!

И Млада упрямо молчала, борясь с желанием дать вельдчонку хороший подзатыльник.

Днем снова захмарило, а к вечеру пошел дождь. Шли, пока в сумерках можно было разглядеть хоть что-то, а потом остановились на ночевку. На этот раз Рогл помог с костром, сбегал до журчащего по каменистому дну среди травы ручья, чтобы набрать воды. За что получил право не быть связанным на ночь.

В этот раз Млада почти не спала. В ноге горячо билась боль. То пробегала по бедру жгучая волна, то костенели мышцы, заставляя ворочаться с боку на бок. А сырое промозглое утро не принесло облегчения, к тому же, кажется, начался жар. Млада то и дело касалась пылающего лба, а только на востоке забрезжили первые лучи зари, прокляла тот момент, когда пришлось вставать, чтобы идти дальше. Вот клюква сейчас как раз пригодилась бы. Надо было набрать впрок.

Дождь продолжал моросить, как шальной.

Млада старалась не сбавлять шага, но уже к середине дня успела тысячу раз отправить в Пекло деревню, которая все никак не хотела появляться впереди. Подумала даже, что они ходят кругами. Но вот промелькнула в глубоком овраге знакомая речушка, и на душе стало светлее. Осталось немного.

Рогл всю дорогу до Ярова Дора с подозрением косился на Младу, но ни разу не спросил, как она себя чувствует. Возможно, опасался. Или попросту ему было все равно. С чего бы пленному вельду о ней беспокоиться? Да Младе и не нужны были его жалость или участие. Как бы много он ни болтал, как бы ни пытался втереться в доверие, а все равно – враг. Сучье племя… И вовсе не было уверенности в том, что не выкинет ничего по дороге.

Только к вечеру за окраиной леса развернулись черные пашни, а рядом – утыканный избами холм.

Млада припустила быстрее до дома старосты – так, что теперь Роглу пришлось ее догонять.

Садко гостей на ночь не ждал. Сдержанно он выслушал краткий рассказ о том, как погибли кмети, недоверчиво глянул на вельдчонка, который на всякий случай укрылся за спиной Млады, а потом проговорил тихо:

– Кметей мы погребем, как нужно. Завтра отправлю деревенских. Честно – не верил, что вельский лагерь вы все ж таки найдете. Уж больно долго мы его искали, – он оглядел лицо Млады, наверное, бледное и блестящее от нездоровой испарины, и добавил: – На ночь у меня останьтесь – нечего снова до погоста тащиться. Погода мразевая, пахоту даже пришлось прервать.

И как будто невзначай за вечерей жена Садко, тихая и незаметная, словно тень, поставила перед Младой кружку горячего отвара на малине. Та кивком поблагодарила ее и еще долго грела пальцы о глиняные стенки, пока питье чуть-чуть не остыло.

Рогл, готовый, видно, от неловкости сжаться до размеров мыши, безмолвно сидел рядом, ерзая на месте. А Млада под пристальным взглядом старосты размышляла, как быть дальше. Впереди еще пять дней пути, а силы уходят с такой скоростью, что того и гляди повалишься под куст и больше не встанешь. Без помощи никак не обойтись, ведь нужно, чтобы Рогл обязательно добрался до детинца. Иначе все псу под хвост.

Млада подняла глаза на Садко. Тот с готовностью выпрямился, посмотрел вопросительно.

– Ты, Садко, отправь весточку князю, – проговорила она, отпив из кружки пахнущий летом отвар. – Напиши, что парни погибли. И что мне… нужна подмога. Пусть вышлет навстречу кметей. Можно даже одного. Пересечемся с ним на дороге – далеко в лес я теперь уж не пойду.

Староста выслушал, согласно качнул головой.

– Князю я и так писать собирался, раз уж тут такое вышло. Просьбу твою укажу. А теперь идите отдыхать. Парнишка твой, вон, скоро лбом о стол треснется.

Млада возражать не стала.

За ночь жар разжал тиски, а к утру совсем полегчало. Вот только раны лучше выглядеть не стали – почернели еще больше. Но, удивительное дело, замечать боль Млада уже почти перестала – настолько свыклась. Да и деваться-то особо некуда. Не ко времени себя жалеть и хворать в постели.

Янтарь и снаряженный для Рогла жеребец Надежи уже ждали во дворе. Конь, кажется, был рад видеть Младу: тут же ткнулся мордой ей в плечо – поприветствовал. Она сделала знак помятому со сна вельду садиться верхом. Без промедления мальчишка ловко запрыгнул в седло. И сразу же выправилась его осанка, появилась даже некая горделивость – парень явно чувствовал себя на своем месте. Он погладил шею коня и что-то тихо ему сказал, а тот спокойно прислушался к словам нового всадника.

Последний раз поблагодарив старосту, выехали, легким галопом промчались по деревне, распугивая дворовых собак, и нырнули под полог леса.

Скоро Млада поняла, что удержаться в седле ей будет сложно. Толком сжать колени она не могла, а чтобы приподняться в стременах – и вовсе нужно было приложить столько усилий, сколько не отнял бы путь пешком. Однако верхом, как ни крути – быстрее.

Бо́льшую часть времени ехали рысью. Каждое новое утро забираться в седло Младе было все труднее. К тому же жар вернулся. Ее то бросало в дробящий зубы озноб, то словно окунало в кипяток. Раны заживать никак не хотели, даже не затягивались – и продолжали сочиться той же отвратительной черной жижей. А порошки, сдерживающие воспаление, закончились.

На третьи сутки пути Млада невольно начала высматривать впереди кметей, которых по просьбе Садко князь должен был отправить навстречу. Но дорога была пустынной – неизвестно, к добру или худу. А всадники появились только к вечеру четвертого дня. Тогда было пасмурно, а оттого особенно сумрачно. Сосны, которые перемежались здесь с вязами, недвижимо стояли в плотном влажном и остро пахнущем преющей листвой воздухе. Вот-вот снова грозился зарядить дождь.

Млада смотрела под ноги коня, а в гудящей от снова обхватившего ее жара голове было пусто, как в общинном погребе перед летом.

– Это дружинники? – спросил Рогл, выдергивая ее из полузабытья, в котором она находилась со вчерашнего вечера.

Вскинув голову, Млада прищурилась, пытаясь придать четкость зрению. Нет, это были не кмети. Девять верховых приближались с севера, но одеты были как любые деревенские. Посконные штаны, кожаные поршни поверх забрызганных грязью онучей и по случаю промозглой погоды, граничащей с заморозками – плотные плащи.

– Нет. Похоже, охотники… – Млада сглотнула противную горькую слюну.

И верно: мужчины были вооружены луками. Кто-то – охотничьими копьями с широкими тяжелыми наконечниками: на крупного зверя. И неожиданно впереди всех показался сын старосты Ждан. Чуть постарше Рогла, он выглядел сейчас совсем взрослым. Видно, среди ровесников его уважали, а он держал себя соответствующе. Завидев Младу с вельдом, парни зашумели, загомонили, но навстречу не поспешили. Только все, как один, вперили в них неподвижные взгляды.

Кольнуло нехорошее предчувствие. Раз охотники так далеко от деревни, но еще без добычи, то настроение у них, наверняка, не из лучших. Пока всадники не подъехали ближе, Млада повернулась к вельдчонку и проговорила тихо:

– В случае чего – беги. Доберись до деревни, езжай к старосте Ратибору. Его изба в середке, у вечевой площади. Меня не жди. Попросишь о помощи, скажешь, что тебе надо в детинец. Если ты и правда хочешь попасть в город.

Млада говорила и сама сомневалась, что в одиночку Рогл решит пойти к князю. Не было ему веры. Дай волю – сбежит, поди, а там и следов не найдешь. Но почему-то она чувствовала, что предупредить надо.

– Зачем? – недоуменно дернул бровями вельд.

– Просто сделай так – и все.

Охотники поравнялись с ними.

– Вот встреча, так встреча! – Ждан подъехал ближе и остановил коня.

Млада потянула поводья и сделала знак Роглу встать позади нее.

– Я тоже не думала тебя здесь встретить, Ждан.

– Так вот, – сын старосты качнул копьем, – говорят, в наших местах видели тура. С три дня назад. Мы и решили поохотиться. Не встречала? Тура-то?

– Встречала, – кивнула Млада. Парни удивленно переглянулись. – Только далеко. На юго-западе, у тривичей.

– Гон у них, – вздохнул Ждан. – Вот и носятся. Злые они в это время, но так даже интереснее, – он немного помолчал. – А остальные кмети где?

– Твое дело каково? Задержались. Скоро нагонят.

Ждан недоверчиво усмехнулся, приподнялся в стременах, заглядывая Младе за спину.

– А это кто?

– Пленник, – Млада скучающе обвела взглядом медленно погружающийся в сумерки лес.

– Это вельд, что ли? – гаркнул кто-то из мужчин. – Вельдский крысеныш?!

– Как хотите его называйте, а я должна мальчишку доставить в детинец. Князю и воеводам. Так что некогда мне с вами досужие разговоры вести. Удачи на охоте.

Млада тронула пятками бока Янтаря, но Ждан, повернув коня, преградил ей дорогу.

– Ты постой, постой, – он снова оглядел Рогла. – Это что же, ты вельда даже не связанным везешь? Он что, друг тебе?

– Думаю вот с утра, чего у меня свербит в кишках… – прищурилась Млада. – А это, оказывается, я с тобой посоветоваться забыла, как мне пленника везти. Посторонись!

– Э, нет, – сын старосты качнул головой. – Мы разобраться хотим. А то вдруг ты на ночлег с этим выродком у нас в деревне остановишься? А там за вами остальные вельды приедут, чтобы его вызволить. Беду на нас навести хочешь?

– Они ж полдеревни сожгут! – выкрикнул кто-то за его спиной.

– И пленников заберут, а то и перебьют всех! – отозвался другой голос.

– Нечего вельдчонку в нашей стороне делать!

– Верно!

Будто камнями закидали. Ждан слушал товарищей, и от горячей поддержки его губы все сильнее расплывались в гаденькой ухмылке. Давно, видать, за туром гоняются – притомились уже. Теперь им любую добычу подавай, а вельд – чем не развлечение? И повод оправдаться перед старшими, что зверя изловить такой оравой не сумели.

– Вот что, – внимательно оглядев свое копье с толстой перекладиной на древке, изрек Ждан. – Ты вельда нам отдай. Негоже лихо-то привлекать на наш род. Не видели мы кочевников – и видеть не хотим. Нехорошо это.

Будто по его приказу, остальные парни начали медленно заходить с боков, окружая. Кто-то потянулся к луку, кто-то удобнее перехватил копье или топор.

– От как… – громко хмыкнула Млада, оглядывая их. – Значит, у княжеского дружинника решили пленника забрать, – и повторила отчетливо: – От как…

Любой, кто хоть что-то смыслил в угрозах, мигом разгадал бы ее в тоне Млады. Но Ждан только состроил еще более значительный вид.

– Сама подумай, если не к нам, то в Кирият вельды попрут. А там всяко за нас возьмутся.

– А ты, вижу, от одной мысли о вельдах хвостом затряс? Придумал себе чудище под лавкой, которого и нет вовсе. Подумай лучше о том, что будет, когда я доложу воеводам, как ты мне препоны на пути строить вздумал! Что убил мальчишку, который о вельдах мог рассказать много полезного. Или меня тоже убьете и в лесу запрячете?

Только ее слова до ушей деревенских, похоже, уже не долетали. Недобро сверкали глаза парней, хищно белели зубы из-под приподнятых в оскале губ. Ждан двинул на Младу. Остальные продолжили смыкать кольцо.

– Тебя – не трону. Я с тобой за одним столом ел, – глухо проговорил Ждан. – Поэтому лучше не стой на пути.

Она ударила Янтаря пятками. Едва не вспенив грязь копытами, тот сорвался с места. Млада развернула его, успела проскочить между деревенскими. Рогл, гикнув, рванул за ней, а потом – в другую сторону. Парни разделились. Часть кинулась за вельдом, несколько – за Младой. Пригнувшись к шее Янтаря, она оглянулась. Круп коня Рогла промелькнул среди сосен. Кто-то пустил ему вслед стрелу, но та ударила в дерево. За первой стрелой полетели еще. Но мальчишка уходил умело – петляя, – а жеребец слушался его беспрекословно и чутко.

Со свистом проносился мимо по обе стороны частокол сосен. Топот копыт за спиной становился тише. В Младу не стреляли. Только долетали до слуха обрывки ругани и окрики. Но она продолжала нестись в чащу, уворачиваясь от веток. Они хлестали по плечам, цеплялись за плащ и норовили выдернуть из седла. Колени дрожали от напряжения. По бедру под повязкой расплывалось мокрое горячее пятно. Обломок ветки ткнул Младу в больное плечо. Она глухо охнула, пошатнулась, но удержалась в седле.

Но скоро преследователи отстали совсем. Либо им просто надоела эта бессмысленная погоня. Млада-то охотникам без надобности. Она, настороженно прислушиваясь, еще немного попетляла среди деревьев и снова повернула к дороге. Благо вовремя сообразила, что даже улепетывать от погони лучше в сторону Беглицы. А потому путь до нее за время бешеной скачки значительно сократился. Крутые бока Янтаря быстро перестали тяжко вздыматься. С виду он и вовсе не устал – наоборот, нетерпеливо пригарцовывал, будто хотел снова понестись вскачь. И потому Млада решила без остановок ехать в деревню. Попасть туда поскорее ой как нужно. Добраться до Ратибора раньше, чем неудачливые охотнички доберутся до Рогла. Если только мальчишка ее послушал.

Казалось, бедро распухает, будто искусанное сотнями пчел. Перевязь была уже насквозь мокрой и съехала почти до колена, а потому темное пятно крови расползлось по штанине. Однако на плече даже после удара веткой рана, похоже, не открылась.

Некоторое время пришлось идти пешком и вести Янтаря в поводу: слишком непроходимым стал лес. К тому же уже смеркалось. В какой-то миг дав слабину, Млада опустилась на землю под старой березой, поправила повязку на ноге, чувствуя, как от каждого прикосновения к ране немощь пронизывает даже пальцы на руках. После Млада еще немного передохнула. Но скоро ее начало подтачивать нетерпение и она снова пошла к дороге. Завидев тропу впереди, поднялась в седло и поехала по ней. Однако не забывала оглядываться в слабой надежде увидеть Рогла.

Ночная тьма густела. Деревья и оставшаяся на ветвях листва сливались перед глазами в одно сплошное мельтешение. Легкой рысью Янтарь нес Младу вперед без понуканий. К утру она рассчитывала добраться до Беглицы, а отоспаться и потом можно.

Вокруг не слышно было никакого лишнего, чуждого размеренной лесной жизни движения. И от этого спокойствия Младу начало клонить в сон. То и дело она вскидывала уже падающую на грудь голову и подгоняла мерина, который сбивался на неспешный шаг, будто это он был во всем виноват. Млада принималась размышлять о том, удалось ли охотникам поймать Рогла, но только начинала злиться на Ждана, испортившего ей последние дни дороги до города. Вот доберется она до Ратибора, а уж тот всыплет сыночку за своеволие и попытку устроить самосуд. В благоразумии старосты она не сомневалась.

Еще пару раз Млада останавливалась для короткой передышки, когда держаться в седле становилось вовсе невмоготу. И небо только-только начало светлеть в преддверии утра, когда впереди мелькнула между деревьев отдаленная тень. А за поворотом на дороге из редеющего мрака показалась фигура всадника. Он ехал навстречу. По наклону туловища и росту Млада поняла, кто это. Она приблизилась и остановилась. Верховой остановился тоже.

– Зря ты это сделала, – голос Ждана прорвался сквозь плотный шум в ушах. – Мои парни только разозлились, когда гонялись за вельдом. Теперь точно не упустят. Все равно поймают. Эти леса мы знаем всяко лучше него.

– Оставьте Рогла в покое. Я ведь тоже злиться умею.

Кажется, Ждан усмехнулся.

– Как ты не понимаешь? Он принесет только беды, как и остальные из его рода. Волхв говорит… Они все прокляты, и, защищая его, ты навлекаешь проклятие на себя и на всех нас.

Его гнедой жеребец беспокойно прядал ушами. Лицо сына старосты едва прорисовывалось из тьмы, его болотные глаза опасно поблескивали. Млада не знала, каков из него воин – думается, невеликого умения. Но парень глядел исподлобья, с укором и холодной решимостью. Неужто, несмотря на закон гостеприимства, не собирается отпускать ее отсюда живой?

Младе вовсе не хотелось разговаривать с Жданом, а тем более вступать с ним в бой, который явственно назревал, как ячмень на глазу. Что самое страшное: она не чувствовала в себе сил сражаться. Слабость подрагивающей волной уже давно охватывала все тело, а виски ломило – и дело вовсе не в усталости.

– Не лезь, Ждан, – тихо, но твердо произнесла она. – Добром прошу.

– Добром? Я теперь уж не знаю. Может, ты в сговоре с вельдами? Что-то кмети остальные тебя не нагнали. Может, нет их уже в живых? Может, порешила ты их ночью во сне? Чтобы лазутчика вельдского в Кирият привести. Недаром так за него заступаешься.

– Вздор.

Ждан пожал плечами.

– Мне о том не ведомо. И испытывать судьбу я не хочу.

Сын старосты снял с пояса «бородатый» топор, острый, с широким оголовьем. Тяжелое и неудобное в стремительном бою копье он где-то оставил. Млада нехотя вынула из ножен меч. А сама прислушалась. Справа, чуть позади, в укрытии таился стрелец. Возможно, несколько. Знать, давно ее тут поджидают. А подмога в кустах на случай, если одолеть Младу Ждан все же не сможет.

Она почти с места пустила Янтаря в галоп. Чуть помедлив, парень рванул ей навстречу, отставил руку с топором на изготовку. Млада развернула клинок, стиснула рукоять крепче. Проносясь мимо, легко отклонилась от удара Ждана и походя ударила его плоской стороной лезвия по плечу. Извернувшись в седле – добавила снизу вверх по запястью. Сильно, с короткого замаха. Сын старосты качнулся и выронил оружие из онемевших пальцев. Развернув коня, Млада достала парня по спине и оглушительно – по виску. Убивать, понятное дело, не собиралась – только проучить. Ждан взвыл, хватаясь за ухо, и едва не вывалился из седла.

Мелькнула стрела. Но пролетела на добрые пару ладоней за спиной. Видно, стрелец боялся попасть ненароком в Ждана. Не дожидаясь второго выстрела, Млада припустила к деревне, пока не подтянулись остальные охотники.

Вдруг ее ощутимо повело, расползся на лохмотья лес по обеим сторонам дороги. Онемели пальцы на раненой руке, а левого бедра и колена она, оказывается, уже давно не чувствовала. Млада плохо понимала, что будет делать дальше, но знала, что Роглу, если он еще не добрался до деревни, нужно помочь, остановить рыщущих по лесу дружков Ждана. И боялась не успеть.

Через несколько верст Беглица показалась впереди тусклыми огоньками окон и чернеющими на светлом небе силуэтами покрытых дерном крыш. Люди уже сновали по улице по своим утренним делам, начинали работу во дворах. Кто-то собирался в поле. Деревенские брызнули в стороны от пронесшейся по дороге Млады. А она гнала так, будто настигала ее стая волков.

Млада остановилась у дома Ратибора и почти выпала из седла, но удержалась за узду взмыленного Янтаря. Покачиваясь, она подошла к воротам и ударила в калитку кулаком. Та оказалась открыта. Млада, будто через толщу воды, еле передвигая ноги, прошла по двору. Невысокое, в три ступени, крыльцо показалось непреодолимой преградой.

Навстречу ей спешно вышел Ратибор. Схватил за плечи.

Захлебывался в лае сторожевой пес.

– Там твой сын, Ратибор… Он хочет убить моего пленника.

Млада почти повисла на крепких руках старосты, цепляясь пальцами за его рубаху. Слабая, отвратительно и непростительно самой себе.

– Я знаю. Мальчик у меня, – как будто издалека проговорил Ратибор и крикнул в избу: – Переслава!

Слава Велесу, хозяину лесов, – укрыл мальчишку, а тот сумел добраться. Не сбежал. Млада обмякла и начала оседать на пол в сенях. Что-то чужое с новой силой заворочалось внутри, распустило щупальца, охватывая нутро холодом и пустотой. Что-то, что не сулило освобождения и требовало подчиниться. Голову будто опустили в кипящий котел, мышцы пронизало болью.

Млада сжала зубы, и упасть окончательно ей не позволили только руки старосты. Как и кто унес ее в избу, она уже не видела.

* * *

Мысли путались. Вот одна промелькнула вдалеке, не позволив даже ухватить себя за хвост. И другая, еще призрачнее предыдущей. Неразборчивым шумом пронеслись в стороне чьи-то голоса. Мазнул по векам свет. Еще раз. Сотни ярких пятен скользили по лицу мягким, почти неощутимым теплом.

Млада лежала, но твердая постель под ней почему-то покачивалась и слегка тряслась. А скоро стал слышен стук колес и копыт по засохшей, разбитой колеями дороге. Голоса стали четче. Один из них был странно знакомым и почему-то поселял в душе спокойствие. Млада пыталась вникнуть в этот умиротворяющий рокот, хоть и не понимала слов. И будто покачивалась на волнах.

Раны приятно молчали. И, по сравнению с этим, то, что во рту пересохло – даже язык прилип к нёбу, – казалось незначительной мелочью. Млада осторожно пошевелила рукой и поняла, что накрыта теплым покрывалом. Кто-то зашебуршал рядом.

– Глянь! Кажется, она очнулась.

Другой голос. Как будто мальчишеский. Чей же? Она определенно где-то уже слышала его, да так много, что сейчас он даже слегка раздражал.

Телега остановилась. Горячая шершавая ладонь прикоснулась ко лбу. Слишком тяжелая – вот-вот затрещит череп. Млада дернулась, пытаясь ее сбросить, и снова провалилась в забытье.

Еще несколько раз она приходила в себя. Один – когда лес, видно, сменился лугом. И от этого показалось, что в глаза воткнули раскаленные прутья. Таким ярким стал свет. Она снова хотела попросить пить, но не сумела даже разлепить губ.

Второй раз был, когда в уши ворвался городской шум: выкрики торговок, стук колес и подков по деревянной мостовой, далекие удары молотка бондаря. Пытаясь разобраться в звуках, Млада не заметила, как доехали до детинца.

Гомон города чуть стих. Вокруг началась суматоха. Стражники переговаривались так громко, что хотелось заткнуть уши, но Млада не могла поднять рук.

– Пойдите прочь! – и снова знакомый голос, но другой, с едва заметным северным акцентом. Почудилось, или в нем слышится тревога? – Отойдите, не представление на площади смотрите. Бьерн, с тобой будет отдельный разговор, а пока отнеси ее в дом! Живо!

Сильные руки легко, как пушинку, подняли Младу с повозки. Она с трудом приоткрыла веки и увидела лицо, заросшее короткой темной бородой. Карие глаза смотрели с беспокойством. Губы дрогнули в несмелой улыбке.

– А-а, Медведь, – хрипло протянула Млада, наконец вспомнив имя того, кто сопровождал ее до города. – Я ведь нож твой… Потеряла.

Сейчас это казалось почему-то невероятно важным.

– Тихо-тихо, – проговорил он. – Все закончилось, девочка. Хорошая моя. Ты молодец…

Кметь нес ее через двор. Она будто кожей чувствовала, как вокруг толпятся люди. Как смотрят с участием и в то же время – с любопытством. Хотелось отмахнуться от них, словно от кружащей перед лицом мошкары. Свет пропал, когда Медведь занес Младу в дом.

Тишина поглотила все звуки. Только легкое эхо торопливых шагов гуляло по сумрачному коридору. Пахло горящими факелами и прохладой камней. Было тепло от рук Медведя.

Хлопнула дверь.

– Раска, зови лекаря! Поторапливайся, ну! Приказ воеводы.

Дверь хлопнула снова. Медведь заботливо опустил Младу на лавку. Она из последних сил уцепилась за его рукав, будто так можно было сдержать темноту, которая накатывала с новой силой.

Сдержать не получилось.

Глава 8

– Ты кто? – Хальвдан дернул за плечо мальчишку, сидящего на телеге, откуда Медведь только что унес Младу.

Тот вздрогнул и задрал на него глаза.

– Пленник, – проговорил он, чуть споткнувшись на этом наверняка неприятном ему слове. – Из лагеря вельдов.

Хальвдан удивленно оглядел его. Черноволосый, остроносый, чуть запыленный с дороги мальчишка не выглядел пленником. Да, в его взгляде читались испуг и растерянность. Только тут каждый опешит, попав сначала из тихого леса в гудящий сотнями голосов посад, а затем и в людный детинец, где что ни мужчина, то – воин, у которого и шею-то не вдруг обеими руками обхватишь. А в остальном парень походил на сына кого-то из деревенских, попросившего подвезти его до города. Рук-ног ему никто не связал, а на телеге он сидел, по всему, вполне добровольно. Вельда в нем выдавала только одежда: расшитая по нижнему краю безрукавка из стриженой овчины мехом внутрь поверх плотной темно-зеленой рубахи да изрядно замызганные сапожки до середины голени с тем же витиеватым узором.

Только на улице такого встретишь, взгляд не задержится – обычный парень. Ну, глаза черные, резкие скулы – будто таких нигде больше нет.

– Слезай, коли пленник, – Хальвдан сделал шаг назад, предупреждающе поглядывая на собравшихся кругом кметей.

Кабы не учудили чего. Вельды многим из них дорогу перешли. Семьи в страхе держали, а кто-то и родича лишился, далекого, близкого ли – неважно. И на лицах парней, смекнувших, что к чему, читалась неприязнь и недоверие – правда вельд? Никто из них уже и не думал, что когда-нибудь в детинце окажется кто-то из окаянного племени. А уж тем паче такой: похожий на любого из отроков, сиречь младших товарищей, которым и затрещину-то как следует не отвесишь – жалко.

Между тем парень торопливо спрыгнул на землю и оказался Хальвдану чуть повыше плеча.

– Труш, вельда в темницу спровадь, – обратился тот к одному из дружинников. – Чуть погодя с ним потолкую. Сам – не лезь, иначе по шее получишь.

Рослый Труш, чуть покривившись, кивнул и с заметной брезгливостью подтолкнул мальчишку в спину. Вельд же ничем не выказал возмущения, даже словом не попросил о снисходительности, хоть и не знал, что может ждать его в темнице. И дураку понятно, что ничего хорошего. Либо от природы парнишка такой спокойный, либо Млада по дороге поработала. А может, и Медведь наградил увесистым тумаком.

Хальвдан проводил взглядом понурившегося под тяжелым надзором Труша вельдчонка. Кмети вокруг тихо переговаривались.

– И долго стоять тут будем? – грозно прикрикнул на них Хальвдан. – Пока твердь не сотрясется? Больше-то заняться нечем?

Парни примолкли и неспешно разбрелись кто по избам, кто по ристалищам.

А Хальвдан поспешил в клеть, куда унесли обессиленную Младу. Своими глазами хотел убедиться, что ее жизни ничего не угрожает.

В коридорах замка навстречу ему попался отрок, прислуживающий Драгомиру – Лешко. Хальвдан не остановился, и потому мальчишке пришлось разворачиваться на пятках и трусцой бежать за ним. На ходу тот передал, что князь срочно требует воеводу к себе. Но тут же отказываться от своих намерений Хальвдан не собирался. Только кивнул на слова отрока и толкнул дверь в клеть Млады, оставив опешившего парня за спиной. Раска, которая как раз выходила, попятилась, потеряв равновесие, и не упала только потому, что держалась за ручку. Она робко глянула на Хальвдана и, пробормотав приветствие, спешно проскочила мимо.

Медведь еще был здесь. Он потерянно разглядывал лежащую на лавке Младу, не решаясь лишний раз к ней прикоснуться. Когда вошел Хальвдан, кметь бросил на него отрешенный, немного заторможенный взгляд. Но с места не сдвинулся, даже слова не сказал. Сразу видно: переживает, и мысли его сейчас сосредоточены на одном. На девушке, встречать которую он бросился, как только услышал распоряжение князя. Но которой, по всему, должным образом помочь не смог.

Млада была без сознания: безвольно свисает рука, голова неудобно запрокинута – и видно, как на шее часто бьется жилка. Но дыхание ровное и глубокое – оставалось надеяться, что ничего непоправимого не случилось. Оттолкнув кметя, Хальвдан подошел, расстегнул на Младе плащ и осторожно вытащил из-под спины. Поправил подушку под головой.

– За Лерхом отправил кого? – не оборачиваясь, бросил он Медведю.

– Да, Раску.

Хальвдан качнул головой, увидев темное, непохожее на кровь пятно на рукаве Млады рядом с плечом. Он оглядел девушку и заметил такой же слабо проступающий потек на штанине с внутренней стороны бедра. Похоже, стрелы. И с такими серьезными ранами Млада была в пути больше седмицы? Велика выносливость у девчонки – лишь бы выжила теперь.

– По колдобинам везли галопом, что ли?

Медведь, видно, растерялся, а потому ответил не сразу:

– Да не галопом, но дорога размыта, в колеях вся. А что? Растрясли? – он обеспокоенно заглянул Хальвдану через плечо и едва не схлопотал удар по подбородку, когда тот выпрямился.

– Уйди с глаз моих.

Лицо кметя вытянулось.

– Выйди вон, – более громко повторил Хальвдан. – Еще будешь сейчас у Лерха под ногами путаться.

Медведь усмехнулся нагло, будто имел большее право находиться здесь. Не зря в детинце уже вовсю чесали языками, что кметь таскается за Младой, как щенок. И как бы она его ни прогоняла – отставать не собирается.

– А ты не будешь, воевода? – едко, с явным намерением уколоть, спросил Медведь.

– Что?!

Поняв всю прозвучавшую в коротком слове угрозу, кметь бросил последний тоскливый взгляд на Младу и вышел. Хватило ума не пререкаться дальше. Хальвдан снова повернулся к девушке. Вздохнул, осознав собственное бессилие. Он и хотел бы чем-нибудь ей помочь, даже был сведущ в ранах и их лечении, как и любой воин, не единожды бывавший в сражениях. Но сейчас опасался чем-то навредить. Млада, измученная ранениями и долгой дорогой, заметно осунулась, скулы проступили четче, губы потрескались, а румянец потускнел. Резко выделялись обтянутые кожей ключицы. Под глазами залегли едва не полноценные синяки. Казалось, тронешь не так – и тело воительницы покинут последние силы. Пусть уж лучше Лерх сделает все, что нужно и как нужно.

Благо лекарь не заставил долго себя ждать. Торопливые шаги пронеслись по коридору – и он деловито зашел внутрь. За ним спешила Раска – глаза, как блюдца, – скукожившаяся от страха и волнения. Сверкая лысиной, обрамленной почти что птичьим пухом седых волос, лекарь водрузил свой неизменный кожаный сундучок со всевозможными снадобьями на подтянутую ближе короткую лавку и, близоруко прищуриваясь, наклонился над Младой.

– Жива, – удовлетворенно буркнул он и мельком глянул на Хальвдана, который тихо отступил, освобождая ему место. – Ты не вмешивался?

Строгий голос обычно добродушного лекаря заставил почувствовать себя нашкодившим ребенком. Да и чем дольше Хальвдан стоял в клети, глядя на полумертвую Младу, тем большее смятение его охватывало. Когда-то ему приходилось помогать раненым товарищам, изрубленным в разы хлеще, лишенным в бою руки или почти половины лица. Но почему-то вид лежащей в беспамятстве девушки – такого же воина, как и другие – вгонял его едва не в оцепенение.

– Только плащ снял, – сглотнув, пожал плечами Хальвдан.

Лерх пробормотал что-то невнятно-ворчливое – кажется, на ариванском – и осторожно, но уверенно начал снимать с Млады рубаху. Раска подбежала, чтобы подсобить. Но лекарь вдруг замер и снова обернулся.

– Так и будешь глазеть, воевода?

Теперь пришло время Хальвдану убираться подобру-поздорову. Как бы безобидно ни выглядел княжеский лекарь, а перейди ему дорогу или ослушайся – упреками заклюет так, что голова весь день болеть будет. Лерх даже Драгомира умел переговорить, если очень нужно, а уж тот славился красноречием на все окрестные земли. Но помимо всего прочего лекарем старик был отменным, а потому князь не пожалел золота, когда выкупал его из рабства в Ариване. За это Лерх был предан ему безмерно, и казалось иногда, что он держит правителя, здоровенного мужика, выше себя больше чем на голову, за своего сына – настолько заботится. И сомнения не было, что для Млады – княжеского дружинника – он сделает все возможное.

Хальвдан, вдруг вспомнив, что передал ему Лешко, спешно поднялся в покои Драгомира. О том, что Млада привезла пленника, правителю, конечно же, доложили. Думается, об этом он и хотел поговорить. Стоило только войти, как князь поднялся навстречу, обошел стол и остановился. Во всей его фигуре чувствовалось напряжение.

– Ты разговаривал с пленником?

Хальвдан едва не споткнулся на ровном месте от такого напора.

– А как себя чувствует кметь, который едва не погиб, тебя не тревожит? – он хмуро оглядел бесстрастное лицо Драгомира.

И заметил, что тревожит. Но князь на то и князь, чтобы перейти сразу к делу. И хранить спокойствие, что бы ни случилось. Хальвдан иногда даже завидовал его самообладанию, коим сам никогда не мог похвастаться.

– Она на попечении Лерха. Беспокоиться не о чем. – Драгомир отвернулся, прошел туда-сюда и снова вопросительно воззрился на Хальвдана, давая понять, что больше о здоровье Млады они говорить не будут.

– Нет, – смирившись, ответил тот. – С мальчишкой я еще не разговаривал. Только узнал, что он – вельд. Каким чудом Млада смогла привезти пленника даже не связанным, я и предположить не берусь. Едва не сотне дюжих деревенских до этого не удавалось, а тощей девице – удалось.

Драгомир улыбнулся так, словно никогда в Младе и не сомневался. С тихим торжеством или гордостью, будто не увидел ее первый раз меньше луны назад, а сам взрастил из отрока. Не зря, получается, заступался и осаживал Хальвдана, когда тот требовал выгнать ее за неподобающее для дружинника поведение. Доверие она оправдала в полной мере. А между тем, если рассудить, картина вырисовывалась странная и загадочная. Раз силой парня удержать не пытались, значит, приехал сам. Какой же вельд добровольно согласится отправиться туда, где его, возможно, ждет не самая легкая смерть? Предатель? Или что еще хуже – соглядатай, который прикидывается желающим помочь?

И задумывалась ли об этом Млада?

– Главное, что наконец-то у нас есть тот, кто сможет пролить свет на вельдов, – проговорил князь, вырывая Хальвдана из размышлений.

– А на смерть троих кметей? Или тебя это уже не волнует?

– Это волнует меня не меньше. Но сейчас каков резон гадать? – Драгомир пожал плечами, сложив руки за спиной. – Просто нужно допросить вельда. Сам займешься или людей Вигена отправить?

Хальвдан знал, каких подручных держит начальник стражи для допросов: с виду – отпетые головорезы и висельники. Спору нет, допрашивать они умели, но вот сомнения вызывало то, как они это делали. Хотя, если нужно, закроешь глаза на любую жестокость.

Он покачал головой.

– Подожди с людьми Вигена. Замучают мальчишку раньше, чем он успеет что-то сказать. Сам потолкую.

Драгомир согласно наклонил голову, но затем подозрительно окинул его взглядом.

– Ты какой-то… пришибленный. Уверен, что справишься? Могу и Бажана отправить.

Хальвдан не сразу осознал смысл его слов. А когда осознал – разозлился. Проклятье! Князь видел его насквозь и наверняка разгадал, что послужило причиной сегодняшней рассеянности. Хоть напрямую и не спрашивал. К чести Драгомира, ерничать первым он никогда не начинал, даже если находился повод – только в ответ на издевки. А потому в его вопросе чувствовалось искреннее участие.

– Уж с тем доходягой, которого привезла Млада – справлюсь, – Хальвдан зачем-то обеспокоенно посмотрел на дверь.

Князь беззвучно усмехнулся.

– Доложишь сразу.

Хальвдан поклонился, как того требовало почтение к правителю, но не слишком низко – как позволяла их многолетняя дружба, – и вышел из покоев Драгомира. Спустившись во двор, не глядя по сторонам, он обошел изгиб замка и направился к темницам. Влажный в преддверии дождя воздух сопротивлялся каждому шагу. Уже смеркалось, а потому кмети, вполне резонно решив, что за событиями прошедшего дня воеводы спрашивать с них ничего не станут, разбрелись кто куда. То и дело они попадались навстречу, и во взгляде каждого читался один и тот же вопрос. Каждому любопытно было бы взглянуть на живого вельда, а то и наподдать ему за все, что творило его племя. И порасспрашивать самолично. А так приходилось ждать, что скажут воеводы или сотники, когда придет время. Те же всей правды точно не выложат, чтобы не трепали лишний раз.

Но уже можно поручиться за то, что по детинцу ходила едва ли не сотня версий того, как погибли кмети. Одна другой сказочней и героичней. Большого секрета в том, конечно, не было. Любой мог бы уразуметь, что кмети столкнулись с вельдами. О том говорили и ранения Млады. Вряд ли в княжестве кто-то, кроме них, отважился бы стрелять в княжеского дружинника. А разбойников в тех местах давно уже не водилось – даже они стереглись супостатов, способных появиться когда угодно.

Но как бы то ни было, правду и подробности рассказать может только Млада. Или вельдчонок, если во время той стычки он к ней и прибился.

За размышлениями Хальвдан дошел до входа в темницы. Здесь было тихо, даже никто не сновал кругом. На мгновение он задержался у двери и, открыв ее, ступил на узкую лестницу, ведущую вниз. Сразу стало зябко. Нечасто приходилось здесь бывать. Да и, видят боги, это к лучшему. Пленники в казематах появлялись очень редко. Только самые страшные преступления могли привести сюда. А обратный путь обычно лежал только на плаху или виселицу.

Пытаясь сквозь дрожащий полумрак разглядеть под ногами скользкие ступени, Хальвдан и сам отчасти чувствовал себя осужденным: настолько гнетущее впечатление производили темницы. Дышать здесь было тяжело. Казалось, с каждым вдохом легкие обхватывает влажным покрывалом. Кое-где вода стекала по стенам прозрачными ручейками: сказывалась близость реки и подземных течений. Однако камни, из которых были сложены позеленевшие от сырости своды, лежали так же плотно, как и много лет назад.

Эти темницы обнаружили, когда князь начал строить замок. Непонятно, откуда им было взяться в деревне, которая стояла на холме, сколько помнили окрестные жители. Однако решено было оставить их как есть: крепкие, многопудовые камни взяли за основу замка. Сам Драгомир никогда не построил бы таких темниц, но разбирать их было слишком долго и утомительно, настолько глубоко они уходили в землю. Многие их помещения до сих пор не разведали: никому не хотелось блуждать сумрачными лабиринтами.

Хальвдану иногда становилось интересно, что за замок стоял раньше на этом месте. Судя по размеру темниц – просто огромный, гораздо больше нынешнего. Наверное, здесь обитал какой-то древний правитель, история жизни которого со временем стерлась со страниц летописей или затерялась в глубинах хранилищ свитков. Неизвестно, зачем ему были нужны такие мрачные казематы, но от них словно до сих пор веяло болью и страданиями. По дому ходили толки, что в подземелье живет призрак. Якобы даже кто-то видел его, хоть почти никто здесь не бывал. И то верно: какое же подземелье без привидения. Чаще всего о том судачили впечатлительные служанки, но и кмети – те еще болтуны – не брезговали, приправляя рассказы выдуманными ими же легендами. А отроки время от времени даже устраивали между собой испытания мужества: кто дольше сможет просидеть в неосвещенном коридоре подземелья. За это обычно хорошенько влетало от старших, но мальцов это не останавливало.

Чем глубже спускался Хальвдан, тем более промозглым и тяжелым становился воздух вокруг. Пламя факелов, закрепленных в проржавевших держателях, трепетало вслед, и тень Хальвдана плясала на изъеденных сыростью стенах. Кое-где ступени все же обрушились, и приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы не сверзиться и не отшибить себе что-нибудь.

Кивнув одинокому стражнику, не иначе оставленному здесь предусмотрительным Вигеном, Хальвдан вошел в услужливо открытую перед ним дверь единственной занятой камеры.

– Принеси еще лучину! – едва обернувшись, крикнул он. – Ни зги ведь не видать.

Часовой расторопно принес еще один светец и поставил его на пол, потому как больше некуда. Только тогда Хальвдан как следует смог разглядеть пленника.

Мальчишка, поджав ноги к груди, сидел на драном соломенном тюфяке, который еще видал, наверное, того древнего правителя. Волосы парня были всклокочены и падали на глаза, сверкающие в полумраке черными угольками. Под левым глазом явственно расплывалась краснота, обещающая превратиться на следующий день в хороший синяк. Значит, Труш не удержался, приложил-таки к вельдчонку тяжелую руку. За это он тоже получит заслуженную взбучку. Но потом.

Вельд поднял взгляд, в котором не отразилось ничего, кроме безразличия. Жаловаться и взывать к пощаде он, похоже, по-прежнему не собирался. Хальвдан медленно подошел и остановился перед мальчишкой:

– Встань. – Тот поднялся, неловко скособочившись и прижимая ладонь к боку, который, верно, тоже пострадал от кулака или ноги Труша. Хальвдан попытался говорить терпеливо и насколько можно доброжелательно: – Как тебя зовут?

– Рогл. – Парнишка с едва промелькнувшим любопытством глянул на секиру, висящую на его поясе. Затем посмотрел в лицо и нахмурился. – Почему меня заперли здесь? Я ведь не делал ничего плохого! Я не причинял вреда той девушке…

– Ее зовут Млада, – непонятно зачем уточнил Хальвдан.

Видимо, воительница не стала представляться вельду. Что ж, это на нее очень похоже. Да и имя – не то, что можно называть каждому встречному. Тем более вражьему отпрыску.

Мальчик помолчал, напряженно прищурился, не сразу сообразив, что ему сказали. А потом едва заметно улыбнулся.

– Млада… – пробормотал он, будто имя его удивило. – Да, ей. Я не хотел сделать ничего плохого. Только хотел пойти с ней!

– А жителям княжества ты тоже не делал ничего плохого? М-м? – Хальвдан невольно начал раздражаться от нарочито невинного вида вельдчонка. Так и позабудешь, кто он есть. – Скажешь, и в набегах не участвовал?

В таком возрасте иные парни уже вовсю ходят в походы и, случается, убивают. С Хальвданом так и было: в первый поход через море на запад он отправился, едва отметив шестнадцатилетие и получив браслет от конунга. А вельд достаточно крепок и ростом обещает удаться высоким. Такого выучи как следует – грозный получится воин.

– Не участвовал! – слишком резко ответил Рогл.

Хальвдан вскинул руку, замахиваясь – мальчишка сжался и мгновенно покрылся по́том, в его глазах промелькнул испуг. Знать, он понимал, что одного сильного удара может хватить для того, чтобы вышибить из него дух. А Хальвдан и не собирался бить вельдчонка. Пока что. Он опустил руку, обтер о штанину, будто успел замараться.

– Еще один такой ответ – и закувыркаешься вон до той стены. Зубов не убережешь. Понял?

Вельд кивнул.

– Тогда рассказывай все, пока язык не отвалится, – спокойно продолжил Хальвдан. – Каковы планы вельдов? Нападут на Кирият или дальше будут деревенских шугать?

– Точно я не знаю… – собравшись с духом, вздохнул парень. – Отец со мной об этом не говорил. Но на Кирият идти он никогда не собирался. И сейчас не станет. Он не для того лагерь разбил так далеко. Да его и не было до недавних пор. В начале осени мы в те места пришли. И войска не было.

Хальвдан заинтересованно скрестил руки на груди.

– А как же те отряды, которые нападают на деревни уже много лет?

– Они всегда появлялись неожиданно, – мальчик отвел глаза в сторону, что-то вспоминая. – Я видел, как они приезжали, выслушивали отца и исчезали. Иногда привозили пленников, чтобы провести ритуалы для Хозяина. Но такого большого лагеря, как теперь, я никогда не видел. Всегда были только несколько десятков воинов для охраны, когда мы останавливались где-то. На одном месте мы не задерживались больше нескольких седмиц. А зимой и вовсе жили, бывало, в городах. Далеко отсюда. И других вельдов с нами не было.

Такого Хальвдан не ожидал услышать. Он всегда считал, что большое племя вельдов пряталось, используя какое-то колдовство или морок, наведенный их жрецом. А то и просто забиралось в глухие, не обжитые места. Но сейчас получалось, что кроме тех небольших отрядов, никого и не было? А Рогл все это время жил едва не с одним отцом.

– Постой. А кто твой отец?

Рогл поморщился, будто только одна мысль об этом вызывала отвращение.

– Жрец и вождь племени.

Хальвдан громко хмыкнул. Эхо качнулось под потолком камеры. Тогда многое вставало на свои места. Но в историю, рассказанную мальчишкой, все равно не больно-то верилось.

– И что, ты хочешь сказать, что никогда не жил в большом племени, не играл с другими детьми? Зачем твоему отцу отделяться от остальных?

– Он не отделялся, – Рогл пожал плечами, будто говорил о само собой разумеющихся вещах. – Он всегда жил так. Других детей я правда никогда не видел. И сейчас, когда собралось много воинов, я был одним подростком в лагере. Там нет ни женщин, ни стариков. Только взрослые мужчины.

Значит, жрец все же что-то замышлял. Раз сгоняет всех соплеменников в одно место.

– И после этого ты станешь утверждать, что он не готовит нападения?

– Идти на Кирият он не собирался. Остального я не знаю, – парень набычился. – И зачем ему такое большое войско – тоже. Правда, не знаю. Отец никогда со мной ни о чем не говорил. Может, считал, что мне рано о том знать. А может, не доверял.

– Если уж ты приехал сюда сам – значит, не зря он тебе не доверял.

Рогл фыркнул.

– Значит, не зря. Я не желаю добра отцу. И другим вельдам тоже. Об этом я уже рассказывал… Младе.

– Допустим, ты говоришь правду, – Хальвдан почесал бороду и прошелся мимо вельдчонка от стены до стены. – Сколько сейчас вельдов в войске твоего отца?

Мальчишка призадумался, что-то прикидывая в голове.

– Много сотен… – проговорил он наконец. – Оно увеличивалось каждый день с тех пор, как мы остановились в том месте. Каждый день появлялось по сотне, а то и больше воинов. Только последние дни они перестали прибывать.

– Так сколько?

– Около семи тысяч.

Хальвдан невольно прикрыл глаза. Это много больше, чем рассчитывалось. И больше, чем все войско княжества, даже если перетряхнуть каждую деревню и забрать всех способных сражаться мужчин в ополчение. Князь будет не рад услышать об этом.

– Сколько конных?

Вельд снова задумался.

– Точно не знаю. Меньше половины.

Да и откуда бы взяться лошадям в войске, что состояло, верно, почти из одних только крестьян да ремесленников.

Хальвдан подозрительно оглядел вельдчонка. Все же что-то не сходилось в его рассказе. Будто не о родном племени говорит. Или уклад жизни вельдов, которые долгое время считались вымершими, так сильно поменялся? Но тогда что могло вновь собрать их вместе? Семь тысяч мужчин, вооруженных, готовых к битве. Ни с того ни с сего.

– Твой отец использует колдовство? Приходилось слышать, как люди рассказывали, будто он может перемещаться очень быстро. Сотни верст за день.

Рогл снова встрепенулся. За время молчания он уже успел понуриться, прислонившись спиной к стене.

– Я не знаю. Он проводит ритуалы, приносит в жертву Хозяину пленников, которых забирает в деревнях. Но он никогда меня с собой не брал и никогда не уезжал надолго. Только об одном знаю, – парень замялся.

– Ну?

– Некоторое оружие вельдов отравлено. Не все. Чаще всего стрелы.

У Хальвдана похолодело в груди. После он не мог вспомнить, о чем подумал в первый миг: о том, что ждет войско после того, как князь поведет его на вельдов, или о том, что будет с Младой.

– И как с этим бороться?

– Никак, – вельдчонок заметно вжался в стену. – Отравление нельзя излечить. Никто после такого не выживает. Наверное, потому что отравление наложено колдовством.

– Что ты несешь?!

Позабылось все, что Рогл говорил раньше. Какая разница, сколько вельдов в лагере, как хорошо они подготовлены и вооружены, если одной царапины отравленным клинком или стрелой в ходе битвы будет достаточно, чтобы любой человек умер? Хальвдан шагнул к мальчишке и схватил его за грудки, встряхнул, отрывая от пола.

– Это правда! – крикнул тот, хватаясь за его запястья.

– Младу ранили вельды? Говори!

– Я не знаю! – вельдчонок брыкнулся, пытаясь высвободиться. – Мы повстречались в лагере. Я увидел, что она ранена, потом. Когда мы уже шли в Кирият. Мне она ничего не рассказывала.

– Врешь, гад! – Хальвдан крепко саданул его спиной о стену.

Рубаха вельда трещала по швам, его глаза становились все больше от ужаса. Хальвдану до жути хотелось швырнуть его о камни, чтобы размозжить в лепешку. Чтобы прервать род того жреца, который настолько подло подготовил смерть всем, кто не сможет вовремя увернуться от сдобренных волшбой клинков и стрел его рати. Люди которого убили разведчиков и, не дотянувшись до Млады, уже убили и ее.

В камеру, скрипнув проржавевшими петлями двери, осторожно заглянул стражник. Хальвдан, заметив это, опустил вельда на ноги и на всякий случай отошел дальше, чтобы не было соблазна убить его на месте.

– Чем-то помочь, воевода? – зыркая на бледного, точно смерть, мальчишку, уточнил часовой.

– Я похож на того, кому нужна помощь? – рявкнул Хальвдан.

Стражник моментально скрылся за дверью. Тем временем вельд сполз – почти рухнул – на пол.

– Вставай!

Парень подобрал к себе ноги и не сдвинулся с места.

– Я не хотел зла Младе, – тихо-тихо, так, что едва можно было разобрать его слова сквозь далекое журчание воды, проговорил он. – Не хотел. Я увидел ее во время ритуала. И сразу решил, что должен пойти за ней. В ней было что-то… Что позвало меня. И звало, пока я не нашел ее после того, как она ушла. Понимаешь, воевода? Я сбежал. Из-за нее.

Мальчишка поднял подозрительно блестящие глаза на Хальвдана. Тот молчал. И понимал вельда. Его самого Млада влекла, словно огонь в темноте. И сейчас он лучше пошел бы к ней в горницу, чем стоял в вонючей камере и допрашивал языка. Горячечная ярость постепенно сходила на нет, начала пробираться под одежду сырость подземелья. Сковал дыхание спертый воздух. А вельдчонку-то, пожалуй, скоро станет здесь невыносимо холодно. И меховая безрукавка не спасет.

Снаружи взад-вперед ходил растревоженный стражник. Хальвдан некоторое время прислушивался к его шагам, а затем повернулся к мальчику.

– Ты видел, как погибли трое кметей?

Тот помотал головой и снова упер взгляд в пол.

– Она умрет? – не требовалось пояснять, о ком он говорит.

– Тебе виднее, – Хальвдан поразмыслил, что еще можно было бы спросить. Но голова вдруг стала совершенно пустой. – Если случится так, что она не выживет, то тебе тоже не жить. Считай это расплатой за все, что творило твое племя, хоть от них ты и сбежал. Может, ты не виноват ни в чем – не мне о том судить. Судить тебя будет кнез. То, что Млада решила не связывать тебя в пути, не значит, что с тобой тут будут нянчиться.

– Но ведь я рассказал все, – обреченно напомнил Рогл.

Хальвдан безразлично отвернулся и пошел к двери. Но приостановился.

– На твоем месте я бы подумал, о чем еще можно нам рассказать. Я вернусь.

Покинув темницы и преодолев бесчисленное количество ступеней вверх, Хальвдан вышел на улицу. Тяжелая дверь подземелья грохнула за спиной. Уже почти полностью стемнело. Сонный ветер носил мелкую, как пыль, морось, облеплял ею волосы и одежду. Но все равно после казематов воздух снаружи казался легким и свежим.

Нужно было немедля рассказать обо всем Драгомиру, но ноги сами несли Хальвдана в покои лекаря. За то время, что прошло, он наверняка уже успел осмотреть Младу и чем-то ей помочь. Возможно, россказни вельдчонка о том, что с отравлением нельзя справиться – просто преувеличение впечатлительного подростка. Снова обойдя двор – уже с другой стороны, – Хальвдан зашел в часть замка, где и обитал Лерх. Там ему в свое время выделили несколько кладовых и просторную светлую комнату. А позже и пару каморок для отроков, пожелавших посвятить себя лекарскому мастерству и поступить в ученики к ариванскому ученому.

Лерха в комнате не оказалось. Только отрок сказал, что тот ушел к князю, но скоро вернется. И не успел он договорить, как лекарь, супротив обычного, медленно вошел и грохнул сундучком о стол. Так небрежно со своим драгоценным добром он никогда не обращался. Жалобно звякнули склянки из дорогого граненого стекла внутри кожаного короба. Отрок, который еще не успел вернуться к смешиванию каких-то пахучих порошков, даже вздрогнул.

Лекарь устало взглянул на Хальвдана и остановился напротив. Они пару мгновений просто смотрели друг на друга. И в тишине было слышно, как сопит ученик у дальней стены.

– Думается, ты тоже хочешь узнать, что с Младой? – промолвил наконец лекарь и, не дожидаясь подтверждения, продолжил: – Видит наимудрейший Хамн, я сделал все, что мог. Но, боюсь, что это ей не поможет. Те стрелы – а ее ранили, без сомнения, стрелами – были чем-то отравлены. И это не напоминает ни одного из виденных мною отравлений. Не понимаю, как она до сих пор жива.

– Но ты можешь найти противоядие?

Лерх невесело усмехнулся и провел рукой по редеющей, прозрачной, как паутина, бороде.

– Я не знаю, от чего составлять это противоядие. У меня есть порошки и настои едва не всех возможных растений и кореньев. Вытяжки из органов животных и самых разных тварей. Но я ума не приложу, за что мне взяться. Отравление глубоко проникло в кровь девочки. Ее мучает жар. Пока я перевязывал ее, слышал, как она бредит. Боюсь, уже ночью ее не станет.

– А ты постарайся, Лерх, – сам того не желая, с напором проговорил Хальвдан. – Ведь наше войско может пострадать, когда мы столкнемся с вельдами. Некоторое их оружие отравлено тем ядом. Об этом мне сказал пленник.

– Не тебе меня учить! – вдруг взбеленился лекарь. – Я и сам все понимаю!

Хальвдан задавил внутри вспыхнувшую злобу. Знал, что с Лерхом, когда он начинает яриться, спорить бесполезно. Да и сомневаться в его старании смысла не было. Если не он, то больше никто в княжестве, а может, и в соседних владениях не сумеет помочь Младе. Разве что лекари скрытных и нелюдимых соседей – миртов. О них ходили едва не легенды, и многие вельможи, а то и обычные крестьяне с ближних и дальних земель ездили к ним, чтобы избавиться от самых безнадежных хворей. Не всех мирты принимали. Но некоторых лечили, и, вернувшись, те не уставали нахваливать их великие умения. А вот в чем они заключались – не рассказывали, ссылаясь на обещание, данное под сенью священных деревьев.

Да только как ни торопись, а тысячу верст на юго-восток и обратно за полночи не проскачешь. И от этого на душе становилось особенно паршиво. Хальвдан вздохнул, просто обогнул Лерха и пошел к выходу. Чувствовал, как тот смотрит ему в спину и, возможно, винит себя за слишком резкий ответ.

– Я постараюсь, – проговорил лекарь, когда за Хальвданом уже закрывалась дверь.

Глава 9

Погост с простым названием «Южный» стоял здесь с незапамятных времен. И с тех же времен неподалеку от него пролегал большак, берущий начало где-то в ариванских землях и уходящий далеко на север. Там он бился на десятки мелких дорог, которые терялись в лесах, вливались в западные и восточные пути, упирались в пристани деревень, рассыпанных по берегу Нейры, как галька. Купцы, ведущие за собой обозы с товарами, что охранялись суровыми наемниками, проходили через погост с лета по зиму, с весны по осень. Не было, казалось, ни одного тихого дня. Вот и сегодня Южный шумел голосами многих людей, проезжих и местных. Здешний рынок не затихал. Даже ночью, когда пряталось за окоем Светлое Око, оставляя жителей без присмотра богов, некоторые продолжали торговать и покупать. Не опасались, видно, что договоры, сотворенные в сумерках, окажутся обманом, не послужат добром приобретенные товары.

У самого ближнего к торгу постоялого двора «Барсучий хвост», как всегда, сновало много интересных и неприметных людей. Тех, кто появлялся на погосте не первое лето, и тех, кого больше никогда не увидишь. Млада любила здесь бывать. Чаще это случалось вечерами, когда дневные труды закончены и можно позволить себе немного отдыха, прежде чем сесть в избе за прялку – готовить приданое. Или помогать Виле со стряпней на всю семью.

Млада наблюдала. Просто стояла в сторонке, прячась за неизменной калиной, кусты которой зеленым кучерявым воротником охватывали постоялый двор, и смотрела на людей. На купцов, статных, преисполненных достоинства, или невысоких, с хитрыми, живыми глазами. Их слуг, которые чаще всего были похожи на хозяев, а то и превосходили их по заносчивости. И наемников: загорелых ариванцев, улыбчивых и будто бы источающих южное тепло. Западных немеров, крепких молодцев с открытыми, простоватыми лицами. Или воинов с востока, из Хилтара и окрестных городов. Их от западных отличали одежда и более грубые, твердые черты.

Глядя на них, Млада представляла, что когда-нибудь тоже уйдет. Прибьется к какому-нибудь обозу наемницей. И пусть учить ее владению оружием никто не собирался. Вила только всплескивала руками и причитала, что девочке негоже даже помышлять о том, чтобы – сраму не оберешься! – размахивать мечом. Чего доброго еще и в мужские порты рядиться – ведь в поневу даже не вскочила. А ее муж Гоймир не перечил, да и, правду сказать, считал затею Млады несусветной глупостью.

И Млада не решалась слишком часто заводить такие разговоры в семье, которая приютила ее после гибели Речной деревни. Гоймира она встретила на лесной дороге, после того, как побывала на пепелище родного дома. Там она видела мать, ничком привалившуюся к забору. Отца, разрубленного мечом от плеча до груди. И брата, заваленного дымящимися обломками кровли. Тела сестры-близнеца она тогда не нашла – видимо, та погибла в обрушившейся избе. Но где же взяться силенкам разбирать завалы у десятилетней девчонки? Зато Млада видела кругом трупы людей, которых знала всю свою недолгую жизнь. И не понимала, как в тот момент рассудок не покинул ее. Сил хватило только на то, чтобы выйти на дорогу, ведущую в ближайшую деревню, и бездумно шагать по ней. Пока не послышался за спиной звонкий – на всю округу – скрип несмазанного колеса телеги, на которой Гоймир вез свои не распроданные на дальней ярмарке горшки. По пути он решил навестить сестру с семейством, а потому не поехал по большаку, лежащему западнее.

Млада много раз благодарила судьбу за тот случай.

Гоймир – гончар с Южного погоста – и слыхом не слыхивал, что у близких соседей приключилось такое несчастье. Их вельды обошли стороной. Но Младе он поверил сразу – и взял с собой. Когда вместе они доехали до деревни, Вила, дородная и громогласная, тут же решила, что бедная сиротка останется в их семье. И будет расти вместе с двумя сынишками трех и пяти лет. Млада не возражала. Она вообще тогда была безразлична ко всему, что происходит вокруг. Положи ее в яму да присыпь землей – не заметит.

Даже толки местных о том, что приблудная девчонка проклята, раз выжила одна из всей деревни, Младу не беспокоили. А семья Гоймира всегда отстаивала ее, не давала в обиду. И со временем злые разговоры поутихли.

С тех пор минуло две зимы.

А Млада, ни на миг не забывая, что случилось однажды в Речной деревне, твердо решила, что обязательно станет воином и отомстит, хоть девочке это и не подобает. Только достойных учителей вокруг не было. Были мужи, которые умели сражаться в силу обычного, ничем не примечательного разумения, но и они браться за обучение Млады не хотели. А может, и Вила уже нашептала им, чтобы зазря не подпитывали напрасные надежды сумасбродной девчонки. Видно, ждала, что эта блажь сойдет не с этим снегом, так с будущим. Млада же только помалкивала, но намерений своих не оставила. И потому едва не каждый день околачивалась у постоялого двора и тоскливо смотрела на лихих молодцев-наемников, каждый из которых наверняка владел оружием, как своим телом.

Иногда с Младой ходил долговязый парень с конопатым лицом и соломенного цвета волосами, старше ее на две зимы. Вадим. У его родителей не так давно – по весне – случился уговор с Вилой и Гоймиром. Младу собирались выдать за него замуж, как придет срок. Кривотолков о проклятии, которые нет-нет, а вспыхивали в деревне, они не слушали. А Вадим и рад был. Млада знала, что нравится ему, хоть сама ничего особенного рядом с ним не чувствовала. Вила на это только хмыкала: мол, молода еще. Вот подрастешь и увидишь, каким видным мужчиной – всем на зависть – обещает удаться Вадим, каким толковым и надежным.

А тот искал любого случая, чтобы побыть с Младой. До наемников, знать, ему не было никакого дела: он собирался стать преемником отца и управлять тем самым постоялым двором «Барсучий хвост». Но к странностям Млады относился терпеливо.

– Может, пойдем уже? – в десятый раз занудно проговорил Вадим, вытряхивая в траву шелуху от каленых орешков.

– Хочешь – иди.

Парень вздохнул и от безделья намотал на палец кончик косы Млады. Отпустил и намотал снова. Она сердито шлепнула его по руке. Вадим зашипел и тут же лукаво улыбнулся. Но больше не полез. Он уже вошел в те лета, когда парни по-другому смотрят на девушек, а то и норовят ущипнуть их за мягкое, приобнять или даже допроситься поцелуя. Только с Младой – будущей хозяйкой его дома, который уже строили недалеко от родительского – Вадим вел себя тихо, лишь иногда разрешая себе к ней прикоснуться будто бы невзначай. Друзья посмеивались над ним, мол, чего возиться с почти ребенком – вот подрастет, там и разговор другой. А тот на их шутки помалкивал, только зыркал так, что у парней слова в горле застревали.

– Смотри, – Вадим дернул Младу за рукав и указал взглядом на кого-то. Она бестолково заозиралась. – Вон тот мужик. Видишь?

Он еще раз кивнул в сторону незнакомца, который неспешно шел от рынка к постоялому двору. Млада его и не заметила бы, если бы не Вадим. Но приглядевшись, поняла, насколько тот отличается от других. На вытянутом худом лице посверкивали внимательные черные глаза, а губы пересекал тонкий шрам. Подбородок мужчины был гладко выбрит, кожа темнела бронзовым загаром, который был присущ ариванцам или тем, кто жил в южных краях достаточно долго. Но особенно примечательной была не наружность мужчины, а то, как он двигался. Легко и неуловимо плавно. И хоть его сапоги были такими же, как у любого другого путника – не слишком хорошо сшитые, запыленные и порядком изношенные, – можно было бы поклясться, что в полной тишине не будет слышно его шагов. Он небрежно, но точно взглядом выхватывал из толпы людей, только чуть останавливаясь на них. Будто искал кого-то. При этом его лицо оставалось совершенно неподвижным, и, если бы он не моргал, можно было бы подумать, что это искусно выполненная личина.

