Владимир Колганов

Писатели и стукачи

«Всякий писатель – доносчик. А всякая литература – донос».

Фредерик Бегбедер, «99 франков»

«Владыко мой! К чему сии доносы? Что в них завертывать?»

Николай Лесков, «Соборяне»

Вступление

Сразу поясню, что в этой книге я не претендую на открытия. Всего лишь пытаюсь обобщить известные факты, добавив то, что не известно большинству читателей. Затем придётся проанализировать доказательства вины тех лиц, которых принято называть доносчиками, а в результате – кого-то оправдать, а для других оставить в силе приговор общественности. Надеюсь, что, прочитав эту книгу, многие будут удивлены моими выводами.

Начну с определения доноса. По мнению составителей словарей, донос – это тайное сообщение представителю власти о чьих-либо действиях, которые, по мнению доносчика, подлежат немедленному осуждению. В качестве классического образца подобного доноса я бы предложил следующий текст:

«В ФСБ и Министерство культуры РФ. Довожу до Вашего сведения, что некто Владимир Алексеевич Колганов, появившийся на свет в роддоме имени Грауэрмана на Арбате и выдающий себя за литератора, распространяет сведения, порочащие честь популярного писателя и журналиста…».

Ну и так далее, в соответствии с личными привязанностями автора доноса и его литературным вкусом.

Увы, приведённое чуть выше определение доноса оставляет вне зоны нашего внимания критические статьи и даже книги, которые оскорблённая общественность нередко считала средством клеветы, сведения личных счётов и, соответственно, поводом для привлечения автора к ответственности. Поэтому я вынужден отбросить в этом определении слово «тайное», иначе многие борцы со стукачами могут оказаться в неудобном положении.

Надо признать, что с понятием доноса в нашей истории творилось что-то странное. Так, например, Ульянов-Ленин употреблял это слово в несколько ином значении – в собрании его сочинений обнаруживаем такие фразы:

«О ходе работ доносите каждые две недели».

«Докладывать каждую неделю губисполкому о результате работы и доносить по понедельникам запиской по прямому проводу на имя дежурного представителя Наркомпрода».

«О принятых мерах и достигнутых результатах Реввоенсоветам фронтов доносить еженедельно по понедельникам НКПС и PB СР».

Можно ли утверждать, что руководители «на местах» обязаны были строчить еженедельные доносы? Конечно, нет, поскольку речь идёт всего лишь о рапортах, о сообщениях. Но вот один из старых большевиков понял ленинские указания несколько иначе – в 1925 году с трибуны XIV съезде ВКП(б) он заявил:

«Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, т.е. смотреть и доносить. Я не предлагаю ввести у нас ЧК в партии. У нас есть ЦКК, у нас есть ЦК, но я думаю, что каждый член партии должен доносить. Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства».

В принципе, если доносительство понимать в указанном мной выше смысле, то против такого доноса нет и не должно быть возражений. Однако неоднократно цитированный в литературе отрывок из выступления Якова Драбкина, известного в партии под псевдонимом «Сергей Гусев», многие восприняли несколько иначе. Вот и Александр Некрич в своей «Истории Российской империи» написал: «Сто раз прав С. Гусев, напомнив, что доносы стали нормой партийной жизни при Ленине». Припомнились слова из песни Булата Окуджавы:

Каждый пишет, как он слышит,

Каждый слышит, как он дышит…

По мнению Александра Зиновьева «донос становится средством и школой предательства в определенных условиях»:

«Он процветал и в дореволюционной России, в наполеоновской Франции, в гитлеровской Германии. В западной цивилизации он возник вместе с христианством (вспомните Иуду!). В многовековой истории христианства он сыграл роль не менее значительную, чем в кратковременной истории русского коммунизма (вспомните инквизицию, использование исповеди!). В советской истории доносы сыграли роль огромную, а тридцатые годы были годами буйства доносов».

Здесь речь идёт о политических доносах. Темой же этого исследования, как следует из эпиграфа, хотелось бы сделать донос литературный. Тут будет уместно привести отрывок из статьи Николая Добролюбова:

«Признавая за литературою главное значение разъяснения жизненных явлений, мы требуем от нее одного качества, без которого в ней не может быть никаких достоинств, именно – правды. Надо, чтобы факты, из которых исходит автор и которые он представляет нам, были переданы верно. Как скоро этого нет, литературное произведение теряет всякое значение, оно становится даже вредным, потому что служит не к просветлению человеческого сознания, а напротив, еще к большему помраченью».

Проблема в том, что бывают обстоятельства, когда литературу от политики трудно отделить. И вот сиди и мучайся – как квалифицировать ту или иную статью или даже книгу? То ли обоснованная критика, то ли приложение к обвинительному приговору. В последнем случае это уже политический донос. Такой донос пишется по заданию парткома либо по запросу НКВД и КГБ. Бывает, что донос сочиняется из зависти, в намерении насолить удачливому конкуренту, или по своеобразному велению сердца – это уже крик души, когда нет сил терпеть издевательства над идеалами, без которых жизнь теряет всякий смысл.

В качестве примера сообщу о случае, который имел место ещё двести лет назад. Некий поэт, а по совместительству ещё и цензор, оскорблённый отказом Карамзина поместить в «Московском журнале» его стихи, а кроме этого униженный издевательской рецензией на свою книгу одним из авторов этого журнала, сочинил донос, в котором обратил внимание властей на вольнодумство Карамзина, примеры которого он обнаружил в «Письмах русского путешественника». По счастью, у Карамзина нашлись влиятельные покровители.

Второй пример несколько иного рода. Николай Лесков, автор знаменитого «Левши», в молодые годы сотрудничал в «Северной пчеле». Однажды он пересказал в статье появившийся в столице слух, будто серию пожаров, случившихся в Петербурге, могли организовать студенты-террористы, и потребовал от властей подтвердить или опровергнуть эти сведения. Либеральная общественность была возмущена этой статьёй, объявила её доносом и пообещала наказать зарвавшегося журналиста собственными силами. Позже Николай Лесков написал сатирический роман, в котором подверг критике будущих революционеров, как их в то время называли – нигилистов. В персонажах романа некоторые либералы узнали себя. Последствием возникшего вслед за этим публичного выяснения отношений стал призыв Дмитрия Писарева отлучить от русской журналистики «тупоумного ненавистника будущего». Оставим на совести автора это сомнительное обвинение, однако призыв к бойкоту уж никак не сочетается со свободой слова, за которую всегда ратовали либералы.

В отличие от либералов и нигилистов, Фёдор Достоевский придерживался иного мнения по поводу доносов:

«Уверяю вас, что у нас никогда и ни на кого не доносили в литературе ни за веру, ни даже за какие-нибудь местно-патриотические чувства. Если же и были когда-нибудь частные случаи, то они до того уединенны и исключительны, что грешно и стыдно возводить их в общее правило: "дескать, привычка эта всё еще нас не оставила". Да и что такое донос или сыск? Есть факты, про которые уж нельзя не говорить».

Если и в самом деле речь идёт о фактах, против их обнародования невозможно возразить. Единственное, что настораживает – это возможные последствия.

Ещё одна проблема состоит в навешивании ярлыков, когда автора критической статьи тут же на всю страну могут объявить доносчиком. Подобные способы бесчестной конкуренции и сведения личных счетов перечислены в «Заметках о правилах и формах литературной борьбы», написанных профессором Киевского университета Николаем Хлебниковым в 1879 году. Он считал, что «писатель, не соблюдающий следующих условий, не может требовать к себе уважения» – среди этих условий под номером восемь было сказано: «если называет [своего оппонента] доносчиком или подкупленным писателем».

Будем иметь это в виду, рассматривая газетные статьи, материалы следственных дел и письма писателей в высшие инстанции.

Глава 1. Лев Никулин, ОГПУ и Бабель

Советским телезрителям хорошо знаком сериал под названием «Операция "Трест"», рассказывающий об истории поимки известного британского разведчика Сиднея Рэйли. Один из первых советских многосерийных телефильмов был поставлен Сергеем Колосовым по повести Льва Вениаминовича Никулина «Мёртвая зыбь». Отец будущего писателя, провинциальный актёр и антрепренёр Вениамин Иванович Олькеницкий взял себе псевдоним Никулин, дабы не смущать российскую публику своей фамилией. Лев Никулин печатался с 1910 года – писал театральные рецензии, фельетоны, сценки для теaтрa миниaтюр «Летучaя мышь», сочинял прекрасные стихи, некоторые из них положил на музыку Александр Вертинский. После революции Никулин работал в Политуправлении Балтийского флота, в Генеральном консульстве в Кабуле, а в 30-е годы – в редакции газеты «Правда», участвовал в написании книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства. 1931 – 1934 гг.», а в 1940 году был принят в ВКП(б). Словом, вполне приличный послужной список для советского писателя и журналиста, автора нескольких десятков пьес и книг. И вроде бы не с чего подозревать в его биографии некое второе дно, ну разве что повесть «Мёртвая зыбь» он не смог бы написать без помощи товарищей из контрразведки.

Но вот читаю в книге Григория Свирского «На лобном месте» рассказ о Константине Паустовском:

«Однажды он тихо, но так, чтобы окружающие слышали, как бы спросил прозаика Льва Никулина: "Каин, где Авель? Никулин, где Бабель?"… Константин Паустовский повторял, где только мог, свое присловье о Каине-Никулине. Писатели и верили, и не верили, легко ль обвинить собрата по перу в убийстве? Когда вышла повесть молодого писателя Ю. Бондарева "Тишина", престарелый Лев Никулин тут же отозвался на нее многостраничным доносом в ЦК и КГБ, и это письмо (время было такое, антисталинское!) показали Юрию Бондареву. Тогда уж не осталось никаких сомнений».

Здесь речь идёт о том, что Льва Никулина считали автором доноса на Исаака Бабеля. Ума не приложу, каким образом критическое выступление Никулина против Бондарева может стать доказательством этого мерзкого поступка? Пожалуй, называть письмо доносом, не пояснив, в чём суть претензий Никулина к повести Бондарева – это явный перебор. Судя по всему, Григорий Свирский оказался не в ладах с элементарной логикой.

Гораздо жёстче Свирского писала о Никулине в своих воспоминаниях вдова поэта, Надежда Мандельштам:

«Он не может не сделать в подходящую минуту идеологического доноса. Он натренирован на эту деятельность всей своей жизнью. Благодаря ей он пользовался всеми благами жизни, содержал жену и взрастил двух добродушных дочерей. Эта привычка стала второй натурой и чем-то обязательным и неизбежным, как условный рефлекс. Старику её не преодолеть, даже если б он этого захотел, а у Никулина таких желаний, наверное, и в помине нет».

В отличие от вдовы известного поэта, с Никулиным я не был знаком, поэтому для возражений не имею ни малейших оснований. Более сдержанный подход к этому запутанному делу продемонстрировал драматург Александр Гладков. В 1964 году он записал в своём дневнике:

«В «Москве» воспоминания Л. Никулина о Бабеле. Они не очень интересны, но в них сквозит желание доказать всем, что Бабель его, Льва Никулина, очень любил. А молва твердила и твердит, что он имеет какое-то отношение к его аресту. Может быть, это правда, и поэтому-то он так распинается. Вообще у Никулина стойкая репутация стукача. Слышал я, что именно поэтому он так легко всегда ездил за границу, что исполнял функции информатора за пребывающими за границей нашими писателями… Говорят – дыму без огня не бывает. Когда-нибудь все станет известно…»

«Какое-то отношение», «стойкая репутация», «слышал я» – это меня не убеждает. Итак, попробуем разобраться в том, о чём так настойчиво твердит молва. Одним из косвенных доказательств сотрудничества Льва Никулина с ОГПУ-НКВД стали частые поездки за границу. Об этих вояжах упоминает Николай Любимов в книге «Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний»:

«Никулин ухитрился первым из советских писателей побывать за границей (почему-то его посылали с нашей дипломатической миссией в Афганистан): и в Турции, и даже в Испании эпохи Примо де Ривера, куда всем прочим писателям путь был заказан».

Примерно о том же пишет и Михаил Ардов в книге «Вокруг Ордынки»:

«У меня есть все основания полагать, что Лев Никулин, как и весьма многие интеллигенты его поколения, в свое время вполне искренне принял революцию и стал преданно служить советской власти. В 1921 году в составе дипломатической миссии он уехал в Афганистан, где провел полтора года. В дальнейшем его отправляли во Францию, в Испанию, в Турцию, где, надо полагать, он выполнял какие–то поручения “компетентных органов”. И он до самых последних лет своей жизни был, что называется, “выездной”».

Более конкретно на связи Никулина с ОГПУ указал Борис Носик в своих воспоминаниях «С Лазурного Берега на Колыму. Русские художники-неоакадемики дома и в эмиграции». Тут речь идёт о парижских встречах:

«Чаще всего отбирать компанию приходилось по просьбе старого "приятеля из ГПУ" Льва Никулина – то ему нужен был зачем-то троцкист Суварин, то еще кто-нибудь… Суварин приходил, хотя уже догадывался, кто он такой, этот снова приехавший в Париж Никулин, но и Суварину хотелось повидаться с ненадежным москвичом: любопытно ему было, хотя и страшновато (или как говорили актеры, "волнительно"). Позднее Суварин сообщал в своих записках: "мы, вполне естественно, интересовались новостями о наших общих знакомых. Как же не спросить и про Бабеля? Нам было безразлично, сдавал ли Никулин по возвращении отчеты о наших встречах, – нам нечего было скрывать, но и он ничего интересного нам рассказать не мог"».

Как видим, никто из авторов приведенных мной цитат не в состоянии сообщить ничего, кроме подозрений. Поэтому придётся разбираться самому. Для этого отправимся не в Одессу, где вместе с Исааком Бабелем учился Лев Никулин, урождённый Олькеницкий, а совершенно в другом направлении – в Литву. Там в городе Эйшишкес проживал когда-то Олькеницкий Пинхос Лейбович, мещанин. Его сын, Вульф Пинхосович, в поисках лучшей доли отправился на Украину, жил в Житомире, а позже перебрался в Петербург, где со временем стал управляющим аптекой Бергольца на Гороховой. Вслед за ним в столицу перебралась его многочисленная литовская родня – кто-то устроился помощником аптекаря, другие получили профессию дантиста. Кстати, жена Вульфа Пинхосовича, Сара Хаймовна, тоже была зубным врачом. Помощником аптекаря служил и Шмуль Захарович Олькеницкий. Профессию, связанную с медициной, выбрал и его сын Гирш. Вот что писал о нём Евгений Сухов в книге «Медвежатник фарта не упустит»:

«Гирше было почти двадцать пять, и отсрочку от мобилизации он получил вначале в Бехтеревском институте в Петербурге, а от фронта отлынивал уже в Казани, пребывая в университете».

Это было в 1916 году. Вскоре Гирш был арестован за революционную деятельность, выслан в Чистополь, а в следующем году уже участвовал в организации восстания в Казани. Затем его избрали в ревком, он стал секретарём военно-революционного штаба, после этого был назначен комиссаром банка. В начале 1918 года Гирш Олькеницкий возглавил губернскую ЧК. Читаем в книге Сухова:

«В его личный кабинет председателя Губернской Чрезвычайной комиссии, занимавшей особняк на Гоголевской улице, то и дело заходили люди в кожанках с «расстрельными» бумагами, которые Олькеницкий подписывал, не особо вдаваясь в содержание».

А в июне 1918 года Гирш Олькеницкий был убит бандитами.

Теперь возвратимся к рассказу о его дядюшке, двоюродном или троюродном, это не столь важно. После 1910 года престарелый Вульф Пинхосович стал неожиданно Владимиром Петровичем. А в это время его сын Вениамин – ещё в молодые годы, после развода родителей, он вместе с матерью переехал в Одессу – мотался по России, ставил спектакли, одно время даже был директором Воронежского зимнего драматического театра. Для театральной сцены его фамилия не очень подходила, поэтому и придумал себе псевдоним – Вениамин Иванович Никулин. Уже после революции он оказался в Москве, был членом Российского театрального общества, работал в студии с весьма замысловатым названием «Губрабис» – видимо, происхождением оно обязано «губернскому рабочему искусству».

Не стоит удивляться тому, что Лев Никулин, родственник заслуженного чекиста, погибшего от руки врагов, оказался достоин доверия товарищей из ОГПУ. Гирша Олькеницкого помнили в Москве, куда он приезжал с планом разгрома контрреволюционного подполья в Казанской губернии. Несомненно и то, что Лев Вениаминович не брезговал общением с роднёй, пока работал в Ленинграде – родственные и национальные связи всегда позитивно сказываются на карьере. Вот и Никулину повезло. Если бы не обвинение в том, что засадил своего друга Бабеля в тюрьму, можно было бы считать, что жизнь Льву Вениаминовичу удалась.

Надо признать, что в деле Бабеля до сих пор нет ясности. Среди тех, кого обвиняли в его гибели, был и Семён Будённый, которому очень не понравилось, как Бабель написал о Первой конной армии. Будущий маршал ответил на книгу писателя статьёй под названием «Бабизм Бабеля из "Красной нови"»:

«Под громким, явно спекулятивным названием "Из книги Конармия" незадачливый автор попытался изобразить быт, уклад и традиции 1-й Конной Армии в страдную пору ее героической борьбы на польском и других фронтах… Гражданин Бабель рассказывает нам про Красную Армию бабьи сплетни, роется в бабьем барахле-белье… выдумывает небылицы, обливает грязью лучших командиров-коммунистов, фантазирует и просто лжет».

От гнева главного кавалериста страны Бабеля спас Максим Горький, который считал его «понимающим людей и умнейшим из наших литераторов».

В 60-е годы записали в палачи Бабеля литературоведа Якова Эльсберга, о котором речь пойдёт в одной из следующих глав. Что же касается сотрудничества Льва Никулина с ОГПУ, то он наверняка писал отчёты о встречах за границей, докладывая о настроениях в эмигрантской среде. Не исключено, что выполнял ещё какие-то задания. Однако подтверждений выдвинутому против него обвинению я так и не нашёл.

В своих воспоминаниях Никулин очень тепло писал об Исааке Бабеле. Они встречались в Париже, регулярно переписывались. Их дружеские отношения подтверждает такой фрагмент из письма Бабеля:

«Дорогой Л. В. Не могу сказать, как обрадовала меня ваша открытка, как я рад за вас, всем сердцем… В начале лета я буду в Москве, в марте – хочу поехать в Италию. Не прихватить ли мне Турцию и вернуться через Константинополь? Не входит ли Италия в ваш маршрут? Ответьте мне. Напишите о делах российских. Читали соборно фельетон ваш о Пильняке – помирали со смеху…»

А вот какими словами завершает свои воспоминания о друге Лев Никулин:

«Бабель исчез из нашей среды, как исчезли другие наши товарищи, но все же он оставил неизгладимый, я бы сказал, ослепительный след в нашей литературе. Не по своей вине он не допел свою песнь».

Трудно поверить, что это писал человек, погубивший близкого человека, с которым был знаком с юных лет.

Тут самое время обратиться к документам. Сначала приведу выдержку из сводки НКВД от сентября 1936 года, в которой сообщается о настроениях Исаака Бабеля в связи с завершением в августе того же года процесса по делу так называемого «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра»:

«Источник, будучи в Одессе, встретился с писателем Бабелем в присутствии кинорежиссера Эйзенштейна… Касаясь главным образом итогов процесса, Бабель говорил: "Вы не представляете себе и не даете себе отчета в том, какого масштаба люди погибли и какое это имеет значение для истории. Это страшное дело… А возьмите Троцкого. Нельзя себе представить обаяние и силу влияния его на людей, которые с ним сталкиваются. Троцкий, бесспорно, будет продолжать борьбу и его многие поддержат… Мне очень жаль расстрелянных потому, что это были настоящие люди. Каменев, например, после Белинского – самый блестящий знаток русского языка и литературы. Я считаю, что это не борьба контрреволюционеров, а борьба со Сталиным на основе личных отношений"».

Понятно, что фамилии своих информаторов НКВД тщательно скрывал. Узнать имя доносчика помог бы Эйзенштейн, однако к тому времени, когда стали доступны некоторые материалы из архивов КГБ, прославленного кинорежиссёра уже не было в живых. Единственный ориентир – это город Одесса, откуда родом и Бабель, и Эльсберг, и Никулин.

В своих воспоминаниях о Бабеле его гражданская жена Антонина Пирожкова так описывала это время:

«Работа  Бабеля с Эйзенштейном над картиной "Бежин луг" началась еще зимой 1935-36 гг. Сергей Михайлович  приходил к нам с утра и уходил после обеда. Работали они в комнате Бабеля».

Там же она упоминает и фамилию оператора фильма:

«Эйзенштейн,  как одинокий в то время  человек, завтракал то у нас, то у оператора снимающейся кинокартины Эдуарда Казимировича Тиссэ и его жены – Марианны Аркадьевны».

Итак, из материалов НКВД следует, что в разговоре участвовали трое. Скорее всего, беседовали в основном о съёмках фильма «Бежин луг». Однако с кем мог обсуждать Бабель чисто киношные проблемы – только с режиссёром и оператором фильма. Тогда следует предположить, что информатором НКВД был Эдуард Тиссэ. С Бабелем он познакомился ещё в 1925 году, когда работал оператором на съёмках фильма «Еврейское счастье», одним из сценаристов которого был Бабель. Маловероятно, что участником этой одесской встречи был Никулин – он предпочёл бы обсуждать столь опасную тему наедине со своим закадычным другом. Ну а слова из упомянутой сводки «источник, будучи в Одессе» следует отнести на счёт желания НКВД таким путём отвести подозрения от информатора, если документ когда-нибудь попадёт в чужие руки – это считалось обычным делом для спецслужб.