– Отец говорил мне, что он – арияш, – переходя зачем-то на шепот, проговорил Вадим, крепко сжимая плечо Млады. – Только никому об этом не рассказывай. Я тебе ведь… как родной рассказал.

– Кто он?..

– Ну, они убивают неугодных кому-то людей за деньги. Не слыхала о таких?

Млада растерялась. Об арияш она ни разу не слышала, да и знать не знала, что такие люди существуют. А незнакомец-то при всей своей необычности мог сойти за кого угодно. Он был похож и на мастера по доспехам – те пару раз появлялись на Южном погосте. Такие же худощавые, но крепкие – не сломаешь. Возможно, в его комнате в «Хвосте» есть и сумка с инструментами, а на заднем дворе стоит телега с готовым товаром. Это мог быть и бортник, везущий на север ароматный цветочный мед, и писарь, который странствует в поисках работы, составляет письма за несколько монет.

Он мог быть, кем вздумается. И в то же время нельзя было понять точно, кто он. Люди же вокруг не обращали на незнакомца внимания, даже взгляда никто не останавливал. Хоть от него исходила огромная внутренняя сила. Казалось, подойди ближе – сшибет с ног. Вот только глазами с ним встречаться не хотелось. Пожалуй, такой взгляд мог принадлежать и убийце – кто ж его разберет.

– Хватит брехать, Вадим, – так же шепотом проговорила Млада после долгого молчания. – Пойдем уже, а?

Поглядывая на загадочного мужчину, который уже заходил на постоялый двор, Вадим поплелся за ней.

Она встречала того незнакомца еще три дня кряду. То неподалеку от торга, куда Вила отправила ее за хорошей краской для ниток, из которых предстояло вскорости выткать поневу. То неподалеку от колодца. То просто на улице. И каждый раз Младу охватывал страх напополам с крепнущей уверенностью в том, что, пусть он и арияш, а точно смог бы научить ее сражаться. Не отказал бы. Не потому, что мужчина казался добрым или отзывчивым – скорее, наоборот, – а потому что, если незнакомец умеет убивать, значит, он – воин. А в легендах, которые когда-то рассказывала бабушка, великие воины часто брали себе учеников. И те со временем превосходили в умениях мастера.

Тогда она сможет найти вельдов и отомстить. Сполна.

Млада боялась его и в то же время чувствовала, что должна заговорить с ним. Она снова пошла к «Хвосту» и проторчала там едва не до ночи, зная, что Вила будет ругаться за позднее возвращение, а то и полотенцем по спине отходит. Или вовсе прибежит сюда, чтобы забрать домой – ведь большого секрета в том, где Млада пропадает, ни для кого не было.

Она уже решила было, что незнакомец покинул погост, собралась уходить, когда увидела его. Он вышел на улицу и, встав в стороне от крыльца, достал из-за пазухи вытянутую трубку. Повозился немного, набивая ее, и закурил. В воздухе потек горьковатый запах дыма.

Млада смотрела завороженно, не в силах сдвинуться с места, а потом все же подошла, чувствуя слабость в коленях.

– Возьми меня с собой, – просто сказала она. В горле моментально пересохло, и показалось, что вместо слов у нее вышел только жалкий писк.

Незнакомец опустил на Младу холодный взгляд не сразу. На его лице ничего не отразилось: ни удивления, ни злости или раздражения, ни интереса. Тогда стало заметно, что его глаза не совсем черные. Их пронизывали тонкие золотые искры. Мужчина неспешно затянулся еще раз, продолжая изучать ее, и, когда надежда уже почти угасла, все же ответил:

– Почему ты решила, девочка, что я возьму тебя с собой? Почему ты решила, что мне вообще нужен спутник, тем более такой маленький и слабый, как ты?

Голос незнакомца оказался приятным и спокойным. Будто ничего в этой жизни не могло его встревожить. Ни суета вокруг, ни захмелевший детина на крыльце харчевни, нарывающийся на драку с местным вышибалой, ни глупая девчонка, которая требует невесть чего. Млада сначала обрадовалась, что он не прогнал ее сразу, но в следующий миг задумалась: и правда, с чего она взяла, что ему нужна морока с ней? Чем она может быть ему полезна? Собственные слова показались ужасным вздором. И как только угораздило подойти!

Пока она размышляла, путник сдержанно рассматривал ее все с тем же отсутствующим выражением лица. Заметив это, Млада поежилась. И едва не топнула ногой от досады и собственной трусливости. Нужно было придумать причину, почему она должна пойти с ним, но в голову лезла все какая-то чушь.

– Я хочу научиться тому, что умеешь ты, – решила она сказать правду.

На удивление, довод подействовал. Незнакомец устремил холодный взгляд в пустоту и кивнул:

– Хорошо, я возьму тебя с собой и научу тому, что умею. Но обещай, что ты никогда не станешь мне перечить и никому не скажешь о том, что знаешь.

– Я обещаю… – выдохнула пораженная его согласием Млада.

– Завтра на рассвете приходи сюда, возьми с собой то, что понадобится тебе в пути. Самое важное: я не стану носить за тебя вещи. Если меня не будет – значит, я уже ушел без тебя, девочка. Не опоздай…

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Млада даже не заметила, как мужчина снова скрылся на постоялом дворе. Она шла домой, как во сне, не видя ничего вокруг. Дорога уже стелилась перед взором, бескрайняя, петляющая через леса и горы. Мнился Младе далекий Ариван или стольный Новруч. Она сжимала в пальцах невидимый меч, будто бы даже чувствуя прохладу его рукояти.

На следующий день Млада встала задолго до рассвета и собрала вещи. Последний раз глянула на прялку с пухлым веретеном. Вспомнила о готовой синей нитке, которой не суждено уже украсить ее поневу. И о Вадиме, что так ни разу ее и не поцеловал, хоть, наверное, это очень приятно.

Попрощаться со всеми не хватило смелости, и Млада ушла тихо, никого не разбудив.

Незнакомец ждал ее у постоялого двора. Кроме заплечной сумки никаких вещей при нем не было. Черные глаза мерцали в тени, падающей от капюшона на лицо.

С тех пор она звала его Наставником.

Чернота скрутилась хлестким жгутом, обвила шею. Знакомый образ Наставника померк и отступил во мглу. Из легких точно выдавили воздух, а суставы вывернуло так, что казалось, они сейчас затрещат. Млада попыталась вдохнуть и пошевелиться, но в горле только зародился невыплеснувшийся крик боли. Глаза защипало от слез бессилия. Спину холодила каменная стена или столб – не разобрать, и как ни старайся от него отлепиться – не получится. Гулкое эхо шагов качнулось впереди. Мелькнула неясная фигура – лишь на мгновение узкий луч света, словно через щель в потолке, выхватил из мрака темно-красную ткань плаща.

Человек показался Младе смутно знакомым, что-то было в его движениях и осанке, от чего тревожно щемило в груди… Но почему-то она знала: от него не стоит ждать добра. И лучше бы убраться из этого места, пока он не вернулся. Она снова попыталась вдохнуть – на этот раз тонкая струйка воздуха пробилась через сжатую гортань, защекотала все внутри. Живительная, почти дурманящая. Млада, как пьяница – последнюю чашу вина, потянула ее, осторожно, не спеша, боясь, что тело разорвет на части. Темнота закурилась вокруг, начала расползаться ошметками, голова прояснилась, но зрение как будто по-прежнему изменяло, не желало становиться четче.

Зато донеслось издалека чье-то дыхание. И чье-то едва уловимое тепло коснулось самым краешком, будто указывая путь. Млада повернула голову туда, откуда оно исходило, и вдруг закашлялась. Показалось, что в следующий миг она выплюнет легкие, до того жгло и драло в груди.

Стало слишком светло. Тело облепило что-то горячее и влажное. Млада попыталась освободиться из отвратительного кокона, но он не отпускал. И только спустя несколько мгновений она поняла, что это одеяло, мокрое от ее же пота. Что она лежит обнаженная в постели и кто-то настойчиво пытается укрыть ее, брыкающуюся, снова. И волосы неряшливыми прядями липнут ко лбу, а губы покрывает сухая корка.

– Милостивая Жива, – донеслось сбоку. Дыхание приблизилось. – Млада, ты меня слышишь?

Она открыла глаза, но через мутную пелену не смогла ничего разглядеть. Только размытый силуэт.

– Пить, – произнесла она беззвучно. Голос отказывался служить.

На удивление, ее поняли, и тут же к губам прижался шершавый край глиняной кружки. Млада едва удерживалась от того, чтобы не стонать, когда пила. Заботливая рука поддерживала ее под голову. Прохладная влага смачивала окаменевшее горло, воздух наполнял грудь.

Она дышала. И было светло.

Млада снова открыла глаза – и на этот раз увидела перед собой Раску. Девчонка мягкой ладонью гладила ее по щеке и улыбалась. Так улыбаются люди, когда их отпускает тревога, мучившая многие дни – растерянно и облегченно. Лицо Раски чуть осунулось, под глазами от усталости залегли синяки. Сразу видно, кто заботился о Младе и не отходил от ее постели ни днем, ни ночью.

– Как ты?

– Погано, как никогда, – просипела Млада и попыталась улыбнуться Раске в ответ. – Сколько я была без сознания?

Девушка задумалась:

– Пять дней. Я уж боялась… – она осеклась и вздохнула. – Мы все боялись. Тот мальчик, вельд. Он сказал, что ты умрешь.

Млада не сразу смекнула, о каком мальчике идет речь. Но вспомнила черноглазого болтливого вельдчонка, их путь до Кирията и встречу с Рысями в лесу. Почему Рогл думал, что она не выживет? Хотя чему удивляться… Млада сама еще недавно считала себя мертвой.

Раска порывисто сжала ее ладонь и встала:

– Я позову Лерха, – и тут же выбежала из горницы.

Младу снова сковала тишина. Только сейчас она была другой, живой, зыбкой. Если прислушаться, можно было разобрать, как во дворе шумит обычная жизнь детинца. Ходят стражники, отдаленно гомонят отроки. И пусть еще ворочались внутри обрывки смолянистой тьмы, что недавно окутывала Младу, не давая вдохнуть, и горел перед взором всполох красного плаща, но она знала, что на сей раз ей удалось вырваться из западни, которая не всякого отпускает.

Она опустила взгляд и тут же поняла, насколько ужасно выглядит. Казалось, руки, лежащие на белом покрывале, не могли принадлежать ей: тощие, обтянутые кожей и перевитые синеватыми жилками. Такие и ложку не удержат – не то что оружие. Будто кто-то выпил из них все соки. Но это были ее руки, и вряд ли все остальное смотрелось лучше. Млада даже не хотела в этом убеждаться. И так понятно, что краше в могилу кладут.

Осторожно повернув голову, она огляделась. Кроме них с Раской в горнице будто бы никто и не жил. Лавка Малуши была убрана, ее вещи тоже. Странно. Но Млада не могла сказать, что нынешнее неожиданное отсутствие склочной бабы по соседству ее не радовало. Только кольнуло легкое любопытство: отчего случилось так, что она убралась отсюда? Сама, или натворила чего?

Но поразмыслить над этим Младе не позволил Лерх. Он суетливо вошел в сопровождении Раски и тут же как будто заполнил собой всю горницу. Лекарь сосредоточенно порылся в своем коробе: загремели склянки и горшочки, пахнуло травами. Наконец он извлек оттуда несколько бутылочек, аккуратно поставил их рядком и повернулся к Раске.

– Пошевеливайся, ну! – бросил он. Та подбежала и положила на лавку чистые полотенца.

Тем временем Лерх уже принялся за осмотр Млады, делая все четко и уверенно. Размотал повязки на плече и ноге, пощупал раны, которые теперь выглядели вполне нормально: обычные заживающие рубцы от стрел, без синюшных потеков. От прикосновений где-то внутри них еще отзывалась легкая боль, но, по сравнению с мучениями последних дней пути до Кирията, это было сущим пустяком.

– Иннанильмаз [14]… – пробормотал Лерх и озадаченно утер с лысины выступивший пот.

Он ошарашенно посмотрел Младе в глаза. Та внутренне ощетинилась, ожидая вопросов, ответы на которые, надо думать, не знала. Но лекарь только напряженно улыбнулся и обратился к своим склянкам.

Он подавал Младе одну плошку с разведенными в ней снадобьями за другой – их насчиталось с полдюжины. Каждый раз он говорил, для чего что предназначено, но в памяти ничего не задерживалось. Раска принесла из поварни горшочек с капустой и тушеным кроликом, но от его аромата, смешавшегося с ядреным запахом трав, стало дурно. Зажав рот рукой, Млада жестом попросила девчонку унести снедь.

К ее облегчению, Лерх закрыл свой сундучок.

– Как поспишь – поешь. А сейчас нужно хорошенько очистить кровь и отдохнуть. Потом Раска поможет тебе привести себя в порядок. Я приду вечером.

Младе только оставалось мысленно порадоваться, что лекарь решил очистить ее кровь отварами, а не вскрытием запястий, как делали некоторые умельцы, называющие себя знахарями. Вот только с тем, что нужно снова спать, она была не согласна. Ведь она так долго была в забытьи!

Но без лишних разговоров, даже не намереваясь выслушать возражения, Лерх ушел. И как Млада ни пыталась бороться со сном, скоро его топкий омут незаметно поглотил ее.

Следующие три дня Млада запомнила плохо. Она просыпалась лишь для того, чтобы поесть, и успевала всего парой слов обмолвиться с Раской, которая заметно приободрилась и расцвела. Знать, забота о Младе теперь не была для нее тягостной обязанностью омовения умирающего – та, по словам Лерха, быстро шла на поправку. А потому девчонка щебетала без умолку, рассказывая обо всем, что произошло в детинце за эти дни. А Млада переставала слушать ее уже после первых слов, выхватывая что-то интересное только по именам людей, которых упоминала Раска. Так она узнала, что Рогла держат в темнице и время от времени его по очереди допрашивают воеводы. Оказывается, мальчишка поведал многое о вельдах, а вот что – служанка не знала. Еще она рассказала, что Хальвдан проведывал Младу почти каждый день, даже князь заходил один раз. Это было не так уж важно, но удивительно.

Обычно под рассказы Раски Млада засыпала и внутренним чутьем иногда чувствовала чье-то присутствие, но не могла открыть глаз, чтобы посмотреть, кто это. Только однажды, проснувшись, успела заметить выходящего из клети Медведя. А другой раз сквозь сон ей почудился голос с верегским акцентом. В остальном к ней, кроме Лерха и Раски, никто не заходил. А потому на исходе первой седмицы после пробуждения, она начала подозревать, что тоже находится в заточении, как и Рогл. Как будто незримо, но твердо, на месте ее удерживала чья-то властная рука.

Лекарь разрешал Младе ходить по клети, разминать мышцы, открывать окно, чтобы подышать свежим воздухом, но покидать комнату – ни в коем случае. Лерх напирал на то, что она, мол, еще слишком слаба: навязчивое внимание дружинников, которые, без сомнения, беспокоились о ее здоровье, может сильно утомить. Да и на улице дюже похолодало – как-никак паздерник [15] за середину перевалил – потому можно легко подхватить простуду. Млада скрежетала зубами, но лекарю не перечила.

А подозрение в том, что дело тут нечисто, только росло. И вот намедни, попытавшись выйти из клети, она обнаружила, что дверь заперта. Это стало последней каплей и без того несвойственного Младе терпения.

Нынешним утром она проснулась рано. Показалось, что для этого часа на улице слишком светло. Млада выглянула в окно: весь двор был засыпан липким мокрым снегом. Вот и случился Покров, хоть и чуть позже срока. Так, глядишь, скоро волок закрывать и днем придется. Раска, которая еще затемно начала шебуршать, перебирая какие-то вещи, не заметила шевелений Млады. Та же некоторое время понаблюдала за ее тихой возней, а потом громко и отчетливо проговорила:

– И долго еще меня будут здесь держать?

Раска вздрогнула и замерла над своим сундуком, будто обратилась камнем, но чуть погодя ответила.

– Никто тебя тут не держит, – небрежно дернула она плечом. – Просто Лерх говорит…

– Я знаю, что талдычит эта старая моль. Не надо мне голову морочить!

Млада бесшумно встала и, подойдя к Раске, крепко взяла ее за плечо. Та взвилась, как ужаленная, отпрянула и, налетев на свою лавку, плюхнулась на нее задом. Шагни ближе – небось, ноги подберет и к стене прижмется.

– Я ничего не знаю! – со слезами в голосе пролепетала девчонка. – Просто воевода приказал запирать дверь, когда ухожу. И никого не пускать. И Медведя прогнал давеча. Мне сказал вещи свои собирать и выметаться сегодня отсюда. В другую горницу.

– Какой воевода?

– Хальвдан.

Млада закатила глаза и отошла от Раски, подавив вздох. А она уж понадеялась, что после разведки верег перестанет ставить ей палки в колеса, отвяжется с придирками и кознями. Но нет – теперь он запереть ее решил. Будто замок Младу удержит, если она пожелает сбежать.

– Ключ давай, – она протянула ладонь. – Быстро!

Служанка колебалась недолго: видно, почуяла, что, если начнет пререкаться, ничего хорошего из этого не выйдет. Она достала из висящего на поясе кошеля увесистый ключ и отдала его Младе. И поглядывая, как та собирается, добавила:

– Воевода еще меч твой забрал.

Млада бросила взгляд на вбитый в стену гвоздь, на котором обычно висели ее ножны – тот и правда пустовал. Совсем Лерх задурманил ей голову своими отварами, иначе она заметила бы исчезновение оружия гораздо раньше!

– Пойдем, покажешь мне, где покои Хальвдана! – Млада обернулась к Раске и кивнула на дверь.

Девчонка молча шмыгнула носом и едва не бегом выскочила из клети. Млада пошла за ней, на ходу представляя, как будет отрывать голову верегу – и пусть после этого делают с ней, что угодно. Пусть Бажан доносит Драгомиру о том, что она – арияш. Пусть задумают ее казнить – все равно не удастся. А вытирать ноги о себя она не позволит. И без объяснений втихую делать из себя пленницу – тоже.

Оказалось, Хальвдан, как и князь, живет в восточной башне. Раска встала у лестницы и дальше идти наотрез отказалась – видно, побоялась воеводина гнева. Только сказала, что подняться нужно на второй ярус: там всего одна дверь – не ошибешься. Млада махнула на нее рукой и пошла одна. Без труда она минула стражников, которые несли дозор в башне, время от времени заходя на каждый из ее ярусов, и толкнула толстенную дверь покоев воеводы.

Здесь было светло: солнце хоть и пряталось за облаками, но вставало прямо напротив окон, а потому сумерки отступали из комнаты верега скоро. Богатством убранства, которое подобало бы воеводе, светлица не отличалась. Только беленые сводчатые потолки были расписаны узором почти так же, как в покоях князя. Из мебели, кроме широкой – для крупного человека – лавки, небольшой, но с виду тяжелый стол у окна да несколько стульев с высокими спинками вокруг него. На стене – круглый щит, выкрашенный не так, как у немеров или других окрестных племен – сразу видно, что с Медвежьего утеса привезенный. Млада скользнула взглядом по смятому одеялу на пустой постели – и тут же увидела слева от лавки, рядом с висящей в чехле секирой Хальвдана, свой меч вместе с ножом. Вот же зараза! Как трофей какой выставил – любуйтесь, мол.

Ослепленная гневом, Млада прошла было дальше, собираясь первым делом забрать оружие. Краем глаза она увидела мелькнувшую сбоку тень. Развернулась и успела перехватить руку Хальвдана. Повинуясь приказу тела, она скользящим движением зашла воеводе за спину, выворачивая ему локоть. Другой ладонью уперлась ниже затылка. И уже собиралась пнуть под колено, чтобы опрокинуть Хальвдана на пол, но тот извернулся, уходя из захвата. Млада нашла бы другой способ удержать верега, но в плече стрельнула дикая боль – и она выпустила его руку. Воевода шагнул к ней, толчком в грудь прижал ее к стене и придавил локтем поперек горла. Но не слишком крепко – скорее, для того, чтобы показать, что в этот раз он точно ловчей.

– Так и знал, что не стоит доверять этой клуше Раске. Выпустила.

Хальвдан внимательно оглядел лицо Млады, подавшись вперед. Волосы и короткая светлая борода воеводы были еще влажными – видно, она застала его за умыванием. С губ верега медленно сползала издевательская улыбка. Он спустился взглядом ниже и задержался на руке, которой Млада пыталась оттолкнуть его мощное, как дубина, предплечье от своей шеи. И раньше-то это было бы сложно, а нынче – только потеть зря.

Колкое злорадство мгновенно ушло из льдисто-синих глаз – будто лучину задуло сквозняком. Верег помрачнел окончательно и отошел. Млада догадывалась почему. Сейчас она мало походила на грозного противника. Как бы усердно ни кормила ее Раска, как бы много ни заставлял отдыхать Лерх, а нездоровая худоба и бледность еще не до конца сошли с нее. Такую к ногтю прижать – большой чести нет.

– Что, боишься, меч твой потеряю? – Хальвдан, повернувшись спиной, неспешно застегнул поверх рубахи украшенный серебряными бляшками воеводский пояс. – Или так соскучилась?

– Зачем мое оружие забрал? Я страсть как не люблю, когда мой меч без моего ведома трогают.

Хальвдан слегка повернул голову, но на Младу не посмотрел – только усмехнулся.

– Приказ кнеза… – он замолк, проследил, как Млада в недоумении потерла шею, и спросил, будто извиняясь: – Не помял тебя?

Она только фыркнула. Его недавняя хватка была почти бережной – так, мускулами поиграть малость, посмеяться. Сейчас Младу больше беспокоило распоряжение Драгомира, чем досадная оплошность с верегом и на мгновение напомнившее о себе плечо.

– Нет, не помял. Зубы мне не заговаривай, воевода. В чем я провиниться успела, что князь приказал меня запереть и оружие отнять? Сделала ведь все, как велено было. Лагерь нашла, языка привела…

– Языка ли?

Млада открыла было рот, чтобы возразить, но тут же закрыла, призадумавшись. И правда… Сама же всю дорогу сомневалась, так ли прост мальчишка, как кажется. Неужто ошиблась?

– Пояснишь, может? А то, гляжу, без меня меня женили…

Хальвдан, придержав ножны Млады, нарочито медленно снял со стены свою секиру и пристегнул ее к поясу.

– Ратибор приехал с сыном и родичами, – размеренно проговорил он. – Через три дня, как узнал, что ты в себя пришла. Неприятный случай с его сыном недалеко от Беглицы произошел. Так ведь?

– Это когда тот недоумок моего пленника убить хотел?

Воевода дернул бровью.

– Ждан говорит совсем другое.

– Почему-то меня это не удивляет. Он, наверное, рассчитывал, что я и до Кирията не доживу. А вельдчонку никто не поверит.

– Здесь с тобой я разбираться не намерен, – воевода пожал плечами и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся. – Ты идешь? Или у меня жить теперь будешь? Не то чтобы я против, но разговоры пойдут, знаешь ли…

Воевода нахально улыбнулся. Млада тихо цыкнула, но с места не сдвинулась.

– Оружие верни.

– Видно, стрелы гонор из тебя не вышибли. Ничего, подождешь маленько, – в голосе Хальвдана сверкнула сталь. – Если за тобой нет никакой вины, то верну тут же. Но решать то будет кнез. Пошли.

Глава 10

Вопреки ожиданиям, Хальвдан провел Младу не в покои князя. Они спустились на первый ярус, прошли изогнутым коридором и оказались у высоких – в два человеческих роста – двустворчатых дверей. По обеим сторонам от них стояли стражники, но не обычные, каких можно увидеть у ворот детинца или на городских улицах. Казалось бы, ничего в облике не отличало их от остальных, но вот в руке каждого был щит с гербом княжества: две башни на червлени и лазури, а позади них – скрещенные меч и ключ. Такие щиты могли носить только мужи из гридней. От кого князь собирался защищаться в своем же замке – для Млады было загадкой. Да и не похож был правитель на человека, мучимого мнительностью. Знать, гридни стояли здесь больше для порядка, чем для чьего-то устрашения.

При виде воеводы стражники вытянулись, как древки копий, он же, даже не глянув на них, с усилием открыл тяжелые двери.

Показалось, тело охватило светом – так много его проникало в просторный, с высокими сводами чертог. Потолок опирался на массивные – каждая из хорошей сосны – колонны. Покрывала их затейливая резьба, и, если приглядеться, можно было увидеть охоту или сражение, лики богов и фигуры зверей. Стены, в отличие от покоев воеводы и князя, здесь не белили – потому не забудешь, что находишься в замке, а не в теплом деревянном тереме, которые строили князья на западе и востоке.

Не задерживаясь в дверях, воевода прошел дальше – к креслу Драгомира. Кроме правителя, в чертоге уже был Бажан, стоящий по его правую руку, и Ратибор с родичами, которых ранее упоминал Хальвдан. Чуть позади старосты, понурившись, переминался Ждан. За недавнюю выходку отец, похоже, его по голове не погладил. И, понятное дело, парень решил оправдаться. А выяснение правды довело их аж до княжеского порога. Уж лучше бы дома втихую Ратибор сыну уши надрал, чем тащить его сюда: забот меньше, а итог – один.

В сопровождающих старосту людях Млада разглядела друзей Ждана, что были с ним на охоте. Наверняка каждый встанет на его сторону и душой покривит – недорого возьмет. Да и что говорить – любой из них другого прикрывать возьмется. Потому что виноваты все, никто не попытался остановить товарища, когда затевалась травля вельдчонка, а потом и Млады. Тогда их в спины толкали удаль и бахвальство. Теперь же они снова выглядели просто неразумными юнцами, которые, перебрав браги, наутро маялись похмельем с непривычки.

Вслед за Хальвданом Млада подошла к правителю. Верег коротко обернулся, проговорил:

– Стой здесь, – а сам встал так же, как Бажан, только по левую руку князя.

– Не ожидал, Хальвдан, что ты приведешь сюда Младу. Да еще и так скоро, – Драгомир внимательно оглядел ее.

На этот раз Младу кольнуло холодной недоверчивостью. Хорошо, видно, староста с сыном ему уши изъездили. Не приди она сюда сегодня, так ее, глядишь, и в темницу бы кинули не сегодня-завтра. И ничего растолковать не потрудились бы.

– Здрав будь, княже, – она поклонилась, не сводя взгляда с правителя. – Бажан, – повернулась к воеводе, а затем к Ратибору: – И ты, староста.

Те сдержанно склонили головы в ответ. Хальвдан же прокашлялся – показалось, тем самым он попытался скрыть смех – похоже, единственный разгадал в ее голосе нарочитое, излишнее почтение к своим будущим судьям.

– А она сама пришла, – прочистив, наконец, горло, пояснил он. – Требовала оружие вернуть. Ругалась, что без нее мы пытаемся ее судьбу решить. Едва ногами не топала.

Млада погасила в направленном на воеводу взгляде упрек, когда поняла, что об их нелепой короткой потасовке тот решил промолчать.

– Так вышло, что вернуть тебе меч воевода пока не может, – кивнув на слова верега, спокойно произнес Драгомир. – Староста Ратибор тут не случайно. Его сын утверждает, что ты задумала сговор с вельдами и привела в детинец соглядатая. Что кмети, с которыми ты пошла в разведку, погибли от твоей руки.

Млада протяжно и угрожающе посмотрела на Ждана, тот ответил взглядом исподлобья. Один из дружков склонился к его уху и что-то тихо сказал. Сын старосты только поморщился. Почуял, видно, что так легко, как рассчитывал, отделаться не удастся.

– Кмети погибли в схватке с вельдами, – Млада снова повернулась к правителю. – Мне только чудом удалось выжить. Видно, те меня не заметили, когда я после удара по голове скатилась в низину. Иначе обязательно добили бы. К смерти дружинников я не причастна. Если только не могла всадить две вельдские стрелы в спину Неверу и изрубить едва не в лохмотья Надежу с Галашем. А потом еще сама себя ранить.

– Так это, если разобраться, и подстроить недолго, – неуверенно пробурчал Ратибор. – И как там кмети изрублены, нам неведомо.

– У старосты Садко спросите. Я на обратном пути была у него. Рассказала, что случилось и где искать тела кметей, попросила их похоронить, как подобает.

– Садко уже рассказал, – медленно потирая заросший светлой бородой подбородок, заметил князь. – В письме. Пишет, что людей своих отправлял, но тел они не нашли. Обшарили всю округу, а обнаружили только оружие и заплечные мешки. Ни вельдских стрел, ни еще хоть чего-нибудь, что на них указывало бы. Тропу к лагерю, правда, видали. Хоть тут все ясно.

Млада слушала Драгомира и не верила своим ушам. Куда же могли подеваться тела дружинников? Неужто растащили звери? Но ведь не настолько же далеко, чтобы и следов не нашлось. Она думала, что на это можно ответить, но сказать было нечего. Вряд ли Садко лгал.

– Может, происки вельдов? – негромко предположил Бажан. – Кто их, бесов, знает, на что они способны. Вон, мальчишка их рассказывал про обряды. Может, и трупы им пригодились? Дикари, они и есть дикари.

– Одним богам известно, в чем там дело, – заключил Хальвдан. – В конце концов, Млада едва не умерла. Так что я бы не стал так скоро обвинять девчонку в том, о чем она, похоже, и не знала. Ты на глаза ее погляди – а ну как выскочат, только лови.

Млада удивилась еще больше, встретив поддержку воевод. И даже готова была за это простить верегу очередную насмешку.

– Удивление изобразить – большого умения не надо, – тявкнул из-за отцовской спины Ждан.

Староста обернулся и одним взглядом приструнил его.

– Ладно, княже. Что случилось с твоими кметями, дело одно, – вступил он в разговор. – А вот то, что она моего сына зарубить хотела, это мы как решать будем? Четвертый день тут торчим, твоего слова ждем.

Млада невольно усмехнулась. Вот, значит, как… Зарубить. То ли у Жданова страха оказались так велики глаза, то ли этот молодец нарочно на нее поклеп наводит. Как бы теперь ему краснеть не пришлось, кривдолюбу.

– Твоего сына, староста, калечить я не собиралась. Оставила только пару синяков – но то, наверное, небольшая обида за его оплошность.

– Это какую такую оплошность? – прищурился Ратибор.

– Не надо было за моим пленником гоняться. И стрелами ему в спину тыкать. Только за то, что я хотела доставить Рогла в Кирият живым, Ждан готов меня в предательстве обвинить. Хорош же наследничек из него вырастет.

– Рогла… – снова подал голос Ждан. – Вишь, и имя у него есть, у отростка вельдского. Это где ж видано, чтобы к врагу по имени обращаться? У-у, паскуда! Как бы не пожалеть, когда он родичам своим рассказывать начнет, что да как у вас в детинце и городе устроено!

– Вот уж ему сподручно из темницы своим доносить, – криво усмехнулась Млада.

– Зато тебе легко! Я бы, княже, последил за ней. Дюже последил.

Парни тихим гулом голосов поддержали Ждана. Совсем как тогда, в лесу. Недоброе дело после вышло. Но кто ж знал, что в душе сына старосты кроется столько подлости. А может, он и сам верил в то, что говорил.

– Ты мне еще князя поучи! – прикрикнул староста. – Стыд имей, если даже прав сто раз.

Ждан снова отступил к дружкам, которые тоже благоразумно примолкли.

– Ты говоришь, Ратибор, что есть те, кто видел, как Млада угрожала Ждану, как пыталась его убить? – невозмутимо продолжил князь.

Вяканье сына старосты будто бы прошло мимо него. Да уж не пристало многоопытному псу обращать внимание на бестолковую возню щенков. Пусть себе пыхтят, а решение о том, кто прав, все ж за ним. Рыкнет – и разбегутся по углам.

– Вот, – староста качнул головой на окружающих Ждана парней, – они говорят, что видели. Говорят, что она мечом его зарубить хотела. Но Ждан увернулся. А то головы бы не сносил.

Парни согласно закивали. Млада удержалась от того, чтобы презрительно фыркнуть – только вздохнула. Откуда старосте знать, что, пожелай она лишить Ждана головы, никакие увертки его не спасли бы. Единственным, кто правильно понял ее бессильный вздох, был Бажан. Воевода на один миг встретился с Младой взглядом, и в нем она успела заметить то, о чем подумала сама. Но, в то же время, ее коснулась волна возросшей подозрительности Драгомира.

Похоже, князь был больше склонен верить старосте, которого знает много лет, чем пришлой девице. И тут Млада пожалела о том, что не рассказала кметям хотя бы выдуманной истории о том, откуда она родом. Пусть это было бы неправдой, но помогло бы заслужить больше доверия. А там слухи сами расползлись бы по детинцу, обросли подробностями в устах служанок – и, глядишь, все считали бы Младу своей и утверждали бы, что много о ней знают.

А вот девице без прошлого, без дома и хотя бы одной дорожной истории за спиной снискать расположения остальных ой как сложно.

– Чую, сколько тут ни сиди, а разобраться в том, как оно было на самом деле, не удастся, – немного помолчав, проговорил князь. – У Ждана свои доводы, у Млады – свои. И все они для человека несведущего кажутся правдивыми. Хоть и сомнительного много.

– У моего сына есть видоки! – настойчиво повторил Ратибор. – А у девицы – кто? Вельдский мальчишка, у которого, небось, самого рыльце в пушку!

– Постой, староста, кулаком в грудь себя бить, – приподняв бровь, с угрожающей улыбкой на губах, предупредил Хальвдан. – Твоим видокам по возрасту можно еще зады розгами драть. А уже, ишь ты, в злом умысле других обвиняют.

Драгомир поднял руку, останавливая зарождающуюся перепалку.

– Пусть пройдут испытание, которое решит, кому из них верить, – твердо произнес он.

В чертоге стало совсем тихо. Парни запереглядывались, время от времени что-то шепча вмиг покрасневшему Ждану. О таком он, видно, и думать не думал. Что придется перед богами доказывать свою правоту. А уж Млада на их справедливость и вовсе не надеялась. Всегда полагалась только на себя, да только загвоздка была в том, что своим силам веры сейчас тоже не было.

А Ратибор, похоже, в сыне – напротив – был уверен. Он выпрямил спину и сложил руки на груди.

– Какое испытание назначишь, княже?

– Думается, поединком. Ты ведь вырастил воина, так, Ратибор? Иначе он не ходил бы все четыре дня, что вы здесь, за воеводами с просьбой взять его в дружину?

Староста коротко обернулся на сына. Тот потупился. Значит, укрыл от отца истинные намерения. Ратибор снова повернулся к князю и кивнул.

– Мой сын может постоять за себя в поединке.

– А вот Млада не может, – отчетливо проговорил Хальвдан. Все, кроме Бажана, удивленно воззрились на него. Воевода обвел их взглядом и добавил: – Вы на нее посмотрите хорошенько. Стоит, едва от сквозняка не колышется. А вы еще хотите, чтобы она мечом размахивала. Млада только недавно с постели встать смогла. А Ждан – здоровый детина. Правды в таком поединке будет не больше, чем в забивании кошки камнями.

Это он, конечно, хватил лишка. Млада в очередной раз задавила внутри злобу на верега за то, как он едкими замечаниями, призванными, казалось бы, вразумить князя и остальных, умудрялся еще и ее поддеть. Но, с другой стороны, она была согласна с ним в том, что достойно противостоять Ждану в поединке сейчас вряд ли смогла бы. Как ни досадно было это признавать. За все эти дни она едва сумела снова встать на ноги без того, чтобы держаться за лавку или стены. Что уж говорить о том, что ни разу не разминалась с оружием. Умения-то никуда не делись, а вот силы… Но Млада готова была выйти на поединок, несмотря ни на что. Она, хоть и недолго, видела Ждана в деле – одной только сноровки может хватить для того, чтобы его одолеть.

– Хочешь за нее выйти? – с сомнением в голосе произнес Драгомир.

Ратибор беспокойно переступил с ноги на ногу. Возьмись верег за оружие и встань против Ждана – вколотит его в землю по плечи и даже дыхание не собьет. Тут каждый отец запереживает.

Но Хальвдан только усмехнулся.

– Нет. Я слишком плохо знаю Младу, чтобы поручиться за нее перед богами. Но, возможно, найдется тот, кто выйдет.

– Любишь ты тень на плетень наводить, – укоряюще качнул головой Драгомир. – Прикажешь каждого в дружине загодя спросить? Завтра объявим поединок. Если кто пожелает выйти за Младу, то так тому и быть. Если же нет – пусть сражается сама. У нее еще есть время подготовиться.

Больше возражать никто не стал. Ратибор со всей молодецкой ватагой покинул чертог. Знать, Ждан весь день теперь разминаться будет. Каждого из своих друзей на лопатки уложит или к стене прижмет, решив, что победить Младу ему будет так же просто. А то и вовсе посчитает, что справится без разминки. Доля правды в том была.

Млада проводила взглядом гостей из Беглицы и обратилась к Хальвдану:

– Может, вернешь мой меч, воевода?

– С чего вдруг? – верег повел плечами. – Или ты парня порешить настроилась? Сражаться завтра вы будете турнирными мечами. А наказание проигравшему назначит кнез.

Правитель согласно наклонил голову и добавил:

– Никто просто так сына старосты убить тебе не позволит. Волю богов мы и так узрим. А сейчас иди. Когда придет время, я пришлю за тобой отрока. Можешь сегодня размяться на ристалище, меч возьмешь в оружейной. Только из детинца – ни шагу. Мое терпение не безгранично.

Драгомир твердо махнул в сторону двери, давая понять, что любые пререкания закончены.

Млада вернулась в свою клеть. За то время, что ее не было, Раска собрала вещи. Исчезли сундук и прялка. Но, несмотря на нежданное одиночество, Младе стало легче и спокойней. Никто не будет тревожно заглядывать в глаза, пытаясь по лицу понять настроение или мысли. Никто не будет, пусть и невольно, отвлекать разговорами. Для того, чтобы настроиться на сражение – лучше не придумаешь.

Отвары Лерха Млада в этот день пить отказалась. Лекарь поворчал, пытаясь уговорить ее, упрекая в глупости и самонадеянности. Вот только казалось, что от его снадобий все тело накрывает излишняя вялость. Возможно, она помогала сберечь и накопить силы, но теперь, в преддверии поединка, Млада хотела чувствовать все так, как обычно. Чтобы быть уверенной, что не пропустит удар, сможет со всей сноровкой, на которую нынче способна, уйти от атак.

На разминку она вышла, когда на ристалища опустились плотные сумерки, а кмети разошлись после вечери по избам. Млада попросила отрока зажечь факелы, покрутила в руке взятый в оружейной турнирный меч, приноравливаясь. А затем прошла к середине присыпанного песком ристалищного круга и медленно опустилась на колени. Она положила оружие перед собой на землю, выпрямилась и закрыла глаза.

Позади, в тени, затаился отрок, который только что запалил факелы. Мальчишке, знать, стало любопытно, что она будет делать.

Пусть смотрит.

Млада же постаралась отрешиться от всего, что окружало ее, и найти внутри себя ту Правду, за которую собиралась сражаться назавтра. Пусть никогда она и не могла сказать, что заслуживает доверия. Скорее, от нее стоило бы бежать подальше любому человеку. Потому как слишком долго поначалу Наставник, а затем и Песчаный Ворон заставляли ее забыть о честности и чести, что выходили за пределы Кодекса Гильдии. Но не в этот раз. Теперь ей предстояло защищать и то, и другое. И это было странно. Непривычно. И потому требовало особого сосредоточения.

Гасло над стенами Кирията ясное небо. Витал в воздухе запах жухлой травы, влажной от растаявшего за день снега. Колени через ткань кололо песком. Млада сидела недвижно, вдыхая вечернюю прохладу. И ощущала, как все ближе подступает со всех сторон грядущий день поединка.

* * *

Утром, едва рассвело, в дверь громко постучали. Стоило только Младе пошевелиться, как принужденное к тренировке тело ответствовало ломотой в каждой мышце. Если вчера она не чувствовала в себе сил победить Ждана, то сегодня – просто подняться с постели. Возможно, и правда не стоило отказываться от снадобий Лерха.

Стук повторился. Морщась, Млада все-таки встала и тут же чуть не рухнула на пол – раненая, но, казалось бы, неплохо зажившая нога волочилась едва не тряпкой. На мгновение в груди лизнуло холодом. Млада села, схватилась за онемевшее бедро и ощупала его. Нет, прикосновения пальцев слабо, но ощущались. И, нарастая, до колена пронеслась легкая волна боли, теперь даже приятной. А за ней и покалывание.

Стук раздался снова.

– Да войди уже!

В клеть заглянул вихрастый русый отрок.

– Бажан передает, что пора собираться на поединок, – он вошел боком, неся поднос с пышущей жаром снедью. – Сказал, среди кметей тебе до Божьего Суда запрещено появляться, а потому завтрак приказал принести сюда.

Он поставил поднос на стол и спешно пошел к двери. Какая странная для Бажана заботливость – Млада в поварню могла и сама сходить, если бы сильно припекло. Она почти что с отвращением посмотрела на еду. Нутро сжалось, давая понять, что ничего в себя не примет. Да и плохое дело – набивать живот перед тем, как вот-вот предстоит выйти на ристалище.

– Можешь унести, – бросила она вслед мальчишке. – Только сбитень оставь.

Тот обернулся и, быстро справившись с мелькнувшим на лице недоумением, забрал все, оставив на столе лишь кувшин и кружку.

Все время до полудня Млада неспешно и вдумчиво готовилась к поединку. Слегка размяла раздражающе ноющие мышцы, заплела аккуратную косу, повязала лоб кожаным ремешком – чтобы выбившиеся волосы не попадали в глаза. Это потребовало необычно много усилий. Под конец сборов Млада чувствовала себя измочаленной, будто уже намахалась вдоволь с прытким и сильным противником. На первое время для поддержания бодрости горячего сбитня оказалось достаточно. Только вот кружка казалась на удивление тяжелой – что же будет, когда Млада возьмется за меч. Но она отогнала тревожные мысли. Будь что будет.

Отрок пришел во второй раз. Млада молча последовала за ним. Они вышли на задний двор, как и прошлым днем засыпанный снегом, но уже не таким хлипким и расползающимся под ногами. В воздухе явственно ощущался только-только отступающий под напором солнца морозец. Небо освободилось от ночных облаков и теперь сияло умытостью и холодом близкой зимы. Вокруг было на удивление пусто.

А издалека уже нарастал гул голосов.

Они прошли мимо ристалищ через арку во двор у восточных ворот. Там собралось множество городского люда, который скоро прослышал про поединок. Мужчины и женщины даже отложили каждодневные дела, чтобы поглазеть, как соперники будут отстаивать свою правоту. А уж сколько тут было любопытных подростков и детей! Среди остальных мелькали и знакомые лица кметей. Горожане собрались вокруг нарочно огороженного на этот случай ристалища, гомонили, смеялись – для них это было развлечением. Ведь не каждый день на княжеском дворе вершится Божий Суд. В Кирияте, где давно уже жили разные народы, люди, верно, стали забывать об обычаях предков, а уж тем паче потеряли значительную долю трепета перед ними.

Отрок вывел Младу к ристалищу. А напротив, под присмотром друзей, уже стоял Ждан. Щеки его раскраснелись, посверкивали болотные глаза. Он просто лучился силой и готовностью разорвать противника да разметать ошметки по всем сторонам. Млада не изменила каменного выражения лица даже в ответ на его самоуверенную улыбку.

Горожане, растревоженные появлением обоих противников, вдруг притихли. К установленному на пестром ковре креслу вышел князь в сопровождении воевод. Он сел, обвел всех собравшихся взглядом, а Хальвдан и Бажан, по установленному порядку, встали за его правым и левым плечами. Вслед за ними появился и Ратибор – он остановился рядом с верегом, не глядя по сторонам. Даже на сына не посмотрел. Будто случилось накануне что-то, что подкосило его веру в правоту Ждана.

Дождавшись, пока люди замолкнут окончательно, когда стихнут злые шиканья на тех, кто все никак не мог наговориться, правитель встал, откинул от бедра ткань богато расшитого корзна [16], показывая висящий на поясе меч. Спокойно, но громко он обратился ко всем:

– Сегодня все мы увидим, на чью сторону встанут боги в разрешении спора между двумя людьми. Свою правоту сретники докажут, когда сойдутся в поединке. Оба противника выбрали мечи. Дабы они не покалечили друг друга, боевое оружие будет заменено турнирным. Победителя поединка мы признаем правым, с него будут сняты все подозрения в нечестности и в недостойных деяниях. Проигравший же должен будет ответить за злые умыслы против другого, за намеренную клевету или ложь, произнесенную передо мной, князем Кирията, перед честными людьми и взором богов.

Горожане выслушали правителя и, только когда он снова опустился в кресло, загомонили, тихо, сохраняя почтительность. Отроки вынесли два совершенно одинаковых турнирных меча. Один подали Ждану, другой – Младе. Но не успела она взять оружие в руку, как над головами пронесся зычный голос Медведя:

– Я хочу выйти на поединок вместо Млады.

Он протиснулся между горожан и собратьев, остановился у края ристалища, просительно повернувшись к Драгомиру и склонив голову. Правитель хмуро глянул на Хальвдана, но тот только плечами пожал.

– Почему ты считаешь, что нужно заменить Младу на ристалище? – соблюдая установленный веками порядок, спросил Драгомир. – Объясни людям, чтобы не осталось недомолвок, чтобы не было повода обвинить одного из поединщиков в нечестности.

Медведь глянул на Младу, которая только сжимала кулаки в бессилии ответить ему прямо сейчас. Не к месту будет.

– Млада недавно только оправилась от ран, которые получила, когда выполняла твое задание. Считаю неправильным то, что ослабленная женщина выходит на поединок со здоровым мужчиной.

– Ты сомневаешься в мудрости богов?

– Я сомневаюсь в праведности этого поединка, – не дрогнув под взглядом владыки, проговорил кметь. – Слишком неравны силы. Зачем лишний раз заставлять гневиться богов, перед которыми мы должны чтить Правду и заветы предков? Разве им понравится то, что у одного из противников загодя есть столь значительное преимущество?

Люди вокруг, поразмыслив, согласно зашумели. Знать, схватка двух плечистых и крепких мужчин казалась им более увлекательной и многообещающей, чем то, как здоровый воин будет гонять по ристалищу изможденную девицу. А Ждан, который так и замер с поднятой в готовности взять меч рукой, неподвижно вперился в спину Медведя. С его лица сошла краска, будто с отбеленного льняного полотна. Он вопросительно перевел взгляд на Ратибора, но тот не ответил ему. Староста неотрывно смотрел на кметя, и казалось, что его борода вздрагивает, а глаза наполняются ужасом. Но этот ужас не имел ничего общего с беспокойством за сына.

Князь прислушался к отдельным одобрительным выкрикам горожан и взглянул на Младу.

– Ты имеешь право позволить другому человеку выйти за себя, если считаешь, что не справишься, как должно.

– Я отказываюсь от помощи, – отчеканила она. – Правда моя, и ее я собираюсь отстаивать сама.

Медведь обернулся на нее, но ничего возразить не успел. Вперед шагнул Хальвдан, чуть не оттолкнув Ратибора. Староста только успел прянуть в сторону.

– Нет смелости в том, чтобы выйти на поединок, когда знаешь, что ноги едва держат! – верег почти кричал. На его щеках неожиданно вспыхнул гневный румянец. – Пусть выйдет Медведь. Раз он сам вызвался встать на твою сторону.

– Я согласен с Хальвданом, – размеренно, но веско подал голос Бажан. – Не глупи, блоха. Позволь решать богам в поединке равных. Ты когда себя в отражении видала последний раз? Кожа да кости.

Младу со всех сторон обхватило любопытными острыми взглядами. Кажется, каждый в толпе вдруг решил первый раз внимательно ее рассмотреть. И через мгновение тут и там послышались шепотки, перерастающие в нетерпеливые возгласы, суть которых сложно было расслышать в общем гуле.

– Я пойду сама, – повторила Млада.

Но ее слова заглушил резкий выкрик справа от кресла князя:

– Пусть железо решит, кто прав! На то сила не нужна!

Волна людского гомона всколыхнулась снова.

– И правда!

– Испытание железом!

– Уж подкову поднять у нее сил хватит!

– Так справедливей будет!

Через мгновение отдельные слова горожан слились в единый вдохновенный гомон. Кричали и разгоряченные ожиданием зрелища мужчины, и женщины. Бездумно поддакивали подростки и даже дети, которых родители держали на руках, чтобы им все было видно. Как будто Торг перекинулся вдруг в детинец.

Князь резко встал. Тут же шум стих, как писк прихлопнутого комара. Правитель молчал недолго, но это мгновение растянулось, казалось, для каждого стоящего здесь. Люди в ожидании все, как один, смотрели на Драгомира. Разочарованно поджав губы, Хальвдан снова отступил за княжеское кресло. Бажан скривился и недобро глянул в ту сторону, откуда долетел первый совет обернуть поединок испытанием железом. Млада и сама хотела бы увидеть лицо того недоумка. Она считала, что в том испытании было не больше справедливости, чем в схватке между ребенком и взрослым воином. Причем никак не угадаешь, кто из спорщиков кем окажется.

– Раз даже мои воеводы усомнились в праведности поединка, то пусть будет испытание железом, – провозгласил князь. – Посмотрим, на чьей стороне окажется воля Белобога.

По лицу правителя никак нельзя было разобрать, считал ли он сам такое решение правильным. Только глазами он перебегал от одного лица в толпе к другому, будто ждал, что кто-нибудь столь же рьяно выскажется против и задуманное раньше выяснение правды вернется в прежнее русло. Но люди, похоже, удовлетворились его решением. А Млада в очередной раз уверилась в жестокости людей, которые никогда не откажутся увидеть что-то более кровавое, чем ожидалось. Лишь бы было потом что обсудить в харчевне или на рынке, перегнувшись через прилавок, в разговоре с соседней торговкой.

– Стало быть, это последнее мое слово, – помолчав, добавил Драгомир и попеременно посмотрел на отроков, которые до сих пор держали в руках ненужные более мечи. – Несите жаровню с подковами. И лекаря позовите, чтобы руки перевязал.

Парни без лишнего промедления затерялись в толпе. По двору, сковывая людей и даже сам воздух, разлилось напряженное ожидание. Ждан замер, опустив голову, и с едва сдерживаемой злостью ковырял носком сапога намешанный с травой снег. Бездумно он сжимал и разжимал пальцы на правой руке, будто уже жгло его ладонь раскаленное железо. Медведь так и стоял неподалеку от княжеского кресла, беспрестанно оглядывая Младу. Наверное, ждал, что в этот раз она уж точно сама попросит выйти за нее. Но она только стянула с руки надетую по привычке перчатку.

Кожу тут же тронуло чуть колючей прохладой.

Отроки вернулись скоро. Пыхтя от натуги, на двух длинных жердях они вытащили на середину ристалища жаровню, наполненную исходящими жаром углями, где лежали две подковы. За мальчишками подоспел и Лерх с чистыми тряпицами в руках.

Млада вышла вперед. К чему тянуть? Чем дольше откладываешь, тем сложнее заставить себя переставлять ноги потом. Особенно когда будет бледнеть и невольно корчиться от пережитой боли противник. Не то чтобы она боялась, но тело, самой природой приученное уберегаться от опасностей, слегка немело, чувствуя будущую муку. Так же, помнится, сжималось все внутри в ожидании наказания от Песчаного Ворона, когда доводилось допустить слишком много ошибок в тренировках или ослушаться его. Это потом, много лун спустя, пришло безразличие. А поначалу было жутко. Разум отказывался принимать добровольную готовность тела к истязаниям.

Вот и теперь накатывала слабость, но Млада твердо подошла к жаровне и остановилась, взглянув на подкову, присыпанную углями, что переливались внутренним огнем, бросали в лицо сгустки жара. То и дело на них вспыхивали язычки пламени. Князь начал что-то говорить: об обычаях и праведности испытания, которое издревле считается данью почтения Белобогу – Млада перестала слушать. Она, стараясь не думать о том, что делает, протянула руку и взялась за раскаленное железо.

Заложило уши, а голова тут же превратилась в гудящий шар. Мир вокруг вспыхнул и погас на мгновение. Тихое шипение плавящейся плоти заполнило уши, запахло паленым. Несколько невыносимо долгих мгновений в сжатых пальцах словно билось что-то живое и злое. Оно пожирало ладонь, норовя добраться и до всего остального. Млада повернулась и, не чувствуя ступней – будто ноги были не ее, – дошла до края ковра, где стояло кресло князя. Почти десять шагов.

Кто-то схватил Младу за запястье, и она выронила подкову.

– Хватит, – глухо проговорил Лерх. – Достаточно.

Он быстро и ловко перевязал ее ладонь узкой тряпицей, не давая даже посмотреть, как та выглядит. На самом деле, Млада и смотреть не хотела, чувствуя только, как растекается по руке вверх невыносимое, вышибающее дыхание из груди жжение. Все вокруг сжалось до полоски опаленной кожи, на которой до сих пор как будто бы плясали маленькие всполохи огня. Но душу одолевало нездоровое любопытство – так, расшибив в кровь коленку и заливаясь слезами, дитя норовит внимательно разглядеть рану. Будто от этого утихнет боль.

Но Млада увидела только старательно перевязанную кисть. И все бы хорошо, только слегка подрагивали пальцы и в горле сделалось на удивление противно. Поклонившись Драгомиру, который мрачно смотрел на валяющуюся почти у его ног подкову, она вернулась на свое место, облепленная въедливыми взглядами горожан. А когда вновь повернулась к ристалищу, к жаровне подошел Ждан.

Он вытерпел испытание стойко. Только стиснул зубы так, что напряглись желваки на скулах. Невидяще он посмотрел перед собой, мимо Млады, и показалось, что не сразу услышал, как Лерх, отмерив ему то же время, приказал бросить подкову. Лекарь перевязал и его руку, не смазывая никакими снадобьями. Чтобы лишь Белобог – первый защитник Правды и Справедливости – мог явить свою волю.

Наверное, предки всех народов, где в свое время укоренился такой способ определить, кто из двух спорщиков прав, каждый раз ждали, что хотя бы у одного рана заживет совсем. Это было бы самым верным доказательством того, на чьей стороне правда богов. Но, думается, такое не случалось ни разу. А потому люди научились определять Высший Глас по тому, у кого ожог затянется лучше.

Млада кляла богов, зевак, которые, лишь удовлетворив свое любопытство, тут же начали разбредаться по домам. Припомнила недобрым словом прародителей всех людей, выдумавших такое паршивое испытание. С разрешения князя она вернулась в свою горницу. Глянув на умывальник в углу, с великим усилием поборола желание опустить пылающую ладонь в холодную воду. Нельзя. Освободить руку от повязки можно только спустя три дня. Для этого поверх ткани ее обмотали бечевой и скрепили княжеской сургучовой биркой. Обработать рану отваром, не сняв повязки, а значит, не повредив веревки или печати правителя, захочешь – не сможешь.

А потому, пытаясь отстраниться от жгучей боли, Млада просто легла на неразобранную постель и уставилась в потолок, размышляя, достойна ли хоть какой-то помощи извне? Помощи сил, чье существование большую часть жизни отрицала. Да и, правду сказать, в которые не больно-то верила и сейчас. Упадут ли тяжелыми гирями на чашу весов все деяния, которые она совершила раньше, или значение имеет только нынешний случай? А может, все решит лишь то, чье тело, ее или Ждана, способно скорее справиться с ожогом?

Кто-то тихо поскребся в дверь. Млада приподнялась на локте, не торопясь приглашать незваного гостя внутрь. Но тот, выдержав пару мгновений, вошел сам. Это был Медведь. От его виноватого вида сразу стало тошно. Сейчас, небось, снова повернет все так, будто в случившемся только его вина.

Млада откинулась на подушку, неосознанно прижимая к груди раненую кисть.

– Почему ты не позволила выйти на поединок за тебя? Все обернулось бы по-другому. Ждан… Он слабее меня.

– Я поступила так, как считала нужным.

Медведь помолчал. Он подошел, присел на корточки рядом с лавкой и осторожно коснулся расслабленной руки Млады. Она отдернула ее и села. Медведь неспешно опустился рядом.

– Зря я влез, получается, – вздохнул он. – Не влез бы, не пришлось бы заменять поединок испытанием.

– Перестань, – Млада поморщилась, подумывая, как бы его спровадить. Когда он придвигался так близко, ей становилось не по себе. – Все случилось так, как, наверное, должно было случиться. Может, я заслужила… Кто тебе вообще разрешил сюда прийти? Хальвдан ведь запретил.

– Воевода много чего говорит. Не все же слушать, – скривился Медведь. – Сам он не стал за тебя заступаться, хорек северный. Ко мне вчера вечером подошел. Рассказал, что сегодня поединок будет и что мне нужно выйти вместо тебя. Я и так сам вызвался бы. А тут подумал, что, раз уж воевода просит, значит, верное дело. Что ты помощи ждешь. А оно вон как вышло.

– Хватит, – Млада на мгновение прикрыла глаза. – Если не хочешь, чтобы я вышвырнула тебя отсюда, просто помолчи.

Медведь улыбнулся.

– Ты, чтоб меня вышвырнуть, поела бы сначала. Хочешь, отроку какому скажу, чтобы принес?

Млада покачала головой, снова укладываясь и недвусмысленно сталкивая кметя ногами с лавки.

– Если и правда хочешь помочь, попроси у Лерха сонного отвара. По-другому я сегодня не усну.

* * *

Как бы это было ни удивительно, а обращать внимание на обожженную ладонь Млада перестала уже на следующий день. Та нисколько не мешала разминаться во дворе, куда милостиво разрешили выходить воеводы, браться за меч или ручку двери. И боль отступила так внезапно, что Млада не сразу это заметила. Просто в какой-то миг, переодеваясь перед сном, поняла, что если бы не повязка, то можно было бы, верно, сжимать пальцы, как обычно.

Ей не хотелось думать, что Лерх добавил ей в сонный отвар что-то, что глушило бы жжение. Она даже сходила к нему, чтобы выпытать все его ухищрения, но лекарь только непонимающе хлопал глазами, а потом и вовсе выгнал Младу со словами: «Да что ты себе позволяешь?!».

Она Лерху поверила не до конца, а потому снадобье пить перестала. Да оно теперь и не требовалось. Но, вопреки ожиданиям, на второй день боль не вернулась. И на третий – тоже. Только жутко чесалось под повязкой, но Млада терпела – мало ли что.

Как пришел срок, ее снова вызвали в чертог. Будто бы повторился тот день, когда она услышала дикие обвинения в предательстве и сговоре с вельдами. Даже свет солнечного, пусть и слегка морозного, дня так же падал в вытянутые резные окна. Все так же сидел, откинувшись на высокую спинку, Драгомир. И воеводы недвижимыми изваяниями застыли позади него. Ратибор, мрачный пуще прежнего, стоял перед правителем. А Ждан, растерявший весь недавний пыл, топтался в стороне. Отличие было только в том, что дружков сына старосты было не видать, а вместо них в чертог пришел Лерх, готовый проверять ожоги.

Сначала лекарь срезал бирку и размотал повязку на ладони Ждана. Тот морщился и косился на Младу. На его лице вовсе не было уверенности в том, что теперь все повернется так, как ему нужно. Ратибор обеспокоенно заглянул через плечо сына и вздохнул. Знать, ожог выглядел не так хорошо, как хотелось бы. Лерх сосредоточенно присмотрелся, покивал своим мыслям и повернулся к Младе.

Она протянула руку. Теплыми пальцами лекарь сноровисто распустил ее перевязь и тут же выплюнул витиеватое ариванское слово. Судя по всему, ругательство, которого даже Млада, неплохо говорящая на южном наречии, не поняла и с лету запомнить не смогла. Она только опустила взгляд и ошалело усмехнулась, не веря, что это происходит именно с ней.

Ладонь была совершенно гладкой, если не считать едва заметных бугорков, напоминающих о недавнем ожоге. Лерх зачем-то осмотрел и другую ее кисть – даже рот приоткрыл от изумления.

– Зажил, – тихо проговорил он и повернулся к Драгомиру и воеводам. – Клянусь единственным глазом Хамна, зрящим сквозь горы и степи, никогда такого не встречал.

– Совсем из ума выжил? Как за три дня ожог может совсем зажить? – князь недоверчиво нахмурился, встал и сам подошел, чтобы убедиться.

Он взял Младу за руку – и тут же стены чертога будто бы обрушились. Только без треска, без угрожающе ползущих между камней трещин, без пыли, лезущей в горло и нос. Их просто не стало. Словно просторный зал расширился настолько, что потерялись в расплывчатой дали его границы. Младу затопило мягким приглушенным светом. Он был почти осязаем, точно по коже скользило шелковое покрывало. Или чья-то ласковая рука касалась волос. Серые, словно гранит, глаза Драгомира приблизились, сощурились обеспокоенно. Губы шевельнулись, но слов Млада не расслышала, как будто уши залепило воском. Она вздрогнула, когда за спиной князя, в курящемся тумане, мазнул кровью темно-красный плащ. И тут же по душе хлестнуло когтями. Млада вытянула шею, чтобы заглянуть за плечо правителя, но чертог снова схлопнулся, принимая прежний вид.

Князь еще один миг стоял перед ней, отпустив ее ладонь, а затем просто вернулся в свое кресло. Неужели увидел то же, что и она?

– Да она ведьма, – отчетливо проговорил Ждан, тараща глаза. – Не могло все зажить так, чтобы и следов не осталось! Не могло!

– Помолчи, – раздраженно бросил Драгомир. – Чтобы я и слова больше от тебя не слышал, паршивец! Мне достаточно того, что я вижу. Или ты станешь спорить с обычаем, который древнее всего твоего племени?

Ждан потупился и за последней поддержкой обратил взгляд к отцу. Ратибор же замер, сведя брови. Он был похож сейчас на черную грозовую тучу, и можно было догадаться, что весь его гнев выплеснется на сына по возвращении домой. Мало того, что тот заставил его врать перед владыкой, так еще и огрызается.

Староста, глянув на Ждана, стиснул кулак, но нашел в себе силы почтительно поклониться князю.

– Мы отправимся в Беглицу сегодня же. Только выслушаем, какое наказание ты назначишь моему сыну за бесчестное вранье.

– Ждан обвинял моего дружинника в тяжелых преступлениях. Подтвердись его обвинения, я бы не пожалел Младу, – снова спокойно проговорил князь, но заметно было, что его мысли уже занимает что-то другое. – К тому же он хотел убить пленника, который оказался очень полезным нам и рассказал многое о вельдах. Потому за клевету, которая могла обернуться скверно, я назначаю ему виру в полтора десятка кун [17] золотом. За попытку убийства – еще десять. А уж по спине ты сам можешь его отходить, если на то охота будет. Уплатить виру он должен не позже, чем через луну с сегодняшнего дня.

Ратибор налился злой краснотой. Еще бы. Такие огромные деньги не вдруг сыщешь. По всем родичам, небось, собирать придется. Младе даже стало жаль старосту – уж он-то не был ни в чем виноват. Просто верил в то, что его сын говорит правду. Но что поделать, за проступки одного должен расплачиваться весь род – тут уж ничего не попишешь.

Откланявшись, староста с отпрыском покинул чертог. Отослал князь и Лерха. Воеводы, которые до того в разговор не вмешивались, зашевелились. Бажан громко вздохнул и, поглядывая на Младу, обратился к правителю:

– Прикажешь идти, Драгомир?

Тот, уже крепко призадумавшись, едва не вздрогнул и закивал:

– Да, можете идти. И ты, Млада, тоже.

Бажан и хитро ухмыляющийся чему-то Хальвдан обошли его кресло и направились прочь. Млада уже пристроилась было за ними, но потом вспомнила, что хотела сделать в первую очередь, если ей удастся выйти из испытания с честью. Она приостановилась и обернулась к князю:

– Прикажи воеводе вернуть мой меч, княже. Надо думать, что теперь я оправдалась перед тобой?

Драгомир долго и вдумчиво посмотрел ей в глаза. Будто искал в них объяснение тому, что произошло в чертоге недавно, когда их руки соприкоснулись. Но в следующий миг спохватился.

– Да, Хальвдан… Отдай Младе ее оружие.

Глава 11

Геста медленно и с удовольствием потянулась, но на другой бок, лицом к Драгомиру, поворачиваться пока не стала. Она предвкушала, как вот-вот князь, почувствовав, что она проснулась, сам сильной рукой обнимет ее, прижмет к себе. Так случалось далеко не каждое утро после ночей, которые они проводили вместе. И оттого эти мгновения казались особенно приятными. Но ничего не произошло. Геста подождала немного, хмурясь все больше. И еще. А потом открыла глаза. И поняла, что Драгомира в постели нет – в размытом пятне света от окна на стене вырисовывалась его неподвижная тень.

Геста обернулась. Князь стоял, глядя на дружинный двор, по случаю пришедших с Покровом холодов наверняка присыпанный свежим снегом. Тот теперь шел каждую ночь. Драгомир был в полном облачении, будто уже собирался уходить и всего-то ждал, когда Геста проснется. Кажется, сегодня к нему должны были пожаловать только прибывшие на Торг купцы, что обычно остаются в городе до самой весны. Они просили встреч с князем, чтобы поднести дары и заручиться его благосклонностью. Многих Драгомир знал не первое лето. Разговоры о размере обязательных пошлин, новых товарах, о лучших местах в торговых рядах, а также о последних вестях с дальних земель обычно затягивались до самого вечера. После этого Драгомир и языком-то шевелить лишний раз не хотел – не то что проводить время с Гестой. Поэтому она уже предчувствовала, что нынче с ним увидеться больше не удастся.

Однако князь не очень-то торопился. И на нарочито громкое шебуршание Гесты одеялом не обратил ни малейшего внимания. Знать, что-то, происходящее во дворе, сильно его увлекло.

Ничего не оставалось делать, как встать и, накинув на плечи длинный – до колен – платок из нежнейшей цатры [18], на цыпочках подойти к нему со спины. Геста тихо выглянула из-за плеча Драгомира в окно, присмотрелась – и сразу в душе вспыхнула знакомая, уже позабытая было за последние пару седмиц неприязнь.

На открытом ристалище разминалась недавно пришедшая в детинец девица – Млада. Диковинный меч, после испытания железом возвращенный ей Хальвданом, тускло поблескивал в рассеянном свете раннего хмурого утра. В такие дни, когда богатая золотая осень уже сменяется до невозможности унылой порой, которую пока и зимой назвать рано, только и хочется, что сидеть в светлице у очага. Или нежиться в объятиях Драгомира, хоть это случалось теперь все реже и реже. Но точно не казать носа на улицу. А воительница, ты глянь, как ни в чем не бывало в тонкой льняной рубашонке размахивала мечом, чертя в воздухе замысловатые фигуры, то замедляясь, почти замирая, то снова срываясь в неуловимый вихрь. Будто ее не беспокоили колючие снежинки, без устали падающие с неба. Одно что исхудала после ранений – а все такая же ловкая и текучая.

По дому быстро расползлись слухи о ее чудесном излечении сначала от яда, которым, если верить россказням мальчишки-пленника, были отравлены стрелы вельдов, а потом и от ожога. Некоторые бабы в замке судачили о том, что Млада – ведьма, раз ее не берет никакая напасть. Впрочем, они готовы были назвать ведьмой любую женщину, которая чем-то им не угодила. Другие – смешно сказать – считали ее и вовсе нежитью или духом. Третьи уповали на истинную волю Белобога, который отметил девицу своей благодатью.

Сама же Геста досужие толки пропускала мимо ушей и просто хотела бы, чтобы воительница оказалась виновата во всем, что наговорил сын старосты одной из деревень. Тогда, глядишь, Драгомир прогнал бы ее из детинца или вовсе из Кирията. И тут же ветер смел бы след этой приблуды со всех ближайших дорог. Даже перед самой собой точно Геста не могла ответить, чем же так задевала ее Млада. Просто при виде загадочной девицы ей становилось тревожно. Или это случалось от того, как Драгомир смотрел на воительницу: в его глазах начинал светиться такой интерес, который еще не доводилось видеть.

И вот сейчас он стоял, как завороженный, не сводя с нее взгляда. Только на лице не было безмятежности и мечтательности, присущей тому, кто влюблен – лишь лежала печать тяжелой и, может быть, даже неприятной думы. Это немного успокаивало Гесту, но совсем тревоги не лишало.

– Скоро темнеть начнет, а ты все смотришь на нее, – вкрадчиво произнесла она.

Драгомир моргнул и опустил глаза.

– Доброе утро, Геста… Я все думаю, сколько же силы в этой девушке, – откровенно, как будто не ей, а своему проклятущему дружку Хальвдану, ответил князь. – Временами она меня просто поражает. Воля каких богов привела ее сюда? Я надеюсь когда-нибудь это понять.

Он замолчал и снова устремил взор на Младу. Совсем уже стыд потерял! Чего доброго, скоро потащит эту пропахшую по́том и железом голодранку в постель. Геста задохнулась от негодования, но неимоверным усилием заставила себя остыть. От скандала толку не будет – она усвоила это давным-давно. Обычно Драгомир отвечал на крик лишь ледяной невозмутимостью, а то и вовсе проваливался в отрешенность, из которой его не вдруг и дозовешься. Надо думать, это было обычной уловкой, но желание с ним поругаться в такие моменты проходило само собой.

Однако сейчас резкие слова все равно так и норовили сорваться с губ.

– Ради того, чтобы лишний раз поразиться этой девке, ты покинул меня? – она с игривой обидой надула губы. Хоть и догадывалась, что это не подействует: Драгомир не из тех мужчин, кто легко покупается на женские капризы. – А ведь мы могли бы еще разок…

Не докончив, Геста поддела пальцем его массивный, в узорчатых бляшках пояс и слегка потянула на себя.

– Мне нужно идти, – вдруг заторопился князь. – Можешь пока остаться здесь, если хочешь. Лешко принесет завтрак.

Он уверенно отстранился и, не произнеся больше ни слова, даже не обернувшись, ушел. Геста вздрогнула от грохота захлопнутой двери. Отчаяние отвратительно стылой рукой поползло от груди, охватывая все тело. Глаза невольно защипало от подступивших слез. Раз от раза утренние расставания с Драгомиром становились все прохладнее. Князь давно уже перестал сам звать Гесту к себе – лишь милостиво принимал ласки, если она приходила, истосковавшись по нему.

Жестокое унижение для дочери великого конунга Ингвальда. Знал бы отец, когда отдавал ее в жены чужеземцу!

Геста утерла скатившуюся по щеке слезу и горько усмехнулась сама себе. Кого обманывать… Даже если бы конунг узнал, то ничего не стал бы делать. Слишком выгодным для него был пусть и такой хлипкий, но все-таки союз дочери и правителя молодого, но уже грозного княжества. Раньше он едва не каждое лето водил свои драккары по Нейре и нападал на здешние деревни и села. А когда появился Драгомир и объединил под своей рукой все племена на сотни верст окрест, Ингвальд посчитал, что безопаснее и вернее будет завести с новоиспеченным князем дружбу, как и с его отцом в Новруче.

Вот тогда и пригодилась Геста. Но, ослепленная величием Драгомира, она и подумать не могла, что для него это тоже окажется всего лишь расчетом. Причем настолько незначительным, что князь даже после проведенной по всем заветам здешних богов свадьбы не потрудился провозгласить жену истой княгиней.

– Принести тебе завтрак, госпожа? – прозвучал за спиной голос Лешко.

Геста обернулась, ярясь на мальчишку за то, что тот пришел так не вовремя – она даже не успела толком одеться. Так и стояла у окна, закутавшись в шерстяной платок. Отрок же смотрел на нее со скучающим видом: мол, не первый раз уже видит госпожу едва не в чем мать родила. А что поделать, если вокруг, кроме служанок, одни только мужчины – целая орава. Случается всякое. Такова участь жены князя, как лицемерно в глаза называли ее местные девицы. А за спиной уже давно величали подстилкой. И все посмеивались – не холодно ли правителю на ней лежать?

Геста о злых разговорах челяди все знала, но ничего не могла с этим поделать. И высекла бы их всех с радостью, только не могла себе этого позволить. Она будто бы по-прежнему никто в этом доме. А за лета, что провела здесь, все вокруг уже позабыли даже о ее высоком происхождении.

– Нет, я сейчас уйду, – помолчав, ответила она отроку.

Тот одно что безразлично плечами не пожал – вернулся в свою комнатенку по соседству.

Находиться в пустой светлице Драгомира было невыносимо. Так Геста еще больше ощущала себя чужой. Она оделась и направилась в свои покои, куда каждый раз приходилось идти из восточной части замка до западной. На пути ей постоянно попадались стражники и служанки, с раннего утра уже принявшиеся за работу, и Геста с вызовом встречала каждый взгляд, в котором ей чудилась насмешка.

Она облегченно закрыла за собой дверь светлицы, будто отгородилась от неприветливого мира снаружи. Путь до своей комнаты со временем становился для нее все тяжелее. И только здесь было спокойно. Почти как дома. Приехав сюда вместе с князем, Геста попыталась принять чужеземный уклад. И только когда жизнь в Кирияте потеряла первое очарование, она начала придавать своим покоям более привычный вид. Украсила стены полотнами, вытканными еще матерью, которой она, впрочем, почти не помнила. Достала из сундука шкуры волков, пойманных охотниками Клипбьерна, и приказала сшить из них покрывало для постели. Меха для зимней одежды просила только с северных земель. Эти мелочи создавали вокруг Гесты обманчивую видимость обжитости, основательности. Но столь зыбкая опора постепенно теряла прочность.

Геста не сразу заметила, что, кроме няньки Торы, в покоях ее дожидается еще одна женщина. Швея. На сегодня с ней была уговорена встреча. Не так давно Геста купила на Торге редкостной красоты голубой атлас, вытканный тончайшим цветочным узором. Только увидев его, она решила, что точно сошьет себе платье к грядущему через несколько лун празднику Индры[19]. Раз уж все вокруг: и ненавистный Хальвдан, и дружинники, и даже самая распоследняя чернь – называют ее ледышкой, то так тому и быть.

И какое дело до того, что Драгомир нового платья, скорей всего, и не заметит?

Молча Геста кивнула швее, а та тут же вскочила со своего места, готовая выслушать все пожелания. На столе уже лежал сверток атласа, который достала из сундука Тора. Тусклый утренний свет нехотя струился по шелковым нитям. Геста приостановилась, залюбовавшись узором, а потом вздохнула:

– Приступим.

Швея тут же засуетилась вокруг нее, снимая мерки. Бормотала что-то о том, какая у Гесты замечательная точеная фигурка – для такой шить одно удовольствие, не то что для рыхлых боярских да купеческих дочек. Нахваливала цвет кожи, к которой восхитительно подойдет эта небесно-голубая ткань – за атлас госпожа, небось, отдала целое состояние. А Геста только поворачивалась, как нужно. Не опускаться же до болтовни с бабой, которая, поди, происходила из восточных немеров – те любого заговорят до смерти.

Закончив с мерками, швея откланялась:

– Все будет готово в срок, госпожа, – и тут же ушла, прихватив атласный сверток.

Служанка Тора, как сова на ветке, зашевелилась позади в своем кресле, будто призывая обратить на себя внимание. Геста же, снова надевая поверх платья хангерок, не торопилась встречаться с ней взглядом. Не хотелось видеть в нем обычный упрек. Тора давно уже была против того, чтобы она ходила к Драгомиру: считала это недостойным. Все советовала гордость проявить. Правду сказать, осуждение старой няньки расстраивало Гесту больше всего. Ведь служанка с детства воспитывала ее после смерти матери, а через много лет отправилась с ней далеко от родного края, где прожила всю жизнь.

И неизбежным стало то, что именно Тора знала секреты, о которых лучше было бы не вспоминать. Обо всем, на что Геста пошла, чтобы быть с Драгомиром. И сейчас нянька все сильнее увязала вместе с ней в ворохе лжи, которым та заполняла свою жизнь.

– Сходи к Квохару, – ровным тоном обратилась к служанке Геста. – Передай, что я хочу с ним увидеться. Там же. И прикажи лошадей седлать. На Торг поедем.

Тора даже не двинулась с места.

– Давно пора прекратить встречи с ним, – ворчливо отозвалась она. – У него ж на лице написано…

– Я видела его лицо не раз! Хватит об этом.

Тора никогда не упускала случая высказать свое отношение к княжескому казначею Квохару. Уж он и хитрый, и подлый, раз за спиной Драгомира видится с его женой, а до чего мерзкий на вид – словами не опишешь. Не пристало конунговой дочке якшаться с человеком, у кого и рода приличного за плечами нет. Только в одном служанка его не могла упрекнуть – в недостаточном уме и смекалке. Да чему удивляться. Иначе он не стал бы казначеем при самом князе – так и остался бы в Хилтаре замызганным писарем при каком-нибудь мелком вельможе или купчишке, который не посчитал нужным за всю жизнь и грамоте обучиться.

Тора еще немного посидела, насупившись, но все-таки встала. Неспешные чуть шаркающие шаги стихли за дверью. Вокруг воцарилось полное безмолвие… Геста же начала перебирать платья, решая, что надеть для Квохара. Но скоро в голову вернулись мысли о Младе, назойливые, как скрип несмазанной дверной петли.

Слова Драгомира о том, насколько его поражает эта девица, подлили масла в огонь подозрительности Гесты, и без того возросшей с ее появлением. Как никогда сильно она чувствовала угрозу в другой женщине. Хоть любой здравомыслящий человек сказал бы, что князю не по роду слишком приближать к себе простолюдинку. И потому миловидные служанки Гесту никогда не беспокоили. А вот воительница, о которой уже говорили на всех углах – чем не повод поступиться древними устоями? Возьмет ее старшей женой да княгиней объявит. А коль та ребенка ему родит – тогда всему конец. Ведь в этом Геста соперничать с Младой не могла, как и с любой другой женщиной. Понимание этого кольнуло под сердцем. Задумка, которая уже однажды мимоходом посещала Гесту, вспыхнула снова, да так ясно, что не было никаких сил с ней бороться.

Наверняка с Младой можно было справиться, сделать так, чтобы ее выгнали из детинца с позором и запретили здесь появляться. У каждого человека, если он не простая домашняя челядь, есть свои тайны. Стоит только вынуть их на поверхность – и вот он уже не всеобщий любимец, а изгнанник. Всем своим видом Млада просто кричала о том, что тайн у нее полно и, скорей всего, не самых безобидных. Копнуть глубже – и может случиться так, что вскроется целый ворох того, о чем эта девка решила умолчать, придя в детинец. То, что не вышло у деревенского остолбня Ждана, у Гесты могло и получиться.

Да, поход на вельдов не за горами – возможно, Млада из него не вернется. А пока не помешало бы прощупать почву перед важным шагом: разузнать о воительнице все, что получится. Но спешка тут ни к чему, все должно быть настолько хорошо устроено, чтобы никто и никогда не обратил подозрительный взор на Гесту. Подготовка требовала времени, терпения и иногда преодоления себя.

Вот и сегодня придется в очередной раз наступить себе на горло.

Тора вернулась, и комната тут же наполнилась тихим ворчанием, выражающим ее недовольство от встречи с казначеем. Наверное, снова Квохар в шутку ущипнул ее – в силу природной прозорливости он прекрасно видел, что нянька дюже его недолюбливает, а потому не мог отказать себе в том, чтобы лишний раз ее поддеть.

Геста, закатив глаза, только вздохнула в ответ на нудные причитания Торы и стала собираться. Так и не переодев платья, накинула на плечи просторный дорожный плащ с капюшоном, чтобы он при случае скрыл ее полностью, тронула в поясном кошеле массивный ключ, шершавый от маленьких пятен ржавчины.

Лошади к поездке уже были подготовлены. Конюшие последний раз проверили подпруги и спешно ушли с глаз долой. Геста отказалась от помощи отрока и легко запрыгнула в седло, зашелестев подолом. Торе понадобилось для этого больше времени, но держалась она в седле так же хорошо, как и в молодости.

Для всех они поехали на Торг. А чем еще заниматься молодой жене князя, когда с далеких земель навезли столько диковинных товаров и едва не каждый день они продолжали прибывать, несмотря на то, что близилось окончание ярмарки? Драгоценности и самоцветы манят девиц, не знающих стеснения в деньгах; на Торге можно спокойно провести чуть ли не весь день, и в детинце ни у кого это не вызовет никаких подозрений. К тому же вряд ли князю, занятому встречей с купцами, сейчас есть дело до того, чем развлекает себя его жена.

Конечно, делать покупки будет только Тора, а путь Гесты лежал на богатый постоялый двор. Через служанку казначей отсчитывал его хозяину приличную горсть монет лишь для того, чтобы тот придержал для него лучшую комнату. Там Геста уже несколько раз встречалась с ним. Такие предосторожности не были лишними: в детинце слишком много чужих глаз и ушей. По городу их тоже достаточно, но зато скрыться среди остального люда гораздо проще.

С Торой они разошлись на Торгу. Геста обогнула рыночную площадь и, оставив лошадь у коновязи посторонней харчевни неподалеку, прошла витиеватыми закоулками к постоялому двору «Княжеский герб». Он считался одним из лучших в Кирияте: в отличие от многих, стоял не на дальних кругах, а почти в самой середке. Через приоткрытую заднюю дверь Геста скользнула внутрь – так она поступала всегда, чтобы не мелькать перед глазами горожан, которые могли ее узнать.

Тут же нос забили плотные запахи вареной телятины и чеснока. Где-то неподалеку от входа в харчевню визгливая подавальщица громко переругивалась со стряпухой. Геста осторожно поднялась по лестнице, ведущей на второй ярус. Ступени, как назло, отзывались на каждый шаг легким скрипом. В зале раздавались громкие мужские голоса вперемешку с тонкими игривыми женскими. Вот уж когда, а во время Торга шлюхам особо сладко живется. Они заполонили все вокруг: харчевни, постоялые дворы. Самые дешевые толклись на пристани и встречали там изголодавшихся после долгого плавания мужчин. По окончании Торга они снова расползутся по своим норам. А сейчас стража и сам князь закрывали на них глаза. Нужно же купцам и торгашам развлекаться по вечерам.

Самая дальняя комната пустовала, как всегда. Последний раз оглядевшись по сторонам, будто кто-то мог ее подкараулить, Геста открыла дверь и вошла. Внутри было темно и пахло влажной пылью – видно, служанка только утром помыла полы. Прекрасно зная, где стоят добротная кровать и стол с двумя резными лавками, Геста уверенно подошла к окну и распахнула ставни. Через мутные стекла – на прозрачные хозяин даже зажиточного двора не желал тратиться – в комнату тут же пробился свет, но запутался в тяжелых занавесях, а потому все вокруг окуталось красноватым полумраком. Геста хотела было зажечь лучину, но передумала. Она скинула плащ, пригладила растрепавшиеся волосы и немного постояла, наблюдая за кипящей, словно молоко в огромном котле, жизнью города, что текла по улице внизу.

Люди и повозки сновали туда-сюда расплывчатыми пятнами, зато шум было слышно хорошо. Эта жизнерадостная суета скоро утомила Гесту. Но заняться в ожидании Квохара все равно было нечем. А он задерживался, будто проверяя на прочность ее терпение.

И как бы ни надоело ворчание служанки, а Квохар и ей самой никогда не нравился, казался склизким и изворотливым. Знать, такое впечатление было верным, ведь все то время, что Геста пробыла в Кирияте, казна не знала недостатка в деньгах. И значительную часть этой заслуги справедливо приписывали казначею. Квохар управлялся с монетами, как фокусник, наполняя сундуки почти из воздуха; он предлагал Драгомиру все новые и новые способы пополнить казну. А несколько лет назад даже подтолкнул к тому, чтобы после долгих раздумий и сомнений одобрить труд ариванских рабов в копях Холодного Гребня. Грамотные разумные пошлины с горожан, щадящая дань с деревень и сел, торговля – в этом он был как рыба в воде, и Драгомир высоко ценил его таланты. Квохар не случайно получил расположение Гесты: для воплощения дальнейших планов ей могли понадобиться деньги, которые по понятным причинам попросить у князя она не могла.

Позади, наконец, едва слышно скрипнула дверь, и ключ повернулся в замке, закрывая ее изнутри.

– Рад видеть тебя, бенх’им танрин [20], – вкрадчивый голос Квохара обволок мягким покрывалом, и его теплые ладони, не тронутые никакой, кроме писчей, работой, легли на плечи. – Зачем ты звала меня?

Геста, подавив вздох, скосила взгляд на его руку. Но тут же заменила личину безразличия на ласковую улыбку и обернулась. Квохар, не раздумывая, впился в ее губы поцелуем, грубым и нетерпеливым. Она мягко отстранилась, дразня казначея взглядом из-под трепещущих ресниц. Тот обнял ее за талию и привлек к себе, нашаривая шнуровку хангерока. Пришлось подчиниться, хоть для этого и нужно было преодолеть сильное до тошноты омерзение.

Высокий, худой, как жердь, с вытянутым лицом и выпуклыми рыбьими глазами, Квохар не мог всколыхнуть в Гесте желания; раньше он был холоден, вежлив и ничем не давал повода догадаться о своем расположении. Но соблазнить его оказалось намного проще, чем представлялось. Наружностью мало похожий на жгучих ариванских мужчин, он все же наследовал присущую им пылкость. Проводить с Квохаром время иногда было даже приятно, если не открывать глаз. И до поры это помогало справиться с тоской, которая то и дело наваливалась на Гесту, когда Драгомир подолгу избегал встреч с ней. Теперь же, напитавшись ненавистью к Младе, она терпела неистовые ласки казначея лишь для того, чтобы он выполнил несколько просьб.

Сегодня настало время для первой. Но прежде стоило задурманить ему голову – тогда он согласится на все.

Квохар еще некоторое время повозился с завязками хангерока, но скоро потерял терпение. Он развернул Гесту к себе спиной и не слишком бережно повалил на кровать; шнуровка треснула, и сорванная тесьма упала на покрывало рядом с лицом. Оторвалась пуговица на вороте. Мягкие, влажные губы касались обнаженных плеч, а пальцы стаскивали с Гесты платье; драгоценная диархавенская ткань трещала, но не стоило опасаться за ее сохранность – никто не обратит внимания на испорченную одежду. Разве что Тора, но та будет молчать и по приказу собственноручно сожжет ее.

Квохар крепко, до боли, обхватил бедра Гесты руками, и взял ее сзади, даже не потрудившись повернуть к себе лицом. Она стискивала зубы все сильнее при каждом его движении, но с губ почти бессознательно срывался стон вожделения, поощряя старания казначея. Если бы он знал, как в этот миг противен ей, то вряд ли еще хоть раз появился бы здесь. Но можно было бы поклясться, что умело изображаемая Гестой страсть снова заставит его бежать на встречу по первому зову.

Казначей, хвала богам, остановился, и его пальцы, сжимающие плечо, крепче впились в кожу. Затем он протяжно выдохнул и навалился сверху так, что в спину Гесты впечатались холодные пуговицы кафтана, который он так и не снял.

– Ты бесподобна, как всегда, – прошептал Квохар, лег рядом на кровать и, откинув волосы, легко провел пальцами по шее Гесты. – Так зачем ты звала меня?

Казначей прикрыл свои рыбьи глаза, и на губах его заиграла удовлетворенная улыбка. Он лежал, глубоко дыша, и явно перекатывал по телу остатки только что испытанного удовольствия. Попроси сейчас Геста обеспечить ей трон любых земель, Квохар, верно, ничуть не раздумывая, пообещал бы его.

– Я просто хотела тебя увидеть, – она улыбнулась, поворачиваясь к любовнику. – Мне здесь так одиноко.

Квохар взглянул на нее с недоверием и криво усмехнулся. Когда он так делал, Гесте казалось, что она на краю провала. Мерзкий червяк будто не верил ни одному ее слову, но, будь он проклят, получал свое каждый раз, как оказывался в этой комнате! Значит, пришло время расплачиваться за все наслаждение, что было ему подарено. Как бы умен ни был казначей, а одурачить Гесту ему не удастся.

– Я по твоим прелестным глазам вижу, что сегодня ты хочешь не только моих ласк, – Квохар встал с постели и неспешно стал оправляться.

Геста пару мгновений сверлила взглядом сутулую спину, желая ему провалиться к бесам, но взяла себя в руки и произнесла как можно более безразличным тоном:

– Да, есть кое-что, о чем я хотела бы тебя попросить… – она поднялась, намеренно не прикрывая разорванным воротом обнаженную грудь. Квохар скользнул по ней взглядом и с усилием снова отвернулся.

– Все что угодно для тебя, душа моя.

– Ты же помнишь ту девицу, что недавно появилась в дружине? – Геста подошла к Квохару сзади и обхватила его руками.

– Да, помню, – согласился он. – Видел ее несколько раз. Я не понимаю, чего ты хочешь?

– Как тебе она? – Геста провела ладонью вниз по животу казначея и запустила ее ему в штаны.

Квохар медленно выдохнул, откинув голову, не скрывая, насколько ему это нравится. Но затем аккуратно высвободился и пожал плечами:

– Хорошенькая… и опасная. Я бы не стал за ней ухлестывать. Непростая она… Видела, какой у нее клинок? Хадымской стали. Сейчас они очень редко попадаются. Говорят, секрет изготовления этой стали давно утерян; хадымы все перебиты в своих степях. Кстати, не без участия верегов, – он мерзко улыбнулся. – Дорогой меч. Возможно даже, бесценный.

– Ты все переводишь в деньги, Квохар, – Геста поморщилась. – А между тем я спрашивала тебя не про меч.

– Хм… – призадумался казначей. – И правда. Но такова уж моя работа, – он пошел было к двери, но спохватился, вернулся к Гесте и взял ее за руки: – К сожалению, дорогая, мне нужно возвращаться в детинец. Князь меня ждет. Купцы эти – знаешь ведь… Это все, что ты хотела спросить?

– Нет, конечно, – Геста, едва сдерживая жгущий грудь гнев, запахнулась в остатки платья. – Я хотела попросить тебя разузнать об этой девице все, что сможешь. Откуда она, кто она и зачем сюда пришла.

Квохар заинтересованно посмотрел ей в глаза. Его вытянутое лицо на миг омрачилось подозрениями, потом озарилось едва заметной улыбкой. В конце концов он рассмеялся:

– В таком случае ты не того человека уложила к себе в постель, моя дорогая. Боюсь, я могу только лишь сказать, сколько стоит ее оружие. А тебе нужно было обратиться к Вигену: тот точно все и про всех может узнать.

Да он издевается!

Все это время казначей прекрасно знал: Геста чего-то от него хочет. Только не торопился узнавать, чего именно, экий мерзавец. Нет, Виген в постели был нужен Гесте еще меньше, чем Квохар: от одного серьезного взгляда начальника стражи по спине пробегали мурашки. Да и к тому же только ради телесного удовольствия он вряд ли предал бы жену и троих детей, которые жили вместе с ним в посаде. Хоть некоторые, даже внешне самые стойкие, мужчины оказываются слабы перед умелым соблазнением.

Вот только Геста часто перебирала в голове случаи, когда ей тайно могли понадобиться деньги. А потому Квохар был все же полезнее.

Но все походило на то, что ему нужна собственная выгода. Стало быть, он ее получит.

– К чему эта пустая скромность, Квохар? – Геста выдавила из себя улыбку. – В моей постели тот, кого я желаю там видеть. Мне просто интересно, откуда взялась эта девица. Я почему-то не чувствую себя в безопасности оттого, что она здесь. Слышал, что ней болтают? Да и к тому же… возможно, она хочет занять место, которое предназначается мне. Я не хотела бы оказаться младшей женой после какой-то деревенщины. Только подумай, какие блага могут тебя ждать, если я все же стану княгиней.

Квохар выслушал ее, недоверчиво покачивая головой.

– С чего ты взяла, что Млада может стать княгиней? – он снисходительно погладил Гесту по щеке, будто успокаивая неразумного ребенка. – Ведь она не любовница Драгомира, иначе уже все об этом шептались бы. Ты же знаешь, что в детинце сложно что-то утаить. А князь скрываться в таком случае и не подумал бы, уж прости. Не нужно путать свою неприязнь к девице с истиной. Ввязываться в твои замыслы я не стану. Потому что слишком хорошо тебя узнал – за этой просьбой последует что-то гораздо менее безобидное.

Но уходить Квохар уже не порывался. Он бы не был собой, если бы не просчитал всю выгоду на случай, если Геста наконец станет полноправной хозяйкой княжеского дома. Значит, сам того не подозревая, попался на крючок. Теперь поворачивай его, как хочешь.

– С чего я взяла?.. Считай это женским чутьем, – Геста обвила руками шею Квохара и коснулась губами его губ, но стоило казначею попытаться обнять ее – ускользнула. – Я уверена, у тебя хватит связей, чтобы разузнать о ней все, что угодно. В противном случае я вынуждена буду пустить слух о том, как ты мной овладел против моей воли. Вот, и платье порвано… Драгомир страшен в гневе, думаю, ты не хочешь в этом убедиться.

Квохар оставил следующую попытку поймать Гесту и замер, удивленно ее оглядывая.

– Неужели ты считаешь, дорогая, что не найдутся люди, которые подтвердят, что ты сама приходила ко мне на встречи? – тоном с оттенком металлического звона монет поинтересовался он после короткого молчания. – Да хотя бы хозяин «Герба». За комнату плачу я.

– Ровно так же, как у тебя, у меня найдутся люди, которые подтвердят, что ты хитростью заманил меня сюда и взял силой. Кому поверит Драгомир? Своей жене – дочери конунга – или ариванскому проходимцу, который находится здесь только потому, что хорошо считает? Как бы то ни было, за связь со мной тебя будет ждать наказание. Но, если ты поможешь мне, я найду способ ответить тебе благодарностью.

Ни одно из произнесенных слов, строго говоря, не было правдой. Не было у Гесты людей, готовых вступиться. Да и то, что Драгомир встанет на ее сторону, вызывало очень большие сомнения. И уж тем более жестокость возможного наказания. Думается, постылой женой князь не очень-то дорожил. Однако уверенность, с которой Геста все это рассказала, похоже, произвела на Квохара должное впечатление. Теперь в его глазах не было ни капли насмешки или пренебрежения.

Казначей отвернулся к окну, обдумывая услышанное.

– Что ж, – вздохнул он, помолчав, – я постараюсь что-нибудь выяснить, моя дорогая.

Квохар немного помедлил, окидывая Гесту последним задумчивым взглядом, прохладно кивнул на прощание и вышел из комнаты. Теперь осталось только дождаться плодов его сомнений и страха.

Еще раз оглядев свое платье, Геста едва смогла собрать его воедино и кое-как закрепить тесьмой. Хорошо, что можно прикрыться плащом, иначе стыда не оберешься. Нужно было бы оставить одежду как доказательство на случай, если Квохар начнет упрямиться. Да и попробовать заручиться поддержкой людей, которые могли бы при необходимости стать ее видоками.

Геста еще некоторое время побыла в комнате, размышляя над разговором с Квохаром, а затем покинула постоялый двор через ту же заднюю дверь. Проталкиваясь меж горожан, она шла, кутаясь в плащ, хоть было совсем не холодно, и пыталась справиться со все сильнее охватывающей ее тревогой. Еще пару мгновений назад Геста гордилась тем, как все обернула в свою пользу. Но стоило ли связываться с такими нечистыми делами и лезть, куда не просят? И что грозит ей, если Драгомир узнает обо всем? Погрузившись в свои мысли, Геста едва не забыла забрать кобылу с коновязи. Пришлось возвращаться, а затем спешно, распугивая зазевавшихся людей, мчаться к Торгу.

Тора ждала в условленном месте. Она оглядела Гесту с тоскливой обреченностью в глазах и тяжко вздохнула. В полнейшем молчании, с бесполезными покупками, погруженными в небольшую повозку, они вернулись в детинец.

Солнце уже поползло к закату по прояснившему к вечеру небу и теперь бросало на пол комнаты яркие пятна света. Геста переодела платье, а разорванное зашвырнула далеко в сундук.

– Ничем хорошим это не закончится, девочка, – Тора, которая уже успела снова взяться за вязание, с укором проводила бесформенный кусок атласа взглядом. – Зря ты затеяла игру, в которой не сможешь победить.

– Я затеяла ее еще дома, – мрачно отозвалась Геста. – Три лета назад, когда полюбила Драгомира. Я пожертвовала всем ради него. Всем! Своей молодостью, своим положением… своим ребенком. Я заслужила уважения, Тора, заслужила любви и почтения! И не позволю какой-то мимо проходящей девице отобрать у меня Драгомира!

– Млада не собирается отбирать у тебя Драгомира, – возразила Тора, сразу смекнув, о ком она говорит. – Она так же далека от него, как и любая другая девица в этом доме. Она ему не чета, и князь прекрасно это понимает, даже если и… посматривает на нее. Не выдумывай того, чего нет на самом деле, прошу тебя.

– Расскажи Драгомиру об этом! Думаешь, я не слыхала о том, как правители оставляют жен и заменяют их кем попало – даже служанками. Чего далеко ходить: и отец Драгомира… – Геста раздосадованно пнула ножку увесистого кресла. То вяло громыхнуло, а ступню тут же словно пронзило колом. Нянька обеспокоенно вскочила с места, когда Геста зашипела от боли и злости. Нога, по счастью, осталась цела.

– Ревность сведет тебя с ума, – служанка покачала головой, снова усаживаясь. – Ты не сможешь оградить Драгомира от всех женщин в этом мире. Если ты не родишь ему дитя, рано или поздно он возьмет вторую жену. Возможно, нам давно уже следовало вернуться домой. Мы еще можем это сделать. Избежать унижения.

Геста взглянула на нее, как на безумную, и попятилась, повторяя:

– Нет… нет… Я не могу вернуться домой. Я не хочу! Мое место здесь, и у меня уже нет другого выбора, кроме как бороться за Драгомира. Я не девица более и бесплодна – кому я нужна там, на Клипбьерне?

Этот разговор повторялся не единожды, и каждый раз Геста гнала от себя заманчивую мысль о возвращении домой. Да только там ее уже и правда никто не ждал.

Она опустилась в кресло и, оперевшись на подлокотник, закрыла лицо руками.

И словно увидела перед собой Драгомира – мужчину, которого желала больше всех, когда-либо встреченных. Нет… когда-то еще был Сигнар, младший брат Хальвдана. Но любовь к молодому верегскому воину казалась теперь глупым детским чувством, которое растворилось в лучах величия кириятского князя, стоило лишь снова взглянуть на него после двух лет разлуки. И ребенка, что Геста тогда уже три луны носила под сердцем, ей не было жаль.

Вот только Хальвдан узнал, что она была тяжела и извела дитя в своем чреве. Сгоряча об этом ему рассказала Тора, решив, что разумный мужчина, который в те времена уже несколько лет величал Гесту сестрой, сможет отговорить ее от новых глупостей. Но тот почему-то не стал. И молчал о своем знании вот уже столько зим. Геста видела, что терпение воеводы на исходе, и он в любой момент расскажет обо всем князю.

Она рассчитывала, что сразу по приезде станет княгиней. Тем более, если родит ему дитя – ведь все остальное станет неважно. Но, знать, богиня Ньегге покарала Гесту за убийство бесплодием. Попытки исправить это не привели ни к чему: даже снадобья Лерха были бесполезны. Все последнее время Геста лелеяла мечту о том, чтобы поехать к миртам и попросить их милости, заплатить любые деньги, если нужно. Но боялась, что это еще больше отдалит от нее Драгомира. А теперь и вовсе не хотела оставлять его без присмотра, когда рядом ходит эта девица, которая привлекает столько взглядов.

Нет, она не допустит! Она доведет дело до конца, испробует все, что только можно, лишь бы добиться своего. Слишком многое ей довелось пережить, чтобы сейчас отступиться.

Глава 12

Солнце только-только приподняло верхний край над покрытой искристой изморозью стеной детинца. Сонные лучи упали на ослепительно-белые от снега крыши ристалищ и дружинных изб, нутро которых еще не содрогнулось от гомона и топота проснувшихся кметей. Хальвдан, закончив разминку, как и был, босиком, дошел до колодца, зачерпнул горсть свежего, еще не прибитого последним осенним теплом снега и, задержав дыхание, резкими движениями растер по груди и плечу. По коже будто прошлись точильным кругом, но в следующий миг ее охватило приятным жаром. Хальвдан довольно рыкнул, зачерпнул вторую горсть и обтер другую руку.

С детства его приучили не бояться холода отец и сама природа окрестностей Клипбьерна. И, даже отправившись более чем на тысячу верст на юг, Хальвдан не давал телу разнежиться в тепле. Закалка, она никогда лишней не будет. К тому же все говорило о том, что в поход на вельдов придется идти в самый разгар зимы. Слишком много еще вопросов остались неразрешенными. Да и пока не будет собрана дань со всех земель – выдвигаться из города князь не станет.

Хальвдан расколол тонкий ледок на поверхности воды в ведре и умылся, попутно прислушиваясь к отдаленным шагам. Кто-то торопился к нему спозаранку – не иначе случилось что-то важное. И будто спеша подтвердить это, позади раздался знакомый хриплый с дороги голос:

– Энтед эт [21], Хальвдан ярл!

Ленне, один из воинов, отправленных в подмогу местным на поиски пропавшего в окрестностях Лерги отряда, расторопно подал ему полотенце. Тот взглянул на него, недовольно качнул головой и ответил, вытерев лицо:

– Здрав будь, Ленне. Наконец-то! Остальные тоже тут?

– Нет. Меня отправили гонцом. Правда, пришлось у городских ворот до рассвета околачиваться. Стражники не пускали, сожри Хеггль их кишки.

Верег нахмурился, видно, добавив про себя еще пару проклятий на головы часовых. А проблеск надежды на удачное разрешение истории со сборщиками дани почему-то тут же погас. Иначе парни не отправили бы в Кирият одного только ратника.

– Гонцом? Что-то стряслось?

Ленне мотнул головой и пошел за Хальвданом, который направился к ристалищу, где оставил сапоги и оружие.

– С нами ничего, а вот отряд мы нашли.

Он сделал многозначительную паузу, будто подбирал слова для девицы, которой собирался признаться в любви. Нашел время говорить загадками! Хальвдан остановился и в нетерпении всем телом повернулся к нему.

– Ну?

– Их обоз обнаружился в чаще между Изломом и Пастерной, в стороне, ближней к Лерге. Далеко от дороги, будто кто нарочно их туда увел. Следов почти не было, мы лес едва не частым гребнем прочесывали, – Ленне снова замолк на мгновение и продолжил тихо: – Эта… погибли они все.

– Почти полсотни человек?!

Верег вздохнул и развел руками, поспевая за Хальвданом. Тот, забрав вещи, сразу направился к замку, по пути кивая на приветствия кметей, которые уже проснулись и вышли освежиться во двор. Парни с интересом поглядывали на гонца, кто-то тут же пристраивался неподалеку, чтобы послушать хотя бы обрывки разговора.

Между тем Ленне рассказывал:

– На том месте, где мы их нашли, трава вся вытоптана на несколько десятков саженей вокруг… Ну, просто с землей смолота. И дальше мы следы конных увидели – земля мокрая была после дождей, хорошо отпечатались. Но больше всего пеших было. Видать, большой отряд на наших напал. Их окружили и перестреляли из луков, как куропаток.

– Так, достаточно, – Хальвдан коротко поднял руку. – Суть мне понятна. Остальное расскажешь кнезу и Бажану. Пойди в поварню – поешь чего-нибудь. Я за тобой пришлю.

Ленне кивнул и подотстал, но добавил вслед:

– И стрелы, которыми их перебили… Кажись, древнерские, Хальвдан ярл.

Тот снова остановился и обрушил на ратника неожиданное для самого себя недовольство:

– Кажется, я просил не называть меня ярлом? Какой я, к драугру, ярл?

Ленне только растерянно приоткрыл рот. А Хальвдан развернулся и, зло впечатывая шаги в подмерзшую землю, пошел к башне. Обычно он не цеплялся к тому, как его величали прибывшие с Клипбьерна вереги. А те знай твердили: ярл да ярл. Хоть стать вождем рода он не успел – не до того стало, когда давний друг Драгомир прибыл за много верст от Новруча и попросил отправиться с ним – объединять земли в княжество. Сломя голову Хальвдан помчался из родных мест в края, где и сам-то никогда не был. Забыл об обещании конунгу стать ярлом после отца, забыл о возлагаемых на него надеждах, о грядущих походах, что сулили славу и почтение – самое важное для будущего молодого вождя.

А вот его воины не забыли. И кто знает, чего больше было в их обращении, исподволь ставшим привычным: уважения или упрека. Сегодня оно почему-то взбесило Хальвдана. Видно, причиной послужила донельзя скверная весть о сгинувшем отряде. Никак древнеры пожелали вновь напомнить о том, что присоединились к княжеству едва не из-под палки. Снова неожиданные и нелепые потери – будто боги решили вдоволь позабавиться, извести Драгомира и воевод еще до похода.

Хальвдан дошел до своих покоев, переоделся – не идти же к князю в мокрой рубахе – и отправился к Драгомиру. День обещал быть длинным.

* * *

Советники на сбор не торопились.

Хальвдан сидел за длинным дубовым столом и от безделья медленно скользил взглядом по чертогу, в котором последние дни приходилось появляться слишком уж часто. Знать, не к добру.

Желтоватый свет косыми лучами пронизывал наполненный мелкой, светящейся точно искры пылью воздух. День уже повернул на закат – как-никак скоро хлябистая осень сменится настоящей зимой. Пока Хальвдан отупело смотрел на танец пылинок, солнечное пятно отодвинулось от его руки ближе к краю стола. Так, пожалуй, можно и просидеть до самой ночи, ожидая, что хоть кто-то соизволит явиться.

Пустив по чертогу вихрь сквозняка, дверь открылась, и послышались негромкие шаги. Вошел Квохар – казначей князя. Мерзкий тип. Хальвдан недолюбливал его, да и просто не доверял, хоть по долгу службы сталкиваться с ариванцем ему приходилось нечасто, а потому раздоров между ними не случалось. Уж больно далеко друг от друга лежали их интересы. Было в нем что-то от ящерицы, изворотливой и юркой. Схватишь – а она хвост в пальцах оставит, и след простыл. В общем, как ни крути – торгаш торгашом, и неважно, где он дурит людей – на торгу или в детинце.

Квохар неспешно сел за стол чуть поодаль, приветственно кивнул и уставился на свои руки, сложив их перед собой. Никогда еще не доводилось видеть казначея таким озадаченным. И казалось, что мысли его сейчас блуждают далеко от насущных дел княжества.

Почти вслед за Квохаром появился Виген – начальник стражи Кирията. Как всегда бодрый и стремительный, словно выпущенный из пращи камень. Его скрытники были выучены донельзя строго: незаметные, бесшумные, когда надо, но всегда охраняющие свои посты. Иногда они напоминали тени: возникали из ниоткуда и знали обо всем, что происходит вокруг, пусть и за закрытыми дверьми. Хотя куда им до женщин детинца – вот кого надо нанимать Вигену в соглядатаи. И Хальвдан не удивился бы, узнав, что многие из этих баб, порождающих слухи и сплетни со скоростью летящего самострельного болта, находятся у того на службе. Благодаря Вигену князь узнавал о многом из того, чего знать не должен был.

Начальник стражи сел на противоположной стороне стола и вперил в Хальвдана взгляд холодных, словно бельма, светло-серых глаз.

– Как ты, воевода? Давно я тебя не видел, – его негромкий, хрипловатый голос нарушил тишину.

– То, что ты меня не видел, не значит, что ты не знаешь, как я поживаю, – Хальвдан натянуто улыбнулся. – Ведь так? Избавь меня от лишних разговоров – тебе обо всем доложит… ну вот хотя бы этот парень, – он указал на гридня, стоящего у двери чертога. Тот только скосил на него глаза.

Виген рассмеялся.

– Ты всегда мне нравился, верег. С тобой не соскучишься.

Хальвдан ответил на его веселье кислой ухмылкой.

– С тобой тоже: не успеешь спровадить из покоев девицу, как князь уже кулаком грозит.

Начальник стражи еще некоторое время смотрел изучающе, но его внимание привлек Лерх, который слишком шумно ввалился в зал, тихо поругиваясь на ариванском. Но тут же увидел, что на совет не опоздал, и сбавил шаг, пытаясь вернуть своему облику обычную степенность. Затем он уселся рядом с Хальвданом, склонился к нему и спросил:

– Не знаешь, зачем князь сегодня вызвал меня на совет? С чего я вдруг понадобился?

– Знаю, но не скажу, – не поворачивая головы, буркнул Хальвдан.

Лерх негодующе воззрился на него, внимательно оглядел лицо и облегченно выдохнул:

– Шуточки твои…

– Какие уж шуточки. Я здесь не для того сижу, чтобы каждому отдельно все объяснять.

Лекарь скривился, но ввязываться в словесную перепалку не стал.

Молчаливое ожидание длилось, пока в зале не появились, наконец, Бажан с Драгомиром. Одновременно с ними в другую дверь, похлопывая по бедру коротким хлыстом, вошел городской тысяцкий Асташ. Видимо, только приехал. Обычно его трудно было найти в замке. Жил тысяцкий даже не в городе – за пределами посада в своей большой избе, которую отстроил заново после того, как поступил на княжескую службу. Подготовкой сотен занимался там же, на нарочно подготовленном для этого тренировочном поле. Хальвдану доводилось на нем бывать. Гонял Асташ мужиков нещадно, за что те его тихо ненавидели. Но перечить никто не решался. Вид тысяцкого, коренастого, кривоногого, с неизменным хмурым выражением на лице, украшенном когда-то сломанным носом, кого угодно заставлял много раз обдумать резкие слова, прежде чем их произнести.

Коротко глянув на Драгомира, Асташ спешно подошел к столу и встал рядом с поднявшимся на ноги Лерхом. Князь оглядел советников, опустился в кресло и жестом пригласил всех садиться. Сквозь усталость на его лице проступало и беспокойство, которое возникло еще утром, когда Хальвдан вместе с Ленне доложили ему обо всем, что случилось при нынешнем сборе дани на юго-востоке. Прибавь к тому нерадостные вести о вельдах из уст пленника и допрошенной позже Млады – получится, что поводов опечалиться за последние пару седмиц выдалось более чем достаточно.

– Я рад, что вы все смогли так скоро собраться, – негромко начал Драгомир. – Положение дел в княжестве значительно осложнилось. Но начну по порядку. Думаю, вы уже знаете, что один из разведчиков во время похода, где от рук вельдов пали трое кметей, нашел их лагерь. И привел языка. От вельдского мальчика и самого дружинника удалось узнать многое – и мало что из этого не вызывает тревоги.

Квохар набрал в грудь воздуха, будто собираясь что-то спросить, но тут же передумал и продолжил слушать князя. Спокойный твердый голос правителя не выдавал внутреннего напряжения, что виделось сейчас в его глазах:

– Вельды оказались гораздо более опасным, чем все мы думали, а замыслы их вождя, жреца Зорена, по-прежнему до конца разуметь я не могу. Хальвдан, расскажи советникам подробнее, что нам поведали вельдский мальчик и выживший кметь.

Все взгляды обратились к Хальвдану. Он еще раз перебрал в голове все услышанное от Рогла и Млады. Не сказать, что они расставили все по своим местам – скорее добавили загадок и подозрений. Но и то, что есть – уже хорошо.

– Нам неизвестно, где до сей поры обитали вельды и как нынешнему их вождю удалось собрать воинов вместе. Есть некоторые предположения, но об этом я расскажу позже. Раньше мы считали вельдов немногочисленным противником. По словам языка, их около семи тысяч. Однако Млада утверждает, что их не больше четырех тысяч, причем не столько воинов, сколько обычных крестьян.

Среди советников прокатился общий вздох.

– И чему же верить? – Асташ взглянул сначала на князя, а затем на Хальвдана. – Семь тысяч или четыре – разница велика.

– Значит, нам нужны наблюдения третьей стороны, – отозвался Бажан. – Староста ближайшей к их лагерю деревни – Яров Дор – вызвался присмотреть за ними. Тривичи – отличные охотники, скрываться умеют. Близко к лагерю они подбираться, конечно, не станут. Но смогут уследить, если вельды вдруг снимутся со своего места. И узнают, сколько же их на самом деле.

– Также мы отправили на помощь тривичам дюжину своих парней из Западных сотен, – добавил Драгомир. – Они присоединятся к войску, когда придет время. Сейчас нам важно не упустить вельдов, если они вдруг решат сойти с того места, где обосновались.

– Вот что еще интересно. Как они скрывались? И как проскочили мимо наших застав? – Асташ задумчиво уставился на рукавицы, что лежали перед ним. – Неужто наши люди были настолько слепы? Четыре тысячи воинов – не кучка детишек, чтобы в стогу спрятаться. Обозы с провизией, тропы… Такую ораву попробуй прокорми.

Хальвдан сомкнул перед собой пальцы в замок и встретился взглядом с Драгомиром. Тот едва заметно одобрительно кивнул.

– Если судить по рассказам вельдчонка, их войско увеличилось только за последнюю луну. Раньше он не видел столько воинов в одном месте. Мальчишка говорит, мол, ничего об этом не знает, но я подумываю, что их жрец мог использовать какие-то чары, чтобы скрыть следы вельдов. Не зря тривичи не могли их отыскать, хоть вельды так долго были едва у них не перед носом. И еще… Никакого снабжения лагеря нет.

– Как так? – нахмурился Виген. – Что же они, воздухом питаются?

– Их жрец – колдун, – повторил Хальвдан. – А значит, с вельдами все может оказаться не так просто. Многое еще предстоит выяснить.

Асташ хмыкнул и переглянулся с Вигеном, который остался совершенно серьезным.

– Давайте будем валить все на колдовство… – протянул тысяцкий. – Как тогда эта девица их отыскала?

– Повезло, – буркнул Виген.

– Везение – это еще большая чушь, чем колдовство, – едко заметил со своего места Квохар.

Уж кому, как не казначею, об этом знать.

– Тогда она точно ведьма. Может, правду о ней толкуют? – снова усмехнулся Асташ.

Драгомир невозмутимо выслушал всех и обратил взгляд на тысяцкого. Тот мигом замолк, будто получил подзатыльник.

– Зря ты смеешься, Асташ, – спокойно проговорил правитель. – Если мы о чем-то не знаем, это не значит, что этого не может быть. Но я не хочу, чтобы это становилось поводом для сплетен и неподобающих разговоров в дружине или – чего хуже – в городе.

Тысяцкий потупился, а Хальвдан удивленно посмотрел на друга. Тот настолько обыденно говорил, что Млада и правда может быть кем-то вроде колдуньи! Подобная дикость просто не укладывалась в голове. Хоть слишком многие события прошедших дней говорили о том, что девица не так проста, как могло показаться сначала. Но, словно назло, это только заставляло обращать к ней взор чаще, чем хотелось. Как бы Хальвдан ни старался выкинуть ее из головы.

– Чтобы развеять твои сомнения, Асташ, – продолжил прерванный ехидными замечаниями рассказ Хальвдан. – Тропу, которая вела к лагерю вельдов, нашел погибший кметь Невер. А Млада уже следовала ей – и дошла до лагеря. Возможно, раньше не удавалось найти вельдов как раз потому, что их было мало. А может, они нашлись потому, что жрец просто перестал прятать свое войско.

Хальвдан много над этим думал. Что бы ни говорил Рогл, а сбор такой огромной ватаги – явный признак того, что вельдский жрец готовится к чему-то важному. Не просто же селян очередной раз пугнуть и издалека погрозить кулаком Кирияту. Он открыто показывал свою силу, и оставаться безразличным к такому никто не мог. Старосты западных деревень уже начали высказывать беспокойство: один за другим слали князю письма с просьбами как можно скорее разобраться с вконец озверевшими вельдами. Их близкое соседство было теперь сродни нарыву, который вот-вот обещает прорваться.

– Хорошо, – растеряв неуместную несерьезность, проговорил Асташ. – Положим, все это так. А наше войско, насколько я знаю, сейчас составляет… четыре тысячи? Я прав, Хальвдан?

– Да, чуть больше четырех. Разумеется, с учетом всех сотен и кметей с пограничных застав. Вот только некоторые племена до сих пор отказываются выделять нам людей – с их вождями предстоит отдельный разговор.

Асташ понимающе ухмыльнулся – на его грубо вытесанном лице это выглядело жутковато.

Повисло недолгое молчание, словно каждый из советников мысленно взвешивал услышанное и прикидывал силы княжеского войска. У двери в полнейшей тишине кашлянул гридень, чем заставил всех очнуться. Мужики зашевелились и, как один, посмотрели на Хальвдана, ожидая продолжения. Но заговорил Драгомир:

– Перед тем, как мы отправимся в поход – а этого точно не избежать, – необходимо переговорить с теми, кто до сих пор не выделил людей в сотни. Сейчас даже несколько десятков воинов нам не будут лишними. К тому же я считаю, что лучших из сотен нужно привести в детинец и подготовить дополнительно. Остальных отправить на обустройство дополнительных складов с провизией и укрытий на пути до лагеря вельдов.

– Неужели наши дружинники не смогут справиться с ордой дикарей? – задумчиво изрек Квохар. – Ведь в их наставление было вложено столько сил, – он поднял взор на Хальвдана и под его мрачным взглядом подрагивающей рукой пригладил жидкие прямые волосы.

– Дело не только в их числе. Мало того, что вельды не обременены женщинами, детьми и стариками, их оружие отравлено. Если верить словам вельдского языка – не все, но и этого может оказаться достаточно, чтобы хорошенько проредить наше войско. И отравлено оно не ядом или зельем, а как раз-таки неким колдовством, – Хальвдан посмотрел на Лерха, ожидая его подтверждения. Лекарь только побледнел. – Поэтому от отравления нельзя спастись и противоядия от него нет. Или оно пока не придумано. Так ведь, Лерх?

Старик побелел еще сильнее и неуверенно кивнул. Похоже, поиск противоядия пока ни к чему не привел. Даже если и привел, то опробовать его было не на ком – Млада излечилась. И похоже было, что сама, а не с помощью примочек Лерха. Хоть лекарь верить в это упорно отказывался, а потому пообещал князю составить нужное снадобье.

– А с чего мы должны верить словам какого-то сопляка, который решил сбежать от своих же родичей? – вдруг проговорил Виген и выжидательно уставился на Хальвдана. – Может, он хочет нас запутать? Или запугать.

Хальвдан оперся рукой о стол и угрожающе приподнялся:

– С того, что кроме него и выжившего кметя…

– Бабы, – хмыкнул Виген, – о которой мы знаем не больше, чем о том вельде. Она еще не кметь, ведь Посвящения не прошла.

– Пусть даже бабы… Так вот, кроме этих двоих, нам больше некому поверить. И тянуть больше нельзя. Напомни мне, сколько людей пропало в предыдущих разведках? – Хальвдан посмотрел на начальника стражи и усмехнулся, когда тот помрачнел. – Конечно, откуда тебе знать, сколько!

– Сейчас не время выяснять, кто что помнит! – резко осадил его князь.

– Да, ты прав, кнез, – Хальвдан примирительно склонил голову и снова сел. – Но либо мы верим вельду и девчонке, либо идем воевать вслепую.

Они с начальником стражи еще несколько мгновений сверлили друг друга взглядами, пока не заговорил Бажан, сводя на нет общее напряжение.

– Так или иначе, – вздохнул он, – мы должны рассчитывать на то, что вельдов окажется семь тысяч.

Хальвдан постучал пальцами по столу, исподлобья глянув на воеводу, чем заставил его замолчать.

Советники начали негромко переговариваться, обсуждая услышанное. Князь внимательно оглядывал каждого, и они замолкали под его взором. Дождавшись полной тишины и чуть помедлив, словно наслаждаясь ею, князь продолжил:

– Для наших сотен, что разбросаны по заставами и городам, будет подготовлено хорошее оружие и доспехи. Этим должны заняться все кузнецы в Кирияте и селениях княжества. Квохар, – размеренно обратился он к казначею, – расходы возрастут, но это необходимо. Рассчитай, сколько понадобится денег для оплаты работы кузнецов и на содержание дружины, которая на некоторое время увеличится. Еще восполнение растрат на кормление сотен посадникам и старостам. Сам знаешь.

Квохар кивнул. Уж в том, что казначей раздобудет денег хоть на десятитысячное войско, трудно было сомневаться. Иногда казалось, что он сам чеканит монеты у себя в покоях. Или знает о тайном источнике золота.

– Мы планируем выступить в путь самое большее – через две луны, чтобы не давать времени вельдам подготовить нам еще одну неожиданность. Они подбираются все ближе и становятся все наглее. Воеводам придется выехать из детинца, чтобы обратиться к людям от моего имени и переговорить со старшими. У тебя, Хальвдан, будет особое задание.

Тот только согласно наклонил голову, когда Драгомир взглянул на него. Хоть и знал, каково это – смотреть в лица людям, у которых с каждым мужиком будто отбираешь кусок хлеба в голодную зиму. Тысяцкие на местах стараются, готовят сотни из самых толковых воинов и обучают по мере разумения. Но людям все равно сложно принять то, что, рассчитывая на защиту князя, и они должны приложить не меньше усилий, чем правитель и его дружина.

Голос Драгомира, который становился все мрачнее, выдернул из нерадостных размышлений.

– Виген, нужно усилить охрану города и детинца на то время, пока мы будем в походе. Гридней я заберу с собой.

– Будет сделано, – коротко ответил скрытник.

– И еще. Лерх, я позвал тебя не случайно, – обратился князь к лекарю, который притих и даже, казалось, начал дремать. – Подготовь снадобья, которыми ты лечил Младу. Мы возьмем их с собой. Думаю, такая предосторожность не будет лишней.

Лерх встрепенулся и заерзал на месте:

– Но на все войско… У меня нет столько трав…

– Значит, найди! У тебя же есть помощники. Если нужно, возьми еще отроков. Обучи их основам врачевания. Они тоже пойдут с нами.

– На это нужно много времени, княже, – продолжал ворчать Лерх. Но по тому, как застыл его взгляд, можно было догадаться, что он уже начал обдумывать приказ.

– У тебя есть ровно столько времени, сколько мы будем готовить дружину.

Драгомир замолчал, и никто не решился нарушить тишину. Каждый размышлял над обозначенной перед ним задачей. Хальвдан же, который узнал обо всем раньше многих, просто наблюдал за другом. Тот тоже недолго что-то обдумывал, а затем заговорил вновь:

– С подготовкой войска все. Но есть еще одна заковыка, которую нам необходимо разрешить до того, как мы отправимся в поход. Иначе это может обернуться очень скверными неожиданностями. – Советники с готовностью выпрямили спины и прислушались. – Выяснилось, что задержавшийся отряд, который был отправлен для сбора дани на юго-восток, попал в засаду и весь был перебит.

– Мой помощник?.. – растерянно пробормотал Квохар, хоть, наверняка, уже знал ответ.

При нем всегда находились обученные казначейскому делу парни, смышленые и бойкие. Они-то каждую осень и отправлялись вместе с дружинными отрядами для подсчета дани в селениях. Записывали все на вощеные дощечки и передавали Квохару для проверок по прибытии. Каждого своего помощника казначей ценил, как золотой самородок. Понятное дело, что потеря одного из них была для него утратой едва не родича.

– Никто не выжил, – глянув на Квохара, уточнил Хальвдан. – Ленне сам видел тело Рахса.

Казначей посерел и крепче сцепил пальцы, но снова прислушался к Драгомиру, который дал ему несколько мгновений, чтобы прийти в себя.

– Прибывший сегодня утром гонец говорит, что кмети были убиты древнерскими стрелами. Несколько они нашли там. Большая их часть из тел была вынута, но, видно, не все стрелы нападавшие заметили. Обоз с данью не тронули. Много что оказалось попорчено дождями, но потери невелики. Поэтому считать это нападение чем-то иным, кроме угрозы, я не могу. С древнерами у нас давние разногласия.

– Надо было хорошенько их припугнуть, княже, когда была возможность, – покачал головой Виген. – Теперь эти твари будут портить нам кровь все сильнее.

– Подожди ставить на них клеймо тварей, – прервал его Хальвдан, на что тот лишь недобро усмехнулся. – Я поговорю с вождями древнеров. Пусть держат ответ за то, что случилось. Пока что ничего толком не ясно. Несколько стрел – не доказательство.

– Да неужто! – Виген хлопнул ладонью по столу.

– Угомонись, Виген! – тут же ответил Драгомир. – Пока ничего не выяснено, вешать всю вину на древнеров мы не станем, – он немного помолчал, поглядывая на посмурневшего начальника стражи, и продолжил: – Несмотря на то, что случилось, дань с северных земель княжества собрать все же нужно. Тем более сейчас, когда расходы на дружину увеличатся. И раз уж один из твоих данников, Квохар, погиб, то тебе отправляться вместо него до Басег и вокруг них. Лично все проверишь. Никто не может сейчас сказать точно, как случилось такое, что на отряд устроили засаду. Возможно, из-за несправедливого сбора дани. Или из-за мелкого разногласия, которое твой человек не смог пресечь, пусть и был этому обучен.

Все еще подавленный казначей только рассеянно кивнул, хоть в любой другой раз можно было бы ждать от него возражений или неиссякаемого потока красноречия, которое отвело бы от него немилость Драгомира.

– Хальвдан отправляется разговаривать с посадником Лерги. И пусть возьмет с собой кого-то из людей Вигена. Его умения нам пригодятся. А ты, Бажан, – добавил князь, – когда будешь в Ульчиге и окрестностях, смотри и слушай во все глаза и уши. Мало ли.

– Само собой, – повел плечами воевода.

– Значит, все могут идти.

Советники, изрядно помрачневшие, молча переглянулись; отодвигаемые лавки загремели по полу. Чертог вскорости опустел, и тихое эхо последних удаляющихся шагов прокатилось под самым потолком. За окнами уже разливались прозрачные сумерки, в чертоге стало темно, и отроки захлопотали, зажигая в держателях на колоннах факелы. Хальвдан с места не сдвинулся, наблюдая за мальчишками и краем глаза – за князем. Тот задержался, над чем-то размышляя, но скоро тоже встал уходить. Хальвдан остановил его за локоть. Драгомир взглянул удивленно, будто только что заметил, что он еще здесь.