Вполне возможно, что Тиссэ общался с некоторыми чекистами – в их рядах было немало латышей. Кто-то из них мог привлечь к сотрудничеству с ОГПУ-НКВД бывшего начштаба экспедиционного партизанского отряда – в этой должности Тиссэ служил в 1918 году на Восточном фронте. Что же касается Эльсберга, то по признанию жены Бабеля он появился в их доме всего за год до ареста её мужа. К этому времени материалов на писателя было собрано уже достаточно, не хватало только последнего штриха.

Скорее всего, в 1936 году Бабеля спасло его знакомство с главой НКВД Ежовым, да и время для массовых репрессий ещё не пришло. О близости писателя к Ежову упоминает Виталий Шенталинский в книге «Рабы свободы. В литературных архивах КГБ»:

«Что тянуло Бабеля в дом Ежова, куда он летел, как бабочка на огонь? Прежде всего профессиональный интерес писателя. Известно, что он долгое время работал над книгой о ЧК… Ходили даже слухи, что его "роман о ЧК" был отпечатан в нескольких экземплярах для Сталина и членов Политбюро и не получил одобрения… Илья Эренбург пишет в своих мемуарах, что его друг понимал всю опасность этих визитов, но хотел, как сам говорил, "разгадать загадку". Однажды он сказал Эренбургу: "Дело не в Ежове. Конечно, Ежов старается, но дело не в нем"».

Заметим, что близость Бабеля к чекистам была совсем иного рода – не то, что у Никулина. Он что-то выспрашивал, выведывал, желая разобраться в тонкостях работы карательного органа. Это могло вызвать дополнительные подозрения.

Тем временем, в НКВД накапливали материалы на писателя, ожидая, когда Сталин даст разрешение на его арест. В материалах НКВД о Бабеле есть и такая запись, сделанная летом 1939 года:

«В 1934 году следствием по делу троцкиста-террориста Дмитрия Гаевского было установлено, что Бабель является участником право-троцкистской организации».

Однако этот Гаевский не та фигура, чтобы на его признаниях строить обвинение. Нужен был более авторитетный человек. И вот в марте 1939 года следователи наконец-то добились нужных слов от Моисея Фридлянда, известного читателям под псевдонимом Михаил Кольцов, – он был арестован ещё в декабре 1938 года. Это и был тот самый недостающий штрих в деле Исаака Бабеля:

«С Пастернаком и Бабелем, равно как и с Эренбургом, у Жида и других буржуазных писателей ряд лет имеются особые связи. Жид говорил, что только им он доверяет в информации о положении в СССР. "Только они говорят правду, все прочие подкуплены"… Связь Жида с Пастернаком и Бабелем не прерывалась до приезда Жида в Москву в 1936 г.»

Надо сказать, что этого «писаку» Сталин с удовольствием бы засадил в тюрьму, да руки оказались коротки. Анри Барбюс и Лион Фейхтвангер, Бернард Шоу и Ромен Роллан – все побывавшие в СССР зарубежные писатели воспевали небывалые успехи советской власти под руководством Сталина. И только Андре Жид, с симпатией относившийся к социалистической идее, позволил себе выразить недовольство тем, что творилось в стране, написав в 1935 году книгу «Возвращение из СССР». Поэтому все, «запятнавшие» себя знакомством с ним, автоматически становились объектом пристального внимания НКВД.

В мае 1939 года Бабель был арестован на даче в Переделкино по обвинению в «антисоветской заговорщической террористической деятельности» и шпионаже. По версии Ильи Эренбурга именно знакомство с Ежовым сыграло трагическую роль в судьбе писателя – он был арестован через месяц после ареста бывшего наркома.

Должен признаться, что, когда ещё собирал материал для этой книги, был уверен, что одним из самых отвратительных её персонажей станет Лев Никулин – уж очень нелицеприятно отзывались о нём современники. Но вот оказалось, что и обвинять-то его, по большому счёту, не в чем.

Глава 2. Признания Михаила Кольцова

В Советском Союзе его называли Михаил Кольцов, в Испании – Мигель Мартинес. Кем же он был на самом деле? Девятнадцатилетним юношей писал для петроградских журналов статьи, в которых приветствовал создание Временного правительства, восторгался Керенским и критиковал действия большевиков. В начале 1918 года Кольцов уже печатается в большевистских газетах, затем становится заведующим отделом хроники Всероссийского кинокомитета Наркомпроса, получает рекомендацию для вступления в партию от Луначарского и отбывает в командировку «для производства фотографической и кинематографической съемки с русско-украинской мирной конференции в гор. Смоленске». О возвращении в голодный Петроград не может быть и речи, а тут рядом Киев, где ждёт его семья. Кольцов печатается в местных газетах, поругивает большевиков за излишнюю жестокость, но к Троцкому у него двойственное отношение. С одной стороны, пеняет ему за то, что не дал народу обещанную землю и хлеб. С другой стороны, не может сдержать своего восхищения одним из вождей большевистской революции:

«Когда Троцкий говорит, это вулкан, изрыгающий ледяные глыбы. Это Анатома [проклятый негодяй], пришедший мириться с людьми. Что он им, умный, отважно-находчивый еврей, этим славянам, неожиданно сырым, лесным, скифам?»

В начале января 1919 года Кольцов в очередном очерке призывает несчастья на головы большевиков:

«Скорей, скорей! Пусть угаснет и эта улыбка, пусть рухнут руины семи старых Петербургов, похоронят под собой нынешних своих властителей и пусть на обломках встанет новый громкий и пестрый город с новой человеческой борьбой, новой суетой, побежденными и победителями».

Но так случилось, что через месяц в город вошли части Красной армии. Когда же в августе город перешёл под контроль войск Деникина, Кольцова в городе уже не было. Видимо, насмотревшись на действия немецких оккупантов, потом ужаснувшись при виде зверств, творимых сечевиками атамана Петлюры, Кольцов выбрал наименьшее из зол и снова поступил на службу к большевикам. А вот Михаил Булгаков, до прихода красных тоже находившийся в Киеве, предпочёл уйти на восток вместе с армией Деникина. Однако не известно, кому из них больше повезло. Согласно справке НКВД, Михаил Кольцов был расстрелян в феврале 1940 года, а через месяц не стало и Булгакова. Есть основания полагать, что в этом ему «помогли» всё те же органы НКВД. В книге «Дом Маргариты» я писал, что симптомы его якобы наследственного заболевания уж очень напоминают те, что бывают после отравления мышьяком.

В сентябре 1919 года Кольцов назначается временно исполняющим должность редактора газеты, органа политуправления 12-й армии, затем его принимают в партию большевиков, а летом следующего года он уже работает в Москве, сотрудничая с большевистской прессой. С той поры и начинается его восхождение к вершинам славы. Очерки и фельетоны один за другим выходили из-под его пера. С 1922 года напористый и плодовитый журналист становится штатным сотрудником газеты «Правда». Но этого Кольцову показалось мало, и через год он создает новый журнал, хорошо знакомый советским читателям – «Огонёк». Как вспоминал его брат, художник-карикатурист Борис Ефимов, «в журнале охотно приняли участие наиболее интересные авторы того времени: Катаев, Ильф, Петров, Зощенко, Мандельштам, Эренбург, Бабель и многие, многие другие».

В конце 1928 года Кольцов реализует новую свою идею – сатирический журнал «Чудак». Однако журнал просуществовал совсем недолго. Осенью следующего года выходит постановление Секретариата ЦК ВКП (б) «О журнале «Чудак»:

«За допущение напечатания в журнале "Чудак" материалов под заголовком "Семейный альбом, Ленинградская карусель" явно антисоветского характера, снять редактора журнала т. Кольцова, объявив ему выговор со строгим предупреждением… Поручить ОГПУ в срочном порядке расследовать вопрос о помещении этих материалов в журнале "Чудак" и принять меры к изъятию № 36 этого журнала».

Причина негодования товарищей из ЦК заключалась в том, что в журнале были высмеяны несколько партработников, которые перекладывали ответственность за решение по жалобе некоего гражданина друг на друга, в результате чего гражданин вынужден был ходить по кругу без какой-либо надежды на успех. Понятно, что после этой взбучки у Кольцова опустились руки. Вот что он написал Максиму Горькому, который поддерживал Кольцова во многих начинаниях:

«Живу я сейчас серо и невыразительно, как черви слепые живут. Только изредка вынимаю из шкафа подаренные Вами пояса и вздыхаю, с шумом выпуская воздух из грудной клетки. Этим я хочу сказать, что скучаю по Вас. По-видимому, это кончится большим слезливым письмом, с жалобой на нечуткость людей и просьбой указать, как поступить на зубоврачебные курсы».

Горький постарался поддержать талантливого журналиста, которому он симпатизировал:

«В самом деле: Вы что там раскисли? Бьют? И впредь – будут! К этому привыкнуть пора Вам, дорогой мой! Крепко жму руку и – да пишет она ежедневно и неустанно словеса правды!»

Надо признать, что в истории с «Чудаком» Кольцову всё же повезло, хотя как знать, что было бы, не прояви он вовремя личную инициативу. По совету Ворошилова, которому он тоже пожаловался на своё житьё-бытьё, Кольцов написал покаянное письмо в ЦК, и выговор с него в итоге сняли. Увы, журнал отстоять не удалось – «Чудак» был поглощён всем известным «Крокодилом».

А вот как Михаил Кольцов отблагодарил Горького за внимание и поддержку, выступая на первом съезде советских писателей в 1934 году:

«Я слышал, что в связи с тем, что Алексей Максимович открыл пять вакансий для гениальных и сорок пять для очень талантливых писателей, уже началась дележка. Кое-кто осторожно расспрашивает: а как и где забронировать местечко, если не в пятерке, то хотя бы среди сорока пяти? Говорят, появился даже чей-то проектец: ввести форму для членов писательского союза… Писатели будут носить форму, и она будет разделяться по жанрам. Примерно: красный кант – для прозы, синий – для поэзии, а черный – для критиков. И значки ввести: для прозы – чернильницу, для поэзии – лиру, а для критики небольшую дубинку. Идет по улице критик с четырьмя дубинами в петлице, и все писатели на улице становятся во фронт…»

Не знаю, понравилась ли Горькому эта шутка, однако выступление Кольцова против излишнего формализма в деятельности писательского союза наверняка противоречило мнению ЦК. Но до поры до времени автору почти полутора тысяч фельетонов прощали и такие шуточки.

Особую роль в судьбе Михаила Кольцова сыграла его командировка в Испанию. Мигель Мартинес, главный политический советник при республиканских властях, стал свидетелем важнейших военных и политических событий. Отчётом об этой поездке, помимо регулярно публикуемых очерков в газете «Правда», стал «Испанский дневник».

В ноябре 1937 года Кольцова отзывают из Испании. Его избирают депутатом Верховного Совета РСФСР и членом-корреспондентом Академии Наук СССР. Он продолжает работать в «Правде», фактически исполняя роль главного редактора вместо занятого другой работой Мехлиса. И вот восьмого марта 1938 года «Правда» публикует статью, в которой глава НКВД Николай Ежов назван «чудесным несгибаемым большевиков». В принципе, тут нет ничего особенного – партийная газета просто обязана время от времени расхваливать людей, руководящих государством. По версии, изложенной в книге Виктора Фрадкина, племянника Кольцова, статью о Ежове написал сам Лев Мехлис, но предложил доработать её и подписать Кольцову, аргументируя свою просьбу тем, что так «статья прозвучит более убедительно». При этом он сослался на мнение самого вождя. Можно предположить, что это была «подстава» Сталина – ведь уже через месяц после этой злополучной статьи Ежова назначили наркомом водного транспорта по совместительству, что могло означать скорое увольнение из органов НКВД. Впрочем, серьёзных доказательств этой версии как не было, так и нет. Не исключено, что статья была личной инициативой Михаила Кольцова – ведь он и раньше имел неосторожность восторгаться талантом Керенского, потом восхищался Троцким. Ещё в одном из первых номеров «Огонька» он публикует очерк Якова Блюмкина «День Троцкого», и более того – планирует фоторепортаж об отдыхе Троцкого в Сухуми. На эту инициативу Сталин ответил замечанием: «Вы скоро будете печатать, по каким клозетам ходит товарищ Троцкий». Надо отметить, что с инициативами Кольцову частенько не везло – закрыли его «Чудака», потерпел катастрофу и гигантский самолёт «Максим Горький», построенный на народные деньги по предложению Кольцова.

Но самое большое разочарование ожидало Кольцова в декабре 1938 года – его арестовали. На первых допросах все обвинения в преступной деятельности он отрицал. А дальше Кольцова словно прорвало – он признался в работе на зарубежную разведку и стал выдавать своих пособников. Александр Фадеев, которому Сталин предложил ознакомиться с протоколами допросов, был поражён количеством содержащихся в них фамилий – по его подсчётам Кольцов оговорил семьдесят человек. На самом деле их было более восьмидесяти, советских граждан и иностранцев, – в этом можно убедиться, прочитав книгу Фрадкина. В книге высказано предположение, что Кольцов дал показания под пытками, однако такое количество имён невозможно этим объяснить. Поэтому у Фрадкина возникла следующая версия:

«Он старается побольше оговорить знакомых ему людей и прежде всего самого себя. Видимо, он надеялся таким образом "переиграть" следствие, давая совершенно абсурдные и легко опровергаемые, на его взгляд, сведения. Он до конца надеялся, что на предстоящем процессе сможет убедительно доказать свою невиновность. В этом состояло его трагическое заблуждение».

На мой взгляд, единственное объяснение этим оговорам состоит в том, что Кольцов надеялся затянуть следствие по своему делу. Проверка показаний почти на сотню человек, очные ставки и другие процессуальные действия – всё это могло бы продолжаться много месяцев. А там либо вождь помрёт, либо ещё что-нибудь изменится. В какой-то степени избранный Кольцовым метод был вполне логичен – после назначения Берии на должность руководителя НКВД с некоторых людей, арестованных при прежнем руководстве, были сняты все обвинения. Однако расчёт на затягивание следствия не оправдался – это вам не нынешние времена, когда следствие продолжается годами.

Признания Кольцова стали основным поводом для обвинения многих людей в антисоветской деятельности – в частности, Бабеля и Мейерхольда. С нравственной точки зрения все эти многочисленные оговоры невозможно оправдать. Понятно, что любой человек, оказавшись в подобных обстоятельствах, будет искать способы облегчить собственную участь, однако нельзя спасать себя, ставя под удар или даже обрекая на смерть несколько десятков ни в чём не повинных, добропорядочных людей. Ну а надежда на то, что в судебном заседании все свои показания, данные на следствии, можно будет опровергнуть – это не более чем самообман, в чём не раз убеждались обвиняемые на «сталинских» процессах. Не могу поверить и в то, что список из восьмидесяти фамилий был предложен Кольцову следователями – это был бы уже явный перебор. Хотя не исключено, что кое-кто из следователей перестарался, желая обеспечить себе успешную карьеру. Такие же обличительные показания удалось получить и от Всеволода Мейерхольда. Однако Кольцов общался со многими людьми, занимавшими очень важные посты, и в этом смысле мог стать кладезем компрометирующей информации.

И всё же непонятно, зачем выбивать из подследственного показания, если суд всё равно неправедный, а показания проще было бы подделать? По логике палачей, можно было сразу расстрелять, а уж потом оформить всё как следует. Скорее всего, соблюдать видимость законности их заставляла трагическая судьба Ягоды и его подручных.

Однако пора бы заняться выяснением причин, по которым так резко прервалась карьера самого популярного журналиста Советского Союза. Вот мнение Виктора Фрадкина:

«Читая «признания» Кольцова, можно сделать вывод, какие же именно факты из многогранной деятельности Кольцова стали причиной его ареста, а точнее, за что Сталин казнил Кольцова. Перечислим "претензии" к Кольцову. Первая – публикация в журнале "Огонек" литературных и фотографических материалов о Троцком и других деятелях правительства и компартии, позднее ставших "врагами народа". Вторая – публикация в "Правде" острых, критических фельетонов и очерков, разоблачавших всевозможные безобразные явления советского быта. Третья – провал, с точки зрения Сталина, парижского Международного конгресса писателей в 1935 году. Четвертая – визит в СССР французского писателя Андре Жида и, как результат этого визита, – книга впечатлений о его поездке. Пятая – поражение сторонников республики в Испании, где Кольцов играл видную роль в республиканском руководстве».

Здесь всё смешалось в одну кучу – досадные промахи, малосущественные обстоятельства, и даже события, предотвратить которые Кольцов просто был не в состоянии – к последним относятся и поражение республиканцев в Испании, и публикация книги Андре Жида. Впрочем, у Ежова и Берии было другое мнение по поводу этой книги, о чём они и сообщили Сталину незадолго до ареста Кольцова:

«В агентурном сообщении от 20 марта 1938 года по этому вопросу сообщается: "Во время пребывания в СССР А. Жида к нему был прикреплен М. Кольцов, который вместе со своей женой М. Остен ездил с А. Жидом почти по всему Союзу. Наблюдая за А. Жидом во время нахождения его в СССР, я видел, с каким восхищением и восторгом А. Жид отзывался о СССР. И вдруг по возвращении во Францию Жид пишет ряд книг в антисоветском духе. Не обработали ли тогда М. Остен и Кольцов А. Жида в таком духе, что он, приехав во Францию, написал антисоветскую книгу "Возвращение из СССР"?»

Иную версию ареста изложил историк Вадим Роговин: «По-видимому, арест Кольцова, действовавшего в Испании в качестве сталинского эмиссара, объяснялся тем, что он слишком много знал о преступлениях, чинимых там сталинской агентурой».

Помимо освещения событий на фронтах, Кольцов был занят идеологическим обоснованием борьбы с троцкистским влиянием в Испании, в частности, с Рабочей партией марксистского единства (ПОУМ), в рядах которой сражался и писатель Джордж Оруэлл, один из героев этой книги. Однако вряд ли Кольцов был посвящён в тайные дела советской агентуры, направленные на уничтожение ПОУМ. Ему хватало собственных забот – он занят был сочинением обличительных статей для газеты «Правда»:

«Куда бы ни протянулась гнусная рука Троцкого, она сеет ложь, предательства и убийства… Всё тёмное, зловещее, преступное, все подонки, вся мразь людская слетается на его зов для гнусных разбойничьих дел».

Тем не менее, решающее обвинение против Кольцова связано именно с событиями в Испании. В докладной записке Сталину руководитель интербригад Андре Марти писал:

«Мне уже приходилось и раньше, товарищ Сталин, обращать Ваше внимание на те сферы деятельности Кольцова, которые вовсе не являются прерогативой корреспондента, но самолично узурпированы им. Его вмешательство в военные дела, его спекуляция своим положением как представителя Москвы безусловно наносят вред общему делу и сами по себе достойны осуждения. Но в данный момент я хотел бы обратить Ваше внимание на более серьезные обстоятельства, которые, надеюсь, и Вы, товарищ Сталин, расцените как граничащие с преступлением:

1. Кольцов вместе со своим неизменным спутником Мальро (который не является коммунистом) вошел в контакт с местной троцкистской организацией ПОУМ. По поступившим сведениям, происходили беседы с руководителями ПОУМ. Если учесть давние симпатии Кольцова к Троцкому, эти контакты не носят случайный характер.

2. Так называемая "гражданская жена" Кольцова Мария Остен (Грессгенер) замечена в компрометирующих связях с деятелями правого толка. И у меня лично нет никаких сомнений, что она является засекреченным агентом германской разведки. Убежден, что многие провалы в военном противоборстве – следствие ее шпионской деятельности…»

Не исключено, что на судьбу Бабеля и Кольцова повлияло и близкое знакомство с семьёй Ежова в то время, когда тот ещё властвовал в НКВД. Кроме того, на Кольцова поступало множество доносов, даже от женщин, которым он не уделял должного внимания. Роговин в своей книге ссылается на такие данные из сводки НКВД:

«В начале 1937 года секретные агенты Коминтерна сообщали, что некий Рудольф Зелке, вышедший из КПГ в 1928 году и "выступающий как яростный враг советской власти и Коммунистического Интернационала", получил пост в министерстве пропаганды провинции Валенсия "благодаря посредничеству тов. Кольцова».

Однако всё это не могло быть основной причиной для ареста.

По мнению Виктора Фрадкина, готовился «процесс-монстр» против деятелей культуры. Поэтому Кольцова принуждали оговаривать множество людей, поэтому арестовали Бабеля и Мейерхольда, от которых требовали показаний против их коллег. Вот как Фрадкин пытается объяснить причины этой акции:

«Невольно возникает вопрос, почему же арестовали именно Бабеля и Мейерхольда, а не кого-нибудь других? Ответить на этот вопрос довольно просто. Они и их творчество были абсолютно чужды товарищу Сталину. Он не понимал, да и не мог понять новаторских постановок Мейерхольда. А то, что непонятно товарищу Сталину и что он не приемлет, – вредно для советского народа».

Если и в самом деле готовился грандиозный процесс, какая разница – нравились Сталину произведения будущей жертвы или же не нравились? Не могу поверить, что Сталин одобрительно относился к «Зависти» Юрия Олеши. Вряд ли и сатира Михаила Зощенко была ему по душе. И неужели Сталин был в восторге от стихов Марины Цветаевой или Бориса Пастернака?

Иную версию причин массовых репрессий выдвинул Виталий Шенталинский:

«Интеллигенция – мыслящая часть общества. Старую мыслящую часть нужно было уничтожить, чтобы завладеть умами. Но репрессировали и вполне коммунистических писателей. Почему Сталину надо было убивать "журналиста номер один" Михаила Кольцова, он же был ярым сталинистом! Потому что требовался тотальный страх, патологический».

Убивать своего преданного сторонника только для того, чтобы держать в узде всех остальных – это против логики. Рядом со Сталиным находилось множество бездарных людей, которых он мог время от времени отстреливать в назидание другим. Однако ни один тиран не стал бы уничтожать послушных, не имеющих собственного мнения соратников.