– Я считаю, ты должен написать письмо отцу и отправить к нему гонца.

Князь вырвал свой рукав из хватки и поправил его. Но не похоже было, что это предложение застало Драгомира врасплох. Не то же ли самое он обдумывал только что?

Он поджал губы и, резко махнув рукой, сел обратно за стол.

– Отец не поможет. Разве ты не помнишь, что он мне говорил? Не стоит писать ему. Я только потрачу время на ожидание ответа. А затем прочту письмо, которое состоит из одних упреков и насмешек. Хватит. Однажды я уже наслушался их вдоволь.

Князь мучительно скривился – не иначе от воспоминаний о давней ссоре с Градиславом. Но в то же время черты его лица ожесточились от вспышки обычного в таких случаях упрямства. Тогда он становился очень похож на отца, который после отъезда наследника вынужден был готовить на престол Новруча бастарда. Для Градислава это стало большим унижением. Хотя они оба хороши: не захотели однажды друг друга выслушать и понять. Их многолетняя взаимная обида уже поросла мхом, но ни у кого не хватало благоразумия снова все обсудить.

– После стольких лет это просто глупо, – постарался увещевать друга Хальвдан. – Если ты попросишь отца отослать к тебе хотя бы тысячу дружинников, то обезопасишь своих. Нам нужны люди. Не крестьяне и кузнецы, которые не умеют сражаться и полягут в начале схватки. Нам нужны воины, и неоткуда взять их – только просить твоего отца помочь.

Он пытался рассуждать как можно спокойнее, чтобы достучаться до разума Драгомира. Но не был уверен, что даже тогда князь услышит его. Слишком много ненужного они с Градиславом наговорили друг другу когда-то. Отреклись от родства, едва не проклятиями сыпали. Трудно перешагнуть через все, что случилось, но сейчас это было как никогда необходимо.

– Я знаю… – неожиданно согласился князь. – Знаю, что дружина отца стала бы нам хорошим подспорьем… Но он сам прогнал меня! А теперь я побегу к нему, как побитая собачонка? Ну нет.

– Упертый осел! – рявкнул Хальвдан и, не сдержавшись, грохнул кулаком по столу. – Разве от тебя убудет? Разве твои отношения с отцом от этого станут хуже? Может, Градислав только этого и ждет. Что ты придешь и немного пошевелишь своим гордым языком, извиняясь! И все встанет на свои места.

Драгомир, проследив за его жестом, поднялся, гневно сверкая глазами.

– Ты, похоже, снова забываешься! Я сказал, что писать отцу не буду. Мы должны справиться своими силами. Я сам призвал всех этих людей принять мое покровительство и не стану перекладывать ответственность за свое решение на кого-то еще. Кем я после этого буду? Правителем, которого нужно уважать? Или сопляком, который чуть что – спешит к отцу, чтобы тот подул ему на ушибленный палец?

– Болван, – вздохнул Хальвдан и опустился в кресло напротив князя. Тот воздел глаза к потолку и отвернулся.

Даже если та же самая мысль о помощи Градислава и посещала его, Драгомир теперь ни за что в этом не признается. Он стоял, разглядывая стол перед собой, и показалось, что его одолевает сомнение. Но после недолгого молчания князь снова поднял голову, произнес уверенно и спокойно:

– Отец не захотел объединять свои земли с моими, он отказал мне в наставлении, когда я был в начале пути. Раз я взялся за это дело, значит, мне его и завершать. Я разошлю письма с приказами старостам и тысяцким сегодня же. И следом вы с Бажаном отправитесь за новыми воинами для дружины и сотен. Это мое последнее слово. Можешь идти.

Досадливо махнув на него рукой, Хальвдан покинул чертог.

Он неспешно шел до своих покоев, размышляя над словами друга. Неужели их разногласия с отцом никогда не будут преодолены? Драгомир давно уже должен был сделать первый шаг к примирению, но не был бы сейчас князем, если бы не его упорство и гордость. Именно из-за них он потерял семью. Хальвдан же многое отдал бы, чтобы вернуть свою. Возможно, и стоило бы остаться в свое время на Клипбьерне, уважить Ингвальда, поддержать брата. Покрыть себя в боях славой, как борта драккаров – щитами. Но нет, он помчался за Драгомиром и его размытыми мечтами о новом могучем государстве, будто вожжа под хвост жиганула. Думал, что ему здесь найдется столь же достойное место, как в родных землях. И вот теперь князь из-за своего упрямства норовил разрушить то, что они вместе создавали десять лет. А слова поперек сказать не моги!

Чувство неправильности произошедшего и сомнения в благоразумии Драгомира завозилось внутри, не давая покоя. Пусть в нынешнее время о покое можно было и вовсе забыть. Но Хальвдан решил, что просто так это не оставит. Нужно поговорить с Бажаном.

Перестук шагов и шуршание одежды раздались позади, когда Хальвдан уже начал подниматься на свой ярус. Двое: по голосам, мужчина и женщина – разговаривали, укрывшись в тени лестницы. Сначала это было тихое бормотание – и Хальвдан пошел бы дальше, решив, что просто вспышка страсти застала служанку и кого-то из стражников прямо тут. Но, услышав первые отчетливые слова, он остановился.

– Передай Гесте, что сегодня я зайду к ней.

– С ума сошел, окаянный? – возмущенно отозвался знакомый женский голос.

– Мне некогда бегать по постоялым дворам, Тора! Возможно, со дня на день я уеду. И надолго. Мне нужно с ней поговорить.

Хальвдан усмехнулся. Квохар. В этом не могло быть сомнений: его гавкающий ариванский акцент, похоже, никогда не исчезнет. Ни после долгой жизни в Хилтаре, ни здесь.

– Я передам, – обреченно вздохнула женщина.

Снова зашуршала одежда, и тяжеловатые шаги служанки стихли вдалеке. Квохар еще немного потоптался под лестницей и тоже ушел. Хальвдан, поразмыслив, повернул назад, уже зная, к кому пойдет.

В конце концов, не зря Квохар наведывается к Гесте. Не иначе, в ее постель. Видят боги, это странный выбор со стороны привередливой дочери конунга. А посему, ей что-то от него нужно: трудно найти более коварное создание. В ее хорошенькой рыжеволосой головке родилась уже не одна уловка, которая поставила жизнь нескольких мужчин с ног на голову. И, похоже, назревала еще одна – не приходилось сомневаться в том, что она связана с Драгомиром.

Хальвдан дошел до другой лестницы и поднялся до покоев начальника стражи. Чаще всего они пустовали – Виген мотался по городу, без устали проверяя работу городской стражи, следил за гриднями и часовыми детинца. А к ночи возвращался в свой дом в посаде. Не приходилось еще наведываться к Вигену с просьбами, но сегодня для того случился как никогда подходящий повод.

Гулко прогремев шагами по коридору, Хальвдан дошел до светлицы и толкнул дверь, надеясь, что Виген после совета еще не успел куда-нибудь умчаться.

Просторная комната начальника стражи, которую тот использовал только для хранения бумаг и доспехов, окнами выходила на главные ворота детинца, как на самое важное, что нужно было здесь охранять. Строгое убранство говорило о том, что Виген сам человек не слишком многословный и полностью погруженный в свое дело. Начальник стражи сидел за столом и изучал длинные списки – похоже, с именами. Время от времени поднимал руку с пером и делал какие-то пометки.

– Можешь уделить мне толику своего бесценного времени, Виген? – Хальвдан обошел его со спины и беззастенчиво уставился в бумаги. Тот тут же свернул их и убрал подальше от глаз. Стало быть, там указаны не только стражники. Скорей всего, скрытники, которых не распознаешь в обычных горожанах, но которые могли разузнать для Вигена многое.

– Ты нечастый гость у меня, Хальвдан, поэтому я слушаю тебя со всем вниманием, – легкая улыбка расплылась на лице Вигена, отчего жесткие складки на его щеках стали еще глубже.

Иногда Хальвдан сомневался в возрасте начальника стражи: он казался довольно молодым, но вечно подозрительный взгляд и твердо поджатые губы говорили о большом опыте и большой ответственности, которая на нем лежала.

– Можешь считать это личной просьбой кнеза… – начал Хальвдан, усаживаясь в кресло рядом.

– Но это все же твоя просьба… – прервал его Виген, заставив снисходительно улыбнуться.

– Да, это моя просьба, но только в интересах Драгомира. Я хотел, чтобы ты проследил за Гестой с особым вниманием.

– С чего же мне следить за женой князя, Хальвдан? Я знаю о твоих с ней давних разногласиях и не хочу участвовать в вашей ссоре, – Виген откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

– Поверь, это дело не имеет к нашим с Гестой разногласиям никакого отношения, – терпеливо возразил Хальвдан. – Не настолько я глуп, чтобы использовать твои связи для мелких пакостей. В конце концов, я и сам могу их выдумать, если понадобится.

– Тогда откуда такая просьба?

– Сегодня я слышал, что Квохар собирается наведаться в покои жены кнеза и о чем-то с ней поговорить, – Хальвдан коротко глянул на него. Тот едва заметно качнул головой. Значит, ему уже давно обо всем известно. – Хотелось бы знать, что скрывается за этой… дружбой? Если всего лишь телесное удовольствие – то, ради всех богов, пусть развлекаются. Если же они затевают что-то против кнеза или кого-то еще в этом доме, то, сам понимаешь, я должен знать об этом. Может, ты сразу сможешь что-то мне рассказать?

– Боюсь, что нет, – Виген развел руками. – И только во имя вашей с Драгомиром дружбы я выясню все, что удастся.

– Вижу, ты давно знаешь, что они встречаются… Почему не сообщил Драгомиру? – пожалуй, слишком резким тоном поинтересовался Хальвдан.

Начальник стражи скривил губы в ухмылке.

– Думаю, Драгомира это не тронуло бы настолько, чтобы я лишний раз доносил на кого-то. Знаешь ведь, моя основная задача – охранять город и детинец. А остальное – так… баловство.

Хорошо же баловство…

Хальвдан недоверчиво дернул бровью и поднялся.

– Когда мне ждать известий?

– Не беспокойся. Я сообщу.

Глава 13

– Что, Бажан, вы так и уедете, ничего не решив с вельдским мальчишкой? – Млада в очередной раз обошла воеводу, когда тот отвернулся, и встала перед ним.

Конюшонок, который крутился рядом, держа в руках солидную седельную сумку Бажана, посторонился, но тут же спешно отошел подальше от задних копыт его косматого жеребца. Такой лягнет – и душонка вылетит быстрее, чем на землю упадешь. Гнедой конь, мощногрудый и хмурый, был харласской породы. Там издревле выращивали таких лошадей, чтобы враги во время битвы в страхе рассыпались от них в стороны. Он недобро косился на Младу и все норовил цапнуть за плечо.

– Утро на дворе, а ты меня уже утомила, блоха, – вздохнул Бажан. Он, решительно отодвинув ее в сторону, забрал у отрока сумку и закинул на круп коня. – С чего тебе печься о вельдчонке? Он пленник, а не княжич – никто его на перину не уложит и ножки мыть не станет.

– Вы его угробить решили в темнице? Я слышала, как он кашляет. Загнется еще до зимы.

– Даже если и так, что с того?

– Я думала, он еще вам пригодится. Когда мы на вельдов пойдем. Я, конечно, кое-что заметила в лагере, но пробыла там недолго. Он все равно знает больше. А вы его отжали, как тряпку – и выкинуть?

– Послушай… – Бажан опустил руки и, сдвинув брови, посмотрел на Младу. – Мне думалось, ты вельдов терпеть не можешь – да и кто тут их любит. Но, раздери меня босоркун, ты и мертвого с ума сведешь с этим мальчишкой. Считаешь, хорошее дело его выпускать? Он, кажись, по-прежнему враг нам. Стало быть, его место в темнице.

Млада закатила глаза и отвернулась, покусывая губу. Решимость заступиться за вельдчонка окрепла после того, как она проведала его в темнице. А все потому, что выглядел он до крайности паршиво. Отощал, глаза ввалились и стали совсем нездоровые. К тому же кашлял очень нехорошо – оно и не удивительно в такой сырости.

И в тот же миг Младе вспомнилась его необычайная для пленника верность на пути в детинец: Рогл не сбежал, не попытался с ней расправиться, хоть знал, что она ранена, а потому не столь сильна, как обычно. И, скрывшись в лесу от Рысей, сделал ровно так, как ему было велено: пошел к старосте, рискуя быть убитым. Будто верил ей беспрекословно, пусть она сама не раз грозилась прикончить его по дороге. И дай повод – так и поступила бы без единого укола совести.

Теперь Рогл сполна поплатился и за родичей, и за свою доверчивость. Но, сидя в темнице, мальчишка ни разу не пожаловался. Только упрямо поджимал губы и прятал руки под мышками, потому как его трясло от холода в промозглой, сырой камере. Младе не хотелось думать, что ей, видно, просто стало его жаль. Ведь негоже жалеть врага, будь он хоть неразумное дите. Потому что из него всегда может вырасти воин, который позже скрестит с тобой мечи – и неизвестно еще, кто победит.

– Вы же возьмете его с собой в поход… – снова обратилась Млада к Бажану.

Тот только бородой дернул.

– Возможно.

– А некого будет брать! Или на себе тащить придется. Потому что это не парнишка будет, а чахоточный мешок с костями.

Млада развернулась и пошла прочь. Спорить с воеводой сил больше не было. Она сделала всего несколько шагов, когда Бажан окликнул ее.

– К Хальвдану сходи – может, он добрее меня окажется? А там мы с ним потолкуем.

Млада приостановилась с громким «ха!». Да лучше она землю есть станет, чем пойдет к верегу. Тот снова заладит шутки-прибаутки напополам с издевками – скажет много и ничего. Еще и зенками своими синими вперится так… Что провалиться на месте захочется или руками прикрыться, точно раздел кто догола. К бесам все! Хотела доброе дело сделать в кой-то веки, да, видно, не ее это стезя.

– Делайте с вельдом, что пожелаете, – бросила Млада, едва повернув голову.

– Ответственность за него на себя возьмешь?

Она снова остановилась, прислушиваясь. И почувствовала, как въедливо Бажан разглядывает ее. Воевода помолчал, будто раздумывал, не отказаться ли от своих слов, а потом добавил:

– Мне проблемы с вельдчонком не нужны. И доверие мое к нему за столь короткий срок не увеличилось. А потому либо ты с него глаз не спустишь и ответишь за любую его выходку, либо он будет догнивать в темнице. Невелика потеря.

Млада немного поразмыслила. Слишком неожиданно судьба подкидывала ей заботу, к которой не знаешь, как и приноровиться. Воспитатель или надзиратель из нее, прямо сказать, скверный. Но не сама ли она когда-то таскалась за Наставником бесполезным, казалось бы, хвостом? Обузой. А тот терпел и вразумлял ее, как умел. Что из этого вышло и к чему привело – дело другое. Вот только нужна ли ей самой такая морока? Ведь она вельдчонка учить вовсе не собиралась – ей и навязанных мастерами отроков было достаточно. Просто Млада не хотела, чтобы он еще через несколько седмиц выхаркнул свои легкие или сгорел в лихорадке.

– Хорошо, – ровным, как обструганная деревяшка, голосом ответила она и ушла.

Воеводы собрались в путь еще до полудня. Во дворе, и без того истоптанном сотнями ног дружинников, стало совсем людно – на улицу высыпал даже кое-кто из любопытной челяди. Сегодня было тепло и влажно. Растаявший снег щедро пропитал землю, она хлюпала и податливо проминалась под ногами. Солнце, будто бы вспомнив, что совсем остывать еще рано, расплескивало по крышам и стенам бледно-желтый ласковый свет, сияло искаженными бликами в окнах. Дым, выходящий из труб городских домов, застилал небо, прозрачными столбами устремляясь ввысь – погода будет ясной весь день.

Хальвдан, отдав последние распоряжения Вагни, который оставался вместо него старшим, уже с готовностью выезжать сидел на беспокойном сером жеребце. А конь-то был ему под стать: длинноногий, но отнюдь не тонкий и наверняка очень быстрый да норовистый. Он то и дело нетерпеливо пригарцовывал, потряхивая светло-пепельной, как и у верега, гривой, фыркал, выпуская из ноздрей пар. Недаром говорят, что всадник выбирает коня по себе. А может, со временем они просто становятся похожи. Хальвдан только успокаивающе похлопывал его по крутой шее и лениво оглядывал столпившихся во дворе людей. Млада иногда чувствовала на себе его почти осязаемый взгляд, но старательно не отвечала на него.

Четверо кметей, включая только и успевшего отдохнуть с дороги Ленне и скрытника из людей Вигена, в ожидании замерли позади верега. А вот Бажан, наливаясь гневной краской все сильнее, как раз выслушивал отрока, которого отправил разыскать запропастившегося где-то Медведя. Кметь должен был ехать в его отряде, но последний час как сквозь землю провалился. Конюший держал подготовленного для него жеребца под уздцы и, судя по выражению лица, уже начинал скучать. А не сумевший разыскать кметя отрок, кажется, готов был заплакать.

Бажан что-то резко высказал мальчишке, а потом уперся взглядом в праздно глазеющую на их тихую перепалку Младу.

– Ты не видала Медведя сегодня? Если не появится немедля, скотина, без него уеду. А вернусь – плетью отхожу!

И с чего Бажан решил, что Медведь отчитывается перед ней каждый раз, когда куда-то идет? Неужто принимал все бабские, да и – чего таить – дружинные сплетни про него и Младу всерьез? Она с угрозой посмотрела на служанок, которые тут же зашушукались за ее спиной. Девицы притихли, но Млада успела разобрать среди смешков и шепота одно имя – Раска. Похоже, служанки знали о том, где Медведь, гораздо лучше остальных.

– Я его не видела, – громко ответила Млада воеводе, – но, кажется, догадываюсь, где он может быть.

– Сходи.

– Да какого?..

Бажан прищурился так, что пререкаться с ним тут же расхотелось. Одно что Млада вовсе не отрок – и гоняться по всему детинцу за Медведем ей не с руки. Но каменное от злости лицо воеводы обещало расправу каждому, кто скажет ему хоть слово поперек. Из упрямства Млада еще помедлила, жалея, что не может выкинуть Бажана, а заодно Хальвдана, который уже откровенно посмеивался, из седла одним только взглядом. Но все же протолкнулась меж обступивших ее девиц и пошагала в дом.

Пока она шла до той части замка, где располагались комнатенки служанок, успела обрушить на голову Медведя все бранные слова, которые смогла припомнить. И дернул же бес сказать, что знает, где он! Лишнее бревно в костер пустых, ничем не подкрепленных разговоров девиц, которым только и дай, что сосватать ее хоть за кого-то. Нарочитая отстраненность Млады ото всех дружинников, похоже, все еще лишала их сна. А стоило Медведю задержаться во дворе рядом с ней, чтобы обмолвиться парой слов, как на другой день в сплетнях ее едва не укладывали к нему в постель.

Млада на кривотолки, что, как пчелы, роились после того, как она пришла в себя, старалась не злиться – девицы ведь, что с них возьмешь. Но когда твое имя без устали треплют по углам – все одно приятного мало.

По случаю отбытия воевод, в коридорах замка никого не было. Все либо сгрудились во дворе, либо нарочито усердно делали вид, что заняты работой. Вокруг стояла плотная тишина, словно дом в одночасье вымер. Но не успела еще Млада дойти до клети Раски, которую та делила с другими чернавками, как за дверью послышались голоса и грохот, будто кто-то уронил лавку или стол. И в следующий миг, на ходу застегивая пояс поверх распахнутой безрукавки, в коридор вывалился Медведь. Он довольно улыбался, а лицо его блестело от испарины, как маслом намазанное. Не заметив Младу, он повозился с пряжкой и, справившись с ней, наконец поднял голову, откидывая со лба волосы.

Они столкнулись взглядами. Кметь тут же посмурнел, а Млада остановилась и почувствовала, как против воли на губах расползается ехидная усмешка. Вслед за Медведем наружу выглянула Раска и сгребла его за воротник, пытаясь привлечь к себе.

– Возвращайся скорее, – прошептала она и поцеловала кметя, но только в щеку, потому что тот воспротивился ее объятиям, продолжая неотрывно смотреть на Младу.

Служанка, одетая лишь в тонкую нижнюю рубаху, проследила за его взглядом и ойкнула, прикрыв рот ладонью. Кметь дернулся, вырывая воротник из пальцев Раски, и шагнул прочь. А та скрылась за дверью – только коса мелькнула.

– Млада, я…

Она качнула головой в сторону двора:

– Тебя там Бажан обыскался. Плеть вымачивает, чтобы тебе слаще по спине пришлось, – развернулась и пошла обратно.

Кметь поспешил за ней, сохраняя, впрочем, значительное расстояние между ними. Он смущенно пыхтел и шуршал одеждой, поправляя ее, как подобает, а затем проронил:

– Прости. Так вышло…

То, что Раска и Медведь хорошенько спелись, пока Млада лежала в забытьи, как коряга на берегу, ее вовсе не удивляло. И, вопреки опасениям кметя, что читались в его голосе – ничуть не трогало. Так даже лучше. Исчезнут лишние толки, да и Медведь, который раньше то и дело смотрел телячьими глазами, прижмет хвост. Думается, новая зазноба не даст по сторонам-то зевать.

Но кметь настойчиво ждал ответа, хотя Млада предпочла бы пропустить его неуместные оправдания мимо ушей. Она вздохнула, обернулась, глядя ему в лицо твердо и бесстрастно.

– Тебе не за что передо мной извиняться.

Больше добавлять ничего не пришлось. Медведь, понурившись пуще прежнего, молчал, пока они не вышли во двор. Парни проводили его добродушным смехом и откровенными подначиваниями – знать, встречи с Раской только для Млады оказались неожиданностью. Бажан, уже порядком охолонувший, лишь глянул на кметя так, будто под дых кулаком ударил, но ни слова не сказал. Медведь по-прежнему молча запрыгнул в седло и резко выдернул повод из рук конюшего.

Хальвдан, разворачивая совсем уж исстрадавшегося без движения жеребца к воротам, коротко посмотрел на кметя и протяжно – на Младу. А затем жестом приказал спутникам следовать за ним и первым выехал из детинца. За его отрядом последовал и второй, под предводительством Бажана. И через мгновение от них остались только отпечатки подков на изрытой копытами земле.

Кмети и челядь еще немного постояли, глядя вслед воеводам, которые уже скрылись из виду, и начали расходиться. Млада не сразу заметила, что осталась во дворе одна. Разгулявшееся напоследок солнце нагрело одежду так, что стало жарко. Она распахнула безрукавку и, прищурившись, глянула вдоль убегающей вниз улицы посада. Вдалеке шумела городская суета. А с двумя отрядами из детинца будто бы ушла часть жизни – знать, сегодня повсюду будет необычно тихо.

* * *

Рогла, которого по приказу Бажана выпустили из темницы, поселили вместе с отроками. Первый день он отлеживался – просто беспробудно спал, закутавшись в одеяло до самых ушей. Время от времени во сне его накрывали приступы кашля, но как только отпускали – он засыпал снова. Млада, прерывая занятия с мальчишками, заходила в избу, отыскивала взглядом его лавку в самом дальнем углу и, убедившись, что все в порядке, уходила. Позаботиться о вельдчонке было некому – никто не хотел марать себя даже тем, чтобы поговорить с ним. А потому Младе, преодолевая сильнейшее внутреннее сопротивление, пришлось сходить до Лерха и попросить для него снадобий. Ничего хорошего, если он проваляется в постели еще седмицу или две – лишнее раздражение для кметей и отроков, у которых давно чесались на него кулаки.

Лерх выслушал просьбу с удивлением. Его губы скривились в презрении, и он передернул плечами, отворачиваясь.

– Мне резона нет тратить снадобья на вельда. И так с ног сбился – столько всего до похода нужно подготовить!

Он обвел рукой стол, заваленный пучками трав, заставленный плошками с порошками в них, отвратительными на вид сгустками и сушеными комочками. В своих углах корпели над новыми снадобьями ученики, одежда которых уже покрылась разноцветными пятнами, а глаза выдавали усталость. Знать, лекарь их не щадил, постоянно понукая.

– Все эти твои зелья – бесполезная дрянь.

Лерх возмущенно обернулся. Млада нагло встретила его взгляд. Обижать лекаря она вовсе не хотела, но раз по-хорошему не получается, придется зайти с другой стороны.

– Если бы не моя «дрянь», ты еще лежала бы пластом! А Раска бы за тобой горшок выносила. Так что пойди прочь!

– Я-то пойду, – Млада безразлично глянула в окно поверх плеча лекаря. – Да только противоядия от отравы вельдов как не было, так и нет. А если вельдчонок помрет, то и не будет.

– Да он сам ни шиша не знает! Заладил про колдовство – и хоть кол ему на голове теши! – насупился Лерх, но в его глазах появилась заинтересованность.

Прогонять Младу он, похоже, передумал.

– А ты хорошо его спрашивал?

Лекарь вздохнул. Понятное дело, что поговорить с Роглом пока так и не взялся – понадеялся на воевод. Он обошел Младу, взял с полки пару маленьких – не больше кружки – глиняных кувшинчиков и нехотя отдал ей.

– Вот. Заливай по одной трети горячей водой, и пусть пьет на ночь и с утра. Кашель должен пройти.

– Ты бы осмотрел его…

– Что еще сделать?! – взбеленился Лерх и нарочито сосредоточенно продолжил перебирать связки трав и кореньев на столе.

Млада только головой покачала.

Но, видно, лекарь хорошо знал, что делает. Кашель Рогла ослаб уже к вечеру следующего дня. Особенно после того, как Млада загнала вельдчонка в баню, несмотря на недовольство многих кметей, которые поклялись, что после него и шагу туда не ступят. У дружинного мятельника с не меньшим трудом удалось выпросить для Рогла одежду взамен испорченной в темнице сыростью и кровью. А вельд, благодарно принимая чистые рубаху, штаны и – по случаю подступающих холодов – кожух, попросил его старые вещи сжечь, хоть, наверное, их еще можно было отчистить. Сказал, что не хочет больше носить на себе знаки своего рода.

На третье же утро вельдчонок едва не впереди всех отроков вышел на ристалища. С превеликим блаженством на лице он поднял голову к ясному небу, будто в первый раз заметил, что погода еще радует теплом, а ветер не так студен, как это бывает в конце паздерника. Рогл даже внимания не обратил на то, как парни, проходя мимо, нарочно задевают его плечами. А вот Млада хорошо это видела, и их злые усмешки вовсе ей не нравились.

Полдня Рогл по ее настоянию околачивался в стороне и только наблюдал за тренировкой отроков, которые в этот раз лезли из кожи вон, чтобы показать себя во всей красе. Мол, если бы не рост да еще худощавые по-юношески плечи – то и от настоящих воинов их не отличишь. А Млада все раздумывала, стоит ли тратить на вельдчонка силы. То, что он на словах бежал ото всякой привязанности к родичам, могло быть обычной уловкой. Да и в дружине не одобрят.

Но случилось так, что, проторчав без дела едва не до вечера, Рогл подошел к ней, крутя в пальцах подобранную где-то стрелу.

– Я тоже хочу стать отроком, – проговорил он тихо, сухо закашлялся, но продолжил: – И стрельцом. Если воеводы позволят.

– Да кто ж их знает…

Воевод предстояло дожидаться еще две, а то и три седмицы, да и вряд ли они разрешат подготавливать Рогла наравне с остальными. Млада внимательно посмотрела на вельда. Он отрешенно разглядывал и пробовал пальцем наконечник стрелы, будто ответа вовсе и не ждал. За три дня он стал выглядеть малость лучше, хотя и не до конца пропали с его лица бледность и ссадины. На скуле отливал желтизной застарелый кровоподтек.

Как заставить себя ему верить? Или не стоит и пытаться?

– Я давно не стреляла из лука. Но научу тебя тому, что умею, – знакомые, произнесенные когда-то другим человеком слова резанули слух.

Рогл головы не поднял, но заметно просветлел. Млада лукавила: пусть она много лун не брала в руки лук, а стреляла из него отменно. По-другому арияш не готовили. И, коли у вельдчонка обнаружится хоть малая толика способностей и усердия, он станет одним из лучших стрельцов в княжеском войске.

Если отрокам и не понравилось, что Млада взялась обучать вельдчонка вместе с ними, они хорошо это скрывали. Лишь иногда можно было видеть их недобрые взгляды, направленные на нового товарища. А Рогл, казалось бы, по-прежнему ничего этого не видел. Во все глаза он смотрел на Младу, во все уши слушал, что выгодно отличало его от других отроков, которые частенько отвлекались или начинали переговариваться между собой. Как будто вельда вела теперь цель, которой он обзавелся, пока сидел в темнице. Оно и понятно: доверие в дружине ему еще только предстояло заслужить. В то время как другие парни считали, что еще пару лет рутинной подготовки – и они точно кмети. Но уже сейчас можно было сказать, кто из них при этом станет настоящим воином, а чье имя при встрече воеводы не сразу и вспомнят.

И вечером первого дня обучения Млада, отправляясь в трапезную, оставила Рогла упражняться на ристалище в свете факелов. Уходить вместе с отроками он наотрез отказался и все упрямо вскидывал лук, попадал то в самую середку мишени, то мимо. Тихо ругался сквозь зубы, собирая стрелы, и становился с оружием на изготовку снова. Значит, быть кровавым мозолям на его пальцах поутру.

– А ты, видать, твердо решила вырастить того, кто тебе потом в спину нож всадит? – плеснул в спину Младе насмешливый вопрос, когда та проходила мимо одного из длинных и шумных столов трапезной.

Кмети, до того громко переговариваясь и хохоча, замолчали. Многие из них уже знали, что в таком тоне разговоры с Младой лучше не заводить. А этот, видать, решил на своей шкуре проверить. Она обернулась и окинула взглядом широкоплечего, почти как Медведь, дружинника. Только волосы его были светлее, а лицо – у́же. Вышивка на рубахе выдавала в нем древнера – а те, как известно, любили лезть на рожон.

– А ты подойди ко мне да попробуй всадить нож в спину, – проговорила Млада ласково. – Я даже глаза закрою, чтобы тебе легче было.

Парни хохотнули, но некоторые смолчали, поглядывая на задиристого кметя. Тот, впрочем, ссориться с Младой, похоже, не собирался. И только почуяв это, дружинники снова расслабились, а кто-то тут же потерял интерес к их разговору.

– Я б со спины к тебе за другим делом подошел, да вот детей еще хочу заиметь попозжа, – усмехнулся древнер. – Так что не стану.

– Нечего тогда языком молоть, – Млада дернула плечом и пошла дальше.

– Ты просто поосторожней с ним будь. Коль скоро его из темницы выпустили. Глаз у него нехороший. Замышляет вельд что-то.

То, что древнеры по-прежнему сохранили связь с богами и духами своего племени не в пример лучше других в княжестве, Млада знала. Даже старейшины их племен были еще и волхвами, которых опасались все соседи. Во многом, что случалось вокруг, древнеры видели знаки и предзнаменования, зачастую недобрые. Вот и кметь, который, поди, с самой юности в дружине живет, якобы что-то почуял. Так что нечего удивляться его словам.

Да, Рогл стал гораздо угрюмее после того, как посидел в темнице – да и кто бы на его месте радовался. Но в поведении или даже во взгляде вельдчонка Млада не видела угрозы для других. Пока что.

Закончив с вечерей, она решила перед сном прогуляться до сада, который с недавних пор ей полюбился. Уж больно хорошо и тихо там было. Яблоки уже почти совсем осыпались, и теперь воздух наполнял сладковатый дух перезрелых, а то и подгнивающих плодов. Сквозь оголившиеся ветки проглядывал свет луны, рассекая землю мудрено переплетенными тенями. Правда, капища Млада избегала. Не понравилось ей, как встретили ее здешние боги, пусть это все могло просто привидеться. И даже после нежданной помощи во время испытания железом она не стала им больше доверять. Да и, чего таить, старалась меньше думать о том странном случае. Ладно хоть князь не позволил расползтись по дому слухам, которые могли бы со временем стать опасными.

Снова и снова разглядывая начисто зажившую ладонь, Млада неспешно шла между дружинных изб, когда услышала в отдалении тихую возню. Как будто кто-то шептался и толкался за углом. Сквозь плотные сумерки она увидела, что рядом с ристалищами за стеной избы прячутся пятеро отроков. Те приглушенно разговаривали да то и дело поворачивали головы в сторону Рогла, который все с тем же упрямством, будто стремясь вконец измочалить мишень, продолжал стрелять из лука. Руки его заметно дрожали от натуги, правый локоть уже не хотел подниматься на уровень глаз, да и промахов стало, по всему, гораздо больше. Но, словно одержимый, мальчишка не торопился покидать стрельбище.

Парни наблюдали за ним недолго, а затем, решившись, кучкой вышли в круг света. Млада, тихо ступая по чавкающей земле, последовала за ними. Не то чтобы она собиралась вмешиваться, но и без присмотра мальчишек оставлять негоже.

Рогл обступивших его полукольцом отроков заметил не сразу, а увидев, настороженно замер с опущенным луком в руке. Молчаливое изучение друг друга длилось недолго.

– Сколько ни пыхти, а кметем тебе все одно не стать, – скучающе заявил один из парней.

Его звали Юрско. Среди отроков, которых обучала Млада, он был самым безалаберным и шумным. От таких только и жди какой заварушки. Они до взрослых лет стреляют в воробьев из рогаток и на дальность плюются ореховой шелухой. А позже пугают девиц из-за углов или задирают им подолы, где ни попадя. А уж в драках – шебутнее не найдешь. И потому с лица Юрско редко когда сходили синяки, а нос его давно был сломан. Но из отроков парня не гнали. Пусть он и часто отлынивал, но был не по летам силен и высок, впрочем, как многие из племени тривичей.

Рогл исподлобья оглядел Юрско и его товарищей и переложил лук из одной руки в другую.

– Это время покажет, кто кем станет, – ответил он так, будто булыжником припечатал.

– Да ты, вельдский огрызок, никак вровень с нами встать хочешь? – все сильнее распаляясь, выступил вперед Юрско. Остальные покамест помалкивали. – Думаешь, Младка тебя из темницы вытащила, так все? Зубы можешь скалить?

Младка, значит. Вот же гаденыш!

Млада оперлась плечом на стену избы, в тени которой скрывалась, и, сощурившись, примерилась к отроку. Пакостить из обиды она, конечно, не станет – велика честь с щенком связываться, – но запомнит небрежное имя, которое тот ей приписал.

А Рогл и правда оскалился – приподнял верхнюю губу то ли в презрении, то ли в нехорошей ухмылке. Тусклый свет факелов неверно обрисовывал его скулы, что еще больше заострились за время заточения, плясал отсветом в глазах. Вельдчонок чуть опустил голову, будто собирался с разбегу пробить лбом стену. Ну, чисто волчонок против собачьей своры – лишь вздыбленной шерсти на загривке не хватает.

– Мне только из детинца выходить не велено. Остальное, стало быть, я делать могу. Так же, как и вы.

Отроки подошли ближе.

– Пора бы тебя к земле прибить снова, где тебе самое место, – снова рявкнул Юрско. – У подошв честных людей! Грязь жрать – все, что тебе позволено!

Он снял с пояса короткую толстую дубинку, которая все это время висела сзади. Остальные были вооружены только кулаками. Все разом отроки двинулись на Рогла, и тот в первый миг сделал шаг назад, перебегая взглядом от одного к другому. Стрел при нем не было – да и разве тут стрелять начнешь почем зря? А тонкий, пусть и крепкий можжевеловый лук – плохая заступа против дубины. Да и худощавый Рогл вряд ли одолеет сытого и жилистого Юрско. К тому же, если у того вокруг столько помощников.

Млада не стала дожидаться, пока вельд получит первый же тяжелый удар по ребрам. Она покинула укрытие и неспешно подошла к отрокам. А чтобы на нее скорее обратили внимание, пнула попавший под ногу камень – и тот подкатился прямо к Юрско. Парень перевел на нее взгляд и тут же будто одеревенел, делаясь похожим на свое же оружие.

– Ну, чего остановились? – она встала поблизости и скрестила руки на груди.

Отроки переглянулись, но с места двинуться не решились. А Рогл приосанился, победно посматривая на них. Похоже, привык видеть в Младе единственную заступницу во всем детинце. Ведь другие даже говорить с ним остерегались. Или брезговали.

– А ты чего перья распустил? – теперь Млада обратилась к вельдчонку. – Думаешь, я защищать тебя стану, как младенца или девочку?

Тот растерянно опустил плечи, а отроки и вовсе рты пораскрывали. Млада подошла к Юрско и отобрала у него дубинку, а затем повернулась к Роглу и взяла из его руки лук. Зажав все это добро под мышкой, она пошла к замку.

– Их же больше! – догнал ее возмущенный голос вельда. – Так нечестно!

– А в жизни не все бывает по-честному, – Млада, не оборачиваясь, пожала плечами. – Привыкай.

Юрско громко и зловеще хмыкнул. Зашуршали по песку шаги отроков – они снова начали наступать. Приглушенные одеждой удары посыпались один за другим. Но кому бы ни доставалось в этот миг – он сносил это беззвучно. И думается, вельд-то так просто не сдастся. Парни сопели и матерились совсем по-взрослому – басовито. Только Рогл упорно молчал. Млада шла медленно, прислушиваясь. Возня стала ожесточеннее и громче, но вдруг оборвалась. Кто-то вскрикнул и, кажется, упал. Остальные загомонили.

– Да он спятил!

– Эй, стой! Рехнулся?!

Млада сбавила шаг и обернулась. Рогл держал лежащего на земле Юрско за шею и придавливал коленом. В отставленной в сторону руке вельд сжимал стрелу. Но, думается, не она пугала отроков. Глаза их заводилы нехорошо закатывались, даже в полумраке было видно, как он синеет все больше с каждым мгновением и не может вдохнуть. Юрско не сопротивлялся, распластался неподвижной тушкой, будто гораздо большая сила, чем Рогл, вжимала его в землю. И стоило кому-то из парней дернуться ему на помощь, как вельд взмахивал стрелой, отгоняя защитника. Млада быстрым шагом пошла обратно, а потом побежала.

– Пусти его! Рогл!

Мальчишка обернулся, и она едва не споткнулась на ровном месте. На нее смотрел жрец Зорен. Только глаза его сейчас были не светло-голубые, а черные. Неизбывная ненависть светилась в них, хлестала наотмашь. Млада пораженно моргнула, и тут же наваждение спало. Рогл убрал ладонь с горла Юрско и отпрянул, неловко завалившись на бок. Его лицо исказил испуг, он стиснул стрелу, и та со звонким щелчком сломалась в его пальцах. Но это, казалось бы, снова был измученный заточением вельдчонок, который после целого дня тренировки и тетиву натянуть не сможет – не то что одной рукой придушить парня в полтора раза крупнее себя.

Млада подбежала к Юрско, опустилась на колени и успела заметить, как бледнеет синюшно-черный след на его шее. Как сжимаются в маленькое пятно темные прожилки, что еще одно мгновение обрисовывали очертания ладони Рогла, а в следующее – пропали, будто их и не было. Юрско судорожно вдохнул, тараща глаза. Друзья обступили его, распахнули ворот короткого кожушка, помогли сесть. Того, что видела Млада, они с перепугу, похоже, и не углядели.

– Убирайтесь, – процедила она. – И чтобы никому ни слова – поняли?

Парней не пришлось долго упрашивать. Поддерживая Юрско под локти, они быстро скрылись в темноте залитого ночью двора.

Рогл уронил на землю сломанную стрелу и теперь ошалело рассматривал собственные руки. Млада повернулась к нему, грубо взяла за подбородок, призывая поднять лицо.

– Что это было? Отвечай!

– Я не…

Вельдчонок замолчал. Дышал он тяжело, словно пробежал не одну версту, его лоб и виски покрывали крупные капли пота. Руки Рогла дрожали еще сильнее, да и всего его будто колотило в лихорадке.

– Отец учил тебя колдовать?

– Нет.

– Тогда какого лешего, паскуда?! Ты ведь чуть его не убил!

– Я просто защищался, а потом…

– Я упеку тебя обратно в темницу, – пообещала Млада. – Вообще, какого рожна мне было надо, что я тебя вытащила?

Она встала, а Рогл, не поспев за ней, ухватил ее за штанину.

– Не говори! Не говори никому! Прошу тебя.

– Чтобы ты потом порешил кого-то, а мне воеводы башку скрутили?

– Млада! – Рогл, продолжая хвататься за ее одежду, с усилием поднялся на ноги. Она едва удержалась, чтобы не отшвырнуть его пинком, как шелудивого пса. – Я не ведал, что так могу! Не ожидал! Этого больше не повторится. Я доберусь до отца! Все у него узнаю! Кроме тебя, мне больше не у кого искать подмоги.

Она брезгливо отдернула руку, когда вельдчонок попытался дотронуться до нее. И глядя в его лицо, силилась понять, почему до сих пор стоит тут, а не докладывает Вагни или оставленному вместо Бажана сотнику Навою о том, что случилось.

– Я не верю тебе.

– Я знаю, – глухо проговорил Рогл, опуская голову. – Но я правда хочу стать отроком. Хочу служить в дружине и пойти против вельдов. Но пока ничем не могу это доказать.

Они молчали долго. Млада пыталась разобраться в том, что довелось увидеть. Неужто померещилось? Ведь много странных коротких видений стало посещать ее после того, как одной ногой она побывала за гранью жизни. А вельдчонок, который в одночасье будто бы сделался старше на пару лет, только понуро стоял перед ней. И, возможно, стоило бы поостеречься, отправить его обратно в подземелье, но Млада не могла заставить себя это сделать. Словно она нащупала вдруг зыбкую ниточку: потянешь за нее – и распутается клубок непонятных событий последних лун. Только нитка эта каленая, опалиться можно так, что запомнится надолго.

Наконец Млада медленно вздохнула. Рогл вскинул голову.

– Еще одна такая выходка – и я тебя даже в темницу не поведу, – тихо проговорила она, доверительно опуская ладонь ему на плечо. Но от ее тона вельдчонок сжался и побелел. – Просто прирежу прямо тут. Или твою же стрелу тебе в глаз воткну. И это я не преувеличиваю. Понял?

Вельд кивнул.

– Вот и славно.

Млада снова подняла с земли брошенные дубинку и лук и пошла к себе в горницу. Рогл за ее спиной бессильно уселся на землю.

С неба посыпала колючая снежная крупа.

Глава 14

Хальвдану не нравилась Лерга…

Этот небольшой, обнесенный добротным тыном городок лежал далеко от подножья восточной части Холодного гребня. Но уже здесь сполна можно было ощутить дух горных выработок, наполненный каменной пылью и острым запахом вечных ледников самых высоких пиков. Другие богатые рудники, дарующие ослепительные самоцветы в бармы и колты боярских жен и дочерей, в рукояти дорогого оружия или перстни, лежали на западе. Так распорядилась здешняя Мать Сыра Земля: щедрой рукой отсыпала сияющих каменьев с одной стороны Трактового перевала, а с противоположной заложила в недра железную и медную руду. И не вдруг скажешь, что из этого лучше. С той же стороны Гребня находились и каменоломни, откуда в свое время переправляли по Нейре серые глыбы известняка да гранита для постройки стен Кирията и княжеского замка.

Здесь, сменяя один сезон другим, жили с семьями вольнонаемные рабочие, горных дел мастера, рудознатцы и надсмотрщики. Как без них, если работорговля, запрещенная во всем княжестве, в Лерге по особому приказу Драгомира процветала. Тем, надо сказать, и не бедствовали многие местные купцы. Их не видно было в городе с зимы до самого лета; возвращались они с дальних земель с изрядно похудевшими кошелями, но по осени снова набивали их с горкой. Потому что надобность в работниках не проходила никогда. Приводили купцы с собой не ухоженных домашних рабов, которых еще можно было видеть в домах Аривана, Диархавены или Клипбьерна. Здесь ценились крепкие, жилистые, словно оплетенные кожаными ремнями, мужики, что могли бы проработать в рудниках самое меньшее шесть лун и не подохнуть от чрезмерной натуги или скверной пищи. Но чаще от того и другого разом. Впрочем, такие среди невольников, проходящих через Лергу, встречались редко. Да и те сгорали в рудниках, бывало, через зиму, а то и раньше.

Сейчас до гребня сбирались последние караваны, чтобы успеть подняться даже в самые высокие шахты до зимы. Они отбудут самое позднее – завтра. А там наступит затишье, и Лерга до лета станет похожа на любой другой город княжества. Тихий, сонный. И, уж верно, посадник Вако перестанет лебезить перед Хальвданом, только и думая о том, чтобы тот не пустился выведывать об истинном барыше, который он имел с торговли невольниками. Вон, избу себе отстроил – почти княжеский терем. Добротную, как на севере, с высоким крыльцом, украшенную резьбой снаружи – не один мастер над ней трудился – и кучей овинов да загонов для скота вокруг. И внутри просторно, светло да тепло.

Хальвдан в очередной раз осмотрелся – с дороги-то не довелось, – мазнул взглядом по кметям, притихшим на лавке у стены. А затем вновь повернулся к Вако, который тут же натянул на лицо с мелкими, будто зажатыми в кулаке, чертами улыбку.

Не рад, ох не рад гостям из столицы в такие суматошные для всего города дни. Верно, не догадывается посадник о том, что всему его благополучию может настать конец, если не напрячься. И случившееся в окрестностях несчастье с княжеским отрядом всерьез не принимает. А ведь окажись Вако к тому причастен, вряд ли ему удастся миновать плахи.

– Что ж вы сборщикам навстречу людей не выслали? Ведь знали, что те едут.

– Так мы ж… Мы ж, воевода, и ведать не ведали. Они и до Паздерны-то не добрались. А уж что сгинут в наших лесах… Да и леса-то у нас тут – тьху! – посадник махнул рукой. – Вырубили все в округе почти. Кого там можно подкараулить? А ты ж погляди!

Вако излишне сокрушенно покачал головой и сморщил вытянутый, как у ежа, нос. Писарь, который сидел рядом с ним за отдельным столом поменьше, поднял глаза от пергамента, где что-то старательно выводил, и цокнул, якобы разделяя досаду посадника. Оба они опасливо посмотрели на Хальвдана. Тот, сомкнув губы, провел языком по зубам, будто стирая противный привкус лести и подхалимства, которыми без устали его кормили все то время, что он пробыл в Лерге. А на самом деле до княжеских забот посаднику дела нет – купцов на юг до Гребня отправить бы, да о доле от продажи рабов уговориться не забыть.

– Я леса ваши видал. Ничего, сгодятся для засады, – Хальвдан постучал пальцами по столу. – А вот в то, что вы не знали, что творится у вас под носом, я поверить не могу. Будто вам выгоды не было в том, чтобы дань при себе оставить.

Посадник тяжко вздохнул, словно мудро предвидел столь вздорные обвинения, но надеялся, что их все же не будет.

– Да мы же долю нашу отдать совсем даже не прочь. Видят благосклонные боги – не обеднеем. И защита княжеская нам ой как нужна – не тряпками ведь тут торгуем! Думали, задержались ваши люди-то. Сталбыть, скоро будут.

Хальвдан недоверчиво качнул головой.

– И о сговоре древнеров ничего не слыхали? Они же друзья ваши ближние. Неужто народ не болтал?..

– Ты, воевода, не думай, что я тут с древнерами побратимство завел, – гордо сверкнул глазами Вако. – Дикие они, как есть. Одно что болотную руду нам возят. А опасаюсь я их. Что у них, дремучих, на уме – одни боги ведают.

Он посолонь начертил в воздухе Остинец, отгоняющий скверну. Дай волю – и волхва кликнет, чтобы очищающий обряд провел. Лишь бы от древнеров, очернивших себя так сильно, отгородиться.

– Да не такие уж они и дремучие, – Хальвдан внимательно посмотрел на носки своих сапог и, вытянув ноги, закинул одну на другую. – Просто… не любят они нас. Чужаками считают.

Посадник понимающе хмыкнул и переглянулся с писарем, который снова отвлекся от своего занятия.

– Вот и не удивительно, что на кметей напали, – пожал он плечами. – А с нас спрос каков? Мы дань свою присовокупим – готова она уже давно. Только вас дожидается. За обозом вашим присмотрим, сколько нужно будет, – и добавил многозначительно: – И людей ваших будем кормить, сколько понадобится. Только ты уж на нас не серчай. И владыке скажи…

– Скажу-скажу, – перебил его Хальвдан. – Все скажу.

Вако обиженно нахохлился. Княжеской милостью, судя по всему, он очень дорожил. А то ж! Осерчает Драгомир – и полетят головы. А первой – его, Вако, голова. Даже если и не так, то посадником ему не бывать уж точно. И заступа близкого друга – Квохара – не поможет.

– А в сотни мы еще восемь десятков людей снарядим, – тут же сменил Вако тему, возвращаясь зачем-то к недавнему разговору. – А то и больше. Ты не сумневайся, воевода. Только… разве наши дела так плохи? Что войско пополнять надо.

– Плохи – не плохи, а князь приказал – значит, выполняйте без лишних вопросов, – скривился Хальвдан, чуя грядущие препирательства. – Это вам не во вред делается.

Вако только руками на него замахал. Дескать, я все понимаю – надо так надо.

– Просто не хотелось бы совсем без ратников остаться. Зима на носу. Рудники много труда требуют. И охраны. К тому же вельды от нас не так и далеко. Что тут… Три? Четыре дня пути? Не лучше было бы у нас сотни собирать?

Оно, может, и правильно. Да только еще до того, как в стену Лерги было заложено первое бревно, местом сбора сотен на случай похода была назначена Елога. А там уж сколько лет жил тысяцкий Добран, которому и Драгомир, и воеводы доверяли больше, чем кому-либо еще. Не найти в окрестностях воина опытнее и сильнее его.

– Вы, главное, людей соберите, а там вольетесь в войско по дороге до Ярова Дора. Добран к вам еще наведается. А пока он живет в Елоге, сотни будут собираться там.

– Что ж поделать… – быстро смирился посадник. – Добрана к нам не заманишь.

Да и не удивительно. Чего тут, в Лерге, делать, кроме как смотреть на рабов и их надсмотрщиков? Здесь даже сама земля будто противилась творящейся на ней несправедливости. Леса отступали на север: что вырубили, а что чахло само по какой-то неведомой причине. Сосновый и березовый молодняк, бушующий во все стороны в любом другом месте, окрест Лерги приживаться не хотел. Даже ели и осины, что повсюду у немеров и остальных племен княжества считались деревьями злыми, не хотели их заменять. А отъедешь на несколько десятков верст – и вот тебе чаща, сам босоркун ногу сломит. Пустоши вокруг города заросли вереском, изничтожающим любую другую траву. Местные каждую весну пытались засеивать поля, но земля тут была серая, как дорожная пыль, и каменистая – урожая не больно-то соберешь. Говорят, когда-то здесь пролегал пологий отрог Гребня, но по прошествии сотен лет совсем зарос и просел. Теперь сизая полоса гор виднелась только на юге. Кажется – близко, а попробуй доберись.

– Ладно, Вако, – Хальвдан неспешно встал, одернул рубаху. – Объедать вас наши воины больше не будут. В обратный путь обоз отправится завтра. Нечего тут у вас стоять – нам еще зимовать и войско снаряжать. Я возьму к древнерам тех кметей, которые приехали со мной из Кирията, и пятерых – из твоей дружины. И снаряди еще десяток людей для сопровождения обоза. Пусть едут трактом – нечего тропами плутать. Вон до чего довело…

Вако покивал, соглашаясь, но спросил тихо:

– Сейчас, когда такое случилось, не опасно тебе к древнерам ехать, воевода? К тому ж через лес, а не по большаку.

– Может, и опасно, да деваться некуда, – Хальвдан пожал плечами. – Время не терпит. Ты только скажи, короткий путь до древнеров все тот же?

– Нет, ту тропу затопило еще весной. Болото разрастается после каждой зимы, даже летом не пересыхает. Мы мост справили там, где Рычуха вливается в Нейру. Мои люди покажут.

– Я на твоих людей очень надеюсь, – предупреждающе прищурился Хальвдан.

Вако поднялся из-за стола навстречу и протянул ему руку для прощания. Тот пожал его запястье и, кивнув кметям, которые тут же зашевелились, будто сбросили оцепенение – вышел из покоев посадника.

В сторону Излома выехали ранним утром, только свет солнца тронул затянутый облаками окоем. Кмети, беспрестанно зевая и плотнее кутаясь в плащи, молча ехали за Хальвданом. Даже здесь, в южных землях, зима подступала уже к самому порогу. То и дело с неба принимался сыпать мелкий снег, и тогда все вокруг тонуло в белесой пелене. Терялись в ней огромные валуны, тут и там торчащие из земли да поросшие серым лишайником. И уж тем паче становилось не видно далекой гранитной гряды, что еще высилась за спиной, отдаляясь.

Жеребец Хальвдана Расенд [22] прикрывал глаза от снега, но продолжал нести всадника вперед легкой рысью, ничуть не сбавляя шага. Управлять им приходилось с осторожностью. В густом вересковнике сложно заметить острые камни, а на них конь запросто мог подвернуть ногу. Скорей бы закончилось это проклятое всеми богами место. Там, где положено быть черноземным полям и до осени снимать два урожая – только степь, в которой и скот толком-то не выпасешь. Пастбища с более сочной травой, как ни странно, лежали ближе к Гребню.

К полудню начали отклоняться к востоку, повинуясь указаниям мужа из дружины Вако. И чем дальше, тем больше становилось вокруг деревьев. Сначала молодняка, а затем и высоких, разлапистых сосен. Близилась Рычуха. Трава, пусть и пожелтелая, стала гуще, близ реки разбегаясь в стороны вольготными заливными лугами. Только травы тут почти никто не косил – далеко до города возить. А тем, кто все же заметил столь благодатные земли и поселился здесь, хватало малого. На отшибе, у полосы горизонта виднелась небольшая деревушка. Жили там то ли немеры, то ли, по слухам, изгнанные много десятков лет назад из рода древнеры – даже их старожилы не могли точно сказать, к какому племени принадлежат. Или нарочно о том молчали.

Подле этой безымянной деревушки Хальвдан и приказал устроить короткий привал. Он хотел до темноты пересечь Рычуху и потому постоянно подгонял спутников. Но дорогу лишний раз спросить не помешает. Местные оказались приветливыми, принесли ратникам подкрепиться молока и свежего хлеба. На расспросы, не слыхали ли они о том, что неподалеку погибло сопровождение княжеского обоза, староста ответил, что узнали об этом, только когда здесь начали крутиться кмети и лерговчане, отправленные на поиски. В их деревне те и ночевали двое суток, пока не решили гнать найденный обоз до города.

Верить старосте или нет, Хальвдан решить так и не смог. Но попытки разобраться сулились оказаться тщетными. А потому тратить время на то, чтобы вытряхнуть душу из каждого жителя деревни, представлялось делом весьма бестолковым. По уверениям старосты до места впадения Рычухи в Нейру оставалось всего-то пять-шесть верст пути, а потому дальше можно было ехать, не загоняя коней, но и не рассусоливая.

– Только как переправитесь, по мосту-то, – загадочным полушепотом добавил староста к последнему напутствию, – вы там не задерживайтесь. Дальше езжайте так долго, как сможете.

– Что так? – Хальвдан слегка потянул повод, приструняя гарцующего Расенда.

– Нехорошие там места, воевода. С того дня, как в тех лесах вельды вырезали всю Речную деревню, совсем худо стало. Болото как сбесилось: и дождей-то особливо нет, и Рычуха сильно не разливается, а оно растет и растет. Сначала пастбища по ту сторону затопило и поля дюже хорошие, а потом и тропу старую. Скоро, глядишь, и на этот берег перекинется. Лешак там ходит да болотницы. Раньше сильно не беспокоили, а теперь что ни лето, так люди у нас там пропадают. – Сгорбленный временем и тяжелой работой староста пожевал губами, что-то еще припоминая, и добавил: – Гневаются их боги. Речного-то племени. Без молитв, без жертвоприношений. А в Забвение все никак не уйдут.

Хальвдан терпеливо выслушал его и грозно глянул на кметей да дружинных молодцев Вако, когда те начали посмеиваться над старческой блаженностью.

– Складно ты говоришь, дед, – вздохнул он. – Слушал бы и слушал. Стало быть, мы будем осторожны.

Староста, имени которого Хальвдан, к своему сожалению, вспомнить не смог, рассеянно покивал головой и, взмахнув рукой, вывел в воздухе замысловатый знак. Тот не походил ни на один из тех, что раньше приходилось видеть у разных племен. Знать, благословил на дорожку.

Хальвдан тронул пятками бока Расенда и повел отряд дальше – к новому мосту, который недавно выстроили лерговчане. Он оказался добротным, крепким с виду и, наверняка, потребовал от тех, кто его возвел, много сил. Русло здесь было широким и глубоким, а потому вода текла неспешно. Мост надежно опирался на оба берега и явно рассчитывался на весенний разлив. Сильно истоптать его за лето не успели – знать, этих мест и правда сторонились.

Когда переправились, небо уже потемнело, но из-за плотной облачной пелены по-прежнему казалось серым. С запада явственно веяло болотом, да и земля даже на значительном расстоянии от Рычухи казалась подтопленной – слишком мягкой и вязкой. То и дело островками между худосочных осин и елей росла осока. Похоже, и этому мосту долго не простоять. Как бы не пришлось на будущую весну стелить через топи гать.

Расенд брезгливо вскидывал ноги, попадая копытами в лужицы или слишком жидкую грязь. Кмети настороженно осматривались. После переправы они совсем замолчали: как бы ни смеялись над причудами старосты, а слова его, видно, крепко засели в головах. Хальвдан по сторонам особо не глазел – следил только, чтобы не завести коня в слишком болотистое место: тропы здесь не было и в помине. Может, и проходил кто, но жадная топь быстро съедала все следы.

– Паршивое место, – буркнул за спиной Ленне. И тут же другие парни едва не все разом вздохнули, поддерживая его.

– Смотри под ноги и езжай молча, – бросил в ответ Хальвдан.

Когда сумерки стали совсем непроглядными, зажгли несколько факелов. Отсветы бросились оранжевыми лезвиями между стволов, превращая деревья в чудищ, которыми пугают детей за непослушание. Чем дальше, тем плотнее становились заросли багульника кругом. И хоть он не цвел, а в воздухе будто бы витал его одуряющий запах. Так, глядишь, не только Лешак с болотницами привидятся…

– Что там, Хальвдан ярл? – снова подал голос Ленне. А на гневный взгляд, который тот послал ему, только указал рукой перед собой.

Хальвдан проследил за его движением. Из темноты и правда проступали неясные очертания невысоких домов, как будто землянок. Ели и осины стали реже, а там и вовсе оборвались, сменившись обширной вырубкой, уходящей далеко вперед. Однако она уже начала снова зарастать молодыми чахлыми деревцами.

Хальвдан остановил жеребца и, подняв факел повыше, огляделся. Деревня была сожжена. Очень давно. Теперь от изб только кое-где остались обрушенные срубы, отдаленно еще напоминающие людское жилье. Как найденный в старинном кургане скелет напоминает, что был когда-то человеком. Но в большинстве своем остатки разрушенных домов просели в податливую землю, поросли ярко-зеленым мхом, который выглядел неуместно празднично в этом заброшенном месте.

– Речная… – непонятно кому пояснил Хальвдан.

– Не стоит тут останавливаться, – шепнул кто-то из парней позади.

– Что, в штаны наложили?

– Да ладно тебе, воевода. И правда ведь, нехорошее место.

Качнув головой, Хальвдан пустил Расенда спокойным шагом. Тот пошел нехотя, постоянно прижимая уши и зыркая по сторонам. Вокруг было необычайно тихо: даже ночных птиц не слыхать. Ни зверя, ни бульканья выходящего из болотной утробы воздуха. Что-то хрустнуло под копытом так громко, что все вздрогнули, и из вязкой грязи проступил острым краем белесый обломок кости. Скверное дело тут приключилось. И раз люди остались неупокоенными, то и ничего хорошего от этой земли ждать не приходится. Вот она и гневается, погребает под собой знаки свершившегося когда-то непотребства. Доберется до места слияния Рычухи и Нейры, сожрав последнее напоминание о нем – авось угомонится.

Кмети и лерговчане хватались за висящие под плащами на могучих воинских шеях обереги – у кого конь, у кого утка, у кого Грозовик. Шевелили губами, обращаясь к богам-заступникам. Даже Ленне – уж до чего всегда бесстрашный – нашарил на груди маленький, отлитый на Клипбьерне молот Хольда. Хальвдан лишь укоряющее посмотрел на него, и ватажник тут же опустил руку.

Деревня оказалась совсем небольшой – ее миновали быстро. Но и дальше лес не стал приветливее и суше. С елей, что вновь встали темноствольным частоколом, лохмотьями свисал мох. Небо совсем потерялось за переплетением ветвей. И ни одно из мест даже спустя пять верст пути не казалось пригодным для ночлега. Повсюду зыбкая, словно качающаяся под ногами коня земля. Ляжешь так – и утащит в самую глубину.

Была уже глубокая ночь, когда Хальвдан заметил, что копыта Расенда перестали хлюпать по лужицам и проваливаться едва не по самые бабки. И, выбрав поляну, достаточно просторную для лагеря, он приказал спутникам остановиться. Парни облегченно и деловито засуетились, набирая хвороста, расседлывая лошадей. Напряжение, охватившее всех с того момента, как они перешли мост, развеялось. Слегка обогревшись у костра, улеглись спать. И как бы ни было тихо кругом, Хальвдан выставил дозор – мало ли. До древнеров осталось не так и далеко, а те за сборщиками почти до самой Лерги проследить не погнушались, чтобы засаду устроить.

На следующий день с рассветом двинулись дальше. Постепенно болото отступило совсем – казалось бы, ничего о нем и не напоминало. Парни повеселели, завели разговоры, расспрашивая лерговчан о том, как им живется у южной границы княжества да как служится у посадника. Хальвдан поначалу только прислушивался, но скоро присоединился ко всем, невольно перетянув на себя внимание ватажников. За пустой, очищающей голову от тягостных мыслей болтовней день прошел легко. Позабылись и мрачные останки деревни, и вытягивающий силы еловник, который мало-помалу растворился среди сосен и берез.

К вечеру следующего дня Хальвдан рассчитывал добраться до Излома – крайней к югу и самой большой деревни древнеров. Грядущая встреча с местным старостой Наясом вовсе не радовала, а то и могла оказаться опасной, потому дружинники, недавно расслабленные и болтливые, посмурнели вновь. И хранили молчание с самого утра.

К тому же погода, вполне сносная накануне, ночью испортилась: поднялся сырой, прошивающий одежду ветер. Снова пошел снег – теперь крупными мягкими хлопьями. От него быстро набухали влагой плащи и обвисали мокрыми прядями гривы лошадей.

Наконец после полудня впереди послышался тихий шепот реки, повеяло прохладой. Нейра здесь делала крутую петлю, огибая холмы, а затем снова устремлялась на юг. По тропе, которая проступила среди травы, как только земля вновь стала твердой, без труда отыскали мост. И стоило только ступить на землю древнеров, как Хальвдан почуял липкое, словно паутина, чужое наблюдение. Заметили его и остальные. Даже кони настороженно прядали ушами и пофыркивали.

Похоже, племя чутко блюло свои границы, даже будучи уже почти десять лет частью княжества. Поначалу древнерские верхоглазы таились, но скоро их тени начали мелькать среди деревьев. Стал громче шелест осторожных шагов: похоже, Хальвдана узнали и нападать втихаря, даже если при случае и собирались – передумали. А за поворотом тропы отряд уже поджидали восемь мрачных на вид мужиков.

Хальвдан остановил коня перед самым носом предводителя тех, кто так заботливо проводил его со спутниками едва не до самой деревни. Охотники или следопыты – кем бы эти древнеры ни были, – они вовсе не собирались оказывать гостям радушный прием. Главный из них даже не шелохнулся, когда Расенд презрительно фыркнул у него над ухом, и только смерил Хальвдана взглядом. Его русые, землистого оттенка волосы до плеч были перехвачены на лбу ремешком, лицо покрывал слой пыли, перемешанной с по́том, отчего белки глаз на нем выделялись особенно ярко. Древнер был высок и крепок, как и другие его собратья – недаром говорили, что кровь этого племени сильнее, чем у многих. Они неохотно допускали в свой род чужаков, но даже по прошествии многих лет не мельчали.

– Мы не ждали тебя, воевода. Особенно с юга, – проговорил наконец предводитель.

– Доро́г по княжеству много – кто знает, куда в следующий миг заведут.

– Что-то не верю, что ты к нам забрел случайно. И уж тем более через болота.

Хальвдан только пожал плечами. Перед незнакомцем распинаться он вовсе не собирался.

– Я еду в Излом к Наясу. С поручением князя и по важному делу. Ты-то кто будешь?

Древнер имени не назвал, но и возражать не стал, только пристально осмотрел воинов за спиной Хальвдана и откинул за бедро налучье с луком, до того лежащее на нем для более удобного хвата.

– Мы проводим.

Кто бы сомневался. Соседи древнеров и раньше-то жаловались, что те больно нелюдимые. А сейчас поговаривали, что даже стену вокруг Излома начали строить. Только от кого: от вельдов или князя? И провожают-то до деревни, будто боятся, что Хальвдан и его люди могут по дороге натворить бед. Не доверяют.

Трое древнеров пошли впереди отряда, остальные пятеро – сзади. Похоже, их вовсе не смущало, что дружинников больше. Парни поглядывали на сопровождающих с неодобрением, тихо переговаривались и кривились, но от открытого негодования благоразумно удерживались. Хальвдан же просто смотрел перед собой и слушал, не будет ли по сторонам еще какого шороха, который выдал бы лучников в зарослях у тропы, способных напасть внезапно. Но было тихо, и внутреннее чутье, которое часто предупреждало его о незримой опасности, молчало.

Шли неспешно. На счастье, снегопад унялся, ветер стих, а небо прояснилось. Ощутимо начал покусывать кожу морозец. Метнулась в сторону тропа, которая окружным путем вела в Елогу, что лежала много севернее. И от перекрестка о приближении к Излому возвестили высокие пеньки домовин. Покосившиеся, растрескавшиеся от времени резные домики торчали из только выпавшего снега, и от их вида становилось не по себе. Совсем так, как в разрушенной Речной деревне. Будто десятки духов провожали взглядами и что-то едва слышно шептали вслед. Древнеры еще соблюдали этот древний обычай погребения праха умерших. В большинстве селений он был уже забыт и теперь казался чем-то жутким. Но чем дальше от перекрестка, тем уходящие в глубину леса домовины стали встречаться все реже, а позже и вовсе пропали.

Вокруг деревни и правда строили стену. Не слишком высокий, в две сажени, тын закончили, а вот ворот в проеме еще не хватало. Но на том месте, где они должны быть, стояли часовые, по случаю непогоды закутанные в метущие по земле плащи. И вооруженные копьями. На стене напряженно вглядывались в лица гостей стрельцы.

– И от кого же прячетесь? – не выдержав, обратился Хальвдан к одному из сопровождающих.

Тот покосился недобро и буркнул:

– Мало ли.

И что-то подсказывало, что больше из него и слова не выпытаешь. Что ж, потерпели почести – и будя. Хальвдан ткнул Расенда в бока пятками и обогнал идущих впереди. Кмети поспешили следом. Обернувшись, он крикнул древнерам на ходу:

– Спасибо, что проводили. Дальше мы сами.

И не успели еще мужики высказать возмущение, которое отразилось на их лицах, как Хальвдан, минув часовых, припустил по спиральной улице, уходящей на верх невысокого холма, на котором стояла деревня. Где дом старосты, он помнил прекрасно. Несколько лет назад приходилось частенько там бывать вместе с Драгомиром. Не всегда по радостному поводу.

Деревенские выглядывали из окон и калиток, любопытствуя, кого принесло ни с того ни с сего, да еще и под вечер. Только не похоже было, чтобы они боялись. Знакомый дом старосты медленно выплыл в самой середке деревни из-за окруживших его изб. Раньше он был общинным, там жили сразу несколько семей, и отстроил его еще прапрадед Наяса. Но с течением лет молодежь поддалась влиянию других племен, и каждый стал по взрослении и женитьбе строить себе отдельное жилище. А солидная изба из толстых сосновых бревен осталась старосте и его родне.

Хальвдан остановился у порога – забора вокруг дома не было – и приказал дружинникам ждать снаружи. А сам спешился и постучал в дверь. Внутри послышались приглушенные, полные возмущения голоса.

Но скоро сам хозяин немного приоткрыл дверь и тут же распахнул ее шире.

– Вот уж точно нелегкая тебя сюда принесла, верег, – Наяс въедливо оглядел Хальвдана, не торопясь приглашать его войти. Он постарел: борода совсем побелела, глаза подернулись влагой и потускнели. Однако нрав, видно, по-прежнему остался прескверный.

– Я тоже рад тебя видеть, Наяс. Может, впустишь? Разговор есть.

– Я знаю наперед все твои разговоры, воевода, – тряхнул бородой вождь, но отошел, пропуская в дом. – И люди твои пусть заходят. Брамир, Рислав! Заберите коней и отведите под навес! – крикнул он, обращаясь к кому-то.

Хальвдан махнул кметям рукой. Те подождали, пока двое мальчишек не захлопотали над их лошадьми, и торопливо вошли в избу вслед за ним. Неловко сгрудившись, потолкались в сенях и бочком, один за другим все зашли внутрь. Когда устроились за столом, куда жена Наяса тут же стала расставлять плошки, Хальвдан снова заговорил.

– Слыхал, небось… что с княжескими сборщиками дани приключилось?

– Слыхал, – безразлично пожал плечами Наяс. – Только мы тут при чем?

– А то не знаешь?

– Откуда бы.

Хальвдан хмыкнул и, пошарив в дорожном мешке, который поставил рядом с собой на лавку, достал две стрелы с полосатым сине-бурым оперением. Их-то и нашли кмети на том месте, где перебили всех сборщиков. Староста спокойно скользнул по стрелам взглядом и снова посмотрел на Хальвдана. Ничего не сказал, но вопрос его был понятен. Пришлось пояснять.

– Этими стрелами убили всех наших парней, которые сопровождали обоз. Большинство вытащили, но эти не заметили. Они ваши.

Наяс приподнял редкие брови, взял одну стрелу, покрутил ее в пальцах, рассматривая, и снова отложил в сторону.

– Это не наши стрелы, – проговорил он ровным голосом.

– Отчего же? Мне вот кажется, что очень даже ваши. Знающие люди уже глянули их. И утверждают, что так изготавливаете стрелы именно вы.

– И где же ты нашел такого знающего человека? – с легким интересом спросил вождь.

– Охотников в каждом селении много, – скупо улыбнулся Хальвдан. – Да и в дружине древнеры есть. Ты бы, Наяс, чем препираться, принес бы мне те стрелы, с которыми охотишься сам и твои сыновья. А там видно будет.

Наяс криво усмехнулся, показав выщербленный зуб, и жестом подозвал к себе одного из внуков, который уже вернулся, обиходив дружинных лошадей.

– Брамир, принеси воеводе наши стрелы.

Мальчишка проследил за его движением, кивнул и умчался в другую часть огромной избы. Скоро он вернулся, неся полный тул стрел. Оперения их пестрели разными цветами, уложенные в строгом порядке. Охотнику или воину одного взгляда достаточно, чтобы сразу выбрать нужную. Брамир помедлил, вытащил одну – с сине-бурым оперением – и отдал Хальвдану.

Тот осмотрел ее. Стрела точь-в-точь походила на ту, что он достал из сумки: и наконечник, и даже птица, из перьев которой сделано оперение – та же. К чему Наяс отпирался, если сразу наверняка увидел, что не прав? Хальвдан поднял на вождя взгляд, но тот смотрел на него так же невозмутимо, как и всегда.

– Так что скажешь, Наяс? Стрелы-то ваши.

– Они не могут быть нашими, – упрямо мотнул бородой старик. – Даже если и похожи. Я приказа убивать ваших кметей не давал.

Хальвдан усмехнулся, качнув головой.

– И я должен тебе поверить? Будто не знаю, как давно ты невзлюбил Драгомира. И к княжеству свои земли присоединять не хотел. Любого повода твоим людям было бы достаточно, чтобы взъесться на кметей. Сбор дани – самое милое дело.

Наяс еще раз оглядел лицо Хальвдана, а затем подтянул к себе обе стрелы и, размышляя, пощупал их жесткие перья, провел пальцами по древку сначала одной, а затем другой, пригляделся и брезгливо отложил.

– Что бы там ни случилось столько лет назад, а зла князю и его людям я никогда не хотел. И уж тем более не стал бы убивать их исподтишка, как разбойник какой! Разве когда-то я таил свои намерения? Разве когда-то прятал за спиной нож? Если считал Драгомира сопливым выскочкой – так и говорил; если считал, что ты нахальный курощуп – никогда об этом не молчал.

Хальвдан невольно улыбнулся на его слова.

– Что есть, то есть.

– Так с чего бы мне теперь ввязываться в ссору, в которой победить я не смогу? Будто не знаю, что его войско больше моего. Сядьте вдвоем с князем и подумайте! – резко махнув рукой, Наяс замолчал и поджал губы.

– Да потому что время для того, чтобы воду мутить, сейчас самое подходящее! Вот ты сердишься, Наяс, – нарочито мягко проговорил Хальвдан. – Между тем стрелы-то никуда не делись. Вот они, тут лежат. Похожие, как будто одна рука их делала. А я должен сейчас к кнезу вернуться и сказать, что, мол, староста меня заверил, что это не он. Аж в грудь себя бил, что не его люди твой обоз в лесу подкараулили. А я поверил, добрая душа. Так должно случиться?

Старик устало скривился.

– За каждого из своих людей я ответа не дам. Но никто из них из Излома далеко не уезжал уже, посчитай, с лета. И стрелы такие делают не только в нашей деревне – все древнеры с такими охотятся. Но перед богами могу поклясться, что приказа убивать кметей не давал – и делай с этим, что хочешь. Можешь хоть голову мне на моем же дворе отрубить.

– Думается, живым я отсюда тогда не уеду.

– Мне уже будет все равно, – Наяс смахнул ладонью со стола невидимые крошки.

– И что будет с твоим народом – тоже?

– А ты мне сейчас, верег, не угрожай! Не стращай моим народом.

Старик приподнялся с лавки. Его жена, которая как раз принесла обмотанный полотенцем горшок с ароматной мясной похлебкой, опасливо глянула на мужа и положила ему ладонь на плечо. Хальвдан примирительно поднял руку.

– Я не угрожаю, а предупреждаю. Нам совсем не нужны раздоры со своими же людьми. Но что мы должны думать, если находим там, возле тел кметей, стрелы, похожие на ваши? Поговаривают, и ссора с мытником у вас тут вышла. Оставить это так и безоглядно поверить твоим словам я не могу, сам понимаешь.

Наяс снова опустился на лавку, сложил руки перед собой и посмотрел на него водянистыми глазами.

– Понимаю. Отчего ж не понять.

– Посему, – продолжил Хальвдан, – я оставлю в Изломе отряд кметей, чтобы они приглядели за твоими людьми и тобой лично. Сам же пока остальных древнерских старост расспрошу. И заберу с собой твоего внука, – он протянул руку и потрепал все еще сидящего рядом Брамира по волосам.

Мальчишка вздрогнул и вопросительно глянул на деда. Но тот только вздохнул.

– На цепь меня посадить хочешь, воевода?

– А надо? – Хальвдан дернул бровью. – Если за древнерами не обнаружится никакой вины, то мальчишка будет цел и невредим. Посмотрит, как живут отроки в Кирияте, а может, и сам захочет им стать. Разве плохо? – Старик промолчал. – Вот и я так думаю. Только еще кое-что объясни мне, Наяс. Почему людей своих в сотни отправлять отказался?

Вождь размышлял недолго, будто давно ждал такого вопроса. Он отправил растерянного Брамира в другую клеть, а сам проговорил:

– Между нами часто не было мира. Это верно. Но время сейчас неспокойное. Переломное. И я хотел бы положиться на Драгомира, доверить ему жизни древнеров. Но есть то, что меня беспокоит. Поэтому я и не хочу отправлять своих людей на смерть. Поэтому не хотел присоединять земли к княжеству. А вовсе не потому, что я упрямый старый хрыч, как ты думаешь.

– Ты так говоришь, будто знаешь что-то, что нам неведомо, – Хальвдан подался вперед, не понимая, к чему ведет вождь.

Наяс слабо улыбнулся скорее своим мыслям, чем его словам. Затем еще некоторое время обдумывал, что сказать, и вздохнул, словно смирившись с неизбежным.

– Да, я знаю больше твоего, верег, хоть ты можешь мне и не верить. И даже рад, что ты приехал сюда сейчас. Пусть и с обвинениями. Просто выслушай. Есть силы, которые не подвластны ни мне, ни тебе. Но наше счастье в том, что иногда они желают говорить.

– С тобой…

– Они говорили и с моим отцом, и со всеми предками по его линии до самых давних времен, – кивнул Наяс. Его жена, накрыв на стол, села было рядом, но услышав, о чем собирается рассказать муж, поспешно встала и ушла, да еще и детей с собой прихватила. А староста продолжил: – Они будут говорить и с моим старшим сыном, когда придет время. Боги предостерегают меня и учат. Они пугают меня иногда, но во всем надо уметь видеть наставление. И слышать. Однажды я не послушал, дал слабину. Возможно, поплачусь за это, но не хочу, чтобы поплатились мои дети, – Наяс перевел дух. – Да. Я никогда не жаловал Драгомира. Не потому, что считаю его скверным правителем или глупым человеком. Просто до того, как он появился на наших землях, мне было видение. Я видел огонь. Много огня. И здесь, на холме у излучины – тоже. Видел среди огня Драгомира – тогда я еще не был с ним знаком – но он не горел, он сам был тем пламенем… Но когда князь приехал, я понял, что он сильный и умный муж. Достойный сын своего отца. В его душе есть Правда. Я уступил. И забыл бы о том видении за столько лет. Если бы оно не повторилось снова. Две седмицы назад или чуть больше. Такое яркое… Как будто мне хотели напомнить о том, что я упустил.

Хальвдан устало переглянулся с Ленне, сидящим слева. Тот, разделяя его сомнения, поджал губы.

– Я не знаю, какими травами ты себя одурманиваешь, Наяс…

Староста остался безучастным к колкости. Проговорил холодно:

– Не хуже тех, которыми ты дурманишь себя перед боем, берсерк, – он помолчал, наблюдая за Хальвданом и его людьми. Но тот ничего на это не сказал. Тогда старик продолжил: – И твои насмешки ничего не изменят, Хальвдан. Я расскажу тебе все, что видел в пламени и резах [23]. Я покажу тебе. И, может, ты тоже поймешь, что Драгомир однажды доведет нас до большой беды. Если не погибели. Он уже ступил на этот путь и увлекает остальных за собой. И думается мне, смерть кметей – только начало.

– Зачем ты рассказываешь об этом мне?

– Считай, что мы чем-то похожи, – едва заметно усмехнулся Наяс. – И мы не враги. Ты можешь предостеречь Драгомира от того, о чем он, возможно, еще сам не знает. Тебя он послушает.

Глава 15

Млада медленно провела рукой по плотному стальному полотну кольчуги на своей груди. Извернувшись, глянула за спину, покрутила-поправила пояс, надетый поверх. Серебристые кольца поблескивали в свете факелов, установленных на стенах оружейной. При каждом движении с кольчуги будто стекало жидкое пламя. И хоть сколько долго просиди над ней, разглядывая, не найдешь ни единого изъяна.

– Ну как? – мастер Деян покрутил чернявый ус. – К душе пришлась?

Млада улыбнулась уголком рта и посмотрела на свой кожаный нагрудник, сложенный на лавку рядышком. Против стальной брони тот казался чем-то вроде тонкой одежонки: ни клинка толком не задержит, ни стрелы. В этом довелось убедиться не так уж давно. Но Млада привыкла к нему. Нагрудник был достаточно плотным, чтобы уберечь от слабых скользящих, а то и рубящих ударов, и в то же время легким и гибким, не стеснял движений. Кольчуга, изготовленная кузнецом Деяном нарочно для нее, безусловно, была хороша – самому князю не стыдно надеть, – но против нагрудника висела на плечах непривычным полупудовым грузом и тихо металлически шелестела, стоит только шевельнуться. Да только в бою в простой кожаной броне сильно-то не поскачешь, особенно с вельдами, оружие которых отравлено.

– Пришлась, Деян, – ответила Млада, пытаясь выпутаться из стальной паутины.

Тихо посмеиваясь, кузнец помог ей снять кольчугу.

– Не носила никогда?

– Не доводилось.

Совершенно взопрев, Млада утерла со лба испарину и пригладила растрепавшиеся волосы. Деян с улыбкой поглядывал на нее. Склепанная на женское тело броня казалась в его широченных руках детской. А кольчуги и панцири к походу для других кметей, кроме него, готовили подмастерья. Их голоса и тихий смех вперемешку с бряцаньем железа и ударами молотов доносились из соседней просторной клети. Дрожащим маревом выплывал оттуда разогретый горном воздух.

Для Млады кузнец сделал кольчугу сам, никому не доверил. «А то те склепают такую тяжесть – ноги передвигать не сможешь», – сказал. Изготовил скоро – седмица едва минула – видно, великую сноровку имел. Млада даже понять не могла, чем заслужила такую милость мастера. Знакомы они с ним были не сказать, что хорошо. Изредка она забегала в оружейную спросить щит для тренировок отроков или стрел взамен сломанных по неосторожности кем-то из особо ретивых мальчишек. А Деян был неизменно приветлив.

Сегодня он послал подмастерье, чтобы тот позвал Младу в кузню. И там отдал ей прекрасную броню, сработанную точно по ее фигуре – и замаху не помешает, и болтаться не будет.

Млада, непонятно зачем осторожничая, ведь повредить кольчугу захочет – не сможет, завернула ее в промасленную рогожу и снова благодарно улыбнулась Деяну:

– Спасибо.

– А как же вознаграждение? – тот хитро прищурился, вытирая мощные ладони грязной тряпицей.

Млада тут же помрачнела. Вот уж от кого, а от Деяна такого не ожидала – чтобы платы испрашивал за выполненную, надо сказать, по приказу работу. Она с сомнением посмотрела на тяжелый сверток в своих руках.

– Какого же вознаграждения ты от меня ждешь? – Млада уже приготовилась вернуть кольчугу.

Но мастер только улыбнулся шире – белые зубы сверкнули на закопченном лице.

– Я хотел бы взглянуть на твой меч.

Млада выдохнула и мысленно укорила саму себя за глупую мнительность. Ни дать ни взять от кого-то из местных девиц заразилась. Только от этого давать меч в руки постороннему сильнее не захотелось. Как будто сам клинок каждый раз противился этому, точно живой. А когда Хальвдан, натешившись, вернул его Младе, она порезалась, едва достав тот из ножен. Острое лезвие легко пропороло перчатку. Получи, мол, раз обидела, чужаку забрать позволила. Это ли не месть?

Но отказ мог показаться оружейнику невежливым, а ведь он ничего плохого ей не сделал. В конце концов, чем она рискует? Пусть полюбопытствует, раз интересно. Млада легко вынула меч из ножен. Деян, торопливо запихнув тряпку за пояс, протянул ладонь, и рукоять легла в нее как влитая. Мастер, тут же отрешившись от всего, сел на лавку – Млада едва успела убрать из-под него свой нагрудник, – пробежался взглядом по клинку, затем осторожно провел пальцами по рунной вязи.

– Никогда не видел столь искусной работы, – восхищенно выдохнул Деян. – Хадымскую сталь мне и вовсе не доводилось держать в руках.

Он сейчас был похож на дитя, получившее, наконец, желанную игрушку. Видать, давно ждал подходящего случая, чтобы осмотреть клинок. Но, будучи истинным мастером, знающим, сколько труда вкладывается в изготовление такого оружия, догадывался, что запросто облапить его хозяйка не даст. Млада присела рядом. Темно-серебристая, пронизанная прихотливым узором сталь будто поглощала падающий на нее свет, и клинок тускло мерцал, как бы нехотя красуясь.

Деян легонько провел большим пальцем по лезвию и с восторгом глянул на засочившийся кровью порез. Млада поерзала от беспокойства, напряженно следя за поведением клинка. Но тот остался холодным и безучастным.

– Как его имя? – неожиданно спросил оружейник и, заметив вопрос в глазах Млады, пояснил: – Насколько я знаю, у каждого клинка из хадымской стали есть свое имя.

– Лайлет киб, – негромко произнесла Млада. И добавила: – На хадымском – Призрак.

Она давно не называла имени, которое ей прошептали далекие голоса, стоило лишь первый раз взять меч в руки. Песчаный Ворон сказал запомнить: теперь они едины. Клинок не покинет хозяина, а тот должен его уважать, как соратника. Как родича. И скоро Млада убедилась в том, что Призрак – такой же арияш, как и она. Если не хуже. Она хотя бы не пила кровь убитых ею людей.

Но сейчас меч лежал на коленях мастера, спокойный, как кот на руках ласкового человека.

– Красивый… – вздохнул Деян. – И редкий. Откуда он у тебя? Ведь никого из хадымов уже нет в живых. И никто не знает секрета изготовления их стали.

Млада много раз слышала истории, как вереги во время самых дальних набегов, что довели их аж до Диархавены, перебили всех хадымов. А кого не убили – те умерли в рабстве на севере, не пожелав усердствовать для новых хозяев. Их жилища разграбили, оружие, все, что смогли найти – забрали. А там знаменитые клинки рассеялись по свету. Правители, которым удавалось завладеть одним из хадымских мечей, зачастую прятали те вместе с другими сокровищами под тяжелые замки. А какие-то безжалостно переплавляли, силясь разгадать секрет их невероятной прочности и гибкости. Лишь несколько клинков теперь были известны.

Но мало кто знал, что один хадым все же остался в живых. Лишь потому, что когда-то покинул свой род, за что был им проклят. Но боги решили так, что он изготавливал мечи по всем заветам предков и теперь. Только, вопреки им, служили они зачастую не добру и защите Правды. Песчаный Ворон отдавал их грюмнерэ – прошедшим все испытания ученикам. И, знать, хорошо, что никто из пращуров Ворона не видел такого непотребства.

Об этом Млада рассказывать Деяну не собиралась. А тот, не ведая, внимательно и терпеливо вглядывался в ее лицо, ожидая ответа.

– Это подарок, – уклончиво проговорила она, вставая. Врать про то, что купила его на торгу в Ариване, бесполезно. Деян все равно уже понял, что меч самый что ни на есть настоящий.

Мастер разочарованно хмыкнул.

– Не хочешь рассказывать – твое право, – он вернул Призрак Младе, провожая его взглядом, будто пытался впитать каждый изгиб клинка, каждую черточку рун. – Спасибо, что дала взглянуть.

Она неспешно убрала меч в ножны.

– Пустяки. Тебе спасибо, Деян.

– К походу я тебе и шлем сделаю, – загадочно улыбнулся тот.

– Можешь не потеть зазря. Шлем я точно не надену.

Мастер осуждающе покачал головой, но возразить ничего не успел. Резко открылась дверь, будто кто-то пнул ее, и в оружейную вошел муж из гридней. Он окинул комнату взглядом и зычно гаркнул издалека:

– Млада, князь тебя к себе требует, – на мастера даже и не посмотрел.

Кивнув на прощание Деяну, она поспешила за гриднем, который без лишних пояснений развернулся и ушел. Потому и не любила Млада княжеских телохранителей – ведь, казалось, что бы они ни сделали, а все вокруг должны за это в благодарностях лоб себе расшибить. Видно, не проходились по ним батогом ворчания Бажана. Или колкости Хальвдана, которые порой едва не живьем шкуру сдирают похлеще кнута. Подчинялись гридни больше начальнику стражи Вигену, чем воеводам, и держались особняком. Даже жили – не просто так! – в замке, в нарочно отведенной для них стороне. Во взглядах многих из них читалась заносчивость, не присущая другим кметям. Мол, мы к правителю приближены, а значит, дружинники нам не чета. Да только в поход все пойдут наравне, и уворачиваться от мечей вельдов придется всем одинаково. Но эти мысли, знать, нечасто занимали головы гридней.

Вот и сейчас темноволосый парень, сам-то едва старше Млады, глянул на нее так, будто в их ряды собиралось затесаться нечто чужеродное. С чего бы?

Они прошли через двор, припорошенный свежим снегом, словно лебяжьим пухом, и направились прямиком к башне. После жара оружейной, что соседствовала с кузней, Млада с удовольствием подставляла лицо под падающие снежинки – они охлаждали разгоряченную кожу. Но замок снова обхватил теплом и духотой.

В княжеских покоях, кроме правителя, Младу дожидался и Виген. Он стоял позади кресла Драгомира и, стоило только войти, вперился в нее холодным, непроницаемым взглядом. Издалека казалось, что светло-серая радужка его глаз, только слегка очерченная темной каймой, почти сливается по цвету с белком. От этого хотелось повести плечами, как от озноба. По твердо сжатым тонким губам Вигена не скользнуло даже тени приветливой улыбки, какой Младу обычно встречали почти все мужи в дружине.

– Здравствуй, Млада, – князь, напротив, даже поднялся с кресла ей навстречу.

– И тебе поздорову, владыка.

Драгомир покосился на сверток с кольчугой, который Млада до сих пор держала под мышкой. Пусть ноша была невелика, а с каждым мгновением все сильнее оттягивала руку.

– Деян, гляжу, мой приказ выполнил…

Она удивленно воззрилась на князя. Тот только слегка усмехнулся, отчего на мгновение стал похож на хитрющего мальчишку, которому удалась задуманная проказа. Получается, сам Драгомир распорядился для Млады кольчугу изготовить. Воистину, не торопись чему-то поражаться, иначе в следующий миг жизнь поразит тебя еще сильнее. Кто бы мог подумать, что правитель лично озаботится.

– Да, – только и нашлась Млада, что ответить.

– Вот и хорошо, что так быстро справился, – Драгомир снова опустился в кресло. – Она тебе пригодится. Однако я надеюсь, что испытать ее прочность все же не доведется, – одобрительно кивнув на ошарашенное молчание Млады, он продолжил: – Завтра и еще два дня после я собираюсь принимать в чертоге всех людей, которые пожелают высказать мне просьбы или поделиться своими заботами. Думается, сейчас, с появлением вельдов, их станет гораздо больше. Но я делаю это каждую осень после сбора урожая и весной – до посева. Любой может приехать и рассказать мне о насущном, попросить разрешить спор или помочь в беде… Как ты знаешь, случилось так, что оба воеводы у меня нынче в отъезде. Но загодя Бажан посоветовал, чтобы в те три дня, когда я буду принимать народ, ты была в чертоге среди гридней.

По лицу Вигена пронеслось неодобрение – он мельком опустил взгляд на затылок Драгомира, но затем снова уперся им в стену напротив.

– И чем же он объяснил свой совет? – Млада переступила с ноги на ногу. – Другие кмети подошли бы для этого ничуть не хуже.

На мгновение ей подумалось, что Бажан все рассказал. Но зачем? И почему тогда она до сих пор здесь, в княжеских покоях, а не бежит из Кирията под угрозой казни?

– Этого я не знаю, – терпеливо ответил Драгомир. – Просто сказал, что доверяет тебе. И не считаю зазорным сказать, что и я тоже.

Млада криво улыбнулась и тут же спохватилась, опасаясь, как бы ее горькая усмешка не навела правителя на ненужные мысли. В тот же миг она почувствовала, как въедливо осматривает ее Виген. Вот же глазастый какой – и ничего-то от него не утаишь.

– Это большая честь для меня, княже, – Млада поклонилась.

Лицо Драгомира чуть прояснилось. И от него, как будто от очага, в сторону Млады качнулась теплая волна.

– Можешь идти. Виген расскажет тебе обо всем, что необходимо.

Не издав ни звука, начальник стражи обошел стол и, незаметно со стороны, но уверенно взяв Младу под локоть, вывел ее из покоев.

– Завтра не высовывайся и вперед моих парней не лезь, – тихо проговорил он над ухом.

Млада высвободила руку из его хватки.

– А с чего бы лезть? Не думаю, что князь так уж нуждается в защите. Слыхала я всякое. Народ его любит.

– Это верно, – кивнул Виген, без промедлений идя вперед. – Только приказ есть приказ. Сказано тебе быть среди гридней – вот и будь. Только в случае чего не мешайся.

– Значит, ты-то мне не доверяешь? – Млада едва поспевала за широким шагом начальника стражи.

– Доверяю – не доверяю, то время покажет, – Виген коротко глянул на ее правую руку, которая зажила после ожога. – Но многое о тебе мне неясно. И это, знаешь ли, меня беспокоит.

Млада приостановилась перед лестничным спуском и проводила начальника стражи взглядом, пока он не скрылся за поворотом. Тот даже и не заметил. Видно, сказал все, что хотел.

* * *

Следующий день выдался на диво теплым. По небу бежали только легкие облака; они расползались и растворялись, не достигнув горизонта. Ветра не было, а вчерашний мороз отступил еще ночью. Если бы не особый мягкий свет низко ползущего светила и побитый серыми пятнами оголившихся деревьев лес вдалеке, можно было бы подумать, что осень только-только наступила. Люди во дворе судачили, что уж больно переменчива нынче погода. То на юге, где зимы не видели порой до самого сечня [24], выпал снег на три пяди, то на севере вдругорядь зацветали точно сбесившиеся груши. А здесь, в Кирияте, день на день не приходился.

Млада стояла среди гридней у дверей в башню и наблюдала за теми, кто сегодня пожелал встретиться с князем, испросить у него совета или помощи. Народу собралось много – за три дня, знать, не все успеют войти в чертог. Но так уж заведено. Иначе, дай волю, поток просителей не иссякнет и за седмицу. Кмети поговаривали, будто правитель готов принимать людей и в любые другие дни, если у тех сильна нужда – никому не откажет. Но жители княжества давно уже уразумели, что порядки лучше соблюдать. Если каждый чуть что будет рваться в чертог, а то и в покои Драгомира – и такое на памяти кметей бывало, – то это будет сплошная неразбериха. А тут все чин по чину: нарочно приставленный писарь каждую просьбу или дело на пергамент запишет. А там князь лично проследит, чтобы все было исполнено. Ничто от его внимания не ускользнет.

Потому люди не волновались. Переминались себе во дворе, разговаривали, даже смеялись, хотя вряд ли кого-то сюда привел радостный повод. Стража следила, чтобы народ не разбредался кругом от праздного любопытства, не блукал по внутренним дворам. Как пришел срок, гридни, оставив толпу на попечение часовых, прошли в чертог и встали между колонн. Некоторые, видно, самые обласканные Вигеном – дугой за креслом князя. Млада вперед не совалась и, ежась от непривычной тяжести кольчуги на плечах, держалась за могучими мужскими спинами, ближе к дверям. Даже если бы она и захотела вылезти в первые ряды телохранителей, то не смогла бы: парни быстро оттеснили ее к краю. Разве что пришлось бы расталкивать других локтями, но не столь уж сильным было ее рвение встать рядом с правителем: больно противоречивые ощущения накрывали Младу в такие моменты. Ей, как всегда, лучше в тени, когда не впиваются под ребра со всех сторон вездесущие взгляды. Так привычнее.

Скоро в чертог пришли Вагни и Навой. На время им выдали старшинские пояса – нарочно для столь важного случая; начищенные бляшки их блестели, как и гордые лица сотников: ведь не каждый раз доводится оставаться вместо воевод. Вагни отыскал Младу взглядом и едва заметно улыбнулся – вот уж, знать, от своего вожака такому научился. Многие среди верегов частенько пытались подражать Хальвдану – то особая усмешка, то прищур, – но только Вагни преуспел в этом как никто другой. Аж пробегали по хребту неприятные мурашки.

Скоро появился и Виген. Навой сделал шаг вправо, уступая ему место. Начальник стражи встал, опустив руку на спинку княжеского кресла, оглядел гридней и удовлетворенно кивнул своим мыслям.

На миг в торжественно-солнечном чертоге, даже гранитные стены которого сегодня казались не столь серыми, стало тихо. И потому отчетливо послышался скрип двери и размеренные шаги, заставившие гридней еще сильнее выпрямить спины.

Вошел князь.

Таким Младе уже приходилось видеть его в тот день, как не случился их с Жданом поединок. Другое дело, что тогда ее мало что вокруг занимало, кроме противника – по сторонам она не глазела. Князь сегодня был одет истинно так, как полагается правителю: расшитая рубаха из синей цатры, рукава подхвачены серебряными обручьями; на плечах – корзно цвета старого ариванского вина с богатым собольим воротником и узорчатой застежкой на плече. У пояса – меч с украшенной золотом и самоцветами рукоятью; такими обычно не сражаются, хоть они, как и лучшие боевые клинки, могут разрезать упавшую на лезвие пушинку. Они служат символом власти и знатности, их передают сыновьям.

На лице Драгомира – спокойствие и готовность выслушать всякого, кто придет сюда. Выслушать и помочь. Только на миг скользнула в серых глазах тень недовольства, когда правитель заметил, что Млада оттерта гриднями слишком далеко от его кресла. Но Вигену он ничего не сказал.

Лишь правитель опустился в кресло, двери чертога открылись. Хлынул внутрь шум голосов и отдаленный рокот города. Снаружи случилась заминка, будто там не могли решить, кто пойдет первым. Но она была недолгой: нетерпеливо прикрикнул один из гридней, и в зал вошел первый проситель. А там они потянулись нескончаемой вереницей.

Среди них были горожане, знатные и простые. Они просили разрешить спор за земли или рассудить, кто прав, а кто виноват во взаимной обиде. Случались и те, кто хотел обвинить соседа, знакомца ли, в краже или нечестности договора. Глядя на них, Млада думала о том, что многие из тех споров, что выносили на суд князя, люди могли бы разрешить и сами, если бы согнали с глаз багровую пелену гнева. Стоило только успокоиться и немножко пораскинуть умом. Но каждому хочется, чтобы тяжелое решение за него принял другой человек, особенно если он – сам князь. На вождей всегда накладывают печать мудрости, ведь им благоволят сами боги, иначе как еще объяснить их власть над великим множеством людей. Иное дело, что не все правители оказываются такими, какими их хотел бы видеть народ.

Но Драгомир, в рассудительности которого Млада уже успела убедиться, ничем не позволил усомниться в себе. Ни разу он не потерял самообладания. Даже когда в чертог влетела худощавая, иссушенная, верно, собственной сварливостью бабенка. Голову ее венчала до жути рогатая, вышитая бисером кика; пальцы щедро унизывали перстни, а одежда могла соперничать в дороговизне с платьями самой княжеской жены. Сверкая зеленущими, как у ведьмы, глазами, женщина едва не за косу втащила за собой белобрысую девушку. Та вяло упиралась – знать, уже выбилась из сил – и непрерывно рыдала. Просторная понева в сине-зеленую клетку не скрывала ее лезущего чуть не на нос живота.

Бабенка во всеуслышание, так, что звоном качнулось эхо под сводами, заявила, мол, девчонка носит в своем чреве ублюдка от ее мужа. И просила наказать ту, а то и найти какую знахарку, чтобы могла извести нерожденное дитя. Да что там – пусть сам княжеский лекарь возьмется! А блудницу требовалось тут же наказать плетьми.

Драгомир слушал ее внимательно и невозмутимо, только светлые брови с каждым словом женщины ползли вверх все сильнее. Кто-то из гридней рядом с Младой тихо хохотнул и шепнул соседу:

– От такой и я бы убег. Да за порогом дите не завел бы – дальше сбежал.

– Такая и за морем достанет, – ответил второй, тоже посмеиваясь. – И оттаскает. Только не за косу.

Между тем, женщина выдохлась и замолчала, вопросительно глядя на князя. Тот на мгновение приложил кулак к губам, скрывая то ли зевоту, то ли улыбку, и повернулся к притихшей девушке.

– Дитя правда от мужа этой почтенной?

Белобрысая кивнула и опасливо покосилась на раскрасневшуюся от долгой речи бабу.

– Я не хотела, чтобы он знал… Не хотела.

Драгомир жестом прервал ее.

– Дитя – это радость для каждого мужчины. А почему сам отец не пришел?

– Боится, – фыркнула обманутая жена, – что бороденку ему повыдеру.

Девушка снова глянула на нее.

– Он сказал, что меня не оставит, – твердо сказала она, перестав, наконец, всхлипывать. – И что к тебе, княже, ему идти резона все одно нет. Вот эта и злится. Знахарка-повитуха мне сына пророчит, а у Вирки все девки одни.

Драгомир опустил взгляд в пол, призадумавшись. На его лицо будто наползла тень, но через мгновение правитель снова придал ему непоколебимое выражение.

– Значит, неверному мужу я назначаю наказание в десять ударов батогом. Виру в двадцать кун серебром. После рождения ребенка он обязуется всячески помогать растить его и содержать. Думаю, это твой муж, почтенная, может себе позволить. Да и противиться, по всему, не собирается. Только остаться он должен со своей нынешней женой. Как-никак и с ней детей достаточно.

Писарь заскреб пером по листу, хоть на это дело, верно, не стоило даже тратить ценный пергамент.

– А ей что будет? – возмутилась женщина. – Ей-то? Тетешке ентой?

– Ничего. Мужик сам должен ведать, куда… Хм. Думать он должен о семье своей. А раз не смог удержаться, то и расплачиваться должен он. А девице укрывать, что тяжела, не нужно было. И хорошо, что сама с дитем расправиться не надумала.

Драгомир на миг скривился, словно кольнул его сей случай, и глянул мимо всех, в глубину того, что его побеспокоило. Может, задевало его, что Геста по нынешний день наследника ему не родила. А может, корил себя за то, что приказал когда-то Малушке от Хальвданова ребенка избавиться. Кто ж поймет?

Просительница набрала в грудь воздуха, собираясь возразить, но, оглядев князя, тут же передумала. И пусть он почти годился ей в сыновья, но стальная уверенность на его лице не позволяла лишний раз с ним пререкаться. В соседних княжествах, верно, виноватой признали бы девицу. А потому то, как разрешил этот случай Драгомир, наверняка вызовет немалое удивление среди народа. Вот уж по всем улицам сегодня будут горожане трепаться. И, знать, лучше было бы незадачливой бабенке смолчать, не выносить сор из избы в княжеский чертог.

Когда обе женщины порознь удалились, все снова пошло своим чередом. Рутинные, похожие одна на другую просьбы и тяжбы. Но для каждого просителя Драгомир терпеливо находил слово или увещевание. Только один раз после полудня решено было передохнуть. Сменили стражу у ворот. А затем снова замелькали лица и зазвучали слова. Солнце неумолимо ползло по небоскату, свет в окнах померк: день склонился к вечеру. Просителям не было конца и края. Млада переминалась с ноги на ногу и еле удерживалась от того, чтобы выглянуть на улицу – много ли их там еще? Кольчуга, к которой она, казалось бы, успела привыкнуть за день, снова обрушилась на плечи ощутимой тяжестью.

Не меньше притомились и остальные гридни в чертоге. Их лица казались опустошенными, а взгляды все чаще замирали, будто парни то и дело погружались в сон прямо стоя, как лошади. Пригорюнились, посерели и Вагни с Навоем. Только Виген, кажется, ничуть не устал. Его, пожалуй, можно было бы принять за каменное изваяние – лишь посверкивали внимательные светлые глаза, когда в чертог входил очередной проситель.

– Следующий – последний, – потирая переносицу, проговорил князь и коротко глянул в окно.

Снаружи вихрем пронесся недовольный гул голосов, когда людям во дворе передали его распоряжение. Кто-то, кажется, попытался пробиться вперед, но его шумно осадили. Стало тихо, а через миг в дверях появился русоволосый мужчина. Похожий на всех, кто был до него. Правда, по вышивке на одежде можно было сказать, что он из древнеров. А тех сегодня в чертоге еще не появлялось, и в свете недавнего случая казалось странным, что это все же произошло. В руках селянин теребил шапку и неловко пытался обить грязь с сапог у порога.

Топтался он долго, прежде чем вошел. Гридень рядом с Младой тяжко вздохнул. А она, хмурясь, посмотрела в спину проходящему мимо селянину и, если бы не приказ стоять смирно, догнала бы его, чтобы заглянуть в лицо. Усталость как рукой сняло. Млада выпрямилась и невольно положила руку на оголовье меча. Будто почувствовав настойчивый взгляд, мужик бегло обернулся, но его неподвижное лицо ничуть не изменило выражения.

Князь, с видимым усилием перебарывая утомление, опустил руки на подлокотники и приготовился слушать. Из уст селянина прозвучала нежданная весть о том, что на самую северную деревню древнеров Гремячий Ключ несколько дней назад напали вельды. Они пожгли много домов и увели пленников больше, чем обычно. У него самого пропала жена: то ли сгинула где-то в чащобе, убегая, то ли оказалась среди тех, кого забрали. Он сам пытался сражаться с вельдами, но велика ли сила того, кто воином никогда не был? Многие мужи погибли, защищая свои дома и родичей. А дети нынче плачут по ночам, боясь, что супостаты вернутся. Никогда еще те не забирались так далеко на север. Ведь до Кирията от Гремячего Ключа хорошо если семь десятков верст будет. Неужто правитель и теперь стерпит, когда рукоятью меча ему едва не в дверь стучат?

Драгомир поджал вмиг побелевшие губы и стиснул пальцами резные подлокотники. Даже Виген заметно помрачнел.

– Почему староста ваш… Могута… сразу известия мне не прислал? – подавшись вперед, строго поинтересовался князь.

– Так эта… мы же знали, что ты сам принимать всех будешь со дня на день. Вот он меня и отправил. Голуби-то, они что… и не долетали, бывало. А ежели непогодь? Я-то уж всяко дойду.

– Пусть ваш староста приедет ко мне сам, – проговорил после короткого раздумья князь. – Не дряхлый ведь старик. Расскажет мне, насколько сильно разрушена деревня. Мы решим, чем я могу вам помочь. Сейчас время трудное, мы готовимся в поход, но в беде ваших людей я не оставлю. Пусть каждый расскажет о том, что он потерял…

Мужчина медленно кивал, соглашаясь с его словами, и почтительно склонял голову. Сколько раз за нынешний день приходилось видеть, как плавной речью Драгомир успокаивал самых задиристых просителей, готовых прямо в чертоге драку затеять, утихомиривал самое жестокое горе. Но одно едва уловимое движение селянина заставило Младу отрешиться от убаюкивающих слов Драгомира и сделать шаг вперед. Тот скользнул ладонью по запястью другой руки. Замер. Снова продвинул пальцы на вершок. Уронил шапку и, бормоча извинения, наклонился за ней.

– Княже, берегись! – чужим голосом крикнула Млада и сорвалась с места.

Виген бросился к Драгомиру, схватил за плечи. И одним мощным движением вытолкнул его из кресла. А Навой и Вагни одновременно кинулись к селянину. Тот выпрямился. Тусклой линией соскользнул с его пальцев узкий кинжал. Виген опрокинул князя на пол и придавил своим телом. Глухо звякнув, клинок вонзился в спинку кресла. Мужик достал второй кинжал и с короткого замаха метнул в ближнего к нему Навоя. Тот загодя прянул в сторону – клинок взметнул его волосы у шеи и звонко ударился о каменную стену.

Убийца ловко развернулся на пятках и бросился прочь. И тут заметил Младу. Удивление мелькнуло на его лице, но ноги продолжали нести прямиком на нее, а ладонь вновь потянулась к рукаву. Они сшиблись. Сипло вылетел из легких воздух. Руку с кинжалом Млада пропустила мимо, обхватила за запястье. Локтем ударила противника в ухо и, почти ласково придерживая, подсекла пинком в голень. Тот попытался устоять на ногах, но не смог. Только, падая, извернулся, словно угорь. Чиркнул по защищенному кольчугой боку клинок. Млада зажала руку селянина под мышкой и всем своим весом уронила его на пол. Сожми она хватку чуть сильнее – и хрустнет сустав.

Навой едва успел остановиться, чтобы не налететь на них. Тут же нагнал его Вагни. Оба они встали рядом, сжимая в руках ножи. Нашарив скрамасакс, Млада выдернула его из ножен, но не успела даже замахнуться.

– Стой! – грянул голос Вигена.

Она замерла и подняла на него взгляд. Начальник стражи уверенно шел к месту схватки. Драгомир за его спиной вставал, придерживая ушибленное при падении плечо. Тот, кто еще недавно казался простым селянином, тяжело дышал, придавленный коленом Млады, и потел. Его локоть вот-вот готов был согнуться в другую сторону – при такой боли особо не забалуешь.

Со всех сторон подоспели гридни, но встали в нерешительности, ожидая приказа. Виген подошел и окинул их взглядом.

– Выпороть бы вас всех плетью, – тихо произнес он и добавил уже громче: – Увести его в темницу!

– Допросите, кто его послал, – отчетливо приказал князь. – Как закончите – казнить.

Гридни приблизились, и Младе ничего не оставалось делать, как отпустить пленника. Ему скрутили руки и кто-то, не удержавшись, ударил его древком копья в челюсть.

– Прекратить! – рявкнул Виген. – Всему свое время.

Неудачливый убийца только усмехнулся и, не сводя с Млады взгляда, сплюнул на пол кровавый сгусток. Она подавила желание тут же броситься к нему и прирезать на месте, но сейчас было не время идти против княжеского приказа. Видят боги, она с ним еще потолкует.

Гридни вывели мужика за дверь. Во дворе было пусто – остальных просителей разогнали, чтобы попусту не толклись здесь до ночи. Виген последний раз осмотрелся и, чуть задержавшись взглядом на Младе, вышел вслед за своими людьми. Потянулись за ним и сотники.

– Подожди, – Млада взяла Навоя за рукав, призывая повернуться. Тот удивленно посмотрел на нее. – У тебя кровь.

Сотник озадаченно дотронулся до короткого пореза на шее – все-таки достал его кинжал. Благо хоть несильно. Кровь только слегка марала ему ворот.

– Ерунда, – Навой улыбнулся и вышел вслед за остальными.

Млада тоже собралась уйти, но, грянув в гулкой тишине, прозвучал голос Драгомира:

– Останься.

Она остановилась и повернулась к правителю. За Навоем закрылась дверь, и вокруг стало совсем пусто и темно, будто светило, недавно еще висящее над окоемом, вдруг обрушилось за него. Тихо, как мыши, засуетились кругом отроки, зажигая факелы, подбирая с пола кинжалы напавшего на князя древнера.

Драгомир стоял у своего кресла, задумчиво глядя на третий кинжал, торчащий в спинке. Млада подошла и выдернула его. Правитель приблизился сбоку, присмотрелся тоже. Лезвие оказалось матовым, будто черненное чем-то. Смутно это напоминало недавно виденное, но Млада не могла точно припомнить, что именно. И тут перед взором встал ритуальный кинжал жреца Зорена. Он выглядел точно так же в день жертвоприношения: словно покрывал его слой сажи. Так же скупо отражался от клинка свет костров и пропадал в его глубине.

– Вельды? – Млада подняла взгляд на Драгомира.

– Я этому не удивлюсь, – повел плечом тот. – Получается, древнеры с ними спутались?

– Это уж тебе видней, владыка. Это твой народ. И, если ты не против, я возьму кинжал себе на время? Хочу кой-кого расспросить. И те два тоже заберу.

Драгомир кивнул и приказал отрокам, что еще хлопотали вокруг, отдать подобранные клинки. Млада сглотнула вставший в горле горький комок, когда увидела, что те точь-в-точь такие же.

– Навой! – вздрогнул князь, огляделся и поймал за плечо проходящего мимо мальчишку. – Ты! Догони Навоя, пусть идет к Лерху. Сейчас же! Скажи, что кинжал был отравлен вельдским зельем.

Отрок, испуганно округлив глаза, быстро поклонился и выбежал из чертога. Вслед за ним исчезли и остальные.

– Я пойду, – проговорила Млада. – Расспрошу Рогла. И Навоя проведаю.

– Думаешь, даже царапины достаточно, чтобы?..

– Я не знаю. Надеюсь, что нет.

Князь со стоном вздохнул и устало провел ладонью по лицу. Казалось бы, покушение удалось предотвратить, но все одно обернулось оно паршиво. Можно было лишь надеяться, что еще получится что-то исправить. Что отрава не проникла в кровь Навоя настолько, чтобы его убить.

Драгомир, сдвинув брови, обрушил на Младу тяжелый взгляд. В нем мелькнуло даже что-то вроде подозрения, однако тут же растворилось за усталостью и легкой растерянностью. Похоже, все всколыхнувшиеся в душе сомнения князь поспешно отринул. И оставалось только удивляться, почему он делает это раз за разом.

Но лишь Млада хотела пройти мимо, Драгомир преградил ей дорогу. Удерживать не стал – напротив, его руки были сложены за спиной. Кажется, с некоторых пор он стал опасаться того, чтобы ее коснуться.

– Кто ты? – тихо, почти шепотом, произнес он и склонился к Младе. Пронзительный взгляд прошил едва не до затылка. – Кто ты, бесы меня дери?

Млада и хотела бы хоть что-то ответить, но ее будто бы сковало безмолвием вместе с неподвижностью. Она только разомкнула губы, но тут же сжала вновь. Что она может ему сказать? Притвориться, что не понимает, о чем он? Солгать? Ведь это всегда было так просто! Но не теперь. Будто после испытания железом что-то надломилось внутри. Что-то, что не позволяло сейчас лгать, глядя в лицо князю, который, судя по всему, верил ей. Несмотря ни на что.

Но и правда – не спасение. Млада могла бы ответить, что сама убийца, а потому вовремя смогла разгадать убийцу в другом человеке. Но это в одночасье обрушит все, к чему она стремилась многие лета. И она не могла себе позволить отступиться. Не теперь, когда пройдена большая часть пути, возможно, последнего в ее жизни. Да и этого ли ждал от нее Драгомир?

Так они стояли друг напротив друга, едва соприкасаясь одеждой. Князь искал на лице Млады ответы, а она понимала, что ничего он не найдет. Потому что сама их не знала. Вдруг Драгомир шевельнулся и шумно вдохнул.

– Я только хочу проверить…

Он поднял руку, но дотронуться до щеки Млады не успел. Лишь коснулось кожи тепло его ладони. Снаружи, со стороны замка послышалась громкая перебранка, и в следующий миг дверь распахнулась. Спешным шагом в чертог влетела Геста. Ее волосы густо отсвечивали рыжими всполохами, а глаза яростно поблескивали. Взглянув на Младу и стоящего так близко от нее Драгомира, она искривила губы и выплюнула:

– Пошла вон!

Млада не сдвинулась с места:

– Уйду, когда князь прикажет.

– Да как ты смеешь?!

Геста обожгла ее ненавидящим взглядом и шагнула ближе. И вдруг занесла руку для пощечины. Слишком медленно для удара.

– Геста! – гневно воскликнул Драгомир.

Млада легко перехватила запястье северянки и стиснула так, что та тонко взвизгнула:

– Пусти!

Одно движение локтя – и это нелепое нападение жена князя запомнит надолго, когда с луну подержит кисть в лубке. Млада нехорошо улыбнулась. Геста отпрянула, но, удерживаемая за руку, смогла сделать только полшага.

– Пусти ее! Вы рехнулись обе? – от возгласа Драгомира зазвенело в ухе.

Млада отпустила руку Гесты и, не дожидаясь разрешения, стремительно вышла из чертога.

Глава 16

Геста потерла запястье, сильно прихваченное крепкими пальцами Млады, боясь поднять взгляд на князя. Только сейчас с нее сходила застилающая разум ярость – вместе с утихающей болью в руке. Мрачный Драгомир неподвижно стоял позади и молча ждал объяснений произошедшему, и уже понятно было, что сторону Гесты он не примет. Его тень подрагивала на полу от света факелов, словно в раздражении. Да, Геста погорячилась, не удержалась от того, чтобы лишний раз указать этой девке на ее место. Кто она такая, чтобы запросто быть рядом с князем? Без роду и племени, без прошлого. А ведет себя так, будто ей все дозволено! И кто знает, что произошло бы здесь, в чертоге, между ней и Драгомиром, если бы не вошла Геста.

Наконец, найдя в себе силы, она обернулась, виновато поглядывая чуть исподлобья. За такой взгляд, помнится, отец прощал ей многие шалости и капризы. Но князь лишь скрестил руки на груди, по-прежнему не проронив ни слова. Его тяжелый взгляд ни капли не потеплел, а только сильнее подернулся пеленой отстраненности. Гнетущая тишина чертога, который стал в резком оранжевом свете еще более торжественным и высоким, будто разрывала Гесту изнутри. Терзала уши хуже громкого визга, а сердце – хуже упреков. Лучше бы Драгомир злился и кричал – так Геста видела бы, что ему не все равно.

Но нет, он молчит, и кто знает, о чем думает. Может, вовсе не о ней.

– Зачем ты остался с ней наедине? – оставив пустые уловки, Геста решила пойти в наступление.

– Потому что хотел поговорить, – бесцветно ответил Драгомир и снова замолк.

Вот так всегда – если он не в духе, придется выпытывать из него слово за словом. А понятнее ничего не станет. Это разозлило Гесту еще сильнее.

– Почему она волнует тебя больше, чем я? Скажи мне!

Князь покачал головой, будто выслушал очередной каприз несмышленого ребенка, прошел до своего кресла и, ковырнув ногтем след от клинка на спинке, опустился в него.

– Только что меня едва не убили отравленным кинжалом, а ты спрашиваешь, почему я остался с Младой наедине, – он провел ладонью по лбу и усмехнулся. – Пусть я буду мертв, но лишь бы меня не трогала другая женщина? Так выходит?

Укол совести тут же заставил Гесту пожалеть о своих словах. Правду сказать, она и прибежала сюда, только узнав, что Драгомира пытались убить – первый раз можно было поблагодарить болтливых служанок за своевременные слухи. Но, увидев рядом с ним Младу, Геста позабыла обо всем. Еще и эти проклятущие стражники не хотели ее пускать! Словно собирались что-то скрыть. Не иначе, по приказу своего начальника. Виген всегда поддерживал Драгомира и прикрыл бы по первой просьбе. Хотя временами казалось, что князь вовсе не стал бы утруждать себя тем, чтобы утаить от жены новую зазнобу. Велика ли честь.

– Нет, конечно, не так… – слабо попыталась оправдаться Геста. – Просто…

Бессилие будто сковало язык, не давая вымолвить ни слова. Драгомир еще некоторое время изучал ее, словно размышляя, стоит ли злиться, затем устало вздохнул и отвернулся. И Геста по-прежнему не понимала, в чем причина произошедшей однажды перемены. Поначалу она чувствовала, что небезразлична Драгомиру, на свадьбе он даже выглядел счастливым. Но княгиней новоиспеченную жену так и не сделал. А разговор об этом все не ладился. Сначала из-за одного нападения вельдов. Потом – из-за другого. Он то уезжал в пострадавшие деревни, то принимал старост, посадников, иногда, как сегодня – голытьбу. Но чаще всего просто отмалчивался и старательно обходил стороной разговоры о том, чтобы позволить Гесте занять то положение рядом с ним, которое она заслуживает.

А красное платье с богато украшенной вышивкой и самоцветами бармой, подготовленное для обряда, все пылилось в сундуке. Раньше Геста часто любовалась нарядом, храня надежду, что скоро доведется его надеть. В порывах отчаяния много раз пыталась сжечь, но всегда со слезами укладывала обратно. Ведь пока даже слухов не ходило о том, чтобы князь подыскивал себе вторую жену. А значит, еще не все потеряно.

– Просто объясни мне… Почему она? – прошептала Геста и сама поморщилась от того, как жалко это прозвучало.

Драгомир задумался еще крепче, по его лицу блуждали тени нерадостных мыслей. Он как будто и правда задался этим вопросом – видно, не в первый раз. Но затем хлопнул ладонью по подлокотнику и выпрямился.

– Я устал говорить с тобой об одном и том же, Геста, – наконец разомкнул он губы. – На самом деле Млада тут ни при чем. Она всего лишь была среди гридней в чертоге сегодня и уберегла меня от кинжала. Я хотел кое о чем ее расспросить. Вот и все. Хватит яриться; ты сама себя изводишь.

– Я не извожу себя, Драгомир! Я просто хочу понять, кто я для тебя! – Геста порывисто подошла нему и замерла, не решаясь сделать еще шаг.

Князь поднял на нее взгляд – там не было ничего, кроме усталости. И желания, чтобы его оставили в покое. Ведь нужно признать, у него был тяжелый день, который к тому же закончился таким кошмаром. Гесте стало вдруг невыносимо жаль любимого и совестно за свое поведение. Но она понимала еще, что со своей ненавистью к Младе ничего не может поделать. Да и не верила, что внимание Драгомира к этой девке связано лишь с ее воинскими умениями. Слишком уж все одно к одному.

– Ты считаешь, сейчас самое время это обсудить? – князь горько улыбнулся. – Прямо здесь?

– Прости, душа моя! Прости. Я понимаю…

Геста склонилась, заглядывая ему в глаза. Но только хотела коснуться его плеча, как Драгомир резко поднялся и прошел мимо. Встал неподалеку и проговорил, не оборачиваясь:

– Мне временами кажется, что ты ничего не понимаешь.

Геста, в очередной раз переступив через собственную гордость, все же приблизилась, пусть и отталкивало ее явное нежелание Драгомира находиться рядом.

Но вдруг князь взял ее ладонь, осторожно провел по ней большим пальцем, внимательно разглядывая. Словно по линиям хотел узнать судьбу Гесты и свою. Трепещущий свет факелов вычерчивал глубокими тенями на лице Драгомира каждую впадинку, каждую морщинку, которых пока что было совсем немного. Между его бровей на мгновение залегла складка, но тут же пропала. А Геста боялась пошевелиться, чтобы не нарушить очарования момента. Как необходимы были ей его прикосновения, его забота! Его любовь… Которой, впрочем, наверное, никогда и не было. Геста мягко улыбнулась, погладила другой рукой Драгомира по щеке. Он не шевельнулся и взгляда не поднял. Тогда она шагнула вплотную, привстала на цыпочки и накрыла его губы своими. Но князь не ответил на поцелуй. Геста с обидой отстранилась и выдернула ладонь из его пальцев. Драгомир будто этого и не заметил, произнес спокойно и безразлично:

– Рано или поздно я возьму вторую жену, Геста. Хоть и знаю, что тебе эта мысль неприятна.

Геста отшатнулась, словно ее ударили, и стиснула зубы, пытаясь побороть тут же подкатившие к горлу слезы. Она шарила по лицу Драгомира взглядом, силясь увидеть хоть долю сожаления о сказанном. Но тот смотрел мимо, будто только и ждал, когда она уйдет. Самым ужасным было то, что первый раз он так открыто произнес слова, которые Геста всегда боялась услышать. Хотя они были очевидными уже две зимы кряду. Она словно падала в бездну ночного кошмара, но, в отличие от сна, осознание свершившегося нынче не растворится с восходом солнца.

– Ты обещал моему отцу! – вспылила Геста. – Обещал, что я буду одной женой при тебе! Ты не можешь предать меня такому позору! Чтобы дочь конунга стала меньшицей!

Но ее слова точно разбились о каменную стену.

– Ты сама понимаешь, почему я так решил, Геста, – ледяным тоном возразил князь. – Прошло две зимы, а ты по сей день не родила мне наследника. Да хотя бы дочь. Думаю, твой отец поймет меня. Раз с детьми у нас не сложилось.

Как же умел он заговаривать зубы! Верно, простые бабы и мужики из чахлых деревень легко велись на его гладкие и складные речи. Но истинная причина тут была иной. Дело-то вовсе не в том, что Геста пока не подарила ему наследника. Во всем виновата эта девка, что задурманила ему голову. Не зря он сказал о второй жене именно теперь. Однако Ингвальд наверняка поверит во все, что бы Драгомир ему ни наговорил.

– Это у тебя что-то не сложилось! – продолжала гневиться Геста. – А я прожила здесь две зимы, Драгомир. И каждый день был прожит для тебя! Я достойна…

– А я каждый день корю себя за то, что принял телесное влечение к тебе за любовь! – рубанул рукой князь, выходя наконец из себя. – И пообещал Ингвальду то, что не в силах исполнить! Каждый. Проклятый. День! – Резкие слова сыпались, как оплеухи. – Я князь и не могу оставаться бездетным вечно!

– Это не мешает тебе делить со мной ложе! – зло сощурившись, прошипела Геста. – Да провались ты в Хегглову утробу со своим Кириятом, Хальвданом, дружиной и вельдами!

Она развернулась и покинула чертог, уже не сдерживая горячих слез. Гордо вскинув подбородок и стараясь не всхлипывать, прошла мимо гридней, которые и голов-то в ее сторону не повернули. Они с Драгомиром так кричали, что те наверняка слышали все или почти все. Только, знать, большего стыда, чем Геста пережила много раньше, от этого уже не случится.

Она поднялась по лестнице и, войдя в свои покои, громко хлопнула дверью. Силы тут же покинули ее. Тора, не говоря ни слова, с недоумением во взгляде проследила, как Геста на негнущихся ногах дотащилась до постели и, повалившись на нее, уткнулась лицом в подушки.

Сейчас ей хотелось перестать дышать, чтобы не чувствовать раздирающей душу на части боли, которую доселе утихомиривала только надежда. Надежда на то, что не сегодня, так завтра все образуется, Драгомир вспомнит, зачем Геста приехала сюда, почему терпела обиды все это время. И оценит. Но в один миг все обрушилось, и казалось теперь, что вокруг сейчас осыпятся зыбким песком и стены светлицы. Весь замок. Весь Кирият. Погребет под руинами жителей этого проклятого города, который князь любил вместо жены и гораздо больше, чем мог бы полюбить ее. Геста лежала так долго, страстно мечтая, чтобы жизнь просто покинула ее. А затем остыла будто бы сжатая тисками голова, отчаяние отступило, неожиданно уступив место хладнокровию.

Тора по-прежнему сидела поблизости, едва дыша, не решаясь потревожить воспитанницу. Потому что знала, что в недобрый миг на нее придется первый удар ее негодования. Геста медленно вдохнула и выдохнула. Таясь, утерла с щек слезы.

– Не смотри так на меня, Тора! Я знаю, что ты скажешь, – совсем успокоившись, она поднялась с кровати и в раздумье прошла по комнате.