Вот и «Еврейская газета» в статье, посвящённой журналу «Огонёк», лишь констатирует факт гибели «ярого сталиниста», никак это событие не объясняя: «В советское время одним из первых его редакторов был знаменитый журналист Михаил Кольцов, расстрелянный в конце 30-х по сталинскому приказу, несмотря на безупречную лояльность власти».

С этим утверждением о безупречной лояльности Кольцова вроде бы вполне согласуется эпизод, связанный с «бухаринским» процессом 1938 года. Вот как описывает его Роговин:

«Писатель Авдеенко, работавший в то время в "Правде", вспоминал, что после его обращения к Кольцову с просьбой получить пропуск на процесс, Кольцов посмотрел на него «с какой-то странной тревогой» и доверительно сказал:

– Зря ты туда рвешься. Не ходи!.. Там такое творится – уму непостижимо. Все говорят одно: Военная коллегия, государственный обвинитель, защита, свидетели и сами подсудимые. Странный процесс. Очень странный. Я сбежал оттуда. Не могу прийти в себя от того, что увидел и услышал.

Авдеенко рассказывал, что эти слова Кольцова он слушал "удивлённо, с нарастающим возмущением, хотя всегда доверял ему всей душой". Впрочем, на следующий день в "Правде" появилась статья "сбежавшего" с процесса Кольцова под названием "Свора кровавых собак"».

С одной стороны, такой статьёй Кольцов формально подтвердил свою лояльность. С другой, если Авдеенко не изменила память, следует подыскать более подходящие слова для описания отношения Кольцова к власти. Ужаснуться чудовищностью происходящего, а затем на газетной полосе выражать по этому поводу восторг, или хотя бы одобрение… Не зря даже в наше время нередко говорят о продажности пишущей прессы, имея в виду принцип «спрос рождает предложение». В полной мере это справедливо и для описанного случая.

Однако если Михаил Кольцов, что называется, наглядно демонстрировал свою преданность партии большевиков и Сталину, какие могут быть к нему претензии? И почему вождь раскрутил это колесо репрессий? На мой взгляд, аресты близких к власти или влиятельных людей имеют одно единственное объяснение. Посмотрим, как всё тот же Виктор Фрадкин называет одну из причин ареста Исаака Бабеля:

«Наверняка Сталину, имевшему "уши" везде, докладывали и о беседах Бабеля, а тот имел неосторожность иногда высказываться откровенно. Вот пример. Бабель, находясь в Париже, на вопрос Суварина, известного в свое время французского журналиста: "Есть ли возможности каких-либо изменений в Советском Союзе?", ответил: "Война"».

Подобные разговоры, о которых руководители НКВД докладывали Сталину, наверняка приводили его в бешенство. Сначала Тухачевский со своими «заговорщиками», теперь ещё Бабель, Мейерхольд, Пильняк… Всем этим людям Сталин в той или иной мере доверял, ни в коем случае не считая их врагами своей власти. И вдруг выясняется, что он в них жестоко ошибался, что за его спиной они высказывали сомнения в правильности того, что вождь делает в своей стране. А это уже покушение на устои! Подобного инакомыслия он не прощал и выжигал его калёным железом. Поэтому среди пострадавших от репрессий было так много членов большевистской партии.

Пришло время, когда Сталин разочаровался и в Кольцове. Талантливый журналист, однако не более чем приспособленец, наёмный работник, не оценивший доброту хозяина и потому так рано ушедший в небытие.

Глава 3. Опасные игры Пильняка

Бернгард Вогау по материнской линии был родом из купцов, выходцев из города Вогау, что находится в Тюрингии. В прежние века еврейские переселенцы из Германии и Польши брали себе фамилии по названиям всей страны или городов, где прежде проживали – так появились Германы, Тиктины и многие другие. Московские Вогау даже удостоились дворянского звания за свой вклад в развитие промышленности России.

Сын купца тоже намеревался стать коммерсантом, даже успел закончить экономическое отделение Московского коммерческого института. Но то ли революция вынудила переменить профессию, поскольку коммерция утратила прежнюю свою привлекательность, то ли появилось неудержимое желание писать. Ещё в 1911 году, за два года до поступления в институт, он сделал следующую запись в дневнике:

«Хочется начать в этом году выступать на литературном поприще – пора уж! Выйдет ли из меня писатель? Дай-то бог!.. Что ж дал мне – десятый год? Много работал, много прочел, в этом году была напечатана моя одна вещь… Стало понятно все окружающее, и это все – скучно… разочаровался…»

Сомневаюсь, что семнадцатилетнему юноше стало всё понятно, ну а разочарование вполне естественно для такого возраста, когда нередко случаются любовные неудачи. Скорее всего, именно желание добиться популярности среди читающей публики, обратить на себя внимание милых дам стало определяющим в его увлечении литературой.

С 1915 года, когда в журналах появились первые его рассказы, он стал называть себя Борисом Пильняком – прежние имя и фамилия для русской литературы не очень подходили. Об этом и пишет в дневнике: «Между прочим, теперь я не Бор. Вогау, а – Бор. Пильняк».

В 1917 году наконец-то в личной жизни Вогау-Пильняка происходит долгожданное событие, женитьба, о чём он спешит сообщить своим родным:

«Дорогие мои мамынька, папынька и Нина! 30-го числа было, в страшную грозу, с громом и градом, на погосте Старки, что около Черкизова, мое венчание, после которого Марийка стала Вогау, но не Соколовой…»

В Европе идёт кровавая, страшная война. В Петербурге, по сути, двоевластие, как раз в эти дни большевики предприняли попытку свергнуть Временное правительство. Ну а Борису совсем не до того – к счастью, на войну он не попал из-за плохого зрения. В январе 1918 года он пишет Алексею Чернышёву, в недавнем прошлом редактору журнала для начинающих писателей, где Пильняку удалось напечатать первые рассказы:

«В Коломне у нас – голодные будни. Я местными большевиками зачислен в "контрреволюцию" и новый год встречал – в тюрьме, был арестован, и по поводу меня поднимался даже вопрос – не расстрелять ли?».

На этот раз повезло, и Пильняк продолжает писать рассказы, заводит знакомства с писателями, а с наступлением дачного сезона помогает им подыскать комнату в окрестностях Коломны. Как ни странно, он всё ещё надеется, что коммерческое образование может пригодиться и усердно готовится к экзаменам. Впрочем, ничто человеческое и ему не чуждо, о чём он пишет своему приятелю:

«Ездил в имение к товарищу, пил коньяк и играл в шахматы… спорил о черте и литературе, курил и ходил гулять в компании с дамами "ах, не тронь меня!"… В воскресенье, кажется (вместо 2-го мая), буду справлять именины, приедут гости из Москвы».

А в это время в Москве и Петрограде ЧК разоружает анархистов, отряд полковника Дроздовского уже выбил большевиков из Новочеркасска, восставшие казаки под руководством генерала Краснова заняли Ростов-на-Дону, совсем недолго осталось до мятежа левых эсэров и кровавой резни в Рыбинске и Ярославле. Похоже, Пильняку нет до всего этого никакого дела. Вот чем он занимался весной 1919 года:

«В феврале ездил за хлебом мешочником в Кустаревку, Тамбовской губ. В мае ездил за хлебом в Казань и удирал оттуда на крыше поезда от чехословаков. Муки, все же, привез на полгода. Летом состоял членом коммуны анархистов в Песках, пока анархисты не перестрелялись. Летом впервые начал писать о революции. Осенью ездил "полторапудником" за хлебом в Пензенскую губ. Муку получил в комбеде. Зиму и осень 18-19 гг. в Коломне прожил, к экзаменам читал, писал рассказы, нигде не служил, пил рыбий жир».

Пока Пильняк пытался что-то сочинять о революции, ничего в ней не понимая, его будущий коллега Андрей Платонов писал фронтовые очерки для местной воронежской газеты, затем работал помощником машиниста на воинских эшелонах, служил в железнодорожном отряде рядовым стрелком.

Настал 1920 год, а Пильняк всё ещё мается в Коломне:

«Прошла целая зима, а я все треплюсь… В Коломне сыпной тиф, мы живем на вулкане. Продовольствие гнуснеет. Нет керосина. Читаю поэтому Тургенева, – плохой писатель».

Отношение к Тургеневу – это личное дело Пильняка. Не исключено, что неприязнь могла стать следствием отсутствия керосина или появилась по ещё какой-нибудь уважительной причине. Однако настроение писателя переменчиво, и вот уже он пишет Брюсову:

«Я – молод, здоров, силен и вынослив, и, если бы я был против Республики, я плавал бы сейчас по Черному морю: – это основа моего отношения к Республике и моих ощущений. Мне никто не имеет права сказать, что он больше меня любит и понимает Россию. Революция – благословенна. Но – то мещанство, глупость, довольство, четверть фунта хлеба около красного стяга (все то же мещанство) – табак не по моему носу. Меня возмущает лакейство этих дней».

И в этих строках всё больше о себе родимом – «мои ощущения», «моё отношение», «мне никто не имеет права сказать», не говоря уже о «табаке не по моему носу».

Только в апреле следующего года Пильняк покидает опостылевшую Коломну и направляется в Петроград. Самое главное для начинающего писателя – найти себе влиятельных покровителей в столице. Борису Пильняку это удаётся – он знакомится с Горьким и Луначарским, но особенно близкие отношения установились у него с редактором журнала «Красная новь», старым большевиком Воронским. Всё больше рассказов Пильняка печатают в журнале, и даже в «Правде» появляется хвалебная статья, о чём он и сообщает своему приятелю: «3/4 моих вещей не могут (!) выйти в России, а в "Правде" меня… хвалят!» Как эти «три четверти вещей» сочетаются со словами Пильняка о том, что он за республику, что революция благословенна – в этом ещё надо разобраться. Однако же хвалят его, хвалит и нарком просвещения товарищ Луначарский: «Если обратиться к беллетристам, выдвинутым самой революцией, то мы должны будем остановиться прежде всего на Борисе Пильняке, у которого есть свое лицо, и который является, вероятно, самым одаренным из них».

Что уж тут говорить, если даже Сталин с одобрением отозвался о романе «Голый год», опубликованном в 1922 году, упомянув его в лекции «Об основах ленинизма»:

«Кому не известна болезнь узкого практицизма и беспринципного делячества, приводящего нередко некоторых "большевиков" к перерождению и к отходу их от дела революции? Эта своеобразная болезнь получила свое отражение в рассказе Б. Пильняка "Голый год", где изображены типы русских "большевиков", полных воли и практической решимости, "фукцирующих" весьма "энегрично", но лишенных перспективы, не знающих "что к чему" и сбивающихся, ввиду этого, с пути революционной работы».

Довольно точно исходные мотивы автора «Голого года» описывает филолог Дмитрий Фёдоров:

«Для него большевики "из русской рыхлой, корявой народности – лучший отбор". Их селекция в "людей особого склада" "произошла на почве восстания воли" – решительного разрыва с милосердием, состраданием, жалостью к человеку, религиозностью, смирением, всечеловечностью, что Ф. Ницше называл "моралью рабов", а Н. Бердяев – органичными "свойствами русской души"… Обезличивание личности путем ее превращения в функциональный винтик революционного механизма возводится Б. Пильняком в степень героической самоотверженности назойливым лейтмотивом: "Энегрично фукцировать". Вот что такое большевики!»

Можно ли после этого говорить о том, что Борис Пильняк понял революцию? Если понял, то по-своему, и это совсем не то понимание, к которому в ранних своих рассказах пришёл Андрей Платонов. У Платонова больше доброты, любви к простым людям, а в словах Пильняка то и дело сквозит издевка над их невежеством. Вот и Троцкий поначалу не считал его даже «попутчиком», что следует из его записки в Секретариат ЦК:

«Мы несомненно рискуем растерять молодых поэтов, художников и пр., тяготеющих к нам… Уже сейчас выделить небольшой список несомненно даровитых и несомненно сочувствующих нам писателей, которые борьбой за заработок толкаются в сторону буржуазии и могут завтра оказаться во враждебном нам лагере, подобно Пильняку».

Желанием большевиков перетянуть талантливых молодых писателей на свою сторону можно объяснить предоставленную Пильняку возможность посетить Эстонию и Германию. Помимо налаживания контактов с зарубежными издателями Пильняк встречался там с представителями эмиграции. Считается, что эти встречи повлияли на решение Алексея Толстого и некоторых других писателей возвратиться на родину, в Россию.

Вернувшись домой, Пильняк занимается организацией литературного альманаха «Круг». Однако не всё так гладко в его карьере – внезапно возникла проблема с публикацией сборника рассказов. И тут за Пильняка вступается товарищ Троцкий – снова он пишет записку в Секретариат ЦК:

«Предлагаю немедленно поставить на разрешение Политбюро вопрос о конфискации, наложенной на книгу Пильняка "Смертельное манит". Ни по содержанию, ни по форме эта книга ничем не отличается от других книг Пильняка, которые, однако, не запрещены и не конфискованы… В отношении автора к революции та же двойственность, что и в "Голом годе". После того автор явно приблизился к революции, а не отошел от нее. В согласии с уже состоявшимся решением ЦК по отношению к авторам, развивающимся в революционном направлении, требуется особая внимательность и снисходительность».

На чём основан вывод Троцкого, будто Пильняк приблизился к революции – это осталось неизвестно. Возможно, доказательством послужило возвращение Пильняка в Россию из загранкомандировки. А через год Пильняка снова отправляют за границу – на этот раз он едет в Англию. Знакомство с этой страной вызвало у Пильняка вполне естественное желание – достигнуть такого положения в обществе, чтобы иметь возможность путешествовать по белу свету. И чтобы везде его встречали на «ура!». Об этом и пишет своему приятелю: «В Россию из Англии я приехал в настроении хмуром, – я видел английскую культуру и дома решил делать только одно: работать, писать».

Но пишет не только он, пишет и его покровитель, прекрасно разбирающийся в литературе. В 1923 году Лев Троцкий публикует книгу «Литература и революция», в которой есть целая глава, посвящённая Борису Пильняку:

«Пильняк очень метко и остро наблюдает осколочный быт наш; в этом сила его; он реалист. Сверх этого он знает и об этом своем знании заявляет, что Россия озонируется, что в ней и с ней происходят прекрасные муки рождения; что в суматохе вшей, брани, мешочников совершается величайший в истории перевал. Знает же это Пильняк, раз открыто заявляет. Но в том и беда, что только заявляет, как бы даже противопоставляя эти свои заверения живой и жестокой подлинности быта. Он не отвращается от революционной России, наоборот, приемлет и даже по-своему возвеличивает, но декларативно; художественно же оправдать не может, ибо идейно не охватывает».

Что ж, для «попутчика», как называют официально Пильняка, такое состояние вполне естественно – одни лишь декларации в защиту революции, а пишет совершенно о другом. Приемлет он революционную Россию только потому, что другого не дано, а высказать своё негативное отношение к большевикам просто не решается. Троцкий наверняка это понимает, но в своих выводах не столь категоричен:

«Потомки будут говорит о "прекраснейших днях" человеческого духа. Прекрасно: но место самого Пильняка в этих днях? Смутно, туманно, двойственно. Не оттого ли Пильняк как бы дичится явлений и людей, которые строго определяют и осмысливают совершающееся? Пильняк обходит коммунистов, чаще всего – с уважением, чуть-чуть холодно, иногда с симпатией, но обходит. Вы почти не видите у Пильняка революционера-рабочего, и главное – глазами его автор не глядит и не умеет взглянуть на совершающееся».

Троцкий здесь выдаёт желаемое за действительное. На мой взгляд, Пильняк «взглянуть на совершающееся» глазами революционера не желает. Большевик – это совершенно чуждый ему человек, это обезличенные «кожаные куртки» и не более того. Но Троцкий оставляет приоткрытой дверь для будущего классика:

«Пильняк – писатель молодой, но всё же не юноша. Он вошел в самый критический возраст. И большой опасностью тут является преждевременная, так сказать, скоропостижная маститость: еще не перестал быть подающим надежды, как уже стал оракулом. Пишет, как оракул: и по многозначительности, и по темноте, жречески намекает, учительствует, а ему надо учиться и учиться, ибо концы с концами у него не связаны не только общественно, но и художественно… Талантлив Пильняк, но и трудности велики. Надо ему пожелать успеха».

Весьма образно, следуя собственному неподражаемому стилю, оценил потенциальные возможности популярного писателя Виктор Шкловский:

«Узнав (из вещей), что в Пильняке немецкой крови наполовину и что он ел в детстве немецкие печенья, думаю, что в основе он немец, желающий быть добрым малым и хорошим товарищем… Куда пойдет Пильняк? Идейно он, может быть, будет вращаться вокруг невидимой оси русской революции. В вопросах же мастерства его основной прием как будто оказывается легко разгадываемым. Вряд ли на нем можно работать долго… Из бессвязности стянутых за волосы (бороду) кусков он создал свой стиль. Л. Д. Троцкий… как-то писал, правда, от лица "доктора": "…ненормальность становится нормой, когда ее подхватывает поток развития и закрепляет в общую собственность".

Не обошёл вниманием известного писателя литературовед Пётр Коган, ставший позднее президентом Академии художественных наук:

«Писатель нервный, писатель беспорядочных, моментальных снимков, художник каких-то бьющих в глаза мельканий. Пильняк обращен к прошлому скорее, чем к будущему. Его взору открыты не столько кожаные куртки, люди со стальной волей, без колебаний в душе идущие к цели, сколько искалеченные остатки прошлого, раздавленные беспощадным колесом истории, обломки знатных фамилий, потерпевшие крушение интеллигенты, неврастеники и алкоголики, ищущие спасения в угаре мистических половых одурений».

О литературном стиле Пильняка сказано очень верно. Но тут уж ничего не поделаешь – как правило, изменить собственный характер, сколько ни старайся, не удастся никому. Было бы странно, если бы Пильняк писал как Лев Толстой – скорее уж тут чувствуется влияние Платонова, однако Андрей Платонович, по счастью, не был привержен к «моментальным снимкам» и «мельканиям».

Видимо, большая нужда была в талантливых писателях, если прощали Пильняку и идейную невыдержанность произведений, и заблуждения, которые старались попросту не замечать. Пильняк успел побывать в Японии и в Соединённых Штатах, описав позже впечатления от путешествий в книгах «Корни японского солнца» и «О'кэй».

Насколько справедливо то, что Пильняк писал о дальних странах, не берусь судить. Что же касается его восприятия русских, всей России, то ещё в 1923 году в повести «Третья столица» Пильняк вложил в уста своего героя следующие слова:

«Ложь всюду, в труде, в общественной жизни, в семейных отношениях. Лгут все, и коммунисты, и буржуа, и рабочий, и даже враги революции, вся нация русская. Что это? Массовый психоз, болезнь, слепота?»

Увы, объяснение этому явлению в повести дано невнятное и маловразумительное. Пильняк так и не нашёл ярких образов, которые позволили бы выразить отношение к происходящему в России, как это сделали Булгаков в «Собачьем сердце» и Олеша в «Зависти». Возможно, ему так нравилось положение «приближающегося к революции попутчика», что не хотелось без особой надобности рисковать.

Попытка написать правду, или по крайней мере то, что ему казалось наиболее близким к истине, была предпринята в «Повести непогашенной луны», посвящённой судьбе командарма Гаврилова, в котором читатель без труда угадывает черты Михаила Фрунзе. В 1926 году редактор «Нового мира» Вячеслав Полонский согласился напечатать эту повесть, интрига которой основана на предположении, будто Фрунзе был убит на операционном столе по приказу Сталина. Вот как писал об этом сын писателя Борис Андроникашвили-Пильняк:

«В книге "М. В. Фрунзе. Воспоминания друзей и соратников"… мы находим по крайней мере в трех местах подтверждение выдвинутой Пильняком версии. Ближайший друг и сподвижник Фрунзе И. К. Гамбург свидетельствует о нежелании Фрунзе ложиться на операцию по поводу язвы и то обстоятельство, что он делает это по приказу партии и даже самого Сталина. Совпадение отдельных реплик говорит о том, что Борис Андреевич получил материал от ближайшего окружения Фрунзе, т. е. повесть в основе своей документальна».

Впрочем, в предисловии к повести Пильняк для вида сообщает, что Фрунзе совершенно ни при чём:

«Фабула этого рассказа наталкивает на мысль, что поводом к написанию его и материалом послужила смерть М. В. Фрунзе. Лично я Фрунзе почти не знал, едва был знаком с ним, видел его раза два. Действительных подробностей его смерти я не знаю – и они для меня не очень существенны, ибо целью моего рассказа никак не являлся репортаж о смерти наркомвоена. Все это я нахожу необходимым сообщить читателю, чтобы читатель не искал в нем подлинных фактов и живых лиц».

Пильняк здесь слегка лукавит, намекая, будто сам всё выдумал. Гораздо честнее написать, что сюжет повести основан был на слухах, а слухи недалеки бывают от реальности. Источником информации об обстоятельствах смерти Фрунзе мог быть Леонид Серебряков, близко знакомый с Феликсом Дзержинским, работавший его заместителем в наркомате путей сообщения. Александр Воронский и Пильняк были частыми гостями в семье Серебряковых. Однако в этой версии смерти Фрунзе не всё так очевидно, как может показаться поначалу.

Начнём с того, что в те годы в высшем руководстве партии шла борьба за власть между Сталиным и Троцким. В начале 1925 года Сталину удалось ограничить власть Троцкого, сместив его с поста председателя Реввоенсовета и назначив на его место Михаила Фрунзе. По этому поводу Троцкий позже написал: «Я уступил пост без боя… чтобы вырвать у противников орудие инсинуаций насчет моих военных замыслов». Не суть важно, почему он уступил, поскольку гораздо интереснее понять, с какой стати Сталин, едва назначив Фрунзе на ответственный пост, решил от него избавиться. Этому нет логического объяснения, хотя даже Василий Аксёнов в «Московской саге» придерживался этой версии.

Но вот прошло немало лет, стали доступны прежде закрытые архивы, и тут вдруг выяснилось, что сам Фрунзе настаивал на операции, видимо, слишком много неудобств доставляла ему эта язва. Вот что он писал жене: «Я всё ещё в больнице. В субботу будет новый консилиум. Боюсь, как бы не отказали в операции».

Поскольку версия о преднамеренном убийстве рухнула, хотелось бы понять, в чём же причина появления подобных слухов. Тут следует учесть, что Воронский и Серебряков принадлежали к «левой оппозиции», которая группировалась вокруг Троцкого. Да и сам Пильняк, хотя и был далёк от политики, испытывал благодарность к Троцкому за его поддержку. А весь этот скандал, даже намёк на причастность Сталина к убийству Фрунзе давали шанс Троцкому удержать свои позиции во власти. Как известно, и это ему не помогло – через несколько месяцев Троцкий был выведен из Политбюро.

Пильняк оказался марионеткой в сложной политической игре. После того, как повесть запретили к публикации по решению Политбюро, нужно было найти «крайнего». Дочь Александра Воронского вспоминала:

«Когда автора стали официально спрашивать… он, очевидно испугавшись, сказал, что повесть в таком плане посоветовал написать ему Воронский. А поскольку все это происходило в разгар борьбы с оппозицией, вопрос разбирался в "высших сферах", и вся тяжесть обвинения пала на моего отца».

Скорее всего, так оно и было – написать повесть посоветовал Воронский. Ему могли быть известны многие реальные обстоятельства неудачной операции от членов комиссии по похоронам, в которой он состоял и сам. Идея возникла позже, возможно, в разговоре с Троцким. Ну а когда Пильняк эту повесть написал, редактор «Красной нови», желая отвести подозрения от себя, под каким-то предлогом отказался от публикации, в результате чего автор обратился в «Новый мир». Однако до читателей повесть так и не дошла, поскольку весь тираж журнала был конфискован. Кстати, на автора идеи указывает и такой факт: Пильняк посвятил повесть именно Воронскому.

В мае 1926 года Политбюро приняло специальное постановление:

«Признавая, что "Повесть о непогашенной луне" Пильняка является злостным, контрреволюционным и клеветническим выпадом против ЦК и партии, подтвердить изъятие пятой книги "Нового мира"… Констатировать, что вся фабула и отдельные элементы рассказа Пильняка "Повесть о непогашенной луне" не могли быть созданы Пильняком иначе, как на основании клеветнических разговоров, которые велись некоторыми коммунистами вокруг смерти тов. Фрунзе, и что доля ответственности за это лежит на тов. Воронском. Объявить тов. Воронскому за это выговор».

Только после того, как запретили печататься в литературных журналах, Пильняк сообразил, в какую передрягу он попал. Срочно нужно было оправдаться, предложить властям приемлемое объяснение, покаяться в грехах. Вот что он написал председателю Совнаркома Рыкову:

«Я пишу Вам по поводу моей повести о "Непогашенной луне", получившей столь печальную для меня известность… Никак я не ожидал той судьбы, которая постигла этот рассказ, ибо все мои симпатии были на стороне героев-партийцев и злобствовал я только против врачей… Ввиду того, что в рассказе были места, дававшие повод считать, что рассказ посвящен смерти т. Фрунзе, редакцией "Нового мира" было предложено мне написать предисловие, что я и выполнил… Я вижу, что появление моего рассказа и напечатание его – суть бестактности. Но поверьте мне, что в дни написания его ни одной такой мысли у меня не было… Я прошу Вашей помощи в том, чтобы я мог быть восстановлен в правах советского писателя».

Известна резолюция Сталина на этом письме: «Пильняк жульничает и обманывает нас». До более жёстких выводов дело не дошло, поскольку, судя по всему, Сталин понимал, что Пильняк всего лишь пешка в той игре, которую вёл Троцкий.

Тем временам провинившийся писатель развил бурную активность. Одно за другим он пишет покаянные письма. Вот, например, фрагмент из письма в редакцию «Нового мира»:

«Я никак не ожидал, что эта повесть сыграет в руку контрреволюционного обывателя и будет гнуснейше им использована во вред партии, ни единым помыслом не полагал, что я пишу злостную клевету, сейчас я вижу, что мною допущены крупнейшие ошибки, не осознанные мною при написании».

Как может обыватель использовать повесть Пильняка во вред большевикам, можно лишь догадываться. Но получается так, что, написав повесть, Пильняк всего лишь совершил ошибку, а главный вред – от обывателя. Если он конечно повесть прочитал. Тут изворотливости писателя можно только позавидовать.

В письме главному редактору «Известий» Пильняк пытается отмежеваться от «левой оппозиции»:

«Мне известны разговоры о том, что повесть была инспирирована оппозиционерами. Я отрицаю это: я не знаю, была ли уже оппозиция в декабре прошлого года, когда повесть создавалась, – во всяком случае, мне о ней ничего не было известно».

Что удивительно, подробности случившегося с Фрунзе, тщательно скрываемые от широкой публики, известны писателю в деталях, а полемические статьи, которые ежедневно публикуются в газетах, ему вроде бы некогда читать.

Несколько месяцев прошли, как принято говорить, в напряжённом ожидании. Не исключено, что Пильняк пожалел, что пренебрёг профессией экономиста. Но то ли он оказался очень уж настойчивым, то ли после исключения Троцкого из Политбюро стал не опасен. В итоге Сталин смилостивился, решив, что полгода «карантина» для Пильняка вполне достаточно. Очередное постановление о Пильняке было принято в январе 1927 года:

«В связи с напечатанием в № 1 "Нового мира" за 1927 г. письма Б. Пильняка считать возможным отменить решение ПБ от 13 мая 1926 г. (пр. № 25, п. 22, подпункт "д") о снятии Пильняка со списков сотрудников журналов "Красная новь", "Новый мир" и "Звезда"».

Для Пильняка жизнь снова возвратилась в прежнее русло. Вот что через два года после цитированных мной покаянных писем сообщал Борис Пастернак в письме к своей сестре:

«Раз уж взявшись за перо, хочу рассказать тебе о Пильняке… Ты, вероятно, знаешь, что в числе четырех-пяти наших писателей у него – мировое имя, что он переведен на много языков и, может быть, даже видела или могла видеть в витрине "Das nackte Jahr"… Мы часто ездим к нему в Петровский парк, где у него чудесный небольшой коттедж, великолепный дог, привезенный из Египта, хороший подбор старинных книг, мебель красного дерева…»

Однако Сталин не забыл «клеветнического выпада» и продолжал внимательно следить за творчеством писателя. Видимо, всё ещё нуждался в литераторах-попутчиках, изредка как бы подстёгивая их своей критикой. Досталось и Пильняку в ответе Сталина коммунистам РАПП в феврале 1929 года:

«Возьмите, например, такого попутчика, как Пильняк. Известно, что этот попутчик умеет созерцать и изображать лишь заднюю нашей революции. Не странно ли, что для таких попутчиков у вас нашлись слова о "бережном" отношении, а для Б.-Белоцерковского не оказалось таких слов?»

Вождь как в воду глядел, хотя в это время он ещё не знал, что повесть Пильняка «Красное дерево» издана без ведома властей в берлинском издательстве «Петрополис». Что тут поделаешь, за всем не уследишь. Уж так случилось, что повесть популярного российского автора издали не в СССР, а почему-то за границей – да мало ли какие соображения были у писателя. Проблема в том, что в этой небольшой повести, посвящённой жизни провинциального городка, показана весьма неприглядная картина советской действительности, не оставляющая никакой надежды на лучшую жизнь в обозримом будущем. По сути, и здесь Пильняк словно бы вновь следует за мыслью Троцкого: революция пошла не тем путём, революция переродилась.

Когда информация об этом издании дошла до руководства, начался скандал. Достаточно привести лишь некоторые заголовки в газетах: «Советская общественность против пильняковщины», «Об антисоветском поступке Б. Пильняка», «Писатели осуждают пильняковщину», «Уроки пильняковщины», «Против пильняковщины и примиренчества с ней». Ильф и Петров написали на эту тему фельетон, опубликовав его в журнале «Чудак». Даже Маяковский не сдержался, выразив своё отношение к поступку коллеги по писательскому цеху:

«К сделанному литературному произведению отношусь как к оружию. Если даже это оружие надклассовое (такого нет, но, может быть, за такое считает его Пильняк), то все же сдача этого оружия в белую прессу усиливает арсенал врагов. В сегодняшние дни густеющих туч это равно фронтовой измене».

Пильняк снова попытался сыграть в опасную игру – декларируя свою лояльность большевистской революции и признавая «крупнейшие ошибки», продолжал писать совсем не то, что требовала власть. Но снова эта попытка оказалась неудачной – покаяние на диспуте «Писатель и политграмота» не помогло, и Пильняк был отстранён от руководства Всероссийским Союзом писателей.

Опять пришлось оправдываться – Пильняк пишет письмо в «Литературную газету»:

«О том, что "Красное дерево" появилось в "Петрополисе", я узнал только тогда, когда получил книгу,– причем: в проспекте „Петрополиса", этого издательства берлинских белогвардейцев, как определяет Волин, я прочитал, что там изданы книги моих товарищей по советской литературе, а именно – Вас. Андреева, Веры Инбер, В. Каверина, Н. Никитина, Пант. Романова, А. Толстого, К. Федина, Ю. Тынянова, А. Сытина и др. – и не нашел ни одного имени беллетристов-эмигрантов. Позднее "Красного дерева" в этом же издательстве появился "Тихий Дан" Шолохова. Список приведенных авторов не родил во мне мысли, что я попал "в контакт с организацией, злобно-враждебной Стране Советов"… Я чувствую себя в атмосфере травли. В таких обстоятельствах оправдываться трудно и работать еще трудней, но тем не менее: будучи одним из зачинателей советской литературы, издав первую в РСФСР книгу рассказов о советской революции, – я хочу и буду работать только для советской литературы, ибо это есть долг каждого честного писателя и человека».

Если вчитаться в эти строки «зачинателя советской литературы» повнимательнее, их можно квалифицировать как донос. Известные советские писатели сотрудничают с издательством «берлинских белогвардейцев» – это ли не повод для репрессий. Судя по письму, Пильняк надеялся спрятаться за спинами своих коллег. Когда это не помогло, он попытался «перелицевать» своё творение, дополнив его новыми главами, несколько сменив акценты и придумав новое, нейтральное название – «Волга впадает в Каспийское море». Здесь уже намечается тенденция – для заграничных читателей Пильняк пишет то, что может им понравиться, за это его там готовы на руках носить, ну а в других произведениях демонстрирует лояльность большевистской власти. Однако веры ему уже нет – вот что говорил по этому поводу молодой поэт Леонид Шемшелевич во время творческой дискуссии в Ростовской ассоциации пролетарских писателей:

«Не так давно Пильняк за границей издал контрреволюционное "Красное дерево". "Красное дерево" он сейчас переделал, отшлифовал и сделал роман "Волга впадает в Каспийское море". Но даже при поверхностном чтении видно, что это поверхностная перелицовка, видно, что у Пильняка за красными словами скрывается белая сердцевина».

Что касается сердцевины, вряд ли она была белой. Скорее уж совсем бесцветная, поскольку у Пильняка не было твёрдых убеждений – ни за красных, ни за белых, а по большей части за себя.

Отношение властей к «заблудшему» писателю наглядно продемонстрировано в статье из Малой советской энциклопедии 1930 года:

«Пильняк, современный писатель. Приобрел известность повестью "Голый год" (1922), где он изобразил по преимуществу обреченных людей, классы общества, которые Октябрьская революция сметала с лица земли… Политическая беспринципность этого представителя буржуазной интеллигенции резко сказалась в его повести "Красное дерево"».

Но как ни странно, уже через год после очередного скандала Пильняк снова оказывается на коне. По-прежнему встречается с влиятельными персонами, к нему благосклонно относятся даже руководители НКВД. С Яковом Аграновым он общался ещё с тех пор, как тот по секрету сообщил о кое-каких обстоятельствах смерти Фрунзе. Знаком он был и с семьёй Николая Ежова – об этом писала в своих воспоминаниях Надежда Мандельштам:

«В 30 году в крошечном сухумском доме отдыха для вельмож, куда мы попали по недосмотру Лакобы, со мной разговорилась жена Ежова: "К нам ходит Пильняк, – сказала она. – А к кому ходите вы?" Я с негодованием передала этот разговор О. М., но он успокоил меня: "Все "ходят". Видно, иначе нельзя. И мы ходим. К Николаю Ивановичу"».

Поясню, что тут речь идёт о другом Николае – чета Мандельштамов ходила не к Ежовым, а к Бухарину.

Жизнь продолжалась, Пильняк всё ещё оставался популярным писателем, особенно за рубежом, доходов на приличное житьё-бытьё вполне хватало. Единственное, что вызывало огорчение – это запрет на загранкомандировки. Что тут поделаешь, Пильняк снова пишет Сталину:

«Позвольте сказать первым делом, что решающе, навсегда я связываю свою жизнь и свою работу с нашей революцией, считая себя революционным писателем и полагая, что и мои кирпичики есть в нашем строительстве. Вне революции я не вижу своей судьбы».

К таким заявлениям мы уже привыкли, поэтому от деклараций переходим к покаянию:

«В моей писательской судьбе множество ошибок. Я знаю их лучше, чем кто-либо… Последней моей ошибкой (моей и ВОКСа) было напечатание "Красного Дерева"… Ошибки своей я не отрицал и считал, что исправлением моих ошибок должны быть не только декларативные письма в редакцию, но дела: … я нашел издателя и напечатал мой роман "Волга впадает в Каспийское море"».

Пильняк и тут пытается прикрыться чужим именем – в данном случае это ВОКС, Всесоюзное общество по связи с заграницей, по каналам которого рукопись и была переправлена в Берлин. Что представлял собой этот «новый» роман, мы уже знаем со слов Леонида Шемшелевича, поэтому перескочим через несколько строк. Тут начинается самое интересное:

«Мои книги переводятся от Японии до Америки, и мое имя там известно. Ошибка "Красного Дерева" комментировалась не только прессою на русском языке, но западноевропейской, американской и далее японской. Буржуазная пресса пыталась изобразить меня мучеником… Но мне казалось, что это мученичество можно было бы использовать и политически, что был бы неплохой эффект, если бы этот "замученный" писатель в здравом теле и уме, неплохо одетый и грамотный не меньше писателей европейских, появился б на литературных улицах Европы и САСШ… если б этот писатель заявил хотя б о том, что он гордится историей последних лет своей страны и убежден, что законы этой истории будут и есть уже перестраивающими мир, – это было бы политически значимо. Мне казалось, что именно для того, чтобы окончательно исправить свои ошибки и использовать мое положение для революции, мне следовало бы съездить за границу».

Так я и думал, что этим всё закончится. Ох и ловко же он попытался окрутить вождя! «Политически использовать мученичество» писателя – такую изящную двухходовку даже Булгаков не смог бы сочинить. А дальше в ход пошёл известный всякому деловому человеку принцип «ты – мне, а я – тебе» – не зря же учился Пильняк на коммерсанта:

«Мой писательский возраст и мои ощущения говорят мне, что мне пора взяться за большое полотно и силы во мне для него найдутся… Я хочу противопоставить нашу, делаемую, строимую, созидаемую историю всей остальной истории земного шара, текущей, проходящей, происходящей, умирающей».

Далее следуют строки, при чтении которых я мог бы даже прослезиться – но только не в этих обстоятельствах:

«Иосиф Виссарионович, даю Вам честное слово всей моей писательской судьбы, что, если Вы мне поможете выехать за границу и работать, я сторицей отработаю Ваше доверие. Я могу поехать за границу только лишь революционным писателем. Я напишу нужную вещь».

И снова Сталин этому «жулику» и «обманщику» поверил – уж очень он хотел создать за рубежом стараниями журналистов и писателей образ цивилизованной страны. Позднее он воспользовался для этого услугами Бернарда Шоу, Ромена Роллана и Анри Барбюса, ну а до тех пор надеялся на доморощенных писателей. Вот строки из краткого ответа Сталина:

«Проверка показала, что органы надзора не имеют возражений против Вашего выезда за границу. Были у них, оказывается, колебания, но потом они отпали. Стало быть, Ваш выезд за границу можно считать в этом отношении обеспеченным».

Пильняк получил желаемое, однако возникает вот какой вопрос: почему писатель предпочитал ходить по краю пропасти, а не остался за границей? Вот и Виталий Шенталинский недоумевает:

«Замятин сделал решительный шаг – обратился к Сталину и получил разрешение уехать за границу, – ему последнему была отпущена эта высочайшая милость. Пильняк остался один, без всякой защиты, под массированными, нараставшими ударами критики».

Видимо, будь это 1937 год, решение могло быть однозначным, а в 1931-м Пильняк продолжал играть в свою игру. Он не единожды наведывался за границу и, вероятно, видел выгоду в том, чтобы жить в СССР. Европа переполнена русскими писателями – Набоков, Бунин… Список можно было бы продолжить. В России же он ощущает себя «зачинателем литературы», так зачем же уезжать, рискуя потерять читателей?

Приведу ещё один фрагмент из книги Шенталинского:

«В 20-е годы он говорил: "Чем талантливее художник, тем он политически бездарнее… Писатель ценен только тогда, когда он вне системы… Мне выпала горькая слава быть человеком, который идет на рожон…" В 30-е он клянется в верности партии и социализму и славит Сталина: "Поистине великий человек, человек великой воли, великого дела и слова". В 20-е годы он считал: "Человеческий суд не должен, не может быть столь строгим, как суд человека над самим собой" – и призывал к милосердию. В 30-е требует наказания "врагов народа" еще до вынесения приговора суда и призывает "уничтожить каждого, кто посягнет на нашу Конституцию". Тут уж не слепота чередуется с прозрением, как это было раньше, а демонстративный цинизм».

Материальное обоснование этого цинизма находим в дневнике главного редактора журнала «Новый мир» Вячеслава Полонского:

«Вернулся из Америки Б. Пильняк. Привез автомобиль – и на собственном автомобиле, без шофера, прибыл из Ленинграда. Предмет всеобщей зависти: ловкач! Создает вокруг себя шум какой-нибудь контрреволюционной вещью, – затем быстро публично кается, пишет статью, которая обнаруживает всю глубину его "перестройки", – тем временем статьи печатаются о нем, имя его не сходит со страниц, книги раскупаются. – Заработав отпущение грехов, получает заграничную командировку; реклама, конечно, перебрасывается за границу. И парень пожинает лавры… Пильняк хитер. Он, конечно, чужд революции. Он устряловец, чистопробный собственник, патриот "России". Но умеет "маневрировать", умеет кривить душой, подделываться, а главное, извлекать из всего этого "монету"».

Во время поездок за границу Пильняк, по сути, исполнял негласное распоряжение вождя, создавая впечатление, будто советская власть способна воспитывать талантливых писателей. Однако на родине его репутация была в значительной степени подмочена. Осталась надежда что-то изменить, обратившись в Сталину:

«Я должен был бы написать Вам сейчас же после возвращения из Америки, чтобы благодарить Вас за данную мне возможность быть за границей. Я хотел это сделать, приложить к письму ту книгу, которую я сейчас заканчиваю, об Америке. Но мои обстоятельства сейчас складываются так, что я, кажется, теряю возможность не только что-либо издавать, но и вообще считаться советским гражданином, хотя вины я за собою не чувствую… За месяцы моей поездки обо мне в советской прессе появилось несколько заметок. Ни одной из них не было такой, которая, говоря по существу, не паскудила б меня… Я прошу Вашей помощи, Иосиф Виссарионович. Я хочу чувствовать себя советским гражданином и работать в нормальных для советского писателя условиях. Я прошу Вас помочь мне восстановить права советского гражданина и писателя».

Мало Пильняку того авторитета, который он заработал за границей. Он хочет, чтобы Сталин дал соответствующее указание критикам и обличителям, мол, это наш писатель, не смейте его трогать! Ещё более желанным для Пильняка было снятие запрета на печатание его книг в СССР – доходов от издания книг за границей на жизнь хватало, однако в многомиллионной стране читателей горздо больше. Судя по всему, последовало разрешение на публикацию его произведений – Сталину нравилось, когда люди каялись в грехах.

Увы, даже в приказном порядке отношение к Пильняку в России вряд ли могло бы измениться. Вот как жена Пастернака вспоминала о встречах с Пильняком:

«Я относилась к нему с предубеждением, мне казались странными его литературные установки. То он приходил к нам и прорабатывал Борю за то, что тот ничего не пишет для народа, то вдруг начинал говорить, что Боря прав, замкнувшись в себе, что в такое время и писать нельзя».

Бенедикт Сарнов в своём четырёхтомнике «Сталин и писатели» пытался объяснить этот «загадочный психологический феномен», воспользовавшись термином из романа Джорджа Оруэлла «1984». Речь идёт о двоемыслии – способности придерживаться двух взаимоисключающих убеждений. Думаю, что никакого двоемыслия тут не было – была только опасная игра, что называется, на грани фола.

В 1933 году Пильняк снова оказался за границей, на этот раз в Париже. К этому времени во Франции успели издать несколько его книг. В издательстве «Галлимар» ещё в 1922 году вышел в свет роман «Голый год», в 1928 году в издательстве «Европа» – повесть «Красное дерево», а в 1931-м в издательстве «Каррефур» – «Волга впадает в Каспийское море». Вряд ли можно усомниться в том, что это была весьма приятная для Пильняка поездка.

А в это время в ОГПУ уже накапливали компрометирующие материалы на писателей. Вот несколько фраз из донесений сексота, приставленного к Андрею Платонову:

«Большое раздражение вызвала у Платонова чистка парторганизации горкома писателей: «настоящие враги в литературе не там, где их ищут, а примазавшиеся – всякие Зелинские, маскирующиеся вроде Пильняка или Олеши… Зачем кормить Пильняков, которые определили себя в роли "советских контрреволюционеров", "домашних чертей"?»