Мысли о том, как можно исправить ту чудовищную ситуацию, в которой она оказалась, не желали приходить в порядок. Да и как она могла помочь самой себе? Уговоры и слезы на Драгомира никогда не действовали, а других способов повлиять на него Геста, к сожалению, не знала. Теперь не осталось сомнений: князь твердо вознамерился совсем избавиться от надоевшей бесплодной женушки – случившийся только что разговор не прочил добра. Появится в доме новая молодуха, да еще, небось, тяжелая к тому времени – и жизнь в детинце начнет крутиться вокруг нее. А о Гесте совсем позабудут, как о недоразумении. После, глядишь, и вовсе Драгомир ушлет ее подальше с глаз. Ладно хоть на Клипбьерн покамест не отсылает. А значит, время еще есть.

Как же не хватало сейчас холодного расчета Квохара, который невозмутимо мог решать, кажется, любые задачи! Правда, пока это вся польза, какая от него была за то время, что они виделись. И перед отъездом он не передал никаких известий о Младе – только бормотал извинения и заверения в любви. Как будто уже хоронил сам себя. А до того казначей избегал вопросов и предпочитал вообще не появляться в покоях Гесты.

Слизняк! Изворотливый слизняк!

Геста остановилась перед столом, заваленным резными коробочками с бисером и бусинами. Валялись недоделанными бусы к новому платью, которое швея обещалась принести со дня на день. Они ловили скупой свет лучины и загорались собственным внутренним огнем. Такой же Геста всегда видела в Драгомире, пленялась им. И разве она может оставить все так? Смириться?

Дрогнувшее пламя лучины навело Гесту на мысль. Нет, глупость! Она отвернулась, но через плечо вновь посмотрела на россыпь бусин и игру света в них.

– Тора, позови ко мне Малушу, – отстраненно обратилась Геста к служанке.

Та встрепенулась и попыталась возразить:

– Зачем она тебе понадобилась? Эта женщина? Лучше с ней не связываться!

– Посмотри на меня, – задушевно сказала Геста. Нянька нахмурилась. – Внимательно посмотри. Ты видишь, что я давным-давно выросла? Я больше не девчонка, которой можно помыкать. А потому не спрашиваю у тебя совета, Тора. Позови. И не появляйся здесь, пока я тебе не скажу.

Служанка шумно вздохнула и, ни капли не торопясь, удалилась из светлицы. Ворчание стихло, когда за ней закрылась дверь. Геста ссутулилась и обхватила себя за плечи, будто в покоях стало вдруг холодно. Но очаг был растоплен, и пламя его освещало пол вокруг. Дрова мирно потрескивали.

Малуша пришла скоро. Дверь едва слышно скрипнула, легкие шаги служанки приблизились и замерли. Геста медленно повернулась к ней. Женщина, похоже, нисколько не смущалась, смотрела самоуверенно – того и гляди подбоченится да и спросит, какого лешего ее отвлекают от дел. Именно такой вопрос застыл в ее черных глазах, но служанка молчала. Раньше Геста никогда не обратилась бы к Малуше: уж с чернью связываться – последнее дело. Но тут больше никто в столь скользком деле помочь ей не мог.

– Здравствуй, княгиня, – проговорила наконец служанка. – Зачем ты звала меня?

Ее насмешливый голос тут же подстегнул Гесту. Княгиня – это самая большая издевка, которую ей приходилось слышать. Неужто уже во всем доме знают? Если так, то жить в замке станет вовсе невыносимо.

– Я отрежу тебе язык своими собственными руками, коли ты будешь и впредь разговаривать со мной так! – со всей убедительностью, на которую была способна, ответила Геста. И сама в тот же миг поверила, что сможет так поступить.

Улыбка сползла с лица Малуши. Она задумчиво разгладила ладонью и без того опрятную поневу и снова подняла на нее глаза.

– Так зачем я здесь?

– Я хочу, чтобы ты сделала приворот.

Малуша даже рот приоткрыла, глядя на Гесту недоверчиво, будто пыталась уличить ее в глупой шутке. Но чем дольше смотрела в ее лицо, тем мрачнее становилась, а затем фыркнула:

– Я не разумею, о чем ты, госпожа…

Геста недобро усмехнулась и плавно села в кресло.

– Не рассказывай мне сказки, Малуша, – яд так и плескался в каждом ее слове. – Разумеешь, ой как разумеешь. Я о тебе слышала достаточно, чтобы моя просьба не была голословной. Даже последняя мышь в доме знает, что ты ворожея. Может, и сейчас промышляешь – о том мне неведомо.

Служанка опустила голову и тяжко вздохнула. Если верить словам других чернавок, она и правда больше не ворожила, хоть и унаследовала от матери сильный дар. Этим она даже какое-то время зарабатывала на жизнь, делая привороты или заговоры. И гадала, случалось. Кто знает, чем это все заканчивалось, обретали ли девицы любовь, но однажды Малушу обвинили в колдовстве и чуть не забили камнями в какой-то деревне на юге. Даже на княжеский суд привести не потрудились. Над ней сжалился кожевенник, подоспевший к концу наказания, выходил, а затем взял ее в жены. Может, она и его приворожила… Только женщины в замке шептались, что после Малушка сама его извела, как повстречала Хальвдана, чтобы, дескать, не мешался. Но бабы много чего болтают – не все же им верить.

– Не промышляю, – глухо проговорила Малуша. – И тебе лучше обратиться к другой ворожее, госпожа.

Она развернулась и медленно пошла к двери, будто вдруг упал на нее груз случившихся когда-то несчастий.

– Здесь нет ворожеи лучше тебя, – бросила ей вслед Геста.

Малуша остановилась и вдруг развернулась так резко, что взметнулись косы на ее плечах. Глаза служанки обожгли ненавистью и болью. Колыхнулось пламя лучин – вот-вот погаснет.

– Я не буду делать приворот, можешь хоть в дыбу меня посадить, – процедила она сквозь зубы. – Знаю я прекрасно, на кого он упадет. Да только поможет ли? Сама подумай – поможет?

Ее лицо исказилось, точно постарело сразу на много лет. Гесте вдруг стало страшно. А что, если она и правда колдунья? Наведет порчу просто так, для забавы, как будто и без того мало забот. Но за первым порывом гнева на Малушу, похоже, напало безразличие. Она понурилась, а взгляд ее потускнел – того и гляди заплачет. Геста подошла к служанке и взяла за руку, та угрюмо в нее вперилась.

– Мы с тобой похожи. Ты любишь Хальвдана, я знаю, – ласково произнесла Геста. – Неужели ради того, чтобы он всегда был рядом, ты не пошла бы на хитрости?

– Как видишь, я не пошла ни на какие хитрости, госпожа, – покачала ворожея головой. – Иначе он был бы со мной. Уж поверь. Да и что тебе до моих тревог? Ваши княжеские дела далеки от дел простых людей.

Драгомир, пожалуй, мог бы с этим поспорить. Геста только снисходительно улыбнулась и медленно погладила ладонь Малуши.

– Зато женское сердце всегда поймет сердце другой женщины. Если у тебя есть дар, почему бы им не воспользоваться? Я заплачу́. Ведь это во благо…

– Я не стану накладывать на князя приворот! – упрямо прервала ее служанка. – Блага в этом и подавно нет, – она на миг задумалась и вдруг громко рассмеялась недобрым смехом, выдергивая свою руку из ладони Гесты. – Вы все считаете, что это бирюльки. Игра. Мол, щелкну я пальцами, и все станет хорошо. Так не бывает. Дудки!

– Я прошу тебя… – выдохнула Геста, хватая Малушу за рукав, когда та снова собралась уходить.

– Приворот – это сговор с духами, – хрипло возразила ворожея, не оборачиваясь. – Я больше не хочу иметь дела с тем миром, госпожа. Однажды я уже за это поплатилась. Ты не знаешь, что такое находиться под градом камней, удары которых ломают кости. Я не хочу еще раз это пережить.

Геста села и обреченно опустила руки на колени.

– Неужели ты пострадала только за то, что приворожила какой-то девице парня?

– Девицы тоже разные бывают, – поморщилась Малуша, поглядывая через плечо. – Я купилась на хорошую плату и приворожила дочери одного вождя женатого мужчину. Никогда я не делала такого, а вот один раз согласилась. Уж больно толст был кошель. Молодая была, глупая. А у того мужчины добрая жена и четверо детишек. Да только влюбился он, места себе не находил. Та девчонка, как узнала, что теперь ему жить без нее невмоготу, так сразу отшвырнула, как ненужную тряпку – отомстила, значит. А он возьми – и кинься в реку с камнем на шее. Семья без кормильца осталась. Та девица, чтобы от себя гнев селян отвести, настроила их против меня. Дескать, колдунья я, зло удумала из-за гнилой своей душонки. Вот как вышло…

– Мне жаль, что так получилось, – Геста, слушая Малушу, неотрывно смотрела на пламя очага. Оно даже на расстоянии словно окутывало лицо теплом. А вокруг было невыносимо холодно, будто чье-то стылое дыхание гуляло по светлице.

– Привороты убивают душу заговоренного, госпожа, – продолжила Малуша, передумав уходить. – От них не бывает добра. Эта любовь не будет живой. Она, как застоявшийся пруд – со временем протухнет. Изъест мысли, иссушит тело. Я никогда не стала бы обращать заговор на человека, которого люблю, – она немного помолчала, разглядывая Гесту. – Но, кажется, я могу тебе помочь.

– И как же? – совсем тихо поинтересовалась та.

Ей было уже все равно. Очередная надежда рассыпалась прахом. Можно было бы найти и другую ворожею, но это не так-то просто, как может показаться. Они гроздьями на деревьях не висят. Да и веры в то, что это необходимо, не стало. Малуша умела убеждать.

– Я сделаю заговор. Но не на любовь, а на вещий сон. Если будет на то воля Макоши, ты увидишь во сне, что тебя ждет дальше, и сама решишь, что с этим делать.

Сама решишь… Геста устала решать, устала думать о том, что можно говорить, а что – нет. Устала заглядывать в глаза Драгомиру, пытаясь понять его мысли, и не видеть в них ничего, кроме безразличия. Она не хотела больше биться о стену – и как же хорошо было бы, чтобы всего несколько слов приворота решили все беды. Но Геста помедлила, перебирая в пальцах несобранные еще бусы, и кивнула:

– Хорошо, пусть будет заговор на сон.

Малуша облегченно улыбнулась – исчезла жесткость черт ее лица, глаза залучились участием. Она степенно села за стол, отодвинула разбросанное рукоделие и протянула руки Гесте навстречу. Та повернулась к ней и взяла ее вмиг потеплевшие ладони в свои.

– Повторяй за мной каждое слово, – таинственно прошептала Малуша. – Слушай внимательно! Не открывай глаз и ни в коем разе не смотри, что будет твориться вокруг.

Геста на миг засомневалась, но только снова кивнула и закрыла глаза по примеру Малуши. Ворожея помолчала, будто бы собираясь с духом, и речь ее полилась, точно воды великой Нейры:

«Пойду я в чисто поле, есть в поле белый кречет. Нелегко его найти, да легко увидеть. Перья его что солнце сияют, путь мой озаряют…»

Геста судорожно пыталась уловить каждое слово Малуши, боялась что-то упустить, не успеть произнести, но затем подхватила ритм заговора. Он затягивал в себя, как водоворот. Поплыли перед глазами бескрайние поля княжества, богатые, плодородные. Золотилась пшеница на юге и рожь – на севере. Слепил сочной зеленью овес, дурманил своим запахом вереск и колыхался от ветра, что гладил его ласковой невесомой рукой. Неслась камнем вниз белокрылая птица, но перед самой землей снова взмывала ввысь:

«Попрошу я белого кречета: слетал бы он в чисто поле, в сине море, в крутые горы, в темные леса, в зыбучие болота… И попросил бы он окаянную силу, чтобы дала она помощи, открыла завесу передо мной…»

Ветер за окном усилился, словно пытался выбить окна. Потухла сначала одна лучина, на столе, затем другая. Опрокинулся светец. Геста дернулась, пытаясь высвободиться, но натруженные пальцы Малуши крепко держали ее.

Тихие голоса – один, потом другой и третий – присоединились к звенящему в плотной тишине голосу Малуши. Гесте мерещилось, что за спиной кто-то стоит и сверлит ее назойливым взглядом. Вот-вот подойдет и опустит ледяную руку на плечо. Она чувствовала, как стены светлицы плывут, пропадая во тьме, и будто бы качается пол под ногами. Древние слова, сложенные сотни лет назад, повисали в воздухе, как парящие птицы.

«Слепа я, не вижу, да хочу увидеть… Узнать, что будет, что ждет меня… Жизнь ли, смерть ли, любовь иль ненависть, путь трудный или спокойствие…

Сел бы белый кречет на белу грудь да послал мне сон всевидящий. Как мать быстра Нейра бежит, как пески с песками споласкиваются, как кусты с кустами свиваются, травы с травами срастаются, так и я нашла бы во сне успокоение иль предостережение…

И пусть сон мой будет таким, каким есть, ни хуже, ни лучше…»

Геста не сразу поняла, что ворожея замолчала. Слова заговора впечатались в память, снова и снова обрывками вспыхивая в голове. Очередной порыв ветра взвыл за окном, и к нему присоединился далекий голос волка. По спине продрал озноб, и Геста вдруг отчетливо поняла: она пожалеет о том, что делает.

– Надеюсь, на этом все? – буднично осведомилась Малуша.

– Да… – очнувшись, прошептала Геста. – Можешь идти.

Она не слышала, как ворожея вышла из светлицы. За окном шумел ветер, снежинки мелкой крупой сыпались с неба и ударялись о стекло. Все лучины, что были в светлице, погасли – горел теперь только очаг. Холод пронимал до костей, будто Геста лежала в промозглой могиле. Она встала и поспешила вновь зажечь все огоньки. Свет неуверенно озарил комнату, и тени позднего вечера расползлись по углам. Казалось бы, что такого? Всего лишь заговор на сон. Но Геста еще долго ходила по светлице, и только потом поняла, что ни о чем не думает.

Она приказала стражнику позвать Тору и попросила ту остаться с ней ночевать. Смутный ужас охватывал ее. Так бывает, когда идешь по лесу перед закатом. Теряют четкость очертания, тускнеют цвета. И вокруг вроде тихо, но кажется, что из-за потемневших кустов на тебя вот-вот кинется волк, а то и вовсе какая-нибудь нечисть. Геста уже начала жалеть, что затеяла дело с ворожбой. Кому это поможет, да и стоило ли верить Малуше? Она, судя по россказням, ни с кем в доме не водила близкой дружбы. Другие девицы, бывало, сторонились ее и боялись лишний раз говорить о Хальвдане – лишь бы Малуша не услышала. Уж сколько лун прошло, а упоминание о расставании с воеводой все продолжало лишать ее спокойствия. И чего уж скрывать, виноватой в этом служанка считала Младу. Может, поэтому и помогла… Потому что почувствовала, что их с Гестой беды исходят от одной девицы.

Геста лежала в постели и озиралась по сторонам сквозь тьму. Что она наделала? Вдруг это обернется какой-то бедой? Не зря Малуша говорила про сговор с духами. Теперь казалось, что из каждого угла светлицы смотрят десятки глаз. Слова заговора до сих пор едва различимым шелестом звучали в ушах. Повторялись по кругу. Каждый случайный шорох или звук снаружи заставлял вздрагивать и вжиматься в подушки. Но усталость скоро взяла верх. Геста всего на миг закрыла глаза и внезапно, как это всегда бывает, провалилась в сон.

В далеке полыхал пожар…

Рыжее зарево поднималось над лесом, блекло и тонуло в ночной черноте. Небо над головой плыло и извивалось, закручивалось спиралью, словно хотело поглотить птицу. Отринув грядущую опасность, та летела вперед. Черные с серебром перья трепетали под потоками воздуха; хищница зорко высматривала добычу. А внизу было пусто, только лес плескался серо-зеленым морем, и плыл над ним запах гари.

Окруженный высокой стеной на холме стоял город. Вокруг него горели выселки. Между изб там метались люди, а кто-то уже был мертв: иссечен мечами или утыкан стрелами. Тянулись по дороге повозки с добром, которое выжившим удалось сберечь. Лишь безмятежно серебряная в свете луны река текла так же спокойно и огибала город, уходя вдаль насколько хватало глаз. Одинокие огоньки горели на стене, маленькие, жалкие – порыв ветра, и их не станет.

Птица снизилась, чтобы лучше разглядеть, чем можно поживиться. Падалью она брезговала – только если совсем уж в голодное время бралась за нее. Маленькие человечки, скучая, ходили туда-сюда между городских острогов и зябко ежились от холода. Надвигается зима. Снег тонким ковром уже рассыпан по земле, и тяжелые тучи скоро снова принесут снегопады с Севера.

Тонкий крик раздался в стороне, небольшая пичуга едва не врезалась в огромный бок хищницы, но успела увернуться. Белый кречет снежинкой на ветру метнулся в сторону, уходя от столкновения. Мелочь.

Птица слегка изменила наклон крыльев и снизилась снова. Окруженный еще одной стеной и длинными избами, над городом возвышался гранитный замок; лишь в одном окне его восточной башни горел мерцающий свет. Птица потеряла интерес к стражникам и направилась к дому. Примерилась и села. Острые когти заскребли по камню: хищница пыталась удержаться за небольшой выступ под окном. Едва умостив свою огромную тушу, она круглым глазом уставилась в окно.

На кровати лежал человек. Сон его был беспокоен. Светлые волосы прилипли ко лбу, покрытому испариной; одеяло сбилось на сторону, и огонек единственной зажженной лучины бросал на тело мужчины слабый свет.

Дверь в светлицу приоткрылась, и внутрь вошла девушка. Фигуру ее скрывал дорожный плащ, прихваченный металлической застежкой на плече, а лицо – капюшон. Зеленые глаза сверкнули из его тени в сторону окна – только ночь хорошо скрывала пернатого соглядатая. Девушка на мгновение замерла, разглядывая мужчину, медленно приблизилась и села на край кровати. Пола плаща соскользнула с серебристых ножен, висящих на поясе. Гостья сняла кожаную перчатку, слегка дотронулась до плеча спящего, затем убрала пряди с его лба. Мужчина вздрогнул и открыл глаза.

– Что же ты наделал, владыка?.. – прошептала девушка, но каждое ее слово долетало до слуха ночного охотника, словно она стояла рядом.

Князь сел, поднял руки и скинул с головы гостьи капюшон. Слабый свет озарил ее лицо.

– Млада… – без удивления произнес молодой правитель и провел пальцами по распущенным волосам, отливающим медью. – Я должен был. Должен.

Воительница мягко отклонила его руку и улыбнулась.

– Я больше не допущу беды, обещаю… – ее голос спокойно плыл в тишине. – Все будет хорошо.

– Я знаю, – князь неспешно дернул застежку ее плаща, и тот соскользнул на постель.

Правитель сверху вниз обвел ладонью плечо гостьи. Девушка медлила, разглядывая его лицо. Осторожно и тихо она вынула из ножен кинжал – князь не заметил.

С пронзительным криком птица рванулась вперед, сметая на пути перекрытие окна. Жалобно зазвенело стекло и осыпалось крупными осколками. Хищница тяжело опустилась на пол и взмахнула крыльями. Массивный дубовый стол у окна, словно разрубленный огромным топором, обрушился. Светец опрокинулся, потухла лучина. Холодный клинок тускло сверкнул в темноте, и под ребра птицы вонзилась боль.

Перехватило дыхание. Ночная мгла вокруг стала еще черней.

Геста вздрогнула и проснулась, не в силах совладать с бешеным сердцебиением. Ночная сорочка противно прилипла к телу. Тора зашевелилась на своей лавке, разбуженная криком.

– Девочка, что случилось? – ее обеспокоенный голос донесся из темноты.

Геста огляделась, еще не до конца понимая, где находится и что происходит. Ветер за окном стих. Луна щедро лила свет на пол. Послышались шаги Торы, и та села на кровать, примяв перину.

– Я же говорила тебе, что не надо обращаться к Малушке. Нагнала она на тебя кошмары…

Геста убрала от своего лица руку старухи, будто отмахнулась от насекомого.

– Я все видела… Все видела, Тора, – прошептала она, еще не сбросив с себя остатки сновидения.

– Что ты видела, девочка?

– Видела пожар. Драгомира. Младу в его покоях… Она убила меня. Я была витаром [25].

Глава 17

Вечер стремительно обратился ночью. В клети было темно: Млада не стала зажигать много лучин – не хотелось. Она сидела на лавке, поджав под себя ногу, и крутила в руке плоский кинжал, которым едва не убили князя. Узкое короткое лезвие походило на копье и переходило в рукоять, обмотанную тонкими полосками кожи. Млада хорошо знала такие клинки. Их удобно прятать в потайных складках одежды – так, что даже стража не способна обнаружить. Они не могут принадлежать тому, кто случайно стал убийцей. Да и метал их тот мужик очень уж умело. Без промедлений. Его лицо не было знакомо Младе, но она и так чуяла, что он, скорей всего, арияш.

А раз так, то людям Вигена придется туго: допрос будет долгим, если не бесполезным. Стоило бы помочь им, но лучше лишний раз не подступать к той черте, за которой Младу раскроют, и не высовываться.

Млада, примериваясь, взвесила кинжал в ладони, развернула пальцами и метнула в дверь. Потом второй. И третий. Они глухо звякнули, воткнувшись ровнехонько рядом друг с другом; из доски вылетела маленькая щепка. Внимательно осмотрев свою руку, как что-то чужеродное, Млада усмехнулась. Сколько лун она не пользовалась метательным оружием? Слишком мало, чтобы тело забыло намертво вплавленные в него навыки. Наставник учил верным ударам, которые даже издалека пробивают человеку основание черепа, шею или грудь. Жертва тогда умирает быстро, не успев испугаться. Теперь хотелось думать, что на всех, кого настигли кинжалы, пущенные рукой Млады, и правда была вина, о которой говорили заказчики.

Сейчас правые и виноватые вдруг поменялись местами. Арияш угрожал человеку, которого Млада должна защищать. Пусть даже временно.

Похоже, вельдский жрец хотел избежать открытого боя. Подослать убийцу – дело недостойное воина, да только это мало кого волнует. Говорят, мол, на войне все средства хороши. Но могло ли случиться так, что зелье на клинке всего лишь померещилось? Только один человек способен был развеять или подтвердить сомнения. Если не вздумает врать.

Млада послала за Роглом давненько, но он то ли упрямился, то ли почувствовал подвох и не хотел идти. Сразу нужно было понять, что вельдчонок не так простодушен и открыт, как кажется. Собственная доверчивость теперь казалась Младе верхом глупости и неосмотрительности. А ведь она защищала Рогла, выгораживала, угрожала отрокам, чтобы те не сболтнули сотникам чего лишнего. Хотела понаблюдать за ним сама, но, знать, все равно что-то проглядела.

Рогл наконец осторожно поскребся в дверь и заглянул внутрь, опасливо покосившись на торчащие в ней кинжалы.

– Проходи, – кивнула Млада, – и кинжалы вынь.

Мальчишка аккуратно выдернул клинки из досок и протянул на раскрытой ладони, но Млада покачала головой.

– Скажи, они отравлены зельем твоего отца? – невольно в голосе прорезалась злоба.

Доверие к Роглу, которое Млада почти насильно взрастила в своей душе – а иначе как день за днем вразумлять и тренировать его? – снова исчезло. Как посаженный в клетку зверь, что долго ждал возможности для побега. Теперь вельдчонок казался ей таким же незнакомым и подозрительным, как в первый день. Что если он появился в детинце лишь ради того, чтобы в нужное время передать отравленное оружие убийце? Или подсказать подходящий случай для нападения? И как долго он собирался водить всех за нос своим невинным видом?

Сейчас, глядя на Рогла, Млада снова отчетливо видела резкие черты лица, к которым глаз успел привыкнуть, темные прямые волосы и заостренный нос его отца. Он – вельд, и проклятая кровь рано или поздно должна была дать о себе знать. Почему бы не сегодня?

Рогл, сдвинув брови, сосредоточенно рассматривал один кинжал за другим и медлил, словно боялся того, что нужно было сказать. На его лице отразилась мимолетная паника.

– Да, похоже, оно, – он поднял вопросительный взгляд. – Откуда это здесь?

– Одним из них сегодня хотели убить князя. Другим – ранили Навоя. А третьим чуть не вспороли мне бок. Или ты не слыхал? – Млада, уперевшись локтями в колени, сомкнула пальцы в замок, продолжая изучать Рогла. И с каждым мгновением он все больше съеживался под ее взглядом. – Я думала, ты мне расскажешь, откуда они здесь.

– Я не знаю, – замотал парень головой. – Правда, не знаю!

– Ох, наверное, и тяжко тебе жить, когда ничего не знаешь. Ни про кинжалы, ни про колдовство, которым ты чуть не ухайдокал Юрско… Знать, все-таки надо рассказать сотникам.

– Я пробовал колдовать потом… – перебирая в руках кинжалы, пробормотал вельд. – Чтобы понять. Ничего не вышло. Я не знаю, что это было! Я ведь говорил тебе!..

Млада резко поднялась с места, и Рогл едва заметно осел, как прихлопнутое сверху тесто. Казалось, он еле удерживается от того, чтобы дать стрекача. Если не виноват, ему нечего бояться. Только, прожив некоторое время в детинце, он наверняка уразумел, что любого повода будет достаточно, чтобы его убили. Предостережения Бажана на сей счет были ясны.

Забрав кинжалы у мальчишки, Млада прошлась по комнате, якобы размышляя. Она поворачивала лезвие то одного, то другого так и эдак, наблюдала, как свет вяло пробегает по граням, обрисовывает плетение кожаных ремней на рукояти. Рогл за спиной даже, кажется, перестал дышать. Его взгляд ощупывал, испуганно, осторожно. Будто вельд хотел по движениям Млады понять, что его ждет.

Она развернулась и снова метнула кинжал в дверь. Тот сверкнул на волоске от лица Рогла и вонзился в щербатую доску. Парень вздрогнул, замер, как вбитый в пол гвоздь. Млада подошла и, обхватив его за шею под затылком, посмотрела в глаза. Черные, таящие в глубине то ли страх, то ли ненависть – так сразу и не поймешь. Слишком уж часто эти чувства переплетаются и сопровождают друг друга.

Рогл отважно выдержал ее взгляд, но в следующий миг, закусив губу, опустил голову. Внутри колыхнулась тошнотворная волна отвращения к нему и ко всему его племени, даже желудок будто бы вздрогнул.

– Ты понял, насколько быстро я могу тебя убить? Как комара прихлопнуть – даже проще, – Млада крепче стиснула пальцы, удерживающие Рогла. От боли он вжал голову в плечи.

– Я не знаю, откуда они здесь! – повторил вельд, повышая голос, и рванулся из хватки.

Млада отпустила его, и тот, сделав два шага назад, чуть не повалился на пол.

– Правда, – гораздо тише проговорил Рогл, потирая шею, – не знаю…

– Ты порядком меня утомил.

Приблизившись, Млада угрожающе провела пальцами по ножнам скрамасакса, но остановилась, услышав за дверью звуки суматохи. Несколько человек пробежали мимо, побрякивая оружием и неразборчиво разговаривая на ходу. Вслед им прогрохотал голос начальника стражи: «Олухи! Вот же олухи, пожри вас Пекло!»

Млада выглянула из клети. В конце коридора мелькала спина Вигена. Он шел, то на пядь доставая из ножен клинок, то резко вкладывая его обратно. Видно, в очередной раз за этот день случилось что-то из ряда вон.

– Останься здесь, – бросила Млада Роглу и вышла.

Она быстро догнала начальника стражи и постаралась приноровиться к его шагу. Виген одарил ее лишь беглым взглядом.

– Что случилось? – выдохнула Млада.

Она едва не налетела на бегущего навстречу часового и, отшатнувшись, толкнула начальника стражи плечом. Тот ругнулся и в очередной раз схватился за рукоять меча, но доставать его не стал.

– Тот селянин, что хотел убить Драгомира, сбежал. Зарезал троих здоровенных стражников, как поросей, и смылся!

Млада громко хмыкнула. Селянин. Да какой обычный деревенский мужик пронесет оружие в чертог так, что никто ничего и не поймет? Он говорил скорбные речи, неловко шарахался, чтобы усыпить бдительность гридней. И время-то, чтобы зайти, выбрал самое подходящее – когда все вокруг устанут. А теперь сбежал по дороге в темницу. Потому и не удивительно, что он был так спокоен, когда его скрутили. За такую неосмотрительность гридни, которые проворонили арияш, дорого поплатились бы. Если бы уже не были мертвы.

Млада помолчала, раздумывая, стоит ли говорить об этом с Вигеном, и решила, что указывать на ошибки начальнику стражи – дело неблагодарное и сулящее расплату за нахальство. Однажды Хальвдан уже дал ей это понять. Да и к тому же познания, не свойственные девице, чего доброго заставят Вигена вспомнить о своем к ней недоверии.

– Что теперь будете делать? – осведомилась Млада, едва не скачками поспевая за ускорившим шаг Вигеном.

– Искать, – сквозь зубы проговорил тот. – Я с него, паскуды, живьем шкуру сдеру.

– А не поздно ловить? Он, кажется, знал, что делал.

– Ворота детинца уже давно закрыты. Никуда не денется. Будь он даже арияш.

Догадался, значит.

– Арияш? – прикинулась Млада дурочкой.

Виген снисходительно покосился на нее, но ничего отвечать не стал.

Вместе они вышли во двор, тут и там освещаемый факелами в руках снующих кругом стражников и гридней. Беспокойные огни метались вдоль стены и на ней, между изб и в провале арки. Млада, озираясь, тенью ходила за Вигеном, но чем дольше тянулись бесполезные поиски, тем больше убеждалась, что убийцы здесь нет. Она остановилась, взглядом измерила высоту стены и, отринув эту возможность, как сомнительную, еще раз оглядела двор. Знать бы только, как сбежал арияш…

А как убегала бы она сама?

Вдалеке слышались раздраженные окрики Вигена. Хлопали под порывами ветра двери. Что-то бренчало и гремело, будто стражники проверяли даже котелки в поварне. К поискам присоединились кмети – они прочесывали яблоневый сад и капище. Но время уходило. Сыпал снег, погребая под собой любые следы. Млада, глядя под ноги, замерла, представив, что стала бы делать, встань перед ней необходимость скрыться из детинца с закрытыми воротами и нашпигованной стражей стеной. Она медленно гладила ладонью оголовье Призрака, чувствуя неровности узоров.

Догадка сверкнула в голове, как луч выглянувшего из-за облаков солнца, и Млада спешно покинула двор.

Она обошла дружинные избы, сняла на ходу факел со стены одной из них, снова повернула за конюшней и остановилась возле узкого колодца, закрытого толстой кованой решеткой. Он вел в городскую канализацию. Млада обратила на него внимание, как только пришла в детинец, и расспросила Медведя, отметив про себя, что в строительство города было вложено изрядно сил. Не каждая столица даже на просвещенном западе может похвастаться канализацией. Но без нее детинец с таким количеством жителей рисковал бы превратиться в одну сплошную выгребную яму. Дождевая и талая вода с мощенных бревнами улиц тоже стекала туда через нарочно прорытые в земле отверстия, а потом попадала в ров на северо-востоке.

Поговаривали, что при случае эти каналы могли приспособить как тайные ходы при осаде города. Что ж – тоже разумно. Вот только сейчас это послужило отнюдь не благу.

Млада удовлетворенно ухмыльнулась, заметив вокруг колодца свежие, только слегка припорошенные снегом следы. По их размеру можно было догадаться: ходил здесь мужчина. Возможно, стражник. Но если бы хоть кто-то из них догадался, что убийца мог скрыться через колодец, его уже давно проверили бы.

Своим знанием делиться Млада вовсе не собиралась. Думается, остальные только будут мешаться. А пойманный арияш может и сболтнуть чего лишнего посторонним ушам.

Она дернула решетку, закрывающую колодец сверху, в надежде на то, что ошиблась, и тихо выругалась, когда та легко сдвинулась. Видно, до сей поры горький опыт не научил Вигена, что решетка должна быть закрыта всегда. Мало ли, какой лихой человек прознает, куда можно попасть таким путем и куда скрыться, чтобы не нашли.

Сильнее сдвинув решетку и продолжая одной рукой держать факел, Млада стала спускаться в колодец. Она едва могла ухватиться за осклизлые ступени, вырубленные прямо в каменной кладке. Оторвать бы голову тому, кто сделал их такими опасными! Так запросто можно свернуть себе шею. Наконец ступени закончились. Млада спрыгнула на скользкую землю и обвела факелом вокруг себя: влево уходил неширокий, в полсажени, проход. Из него душным плотным потоком вытекало зловоние. Млада поморщилась, вдыхая и выдыхая как можно более коротко и скупо: нужно было бы чем-то закрыть нос и рот, но она не захватила с собой никакой тряпицы.

По вымощенной камнем канаве текла вязкая жижа городских стоков. Она лениво колыхалась и масляно переливалась в свете факела. Сложенные из бревен лиственницы стены были влажными и позеленевшими от сырости. Млада сглотнула подступивший к горлу противный комок и осторожно двинулась вперед, временами прижимая к носу ладонь. Оказалось, здесь можно идти в полный рост, но более высокому человеку пришлось бы нагнуться. Смешанная с нечистотами вода после первых двух шагов захлюпала в сапогах – придется их выбросить.

Млада по привычке двигалась бесшумно. Под ногами не слышалось плеска воды, лишь тихо потрескивало пламя факела; хорошо было бы его потушить, но тогда здесь ни зги не разглядишь. Где-то капала вода, с писком мимо пронеслись несколько жирных крыс – и исчезли в непроглядной тьме противоположного конца канала.

Внезапно ход разветвился, и Млада остановилась в раздумье. Проклятье. Две совершенно одинаковые червоточины молча и безразлично взирали на нее, словно пустые глазницы. Скорей всего, оба канала снова сходятся где-то впереди. Но кто знает, какой из двух длиннее – так можно обойти весь город, пока арияш преспокойно выйдет у рва, а там ищи ветра в поле. Наверху приглушенно шумел Кирият, переговаривались люди, гремели по мостовой редкие повозки. Горожане спешили по домам к вечере. А вот Младе от одной мысли о еде становилось тошно: казалось, она вся насквозь успела пропитаться запахом нечистот.

Она припомнила свой путь по каналу: получалось, больше всего на кратчайший походил левый. Что ж, была не была.

Более не медля, Млада двинулась по нему. Приноровившись идти по заполненной жижей канаве, она все ускоряла шаг и уже минула очередное боковое ответвление, куда можно было заползти только на карачках, как в глубине его померещился отсвет факела. Млада резко развернулась и, согнувшись в три погибели, полезла туда. Благо, ход, соединяющий два канала, оказался коротким. Скоро за очередным изгибом на блестящих стенах снова мелькнуло размытое отражение огня.

Сомнений больше не осталось.

Выждав пару мгновений, Млада медленно опустила факел в воду, и тот с шипением потух. Запах дыма на время перебил резкую вонь стоков. Легкое эхо пронеслось под сводами. Арияш мог его услышать, но значения это больше не имело. Все вокруг поглотила кромешная темнота.

Млада постояла еще немного, давая глазам привыкнуть, и снова пустилась вслед за беглецом. Поначалу казалось, она ошиблась и зрение, обманутое прихотливой игрой света на стенах, подвело ее. Но тут впереди послышался тихий плеск и мелькнула перед поворотом тень, подсвеченная пламенем. Млада пошла быстрее и наконец увидела того самого наемника. Он шел решительно, не оборачиваясь и не останавливаясь, словно был уверен, что его не преследуют. Да и верно: пустись сейчас стражники в погоню, поймать его уже не успели бы.

Млада достала из-за пояса отравленный кинжал, зажала его между пальцев, как для броска. Внутри, словно корка льда по замерзающей воде, разбегались спокойствие и мрачная решимость. Даже сердце будто бы стало биться чуть тише.

Дальше она шла, не таясь, достигнув такого состояния духа, когда люди вокруг напрочь перестают ее замечать. Вот и арияш, обученный убийца, которому положено быть внимательным и замечать любые мелочи, шорохи и случайные тени, ни разу не обернулся – а между тем Млада почти дышала ему в затылок. Длилось это недолго, и она рванула беглеца за локоть.

Тот оглянулся и тут же получил удар в челюсть. Его развернуло, а Млада помогла ему окончательно потерять равновесие – толкнула в плечо. Арияш зацепился одной ногой за другую и рухнул на колени. Факел вывалился из его разжатых пальцев, но, упав на каменный выступ, не потух: зашипел, плюнул искрами и продолжил гореть. Млада пинком в спину опрокинула убийцу лицом в нечистоты. Тот попытался вскочить, но она села сверху и, уперевшись ладонью ему в затылок, надавила, не позволяя поднять голову. Взяла за волосы, дернула на себя, но только арияш отдышался, снова окунула в канал.

Наемник бился все отчаяннее, размахивая руками и стараясь перевернуться – пришлось сильнее сжать его коленями. Она отмерила пленнику время, достаточное ровно для того, чтобы тот не задохнулся. Его спина вздрогнула, как если бы он наконец глотнул вонючей жижи – лишь тогда Млада встала и за шиворот подняла его на ноги. Блестящий клинок просвистел на расстоянии ладони от ее живота. Удар вышел неуклюжим. Арияш тут же закашлялся, снова падая на колени.

Млада пнула его по запястью – кинжал копьем вылетел из ладони беглеца и потонул на дне канавы. Но стоило вновь потянуться к плечу наемника, как он рыбиной вывернулся из захвата. Попытался пнуть Младу в колено, но она отшатнулась к стене. В тесном для двоих проходе было не развернуться. Арияш все же схватил ее за рукав. Она, продлив его движение, качнулась вниз и вбок. Наемник невольно последовал за ней. Млада высвободилась, вцепилась в его ворот и сильным толчком прижала к противоположной стене. Тот дернулся, но тут же увидел приставленный к горлу черненый кинжал.

– Узнаешь? – Млада скривила губы в подобии усмешки. – Твое добро, – и добавила: – Подними руки так, чтобы я видела. Еще раз шевельнешься – пожалеешь, что не дождался казни.

Арияш медленно поднял руки; с его бороды на грудь падали мутные капли, внимательные карие глаза мерцали в дрожащем свете, разглядывая Младу. Она обшарила наемника, один за другим уверенно вынимая из складок одежды небольшие плоские кинжалы: такие же, как тот, что она держала у его шеи. Все клинки с плеском пропали под водой. Покончив с разоружением убийцы, Млада стиснула пальцами его шею и направила в глаз отравленное острие.

– Говори, кто тебя послал!

– С чего вдруг? – голос наемника звучал совершенно безразлично.

– А с того, что я этим самым кинжалом сделаю из тебя корм для крыс, – Млада приблизила острие к его зрачку. – Причем ты останешься жив, пока я не сниму с тебя последний клочок кожи.

– Я не боюсь боли, – пожал плечами пленник.

– Это смотря какая боль, – Млада улыбнулась и сильнее вжала его в стену. – Да и что ты знаешь о ней?

– А ты, хочешь сказать, много знаешь? – арияш усмехнулся, прищурившись. – Ты такая же убийца, как и я. Нам, красотуля, до чужих страданий дела нет. Мы только выполняем свою работу и получаем за нее неплохие деньжата. Али скажешь, не так?

Его слова полоснули по груди разогретым кнутом. Словно память тела потускнела за время жизни в детинце, а теперь кто-то небрежным жестом стер с нее пыль. Хоть Млада предпочла бы никогда больше не вспоминать то, что закончилось много лун назад.

Не вспоминать светлую и просторную обитель Ворона, где нашлось место и подземельям, которые – кому расскажи – никак не вязались с этим поистине благословенным местом. Над ними росли густые сады с оливами, раскинувшими кроны по ветру, персиками и каштанами; в небольшом пруду плескались карпы, отражая блестящей чешуей лучи солнца. Посреди буйно цветущего и сладко пахнущего оазиса прятался высокий дом из известняка. И, глядя на него, кто бы сказал, что перед тем, как добраться сюда, нужно пройти неисчислимые версты через степь. Через пески северной Диархавены. Одолеть ослепительный и мертвый солончак Угай-Арха. Сотню раз взмолиться о смерти. И сотню раз прогнать ее.

Но, выжив и попав наконец к Мастеру, любой после первой ошибки помышлял бы о смерти вновь. В каменных клетушках подземелья Ворон хранил много приспособлений для наказания нерадивых учеников. Но, несмотря на это, там всегда было тихо. Так, что слышалось шебуршание мышей за стенкой. Либо ты терпишь и молчишь, либо выметаешься и подыхаешь на обратном пути.

Много раз за два проведенных у Ворона лета Младе хотелось умереть. Он калечил и заживлял раны, а затем снова калечил. Будто рвал на куски. Казалось, ему невозможно угодить. За каждый промах, за каждую ошибку, неправильно выполненное движение Млада расплачивалась болью. Эти ощущения заполняли тело до самых кончиков пальцев, перемешивались со страхом, застывали внутри, скручивая нутро. А потом в какой-то миг разом превратились в безразличие и со временем почти стерлись из памяти. Забывать Ворон тоже учил хорошо. Лишь в голове иногда всплывало его любимое напутствие:

«Только через боль ты поймешь смерть. А поняв – научишься убивать без сожаления».

Млада вдохнула и моргнула: вокруг снова был полутемный канал, оба конца которого терялись во мраке. Снова ворочался в ноздрях сладковатый запах гниения. Падали на перчатку капли с бороды арияш и стекали ему на изгвазданный кожух.

– Я знаю о боли достаточно, чтобы заставить тебя молить о смерти. И не стану цацкаться с тобой, как стража.

Наемник хмыкнул, еще внимательнее вглядываясь в ее лицо – и в следующий миг помрачнел. Его мышцы напряглись, будто он осознал, что может его ждать, и приготовился бросить все силы на побег.

– Не ожидал, что повстречаю на службе у кириятского князя грюмнерэ. Большая редкость, – пытаясь не показывать мелькнувшей в глазах опаски, проговорил он.

– Тебе не повезло. Я все еще жду ответа.

– Мне нет резона что-то говорить, красотуля, – снова хамовито ощерился наемник. – И я бы на твоем месте не совал нос куда не надо.

– Нынче я не арияш.

Убийца громко рассмеялся. И вдруг резко замолк.

– Так не бывает, – задушевно проговорил он шепотом. – Особенно у чокнутых ублюдков грюмнерэ. К тому же… За нами всеми следят. Они все видят, красотуля. Да-да. И чуть что возьмут за жабры – не вздохнешь.

Арияш указал взглядом в потолок, будто в этот самый миг кто-то мог за ними наблюдать. Млада опустила руку с кинжалом, и разжала пальцы на шее пленника. Тот, передумав говорить что-то еще, удивленно взглянул на нее и расслабился. На губах даже промелькнула улыбка.

– Знаешь, правда твоя… – согласилась Млада.

Она попробовала пальцем острие кинжала, дожидаясь, пока арияш, растерянный от внезапного освобождения, поправит одежду. И как только он выпрямился, воткнула клинок в бревно у его виска. Достала второй. Пнула коленом опешившего наемника в пах – тот охнул, закатывая глаза и вмиг багровея. Согнуться пополам Млада ему не дала: схватила за запястье и, прижав к стене, вонзила в него кинжал. Хрустнуло сухожилие. От оглушительного крика содрогнулись своды канализации. Из темноты выбежала вспугнутая стайка крыс и с суматошным визгом унеслась прочь.

– Ах ты, су-у… – снова обретя дыхание, взвыл арияш, но тут же получил удар кулаком по зубам.

– Говори по делу, пока есть чем, – заботливо придерживая его подбородок, прошептала Млада и медленно повернула клинок в запястье. Вынула, позволяя наемнику сползти по стене, держась за окровавленную руку. – Яд, который попал в твою кровь, медленно убьет тебя за пару дней. Ты не найдешь противоядия. Оно есть только у меня. Если расскажешь все – я позволю тебе выжить и уйти.

Арияш некоторое время сидел, зажмурившись и отрывисто ловя ртом воздух. Он начал было клониться вбок, но Млада удержала его за грудки и усадила прямо. Еще не хватало, чтобы потерял сознание.

– Что, так и будешь молчать? Или тебе вторую руку укоротить? – она пнула наемника в бедро, подгоняя. – Или еще чего?

Тот открыл глаза с расширенными то ли от полумрака, то ли от боли зрачками. Неприкрытый страх и страдание исказили еще недавно самоуверенное лицо. Похоже, зря он хорохорился. Вон как побледнел. Ткни ножом еще раз – дух испустит чего доброго.

– Хорошо. Будь ты проклята… Я скажу, – голос наемника дрожал, прерываясь громким неровным дыханием. Он застонал сквозь зубы, косясь на раненое запястье.

– Слушаю.

– Этот мужик… Он встретил меня в Елоге. Дал кинжалы… И сказал… Сказал, что я должен попасть в князя Кирията. Только попасть… Не убить, – арияш перевел дух, осторожно ощупывая пострадавшую руку. – Свое оружие использовать запретил. И имени не назвал. Дал кошель с деньгами… Сказал, что это половина. Вторая будет после выполнения…

– Как он выглядел? – Млада подбросила заляпанный кровью кинжал.

Пленник проследил, как тот подлетел в воздух и снова упал в ее ладонь, облизнул пересохшие губы.

– По одежде сразу видно – знатный. Хоть и скрыть хотел. И держится так… Невысокий. Ниже тебя. Кудрявый… С рыжа. И веснушки по лицу.

Млада думала, что это будет Зорен, но призадумалась, не угадав в описанном человеке никого из знакомых. Похоже, у князя врагов предостаточно – кто бы мог подумать. И кому же нужно было просто попасть в князя, не убив его? Да и спутаться с вельдами. Что за дикие козни?

– Что он еще тебе сказал?

– Сказал надеть одежду племени. Как их… – арияш мучительно сморщился, пытаясь вспомнить. – Древнеров. Да. Мы должны были снова встретиться в Елоге… Через седмицу.

– Это все?

Наемник закивал и уставился с надеждой. Кровь из раны уже залила ему другую руку и весь кожух. Млада прошла мимо него туда и обратно, не покидая пятна света от факела. Через Елогу со дня на день должен был проезжать Хальвдан. Если успеть ему сообщить, то, возможно, заказчика удастся поймать. Только для начала понять бы, кто это. Может, старшины или сам князь узнают рыжего кудрявого мужика, особенно если тот из знатных?

– Ты говорила о противоядии, – напомнил о себе арияш.

Млада обернулась и дернула плечом.

– Я соврала.

Наемник, кажется, на миг перестал дышать и баюкать раненую руку. Расширенными от поразившего его ужаса глазами он окинул Младу с головы до ног и сделался прямее оглобли. Точно обезумев, убийца вскочил на ноги и бросился бежать, разбрызгивая канализационные нечистоты. Несколько раз, поскользнувшись, едва не распластался в канаве: страх и боль могут даже арияш лишить присущей им грации и легкости. Млада проводила его отрешенным взглядом. Неужели на пороге смерти и она выглядела бы такой же жалкой? Достойной лишь того, чтобы ее раздавили, как тлю. Странно.

Дав беглецу отдалиться, она еще раз подбросила кинжал и, поймав, метнула ему в спину. Тот воткнулся арияш между лопаток по самую рукоять. Наемник остановился и резко упал на колени, потеряв контроль над телом. Дрожащей рукой он попытался дотянуться до поразившего его клинка, но едва смог поднять ее. Скоро боль в пробитом хребте не позволит ему даже дышать, онемеют руки и ноги. Такой человек похож на соломенную куклу с живыми глазами, которые беспомощно взирают на мир.

Млада подошла, вынула кинжал и обхватила арияш за подбородок, не давая упасть. Наемник запрокинул голову, встречаясь с ней взглядом. Отчаяние, боль, сожаление о загубленной так рано жизни – все отразилось в нем, словно у самого обычного человека, нежданно встретившего свою смерть. От зверя в лесу на охоте, от упавшего во время бури дерева, от разбойников или от сбесившейся лошади.

Но он не человек… Никто из арияш не человек.

Млада крепче зажала кинжал в кулаке и одним взмахом перерезала наемнику горло. Издав булькающий хрип, тот повалился в канал. Бурая вода густо окрасилась багровыми разводами. Млада пару мгновений постояла над трупом убийцы, подняла вяло чадящий у стены факел и повернула назад, к выходу из канализации.

Внутри было пусто. Будто кто-то огромным черпаком вынул все, чем наполнилась душа за время жизни в детинце. Остался только холод, ноющая дыра и тихий голос, уверяющий, что Младе здесь не место. Подобное опустошение она чувствовала каждый раз, как выполняла заказ. И надеялась, что хотя бы, покуда находится в дружине, не придется убивать кого-то, кроме вельдов. Но судьба вновь толкнула ее на старую, хорошо проторенную дорогу. И сейчас Млада чувствовала себя не менее мертвой, чем оставшийся позади арияш. Но по-другому нельзя. Иначе выдуманные призраки убитых людей начнут навещать по ночам. Пока удавалось этого избегать и спать спокойно. Однако сейчас казалось, что убитый наемник следует по пятам в наползающей со спины темноте канала.

Почти на ощупь Млада поднялась из колодца и с облегчением вдохнула свежий, а оттого пьянящий воздух. Затем вернулась во двор в надежде обнаружить Вигена, но там было пусто. Снег уже запорошил следы стражников и кметей, что ходили тут недавно. Еще немного постояв, исступленно наслаждаясь легким морозом, Млада отправилась в дом.

Сначала она решила пойти к Вигену, но того в замке не оказалось. Значит, придется, несмотря на поздний час, навестить князя. На лестнице Млада второпях едва не налетела на служанку; та поморщилась и спешно отошла в сторону, учуяв исходящий от нее смрад. Да, перед тем, как идти к Драгомиру, стоило бы переодеться, но время не терпит.

Млада поднялась на княжеский ярус башни и прошла к двери покоев, явственно чувствуя, как вода до сих пор хлюпает в сапогах. На полу оставались мокрые следы от подошв. Гридни с недоуменным возмущением воззрились на нее; один не выдержал и поднес руку к лицу, прикрывая нос.

– Что уставились? – разозлившись, рявкнула Млада. – Мне немедля нужно к князю.

Стражники переглянулись. Один тут же скрылся за дверью, а другой с брезгливостью стал разглядывать Младу, перемазанную в нечистотах и крови. Она постаралась не обращать внимания на такое нахальство. Его напарник скоро вернулся и, открыв дверь, буркнул:

– Проходи.

С виду Драгомир вовсе и не готовился ко сну, несмотря на глубокую ночь. На его столе горели несколько лучин, валялись исписанные листы пергамента, один из них прижимал вытянутый кувшин. Князь держал в руке пустой кубок и сосредоточенно читал, но как только Млада остановилась перед ним, нахмурился и поднял на нее глаза.

– Изволь сказать, откуда ты только что вылезла, – он осуждающе осмотрел ее одежду. – И зачем пришла? Разве ты не должна сейчас быть на улицах города с другими гриднями и искать убийцу?

Млада невольно запахнулась в плащ.

– По поводу него я здесь.

Драгомир откинулся на спинку кресла и тихо стукнул кубком о стол, заглянув в него. Млада продолжила:

– Гридни его не найдут. – Князь подался вперед. И слов не требовалось, чтобы понять, что он ждет разъяснений. – Он хотел скрыться из города по канализации. Я догнала его. И… допросила. Он сказал, что через седмицу должен был встретиться с тем, кто оплатил… нападение на тебя.

– Ты хотела сказать, мое убийство? – князь усмехнулся.

– Нет. Тебя не собирались убивать. Только ранить.

– Впрочем, этого оказалось бы достаточно. Ведь кинжалы отравлены зельем вельдов?

– Да, Рогл подтвердил.

– Ты знаешь, что сейчас Навой умирает? Прямо в этот самый миг? – Драгомир встал и, обойдя стол, остановился перед Младой. – Лерх ничего не может сделать. Все его снадобья бесполезны.

Та опустила голову и вперилась в прожилки на дощатом полу. Князь помолчал, глядя в сторону.

– Проклятье! Я лишаюсь самых толковых воинов. И вынужден наблюдать, как лучший сотник умирает от ничтожной царапины! – он сжал пальцы на поясе с оружием, который так и не снял после приема просителей. – Где убийца? Ты передала его страже?

На этот вопрос Младе меньше всего хотелось отвечать.

– Он мертв, – она спешно добавила, заметив гневный взгляд Драгомира: – Но он успел описать мне того, кто хотел тебя убить. Нужно отправить голубя. Или гонца. Хальвдан в Елоге еще сможет перехватить заказчика.

– Хорошо, – проговорил князь тоном, который дал понять, что ничего хорошего в этом нет. – Посмотри на меня. – Млада, испытывая странную робость, подняла голову. Колыхаясь, от правителя исходили волны нарастающего гнева. Она даже как будто видела их цвет: ярко-алый. Как отблески заката на облаках перед холодной ночью. Однако голос князя остался спокойным, хоть и подрагивающим от звучащей в нем угрозы: – Я хочу, чтобы ты запомнила кое-что, Млада. Еще раз ты посмеешь принять такое решение без ведома Вигена или воевод – и в лучшем случае пойдешь в поварню мыть горшки. В худшем – уйдешь из детинца. Ты должна была передать убийцу начальнику стражи. Может, он соврал тебе? Утаил что-то? А ты убила его. И мы можем никогда не найти предателя.

Млада едва удержалась от того, чтобы снова не отвести взгляда. Не потому, что ей было совестно за свой поступок – он был единственно возможным. А потому, что боялась, будто в ее глазах Драгомир прочтет его причину. Арияш не нужен был Младе живым – ведь он знал, кто она.

– Просто выслушай, княже, что я узнала.

Князь сжал губы в тонкую линию и отвернулся, сложив руки за спиной. Вся его поза, однако, говорила о том, что он готов слушать. Млада передала ему сбивчивый рассказ убийцы. Описала наружность заказчика и повторила просьбу скорее отправить весть Хальвдану. Драгомир все это время молчал и ни единым движением не выдал, понял он, кто предатель, или нет. Только когда Млада замолчала, он слегка повернул голову и проронил:

– Спасибо. Можешь идти.

Млада, не веря, что не будет больше приказов и распоряжений, постояла еще немного. Только, похоже, своими планами Драгомир с ней делиться не собирался. Это смутно беспокоило. Но она не стала задавать лишних вопросов и, тихо пожелав правителю доброй ночи, ушла.

В своей клети Млада зажгла лучину и, обернувшись, выругалась от неожиданности, когда увидела, что на бывшей лавке Раски, поджав ноги к груди, спит Рогл. Ну конечно, она же приказала ему ждать здесь. Вот он и ждал. А она забыла.

Млада подошла к вельдчонку и потрясла его за плечо.

– Вставай. Иди к себе.

Рогл что-то невнятно пробормотал, но потом поморщился и открыл глаза.

– Чем это так воняет? – он сел и зажал нос.

– Это я.

Не убирая ладони от лица, мальчишка внимательно оглядел ее.

– Почему ты в крови?!

Млада раздраженно сняла испачканный плащ и бросила его на пол.

– Твое-то какое дело, – буркнула она. – Иди к себе!

Рогл без возражений вскочил и выбежал из клети.

Млада вздохнула. Погоня за арияш, а больше всего – короткий, но тяжелый разговор с Драгомиром, словно отняли у нее все силы. Она вяло осмотрела свои руки, перемазанные в крови арияш, и с омерзением сдернула перчатки.

Большую часть жизни она в чьей-то крови, и ей вовек не отмыться.

Млада принесла в комнату несколько ведер горячей воды с поварни, налила в глубокий ушат и разделась. Теплые струи, приятно щекоча кожу, стекали по телу, смывали пот и канализационную грязь. Но не смогли смыть незнакомого чувства брезгливости. На глаза постоянно попадались маленькие, как от порезов осколками стекла, шрамы. Кто не знал о них, вряд ли заметил бы: Песчаный Ворон такой же хороший лекарь, как и живодер. Но Млада о них знала и помнила каждое мгновение, когда они появились.

Шрамы тоже не смыть, как и воспоминания, как бы она ни старалась.

А теперь еще и труп арияш, которого она не должна была убивать, лежал в канализации, и его, возможно, уже начали есть крысы. Она правда не могла поступить иначе или просто следовала велению тела? Стало еще более гадко от самой себя. Оказывается, отвыкнуть от своего ремесла легко. Для этого потребовались всего лишь пара лун времени и несколько сотен человек вокруг, считающих ее соратником и другом. Однако от стези грюмнерэ не спрячешься. Она словно въелась в кожу, как сажа.

К тому же теперь придется быть еще осторожнее. Слухи поползут по детинцу и городу, лишь тело арияш достанут из канализации; глазом не успеешь моргнуть, как они достигнут Аривана. А там и управителя Гильдии. Грюмнерэ тоже есть чего бояться, тем более сейчас Млада была как никогда уязвима: всегда на виду среди кучи народа.

Она нарушила правила, убив другого арияш без его вины. Но Кодекс расставит все по местам – и скоро за ней придут.

Глава 18

Мужики из Западных сотен толклись у длинного дома посадника, угрюмо посматривали в сторону Хальвдана и о чем-то говорили между собой. Многие из них стояли тут с самого утра, но и сейчас, к вечеру, открыто роптать никто не решался. Может, причиной тому было уважение к воеводе и тысяцкому Добрану, а может, изрядная баклажка яблочного вина, которую они припасли по случаю промозглой погоды и неторопливо передавали из рук в руки. Но никто не хмелел. Юркий и студеный ветер, что неустанно вертелся по двору и между домами, быстро изгонял дурман из голов. К тому же то и дело начинался снегопад, густой, но кратковременный. Он налетал вихрями, будто вдруг открывалась прореха в смурном небе, щедро насыпался за шиворот и пропадал.

Нынче воинов осталось совсем мало. Самых лучших Хальвдан успел отобрать. Из отдаленных деревень дружинников созывать не стали, да и вряд ли лишняя суета понравилась бы старостам. К тому же самые сильные воины все одно взращивались здесь, под крылом Добрана. За последние дни Хальвдан проверил умения каждого, выставляя их на поединки друг с другом, выслушал советы тысяцкого и осторожные предложения посадника. Впрочем, Аксен не рвался влезать в то, что его не особо касалось. Но раз столпотворение происходило на его земле, он не мог оставить это без внимания. Тем паче, Елога постепенно погружалась в затишье, что неизбежно наступало между окончанием сплава леса на юг и началом заготовки нового. А потому посадник хлопотал больше для того, чтобы чем-то себя занять, но, к его чести, излишне не навязывался.

Хальвдан собирался в Кирият через день-два. Только за спиной будет теперь не десять воинов да древнерский сопляк, а почти пять дюжин. Отжимать сотни стало некуда – те, кто достоин служить в княжеской дружине, давно были там. А нынешние потуги больше раздражали Хальвдана своей кажущейся бесполезностью, чем приносили удовлетворение. И правду сказать, в том оказалась большая заслуга Наяса.

Два дня, проведенные в его доме, были наполнены постоянными предостережениями о том, что Драгомир скорее приведет княжество и весь народ к гибели, чем спасет. Вождь с многозначительным видом повторял, будто видел безумие князя, которое уже подбирается к нему. Да только повода, даже самого малого, для того, чтобы в это поверить, покамест не было.

– Я не лекарь, – говорил Наяс. – Не мое дело решать, коснулся ли уже недуг Драгомира. Но волею богов я могу видеть то, что еще не случилось. И мое дело оградить свой народ от возможной беды. Безумие у князя в крови. Пусть за ответом, как от него уберечься, он обратится к своему роду. Если он не оборвет последние связи раньше. Это коснется и тебя, Хальвдан, и всех, кто его окружает. Он протянет свою руку ко всем, кто встанет на его пути.

– Что ты мелешь, Наяс? – устало злился Хальвдан. – Драгомир здоров и разумен! А уж то, что он возьмется убивать ближников – это ты и вовсе загибаешь. Припомни хоть одну казнь за все время, что Драгомир на престоле. Нет таких!

На это староста только покусывал ус и горько усмехался.

– Мир изменчив. И не всегда изменения к лучшему. Если ты не хочешь верить словам, я могу показать тебе, что видел сам.

– Ну нет, я отраву, которую ты там обычно жуешь, в рот не возьму.

– Этого и не нужно, – пожимал плечами Наяс.

Хальвдан упирался долго, но перед самым отъездом из деревни все же согласился взглянуть. Они с Наясом погрузились на коней и с рассвета до полудня ехали на запад через лес и обширный луг, пока не остановились на берегу Нейры, который круто обрывался к ее водам. Здесь было видно излучину на несколько верст в обе стороны. Вдоль русла более пологие, заросшие густым разнотравьем осыпи перемежались скалистыми камнями-бойцами, дюже нелюбимыми плотогонами из Елоги. Противоположный лесистый берег лежал далеко внизу, и казалось, будто земля там покрыта гигантским мхом. Ветер гулял на просторе, трепал волосы, мощным дыханием раздувал на спине даже плотную, подбитую тонкой овчиной куртку.

Но отнюдь не суровая красота этого места навевала трепет и почтение. В нескольких саженях от обрыва стояло древнерское капище. Идолы, сработанные из крепких сосновых стволов, выглядели едва ли не столь же внушительно, как каменные – в Кирияте. И хоть Хальвдан по прибытии на юг продолжал чтить своих богов, знал, каким поклоняются немеры. Так вот древнерские были очень на них похожи. И не поймешь, чьи верования стояли у истоков.

Наяс развел у подножья главного божества костер, кинул в него пучок трав, которых Хальвдан, пристроившись за спиной вождя, разглядеть не успел. Плотный белый дым – странно, почти не уносимый ветром – окутал капище, полез в нос и горло, но оказался приятным и сладковатым.

– Не можешь без своих уловок, – посмеиваясь, проговорил Хальвдан, утирая с глаз выступившие слезы. Он пытался отвернуться, но дым все равно неизменно настигал его. – А говорил, не придется прибегать к какой-то гадости.

Но Наяс на его ворчание ничего не отвечал, только ходил кругом, шепотом обращаясь то к одному, то к другому божеству. Хальвдан наблюдал за ним со стороны и поначалу не замечал, как мутнеет все вокруг, как становятся глубже тени, а цвета подергиваются желтизной. Но скоро небольшой костерок заслонил собою небо, обежал Хальвдана и сомкнулся вокруг него кольцом.

В ярких всполохах проступили черные, точно покрытые сажей стены, и не сразу удалось узнать в них кириятские. Только окружали Город-на-холме выжженные дотла выселки, поросшие бурьяном пашни да поредевший, в подпалинах, лес. В один неуловимый миг взор Хальвдана метнулся в чертог. Там в знакомом кресле сидел правитель. Понурив голову, он внимательно разглядывал длинный витой посох с черным камнем навершия, который лежал на его коленях. Лица владыки не было видно, но что-то потянуло внутри, под ребрами, от горькой уверенности: это Драгомир. И в то же время кто-то другой. Тот, кого Хальвдан не знал и знать не желал.

Князь вскинул голову, его глаза пронзили яростным безумием, как горящими стрелами.