Высказывания Платонова вряд ли можно объяснить завистью к своим удачливым коллегам. В отличие от Пильняка он был сторонником советской власти, хотя далеко не всё одобрял в действиях руководителей большевистской партии.

Нелестный отзыв о Пильняке можно прочитать и в дневнике Корнея Чуковского – эта запись датирована уже 1935 годом:

«Кольцов почему-то советует, чтобы я не видался с Пильняком. Странная у Пильняка репутация. Живет он очень богато, имеет две машины, мажордома, денег тратит уйму, а откуда эти деньги неизвестно, т.к. сочинения его не издаются. Должно, это гонорары от идиотов иностранцев, которые издают его книги».

Ну не совсем конечно идиоты, однако издают, поскольку есть потенциальные читатели из русских эмигрантов, которым проза Пильняка оказывается по нраву. И в то же время в России ему то и дело достаётся от властей, но каждый раз всё завершается без огорчительных последствий.

Максим Горький крайне недоволен либеральным отношением к Пильняку. Он пишет в секретариат ЦК:

«Пильняку прощается рассказ о смерти т. Фрунзе – рассказ, утверждающий, что операция была не нужна и сделали ее по настоянию ЦК. Прощается ему, Пильняку, "Красное дерево" и многое другое скандальное. Фактов такого рода – немало… Это, разумеется, создает в среде литераторов рассуждения и настроения дрянные».

Как видим, пролетарский писатель составил о Пильняке мнение уже вполне определённое – надежд на его «перевоспитание» к 1935 году не осталось. Американский литературовед Виталий Орлов отчасти это подтверждает:

«Довоенная литературная критика и собратья по перу: Фадеев, Фурманов, даже Горький до самого 37-го года пытались втиснуть Бориса Пильняка в ту колею, двигаясь по которой от двадцатых до тридцатых годов, он должен был созреть как приверженец социалистического реализма, и с которой свернуть было и опасно, и невозможно. Но им это так и не удалось».

Своё неприятие советской действительности, как следует из материалов НКВД, Пильняк подтвердил и во время дискуссии о формализме в марте 1936 года:

«Пастернак сегодня правильно сказал, что формализма у нас нет… Но Пастернака мучают, как выдохшуюся пифию. Заставляют без конца выступать. Сегодня он разразился истерикой о партии, но всем же было ясно, что нам, мыслящим людям, нельзя усомниться даже в мелочах: сейчас же секут и заставляют каяться».

Претензии к Пильняку находим и в отчёте о расширенном заседании редакции и актива журнала «Новый мир», состоявшемся в сентябре того же года. Вот как ответственный редактор «Нового мира» Иван Гронский ответил Пильняку:

«Ты бросил реплику, что ты отмежевываешься от врагов в своих произведениях. В каких? В "Повести непогашенной луны" или в "Красном дереве"? Эти произведения написаны по прямым заданиям троцкистов. Сознательно или несознательно ты направлял их против революции – другой вопрос».

В 1937 году произведения Пильняка в СССР уже снова не печатали. В опалу вместе с ним попали многие писатели и деятели искусства. Похоже, к этому времени вождь окончательно убедился, что Бабель, Мейерхольд, Пильняк и даже «сталинист» Кольцов так и не стали убеждёнными сторонниками советской власти. Все они только использовали эту власть для достижения собственного благополучия, а власть в свою очередь пыталась использовать их самих.

НКВД уже имел достаточно материалов на писателя. Вот какие аргументы были приведены в справке на его арест:

«Тесная связь Пильняка с троцкистами получила отражение в его творчестве. Целый ряд его произведений был пронизан духом контрреволюционного троцкизма ("Повесть непогашенной луны", "Красное дерево")… В 1936 г. Пильняк и Пастернак имели несколько законспирированных встреч с приезжавшим в СССР Андре Жидом, во время которых тенденциозно информировали Жида о положении в СССР. Несомненным является, что эта информация была использована Жидом в его книге против СССР».

И конспирация, и передача информации – всё это, конечно же, придумано. Что-либо конкретное предъявить НКВД не в состоянии, поэтому и присутствует в этой справке лишь намёки да ни на чём не основанные выводы. И тем не менее последовал арест.

Оказавшись за решёткой, Пильняк всё ещё пытался оправдаться, надеясь на благополучное завершение своей игры. Он пишет покаянное письмо наркому внутренних дел Ежову:

«Моя жизнь и мои дела указывают, что все годы я был контрреволюционером, врагом существующего строя и существующего правительства. И если арест будет для меня только уроком, то есть если мне останется жизнь, я буду считать этот урок замечательным, воспользуюсь им, чтобы остальную жизнь прожить честно».

Да, он ещё надеется. Надеется, что чистосердечное признание поможет смягчить неизбежное наказание. И повторяет вслед за следователем слова, подобные которым не раз звучали в кабинетах на Лубянке:

«Так как я ничего не хочу таить, я должен сказать еще – о шпионаже. С первой моей поездки в Японию в 1926 г. я связан с профессором Йонекава, офицером Генерального штаба и агентом разведки, и через него я стал японским агентом и вел шпионскую работу. Кроме того, у меня бывали другие японцы, равно как и иностранцы других стран. Обо всем этом я расскажу подробно в процессе следствия».

Тактика, которую избрал на следствии Пильняк, сводилась к тому, чтобы хотя бы часть вины свалить на других людей, что он и прежде делал в покаянных письмах. Как следует из протоколов допросов, напрямую он никого не обвинял, однако при желании можно сделать вывод, что он попросту не ведал, что творил:

«Идею написания этой повести [имеется в виду "Повесть непогашенной луны"] мне подал Воронский. Во время писания я читал ее тогдашним моим товарищам, читал, в частности, и Агранову. Агранов рассказал мне несколько деталей о том, как болел Фрунзе. Затем у меня было собрание, обсуждавшее повесть. Присутствовали: Полонский – редактор "Нового мира", Лашевич – которого я пригласил как военного специалиста… Все они одобрили повесть, а Полонский нашел, что нужно сделать предисловие к повести, которое тут же и было написано… В 1928 г. вместе с Андреем Платоновым я написал очерк «Че-Че-О», напечатанный в "Новом мире", который заканчивается мыслью о том, что паровоз социализма не дойдет до станции "Социализм", потому что тормоза бюрократии расплавят его колеса».

В своих признаниях Пильняк рассчитывает на жалость, признаёт свои ошибки и упирает на то, что уже достаточно наказан:

«Я написал наиболее резкую антисоветскую повесть "Красное дерево", изданную за границей. "Красное дерево" оказалось водоразделом для литераторов, с кем они: с Советской ли властью или против… На протяжении ряда лет все мои общественно-литературные стремления сводились к желанию «вождить», но из этого ничего не выходило. Я терпел неудачу за неудачей, в конечном итоге большинство писателей, поняв антисоветскую сущность моих стремлений, отошло от меня».

Но все эти покаяния оказались ни к чему. Видимо, Сталин решил, что время писателей-попутчиков закончилось – пришла пора идейно преданных творцов. Однако даже на суде Пильняк продолжал свою игру. В книге Виталия Шенталинского находим фрагмент из финала судебного заседания, на котором писателю вынесли смертный приговор:

– Признаете ли вы себя виновным? – спросил Ульрих.

– Да, полностью, – говорил Пильняк. – И полностью подтверждаю свои показания. На следствии я рассказал всю истинную правду и добавить ничего не имею.

Последнее слово подсудимого. Каждая фраза заранее продумана, взвешена. И кажется, это уже обращение не столько к трехглавой гидре суда, сколько поверх него – к способным слышать:

– Я очень хочу работать. После долгого тюремного заключения я стал совсем другим человеком и по-новому увидел жизнь. Я хочу жить, много работать, я хочу иметь перед собой бумагу, чтобы написать полезную для советских людей вещь.

О том же он писал когда-то Сталину. Возможно, искренне хотел написать роман, который бы понравился вождю. Но на заказ у него ничего не получалось, отчасти и за это был судим. Ну что поделаешь, виноват, не справился! А в результате столь жестокий приговор.

В своей книге «Сталин» Лев Троцкий так объяснил события 37-го года:

«Среди тех, которые каялись и обещали верную службу, было немало бескорыстных и искренних людей. Они, конечно, не могли заставить себя верить, что Сталин – отец народов и пр. Но они видели, что в его руках власть… Они обещали ему свою верность без всякой задней мысли… Тем не менее они не спаслись. Сталин не верил им».

Тут следует уточнить: Сталин не верил, если на то были основания. Всё дело в том, что вождь не допускал инакомыслия ни в какой форме. Есть линия партия и больше ничего! Клятвы верности его ни в чём не убеждали. Если он узнавал, что за его спиной кто-то вёл вредные разговоры, выражал сомнение в правильности господствующей идеологии, он мог поставить на этом человеке крест. Но мог и обождать, надеясь, что человек всё же переменится. Однако после того как ему донесли о заговоре командармов, чаша терпения иссякла. На карту была поставлена и его власть, и социализм в его специфическом, советском понимании. А потому наказание следовало даже за ненароком высказанные слова, если они противоречили партийным установкам.

Булгаков, Платонов и Пастернак не клялись в преданности великому вождю, даже не скрывали некоторой своей оппозиционности режиму, но в годы «великой чистки» их не тронули. Опасности не представляли аполитичные Зощенко и Олеша. Шолохов лишь запил горькую, так и не решившись на самоубийственные откровения. И только Пильняк продолжал свою игру, рассчитывая всех и вся переиграть. Он не догадывался, что Сталин давно уже разглядел в нём «жулика». Вождю пришлось немного подождать, пока от Пильняка была хоть небольшая польза. Но вот терпению пришёл конец.

Глава 4. Этот ужасный Лесючевский

Жил-был литературный критик и публицист Николай Лесючевский. Писал статьи, работал редактором в ленинградском журнале «Звезда», руководил издательством «Советский писатель», на всех своих постах проводя линию партии на воспитание сознательных строителей социализма. И за свои заслуги перед государством был награждён орденами и медалями. Вот и литературовед Анна Гвоздева очень тепло вспоминала о человеке, который дал путёвку в жизнь, в советскую литературу её мужу, писателю Петру Проскурину:

«Лесючевский был настоящий крупный издатель, широко, масштабно мыслящий, с безупречным вкусом при некотором самодурстве. Крупность его личности определяла политику единственного в стране и в Европе элитного профессионального издательства советских писателей… Лесючевский был тяжелым, самостийным, властным человеком; писателей, как таковых, не очень-то жаловал. По-настоящему он любил только литературу, русскую прозу и преданно служил ей и ее кумирам».

Вполне благожелательная характеристика, даже несмотря на упоминание о самодурстве. Тем более что путёвка в жизнь, выданная Лесючевским будущему Герою Соцтруда и трижды орденоносцу, способна оправдать любые отклонения от норм общепринятой морали. Казалось бы, такими деятелями литературная общественность могла гордиться. И вдруг обнаруживаю в рассказе у писателя Каледина такие строки:

«Единовластный правитель "Советского писателя" Николай Васильевич Лесючевский – сталинский сокол, Малюта Скуратов, всех женщин, включая уборщиц, принимал на работу самолично. Некрасивых не брал. При нем жизнь в коридорах замирала – женщины боялись выйти даже в туалет. По слухам, он поколачивал свою пожилую секретаршу. Среди его конкретных жертв числились Борис Корнилов, Ольга Берггольц, Николай Заболоцкий – доносы Лесючевского на них всплыли в оттепель».

Надо сказать, что Сергей Каледин отличается довольно резкими суждениями. Даже рассказывая об отце, он не преминул «ущучить» Сталина:

«После его смерти я нашел проездной билет на пригородную электричку. Билет был с фотографией отца, но выписан на Каледина, хотя фамилию всю жизнь папа носил свою – Беркенгейм. Это робкое сокрытие нехорошей фамилии – тоже грустная дань безнаказанности ошалевшему от победы генералиссимусу. Не только над фашистами, но и над своими».

Однако в отличие от покойного вождя, Каледин совсем не кровожаден, и нападая на врагов, пользуется лишь печатным словом. Правда, слегка перестарался, записав Берггольц в жертвы Лесючевского.

Более крепкие выражения в адрес главы крупного издательства находим в воспоминаниях литературоведа Ефима Эткинда. По его словам, на праздновании юбилея Лермонтова в 1964 году ещё один литературовед, Юлиан Оксман, увидев за столом президиума Лесючевского, вскричал на весь зал: «А вы здесь от кого? От убийц поэтов?»

Надо сказать, что в своё время Оксман тоже пострадал, а вернувшись из мест заключения, поставил себе цель – обличать доносчиков и клеветников. За год до упомянутого заседания он анонимно опубликовал на Западе статью «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых», за что позднее был исключён из Союза писателей. Однако речь тут не о нём – Оксман утверждал, что «по клеветническому заявлению Лесючевского в Ленинградское отделение НКВД был осужден на восемь лет лагерей Николай Алексеевич Заболоцкий».

Но вот читаю «Историю моего заключения», написанную поэтом в 1956 году и через четверть века опубликованную за рубежом – там нет и намёка на Лесючевского. Неужели не догадывался, кто доносчик? А ведь Юлиан Оксман всё доподлинно узнал.

Посмотрим, не прояснит ли ситуацию книга «Жизнеописание. Тюрьма и лагеря (1938-1944)», написанная сыном поэта, Никитой Заболоцким:

«В деле Заболоцкого имеется только один протокол его допроса после возвращения из больницы – от 22 июня 1938. Желая уличить подследственного, Лупандин ссылался теперь на "свидетельские показания" Е. Тагер и Б. Лившица. Выдержки из протоколов их допросов он зачитывал Заболоцкому, но Николай Алексеевич не хотел верить в их подлинность. Собственными глазами он их не видел, очной ставки с Лившицем и Тагер получить не мог. Судя по всему, следователь был хорошо осведомлен и о круге знакомств Заболоцкого, и об изобилующих политическими выпадами критических статьях, посвященных его творчеству. Не очень грамотного и сведущего в литературных делах младшего лейтенанта Лупандина консультировал бывший рапповец Н. Лесючевский. Очень возможно, что он помогал составлять и протоколы допросов арестованных».

Ну разумеется, возможно, что консультировал и помогал, хотя доказательств Никита Заболоцкий не приводит. Однако почему следователь не зачитал поэту в качестве неоспоримого доказательства вины тот самый донос Лесючевского, на который ссылаются и Оксман, и Каледин? А дело в том, что донос был написан «через три с половиной месяца после ареста Заболоцкого». Тогда это можно трактовать как отзыв – возможно, по заказу НКВД, не исключено, что отзыв клеветнический, но его никак нельзя назвать доносом. Тем более что следователь пытался уличить поэта не с помощью такого отзыва, а ссылкой на показания других подследственных.

Читаю дальше строки из книги Никиты Заболоцкого, посвящённые встрече жены поэта со следователем в 1939 году, когда по просьбе тринадцати известных писателей прокуратура предприняла попытку пересмотра дела:

«Следователь объяснил, что в деле имеются материалы, трактующие произведения Заболоцкого как враждебные советскому строю, и даже прочитал Екатерине Васильевне выдержки из «рецензии» Лесючевского, не скрывая, кто ее автор».

Выходит, знала жена фамилию виновника страданий мужа, наверняка должна была ему рассказать после освобождения. А если не рассказывала, тогда, быть может, все эти разоблачения роли Лесючевского – не более, чем догадки, домыслы? Никита Заболоцкий пишет, что к следователю были вызваны Зощенко, Каверин, Тихонов. Все говорили о поэте «в высшей степени положительно… один Лесючевский упорно стоял на своем и говорил об антисоветском характере творчества Заболоцкого».

Это упорство заставляет усомниться в том, что Лесючевский сознательно оклеветал поэта. А что если в своей рецензии он был предельно искренен? Что если он выразил свою принципиальную идейную позицию? Нельзя же за это сразу называть его доносчиком и клеветником. Вполне возможно, что в Заболоцком он разглядел врага. Ничем не аргументированы и намёки на тесное сотрудничество Лесючевского с «органами»: своих осведомителей и штатных доносчиков в НКВД тщательно оберегали, так что Лесючевский мог быть привлечён к следствию лишь в качестве эксперта.

Однако Бенедикту Сарнову всё предельно ясно. Вспоминая о начале хрущёвской оттепели, он пишет:

«Кто такой Лесючевский, в то время было уже хорошо известно. О его связи с "органами", о которой раньше знали очень немногие и если и говорили о ней, то шепотом, теперь заговорили вслух, широко и даже публично».

О том же в книге «Записки незаговорщика. Барселонская проза» пишет и Ефим Эткинд, в 70-е годы пострадавший за поддержку Солженицына и переписку с Сахаровым:

«Когда после 1956 года тайное стало явным и доносы обнаружились, некоторые писатели потребовали привлечь Лесючевского к ответу. Он написал заявление в партийный комитет Союза писателей (я читал этот фантастический документ), в котором объяснял, что всегда был преданным сыном своей партии, свято верил в ее непогрешимость и в правильность ее генеральной линии и, составляя по заданию партии разоблачительный комментарий к стихам Корнилова, был убежден в преступности поэта, который, изображая диких зверей, конечно же зашифровывал в зоологических образах советское общество. В 1937-1938 годах он, Лесючевский, был горячим, бескомпромиссным комсомольцем, и вина его разве только в том, что он слишком безоглядно был предан высоким идеалам коммунизма».

Тут наблюдается некоторый сдвиг по времени – архивы МГБ в 1956 году ещё никто не собирался раскрывать. Скорее всего, тайное стало явным, потому что Лесючевский не скрывал своего отношения к творчеству Николая Заболоцкого – ни в 1938 году, ни восемнадцатью годами позже. Довольно странная позиция для штатного доносчика.

При чтении этих «Записок» у меня возник ещё один вопрос. Почему Эткинд вере в правильность линии компартии и в грядущую победу коммунизма даёт такое определение, как «фантастика»? Допустим, что невежественные обыватели были одурачены примитивной пропагандой, однако среди коммунистов было немало честных, умных людей, которые искренне верили в возможность построения социализма. Если в чём-то и ошиблись, то, несомненно, в своей оценке роли Сталина, из-за чего судьба многих из них была трагична. Однако нельзя их всех назвать глупцами или же обманщиками.

А вот ещё один ярлык, который в привычной для себя бескомпромиссной манере навесил на Лесючевского писатель Владимир Войнович в книге «Автопортрет: Роман моей жизни»: «Директором издательства был тогда Николай Васильевич Лесючевский, тупой, ничего не смысливший в литературе бюрократ и доносчик». Вторит Войновичу и Дмитрий Волчек на «Радио Свобода»: «По заданию органов экспертизу стихотворений Корнилова проводил литературовед Николай Лесючевский». А Григорий Свирский в книге «На лобном месте» называет Лесючевского палачом Заболоцкого, «написавшим на него донос».

Михаил Аронов в книге об Александре Галиче тоже не преминул пригвоздить Лесючевского к позорному столбу, довольно произвольно расширив список его жертв:

«Николaй Лесючевский – … это весьмa известный стукaч, по доносaм которого в 1930-е годы было посaжено более десяти писaтелей – в чaстности, поэты Бенедикт Лифшиц, Пaвел Вaсильев и Николaй Зaболоцкий, a поэт Борис Корнилов (первый муж Ольги Берггольц) – рaсстрелян».

Допустим, что все эти обвинения абсолютно справедливы, и Лесючевский действительно доносчик и палач. Но как тогда следует воспринимать гневные слова Максима Горького из статьи «Литературные забавы», написанной в 1934 году и посвящённой творчеству нескольких поэтов?

«Несомненны чуждые влияния на самую талантливую часть литературной молодежи. Конкретно: на характеристике молодого поэта Яр. Смелякова все более и более отражаются личные качества поэта Павла Васильева. Нет ничего грязнее этого осколка буржуазно-литературной богемы. Политически (это не ново знающим творчество Павла Васильева) это враг».

Как-то не поворачивается язык назвать мнение Горького доносом, несмотря на то, что Васильева он назвал врагом. Тут, видимо, причина в особенностях фразеологии тех лет. Не так давно отгремела кровавая гражданская война, а классовая борьба обострялась, если верить словам Сталина. Поэтому даже писатели не выбирали слов, когда набрасывались с критикой на своего идейного противника.

Надо признать, что-то непонятное творилось в русской поэзии 30-х годов. К этому времени уже не было в живых ни Гумилёва, ни Есенина, ни Маяковского. Но обвинения против талантливых поэтов следовали одно за другим, словно бы поэзия стала основным оружием борьбы оппозиции с большевиками. Так неужели Борис Корнилов, Николай Заболоцкий, Павел Васильев – всё это враги? Нет ли в критических статьях против них иных мотивов?

Наталья Соколовская в беседе о судьбе Корнилова на «Радио Свобода» слегка приподняла завесу над тайной превращения поэтов во врагов:

«Ведь началось-то все с чего? Что он завел дружбу с москвичами, с  Васильевым и со Смеляковым. Васильев, понятно, это была очень яркая фигура, харизматичная. Кроме того, он имел неосторожность оказаться в нелюбимцах у Алексея Максимовича Горького. Он что-то не так сказал, посмотрел на его невестку, и Горький тогда (это 34-й год) обрушился на Васильева и на Смелякова за их  богемный образ жизни. Причем слова там были самые чудовищные. И самое чудовищное из того, что он сказал: ''От хулиганства до фашизма расстояние – короче воробьиного носа''. Для Смелякова это кончается первым арестом,  для Васильева это, в итоге, кончается расстрелом».

Если поверить в это предположение, то всё оказывается слишком просто – достаточно кому-нибудь не угодить, не так на кого-то посмотреть, возможно, не слишком подобострастно поклониться. И вот начинается травля известного поэта – в печати одна за другой появляются критические статьи, а на Лубянке их внимательно читают и подшивают в дело как доносы.

Так, может быть, любое мнение, высказанное против некоего лица, следует квалифицировать как донос? Надеюсь, что-то нам подскажет рецензия Захара Прилепина на книгу о Борисе Корнилове:

«В том разделе, где помещены материалы из следственного дела Корнилова, есть отвратительный в своей подлости документ – литературоведческая экспертиза критика Николая Лесючевского, написанная по заказу НКВД и, по сути, послужившая одной из причин вынесения поэту смертного приговора».

Здесь повторяется всё то же определение – «заказ НКВД». Однако Прилепин высказывает и своё собственное мнение о стихах Корнилова, которые «иногда просто зачаровывают ощущением предстоящего ужаса». Тогда зачем понадобилось заказывать экспертизу Лесючевскому, если даже Прилепину понятно, что поэзия Корнилова далека от образцов социалистического реализма. Кстати, стихи, на которые ссылается Прилепин, довольно слабые:

И нож упадет, извиваясь ужом,

От крови моей хорошея.

Потом заржавеет,

На нем через год

Кровавые выступят пятна.

Я их не увижу,

Я пущен в расход —

И это совсем непонятно…

Борис Парамонов, знаток творчества Корнилова, выступая на «Радио Свобода», признаёт, что это был далеко не ангел:

«Он поэт очень не простой, хотя в обличье молодого в двадцатых-тридцатых годах скорее всего ожидался именно какой-нибудь комсомольский энтузиазм… Борис Корнилов был не столько комсомольцем, сколько попутчиком. Просто жить выпало в это время, а молодому прежде всего хочется жить, и при любом режиме… С самого начала у него звучат ноты, которые иначе как трагедийными не назовешь… Корнилов видит себя шпаной, лихим парнем, погубителем несчетных девок. И девки у него в основном подлые… И образ жизни у него такой был, с пьянством и скандалами, и стихи такие. Его в 1936 году исключили из Союза писателей – надо полагать не только за пьянство».

Ну что тут скажешь? Действительно, это поэт чуждый «времени великих свершений», да и сейчас такого вроде бы не за что любить. Но вот беда – к поэтам относиться надо по-особенному. Даже несмотря на такие вот стихи:

Жена моя! Встань, подойди, посмотри,

Мне душно, мне сыро и плохо.

Две кости и череп, и черви внутри,

Под шишками чертополоха.

Если справедливы в своих оценках Парамонов и Прилепин, тогда в то непростое время запрет на публикацию стихов Корнилова, возможно, был бы обоснован. Вот ведь и Горький опасался влияния поэта Васильева на поэта Смелякова. Вопрос лишь в том, как реагировать на «чуждые» стихи.

Пришла пора познакомиться с той самой рецензией Лесючевского, написанной 3 июля 1938 года:

«Н. Заболоцкий вышел из группки так называемых "обэриутов" – реакционной группки, откровенно проповедовавшей безыдейность, бессмысленность в искусстве, неизменно превращавшей свои выступления в общественно-политический скандал… Трюкачество и хулиганство "обэриутов" на трибуне имело только один смысл – реакционный протест против идейности, простоты и понятности в искусстве, против утверждавшихся в нашей стране норм общественного поведения».

По большей части, тут общие слова, которые при всём желании невозможно трактовать как донос на известного поэта. Далее рецензент переходит к частностям:

«Он советский быт и людей уродует отвратительно. Он одинаково издевательски изображает и советских служащих, и «дамочек», и красную казарму, и красноармейцев, и нашу молодежь. Вот, например, "характеристика" молодежи:

Потом пирует до отказу

В размахе жизни трудовой.

Гляди! Гляди! Он выпил квасу,

Он девок трогает рукой,

И вдруг, шагая через стол,

Садится прямо в комсомол».

Честно говоря, это усаживание в комсомол в стихотворении «Новый быт» мне тоже не понравилось. Не потому что живы ещё воспоминания о юности, но вот подумалось, а неужели я когда-то тоже сел, как и герой этой сатиры? Скорее всего, так оно и было, но, слава богу, к тридцати годам сидение закончилось.

Далее критик переходит к анализу поэмы «Торжество земледелия»:

«Это – откровенное, наглое контрреволюционное «произведение». Это – мерзкий пасквиль на социализм, на колхозное строительство. Если принять во внимание, что первый отрывок из "Торжества земледелия" напечатан в год великого перелома, то особенно станет ясна субъективная, сознательная контрреволюционность автора поэмы, его активно враждебное выступление против социализма в один из острейших политических моментов… Только заклятый враг социализма, бешено ненавидящий советскую действительность, советский народ мог написать этот клеветнический, контрреволюционный, гнусный пасквиль».

На мой взгляд, написать такое по заказу невозможно. Столь впечатляющие строки пишут исключительно по вдохновению, по зову сердца. Критик здесь ощущает себя сидящим на коне, на голове его будёновка, в правой руке – шашка наголо, и в бой зовёт труба… Его критическое дело – правое! А за последствия пусть другие отвечают. Кстати, Никита Заболоцкий в своих воспоминаниях об отце указывает, что Лесючевский служил в кавалерии. Но это как бы между прочим.

И наконец, следует ожидаемый финал рецензии:

«Таким образом, "творчество" Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма».

Для полноты картины приведу фрагмент из отзыва Лесючевского, который сохранился в следственном деле Бориса Корнилова:

«Ознакомившись с данными мне для анализа стихами Б. Корнилова, могу сказать о них следующее. В этих стихах много враждебных нам, издевательских над советской жизнью, клеветнических и т. п. мотивов. Политический смысл их Корнилов обычно не выражает в прямой, ясной форме. Он стремится затушевать эти мотивы, протащить их под маской ''чисто лирического'' стихотворения, под маской воспевания природы и т. д. Несмотря на это, враждебные контрреволюционные мотивы в целом ряде случаев звучат совершенно ясно и недвусмысленно».

Здесь критик не столь агрессивен, как в отзыве на Заболоцкого. Речь идёт только о мотивах, но такое определение, как «заклятый враг», отсутствует. Причины «снисходительного» отношения критика к Корнилову историкам остались неизвестны. Возможно, Лесючевский не переносил сатирических стихов, которыми увлекался Заболоцкий, ну а Корнилова можно обвинить лишь в том, что его последние стихи слишком трагичны для советского поэта. Скорее всего, в 1937 году, когда был написан отзыв на стихи Корнилова, борьба с «враждебными элементами» ещё не достигла того накала, как в следующем году, поэтому и рецензии были сдержанными.

Однако вот что хотелось бы понять. Почему все как один взъелись именно на Лесючевского? Раскройте «Правду», № 199 за 1933 год, и сразу убедитесь, что у Лесючевского был не менее талантливый предшественник. Это никто иной, как Владимир Ермилов, хорошо известный в прежние времена литературный критик. Вот что он писал в статье «Юродствующая поэзия и поэзия миллионов (о "Торжестве земледелия" Н. Заболоцкого)»:

«Одною из масок, надеваемых классовым врагом, является шутовство, юродство. Утопить большое, трудное, серьезное революционное дело в потоке юродских, как будто беззлобных, просто шутовских слов, обессмыслить, опустить до уровня какой-то вселенской чепухи – вот о6ъективная классовая цель этого юродства. Представителем такого юродства в поэзии является Н. Заболоцкий – поэт, претендующий на своеобразное, неповторимое, оригинальное «видение мира»… нового в поэзии Заболоцкого столько же, сколько в любом старом-престаром буржуазном пасквиле на социализм. Его поэма "Торжество земледелия", напечатанная в № 2-3 ленинградского журнала "Звезда", и является самым ординарным пасквилем на коллективизацию сельского хозяйства. Как издавна представляли и представляют социализм все и всяческие буржуазные пасквилянты? Как торжество ограниченного самодовольства и животной тупости… Наша критика обязана была вскрыть перед широким читателем этот смысл поэмы Заболоцкого».

Здесь, впрочем, нет обвинений в контрреволюционности, хотя присутствует слово «враг». Критикам предлагается всего лишь «вскрыть» смысл, а там уж как партия решит. В этом «вскрытии» преуспела Елена Усиевич, написавшая статью «Под маской юродства» для журнала «Литературный критик». Отдавая дань таланту и мастерству Заболоцкого, Усиевич пишет, что именно поэтому его стихи несут огромную опасность:

«Заболоцкий – автор сложный, нарочито себя усложняющий и массовому читателю мало доступный. Опасность его творчества заключается не в действии его на широкие слои советского читателя, ибо такого рода действенностью его стихи не обладают. Опасность творчества Заболоцкого заключается в том, что его настоящее мастерство с одной стороны и формалистские выверты, которыми он, маскируя свои враждебные тенденции, влияет на ряд молодых вполне советских поэтов, с другой – создают ему учеников и поклонников в таких литературных слоях, за которые мы должны с ним драться, разоблачая его как врага, показывая, чему служит его утонченное и изощренное мастерство, каковы функции его стилизованного примитивизма, его поддельной наивности и наигранного юродства. Нужно сорвать с Заболоцкого эту маску блаженного, оторванного от коллектива, занимающегося «чистой поэзией» мастера, чтобы предостеречь от учебы у него близких нам молодых, талантливых поэтов, от которых талант Заболоцкого заслоняет классовую сущность его творчества».

Возможно, что маску с Заболоцкого тогда всё-таки сорвали и молодых поэтов в какой-то степени предостерегли. Но то ли сделано это было недостаточно умело, то ли времена другие наступили, но через пять лет юродивым его уже никто не называл. Заболоцкий был объявлен заклятым врагом, контрреволюционером со всеми вытекающими для тех лет последствиями.

Но тут есть и ещё одна проблема. Конечно, всё это придумано – и контрреволюционность стихов, и бешеная ненависть Заболоцкого к советской власти. Язвительная сатира, даже издевательство – всё это было. А в результате нарушался процесс воспитания советской молодёжи, и в юных головах могли возникнуть ненужные сомнения. И что тут остаётся предпринять? Понятно, что поэта невозможно переделать. То, что он пишет, это песня или крик его души.

Припомнилось, что Батюшков писал в своём послании Жуковскому:

«Во всём согласен с тобой насчёт поэзии. Мы смотрим на неё с надлежащей точки, о которой толпа и понятия не имеет. Большая часть людей принимает за поэзию рифмы, а не чувство, слова, а не образы».

Так что же получается – Лесючевский почувствовал в стихах враждебный настрой автора против существующего строя? В чём можно его упрекнуть? Что можно возразить ему, если некоторые строки Заболоцкого явили ему «контрреволюционный образ»? Пусть те, кому нравятся эти стихи, испытывают совсем другие чувства, но критик имеет право на выражение своего отношения к такой поэзии.

Тут возникает самый главный, как мне кажется, вопрос. Сознавал ли Николай Лесючевский, что его правдивый, вроде бы чистосердечный отзыв и в 1937, и в 1938 году был равнозначен приговору? Был ли критик кровожаден или старался выслужиться, поскольку был не вполне пролетарского происхождения? К сожалению, о Лесючевском известно очень мало – будто бы родился он в Курской губернии. Сведений о родителях и вовсе нет. Правда, есть одна зацепка – в дореволюционные годы жил в Петербурге Иван Ефимович Лесючевский, статский советник, ревизор губернского управления, занимавшегося поставками продовольствия для казённых предприятий. Там же, в Ленинграде, учился и начинал свою трудовую деятельность и Николай Васильевич Лесючевский. Если предположить тут родственную связь, то могут возникнуть сомнения в подлинности сведений, изложенных в его автобиографии. Скорее всего, ему было что скрывать, а потому и писал весьма жёсткие критические отзывы. Говорят, что лучшая защита – это нападение. Вот и Николай Васильевич нападал, но только не на тех, кого боялся.

Глава 5. Баллада о поэтах

Эта глава посвящена нескольким поэтам, возможно, в равной степени талантливым, однако непохожим друг на друга в том, что касается их мировосприятия и понимания того, каким путём должна идти Россия. Различия выявились и в характерах – в лихую годину кто-то из них оказался слаб, а кто-то проявил невиданную стойкость.

Начнём с Ольги Берггольц, вот отрывок из её статьи, написанной весной 1932 года, когда ленинградской поэтессе исполнилось чуть больше двадцати лет:

«Надо быть буржуазным реакционером, чтобы утверждать, что Хармс и Введенский являются ведущим отрядом советской детской поэзии… Это доведенная до абсурда, оторванная от всякой жизненной практики тематика, уводящая ребенка от действительности, усыпляющая классовое сознание ребенка. Совершенно ясно, что в наших условиях обостренно-классовой борьбы – это классово-враждебная, контрреволюционная пропаганда».

Надо отметить, что к моменту появления статьи следствие по делу Хармса было в основном закончено, так что даже при большом желании эту статью не назовёшь доносом. Это всего лишь праведный гнев убеждённой сторонницы советской власти, и не её вина, что литературные баталии в те времена нередко заканчивались уголовным наказанием в виде ссылки или пребывании в местах ещё более отдалённых.

Прошло девять лет, и в дневнике Ольги Берггольц появляется такая запись:

«Юра Г. написал беспринципную, омерзительную во всех отношениях книжку о Дзержинском. Он спекулянт, он деляга, нельзя так писать, и литературно это бесконечно плохо».

Здесь речь идёт о сборнике «Рассказы о Дзержинском», который написал Юрий Герман. Но что случилось за прошедшие годы? Что так повлияло на отношение поэтессы к людям, создававшим государство, интересы которого были когда-то её жизненным приоритетом?

Гонения на поэтессу начались в мае 1937 года, той самой «весною, в час небывало жаркого заката», события которой Михаил Булгаков описал в своём романе, в главе «Великий бал у сатаны». 22 мая арестовали Михаила Тухачевского, а через неделю состоялось заседание партийного комитета завода «Электросила» имени С. М. Кирова. Вот выдержка из протокола:

«Авербах и группа вели работу по созданию новой подпольной группы… Берггольц тоже была и вращалась в этой группе. Она всей правды не сказала, она вела себя неискренне. Ольга Берггольц неглупый человек, политически развитый и культурно. Она хотела вращаться в кругу власти имущих. Дружила с Авербахом – генеральным секретарем РАППа. У ней была с ним тесная связь, вела с ним переписку. Была связана с Макарьевым – правой рукой Авербаха, ныне расстрелянным. К Горькому не всякий мог попасть, но она через связь с Авербахом была у него. Опередила в этом других писателей. Она жила с Корниловым, дружила с Германом и т.д. Это стыдно признаться, что у нас был такой коммунист».

Мнение партийцев было учтено, и в конце 1938 года Берггольц арестовали по обвинению «в связи с врагами народа». Вероятно, одной из причин ареста стало то, что стихи Ольги Берггольц и стихи её первого мужа, Бориса Корнилова, высоко ценил и печатал в газете «Известия» её тогдашний главный редактор Николай Бухарин. После завершения судебного процесса над «любимцем партии» репрессии обрушились на тех людей, которым он симпатизировал. Корнилов был расстрелян, ну а Берггольц больше повезло, если только можно назвать везением несколько месяцев тюремного кошмара. И всё-таки судьба над поэтессой сжалилась – через полгода она была освобождена и полностью реабилитирована. Всё бы ничего, однако из-за побоев Берггольц потеряла своего ещё не родившегося ребёнка. Такими словами она описывала своё возвращение к жизни:

«Зачем все-таки подвергали меня все той же муке?! Зачем были те дикие, полубредовые желто-красные ночи (желтый свет лампочек, красные матрасы, стук в отопительных трубах, голуби)? И это безмерное, безграничное, дикое человеческое страдание, в котором тонуло мое страдание, расширяясь до безумия, до раздавленности? Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: "Живи"».

Находясь в заключении, Ольга Берггольц ни в чём не призналась и никого не оговорила, как ни настаивали на этом следователи. Потом было её письмо в ЦК, и в итоге повезло – разобрались, освободили, восстановили членство в партии. Считается, что освобождение стало следствием смены руководства НКВД, когда с приходом Берии были пересмотрены некоторые дела осуждённых при Ежове. Что поражает – Берггольц сохранила прежнюю веру в идеалы коммунизма. Другое дело – ненависть к карательным органам, к палачам. Причины этого вполне понятны. Впрочем, неприятие рассказов о Дзержинском не повлияло на отношении поэтессы к Герману – они так и остались близкими друзьями.

Прошло ещё несколько лет, и вот читаем такую запись в «Запретном дневнике» Берггольц:

«Я круглый лишенец. У меня отнято все, отнято самое драгоценное: доверие к Советской власти, больше, даже к идее ее… Движение идет по замкнутому кругу, и человек с его разумом бессилен… Я задыхаюсь в том всеобволакивающем, душном тумане лицемерия и лжи, который царит в нашей жизни, и это-то и называют социализмом!! Я вышла из тюрьмы со смутной, зыбкой, но страстной надеждой, что «всё объяснят», что то чудовищное преступление перед народом, которое было совершено в 35–38 гг., будет хоть как-то объяснено, хоть какие-то гарантии люди получат, что этого больше не будет, что освободят если не всех, то хоть очень многих, я жила эти полтора года в какой-то надежде на исправление этого преступления, на поворот к народу – но нет… Все темнее и страшней, и теперь я убеждаюсь, что больше ждать нечего. Вот в чем разница… В июле 39 года еще чего-то ждала, теперь чувствую, что ждать больше нечего…»

Вполне естественно, что и в стихах Берггольц повторяются всё те же мысли и чувства, которые находим в её дневнике:

И молча, только тайно плача,

зачем-то жили мы опять,

затем, что не могли иначе

ни жить, ни плакать, ни дышать…

И вот уже февраль в осаждённом фашистскими войсками Ленинграде:

«Власть в руках у обидчиков. Как их повылезало, как они распоясались во время войны, и как они мучительно отвратительны на фоне бездонной людской, всенародной, человеческой трагедии. Видимо, рассчитывая на скорое снятие блокады и награждения в связи с этим, почтенное учреждение торопится обеспечить материал для орденов, – "и мы пахали!" О, мразь, мразь!».

Вскоре по делам радиокомитета Ольга Берггольц оказывается в Москве, пытается выбить дополнительное продовольствие для работников радио северной столицы. И хотя многие из её коллег к тому времени уже находятся в эвакуации, она рвётся назад, в свой город, в голодный, блокадный Ленинград. Её там ждут. Надо сказать, что ещё осенью 1941 года у Берггольц была возможность перебраться из осаждённого Ленинграда в солнечную Алма-Ату. Вот как об этом вспоминал Евгений Шварц:

«В октябре примерно стали эвакуировать на самолетах известнейших людей Ленинграда. Шостаковича, Зощенко. Решили эвакуировать Ахматову. Она сказала, что ей нужна спутница, иначе она не доберется до места. Она хотела, чтобы ее сопровождала Берггольц… Вопросы эвакуации решались все там же, глубоко или высоко, что простым глазом не разглядеть. То, что Ахматова потребовала провожатую, упрощало вопрос. Но необходимо было согласие Берггольц».

Пришлось для сопровождения Ахматовой подыскивать другого человека, поскольку Берггольц после долгих раздумий отказалась. Можно предположить, что не простила Ахматовой безразличия к своей судьбе тогда, после ареста в 38-м. Однако, скорее всего, не сочла возможным бросить близких людей, бежать из родного Ленинграда.

После возвращения из Москвы проходит два тяжких месяца. Берггольц пишет стихи, работает на радио.

«У блокадного Ленинграда была своя богиня Сострадания и Надежды, и она разговаривала с блокадниками стихами. Стихами Ольги Берггольц».

Эти слова из «Блокадной книги» Алексея Адамовича и Даниила Гранина. А вот какие стихи Ольга Берггольц читала ленинградцам – несколько строк из её «Февральского дневника»:

Мы съели хлеб, что был отложен на день,

в один платок закутались вдвоем,

и тихо-тихо стало в Ленинграде.

Один, стуча, трудился метроном…

Здесь и в помине нет мыслей, которые преследовали её после освобождения из тюрьмы – о недоверии к власти, о палачах из НКВД. Всё стало несущественным, кроме одного – помочь ленинградцам выстоять и победить фашистов:

Мы будем драться с беззаветной силой,

Мы одолеем бешеных зверей,

Мы победим, клянусь тебе, Россия,

От имени российских матерей…

А в ответ шли письма от благодарных ленинградцев:

«Я лежу, ослабшая, дряблая, кровать моя от артстрельбы трясется, – я лежу под тряпками, а снаряды где-то рядом, и кровать трясется, так ужасно, темно, и вдруг опять – слышу ваше выступление и стихи… И чувствую, что есть жизнь».

Закончилась война, и «муза блокадного Ленинграда» вновь оказывается в опале. Стоило ей поддержать Анну Ахматову после известного постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» в 1946 году, как тут же нашлись желающие упрекнуть Берггольц в том, что присутствует пессимизм в её блокадных стихах, что есть элементы пошлости в одной из её поэм. Но к счастью, до серьёзных обвинений на сей раз не дошло.

Вернёмся к той статье Ольги Берггольц, которая была опубликована в 1932 году. Мне приходилось читать, что её гневный пафос, направленный против Хармса, это всего лишь следствие революционного романтизма юной поэтессы. Думаю, что это не совсем так – Берггольц стала убеждённой коммунисткой ещё до того, как вступила в партию, и даже несправедливый приговор, обида на мучителей, разочарование в людях, которые руководят страной, не поколебали её веры. Она работала для людей, и власть вынуждена была оценить подвижничество поэтессы – наградой стали орден Ленина, орден Трудового Красного Знамени и Сталинская премия.

В отличие от Ольги Берггольц, выросшей на берегах Невы, Николай Клюев не был сторонником большевиков, хотя принимал участие в событиях 1905 года и даже получил тюремный срок за агитацию крестьян против самодержавной власти. Сложившийся поэт к 1910 году, когда Берггольц только появилась на свет, в начале 20-х годов он был близок к левоэсеровской литературной группировке «Скифы». Изданные в 1912 году сборники стихов "Сосен перезвон" и "Братские песни" сделали Клюева знаменитым. Традиционный крестьянский уклад и православная вера – вот идейная основа его поэзии. К этому следует добавить непривычное для большинства мужчин пристрастие к представителям своего пола, что нашло отражение в его поэзии.