Хальвдан обнаружил себя лежащим на земле, а тело ломило так, будто по нему промчался табун лошадей. Рот изнутри обволокло липкой пленкой с привкусом трав, а голова кружилась и трещала, как с похмелья. Наяс с безразличным видом стоял рядом, и его тень падала на лицо. Костер потух, над ним теперь вилась только прозрачная ниточка дыма.

– Полоумный старик… Ты, верно, хотел отправить меня в Гельхейн [26]? – сипло проговорил Хальвдан, садясь и ощупывая затылок, которым, похоже, хорошенько приложился о землю. – Регга [27] была бы рада увидеть меня там раньше времени.

Наяс снова промолчал, лишь подал ему руку, помогая подняться. Земля под ногами вздрагивала и качалась. Хальвдан уперся в колени ладонями и постоял так, согнувшись, пока кружение идолов, леса и реки перед глазами не замерло.

– Ты правда считаешь, будто насланный тобой бред убедит меня в том, что Драгомир лишится ума? – он снова выпрямился и въедливо посмотрел на старосту. – Если ты частенько разводишь такие костры у себя во дворе, то и что похлеще может примниться.

– Я не хотел запугать тебя, воевода, или настроить против Драгомира, – Наяс размеренно провел рукой по бороде. – Всего лишь попытался заставить приглядеться к князю. Любое видение – это предостережение. Может, оно сбудется через много лет. А может, не сбудется вовсе, если вовремя спохватиться.

Хальвдан тогда махнул на него рукой – чего взять с выжившего из ума, да к тому же на редкость сварливого старика? И как бы тот ни упирался, что причина-де не в этом, а ведь не обошлось без его вечной неприязни к Драгомиру. Даже если люди старосты и не убивали сопровождение обоза, а все равно веры древнерам не было. Да и не больно хотелось… верить-то.

Однако видение в самых мелких подробностях засело в голове. Хальвдан невольно возвращался к нему мыслями снова и снова и поражался тому, насколько реальным оно показалось. Кто бы мог сказать, не стало ли оно лишь результатом упорно втолкованного, будто вшитого под кожу Наясом предупреждения и наставления: пригляди за Драгомиром. Пригляди. Словно за малым дитем, способным ни с того ни с сего натворить глупостей.

И как бы Хальвдан ни старался отогнать засевшее в душе сомнение – а вдруг? – справиться с ним никак не мог. Вот и теперь только вполуха слушал Добрана, голос которого низким шмелиным гулом звучал сбоку.

– Скорее получилось бы, коли я сам отобрал бы нужных воинов, Хальвдан, – наконец пробились его слова сквозь пелену нерадостных размышлений. – А так ты столько дней потерял – а результат-то все один.

– Что сделано, то сделано, – вздохнул Хальвдан. – Было поручение князя ехать самолично. Вот я и… Или ты мне не рад?

Он с прищуром глянул на тысяцкого. Добран расплылся в улыбке и хлопнул Хальвдана по плечу с такой силой, что тот аж крякнул и качнулся вперед.

– Я тебе всегда рад, воевода. Даже думаю, бывает, что ты редко к нам заезжаешь.

Тысяцкий взглянул поверх голов кметей, которые уже начали расходиться, задумался, и стало заметно, что его глаза наполнены усталостью и тревогой. Прожитые лета отчетливее проступали на немолодом уже лице, размывали острые когда-то черты. Но по-прежнему сложно было бы сыскать во всем княжестве, опричь Кирията, воина, равного ему. Он любого молодчика мог уделать хоть в рукопашной, хоть с оружием. И как бы хороши ни были тысяцкие Северных и Восточных сотен, а с Добраном им не сравниться.

Да и к Хальвдану тысяцкий относился гораздо приветливее многих, не держал за потомка грабителей и убийц.

– Что ж, раз на сегодня заботы закончены, пойдемте хоть медовухи выпьем, – громко проговорил за спиной посадник. Подошел он совсем бесшумно, и потому от его возгласа что Хальвдан, что Добран вздрогнули и обернулись.

– Отчего бы не выпить, – усмехнулся тысяцкий.

Они уже пошли к крыльцу за Аксеном, как издалека, прорываясь сквозь галдеж вечернего города, донесся перестук копыт. Люди вокруг, озадаченно озираясь, расступались, вытягивали шеи, чтобы лучше увидеть всадника, который, поправ все порядки, несся по улице галопом. Женщины поддергивали к себе детей, кто-то бранился, кто-то просто молча отступал в грязь у обочины. Потому как раз уж человек спешит, значит, дело у него важное, да и едет не куда-нибудь – к дому посадника.

Конный задержался у ворот: там его встретили молодцы из ватаги Аксена. Послышался их торопливый разговор. Хальвдан подошел ближе и узнал в нежданном госте княжеского дружинника. Парень был едва не по плечи в засохших брызгах грязи, лицо его обветрилось, а глаза до сих пор слезились. Его крепкий серый конь дышал тяжело и ронял с губ ошметки пены.

– Здрав будь, воевода! – воскликнул гонец, заметив Хальвдана, и стряхнул со своего плеча руку стражника. – Пропустите уже, мне нужно с ним потолковать. Приказ князя! Говорю же, недоумки!

Ватажники, видно, не желающие пускать во двор настырного незнакомца прежде, чем выпытают у него подробности, хмуро отступили. Парень, ведя коня в поводу, вошел и, покосившись на Добрана и Аксена, которые остановились у крыльца, негромко проговорил:

– Князь приказал только с тобой говорить, воевода. Сиречь с глазу на глаз.

Хальвдан обернулся и махнул посаднику и тысяцкому рукой: мол, идите без меня. Те пожали плечами и скрылись в теплой избе.

– Что случилось?

– Вот, – гонец достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист, скрепленный для верности княжеской печатью. – Сказано тебе передать.

Хальвдан развернул его и пробежался глазами по строчкам, которые тут же начали расплываться от падающего снега. Сначала в голове пронеслась мысль, что все это не могло произойти. Просто не могло. Но затем он увидел имя: Млада – именно она поймала наемника и выяснила, кто хотел смерти Драгомира. Лишь тогда он смирился: с этой девицей могут быть связаны самые невероятные случаи. Уж если что-то стряслось – она обязательно тут как тут. И все-то ей неймется.

Хальвдан еще раз перечитал письмо и сжал его в кулаке.

– Быстро метнись в лагерь под выселками и кликни моих парней, – повернулся он к гонцу. – И тех, кто приехал из Лерги. Пусть идут сюда. Сам оставайся мальчишку сторожить.

Кметь кивнул и, запрыгнув в седло, умчался. Сам же Хальвдан, стараясь ничем не выдать нетерпения, размеренным шагом пошел к дому посадника.

Внутри было щедро натоплено. В укрепленной глиной печке потрескивал огонь и, судя по запаху, от которого рот тут же наполнился слюной, готовилась добрая ушица. Аксен и Добран сидели за столом и успели, видать, опрокинуть уже не по одной чарке медовухи. Разговор их был приглушенным, но гулким. В дальнем полутемном углу копошились младшие дети посадника – два сына и дочка, – занятые какой-то только им понятной игрой.

– Ну, и какую весть принес тебе гонец? – Аксен повернулся к Хальвдану. Его глаза хмельно поблескивали, на рыжих кудрявых волосах лежали отсветы очага. Добран, который как раз наполнял его чарку, только усмехнулся.

– У них с князем дела особые. Не нашего ума. Но, знать, и правда нас не касаются, раз гонец при всех не доложил.

Аксен покачал головой. Хальвдан медленно сжал кулак, глядя на посадника, но отвечать ничего не стал – подошел и уселся за стол. Перед ним тут же поставили уже наполненную чарку.

– Ты не серчай, – улыбнулся посадник на его вопросительный взгляд. – Жена у меня с детьми закрутилась малеха, не успела к вечере все приготовить. Подождать надо. Но вот, зато капустка хороша вышла нынче.

И пододвинул к Хальвдану глубокую миску с квашеной капустой, пронизанной яркими бусинами клюквы. Разговор Добрана и Аксена продолжился, но прислушиваться к нему не было надобности. Он не относился ни к сотням, ни к грядущему походу. Большей частью это была длинная байка по местного мужика, с которым летом при сплаве леса произошел щекотливый случай. По всему было заметно, что история эта передавалась не через одного рассказчика, и потому обросла выдуманными подробностями так, что начальную уже нельзя было узнать. Хоть песню складывай – и будет не хуже саги о великих воинах.

Стараясь не мешать мужчинам, жена Аксена тихо увела детей в другую клеть. Благо и для большой семьи дом посадника был просторен, даже имел второй ярус, чего, кроме как на постоялых дворах, не во всяком городе встретишь. Вместе с ребятней пропали суматошность и постоянный шум, который мешал разобрать еще хоть какие-то звуки.

Хальвдан прислушался к тишине во дворе как раз вовремя, потому что она в следующий миг нарушилась громкими неразборчивыми выкриками и руганью. Похоже, ватажники Аксена твердо вознамерились сегодня никого не пускать. Да только разве с кметями поспоришь? Они, коли насядут, так войдут всюду, куда им нужно.

– Что там стряслось? – насторожился Аксен.

Добран встал и выглянул во двор – останавливать его Хальвдан не стал. А вот стоило только посаднику дернуться с места, как он веско опустил ладонь ему на плечо.

– Ты сиди, не трепыхайся, – и выложил на стол княжеское послание.

Аксен непонимающе нахмурился, а потом перевел взгляд на ввалившихся в дом кметей во главе с Ленне, у которого от азартного возбуждения глаза горели едва не огнем. Парни встали рядком в ожидании приказов. Протолкнувшись между ратниками, тысяцкий вышел вперед и навис над Хальвданом.

– Какого лешего?!

– Может, ты, воевода, объяснишь, что тут происходит? – посадник попытался встать снова, но только плюхнулся задом обратно на скамью.

– А я тебе объясню, – спокойно проговорил Хальвдан. – В Кирияте поймали наемного убийцу, который покушался на Драгомира. Не просто так – во время встречи с просителями. При нем были кинжалы, которые тот получил от тебя.

– Что за чушь? – возмутился Аксен. – Я знать не знаю…

– Помолчал бы уж, – глухо проговорил Добран, уже успев прочесть письмо. Он швырнул листок на стол и хмуро вперился в посадника. – Значит, не показалось мне.

– Ты что-то знаешь? – повернулся к нему Хальвдан.

– Не я. Но один мой знакомец видел как-то Аксена, когда тот говорил с человеком, у которого и лица толком не разглядел. Но, похоже, недобрый это человек был. Да и место такое… куда посаднику ходить вроде как не следовает. Я тогда внимания не обратил. Мало ли.

– Стало быть, ты не знал?

Добран горько усмехнулся.

– Если бы я знал доподлинно, то не допустил бы… А что за Млада, про которую в письме говорится?

Хальвдан отмахнулся.

– Кметь один. Неважно.

Он поднял взгляд на жену Аксена, которая, привлеченная шумом, спустилась со второго яруса, и жестом приказал ей уходить. Женщина напоследок тревожно посмотрела на мужа, но тому было не до нее. Посадник совсем скукожился и побледнел пуще, чем рубленые листья капусты в миске. Похоже, он больше ни словом оправдываться не собирался. А может, произошедшее настолько поразило его, что сил говорить не осталось.

– Так что скажешь? Зачем ты Драгомира убить хотел? – Хальвдан потряс его за плечо. – Неужто на княжеское место метил?

Какой посадник хоть раз не задумывался о том, чтобы оказаться на месте Драгомира? В почете, уважении, да и чего уж таить – в богатстве, что мнилось всем, кто его в глаза не видел. Все думали они, будто у князя в сундуках золота – хоть купайся в нем. О заботах и сложностях, неизбежных при управлении обширными землями, они, знать, в такие моменты предпочитали забывать.

Почему бы Аксену было не возжелать стать князем? Подкупи одного, запугай или убей другого – со стороны оно кажется проще некуда.

– Не я метил, – помолчав, вздохнул Аксен.

* * *

Хальвдан вместе с десятком парней, которые приехали с ним из Лерги, отправился в путь раньше, чем отобранный для дружины отряд. Добран еще должен был присовокупить к нему нескольких воинов, как они обговорили раньше. Но лучше было не задерживаться ради этого на день или два. Тысяцкий и сам справится. А вот Хальвдан хотел сопроводить Аксена в Кирият, на суд князя, как можно скорее. Скрытник остался в Елоге, чтобы разведать подробности и, возможно, узнать что-то, о чем посадник решил умолчать. К тому же этот случай мог оказаться связанным со смертью данников. Посадник после того, как рассказал, что нанял убийцу по воле жреца Зорена – а так сам бы никогда! – совсем сник. Молчал и все разглядывал дорогу по бокам телеги, на которую его его, связав, усадили вместе с увезенным из Излома внуком Наяса. За весь день, что прошел после отъезда из Елоги, он почти не шевелился, не просил есть или пить. Прекрасно знал: щадить его никто не будет.

Многое ему предстояло переосмыслить за последние оставшиеся дни жизни.

На второй день пути до Кирията отряд должен был остановиться на ночлег в древнерской деревне Гремячий Ключ. До нее все торопились доехать поскорей, потому как в спину подгонял нескончаемый ветер и снегопад, что еще накануне запорошил дорогу, отяготил ветки сосен густыми белыми шапками. И только телега, запряженная неторопливым тяжеловозом, не давала ехать так быстро, как можно было. Но верхом Аксена усаживать не стали: зачем давать ему лишнюю возможность сбежать? Пусть он никогда не походил на изворотливого и хитроумного человека – а ты ж погляди, каких дел наворотил.

Парни, чтобы отвлечься и скоротать время, без устали травили байки, и иногда лес почти содрогался от их зычного хохота. В этот миг посадник угрюмо поглядывал на них, но снова отворачивался. А кметям-то до его печалей какой интерес?

Хальвдан, устав от трепотни ватажников, поехал наособицу – впереди. И потому первый заметил, что лес кругом будто бы стал знакомым, промелькнул в стороне между деревьями луг. А за поворотом тропы показалась и деревня. В густых сумерках виднелись темные силуэты домов, кое-где над крышами поднимался дымок печей. Устроен Гремячий Ключ был ровно так же, как Излом: спиральная улица, вдоль которой мостятся избы, а в середке – самая большая, некогда общинная, а теперь отданная старосте и его семье.

– Ленне! – крикнул Хальвдан, оглянувшись. Парни тут же притихли. Ватажник подъехал ближе. – Ты и еще двое поедут со мной к старосте. Остальные – к гостиным избам. Аксена и Брамира пусть с собой забирают да приглядывают за ними хорошенько.

Ленне кивнул, быстро передал приказ товарищам и присоединился к Хальвдану вместе с двумя кметями. С отрядом они разделились у деревенских ворот. Без надобности дожидаться телегу, Хальвдан пустил Расенда бодрой рысью. Дома глядели на проезжающих мимо всадников желтыми глазами окон. Собаки, встревоженные внезапными гостями, заходились бешеным лаем. Тут и там слышались рассерженные окрики деревенских на расшумевшихся сторожей, но общего спокойствия в деревне прибытие отряда не нарушило.

Хальвдан остановился у избы старосты Могуты – высокой, сложенной из толстых бревен, потемневших от времени, – спешился и громко постучал в калитку. Тут же хозяйский пес, который и до того разлаялся так, что уши закладывало, взвился пуще. Огромный, лохматый волкодав встречал Хальвдана всегда с неизменной яростью и, верно, с удовольствием вцепился бы ему в глотку – да цепь мешала. И ведь ни на кого больше так не бросался. Уж отчего невзлюбил, непонятно.

Свежий снег тихо заскрипел под ногами вышедшего встретить гостей человека, и калитка отворилась. Могута, невысокий и плотно сбитый мужик, по возрасту чуть старше Хальвдана, выглянул в широкую щель. С легким удивлением, которое как будто сменилось растерянностью, окинул гостей взглядом и посторонился. Не слишком-то он приятный человек, но в помощи и ночлеге никогда не отказывал, хотя приветливостью особой не отличался.

– Рад тебя видеть, воевода, – Могута широко улыбнулся. – Думал, правда, что через денек-другой приедешь. Проходите.

Хальвдан только подивился его нынешнему гостеприимству.

Ворота открыл старший сын старосты – и дружинники тоже вошли во двор. Хозяин жестом позвал всех за собой и пошел впереди; пес на цепи захлебывался лаем и рвался, будто стремился самого себя удушить ошейником. Хальвдан, проходя мимо, беззвучно оскалился на него в ответ. Могута раскатисто прикрикнул на волкодава:

– А ну, пшел прочь! Чего разлаялся!

Пес, поджав хвост, скрылся в огромной конуре, продолжая, однако, недовольно рычать. Позади хлопотал сын старосты, принимая поводья у кметей и успевая при этом кутаться в толстый тулуп, явно ему не по размеру.

– Ты ж, воевода, должен был с большим отрядом возвращаться, а вас всего ничего, – не оборачиваясь, на ходу проговорил Могута. Остановился в сенях и обил с сапог налипший снег. – Вы проходите-проходите.

– Спасибо, Могута, – Хальвдан заставил себя улыбнуться. – У нас тут приключилось кое-что неприятное. А потому планы пришлось изменить. Остальные мои люди поехали к гостиным избам.

Жена старосты Удеса встрепенулась, как только пятеро здоровенных мужиков вслед за мужем ввалились в дом. Из ее рук едва не выпала горка мисок – видно, недавно домашние отвечеряли. Теперь ей, бедняжке, снова хлопотать. Можно было и не заходить к Могуте в гости на ночь, но больно невежливо проезжать мимо и не заглянуть к хозяину. К тому же и расспросить про древнерские стрелы сразу можно. Хальвдан приветливо улыбнулся Удесе и почтительно наклонил голову.

– Здравы буди, – кивнула в ответ хозяйка и снова тревожно пробежалась взглядом по сопровождающим его кметям.

Могута жестом указал на стол, садитесь, дескать. Оголодавшие в пути парни с готовностью расселись по лавкам. Домашняя еда – это не сухомятину из заплечных мешков жевать; тут и похлебки какой нальют, которая согреет после промозглой улицы, и хлебом свежим угостят, если хозяин не сквалыга распоследняя.

Хальвдан устроился напротив Могуты, и тут же надо всеми нависла странная неловкость, будто видятся первый раз. Староста, помолчав, прокашлялся и снова улыбнулся. Никогда он не делал этого так часто, как теперь. Пьян, что ли?

– Так что у вас за неприятность случилась? Может, я помочь чем могу.

– Все, чем ты можешь помочь, это вовремя отправить людей в сотни, – Хальвдан вовсе не собирался плодить сплетни рассказами о предательстве Аксена. И сами доберутся сюда с первым гостем из Елоги или досужим странником.

Могута с готовностью закивал:

– Конечно, воевода. Я приказ князя получил и уже отрядил для этих дел крепких ребят. Как только Добран свистнет, созовет всех то бишь, сразу отправлю.

Староста выдохся и замолчал. Снова киселем разлилась по клети тишина, нарушаемая лишь бряканьем ложек по стенкам мисок. Кмети споро уплетали знатные щи, которыми их попотчевала Удеса – аж за ушами трещало. Хальвдан продолжать разговор не стал – огляделся. Что-то беспокоило его. Вокруг было пусто. Жена Могуты куда-то незаметно убежала, а ведь раньше любила пристроиться с краешку стола и послушать серьезные мужские разговоры. Да и детей – а их у старосты было, кажется, шестеро – видно не было. А уж ребятня – это такое шило, которое в мешке не утаишь: они всегда выдадут себя беготней, топотом и галдежом. И уж точно никогда не упустят возможности поглядеть на оружие кметей или расспросить о службе у князя или городе Кирияте. Сегодня же все словно попрятались по углам, да и старший сын Могуты с улицы еще не возвращался.

Староста наконец оторвал взгляд от нетронутых Хальвданом щей и хлопнул себя ладонями по ляжкам:

– Я же тебе, воевода, и вина ариванского припас! Думал, а вдруг когда приедешь. Был нынче на Торге, не смог удержаться. Одну бутыль приговорил самолично, признаюсь.

Он масляно прищурился, всем видом показывая, насколько ему понравился ариванский нектар. Его заискивающий тон заставил Хальвдана удивленно вскинуть брови. Обычно Могута не предлагал вина из своих запасов, если те у него вообще когда-то водились.

– Неплохо живешь, староста, раз ариванское вино себе позволить можешь.

Кмети оторвались от своих мисок и хитровато переглянулись – неровен час, и их угостят южным вином, слава о котором дошла до ушей даже тех, кто его никогда не пробовал. Только Хальвдан не разделил их тихой радости. Целая бутыль ариванского красного у старосты не такой уж большой деревни – это как украшенные самоцветами колты [28] на ленте чернавки. Не то чтобы у старост не было денег на дорогое вино, но они обычно не тратили серебро на подобные покупки, считая их излишеством. Да и чтобы Могута постарался нарочно для Хальвдана, которого не очень-то и жаловал? Не иначе, где-то головой ударился.

– Хвала Рожаницам, не бедствуем, – развел руками староста. – Урожай нынче собрали обильный, да и князь обеспечивает нам спокойную жизнь.

– Стало быть, близость вельдов вас не пугает?

Могута суетливо поднялся, словно его ткнули локтем в бок, и скрылся в отгороженном занавеской чулане; оттуда послышался его голос:

– Нас они пока минули, и на том спасибо… Надеемся, что теперь уж зимой и вовсе сюда не доберутся.

Он погремел чем-то в кладовой, а затем вернулся с пузатой глиняной бутылью в руках, бережно обтирая с нее пыль. Хальвдан, поджав губы, наблюдал, как староста разливает вино по выставленным на стол кружкам.

– Может, и не доберутся, – помолчав, согласился он со словами Могуты. – Хорошо вы спрятались в лесу, и близость города помогает. Беглицу вон тоже не трогают. Да и поход скоро.

– Нам повезло… – староста резко поднял кружку, вино плеснулось и капнуло на стол.

Уголок рта Могуты дернулся, словно он хотел в очередной раз улыбнуться, но передумал. Хальвдан, поглядывая на старосту, медленно покрутил в руках свою кружку; вино, слегка тягучее, омывало ее стенки. Кмети обеспокоенно косились на него, не решаясь пить вперед – не положено. Хальвдан поднес вино к губам, понюхал и снова опустил руку на стол. Могута вопросительно взглянул на него поверх своей кружки, не торопясь отпивать.

– Ты пей-пей, староста, не смотри на меня.

– Ну как же… – поспешно отговорился тот. – Поперек гостей не стану.

Хальвдан остановил руку сидящего по соседству Ленне, который, плюнув на все, собрался выпить вино. Верег посмотрел удивленно, но он только покачал головой. Кмети заерзали на местах.

– Пей! – твердо процедил Хальвдан, снова поворачиваясь к Могуте.

Дружинники, переглянувшись, и вовсе отодвинули от себя кружки подальше. Могута вздрогнул, с размаху опустил свою на стол – и та раскололась от удара. Вино полилось, пробегая ручейками меж расставленных на столе плошек, и закапало на пол.

– Как неосторожно, – глухо проговорил Хальвдан. – Нельзя так. Не ценишь ты труд ариванских виноделов.

– Скажешь тоже, – Могута махнул рукой; его пальцы едва заметно подрагивали.

Старосту будто трясло от холода, хотя в избе было тепло, даже и жарковато на чей-то вкус. Он безуспешно пытался совладать с собой, но бледность растекалась по его лицу, нижняя губа оттопырилась в обиде на еще не произнесенные слова.

– Хороши же твои законы гостеприимства, Могута… – Хальвдан поднялся на ноги, опуская руку на оголовье секиры.

– Я не понимаю, о чем ты, воевода! – Могута сглотнул и потрогал бьющуюся на виске жилку.

Он быстро огляделся, выискивая пути отступления, и дернулся встать. К своему несчастью, еще и схватил нож, будто тот чем-то мог ему помочь. Воином староста никогда не был. Хальвдан одним прыжком перемахнул через стол и повалил его на пол; топор глубоко вонзился в земляной, присыпанный соломой пол у самой головы старосты. Скамья грохнула, опрокинувшись.

– Не понимаешь? А мне вот кажется, что ты приготовил нам сегодня особое угощение.

Хальвдан сжал горло Могуты пальцами. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы тот понял, что с ним не шутят. Староста тут же позабыл трястись и замер, будто его вмиг разбил паралич.

– Это всего лишь вино… – продолжал настаивать он, шаря глазами вокруг. Но никто помочь ему не мог.

Кмети повскакивали со своих мест, однако встревать не спешили. Знали, что Хальвдан и сам справится. Коли мордует старосту – значит, правильно, значит, есть за что. Пустыми обвинениями он никогда не разбрасывался.

А от глупого упорства старосты внутри Хальвдана лишь поднялась горячечная ярость.

Их здесь что, держат за дураков?

– Дай сюда! – он обернулся и требовательно протянул руку к Ленне. Тот сразу все понял и вложил в нее еще наполовину полную бутыль. – Обычное вино, говоришь?

Сильнее прижимая дюжего Могуту коленом, Хальвдан всунул ему в рот горлышко и выплеснул пару добрых глотков. Староста выпучил глаза, вывернулся и закашлялся. Вино потекло по его щекам и за шиворот. Хальвдан вынул секиру из земли и поднялся на ноги. Из кладовой, в ужасе закрывая ладонью рот, выбежала Удеса, суетно метнулась обратно и через мгновение вернулась, держа в руках кувшин молока. Могута долго отплевывался и до красноты тер губы, затем с жадностью осушил поднесенную ему крынку. Жена оглаживала его по голове и что-то невнятно бормотала, староста мотал на ее слова головой. Все застыли в ожидании.

– Я не хотел, воевода. У меня не было выбора… – прохрипел наконец Могута, обреченно заглядывая в опустевший кувшин.

– Знать, у тебя немного времени. Рассказывай, – Хальвдан скрестил руки на груди.

Удеса села на пол рядом с мужем и зашлась плачем, не в силах еще чем-нибудь ему помочь. Могута попытался встать, но снова повалился на пол, сложившись пополам. Можно было представить, как от яда сворачиваются в узел его кишки, как растекается отрава по жилам, не давая ни единой возможности выжить. Страшное, должно быть, ощущение. И эту участь Могута приготовил для Хальвдана и кметей. Наверное, после того, как расправился с ними, пошел бы к остальным и тоже их отравил. А может, созвал бы побольше родичей – и поднял оружие. А там сожги тела в лесу и вали вину на кого хошь: хоть на татей, хоть на вельдов, которые и так приложили руку ко всему, чему только можно.

Хальвдан опустился на колено перед старостой и тряхнул его, взяв за грудки:

– Говори же, пока не подох!

– Вельды были здесь… – с трудом выдавил Могута. – А с ними посадник. Аксен. Но он не был соратником тому жрецу. Скорее, пленником. Он попросил меня… Попросил помочь. Иначе вельды перебьют всю деревню… да и Елогу заодно. Я не мог…

Стон мучения сорвался с губ старосты, прервав его рассказ. Могута вцепился в запястье Хальвдана, сжал так, что тот не сразу смог высвободиться. Он последний раз судорожно вдохнул и бессильно обмяк, уставившись мертвыми глазами в потолок. Удеса завыла сбоку, закрыв лицо руками. Из дальней отгороженной клети раздался тонкий детский оклик:

– Мама? – но выйти из укрытия никто не решился. Оно и к лучшему.

Удеса даже не повернулась в ту сторону. Хальвдан тронул ее за плечо, и она, всхлипнув, замолчала.

– Зачем Аксен хотел убить меня? Говори, иначе отправишься вслед за ним!

Женщина испуганно зыркнула на него через плечо, покачала головой:

– Аксен делал так, как говорил ему жрец, – и снова принялась плакать.

– А нападение на обоз? Могута знал?

Удесе понадобилось время, чтобы успокоиться снова:

– Знал. Аксен, подлюга… – вытерев глаза рукавом, пролепетала она. – Обещал, что нас не тронут, когда князь с древнерами рассорится. Что Могута станет вместо Наяса, – она посмотрела на неподвижного мужа и закусила губу, сдерживая новые слезы. Благо сильно не верещала, видно, боялась напугать детей. – А он уши-то и развесил. Дал стрелы, с которыми сам охотился… Что ты наделал, воевода? Как же теперь…

– А что ты сказала бы ему, если бы он порешил целый отряд? – раздраженно прервал ее Хальвдан. – Ты ведь все знала! Что прикажешь теперь с вами делать?

Оперевшись на колено, он собрался было встать. Дверь избы распахнулась, из сеней ворвался поток студеного воздуха. Хальвдан едва успел оглянуться и заметить щуплого мальчишку; в руке его был зажат толстый собачий ошейник. Мимо него в клеть огромной серой тенью метнулся волкодав. С утробным рыком он в несколько прыжков настиг Хальвдана – тот лишь выставил перед собой руку. Вершковые клыки впились в предплечье, в глазах от боли расплылись черные пятна. Громко охнула Удеса.

Достал его все-таки, тварь.

Кобель клацал зубами, выбирая хват поудобнее. И не было сомнений: сожмет челюсти сильнее – и треснет кость. А там и до горла добраться недолго. Загомонили кмети, но казалось, они двигаются слишком медленно. Взгляд желтых собачьих глаз пронизывал насквозь. Волкодав мотнул головой, и плоть до тошноты отчетливо вспоролась острыми клыками. Хальвдан стиснул зубы сильнее. В первый миг он попытался другой рукой разжать собачью хватку – да куда там! Тиски кузнеца и то слабей. Кончиками пальцев он потянулся к рукояти секиры. Но тут пес сдавленно взвизгнул и навалился на него своей немаленькой тушей: самый расторопный из всех, Ленне вонзил в шею пса широкий нож. Перемазанный в своей и собачьей крови, Хальвдан встал на ноги, слегка покачиваясь. По пальцам стекали и падали на пол крупные багровые капли.

Очнувшись, сын Могуты бросился в клеть:

– Отец!

Ленне шагнул к нему, намереваясь остановить, а то и побить хорошенько. Он схватил парня за шиворот и рванул на себя. Тот попытался высвободиться – но не ему тягаться с высоченным верегом.

– Пощади! – Удеса попыталась встать, но зацепилась ногой за поневу и не смогла. Лишь протянула руку к верегу. – Воевода, пощади!

– Стой, Ленне! – скомандовал Хальвдан. Тот удивленно обернулся. – Не трожь его, дурака.

Ленне отпустил парня, и тот упал на колени перед телом Могуты.

Хальвдан мрачно взирал на то, как мальчишка пытается приподнять голову старосты, привести его в чувство. Как Удеса оттаскивает его, больше чтобы удержать от других глупостей, чем утешить. Парень рыдал совсем по-детски и отталкивал материнские руки. Но в свете всего произошедшего это Хальвдана ничуть не трогало.

– Мы переночуем в гостиной избе. А завтра на закате похороним Могуту, – холодно и громко произнес он, чтобы его услышали, и взглянул на кметей. – Подсобите им!

Сбросив оцепенение, те засуетились, помогая жене и сыну поднять тело старосты с пола.

Хальвдан вышел на улицу, прикрыв за собой дверь. Он осторожно закатал рукав, зачерпнул ладонью пригоршню снега и приложил к месту укуса. Рану защипало. Снег таял, омывая и охлаждая ее. Стоит поторопиться в Кирият и показать руку Лерху, а пока достаточно было бы перевязать. Хальвдан убрал ладонь и осмотрел предплечье, тихо выругался по-верегски. Следы от клыков были глубокими – ладно хоть до кости не дошли.

Два предательства за последние дни – это уже слишком. Так до города можно живым не добраться. И кто знает, сколько их еще будет. Где еще успел пройти жрец Зорен, оставляя свои черные следы? Его цель была понятна: извести Драгомира, а вместе с ним и всех, кто ему близок. И кто знает, что творится теперь на востоке, как там Бажан?

Неужели никому теперь нельзя доверять? А если Наяс все же прав – то и Драгомиру тоже.

Пальцы свело от холода. Хальвдан стряхнул с ладони подтаявший снег и огляделся. Тонкая полоска месяца размытым пятном едва просвечивала сквозь пелену облаков. С неба продолжал падать крупный мягкий снег. Где-то под порывом ветра хлопнули ставни. Хальвдан прислушался к тому, что происходит в избе. Женский плач, возня и шаги скоро стихли. Он последний раз глянул на опустевшую собачью конуру, где при желании спокойно мог разместиться взрослый человек, и вернулся в дом.

Тело Могуты уже убрали и труп волкодава – тоже. Тихо хныкали дети, но по-прежнему держались поодаль, хоть и выглянули узнать, что случилось. Их ласково утешала старшая дочь старосты. Его жена, а теперь уже вдова, сидела на лавке, зажав в опущенных на колени руках полотенце со следами крови на нем. Отрешенным взглядом она уставилась на один-единственный осколок кружки под столом. Видно, сил убрать его уже не осталось. Удеса не сразу очнулась и подняла глаза на вошедшего Хальвдана, неловко придерживающего раненое предплечье.

– Давай перевяжу, – она встала и ушла в каморку за занавеской, но скоро вернулась с чистыми тряпицами.

Хальвдан с неохотой подошел. Кто знает, не решит ли Удеса теперь отравить его сама. Женщины на многое способны.

– Мне жаль, – буркнул он, хоть и не чувствовал за собой вины.

Что-то сказать нужно было. Большая семья потеряла кормильца и защитника, первое время им придется тяжело. Но Могута решил, что кмети и воевода должны умереть – пусть и во благо деревни. Он поплатился за это. За измену его все равно ждала смерть, не от руки Хальвдана, так от руки палача.

– Могута сам виноват. Я просила его не связываться с вельдами, – Удеса осторожно протерла руку Хальвдана смоченным в теплой воде полотенцем и начала перевязывать. – Он считал, что так защитит нас. Мне страшно, воевода. Всем страшно…

– Я понимаю.

* * *

Новый день встретил Гремячий Ключ непроглядным снегопадом, однако ветер стих. Дома тонули в слепой пелене и люди, растревоженные вестью о смерти старосты, плыли в ней, как призраки. Весь день продолжалась подготовка к погребению Могуты. Некоторые кмети по приказу Хальвдана помогали, носили дрова, укладывали их в краду. Другие остались сторожить Аксена, который на весть о гибели соратника как всегда промолчал.

Деревенские не роптали, лишь украдкой недобро оглядывали княжеских воинов, а в особенности Хальвдана. Иногда он слышал, как его обвиняют в смерти Могуты – сварливые бабы не торопились замолкать при его появлении – но никто не решался высказать обвинения в лицо. Потому что они все знали, какую цену староста хотел заплатить за их мнимую безопасность. Только признаться в этом никто не признается – расплаты не хочется никому. Да и вряд ли они догадывались, что вельдский жрец, скорей всего, все равно расправился бы с ними. Потом.

К вечеру прояснело. Лишь солнце пошло на закат, местный волхв поджег краду, и пламя заскакало, затрещало по сухим березовым поленьям. Старосту хоронили с почестями, как любого уважаемого человека. Другого просто уложили бы в землю с горстью монет и украшений. А Могута обращался пеплом на погребальном костре, как воин. Надо же.

Хальвдан смотрел на горящую краду, на вереницу рваных облаков, которые тлели в другом, закатном, костре, и ему вспоминалось, как хоронили его отца, погибшего в сражении. Пылающая ладья удалялась, уносимая ветром, и дым щипал глаза. Скоро она совсем пропала среди вздыбленных громадин фьордов. Звук погребальной песни вился над огненной в закатных лучах морской водой. Отец, уважаемый всеми ярл Карскур, уходил безвозвратно, но Хальвдан, маленький еще тогда мальчик, верил, что он все равно всегда будет рядом и поможет. А потом они встретятся снова в сияющем чертоге Праотца.

Сейчас же скорбные голоса подхватывали заунывную песню, множились, провожая душу Могуты в загробный мир. Наверное, старший сын старосты, спустивший волкодава, чувствовал себя так же, как и Хальвдан на похоронах своего отца. Он не стал наказывать мальчишку – любой на его месте поступил бы так же. Но кто знает, не зародилась ли в душе парнишки мысль о кровной мести.

Еще немного постояв у костра, Хальвдан развернулся и тихо ушел.

Утром следующего дня его небольшой отряд покинул деревню. Теперь здесь дружинникам нескоро снова будут рады.

Глава 19

Нынче на городской площади было необычайно людно. Даже несмотря на то, что зима к концу груденя [29] наконец разгулялась и все последние дни небо ожесточенно заваливало Кирият снегом. А потому горожане старались реже выходить из дома, особенно с дальних кругов – там ведь пока до торга доберешься, заметет по плечи. Но сегодня никто не захотел остаться в тепле домашнего очага, пусть снег падал все так же настырно и густо. Ведь повод случился – как такое пропустишь?

Дружина сбиралась в поход – со дня на день покинет детинец, затеряется в дали вереница воинов, а там только жди вестей. Хороших, плохих ли… Народ волновался. А пуще всего, знать, оттого, что перед отъездом, дабы призвать удачу, князь приказал устроить на день Индры  широкие гуляния. Внешний двор детинца расчистили, торговцам и ремесленникам позволили даже поставить у стены свои прилавки: побаловать взрослых и детвору пирогами, сладостями да поделками. Открытым – небывалое дело! – оказались и дружинные ристалища, куда не всяк сторонний люд попадет. А без ведома стражи – и вовсе никто.

Но сегодня – можно. Сегодня с самого рассвета во славу богов шли ристанья, где мог попробовать силу любой, будь ты кметь или бондарь. Побеждали, ведомо, дружинники, но и горожане, набегавшись и навалявшись в снегу, уходили из огороженных кругов раскрасневшимися и довольными. Больше всего мужики уважали кулачные бои: на мечах или другом оружии выходили на поединки не так охотно. Но случались и смельчаки.

Однако то, ради чего пришли в детинец даже те, кто досужие празднества не жаловал, должно было случиться после полудня, когда солнце, справедливое Светлое Око, поднимется на небосклоне выше всего. Тогда казнят посадника Аксена, который томился в темнице, ожидая своей участи, уже больше двух седмиц. Сразу по приезде лишать его жизни не стали. Князь повелел дождаться дня Индры, чтобы перед походом показать, что ждет врагов княжества и его народа: кара постигнет любого, кто замыслил недоброе. Будь воля Млады, она не стала бы зазря кормить предателя и тратить время стражи на его охрану. Но кто она такая, чтобы решать.

За хлопотами, шумом и суетой минуло утро. Теперь уже на большом дворе установили плаху, выставили кругом стражу, чтобы любопытный народ не лез куда не следует и не мешал ставить ограждение. Зеваки подтягивались ближе. Затихали бои на ристалищах: они продолжатся после, а самые последние, где определят победителей – и вовсе затянутся до темноты. Матери спешили увести малышей домой, чтобы ненароком те не увидели вершащейся жестокости. Дети постарше упрямо следовали за взрослыми, несмотря на все увещевания, канюча, что ничего страшного в казни нет.

Млада ходила в толпе неспешно, в ристаниях не участвовала – достало с нее похвальбы. Она и хотела бы вовсе никуда не соваться, но давно уже поняла, что найдется среди кметей тот, кто не мытьем, так катанием заставит ее выйти на улицу. И звали его Медведь. По возвращении тот стал, казалось, еще более заботливым и внимательным, а на насмешки друзей и вовсе наплевал. Раски, поговаривали, сторонился, чем вверг ту в неимоверную печаль. Не иначе чуя нынешнее настроение Млады, Медведь с самого раннего утра заглянул в клеть и напомнил, что сегодня большой праздник – будто с вечера она забыла, – а потом пропал. Знать, увлеченно бился с кем-то на ристалищах.

А Млада заняла себя тем, что следила, дабы не затесался среди горожан какой лихой человек, сродни недавнему арияш. Виген с того памятного дня хотел было пристроить ее в гридни – все честь по чести, – но отстал после того, как она ответила, что по возвращении воевод снова подчиняется им, а приказы начальника стражи может пропускать мимо ушей. Ей так было удобно. Заботилась она не только о безопасности правителя – о своей жизни печься тоже самое время. Такое столпотворение – чем не укрытие Палачу, которого урхас Гильдии уже мог выслать для расправы над ней. Зазеваешься – и получишь кинжал под ребра, да такой тонкий, что и кольчуга не спасет.

– Млада!

Она вздохнула, узнав голос, и повернулась на оклик. Ловко обходя горожан, к ней шел Хальвдан. Взгляд его, прямой и острый, как стрела, говорил о том, что кто-то с утра успел сильно ему досадить. Воевода за локоть тащил за собой Рогла, который не успевал уворачиваться от людей так быстро, как он, спотыкался и цеплялся луком за одежду всех, кто попадался на пути.

Хальвдан остановился напротив и, разжав хватку, откинул со лба намокшие от снега волосы.

– Твой хвост? – он кивнул на вельдчонка. – Не потеряла?

Млада мельком глянула на Рогла и повернулась к воеводе. Только бы не случилось ничего скверного: чего ждать от вельда, она до сих пор не знала наверняка. И потому над ней, как занесенная дубина, постоянно довлело предупреждение Бажана.

– Он что-то натворил, воевода?

– Нет, – хмыкнул Хальвдан. – Но он оторвался от мамкиного подола и почему-то решил, что может весь день донимать меня. Хоть я сразу сказал ему, что выйти на ристалища не позволяю. Кажется, одного слова воеводы должно быть достаточно?

– Я только хотел… – начал было Рогл.

– Да как в твоей голове вообще родилась мысль, что ты можешь о чем-то меня просить? Любому сопливому отроку это понятно. Но, вижу, не тебе, – воевода снова поднял взгляд на Младу. – Ты, небось, научила?

– Почему бы не разрешить ему? Рогл хороший стрелок, – возразила она.

Хальвдан удивленно сдвинул брови, будто не поверил в то, что услышал.

– Вы, гляжу, хорошо спелись. Даже не знаю, радоваться этому или тревожиться. Твоя просьба, конечно, более весома… Ты как-никак кнезова спасительница, – воевода ехидно улыбнулся. – Но… нет, – и неспешно пошел прочь.

Рогл тоскливо посмотрел Хальвдану вслед и досадливо запихнул лук в висящее у бедра налучье. И как только у него духу хватило подойти к воеводе? Вельдчонку следовало бы обходить его десятой стороной и не высовываться, авось примелькался бы со временем. По сию пору Рогла держали в детинце за потомка врага, хоть говорили об этом уже не так часто и открыто. Да и в том, кем он отправится в поход – пленником или отроком, – старшины еще не нашли единства. В таком деле нужно терпение.

– Ну почему я не могу участвовать?! – после короткого молчания выдохнул вельдчонок. – Вон, лезут на ристалища все кому не лень! А я что?

– А ты тут никто, – пожала плечом Млада. – Тебя и нет будто бы. Считай, ты до сих пор сидишь в темнице. И тебя не казнили только потому, что ты еще нужен воеводам.

– А что будет, когда перестану быть нужен? – Рогл подозрительно глянул на нее исподлобья.

– Этого я не знаю и гадать не возьмусь… Как ты вообще додумался подойти к Хальвдану? А? Кого попроще не мог выбрать?

– Мне казалось, он добрый, – вельд разочарованно шмыгнул носом. – Добрее Бажана или остальных. Хотя бы не смотрит… так…

Добрый… Человек, который собственными руками убил старосту Гремячего Ключа и, верно, только чудом не скрутил голову его сыну, натравившему волкодава. А ведь после этого верег еще пару седмиц ходил с повязкой на предплечье. Млада и хотела бы рассмеяться на столь наивные слова вельда, но сдержалась: мальчишке и так нелегко, зачем расстраивать его еще больше? Если ему нравится верить в доброту Хальвдана, пусть покамест верит. Авось не доведется убедиться в обратном. В конце концов, многим отрокам именно верег казался кем-то вроде воина великой доблести; его чужеземная наружность только усиливала их восхищение, а легкий с виду нрав будто бы говорил о душевной широте.

– Это было очень глупо, – наконец тихо проговорила Млада. – Лучше бы ты сразу голову в печь сунул. Держись поблизости.

Вельдчонок кивнул, даже не пытаясь оправдываться или настаивать.

А толпа становилась все гуще. Стражники то и дело громко покрикивали, усмиряя самых ретивых зевак, оттесняли подальше от плахи и княжеского кресла, которое установили неподалеку на возвышении под навесом. Тут оно останется до вечера, когда на этом самом месте развернут большое ристалище для сражения последних поединщиков. Так было устроено не случайно: и казнь во славу справедливости, и таинство поединка считались одинаково священными.

Не сказать, чтобы Младе хотелось смотреть, как посаднику отрубят голову – она предпочла бы видеть на его месте вельдского жреца Зорена, – но, повинуясь воле толпы, все же попыталась подойти ближе. Рогл, пыхтя, пошел следом. Горожане зашумели громче, когда из арки вышел князь с Хальвданом по левую руку и Бажаном – по правую. Млада вытянула шею, чтобы лучше видеть их, продолжая ожесточенно проталкиваться между спинами и плечами, но люди, увлеченные появлением правителя, не обращали на ее грубость внимания.

Тем более, что вслед за воеводами уже вели приговоренного к казни посадника. Охраняли его не так уж строго: всего-то два стражника позади и один – рядом, придерживает связанные за спиной руки, мол, чтобы без глупостей. Горожане живо взялись обсуждать предателя, которого до сей поры никто из них и в глаза-то не видел. И все они сходились в одном: на того, кто мог хладнокровно задумать убийство князя, Аксен не походил. И тщедушен, и лицо-то у него – ну чисто у страдальца, и вина во взгляде. Да и служил он Драгомиру много лет, посчитай с самого основания Елоги. Не иначе попутал проклятущий вельдский жрец! Особенно сочувствовали бабы, причитали, жалели оставшихся без заступы жену и детишек. Вот только оспаривать казнь посадника никто и не думал, даже снисхождения просить не решался.

Да и родичи Аксена из Елоги не приехали повидаться напоследок. То ли боялись, что и их под горячую руку настигнет какое наказание, то ли полностью отреклись от человека, который осквернил себя и княжеское доверие предательством.

Сама Млада видела посадника раньше и тоже решила, что он вряд ли смог бы удумать зло в одиночку. Говорили, дескать, Зорен поманил его властью и несметными богатствами, но в поступке Аксена виделось больше страха за свою жизнь. А может, и за жизнь близких. Кто знает, чем припугнул его жрец – о том воеводы никому не докладывали, если даже и выпытали причины у самого посадника, – но трусость одного человека могла повлечь за собой гораздо больше смертей, чем уже случилось. И ошибкой Аксена было думать, что она избавит кого-то от бед. Зло никогда не приводит к благу.

На сей раз князь не стал обращаться к народу. За него это сделал Виген. Сразу после того, как туда привели посадника, он вышел на огороженный круг, которому совсем скоро предстояло окропиться кровью. Пока начальник стражи говорил – стоит признать, и вполовину не так вдохновенно и веско, как Драгомир, – Аксен напряженно разглядывал свежевырубленную из широченного соснового пня плаху и прислушивался. Будто ждал, что вот-вот по какому-то невероятному волшебству смерть минует его. Но из уст Вигена сыпались только обвинения без единого намека на спасение.

– Это еще легкая смерть, – прошептал рядом с Младой подошедший Рогл. – Могли бы и колесовать… Или еще чего пострашнее.

Она покосилась на вельдчонка. Тот стоял, крепко сжимая торчащий из чехла рог лука, и кусал губу. Можно было бы поклясться, что сейчас он примеряется на место Аксена, ведь не раз и не два ему самому грозили смертью. И от этого взгляд мальчишки из почти самоуверенного – при первой встрече – день ото дня становился все более затравленным.

– Он получает, что заслужил, – ответила Млада, сложив руки на груди. – А вот твоего отца ждет расправа похлеще, если его не убьют в сражении.

Рогл только неопределенно повел подбородком. Старался показать, что судьба отца его вовсе не трогает, но, знать, он не совсем еще смог переступить черту отчуждения. И сможет ли? Родня как-никак.

– Надеюсь, вы сумеете его поймать, – глухо, так, что его слова терялись в возбужденном гуле толпы, пробормотал вельд.

– Я очень постараюсь. Не сомневайся. И лучше тебе не путаться у меня под ногами в тот момент, когда мы с твоим отцом встретимся.

Рядом кто-то возмущенно вскрикнул, и по самым ближним к месту казни рядам зевак прокатился ропот, разрастаясь и ширясь по всему двору. У Млады будто что-то толкнулось внутри – она взглянула на князя. Драгомир неподвижно и тяжело смотрел на Аксена, который что-то быстро и тихо ему говорил – издалека не разобрать. А горожане продолжали негодовать на то, что приговоренный, гиблая душа, решился обратиться к правителю. Где это видано, чтобы ему слово давали? Небось за луну наговорился вдоволь. Воеводы настороженно переглядывались, Виген таращился на Аксена, стоя вполоборота. Но никто останавливать посадника не спешил: с места тот не двигался, только тараторил без умолку, не успевая переводить дыхание.

Можно было бы подумать, что он в очередной раз молит о прощении, а может быть, даже о пощаде. Но что-то в его низком сбивчивом тоне навевало смутную тревогу. Словно не посадник говорил, а возносил заклинание колдун или волхв вершил обряд на древнем языке, непонятный, а оттого пугающий. Млада медленно обходила ограждение круга, стараясь приблизиться к помосту, где стояло княжеское кресло. Она и хотела бы торопиться, но ноги будто бы налились каменной тяжестью, и их можно было переставлять лишь с неимоверным трудом. Точно во сне.

Когда она обогнула лишь малую часть круга, посадник внезапно замолк и скособочился. Будто из него в мгновение ока вылетела жизнь. Но как-то он еще продолжал стоять, шатаясь, словно вусмерть пьяный, хотя казалось, что даже не поднимаются его плечи от дыхания. Горожане затихли, обескураженно ожидая, что будет дальше.

Князь глубоко вздохнул, его лицо осталось неподвижным и спокойным – знать, все сказанное посадником не очень-то его тронуло. Правитель взглянул на ката [30], которого привел Виген, и махнул на Аксена рукой: приступай. Молчаливый детина в капюшоне и до глаз закрывающей лицо повязке опустил увесистую пятерню на плечо посадника; тот вздрогнул и понуро поплелся к плахе, не сводя с нее взгляда. Желтоватый сосновый срез еще сочился смолой; медленно, незаметно глазу, стекали мутные капли по вырубленной для подбородка выемке. Даже жаль, что еще живую древесную плоть вот-вот замарает кровь предателя.

Аксен вздохнул и, опустившись на колени, положил голову на колоду. Кат деловито обошел его сбоку, поигрывая остро наточенным топором. Одно что не приплясывал. В его глазах, поблескивающих под капюшоном, не отразилось ни сомнения, ни вопроса – только безразличие и капля нетерпения: скорей бы закончить дело и получить свою плату за работу, которую ни один честный человек выполнять не хотел. Громко крякнув, как мужик, рубящий дрова, он широко замахнулся и обрушил тяжелый удар. Но Аксен, который до того зажмурился и боялся шевельнуться, вдруг дернулся, будто его напугал свист топора. Лезвие только вскользь задело его шею, брызнула в сторону яркой алой струей кровь и полилась густым потоком по плахе. Посадник выпучил глаза и захрипел, пытаясь отползти в сторону – но со связанными руками он не смог обрести равновесие и завалился на бок. Захныкали дети, кто-то начал убегать, расталкивая соседей. Кто-то разразился ошарашенной бранью.

И тут случилось невероятное: кат, что до злополучного удара глумливо прогуливался вокруг Аксена и смеялся над ним одними глазами, вдруг шарахнулся от того в сторону, как от чумного. Позабыл о своем долге, забыл о награде, надо сказать, немалой, и казалось теперь, что он готов бежать отсюда, куда ноги унесут. Знать, хоть сам на распоследнего висельника похож, а убивать других ему не приходилось.

Князь поднялся с места и, повернувшись к Вигену, что-то ему сказал. Начальник стражи, не глядя на корчащегося Аксена, поймал за шиворот удирающего ката.

– Закончи, что начал, – прошипел он. – Иначе я тебя здесь самого…

Но тот возвращаться не торопился, более того – пытался высвободиться из крепкой хватки скрытника.

– Так нельзя… – пробормотал Рогл, неподвижно глядя на все происходящее. И обращался он словно не к Младе, а к кому-то другому или внутрь себя.

Вельдчонок оттеснил в сторону рядом стоящего горожанина и двинулся в круг, никак не ответив на сильный толчок в плечо. Млада хотела было ухватить его за руку, но не успела – стена спин перед ней сомкнулась.

– Стой, куда?! – крикнула она Роглу вслед, пытаясь протиснуться боком.

Но мальчишка и головы не повернул. Придерживая на плече ремень налучья, он шел к Аксену, быстро и уверенно. Млада наконец вырвалась из плена толпы, дернула за локоть стоящего неподалеку стражника, указав взглядом на вельда – чего зеваешь, мол? – и тут же махнула на него рукой. Сама разберется. Не хватало еще, чтобы бестолковый мальчишка, собственная жизнь которого болтается на волоске, влезал куда не следует! В этот раз скрыть ничего не удастся – весь город увидит. Но, уже перешагнув через провисающую веревку ограды, она остановилась. А надо ли мешать? Если Рогл захотел расправиться с предателем князя, сгладить оплошность незадачливого ката, – не тот ли это самый случай, чтобы хоть как-то смыть с себя след проклятого родства? Не та ли это возможность проверить силы отрока, который хочет стать воином и сражаться во славу правителя? Да, дело не слишком-то геройское: добить лежачего – но твердость, с которой Рогл захотел это сделать, заставляла думать, что так оно и должно быть.

Млада так и осталась стоять у границы круга. Она видела, как спешат к вельдчонку стражники, уже зная, что не успеют остановить. Как в недоумении отвисает челюсть у Вигена, беспомощного в этот самый миг помешать ему. Видела, как Рогл, только мгновение помедлив, поднимает с земли топор и одним удивительно точным ударом обрывает страдания посадника. И как Аксен обмякает, точно пустой мешок, в пятне крови, ослепительно ярком на белом снегу и дымящемся от мороза.

Вокруг стало мертвецки тихо. Только вдалеке залаяла собака.

Хальвдан, покачав головой, отыскал Младу взглядом и молча пообещал, что пощады ей не будет. Взгляд Бажана был ничуть не добрее. На этот раз она не стала нарочно усложнять себе участь и поспешила к Роглу, чтобы скорей увести его, пока не обрушилось со всех сторон любопытство ошалевшей толпы и негодование старшин.

– Быстро в избу, и чтобы до вечера я тебя не видела, – тихо проговорила она, схватив мальчишку за пояс.

Рогл прянул в сторону, словно только теперь накрыло его осознание того, что он сделал. Виген отпустил ката и быстро перегородил ему дорогу, но Млада подтолкнула вельда в спину, оттесняя начальника стражи плечом.

– Совсем ума лишилась? – гневно прошипел тот. – Какого беса ты отпустила от себя этого гаденыша?

– Он не сделал ничего плохого. Только завершил то, на что не хватило смелости у вашего ката. Где вы только его нашли? Тьху!

Рогл, наконец осознав, что самое время уносить ноги, быстро затерялся среди кметей, которые кучкой стояли по правую сторону круга. Парни пропустили его и тут же снова сдвинули плечи, будто никого тут и не было.

– Клянусь мечом Индры, ты пожалеешь, – начальник стражи поднял руку, собираясь якобы погрозить Младе кулаком, но только небрежно стряхнул снег со своего плеча, сохраняя самое невозмутимое выражение лица.

– Смотрите! – выкрикнули в толпе.

– Сохрани нас, Индра…

Что еще за напасть? Млада обернулась.

Мертвое тело Аксена, притулившееся у плахи, вздохнуло, как тесто в теплом углу, и вдруг начало расплываться, теряя очертания. Темные прожилки поползли по его рукам и шее, заливая кожу чернотой. Веревки вплавились в запястья. Потек в воздухе отвратный душок, но не гниения или тлена, а чего-то другого. Прикрыв нос рукавом, Млада вспомнила, чтó однажды уже воняло так: ее раны от вельдских стрел. Только тогда это была едва уловимая ниточка зловония, а теперь от него перехватывало дыхание и слезились глаза. Кто-то из особо чувствительных девиц даже бухнулся в обморок, и над ними тут же захлопотали. Других, кому поплохело, уводили прочь. Но большинство зевак, любопытство в которых пересиливало страх и отвращение, продолжали глазеть.

Встал с кресла и подошел ближе князь, а за ним и воеводы.

– Уберите его отсюда. Быстро, – стальным тоном приказал Драгомир у Вигена над ухом. – Хотите, чтобы все люди разбежались?

– Ох, нечисто дело. Нечисто… – дрожа, как последний лист на ветру, пробормотал кат, который будто прирос к месту и с тех пор так и не смог уйти. – Колдовство…

– И этого уберите, – устало добавил правитель.

Виген махнул упустившим Рогла стражникам, указывая на Аксена. Те, до сего момента таращась на происходящее, как и все, подобрались и поспешили выполнять приказ, брезгливо при этом морщась.

– Ты бы отошел, княже, – Млада тронула Драгомира за рукав. – На всякий случай.

Тот опустил на нее взгляд, но ничего отвечать не стал.

Кто-то из стражников ругнулся, и его голос потонул в громком угрожающем шипении.

– Уходим, Драгомир. Скорей, – Хальвдан совсем не почтительно схватил князя за грудки одной рукой и потянул вон из круга.

Но они не успели отойти далеко. Тело Аксена в мгновение ока истлело окончательно, изошло черным, как плотная туча мошкары, дымом. Облако его мгновенно разрослось, пустило щупальца в стороны, заслоняя дневной свет, накрыло круг и толпу, в которой тут же началась шумная паника. Только слышно было, как кого-то толкают, а кому-то наступают на ноги. Люди шарахались и падали, не видя, куда нужно идти. Похоже, даже часовые на верхушках острогов совершенно ослепли и теперь перекликались между собой, как в лесу. Басом бранились мужики и визжали бабы. Стражники в полнейшей темноте пытались навести порядок – да куда там!

Млада присела к земле, надеясь, что хоть так что-то увидит. Стена едкого дыма, которая, кроме слепоты, других ничем, казалось бы, не беспокоила, ей выедала нутро. Как будто шарила в груди и кишках чья-то шершавая рука. К этому жуткому ощущению примешивалось еще одно – стороннее, но одновременно с этим и близкое. Так в детстве Млада чувствовала боль, когда сестра, соскользнув на камнях у реки, расшибала себе коленку. Она почти на четвереньках поползла в ту сторону, откуда доносился до нее отклик чужого страдания, и чем больше приближалась, тем страшнее ей становилось. Так страшно, как никогда не было – хоть она отчетливо понимала, что так безумно бояться просто не способна. Продолжалось это всего несколько мгновений. Затем со спины налетел порыв ветра и, словно корова языком, слизнул серо-черное марево со двора.

Люди застыли в тех позах, в которых их застало избавление от напасти. Одни были уже у самых ворот, другие поднимались с земли и помогали товарищам. Они настороженно озирались, не веря, что этот мимолетный морок, задурманивший умы, прошел так же внезапно, как и начался. Им как будто даже стало неловко оттого, как малодушно они себя повели, когда ничего страшного не случилось. Все живы и здоровы, не считая синяков, оставленных соседями в суматохе. Вечером они вспомнят о том и посмеются или смущенно помолчат. А сейчас с лиц людей постепенно сходил испуг, сменяясь непониманием: что это такое было?

Млада отряхнула колени, оглядываясь. Оказывается, все это время, что продолжалось безумие, она уверенно и точно ползла в направлении князя. Драгомир еще был здесь, и первый раз в его взгляде виделась растерянность, которую он тут же подавил. Хальвдан, продолжая держать его за грудки, хмурился, но попытки увести прочь оставил. Бажан, оказывается, сжимал в руке обнаженный меч, и тут же поторопился убрать его в ножны. Виген держался рядом со стражниками, даже в полной неразберихе продолжая ими руководить. Вот уж кого ничем не проймешь.

Опростоволосившегося ката и след простыл. Не видать ему обещанной награды. Да он, верно, рад, что живым остался.

Млада подумала, что совсем скверно будет, если случившееся припишут Роглу. Напуганные люди захотят обвинить кого-то в колдовстве – это к бабке не ходи. А кто последний был рядом с посадником? Вельдчонок.

Но горожане, похоже, от радости совсем о нем позабыли.

– Славен хранитель воинов, Индра! – грянул над головами уверенный голос Драгомира. Он совсем уже согнал с себя неподобающее смятение и вернулся к своему креслу. – Никакому колдовству не суждено в этот день омрачить наш праздник. Жрец вельдов пустыми уловками хотел запугать нас, и это не пройдет для него даром. Все воздастся ему, и то, что случилось сейчас – тоже.

Горожане сначала неуверенно, а потом более громко поддержали его.

– Возвращайтесь к гуляниям, – продолжил князь, и люди одобрительно загомонили. – Сегодня они будут продолжаться дотемна! Пиво и мед не иссякнут нынче. Ристания станут еще неистовей во славу богов и покровителей будущего похода!

Драгомир поднял руку в приветствии, и последние из тех, кто решил убраться домой подобру-поздорову, передумали, вернулись на двор. Снова послышались зазывные выкрики торговцев, предлагающих отведать лакомств и напитков. Стражники принялись убирать то, что осталось от казненного посадника, подоспевшие отроки присыпали кровавое пятно снегом и утащили плаху. Князь вместе со старшинами ушел, чтобы вечером снова появиться здесь вместе с остальными почетными зрителями. Еще миг – и все вернулось в привычный круг, будто ничего и не было. Снова вспыхнули праздничная суматоха и веселье. Лишь витал в воздухе едва уловимый дух недавнего страха, который ненадолго накрыл всех. Страх перед неизвестным и непонятным.

Пока князь говорил, Млада, еле-еле заставляя себя делать шаг за шагом, отошла в сторону, чтобы не мешать отрокам наводить порядок. Ей самой стоило бы окончательно прийти в себя, хотя от былых ощущений, сводящих с ума, не осталось почти никакого следа. Только невыносимая слабость, как если бы она весь день таскала бревна. Она все силилась понять, что же это было? Послание от вельдского жреца, чтобы не забывали, с кем связываются? Или снова загадочные способности Рогла, о которых тот, как он говорит, ничего не знает? Но так или иначе, а видимого вреда этот жутковатый морок никому не принес – и на том спасибо.

– Ты в порядке?

Она повернула голову. Медведь. Он взял ее за плечи и внимательно посмотрел в глаза. А Млада чувствовала себя в этот миг деревянной куклой, не способной ни ответить, ни пошевелиться толком.

– Как ты? Ну? Говорят, у вас тут жуть что приключилось! – кметь слегка встряхнул ее.

– Я в порядке, – наконец пролепетала Млада сухим, как тряпка, языком и слабо дернулась из его рук.

Медведь не стал настаивать – отпустил, продолжая, однако, встревоженно ее оглядывать.

– Что-то мне не верится…

– Ничего мне не будет! – Млада раздраженно отмахнулась и одернула тулуп. – Расскажи лучше, как твои ристания. Всех извалял в снегу?

Уж лучше говорить о чем-то другом – может, скорее отступит слабость и до сих пор скользящий внутри холодным червем страх. Кметь вздохнул, смирившись с тем, что его заботу снова отвергают, поразмыслил и прищурился с оттенком самодовольства. Знать, его ристания и правда шли удачно.