Трагическую роль в судьбе поэта сыграла вышедшая из печати в 1930 году книга Осипа Бескина «Кулацкая художественная литература и оппортунистическая критика», направленная против творчества нескольких поэтов, в том числе и Клюева. Вслед за этим на публикацию стихов поэта наложен был запрет. Солженицын дал такую характеристику Бескину: «принципиальный, идейный критик, литературный доносчик». Одно другому не мешает, и всё же Бескина отчасти оправдывает то, что он считал себя участником борьбы с врагами коммунизма – примерно те же побудительные мотивы были у Берггольц при написании статьи о Хармсе. Надо признать, что в дискуссиях любые выражения допустимы, кроме нецензурных, но тут ситуация особая – в период «обострения классовой борьбы» столь жёсткая критика могла привести к трагическим последствиям для «провинившихся» поэтов.

Зимой 1934 года Клюев был арестован по обвинению в «составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений» и по решению суда сослан в Нарымский край. В первоначальном приговоре значилось «пять лет лагерей», однако наказание смягчили благодаря заступничеству Горького.

В ответ на вопрос следователя, каковы его взгляды на советскую действительность и отношение к политике коммунистической партии и советской власти, Клюев, если верить протоколу допроса, заявил:

«Мои взгляды на советскую действительность и мое отношение к политике коммунистической партии и советской власти определяются моими реакционными религиозно-философскими воззрениями».

В материалах дела приведены, в частности, такие стихи:

Скрипит иудина осина

И плещет вороном зобатым,

Доволен лакомством богатым,

О ржавый череп чистя нос,

Он трубит в темь: колхоз, колхоз!

Но основной причиной ссылки Клюев посчитал свою поэму «Погорельщина», которую некоторые чиновники восприняли как язвительную сатиру на коллективизацию – так он и написал своему приятелю, что на «Погорельщине» сгорел. Впрочем, есть и другая версия ареста:

Из протокола допроса Николая Клюева в ОГПУ:

Вопрос: К какому периоду относится начало ваших связей на почве мужеложества?

Ответ: Первая моя связь на почве мужеложества относится к 1901 г…

Гомосексуальные отношения ещё в начале прошлого века стали чем-то вроде модного увлечения среди творческой элиты. Считается, что помимо Клюева грешили этим и другие известные поэты – в частности, Михаил Кузмин и даже сам Сергей Есенин, у которого в то же время отбоя не было от жаждущих любви поклонниц. Чем объясняется тяга Клюева к мужчинам, не станем выяснять. Важно лишь то, что один из его учеников, поэт Павел Васильев, как-то в разговоре со свояком Иваном Гронским обмолвился о странном увлечении Николая Клюева. Надо иметь в виду, что к этому времени уже принят был закон, по которому мужеложество наказывалось лишением свободы на срок до пяти лет. Понятно, что старый большевик, ответственный секретарь «Известий» был возмущён безнравственным поведением известного поэта и, по словам Виталия Шенталинского, обратился к одному из руководителей ОГПУ Генриху Ягоде с предложением избавить советскую поэзию от чуждого ей элемента. Что и было сделано – для начала ограничились только ссылкой, а в 1937 году поэт был снова арестован и затем расстрелян.

Судьба не пощадила и невольного соучастника расправы над Николаем Клюевым. Павла Васильева не назовёшь автором доноса, однако в те времена слова нередко оказывались опаснее нагана и самого острого ножа. Ещё в начале 30-х годов ничто не предвещало будущих несчастий, поэт радовался жизни, влюблялся и писал великолепные стихи:

Прогуляться ль выйдешь, дорогая,

Всё в тебе ценя и прославляя,

Смотрит долго умный наш народ,

Называет «прелестью» и «павой»

И шумит вослед за величавой:

«По стране красавица идёт»…

Так идёт, что ветви зеленеют,

Так идёт, что соловьи чумеют,

Так идёт, что облака стоят.

Так идёт, пшеничная от света,

Больше всех любовью разогрета,

В солнце вся от макушки до пят.

Однако не дремали и противники «крестьянской вольницы». Достаточно привести названия статей главного редактора Изогиза Осипа Бескина, написанных в это же время: «Бард кулацкой деревни», «Кулaцкaя литерaтурa». Впрочем, в одной из своих статей в конце 1933 года Бескин отдаёт должное поэтическому дару Павла Васильева:

«Бросается в глаза огромная смелость, индивидуальная образность, свободное обращение с настоящей, материально ощутимой и всегда особенной плотью вещей. Его поэзия вобрала в себя ценнейшее наследие народного творчества… Перед нами, безусловно, большой поэт».

И вместе с тем, анализируя поэму «Соляной бунт», добавляет ложку дёгтя:

«Уж больно насыщено всё произведение любованием ядрёностью, "богатырской" силой, лихой разудалостью, крепостью домовитых устоев казацкой жизни… Образно-поэтическая акцентировка такова, что это "любование" подталкивает поэта на классово враждебные нашей революции позиции».

Такие «резкие удары критики» Елена Усиевич называла средством перевоспитания поэта.

В апреле 1933 года состоялось обсуждение путей развития советской поэзии в редакции «Нового мира». Вот отрывок из критического выступления Ивана Гронского:

«Возьмите творчество Клюева, Клычкова и Павла Васильева за последние годы. Что из себя представляет это творчество? Каким социальным силам оно служило? Оно служило силам контрреволюции. Это резко, это грубо, но это правда…»

Впрочем, Гронский выразил надежду на то, что поэт ещё способен «совершить прыжок в сторону революции».

Увы, Васильев не оправдал надежд, и летом 1934 года сразу в нескольких центральных газетах появилась статья Максима Горького «О литературных забавах». В ней были и такие слова:

«Жалуются, что поэт Павел Васильев хулиганит хуже, чем хулиганил Сергей Есенин. Но в то время, как одни порицают хулигана, другие восхищаются его "кондовой мужицкой силищей" и т.д. Но порицающие ничего не делают для того, чтобы обеззаразить свою среду от присутствия в ней хулигана, хотя ясно, что, если он действительно является заразным началом, его следует как-то изолировать. А те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтобы перевоспитать его. Вывод отсюда ясен и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно "взирают" на порчу литературных нравов, на отравление молодежи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние короче воробьиного носа».

Надо признать, что слухи о проказах и непристойном поведении молодого поэта были известны всей Москве – к его «художествам» относились снисходительно. Хотя одна из таких проказ не раз приводила к обмороку слишком чувствительных молодых дам. Всё начиналось с того, что Васильев покупал на бойне коровье вымя, запасался ножницами и, спрятав вымя под пальто, отправлялся на бульвар в поисках подходящей жертвы… Дальше не буду продолжать, дабы не спровоцировать кого-то на повторение этой «шалости». Могу лишь заметить, что наблюдавшие за Васильевым друзья были в неописуемом восторге.

Казалось бы, всё это пустяки, однако после того, как Горький не исключил возможности превращения поэта-хулигана в фашиствующего молодчика, пришлось принимать решительные меры. В январе 1935 года Васильева исключают из Союза писателей, а через несколько месяцев случился новый скандал – Васильев якобы избил поэта Алтаузена, причём в его собственной квартире. Ходили слухи, что после драки Васильев «ходил по Москве с дубинкой и хвастался всем, показывая на ней запекшуюся кровь». Можно предположить, что всё это было провокацией, организованной врагами популярного поэта, однако реакция на случившееся последовала лишь через несколько месяцев. Сначала «Правда» опубликовала письмо двадцати литераторов, которые потребовали «принять решительные меры против хулигана», а вскоре после этого Васильев был арестован. Из трёх лет в лагерях поэт не отсидел и года – видимо, Гронский, заступившись за поэта, ещё надеялся на его перевоспитание, на то, что жестокий урок заставит хулигана сделать шаг в нужном направлении, воспринять идеи революции.

После досрочного освобождения Васильев уезжает в Сибирь, но в январе 1937 года возвращается в Москву и присутствует на «бухаринском» процессе. Об этом эпизоде рассказал Роберт Конквест в своей книге «Большой террор»:

«Павел Васильев выступил в защиту Бухарина, назвав его "человеком высочайшего благородства и совестью крестьянской России". Это произошло во время суда над Пятаковым. Васильев обрушился на писателей, ставящих свои подписи под антибухаринскими выступлениями в печати. "Это порнографические каракули на полях русской литературы"».

Вскоре после этого скандал последовал арест. Васильева обвинили ни много ни мало в подготовке покушения на Сталина в составе группы террористов. Если бы в личном деле поэта упоминались поездки за границу, то можно было бы обвинить и в шпионаже, что гораздо проще. А здесь нашли не менее убийственный эквивалент.

Оказалось, что драки с коллегами и прочие шалости поэта не идут ни в какое сравнение с тем, что стало жуткой реальностью в тюрьме НКВД. Поэт очень скоро всё признал, всё подписал, оговорив ни в чём не повинных знакомых и друзей, и всё ещё надеясь на спасение, отправил письмо наркому внутренних дел товарищу Ежову. Вот отрывок из этих покаяний:

«Начиная с 1929 года, я, встав на литературный путь, с самого начала оказался среди врагов советской власти. Меня взяли под опеку и воспитывали контрреволюционные Клюев и Клычков… и прочая антисоветская компания… Семь лет я был окружен антисоветской средой… Изуродовали мне жизнь, сделали меня политически черной фигурой, пользуясь моим бескультурьем, моральной и политической неустойчивостью и пьянством… Ряд литературных критиков во главе с И. Гронским прививали мне взгляды, что я единственный замечательный национальный поэт… Враги соввласти А. Веселый, Наседкин и другие подхватывали это, прибавляя… "неоцененный, несправедливо затираемый советской общественностью, советской властью". На почве этих разговоров пышно расцветали мои шовинистические и контрреволюционные настроения… Кроме того, в бытовом отношении я стал просто нетерпим как хулиган и дебошир… Теперь я с ужасом вижу, что был на краю… Мне хочется многое сказать, но вместе с тем со стыдом ощущаю, что вследствие неоднократного обмана я не заслужил доверия, а мне сейчас больно и тяжело за загубленное политическими подлецами прошлое и все хорошее, что во мне было…»

Нетрудно догадаться, что Ежов в раскаяние поэта не поверил. Впрочем, на всякий случай показания на «политических подлецов» подшили к его делу. Эти признания поэта и вправду пригодились – уже через полтора месяц после того, как оформили обвинительное заключение на Васильева, был арестован поэт Сергей Клычков, ещё один «бард кулацкой деревни» по образному определению Осипа Бескина.

Однако хватит о грустном. Перенесёмся на много лет вперёд, в другие, более спокойные времена, когда после некоторого затишья снова развернулись баталии вокруг поэзии. На этот раз объектом критических статей стал Дмитрий Быков. Мне любопытно было бы сравнить, чем нынешняя критика отличается от той, что процветала в прошлом, и можно ли статью какого-либо обличителя назвать таким ужасным словом, как донос.

Начнём с восторженного отзыва филолога Дмитрия Бака, ко времени написания статьи о Быкове в журнале «Октябрь» занимавшего должность проректора РГГУ – университета, ставшего широко известным благодаря скандалу с ЮКОСом и приютившего не малое количество граждан, обиженных на власть. Вот что Бак написал о Быкове: «Он, без всяких оговорок, именно лирик, один из немногих в сегодняшней поэзии». Оправданием столь яркому и недвусмысленному определению может служить лишь то, что ко времени написания цитируемой статьи Быков ещё не увлёкся ни «гражданином», ни «поэтом». Возможно, отечественная поэзия и впрямь в нынешние времена не в лучшем состоянии, однако об этом не берусь судить – это дело филологов, способных весь поэтический массив переварить, то есть, прошу прощения, осмыслить. Я не берусь за недостатком времени.

Ничего более интересного в упомянутой статье я не нашёл, вот разве что такой пассаж, не имеющий никакого отношения к откровениям Быкова в качестве журналиста и прозаика, но посвящённый исключительно его стихам:

«Быков, прямо говорящий о своих антипатиях, фобиях и идиосинкразиях, предпочитает последовательно умалчивать о своих прямых симпатиях».

Тут нет ничего удивительного – истинные свои симпатии Быков пытается скрыть за многословием. Возможно, он и сам не отдаёт отчёта в том, что любит – ну разве что, «Артек», свою семью, в какой-то степени Америку… Об остальном мы можем лишь догадываться.

Однако оставим в стороне симпатии и возвратимся вновь к поэзии. Более тщательный анализ стихотворных текстов Быкова находим в статье Алексея Саломатина в журнале «Арион»:

«Язык их, и применяемые в них приемы в большинстве своем настолько истерлись от частого использования (до и после Быкова) авторами самой разной степени одаренности, что полностью утратили не только остатки свежести (пусть и не первой), но и родимые пятна исходной поэтики».

Не берусь судить, в какой степени используемые Быковым приёмы истёрлись, поскольку плохо знаком с нынешней поэзией, однако и у меня возникает впечатление «неухоженности» его стихов. Судя по всему, Быков настолько убеждён в своём таланте, что не видит смысла в тщательной работе над каждой строчкой, с каждым словом. Казалось бы, в этом случае и должна наиболее ярко проявиться его индивидуальность, но получается иначе:

«Перед нами – классический “текст без примет”, похожий одновременно на всё сразу. Таковы и остальные тексты Быкова – воспроизводящие некую бытующую в обыденном сознании максимально стереотипную модель стихотворения вообще. Так что по формальным признакам продукция… в целом ладно скроенная и крепко сбитая, попадает, тем не менее, под определение даже не эпигонства, а старой доброй графомании. С содержанием дела обстоят не лучше, несмотря на заверения апологетов автора в том, что “он – поэт мысли, поэт высказывания, сентенции”. Лишь снисходительно-ироничный тон быковских стихотворений, благодаря которому лирический герой предстаёт перед читателем в облике сократствующего мудреца, до поры маскирует то, что все мысли, высказывания и сентенции до неприличия банальны».

Назвать популярного поэта графоманом – это, скажу я вам, поступок! Конечно, такое обвинение не сравнится с теми, которые предъявляли критики восемьдесят лет назад, причём без всяких опасений, что могут получить срок за клевету. Теперь же всё наоборот: какую бы ерунду ни написал поэт, достанется не ему, а критику. Я до сих пор удивляюсь, почему Саломатина не привлекли к суду за доносительство.

Однако продолжим – наступает решающий момент для понимания сущности поэтического дара Быкова:

«И тут мы подходим к ключевой особенности не только поэтики, но и всей авторской стратегии Быкова – перманентному заигрыванию с публикой на всех уровнях, превратившемуся, пожалуй, в первоочередную творческую задачу. Осознав в определенный момент, что общественность не спешит награждать его титулом первого стихотворца, все свои силы он бросил на последовательное конструирование мифа о себе как о поэте. С этой минуты каждое слово и каждый поступок Быкова оказываются подчинены одной цели – формированию и поддерживанию собственной литературной репутации. Да и сами стихи из лирического высказывания превращаются в средство манипуляции. И их формальная вторичность и ориентация на некий максимально усредненный образец из недостатка превращаются в достоинство – массовая публика в большинстве своём консервативна и предана проверенному временем».

«Перманентное заигрывание» – вот ведь как поэта обложил! У нас в столице азартные игры запрещены, а тут такая неприятность выясняется. А ты попробуй докажи! Нет, будь я на месте Быкова, не оставил бы это без последствий. Если не хватит сил написать язвительный ответ доносчику и клеветнику, можно сочинить обращение в прокуратуру. Так мол и так, довожу до вашего сведения, что… Далее следует процитировать статью из Конституции или на худой конец позаимствовать кое-что из размышлений Осипа Бескина про кулацкую литературу, при этом на место кулака поставить патриотически настроенного критика.

Но хватит рассуждать о грустном. Почти одновременно с исследованием Алексея Саломатина в журнале «Октябрь» была напечатана статья Ирины Сурат под впечатляющим названием «Летающий слон». Вначале, под влиянием слона, я заподозрил, что это впечатления от кенийского сафари, однако оказалось всё иначе:

«От одного знатока поэзии я услышала недавно: Быков вообще не поэт. Но кто ж тогда поэт, прости Господи, и что тогда поэзия? Поэзию надо, прежде всего, слышать, а потом уж можно переживать её и думать о ней. Как можно не расслышать эти невероятные быковские интонации и ритмы, которые ни с чьими другими не спутаешь!»

Как любила повторять моя покойная тётушка в тех случаях, когда я пытался возражать: «На вкус и цвет товарищей нет». Ну вот и я, следуя примеру толерантной родственницы, не стану больше спорить – продолжу цитирование восторженного автора:

«Быков пишет длинно, и чем дальше, тем длинней, и чем длинней, тем лучше. Не могу удержаться от того, чтобы привести здесь – нет, не целиком! – одно из его вдохновенных творений, в котором лирическое «я» воплотилось как раз в образе такого летающего гиганта, чудовища, бронтозавра, возносящегося на зов к небесам и за край небес…»

Слон – это ещё куда ни шло. Однако не хватало ещё на страницах этой книги бронтозавра. Не знаю, как Быков, но я бы сравнения с доисторическим чудовищем не потерпел.

Глава 6. Невозвращенец Кузнецов и Евтушенко

Их было трое – Василий Аксенов, Анатолий Гладилин и Анатолий Кузнецов. С конца 50-х годов эти фамилии были на слуху, произведениями этой троицы зачитывались, популярнее не было никого в молодёжной прозе и среди авторов журнала «Юность». Кузнецов прославился повестью «Продолжение легенды», написанной им на основе собственных впечатлений, полученных за время работы на строительстве Братской ГЭС. А через несколько лет был напечатан его знаменитый роман-документ «Бабий Яр» о трагических событиях на оккупированной фашистами Украине.

Вот как через пятнадцать лет сам Кузнецов описывал перипетии с публикацией этого романа:

«Первоначальную рукопись этой книги я принес в журнал "Юность" в 1965 году. Мне ее немедленно – можно сказать, в ужасе – вернули и посоветовали никому не показывать, пока не уберу "антисоветчину", которую поотмечали в тексте. Я убрал важные куски из глав о Крещатике, о взрыве Лавры, о катастрофе 1961 года и другие – и официально представил смягченный вариант, в котором смысл книги был затушеван, но все же угадывался».

Однако и этого редакторам показалось мало. Все восторгались романом, расхваливали автора, но самостоятельно принять решение о публикации редколлегия журнала побоялась. Необходимо было выяснить мнение партийных органов. С другой стороны, не станешь же беспокоить ЦК по такому поводу – это вам не 30-е годы, когда Сталин сам почитывал романы. Единственный разумный выход – обкорнать роман, убрав буквально всё, что может вызвать недовольство высшей власти. После того, как Кузнецов отказался делать новые сокращения, случилось нечто совершенно невозможное в цивилизованной стране:

«Отдав рукопись редакторам, я не мог получить ее обратно. Дошло до дикой сцены в кабинете Б. Полевого, где собралось все начальство редакции, я требовал рукопись, я совсем ошалел, кричал: "Это же моя работа, моя рукопись, моя бумага наконец! Отдайте, я не желаю печатать!" А Полевой цинично, издеваясь, говорил: "Печатать или не печатать – не вам решать. И рукопись вам никто не отдаст, и напечатаем, как считаем нужным"».

Причина была в том, что идеологический отдел ЦК уже разрешил публикацию при условии изъятия некоторых глав, а потому назад хода уже не было. Кузнецов считал, что «дал добро» главный начальник над идеологией товарищ Суслов, однако выяснилось, что спасла роман находчивость Бориса Полевого:

«Решающим для "вышестоящих товарищей" оказался ловкий аргумент редакции, что моя книга якобы опровергает известное стихотворение Евтушенко о Бабьем Яре, вызвавшее в свое время большой скандал и шум».

После неоднократных сокращений текста, после битвы за сохранение названия роман в урезанном виде всё-таки опубликовали. Но дело стоило того – тираж «Юности» составлял два миллиона экземпляров. Затем «Бабий Яр» перевели на несколько языков, а Кузнецов стал популярным автором не только в СССР, но и за его пределами.

Однако на этом история с многострадальной книгой не закончилась. Настали новые времена, о «хрущёвской оттепели» все уже забыли:

«Компетентные люди мне говорили, что с книгой мне повезло, еще месяц-другой, и она бы не вышла. Книга вдруг вызвала гнев в ЦК ВЛКСМ, затем в ЦК КПСС, публикация "Бабьего Яра" вообще была признана ошибкой, переиздание запрещено, в библиотеках книгу перестали выдавать; начиналась новая волна государственного антисемитизма».

Понятно, что даже широкая известность, столь желанная для литератора, не могла компенсировать обиду и отчаяние. Эти чувства одолевали Кузнецова при создании нового романа, названного им «Огонь». Однако это произведение не впечатлило ни критиков, ни читающую публику.

Летом 1969 года Кузнецов получил разрешение отправиться в Великобританию для сбора материалов о II съезде РСДРП – к столетию со дня рождения Ленина намеревался написать новую книгу. Однако через несколько дней после приезда в Лондон он обратился к властям с просьбой о предоставлении политического убежища. Всё было настолько неожиданно, что поначалу даже в КГБ в это не поверили, предположив провокацию западных разведок. Но вскоре Кузнецов развеял подозрения, заявив, что давно планировал побег и даже вынужден был пойти якобы на фиктивное сотрудничество с КГБ, чтобы получить разрешение на выезд.

Впрочем, фиктивным это сотрудничество не назовёшь, поскольку в свою опасную игру Кузнецов вовлёк несколько приятелей из наиболее известных – Евгения Евтушенко, Василия Аксенова и Анатолия Гладилина. Каким-то образом в списке участников оказались Олег Ефремов и Аркадий Райкин. Однако никто из них даже не подозревал, что стал участником этой игры. Тем более, не догадывались, что ими заинтересовались на Лубянке. Поводом для пристального интереса стало сообщение Кузнецова о том, что известные писатели и актеры задумали издавать подпольный журнал под названием то ли «Искра», то ли «Полярная звезда». И будто бы такая неопределённость вызвана лишь тем, что авторы идеи ещё не пришли к единому мнению по поводу названия. Но в первом номере этого журнала уже намечалась публикация меморандума Андрея Сахарова, академика, а с недавних пор и диссидента.

Надо сказать, что вся эта история со временем обрастала слухами, напоминая анекдот. Как следует из воспоминаний Михаила Качана, в одной из передач на радио «Свобода» Кузнецов будто бы заявил, что добился разрешения на поездку в Англию только после того, как сообщил в КГБ, что Аксёнов со товарищи намеревались взорвать Кремль. Это уже и вовсе ни в какие ворота не влезает…

Зачем вполне успешным людям рисковать своей карьерой, этого никто не смог бы объяснить. Однако после доноса Кузнецова в КГБ ни в чём не повинных литераторов Аксёнова и Евтушенко вывели из состава редколлегии «Юности», а вот Анатолия Кузнецова туда ввели. Об этих событиях в журнале написал в своих воспоминаниях Аксёнов:

«Очередной, а впрочем, кажется, уже и последний кризис потряс журнал в первой половине 1969 года. Вдруг, нежданно-негаданно, Евтушенко и меня исключили из редколлегии. В официальных письмах и его, и меня известили, что это произошло из-за того, что мы небрежно относились к нашим обязанностям. Большая ложь лучше всего себя чувствует на фундаменте из маленькой правды. Все, разумеется, понимали, что за этой акцией стоит что-то другое».

Причину странного поступка Кузнецова пытались понять и на Лубянке. Ничего вразумительного не нашли, однако, по словам писателя, Владимира Батшева придумали версию для зарубежной прессы. Вот как он описывал встречу журналистов с матерью невозвращенца:

«КГБ плохо подготовил мать писателя к встрече с иностранным журналистом, либо она сама вышла за рамки подготовленного ей властями подстрочника. Приведенные госпожой Кузнецовой доводы, согласно которым ее сын «психически расстроен», совпадают с версией, пущенной в ход в Москве неофициальным, но заинтересованным источником».

Готовил или не готовил что-то КГБ, не берусь судить, поскольку свечку при этом не держал. И всё же есть основания предполагать, что мать писателя была права. Во-первых, сказалось пережитое им во время фашистской оккупации. А в 1965 году – новая напасть. Находясь под Киевом, Кузнецов собирал материалы к роману «Бабий Яр» и был так основательно измотан, что в одном из писем написал:

«Я не думал, что кошмары прошлого могут так потрясать по прошествии двадцати с лишним лет. Мне назначен курс восстановления нервной системы на месяц, пока принимаю сильнодействующие лекарства, от которых как-то все ощущения притупились и голова плохо работает. За машинкой сидеть и то трудно».

К этому могу добавить, что вряд ли психически здоровый человек решился бы оклеветать своих друзей, причём без всякого нажима со стороны чекистов. Как мог Кузнецов так подставить Евтушенко, с которым был дружен со студенческих лет? Трудно совместить этот поступок с тем, что было написано через несколько лет, в предисловии к изданию полной версии романа «Бабий Яр»:

«Евтушенко, с которым мы дружили и учились в одном институте, задумал свое стихотворение в день, когда мы вместе однажды пошли к Бабьему Яру. Мы стояли над крутым обрывом, я рассказывал, откуда и как гнали людей, как потом ручей вымывал кости, как шла борьба за памятник, которого так и нет. "Над Бабьим Яром памятников нет…" – задумчиво сказал Евтушенко, и потом я узнал эту первую строчку в его стихотворении».

В качестве оправдания своего доноса Кузнецов заявил, что в «заговорщики» специально записал таких людей, которые благодаря своим заслугам ни при каких условиях не могли бы пострадать. Однако клевету на друга нельзя оправдать ничем, от чувства вины не удастся никогда избавиться, даже если успокаиваешь себя тем, что всё обошлось без огорчительных последствий.

Одной из причин эмиграции на Запад стало желание писателя опубликовать свою книгу без купюр. Напомню, что при публикации «Бабьего Яра» рукопись сильно сократили. Кузнецову удалось вывезти фотокопию рукописи на Запад, и через год её напечатали в издательстве «Посев». Но думаю, что эффект был уже не тот, что после первой, хотя и неполной, публикации. Можно предположить, что ещё одна причина бегства в том, что Кузнецов надеялся избавиться от навязчивых кошмаров, однако они настигли его даже в Лондоне. Он не дожил и до 50 лет.

В намерении сгладить эффект от первых, шокировавших общественность признаний в связях с КГБ, Кузнецов придумывал всё новые аргументы. Газета «Санди телеграф» опубликовала статью Кузнецова, в которой он сообщал, что не знает ни одного писателя в России, который так или иначе не имел бы дел с чекистами. Если речь идёт о «выездных», это совсем не удивительно – даже организованные экскурсанты выезжали за рубеж в сопровождении внештатного агента, не считая нескольких сексотов. В этой статье снова не обошлось без упоминания известного поэта. Кузнецов выразил сомнение в том, что Евтушенко путешествовал по свету, никак не запятнав себя сотрудничеством с КГБ – это всего лишь намёк на обязательный отчёт по результатам творческой поездки за рубеж.

Совсем иначе приключения невозвращенца Кузнецова выглядят в изложении израильского публициста Бориса Брина:

«КГБ потребовало от него написать донос на Евтушенко, считавшегося самым "левым" поэтом времен «хрущевской оттепели» и после нее. Боясь потерять единственный шанс, Кузнецов указал все известные ему о Евтушенко факты, он не знал, что качество доноса проверил в КГБ Евтушенко и он же дал добро на поездку Кузнецова в Лондон. Не знал и мучился из-за вынужденного доноса, который КГБ обнародовало используя против Кузнецова и подымая престиж Евтушенко. Загадочная смерть Кузнецова свидетельствует о том, что КГБ все же до него дотянулось».

Разоблачения Брина как правило бездоказательны, рассчитаны на интерес нетребовательной публики, жадной до сенсаций. Однако кое-кто и впрямь видел в Евтушенко «агента влияния Кремля». Суть дела прояснил Павел Судоплатов в книге «Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930-1950 годы»:

«Идеологическое управление и генерал-майор из разведки КГБ Агаянц заинтересовались опытом работы моей жены с творческой интеллигенцией в 30-х годах. Бывшие слушатели школы НКВД, которых она обучала основам привлечения агентуры, и подполковник Рябов проконсультировались с ней, как использовать популярность, связи и знакомства Евгения Евтушенко в оперативных целях и во внешнеполитической пропаганде. Жена предложила установить с ним дружеские конфиденциальные контакты, ни в коем случае не вербовать его в качестве осведомителя, а направить в сопровождении Рябова на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Финляндию. После поездки Евтушенко стал активным сторонником "новых коммунистических идей", которые проводил в жизнь Хрущев».

Как следует из этих строк, сексотом Евтушенко не был. Да и «участие» КГБ в смерти Кузнецова – наверняка плод необузданной фантазии израильского автора. Скорее всего, из той же серии и версия Бориса Брина, согласно которой автором стихотворения «Бабий Яр» был малоизвестный поэт Юрий Влодов (Левицкий), а вовсе не Евгений Евтушенко. Это предположение, если верить информации, почерпнутой из интернета, поддерживает и вдова Юрия Влодова, которая цитирует рассказ своего мужа о его взаимоотношениях с Евтушенко:

«В годы нашей молодости мы дружили. Я запросто приходил к нему домой, мы читали друг другу только что написанное, и уже тогда было ясно, что все его творения я с лихвой перекрываю. Женя грустнел после моего чтения, потом лихорадочно садился за машинку и слезно просил меня продиктовать ему что-то из только что прочтенного, но еще неопубликованного. Я диктовал, конечно, что мне – жалко? Потом одно из стихотворений он, с некоторыми изменениями, напечатал под своей фамилией. Это стихотворение потом стало знаменитым, одним их лучших в его творчестве. Я имею в виду "Бабий Яр"».

Вот это «с лихвой перекрываю» уже наводит на мысль, что дело тут не чистое – похоже, что поэт немного переигрывает. Затем идёт рассказ про «стрёмную», то есть воровскую жизнь, про недолгое пребывание Влодова на нарах, ну а потом новая встреча двух поэтов:

«Когда я освободился, я встретил Женю и спросил его, зачем он это сделал. Как ни странно, он ничуть не смутился и сказал, что, поскольку я сел, он решил таким вот интересным образом спасти это прекрасное стихотворение, не дать ему пропасть, оно ведь нужно людям. Я не нашелся, что ответить на подобное заявление, настолько оно меня поразило. Потом успокоился, простил его, но запретил это стихотворение в дальнейшем как-то использовать: публиковать, ставить в книги».

Это довольно нелепое признание можно объяснить взаимной неприязнью Влодова и Евтушенко, причины которой также описывает вдова поэта. Поводом для конфликта стало стихотворение Влодова, из которого приведу только четыре строфы:

Не тянет, я – не гений!

У всех свои умы.

И я спросил: «Евгений!

Что будем делать мы?»…

И нежный шепот: «Девочка!–

В его устах как мат.–

«Ты прелесть, иудеечка!

Ты – смак!»

И мне: «А ну, налей-ка!–

И в щеку винный дух!–

Смелей! Она ж– еврейка! –

Выдержит двух!..»…

И тут я прямо к гению

Нервическим шажком,

И вдруг я раз Евгению

По роже, кулачком!..

Надо признать, стихи весьма обидные для Евтушенко. Тут и намёк на антисемитизм, и унижение, испытанное якобы в результате мордобоя. По словам вдовы Юрия Влодова, дальше случилось вот что:

«Узнав об этом стихотворении, Евтушенко подошел к Влодову в ЦДЛ и пафосно произнес: "Поэт Юрий Влодов! Вы – подлец!". На что Влодов ему грубо ответил: "Пошел ты вон, графоманская морда!". На том они разошлись».

Все эти истории, изложенные в интернете, можно было бы назвать доносом то ли Бориса Брина, то ли вдовы Юрия Влодова на «антисемита» Евтушенко. Однако никто из авторов «сенсации» не решается ничего категорично утверждать, поэтому и обвинять в клевете, по сути, некого. Не исключено, что цель заключалась только в том, чтобы привлечь внимание к творчеству забытого поэта. К счастью, невозвращенец Кузнецов тут совершенно ни при чём.

Глава 7. О ядозубости и менторстве

Здесь снова придётся возвратиться к Быкову, однако не для анализа успехов или неудач писателя, журналиста и поэта. Речь пойдёт о взаимоотношениях в творческой среде, которые иной раз материализуются на страницах книг, газет и в интернете. Что самое неприятное, некоторые откровения можно было бы назвать доносом, если этим словом обозначить сообщение для публики, содержащее весьма нелестный отзыв об известной всем персоне.

Сначала несколько слов о том, как некоторые современные писатели относятся к литературной критике:

«Мнения людей, искренне ко мне расположенных, либо нейтральных, либо хорошо разбирающихся в предмете, мне интересны всегда. Впрочем, если меня активно и предсказуемо ругают люди, которых я почему-либо не люблю (чаще всего у такой неприязни не личные, а самые что ни на есть литературные мотивы), – это мне приятно вдвойне, потому что, значит, я попадаю в цель. Мне вообще кажется, что нелюбовь противных – гораздо более надежный критерий успеха, чем любовь симпатичных».

Что ж, стоит прислушаться к этим словам Дмитрия Быкова. Особенно хорошо работает такой критерий в случае, если цель написания книги – кого-то непременно разозлить. Если же основная задача состоит всего лишь в зарабатывании денег, то и в этом случае чья-то неприязнь играет положительную роль, поскольку скандал или перебранка может привлечь читателя и увеличить рейтинги продаж.

Но прежде, чем делать окончательные выводы, приведу образчик критики в адрес Быкова, заимствованный из «Литературной газеты»:

«Дмитрий Быков, которого знают все: литератор стахановской производительности, строчит в «прозападном "Огоньке", профашистском "Консерваторе", желтеющем "Собеседнике", скандальной "Столице", истеричной "Новой", ведёт телепередачи, включая "бульварное "Времечко""».

Тут многое сошлось – и малоприятное сравнение писателя с углекопом, и презрение к бульварной желтизне, и чуть ли не обвинения в симпатиях к фашизму. Чего тут только нет! Быков вообще горазд писать, и ничего с этим не поделаешь. Если у писателя нет стимулов печататься в литературных журналах, которые и выходят-то не чаще, чем раз в месяц, почему нужно игнорировать еженедельные издания и телевизионные ток-шоу? Впрочем, информация изрядно устарела, поскольку Быкова уже давненько нет на телевидении.

Но речь здесь не о том – Дмитрий Львович не прощает обид своим гонителям:

«"Литературная газета" вообще никаким боком не относится к литературе: это рупор малоталантливых, амбициозных, сервильных обскурантов, пишущих с грамматическими, стилистическими и фактическими ошибками. Мне стыдно за бренд, который в семидесятые олицетворял собою какой-никакой глоток воздуха, пусть и тухловатого».

Ах, как он их послал! Жаль, что портал Openspace.ru и журнал «Что читать», в качестве главного редактора которого высказался Быков, не столь популярны, как «Литературная газета», а то можно было бы рассчитывать на продолжение этой перебранки. Будь у меня возможность, я бы основал журнал или газету, специально посвящённую конфликтам в творческой среде. Представьте, сначала одного мутузят, выкладывая на страницы всю его отвратительную подноготную, а уже через неделю обиженный и оскорблённый возит своего оппонента «мордой» по столу.

Вообще-то над Быковым издеваются все, кому не лень. Вот и филолог Николай Александров в 2011 году заявил, что таким уникальным даром многословия, как у Быкова, обладают только женщины:

«Мой опыт преподавания литературы подсказывает мне, что девочки вообще гораздо легче пишут сочинения, и они у них получаются гораздо длиннее. Для любого мальчика написать сочинение – это довольно существенная проблема. Таким образом, лёгкость письма и, в общем, если угодно, плодовитость – это одна из специфических особенностей женского письма и женского почерка. И в этом смысле, на самом деле, образец женской прозы в нашей современной изящной словесности – это Дмитрий Быков».

Впрочем, в рецензии Александрова на книгу Быкова о Пастернаке для израильского журнала «Лехаим» в 2007 году намёков на «женский почерк» Быкова ещё нет. Надо полагать, «половые» особенности прозы Быкова ещё не были заметны, хотя девятисотстраничный текст и сейчас наводит на кое-какие подозрения. Привожу наиболее впечатляющий отрывок из рецензии: «Быков пишет размашисто, свободно, масштабно, в полной уверенности своего права на такую свободу и размах». Судя по этому тексту, критик старается подчеркнуть мужские достоинства прозы Быкова – в отличие от женских, которые он углядел через четыре года. Похоже, именно «половая» характеристика является коньком, фирменным знаком литературоведа.

Несколько позже Александров, обсуждая недостатки романа «Списанные», обвинил Быкова в «явном нарушении кафкианского канона», выразившемся в некоем разъяснении авторской позиции, сделанном на страницах книги, и добавил: «Внятности, однако, это роману не прибавляет, а скорее ослабляет даже то, что помимо стилизации Кафки бросается в глаза – а именно – откровенную фельетонность».

В короткой и маловразумительной рецензии явно ощущается желание критика унизить автора, причём без достаточных на то оснований. Возможно, это всего лишь отзвуки той битвы Быкова с «правоверными» евреями, которой он был увлечён за несколько лет до написания своего романа – об этом речь пойдёт в одной из следующих глав. Не исключено, что здесь проявляются и особенности психики Николая Александрова. На сайте «Эха Москвы», где критик подвизается в роли специалиста по рекламе, в частности, поступающих в продажу книг, приведено такое откровенное его признание: «Я довольно мучительно пишу, но зато почти со сладострастием правлю текст».

Видимо, это сладострастие проявляется и при мучительном прочтении чужих текстов, когда так и хочется что-нибудь подправить, но раз уж это невозможно, всё, что остаётся критику, это хотя бы как-нибудь нагадить автору в рецензии.

К счастью, моральные потери, вызванные критикой, нередко компенсируются материальной выгодой – о таком случае Быков рассказал на презентации «Остромова» в Москве:

«Один из моих романов, переведенный на английский, вызвал какую-то рецензионную бурю – для меня совершенно неожиданную. Везде писали, что это «бесформенная, аморфная, оскорбительная, несбалансированная, отвратительная, мерзкая, великая книга». Вот такой ряд эпитетов. Меня, как вы понимаете, устраивают всё. А больше всего устраивает то, что два её тиража по тысяче экземпляров продались».

Не будем придираться к сказанному второпях: что «продались», что «были проданы» – это по большому счёту нам без разницы. Переживём как-нибудь и «мерзкую, бесформенную книгу». Тут главное – тиражи, а остальное по фигу!

Вообще-то ругань завистников в адрес более успешных коллег имеет под собой вполне оправданные психологические основания. Это нечто вроде психотерапии – приятнее конкурента обругать, чем принимать успокоительное. Вот я стараюсь обойтись без ругани, но если всё же окажусь не прав, готов отвечать перед законом, то есть перед Дмитрием.

Сам Быков к участию в нелицеприятных перебранках вроде бы не склонен: «В повседневной жизни я стараюсь воздерживаться, по крайней мере, от тех грехов, которые считаю наиболее отвратительными: от лицемерия, фарисейства и целенаправленного унижения других людей». Можно понять, когда воздерживаются от унижения современников – ведь неизвестно, на кого иной раз попадёшь, может ненароком двинуть кулаком или же влепить пощёчину. Совсем другое дело, когда речь идёт о тех, кого, как это ни печально, с нами уже нет. В 2002 году вышла в свет вторая часть книги Солженицына «Двести лет вместе», посвящённой истории взаимоотношений русского и еврейского народов. Вполне логично, что Быков на неё откликнулся, однако основное содержание полемики оставлю за пределами этой книги. Меня заинтересовало мнение Быкова о великих: «Достоевский гениален, когда говорит о психологии, но стоит ему коснуться геополитики, правительства или Стамбула – выноси святых». Ну, это ещё как-нибудь перетерплю. Тем более что я ценю Достоевского как писателя, а вовсе не как путешественника, азартного игрока или, не дай бог, политика. Можно было бы обсудить причины этих увлечений, но Дмитрий Львович и в своих романах подобные тонкости старательно обходит, предпочитая уделять внимание несущественным деталям.

Но вот читаю дальше Быкова:

«Трудно представить себе что-нибудь более скучное, плоское и безблагодатное, чем теоретические и теологические работы Толстого… Этот великий знаток человеческой и конской психологии делался титанически глуп, стоило ему заговорить о политике, судах, земельной реформе, церкви или непротивлении злу насилием».

Вот ведь как на могилке потоптался! Замечу, что Фёдора Достоевского, в отличие от Льва Толстого, Дмитрий Львович почему-то невзлюбил. Но что же это получается: кого любишь, того и оскорбить приятнее? Отчасти оправдывает Дмитрия Львовича лишь то, что дело было за год до того, как он получил первую свою премию, а вместе с ней и литературную известность.

Чего не могу простить Быкову, так это его слов, посвящённых Юрию Олеше. Читаем в романе «Оправдание» описание воображаемой встречи Бабеля с Олешей уже после войны – дело происходит в пивной у Белорусского вокзала:

«Олеша пришел к девяти вечера, уже пьяный, в грязном черном пальто, несмотря на теплынь: пусть дождь, но не ходить же летом в этом убожестве! Первый признак разрушения – все время мерзнешь: все виденные Бабелем бродяги и старые, потерявшие удачу воры были в сальных тряпках, облезлых кацавейках. Олеша постоял на пороге, выискивая знакомые лица, увидел Бабеля и без тени изумления или страха направился к нему».

Ну, это я ещё могу простить, поскольку, видимо, недалеко от истины. Однако, представив монолог Олеши по поводу того, что вот, мол, не оправдал надежд, Быков замечает, приписывая эти свои мысли Исааку Бабелю:

«Это было немного театрально, но, в общем, неплохо. В конце концов, лучше, чем эпопея. В некотором смысле он изобрел новый жанр, но в нём мог работать только сам. Хорошо, что меньше стало метафор: они отвлекали от сути и резали глаз, в то время как основной язык, язык чувств и характеристик, был бедноват. Олеша умел сравнить так, чтобы было видно, как он умеет сравнить, но не так, чтобы было видно предмет».

Против утверждения, что монолог Олеши гораздо лучше эпопеи, если под этим понимать «эпическую поэму» Быкова «ЖД», не смею возражать. Но прочитав, что язык у Олеши бедноват, что за сравнениями не виден будто бы предмет… Даже не знаю, что лучше сделать – свалиться на пол или сидя на стуле хохотать?

Ладно, выбрался еле-еле из-под стула и читаю дальше откровения Дмитрия Львовича о том, что метафоры отвлекли его от сути и почему-то резали глаза. Это до какой же степени надо презирать настоящего писателя, до какого предела должно дойти непонимание того, чем отличается подлинная литература от того, над чем так увлечённо работает автор приведённой фразы! Но в чём причина, что случилось с известным литератором? И вдруг наткнулся на объяснение этим страстным выпадам Быкова против всего, что ему не по душе. В том же тексте, где Быков спорит с Солженицыным, присутствует такой пассаж:

«Кто хочет истинного величия – тот непременно обязан нести чушь, и чем чаще, тем лучше. (Может быть, и я не исключение, и все сказанное выше