– Еще не всех, но собираюсь. Только ты все пропустила, – он вздохнул нарочито обиженно. – Придешь сюда вечером?

Млада беспокойно огляделась, чувствуя, что напряжение никак не отпускает ее, скребет ржавым крюком в ожидании очередной неприятности. Она зачерпнула ладонью снег и сильно сжала холодный и мокрый комок. Улыбнулась через силу.

– Разве ты без меня не справишься? Не может такого быть.

Медведь, похоже, удивился ее мягкому тону. Будто рыбак, который с самого раннего утра просидел на берегу без единой поклевки, а тут вдруг вытянул на берег жирную щуку. Он обескураженно усмехнулся и проговорил, понизив голос:

– Без тебя – не справлюсь. Сил никаких нет…

– Тогда приду, – Млада отбросила в сторону подтаявший снежок и, кивнув кметю напоследок, пошла прочь.

Неважно куда. Лишь бы сбежать от гложущего изнутри предчувствия чего-то нехорошего. Чего-то упущенного по ее вине. Словно она своей рукой толкнула подрубленное дерево не в ту сторону, и теперь оно норовило раздавить многопудовой тяжестью ни в чем не повинных людей.

Но это, верно, глупости. Остатки пережитого испуга – нужно в этом себе признаться. И забыть.

В стремлении скрыться от вновь накатившего отвращения к самой себе, Млада даже вернулась в свою клеть и там просидела до вечера. Смутно до нее доносились звуки праздника, что становились все громче и громче по мере того, как пустели бочки с медом, выкаченные поутру из княжеских погребов для горожан.

И когда Млада уже окончательно решила, что нарушит данное Медведю обещание и никуда не пойдет – лучше уж лечь спать, – как в дверь постучали. Мелькнула малодушная мысль прикинуться, что она не слышит, но стук повторился, и внутрь заглянул Рогл.

– А-а, – сонно протянула Млада. – Ты все же вылез из норы, и тебе даже не оторвали голову.

– Старшины пока с меня ничего не спрашивали, – вельдчонок пожал плечами, неуверенно проходя в клеть. – Все уже готово к последним ристаниям. Ты пойдешь смотреть?

«Нет. И ты провались в Пекло вместе с остальными», – хотела Млада ответить. Но все же медленно встала и молча поплелась за мальчишкой.

К вечеру погода совсем испортилась: снег посыпал гуще, поднялся ветер. На ристалищах было пусто. Редко по пути попадался какой припозднившийся отрок, который спешил посмотреть на ристания лучших поединщиков. Хоть краешком глаза – ведь близко к кругу пробиться будет сложно, – но посмотреть. Рогл, кажется, тоже проникся предвкушением знатного зрелища и все прибавлял шагу, постепенно переходя на легкую рысцу.

Торопился он не зря. Состязания должны были вот-вот начаться. В высоком кресле у ристалища уже восседал Драгомир, одетый не так, как днем, а гораздо торжественнее: в богатый, расшитый узорами кожух с отороченным собольим мехом воротником. Он снова излучал всепоглощающие величественность и спокойствие. Лишь в глазах его затаилась неясная тень произошедших сегодня событий. А может, это только отблески факелов…

Кмети, не столь удачливые в поединках, а потому вынужденные наблюдать вместе со всеми, добродушно пропустили Младу и Рогла в первые ряды. Среди них, как водится, уже затесались девицы, которым только и дай, что перекинуться с доблестными дружинниками хоть парой слов. Впрочем, это не мешало им попутно восхищаться красотой правителя, до которого, как ни пытайся, не дотянуться, точно до луны. Драгомир будто и не чувствовал десятков направленных на него взглядов; он похлопывал снятыми рукавицами по ладони, о чем-то переговариваясь с сидящим по правую руку Бажаном, и едва заметно улыбался. Воевода же, как всегда, был собран и одет по-военному, словно готовился тотчас отправиться в поход.

Вскоре появился Хальвдан и, кивнув Драгомиру, сел слева от него. Верег сейчас почти не отличался по дороговизне одежды от князя, хоть раньше предпочитал не выделяться на фоне дружинников. Но праздник обязывал. Глазами Хальвдан пробежался по толпе, а затем остановился на пустующем ристалище, задумавшись.

Геста в сопровождении пожилой служанки пришла еще чуть позже, кутаясь в меха. Она заняла свое место и обвела взглядом собравшихся вокруг людей с присущей ей презрительностью. Весь ее вид говорил о том, что она рада будет скорее отсюда убраться, а если бы не просьба князя, то и вовсе тут не появилась бы.

Последними подоспели тысяцкий Асташ и Виген, с лица которого не сходила обычная озабоченность.

Ристания начали кулачные бои. Мужики с изрядно разбитыми за день лицами выглядели внушительно и лихо. Никто не переживал, если случилось сегодня потерять зуб или нажить помятые ребра. Ведь награда обещала быть щедрой: двадцать кун золотом – на такие деньжищи можно купить доброго коня, да еще останется с лихвой. А больше всего хотелось заслужить одобрение воевод и князя да уважение товарищей. Потому-то кмети друг друга не щадили. Увесистые кулаки глухо врезались в прикрытые только рубахами бока, ручьями тек пот по блестящим лбам. Снег вспенивался под ногами здоровенных бойцов. Млада поймала себя на том, что искренне и увлеченно следит за поединком. Настолько завораживал ее вид мужчин, занятых дикой битвой, важнее которой для них сейчас будто бы ничего не было.

Ветер носил по ристалищу запах крови и пота.

Победил кметь с медно-рыжими волосами. Лицо его, конечно же, было Младе знакомо, но вот вспомнить имени она не могла. Поди запомни всех.

Следующими на утоптанное ристалище вышли стрельцы. Рогл рядом только тяжко вздохнул. Он мог бы сейчас быть на месте одного из этих парней, если бы не строгий запрет Хальвдана – глядишь, и утер бы нос мальчишкам, которые продолжали смотреть на него с презрением, хоть в открытые стычки больше не лезли. Вельдчонок даже послал верегу укоряющий взгляд, но тот, как водится, остался незамеченным. Воевода, кажется, вообще мало что видел вокруг себя. Востроглазые мальчишки – а по-другому назвать их язык не поворачивался, уж больно молоды – стреляли резво и метко. Не уследишь. И как только сотнику, поставленному судить их поединок, удалось определить, кто лучше – загадка. Он долго и внимательно изучал обе пораженные мишени, после чего во всеуслышание огласил победителя.

Отрок зарделся пунцовым так ярко, что было видно в полумраке, но и гордость светилась в его глазах: первая весомая победа, после нее, знать, и в кмети раньше возьмут. А пущей радостью для него и досадой проигравшему стал подаренный самим Бажаном крепкий можжевеловый лук, укрепленный жилами и берестой.

Но больше всего горожане ждали состязания мечников – трудно придумать другой поединок, что выглядел бы более мощно и вместе с тем красиво. Млада знала по себе.

На ристалище вышел светловолосый верег из ватаги Хальвдана – их мудреные имена Млада запоминала еще хуже, чем немерские. А за ним ступил в круг и Медведь. В том, что он окажется здесь, не было никаких сомнений. Парни взяли в руки мечи, изучающе приглядываясь, обошли друг друга по дуге – ведь встречаться в схватке сегодня им еще не приходилось. Верег взмахнул оружием в выпаде – и понеслось. Млада невольно залюбовалась тем, с какой легкостью и даже грацией двигается Медведь. Будто усвоил однажды преподнесенный ему урок. Помнится, в их давнем поединке он казался более неуклюжим. Сейчас кметь почти танцевал – и не гляди, что поперек груди не каждая девица руками обхватит. Его противник поначалу растерялся от такого проворства. Медведь долго заставлял его отбиваться и отступать. Но постепенно верег приноровился – и тут пришлось кметю попотеть. Но Млада с самого начала видела, что ватажнику Хальвдана не победить. Слишком уж Медведь хотел победы.

Поединок закончился внезапно. Точным движением кметь ткнул верега затупленным концом меча в бок и, отбив удар, приставил клинок к его шее. Горожане и товарищи Медведя только вздохнули с облегчением – настолько всех увлекла зрелищная схватка. Сотник поднял руку Медведя в победном жесте.

Награждал его сам Драгомир – нет большей чести для дружинника. Но кметь слишком торопливо принял из его рук поблескивающий искусно украшенной рукоятью и ножнами меч – даже разглядывать не стал. То и дело косясь в толпу и рассеянно улыбаясь, он выслушал поздравление и похвалу – да поспешил с ристалища вон.

А место мечников поспешили занять кмети, вооруженные боевыми топорами. Но не успели они еще хорошенько погонять друг друга, как Млада почувствовала, как кто-то упорно проталкивается к ней сквозь плотные ряды горожан. А увлеченные поединком люди на это только лениво поругивались. Она застыла, прислушиваясь, и медленно опустила ладонь на рукоять скрамасакса. Лишь бы не обернуться раньше времени. Кто бы там ни был.

Младу схватили за руку и потянули прочь, так уверенно и настойчиво, что она даже растерялась, осознав, что тайный убийца уж точно не станет так поступать. Она неловко развернулась и попыталась высвободиться, но передумала, увидев Медведя. Тот вдобавок подхватил ее за пояс и единым рывком вытащил из толпы.

– Я ведь хотела тебя зарезать, – отойдя в сторону от рокочущей гурьбы горожан, Млада сердито вытерла со лба испарину. – Думала…

– Что? – Медведь усмехнулся, приподняв бровь.

Он выглядел настолько довольным и сияющим, что ворчать на него тут же расхотелось. На поясе кметя висел только что полученный от князя меч – и правда, великолепный, выполненный, не иначе, самим Деяном. О такой чести не стыдно рассказывать детям, а потом и внукам. И показывать клинок, гордо вынимая его из ножен на вершок – чтобы детишки не поранились, если захотят потрогать.

Млада вздохнула и улыбнулась одним уголком рта.

– Не важно.

Медведь, проследив за ее взглядом, едва не подбоченился, шутливо выпячивая грудь – гордись, мол, кто у тебя в друзьях ходит. А затем беззвучно рассмеялся. Но, видно, не за тем, чтобы похвалиться наградой, он тащил Младу сюда, в тихое место, куда почти не дотягивается свет костров и людские разговоры. В следующий миг улыбка сползла с его губ, а взгляд стал серьезным и пытливым.

– Ты все-таки пришла, – проговорил он негромко, делая шаг навстречу. – То-то я чувствовал особую силу.

– Я же обещала, – Млада и хотела бы отступить, но не стала. – И я тут ни при чем, Медведь. Ты сегодня сражался очень хорошо. Вряд ли я смогла бы тебя победить.

Кметь в сомнении покачал головой. Как будто наверняка знал, что она немного лукавит.

– Ты многому меня научила…

– Ерунда. Не я одна считаю тебя одним из лучших воинов в дружине. И в этом нет моей заслуги.

Медведь вдохнул, задержал дыхание и подошел совсем близко. Млада удивленно посмотрела на него.

– Не думал, что когда-нибудь ты это скажешь…

Не осталось в его движениях и взгляде извечной осторожности – как бы не обидеть, не налететь, точно на булыжник в траве, на очередное сопротивление и грубость. Таким, наверное, его видела Раска: не увальнем, который конфузится от любого упрека – а мужчиной, уверенным в себе и в том, что он поступает правильно.

– Не стоит, – прошептала Млада, когда, стянув с ладони рукавицу, Медведь тронул ее шею и, вплетая пальцы в волосы, провел дальше, до затылка.

Только руки его она убирать не стала, потому что, кажется, уже много лет никто не касался ее – так… А тихие и совсем не убедительные слова остались неуслышанными. Пусть их Млада могла повторить сотню раз: не стоит с ней связываться, не стоит привыкать, ведь она здесь не навсегда! Она погибнет от руки Палача, поляжет в сражении или уйдет по собственной воле. Потом. Но так или иначе в дружине ей не быть. И с Медведем не быть, хоть, наверное, с ним надежно и спокойно. Если суждено Младе когда-то познать спокойствие.

Но Медведю неведомы были ее мысли. Он склонился и прижался жесткими обветренными губами к ее губам. Так просто, будто делал это сотню раз. И Млада приняла его поцелуй, словно не был он первым. Потому что от него становилось тепло – как в обжитом доме, куда возвращаешься каждый день после тяжелой работы.

Медведь прижал к себе Младу крепко ровно настолько, чтобы не причинить боли, но и не дать вырваться, если бы подобная глупость могла вдруг взбрести ей в голову. Она опустила руки ему на плечи – вырываться вовсе не хотелось. Пусть будет так. Сегодня. А что дальше – она давно уже отчаялась предугадать.

От Медведя пахло влажным мехом воротника и сталью, зима вплетала в этот запах свежесть мороза; снег падал на лицо, а ветер лизал щеки, от чего губы кметя казались еще горячее. Но больше ничего… Не поднималось внутри желания, которое, затопив разум полностью, не оставило бы места сомнениям. Ощущение нарастающей ошибки ворочалось в груди собственными только что произнесенными словами: «не стоит». Так будет только хуже.

Но Млада упрямо прильнула к Медведю еще теснее, и кто знает, куда завел бы их этот поцелуй, если бы издалека ее не окликнул Рогл.

– Млада, где ты ходишь? Там… – он осекся, видно, разглядев сквозь снегопад и Медведя.

Она отпрянула от кметя, выдохнув, и поправила почти слетевшую с головы шапку. Тот едва слышно выругался, желая мальчишке вскорости быть пришибленным сосулькой.

– Что у тебя стряслось?

Вельдчонок, странно скривившись, помолчал и добавил гораздо более тускло:

– Там князь с Хальвданом поединок удумали.

– Чего это на воеводу нашло? – Млада переглянулась с Медведем.

– Не на воеводу, – качнул головой Рогл. – Это князь его вызвал.

Да уж, на такое местные зеваки, верно, и не рассчитывали. Не каждый день сходятся в схватке правитель и его ближник. На это стоило взглянуть хотя бы потому, что становилось любопытно, каков в бою Драгомир. А уж тяжесть руки Хальвдана Младе довелось ощутить на себе.

Она быстро пошла обратно, не заботясь, поспевают ли за ней Рогл с Медведем. Нарастал в ушах гул возбужденной толпы. Кажется, людей кругом стало еще больше – и каждому хотелось подобраться к месту поединка ближе. Князь и воевода, скинув с плеч кожухи, уже спускались на ристалище. Драгомир впереди, Хальвдан, слегка удивленно его оглядывая – позади. Ох, по всему видно: не ожидал верег такого вызова и, знать, как и все вокруг, гадал сейчас, что же послужило ему причиной.

Нагло протолкнувшись к самому помосту, Млада остановилась под навесом с молчаливого разрешения гридня. Отсюда наблюдать было удобнее всего: не мелькали перед глазами головы и спины, никто не бубнил в ухо, обсуждая увиденное с соседом.

Драгомир вышел в круг, кивком принял из рук подоспевшего отрока турнирный меч, взмахнул им, примериваясь, и повел плечами. Ветер трепал его тонкую шерстяную рубаху, то обрисовывая мышцы на руках и груди, то снова скрывая. Он, пожалуй, ничем не уступал воеводе в силе, только телом был чуть более суховат. Хальвдан подошел к нему нарочито неторопливо, покачивая клинком в руке; сосредоточение на его лице уже сменилось извечной полуулыбкой, за которой не разгадаешь истинных мыслей.

Верег протянул князю руку, и они пожали друг другу запястья, показывая, что никаких обид между ними нет. Драгомир сделал пару шагов назад и медленно начал обходить Хальвдана сбоку, разглядывая, словно никогда до этого не видел. Воевода поворачивался вслед за ним, наблюдая за малейшими движениями Драгомира, но меча пока не поднимал. Так и держал в опущенной руке. Но его поза мгновенно переменилась, и Хальвдан ударил с замаха. Драгомир легко парировал и тут же атаковал. Верег ловко крутанулся, отступил вбок, но нападать не стал, подпуская князя ближе. Меч Драгомира сверкнул размытой дугой и с лязгом врезался в клинок верега. Тот покачнулся, шагнул навстречу и что-то негромко сказал. Драгомир оттолкнул его и снова встал в боевую стойку.

Млада напрягала слух, как могла, но ветер унес слова Хальвдана в другую сторону. Люди вокруг перешептывались, обсуждая поединщиков и делая предположения, кто же из них победит.

Князь крутанул мечом и снова рванулся вперед. И если верег вальяжностью по-прежнему напоминал лесного кота, то князь – боевого коня, поджарого и стремительного. Они схватились, осыпая друг друга быстрыми ударами, многие из которых даже невозможно было рассмотреть за снежной пеленой.

Хальвдан как будто нарочно злил Драгомира, позволял ему нападать чаще, чем нужно. Хотя и сам уже мог нанести с десяток ударов. Нет, воевода не так прост, чтобы убегать, но он, казалось, истоптал уже все ристалище, уворачиваясь от княжеского меча. И как любой противник, которого нарочно изматывают, Драгомир свирепел все больше. Резче и тяжелее становились его удары, все реже он позволял верегу ускользать. И силы его, казалось, не уменьшались. Словно осознав это, Хальвдан одумался, начал наступать, вынуждая теперь князя пятиться и отклоняться.

Драгомир парировал очередной удар, увернулся от следующего и толкнул верега ногой под дых. У другого, верно, хрустнули бы ребра, но Хальвдан, вовремя изогнувшись, сделал несколько шагов назад и повалился на спину. Князь тряхнул головой, отбрасывая упавшие на лицо мокрые от снега волосы. Темные, налитые яростью глаза сверкнули в свете костров. Сейчас Драгомир казался гораздо старше своих лет, и искаженные глубокими тенями черты его были как будто совсем незнакомыми. Он удобнее перехватил меч и шагнул к Хальвдану. Млада, уже давно напряженно вцепившаяся в опору навеса, подавила желание броситься на ристалище и остановить его. Настолько могучая и неприкрытая угроза тугой волной ударила ее в грудь.

Убьет. Млада снова качнулась вперед, но замерла. Нет, вздор! Такого просто быть не может.

Хальвдан еще не успел подняться, как князь обрушился на него. Придавил коленом локоть, взял клинок обеими руками и замахнулся. Меч сверкнул, воткнулся в утоптанный снег на пядь, ударив затупленным лезвием лицо верега. Изогнулся – и переломился пополам. В толпе раздался испуганный женский вскрик. А поединщики на ристалище будто застыли. Драгомир сгорбил спину, упираясь ладонью в землю и тяжело дыша. Хальвдан держал его за запястье, словно в последний миг хотел остановить, и непонятно было издалека, жив ли он.

Наконец князь выпрямился и, отбросив обломок меча в сторону, встал. Не глядя на верега, он невозмутимо пошел к помосту.

Толпа пораженно молчала.

Хальвдан оказался невредим. Он поднялся, немного ошеломленно проводил взглядом Драгомира и отряхнул снег с рубахи. Небрежно, будто ничего не случилось, поднял свой клинок, сломанный меч и отправился вслед за правителем. Млада отошла в тень: лучше остаться незамеченной. Мало ли, не сорвется ли кто на нее за своеволие – в таком-то состоянии. Что князь, что остальные зрители на помосте выглядели мрачнее некуда.

Драгомир спешно, надевая кожух на ходу, ушел в сопровождении Вигена и Бажана с тысяцким. Воевода, кажется, даже начал ворчать, но правитель вряд ли его слушал. Геста тоже поднялась, сделала знак служанке следовать за ней и вернулась в замок. За спиной сотник степенно объявил об окончании ристаний и попросил всех горожан покинуть детинец. Люди зашевелились, и толпа разделились на два потока: один двинулся к воротам детинца, а другой – в сторону дружинницких, где кметей ожидал пир в честь Индры.

Сегодня они славно уважили бога.

Хальвдан, дождавшись, пока все удалятся, накинул на плечи кожух и внимательно оглядел обломок, оставшийся от меча Драгомира. На щеке верега остался красноватый след от удара. Пореза не было, хоть показалось со стороны, что клинок пропорол ему кожу. Однако к утру расплывется солидный синяк. Следовало бы приложить снег, но воеводу, похоже, это мало беспокоило. Хмыкнув своим мыслям, он отдал сломанный меч отроку из тех, что суетились кругом, собирая мусор, снимая установленные повсюду факелы, и отправился в дом.

Млада окинула взглядом опустевшее ристалище и поежилась. Холод зимней ночи заползал в рукава и под тулуп, подошвы сапог начинали промерзать. Она двинулась вслед за воеводой, догнала его и остановила, ухватив за рукав кожуха.

Верег едва повернул голову в ее сторону:

– Опять ты. Что? Хочешь пойти со мной и помочь пережить горечь от проигранного поединка? Тогда загодя сними оружие.

Млада проглотила почти открытое оскорбление.

– Что все это значило? Зачем был нужен этот поединок?

Хальвдан дернул рукав, вырывая из ее пальцев.

– Это не твоего ума дело. Разве я или кнез должны перед тобой отчитываться? – его гневный взгляд полоснул льдом. – Что ты вообще о себе думаешь?

И правда, глупо было считать, что Хальвдан выложит все как на духу. Да и лучше было бы спросить Драгомира, но это дело еще более гиблое. Млада смотрела воеводе в глаза, не зная, что еще можно сказать. А тот чего-то ждал.

– Просто так странно все… – наконец выдохнула она.

Хальвдан криво усмехнулся, смягчившись:

– Это было всего лишь развлечение. Не забивай себе голову.

Он большим пальцем тронул подбородок Млады, развернулся и ушел.

Ветер ударил в спину, засыпая за воротник горсть колючих снежинок.

Глава 20

Пир был в самом разгаре. Кмети, раззадоренные прошедшими ристаниями, уставшие в поединках, да и просто от ожидания, скоро хмелели, а потому в чертоге с каждой опрокинутой чаркой медовухи или кружкой хмельного кваса становилось все более шумно. Отроки сбивались с ног, поднося все новые кушанья с поварни. То и дело с грохотом и звоном падали на пол миски и братины, случайно задетые локтями да плечами разошедшихся дружинников. Парни гоготали, не обращая на это внимания. В самых дальних от княжеского стола углах вспыхивали короткие ссоры – того и гляди кто подерется. Только старшины следили за всем зорко: безмерно разудалого буйства не допустят.

Тихо тренькал на гуслях давно охрипший от песен сказитель. Отзвучали слова повести об Индре, о его славных Небесных битвах плечом к плечу с Перуном. Их каждый кметь здесь знал хорошо: с детства о боге-защитнике рассказывали им бабушки или матери. Но послушать лишний раз никто не отказался. Теперь сказитель, напоенный и накормленный в благодарность, просто грелся у огня, время от времени утирая со лба испарину: в чертоге повисала духота.

Наверное, лишь Драгомиру казалось, что здесь холодно. Он даже не стал снимать кожуха – так и сидел с ним на плечах и недобро поглядывал на каждого, кто входил внутрь с улицы, пуская по полу студеные вихри. Вокруг были разожжены очаги и факелы. Воздух, нагреваемый дыханием нескольких сотен молодцев, рассевшихся за столами, становился все более плотным и тяжелым. Но нездоровый озноб то и дело пробегал по хребту.

Первый раз за все время Драгомир чувствовал себя не на своем месте. Хотелось уйти, оставить всех веселиться на празднике, пировать и галдеть, но он убеждал себя: это просто временная хандра после всего, что случилось за день. Хотя подобные настроения никогда до сего момента его не беспокоили.

Но уж больно скверно все сложилось с казнью посадника – едва удалось успокоить горожан, которые после жуткого морока готовы были бежать по домам. Вот уж хорош бы вышел праздник! И до сих пор не давала покоя мысль о том, какой след оставило это в их памяти. Сплетни, обрастая домыслами, способны натворить бед. К тому же этот поединок…

Драгомир неспешно окинул взглядом заставленный столами чертог, разыскивая Хальвдана, хоть и знал, что того среди кметей нет. Вот его место: самое ближнее по левую сторону. Пустует до сих пор, хоть все остальные были уже здесь. Даже Геста пришла, пусть и морщилась, выказывая обиду. А вот верег, который обидчивостью сроду не страдал, где-то запропастился. Плохой знак.

Кто-то неподалеку хорошенько саданул кулаком по столу, брякнули плошки, и парни разразились хохотом; отрок, подносящий Драгомиру ендову с медом, едва не выронил ее, вздрогнув. Тот подставил руку, придерживая посудину. Мальчишка пробормотал благодарность, склоняя голову так, что стало видно русую макушку, уместил ендову среди мисок и братин на столе да скрылся среди расторопно снующих кругом собратьев.

Пролетел по залу очередной порыв холодного воздуха снаружи – подоспели к столу гридни после стражи. Похохатывая, они растолкали товарищей, умещаясь за столами. Драгомир, поглядывая на них, склонился к Бажану, который молча и сурово терзал зубами солидный кусок жаренной на огне свинины.

– Хальвдана не видал?

Воевода хмыкнул в усы.

– Так у Лерха, небось. Лицо-то ты ему хорошо разукрасил, – он зыркнул осуждающе, но тут же снова опустил глаза в свою миску. – Сейчас объявится. Пару чарок точно мимо не пропустит.

И то верно, какое-никакое снадобье Хальвдану не помешает. Драгомир снова откинулся на спинку кресла и повернулся к Гесте. Та перестала теребить бусы, украшающие льдисто-голубого цвета платье, улыбнулась ему – совсем как в первые дни, будто не было между ними последнего разговора – и дотронулась кончиками пальцев до его ладони. Он натянуто улыбнулся в ответ и отодвинул руку. Покуда Драгомир не нашел решения, как поступить с женой, приходилось вести себя так, словно их по-прежнему что-то связывает. Да и, к слову сказать, проводить с ней ночи было занятием отнюдь не постылым. Мысль, чтобы снова позвать Гесту к себе, до сих пор часто посещала его, да вот раз уж решил рвать – лучше не оставлять даже самой тонкой нити.

Издалека прокатился нарастающий рокот, как если бы кмети приветствовали того, кто должен был прийти давно, но кого уже не ожидали увидеть. Только что вошедший Хальвдан задержался у стола, где сидели его ватажники, и громко перекинулся с ними парой слов на верегском. Осерчал. Иначе не стал бы так открыто разговаривать на своем языке, когда давно уже прозвучал приказ во избежание ссор среди кметей говорить по-немерски. Но подвыпившие дружинники не обратили на это никакого внимания. Только поднимали любопытные взгляды на проходящего мимо верега и рассматривали пристальнее обычного: даже те, кто их с Драгомиром поединок не видел, уже знали о его исходе. Это все равно что шило в мешке таить.

Да Хальвдан сильно-то не скрывался, не склонял головы, пряча багровую отметину на скуле. Он уселся наконец на свое место и тут же вперился в Драгомира:

– Здрав будь, кнез. Сладок ли мед в твоей чаше?

Бажан напротив него насмешливо фыркнул, сверкнув зубами.

– Мед нынче хорош, – спокойно согласился Драгомир. – А снадобья Лерха все так же вонючи?

– Хуже обычного, – верег потрогал висок и щеку. – Но куда же мне деваться? С такой рожей меня девицы не узнают и пускать к себе перестанут.

Сотник Вагни прыснул, опуская голову:

– Дык ты, Хальвдан ярл, не рожей перед ними свети.

Геста рядом громко вздохнула и отвернулась, не желая слушать мужицкое похабство. А Хальвдан зычно расхохотался и одобрительно похлопал ватажника по спине. И, наверное, только Драгомир услышал в его голосе натужное веселье. Шутки шутками, а так просто он случившееся не спустит – не зря начал с ненужного приветствия.

Отсмеявшись, Хальвдан снова повернулся к Драгомиру, наклонился ближе.

– Девицы-то переживут, – проговорил он приглушенно. – А вот как мне дальше быть, если друг чуть меня не убил?

– Не мели чепухи. Синяка испугался? – Драгомир приложился к кубку, но тот оказался пустым. – Это поединок, а не хоровод.

Верег прищурился.

– Если бы я не остановил тебя, то лежать бы мне сейчас с пробитым черепом. Хоть сколько ты отпирайся. Я видел…

– Что? – огрызнулся Драгомир. – После того, что Наяс тебе наплел, ты каждый раз будешь высматривать во мне безумие? Я перегнул палку – не более.

Бажан и старшины обеспокоенно начали поглядывать в их сторону. Хальвдан взял наполненную чарку и, подняв ее, примирительно им улыбнулся. Лицами мужики ничуть не просветлели, но хотя бы отвернулись. Только уши их едва не шевелились – так напряженно они прислушивались к разговору. Драгомир и хотел бы прекратить бесполезное препирательство, но верег, похоже, отступаться не собирался.

– Что-то я не припомню, чтобы ты перегибал палку раньше, – произнес он еще тише. – Я могу отличить человека, который хочет меня убить, от другого. Таких я встречал не раз в сражениях. Не думай, что я легко поверил Наясу. Но теперь…

– Хватит. Ты бы лучше десять раз подумал, прежде чем ехать куда-то с Наясом и вдыхать те травки, что он кинул в костер. Знаешь ведь, что старик давно зуб на меня точит. А значит, и на вас всех.

– Не надо было тебе его дочь в постель тащить, – паскудно усмехнулся верег.

Геста, которая, оказывается, все это время внимательно прислушивалась, возмущенно глянула на Драгомира. Он не подал вида, что заметил ее негодование – она не в праве его за это винить. К тому же тот случай был очень уж давно. Сколько лет прошло, да и, думается, не сама тогда Наясова дочка к нему пришла. Без отцовской воли не обошлось. И все же не повод это столько лет таить обиду. Хоть теперь к ней, верно, можно было присовокупить несправедливое обвинение в убийстве кметей.

– Не вали все в одну кучу, – громким шепотом процедил Драгомир. – Речь не о том…

Лицо Хальвдана снова стало серьезным.

– Считаешь, я выдумываю все это от нечего делать? Не случись сегодня того поединка, я бы и не вспомнил. А уж пустой мнительностью я никогда не страдал – сам знаешь. Теперь глаз с тебя не спущу, хоть сколько кривись.

Драгомир досадливо махнул на него рукой. Было бы неправдой сказать, что слова Хальвдана не поднимали в душе беспокойства, но признаваться в этом он не собирался. Достанет с верега сомнений и подозрений – как бы до чего похуже не довело. Зачем Драгомиру воевода, который ему не доверяет? К тому же он хотел сначала сам разобраться в том, что случилось во время поединка. И было ли это хоть как-то связано с казнью Аксена – ведь беда не приходит одна. В тот миг, когда по двору растекся черный туман, Драгомиру хотелось бежать прочь вперед всех – настолько дикий страх скрутил нутро. Но в то же время он видел перед собой через мрак спасительную нить, до которой не мог дотянуться, даже слышал женский голос: «Все будет хорошо, владыка». Он перекрывал другой, незнакомый и навязчивый, обещающий совсем другое. Померещилось даже, что в дыму промелькнул красный плащ, взметнул легкие вихри и пропал.

Когда все рассеялось, увиденное в мороке показалось несусветным вздором, навеянным паникой, криками и неразберихой. Драгомир весь день корил себя за короткий миг слабости. И даже решил, как исправит случившееся – нужен поединок. Не между кметями, которые и без того не упустят случая схватиться друг с другом хоть сто раз на дню. Нужен тот, что останется в умах и разговорах людей надолго. И покажет, что войско, защищающее их, сильно так же, как те, кто им руководит. Потому-то он и вызвал Хальвдана: сложно найти более достойного противника. А после вспомнить поединка не мог, как ни старался. В памяти осталось самое его начало, а потом холод снега на ладони, обломок меча в другой руке и слова верега:

– Ты рехнулся?!

«Может, и рехнулся», – хотелось тогда ответить. Спокойно признать это.

Но горячка схватки давно сошла, и Драгомир отказывался соглашаться, что в словах Наяса могла оказаться хоть доля правды. Он еще раз обязательно подумает над этим, но не сейчас – когда через два-три дня предстоит идти в поход. Пусть теперь в голову сама собой лезла мысль, что причиной короткого помутнения мог быть тот самый дым, которым обратилось тело Аксена. Не иначе, вельдский жрец захотел нагадить Драгомиру еще больше, чем уже успел, очернить, выставить перед своим же народом кровожадным безумцем. Раз уж убить не сумел. А может, и его сынок приложил к этому руку – не зря полез вперед всех добивать посадника.

Драгомир озадаченно постучал пальцами по столу и снова окликнул Хальвдана, который за время его молчания уже успел отвлечься, хоть и не переставал следить за ним краем глаза.

– Эй, Хальвдан. Ты Младу не видел?

Верег поморщился, подливая себе в чарку еще меда.

– Я ей не нянька. С чего бы мне знать, где она шатается? Может, спит уже. Думается мне, она не жалует пиры, – он обвел рукой чертог.

И то верно, Млада не была похожа на ту, кто любит, когда вокруг нее много народа. В дружине она всегда держалась особняком, подпускала к себе только Медведя, которому, как говорили, время от времени все же доставалось, если тот слишком ей докучал. Неудивительно, если она просто ушла спать. Но мало ли…

– Виген, – позвал Драгомир начальника стражи. Тот с готовностью вскинул голову. – Скажи страже, чтобы следили за воротами лучше. Никто не должен сегодня выходить из детинца без твоего ведома.

Он поговорит с Младой и тем мальчишкой-вельдом с утра. А сейчас не мешало бы хоть немного отвлечься ото всех забот прошедшего дня, если только Хальвдану снова не захочется полезть на рожон. Но верег, кажется, и сам оставил надежду довести начатый разговор до конца. Он уже вовсю налегал на принесенного только что осетра, запеченного на углях, приправляя его изрядной долей медовухи.

* * *

Полночь миновала давно. Столы пустели, обессилевшие от съеденного и выпитого кмети вяло расползались по избам. Но будут и те, кто досидит до утра за тихими разговорами и последней чаркой, на дне которой будет плескаться капля меда. Знать, парни, проспавшись, и не вспомнят, о чем судачили всю ночь, но сейчас все сказанное наверняка казалось им очень важным. Ну и пусть. Скоро им будет не до пиров и праздников. Всем придется тяжко.

Драгомир, сонно моргая, размял затекшие от долгого сидения плечи и медленно встал. Выпил он не сказать чтобы много – скорее о себе давала знать усталость, – но каждое движение давалось ему с невероятным трудом. И еще более сложным испытанием казался грядущий подъем по лестнице до своих покоев. Уже в спину догнали его тихие невнятные голоса воевод, которые за вечер успели и повздорить, и помириться, а сейчас так же, как и он, наверное, не могли найти в себе сил просто подняться с места.

В переходах замка и башне было тихо. Стражники, видать, уже разбрелись по темным углам и прикорнули, пользуясь тем, что с них сегодня никто ничего спрашивать не станет. Драгомиру было все равно. Он вошел в свои покои и бросил на лавку рядом с дверью снятый на ходу кожух. Тот соскользнул и упал на пол – ну и пес с ним, доплестись бы до постели. Драгомир потер глаза и едва не вздрогнул, когда, отняв руку от лица, обнаружил, что в светлице его ждет Геста. Подумал даже поначалу, что примерещилось. Но жена и правда была здесь. Она сидела в кресле, почти теряясь в нем, но тут же порывисто встала навстречу.

Драгомир прошел мимо, предупреждающе подняв руку.

– Не начинай.

– Я и слова не скажу, – прошептала Геста. – Позволь только остаться.

Он остановился и повернулся к жене.

– Зачем тебе это? Ведь ничего не изменится.

Та опустила взгляд и осторожно провела ладонью по его поясу, остановилась на застежке и начала расстегивать. Драгомир молча наблюдал за ней, пытаясь понять, что чувствует в этот миг больше: раздражения или жалости. Он знал, что говорят о Гесте – иной раз казалось, что служанки нарочно пытаются донести до него слухи вперед всех. Конунгову дочку в замке не держали за хозяйку даже в лучшие времена, когда только случился свадебный обряд. А уж теперь едва вслед не плевали. И он был тоже виноват в этом.

Геста наконец справилась с поясом и едва удержала от падения слишком тяжелый для нее меч. Драгомир забрал ножны из ее рук и положил на лавку. Взял ладони, узкие и мягкие, в свои. Какие же маленькие, не предназначенные для оружия или работы, да и вся она как будто из нездешнего мира. Похожая, скорее, на ундину. Так и не смогла стать частью Кирията и жизни Драгомира, привыкнуть к ней. Может, поэтому он так и не полюбил Гесту, не провозгласил княгиней: знал, что не даст ей ничего, как и она ему. Они всегда будут чужими – и, верно, нет ничего, что могло бы их связать. Даже детей боги не послали.

Геста смотрела на него янтарными глазами молча, как и обещала, и будто бы боялась пошевелиться. Драгомир подхватил ее на руки и отнес в постель. Еще одна ночь ничего не изменит.

Под утро он пробудился от крика. Геста, которая до того обнимала его, вздрогнула и заметалась, не проснувшись. Она бормотала что-то неразборчиво, задыхаясь, и отбивалась, не позволяя даже взять себя за плечи. Драгомир еле смог поймать ее.

– Проснись! Проснись, Геста!

Молодая женщина всхлипнула последний раз и открыла глаза. Неподвижно она уставилась на Драгомира и, кажется, не сразу поняла, где находится. Ее губы продолжали беззвучно шевелиться, а по щекам текли слезы. Вдруг Геста рванулась, будто чего-то испугалась.

– Прогони, – едва слышно произнесла она.

Драгомир нахмурился и отпустил ее, не понимая, что она хочет сказать. Наверняка начнет нести чушь, еще не оправившись от сновидения. Стоит ли вникать? Полежит немного и придет в себя. Но Геста настойчиво взяла его за руку и повторила отчетливо:

– Прогони ее.

– Кого прогнать? Тебе просто приснился плохой сон. Все закончилось.

Он терпеливо и как можно более ласково погладил Гесту по волосам и улыбнулся, хоть после бессонной ночи голова уже начинала немилосердно болеть. Еще чуть-чуть, и снова заснуть не удастся, а ведь за последние перед походом дни нужно сделать еще очень много важного. Как же не ко времени все эти женские кошмары.

– Младу, – расширив от ужаса глаза, проговорила Геста, крепче сжимая пальцы.

Драгомир вздохнул: опять старая присказка. А ведь обещала молчать и уж точно знала, что разговоры о том, чтобы выгнать Младу, ему не понравятся. Лучше было ничего на это не отвечать: снова начнется спор, который вытянет силы из обоих, а толку – чуть. Подавив вспыхнувший было гнев, Драгомир откинулся на подушку и бессильно вперился в потолок, борясь с желанием прогнать жену немедленно.

– Она убьет меня и тебя, – не унималась та. – Убьет, пойми же ты!

– Прекрати! – Драгомир резко сел.

– Убьет… – повторила Геста, прижала ладони к лицу и вдруг заплакала.

Не навзрыд, так, чтобы продрало до самого сердца, а тихо, как плачут только над большой потерей. Впрочем, женским слезам верить нужно всегда с изрядной осторожностью – даже самые на вид искренние могут оказаться всего лишь уловкой. А Геста владела этим оружием так, как иной воин не владеет мечом.

Драгомир встал, раздраженно натянул исподнее и откинул одеяло с Гесты.

– Уходи.

Молодая женщина перестала плакать и попыталась подтянуть покрывало к себе, но не смогла.

– Ты не понимаешь! Я вижу этот сон постоянно. Он вещий… вещий, – глухо бормотала она, умоляюще глядя на него.

– Что ты еще выдумаешь, чтобы убедить меня прогнать Младу? – Драгомир взял рубаху, в которой Геста пришла к нему, и швырнул ее на постель. – Уходи. Не лезь в дела, которые тебе не подвластны!

– Я не выдумываю!

Драгомир замахнулся раскрытой ладонью. Геста сжалась в комок, тихо пискнув, точно ребенок. Не дожидаясь следующего замаха, она быстро накинула рубаху и выбежала из светлицы.

Дверь хлопнула так, что, верно, разбудила полдома.

Драгомир тяжело опустился на постель. Он не ударил бы жену, но в первый раз ему хотелось сделать это настолько сильно, что он сдержался с неимоверным трудом. Вряд ли Геста виновата в том, что Млада не пришлась ей к душе, и на ее месте любая другая поступала бы так же, если не удумала бы чего похуже. Но каждый раз, когда Геста упоминала имя Млады, он приходил в такое бешенство, что голова нагревалась, как котел на огне, и в ней умирали все разумные мысли. Появление воительницы в дружине казалось Драгомиру важным, если не сказать знаменательным событием, только вот в чем его особое значение, он пока не понимал. Но в тот самый миг, когда увидел Младу в первый раз, ему показалось, что они уже встречались раньше. И более того – были хорошо знакомы. Когда-то давно, словно в другой жизни. Возможно, это были отголоски однажды забытого сна, но Драгомир почувствовал в девушке такую силу, от которой, несмотря на загадки, сопровождающие ее, отказаться не мог. Помыслилось даже, он знал, о чем Млада думает, ощущал ее уверенность и решимость.

К тому же, Млада столько раз помогала общему делу дружины, что выгнать ее было бы вовсе несправедливо. Что бы ни говорил когда-то Хальвдан, что бы ни пыталась втолковать Геста. И Драгомир надеялся, что к случаю с телом Аксена воительница не имела никакого отношения, пусть Виген и не преминул указать ему на то, что останавливать вельдчонка она нарочно не стала. Хоть и могла.

Драгомир так больше и не сомкнул глаз, пока небо не начало светлеть. Совсем погас очаг – только угли еще переливались красными волнами. Стало прохладно. Вот едва-едва прорисовалось окно на темной стене, сумрак покоев поредел, стал прозрачным. Самая длинная ночь отступала неохотно, по крохе уступая рассвету. Однако в замке было по-прежнему тихо: после пира все проснутся нескоро. И даже тогда не решатся беспокоить князя, пока он не выйдет сам. Лишь головная боль, которая только усилилась после ссоры с Гестой, не даст разлеживаться в постели.

Лучше уж чем-то заняться.

Драгомир встал, перебарывая вялость и ничуть не отпустившую его усталость, оделся. Лешко, который, оказывается, спал в своей каморке, услышал его и выглянул в светлицу, шало осматриваясь со сна.

– Принести чего, княже? – непонятно почему шепотом проговорил мальчишка.

– Только воды.

Отрок кивнул и, по пути поправляя одежду, помчался в поварню. Драгомир остановил его в дверях.

– И еще позови ко мне Младу и Рогла.

– А если?..

– Если спят, разбуди!

Паренек исчез за дверью. Показалось, его не было очень долго, будто в доме трудно разыскать кувшин воды. Но наконец Лешко вернулся с подносом, доложил, что все поручения исполнил и так же прытко – небось, он-то всю ночь спал как убитый – побежал во двор тренироваться с другими отроками. Вряд ли мастера позволят тем разлеживаться в постелях даже по случаю вчерашнего пира. Лешко вовсю готовился к походу и, хоть товарищи называли его домашним слугой, положением своим гордился и лелеял мечту стать однажды великим воином. За преданность и особое рвение Драгомир даже решил посвятить его в кмети раньше обычного – пусть ему едва минуло четырнадцать. Посвящение должно было состояться через день. И что бы кто ни говорил, впереди у Лешко будет хорошая возможность показать себя; Драгомир почти не сомневался, что тот сделает все возможное, дабы не ударить в грязь лицом.

В ожидании Драгомир переложил на столе письма, хоть они и так всегда находились в порядке, еще раз прочел последние отчеты от Садко. Староста утверждал, что войско Зорена никуда не двигалось, их лагерь все так же продолжал стоять на том же лугу. Стычек тривичей или кметей с вельдами, по счастью, не случалось. Даже разведчиков супостаты никуда не отправляли, будто это не военное становище, а обычный привал торгового каравана. Все наводило на мысли, что они ждут гостей, но сами никуда выходить не собираются. Похоже, вельдчонок все же не лгал.

Позабыв о тревогах прошедшего дня, Драгомир уже собрался вызвать к себе писаря, чтобы составить последние перед походом поручения для тысяцких и старост. Но не успел он о том подумать, как вошел гридень и доложил, что воительница пришла. Млада, как обычно, твердо и громко поздоровалась с Драгомиром, на ходу расстегнула плотный тулуп и остановилась на почтительном расстоянии от стола. Чуть позади встал помятый и растерянный Рогл, но, не сумев побороть любопытства, тут же исподволь начал оглядывать светлицу. Драгомир с интересом изучал вельдчонка: до сего дня не приходилось видеть его вблизи. Обычно мальчишку допрашивали воеводы, а то и сотники.

Рогл наконец перестал вертеться и перевел взгляд на него. Внутри словно вздрогнул шипастый комок, прокатился по внутренностям и замер под ребрами. От лица вмиг отхлынула краска, ударила в виски кровь. Драгомир пропустил несколько вдохов и выдохов, прежде чем заставил себя очнуться от странного наваждения. Что-то похожее он уже ощущал вчера, когда бестолково озирался в мутном тумане, не понимая, куда идти и что делать. Только забыл. Как быстро разум выкидывает из памяти то, от чего хочет оградиться. Неужели он все же не ошибся насчет Рогла?

Молчание, похоже, затягивалось. Млада обеспокоенно шагнула ближе.

– Все хорошо, княже?

Драгомир несколько раз моргнул и скупо улыбнулся:

– Да, все хорошо, – он сглотнул. Горло словно присыпало песком. – Я хочу, чтобы вы оба пояснили мне, что такое вчера случилось. Какое право имел Рогл вмешиваться в дела, которые касаются только начальника стражи и его людей? Сиречь, я хочу знать, кто позволил Роглу добить Аксена и почему?

– Я позволила, – ничуть не раздумывая, ответила Млада. – Иначе…

– Что иначе? – подогнал ее Драгомир.

– Ты видел, княже, что случилось с горожанами. Они испугались. Даже кат, трусливое отрепье, не пожелал закончить дело. А Рогл не побоялся. И я считаю, что он поступил правильно.

Ни разу ее голос не дрогнул, ни разу не проскользнуло в нем сомнения. Млада замолчала и выжидательно посмотрела на Драгомира. В ее ответе он не сомневался и загодя мог предугадать его. А вот что скажет мальчишка, интересовало гораздо больше. Рогл все это время стоял потупившись и лишь иногда поглядывал на Младу, будто вовсе не был уверен в ее защите. Похоже, не так уж они дружат, как о том говорят остальные. Но с каждым словом он выпрямлял спину и заметно расслаблялся.

– А ты что скажешь? – обратился Драгомир к вельдчонку. – Зачем полез?

Тот вмиг оробел и вытаращил глаза.

– Я… Мне стало его жалко. Посадника.

Млада беззвучно вздохнула, но и головы не повернула в сторону вельдчонка. Хоть его ответ заметно разочаровал ее. Драгомир нахмурился и подался вперед.

– Пожалел? Предателя? Ты, верно, шутишь. Он заслужил сдохнуть под забором. Но ему оказали честь согласно его положению.

Рогл совсем сник.

– Но он не виноват. Это отец… Он ведь надоумил. Как говорят…

– Говорят? – зацепился Драгомир за его слова. – Или ты уверен, что во всем виноват твой отец? Что ты еще знаешь?

– Ничего, – спешно выпалил вельд и беспомощно посмотрел на Младу. Но она стояла неподвижно, ничего не отражалось на ее лице, будто все происходящее вовсе ее не касалось.

– Ты же знаешь, что случилось потом? Когда Аксен умер?

– Да.

– И скажешь, что не приложил к этому руку? Не за этим побежал добивать его? Чтобы навести морок на людей и напугать их еще больше?

Драгомир медленно встал, собираясь подойти ближе. Млада покосилась на вельдчонка и сжала зубы. По всему, сидела в ней какая-то обида на Рогла, о которой никто из них говорить не хотел. Но сейчас в ее голове снова вспыхнули некие подозрения, а потому воительница так же въедливо вперилась в мальчишку, ожидая его ответа.

– Я ничего такого не хотел, – на удивление твердо проговорил Рогл. – Я знаю, что мой отец способен на колдовство, но никогда не хотел поступать так же, как он!

– Почему я должен поверить тебе, если все, что произошло, говорит об обратном?

– Потому что я пришел сюда сам. По своему желанию, – повысил мальчишка голос. – Потому что не сбежал, когда меня выпустили из темницы! И потому что смогу убить отца, если это понадобится.

Рогл шагнул вперед. Млада вскинула руку, чтобы остановить его: вельдчонок явно перешел границы дозволенного даже не для отрока – для пленника, которого лишь милостью воевод перестали держать в заточении. Но мальчишка даже не взглянул на нее: отчаяние и решимость плескались в его глазах.

– Я не причастен к деяниям своего отца! И будь моя воля, я не хотел бы быть вельдом! Но в том, кем я родился, нет моей вины!

Рогл сделал еще шаг – и последние его слова потонули в низком шуме, прозвучали будто бы издалека. Грудь точно сковало льдом. Драгомир попытался вдохнуть, но не смог.

– Не подходи! – с трудом выдавил он, выпрямляясь. Вельдчонок замер, растеряв весь недавний пыл.

Тело слушалось плохо; Драгомир оперся рукой о стол, пытаясь совладать с внезапно накатившей слабостью. Он не мог вдохнуть ни капли воздуха. Одежда стала тесной и колючей. Тяжелой, как стальные латы. Пол наклонился, столешница медленно, но неотвратимо выскользнула из-под ладони. Нутро заполняло что-то горячее, плотное и жгучее, словно дым пожара. Или тот, вчерашний дым, который навевал не менее страшные ощущения. Перед глазами встала мутная пелена, и лишь едва можно было разглядеть, что происходит вокруг.

Рогл, очнувшись, бросился к Драгомиру, пытаясь удержать его от падения, Млада подбежала с другой стороны. Только мальчишка приблизился, внутренности Драгомира в один миг будто связались в тугой узел – он даже не смог ничего сказать – и все опрокинулось в пустоту.

– Рогл, скорее позови Лерха! – словно из глубокого колодца, донеслись слова Млады. Ее прохладные пальцы легли Драгомиру на висок, и стало чуть легче. – Все будет хорошо, владыка… Все будет хорошо.

Вельдчонок стремглав выбежал из покоев. И уже от этого все вокруг просветлело, точно вынесло сквозняком прочь душный смрад. Млада расстегнула ворот рубахи Драгомира, освобождая горло, смочила водой из кувшина лежащее неподалеку полотенце и протерла ему лицо. Бережно убрала волосы, упавшие на лоб. От каждого ее прикосновения жуткие ощущения отступали, глухая боль, разрывающая изнутри, ослабевала. Ладонь Млады была теплой, но там, где она проводила ей, оставался прохладный след и чуть кололо кожу. Словно от снадобья, которым в детстве отцовский лекарь мазал пчелиные укусы.

Драгомир несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, наслаждаясь тем, что снова может это делать. Он обнаружил, что лежит на полу и Млада склоняется над ним с тревогой на лице. Голова покоилась на ее коленях. Время от времени девушка пыталась поднять Драгомира, но он был слишком тяжел – а уж бесчувственный человек всегда кажется в два раза тяжелее. Млада что-то говорила – скорее бормотала, успокаивая его или себя саму, – но замолчала, когда поняла, что он очнулся. Она сейчас была так близко, как никогда раньше, ее зеленые глаза поблескивали под тенью ресниц. Странно, но раньше она казалась старше. А теперь Драгомир видел, что она, верно, даже моложе Гесты. Он взял руку воительницы в свою и сжал с благодарностью, все еще не находя сил произнести хоть слово. А Млада продолжала медленно и бережно гладить его другой рукой по щеке, как мать – заболевшего ребенка. Драгомир попробовал приподняться, тело отозвалось жуткой слабостью. Он разлепил враз пересохшие губы и прохрипел чужим голосом:

– Ты все еще будешь вставать на сторону вельда? Защищать его?

Млада поразмыслила и глянула на дверь, за которой скрылся Рогл.

– Я не знаю, что мне делать, княже… Но мне кажется, он не мыслит зла.

– Не мыслит? Ты знала, что он способен на это, – Драгомир попытался хотя бы сесть, но смог только приподняться на локте. Ребра ломило так, будто они перемолоты в труху. – Знала, признайся. Как я могу дальше тебе верить, если не понимаю, что творится у тебя в голове?

Млада помогла ему медленно сесть в кресло, подала воды.

– А ты признай, княже, что чувствовал сейчас то, что происходило с нами.

Драгомир недоверчиво хмыкнул, хоть прекрасно понимал, о чем она. Да, проклятье! С самого первого дня. Только предпочитал не думать об этом, не обращать внимания, списывая на легкое телесное влечение к красивой девушке. А оказалось, что и Млада ощущала то же, что и он, как будто они на короткие мгновения оказались в одном теле.

– Что ты хочешь этим сказать? – осторожно проговорил Драгомир, все еще сомневаясь в ее намерениях.

– Я хочу сказать о видении, когда зажила от ожога моя ладонь. И о том, что случилось вчера… Я как будто видела тебя даже сквозь мрак, – Млада потерла лоб, мучительно подбирая слова. – Я знаю, когда ты злишься, и знаю, когда ты добр. Чувствую, когда тебе плохо. Как сейчас. Я знаю, что ты пытаешься доверять мне, хоть не всегда я того заслуживаю. И сам не понимаешь, почему…

Она вздохнула, исчерпав красноречие. Драгомир смотрел на нее, чуть склонив голову набок.

– Скажем, так оно. Но при чем тут вельд?

– Он тоже как-то связан с тобой, а значит, и со мной. Но все, что происходит, пугает его, как и нас. Я навидалась достаточно людей, чтобы понимать это. Мне кажется, ответ за все перед нами должен держать Зорен. Без его колдовства тут не обошлось.

Значит, все-таки колдовство…

– Не знаю, Зорен виноват в этом или кто-то еще… Но ты должна сделать так, чтобы мальчишка больше не приближался ко мне, – Драгомир поставил пустую кружку на стол и попытался размять плечи. По телу прокатилась дрожь, словно князь требовал от него слишком многого. – Если это будет повторяться каждый раз, я долго не протяну. Да и не верю я ему, правду сказать.

– Не убивай его, княже. Пока не убивай… – Млада взглянула исподлобья. В ее голосе не было просьбы – только совет.

– Не убью. Он нам еще нужен. Но до похода ему придется посидеть в темнице. И поедет он с нами не как отрок, а как пленник. Под твоим надзором. И никакого оружия.

Млада покивала, слушая Драгомира.

– Еще одно я не могу понять… – проговорила она задумчиво. – Почему я? Если Зорен хотел насолить тебе, княже, с помощью сына, то почему я чувствую то же? Ведь он меня даже никогда не видел. И не знает обо мне.

Пожалуй, этими вопросами и правда стоило задаться, но Драгомир не успел. Громко дыша после подъема по лестнице, в светлицу ввалился Лерх. За ним вошел Хальвдан, а самым последним – Рогл. Млада спешно подошла к вельдчонку и начала выталкивать его за дверь, что-то тихо втолковывая.

Лерх, не обращая ни на кого внимания, разместил свой сундучок на столе и хрустнул пальцами перед тем, как начать осматривать Драгомира.

– Что здесь случилось? – не принимая участия в возникшей суете, громко провозгласил Хальвдан.

– Выйди, – бросил ему Драгомир. Верег только бровью дернул, но и шага с места не сделал. – Выйди, я сказал!

Драгомир резко встал – и как только силы нашел, – Лерх, который только-только склонился над ним, отпрянул, задел рукой сундук, и тот с оглушительным звоном грохнулся на пол. Млада наконец выпроводила вельдчонка и обернулась. Хальвдан нехорошо ухмыльнулся – значит, станет упрямиться. Воительница подошла к нему и, осторожно взяв под локоть, отвела в дальний угол. Там они о чем-то говорили, верег время от времени посматривал на Драгомира и хмурился. Вдруг Млада коснулась кончиками пальцев его разбитой скулы, Хальвдан отстранился, поймав ее руку. Во взгляде промелькнуло удивление и еще что-то, чего Драгомир разобрать не смог.

Под тихие причитания Лерха, который собирал по полу осколки и уцелевшие склянки, верег ушел, не задав больше ни одного вопроса.

* * *

Солнце лучами топило лед морозного неба. Воздух почти звенел от окрепшего к утру мороза, а скрип шагов по снегу громко разносился по голому, замершему, точно во сне, саду. Но скоро его не стало слышно за нарастающим, как волна, гомоном голосов. На Посвящение отроков в дружинники собрались все кмети и старшины. И пусть тесно на капище широкоплечим мужам среди могучих идолов, а никто священного действа пропустить не мог. Посторонним же – наоборот, появляться здесь запрещалось. Иные и хотели бы – да страх немедленной казни за нарушение таинства отпугивал даже самых любопытных.

Драгомир прошел в резные ворота капища по длинному тканому ковру, разостланному к его креслу, и сел в него с положенной в таком случае степенностью. С его появлением гул стих, и теперь можно было даже расслышать отдаленный шум города, окутанного суетой житейской беспечности.

Отроки, ждущие последнего круга Посвящения, стояли вокруг жертвенного камня, и на нем горкой лежали снятые пояса, которые им предстояло сегодня сменить на воинские. Драгомир обвел парней взглядом, никого не выделяя. Но невольно задержался на Младе, смиренно стоящей среди них. Воительница, несмотря на то, что давным-давно окропила свой меч кровью и прошла через такие испытания, которые мальчишкам не снились даже в самых дерзких и героических снах, настояла на том, что честь по чести хочет перед походом пройти Посвящение вместе с другими отроками. Чтобы ни у кого больше не возникло мысли сказать, что она не имеет права называться кметем и сражаться бок о бок с другими воинами. Волосы ее были распущены, а рубаха так же не подпоясана. Девушка стояла босиком на притоптанном снегу и даже не переступала с ноги на ногу, как тайком делали некоторые отроки. Млада просто смотрела перед собой, глубоко о чем-то задумавшись, и ждала не в пример терпеливее остальных.

Сбоку к Драгомиру подошел мастер Деян – единственный из мужей, не принадлежащих дружине, которому разрешено было находиться здесь. Ведь кузнец – родич Огня Сварожича. В горне кузнеца бушует его священное пламя, дарующее оружие воину и обнажающее правду. Если мастер управляет огнем, превращает его в пользу для людей – то и он осенен благодатью.

Деян, ничуть не сгибаясь под немалой тяжестью, держал в руках мечи, которыми опояшут сегодня отроков. А уж достойны ли те их – покажет поход.

Горел у подножья Перуна костер, плавился снег, отроки один за другим подходили к Драгомиру, произносили священную клятву – и та разносилась в тишине до самой кромки сада да тонула среди яблонь. А ведь яблоня – дерево тоже непростое. Запомнит данный сегодня обет, пустит с соками по коре – а там через переплетение природных нитей достигнут слова самого Древа Жизни. Вчера справили по отрокам тризну – чтобы покинули они мир в прежнем своем обличье и вернулись в новом, – а сегодня справят рождение.

Буду служить тебе, великий князь кириятский, верой и правдой,

Не сложу меча своего раньше, чем жизнь покинет тело мое.

Рубить врагов буду, пока сила течет в моих руках, пока дыхание наполняет грудь мою.

И будет моя верность тебе неизменною и непоколебимою, как неподвижны стены Кирията…

Драгомир, выслушав каждого отрока, брал из рук Деяна меч и опоясывал им нового воина дружины. И надеялся, что каждому из них доведется вернуться из похода в целости. Боялись ли они опустившейся на их плечи ответственности? Возможно. Но никто ни словом, ни взглядом не выдал страха или трепета. Только разгорались их лица гордостью и торжественностью и будто бы даже взрослели, теряли щенячью пухлость, что заменялась твердостью.

Млада подошла последней. И хоть ее собственный меч был гораздо лучше и дороже, чем тот, который подносился в дар на Посвящении, она приняла его с той же благодарностью, как и отроки. Когда был застегнут пояс у нее на талии, воительница поклонилась – ее лицо на мгновение скрылось за густой пеленой волос – и повернулась было уходить. Но Драгомир остановил ее, положив руку на плечо. Девушка подняла на него вопросительный взгляд.

– Клятву-то держать будешь?

Он прекрасно понимал, что такого воина, как она, никогда не служившего никому, привыкшего к свободе, не свяжут клятвы, если он того не пожелает. Такие сродни наемникам, только платы за свою службу не просят. Но захотят уйти – не удержишь.

Млада только слегка улыбнулась.

– Я буду сражаться за тебя, как то подобает дружиннику, княже. И я убью каждого вельда, который попадется на моем пути. В этом будь уверен.

Большего от нее ждать не приходилось. Но и это сейчас Драгомиру казалось достаточным.

Назавтра всем: и дружине, и городскому ополчению под предводительством Асташа – предстояло пуститься в поход. Исход его не мог предугадать даже самый прозорливый. Он сулил невесть какие трудности и не обещал победы. Однако Драгомир чувствовал поддержку всех мужей, окружавших его – и это наполняло его уверенностью.

Что бы ни случилось, он приложит все усилия, чтобы освободить княжество от вельдов, вымести каждого с этих земель поганой метлой. А уж с их жрецом Зореном поговорит лично.

Кмети, поздравив новоиспеченных соратников с прохождением последнего круга Посвящения, начали расходиться. Драгомир сгреб с жертвенного камня пояса бывших отроков и, постояв немного у костра, бросил их в огонь.

И пусть милость богов нынче не обойдет его стороной.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

СЛЕДУЕТ…

Примечания

1

Арияш – (арив.) наемный убийца, член Гильдии, основанной в Ариване много сотен лет назад. – Здесь и далее прим. автора.

2

Урхас – (арив.) управляющий Гильдии арияш.

3

Чекан – ударно-раздробляющее ручное холодное оружие с топорообразной боевой частью в виде клюва и плоского бойка на обухе, закрепленной проушиной на рукояти.

4

Братина – большой глиняный горшок с ручками.

5

Ендова – низкая, большая керамическая или луженая братина с рыльцем, для пива, браги, меда.

6

Москолуд – шутник.

7

Клипбьерн (верегс.) – Медвежий утес.

8

Бьерн (верегс.) – Медведь.

9

Альекхам (арив.) – Снег.

10

Гридень – телохранитель, человек, состоящий в личной охране князя.

11

Данники – люди, собирающие дань на землях княжества.

12

Хва скьеддэ (верегс.) – Что случилось?

13

Драугр – нечисть, оживший мертвец.

14

(арив.) Невероятно.

15

Октябрь.

16

Корзно – княжеская мантия или плащ, который накидывается сверху и застегивается большей частью на правом плече запонкой с петлицами.

17

Куна (золотая или серебряная) – монета весом в 2 грамма. Равна 1/25 гривны.

18

Цатра – ткань из спряденного тончайшего козьего пуха.

19

Индра – бог-покровитель воинов. Вышний бог славянского пантеона, бог-Громовик, правая рука Перуна в Небесных битвах.

20

(арив.) моя богиня

21

(верегс.) Здрав будь.

22

Расенд (верегс.) – Яростный.

23

Резы – славянские руны.

24

Сечень – январь.

25

Витар – волшебная птица, перья которой режут и дерево, и камень.

26

Гельхейн – царство мертвых у верегов.

27

Регга – хозяйка Гельхейна.

28

Колты – женское украшение, полые металлические подвески, прикреплявшиеся к головному убору и часто украшенные зернью, сканью, эмалью, чернью.

29

Грудень – декабрь.

30

Кат – палач.

Content

Елена Счастная
Воин забвения. Гранитный чертог

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания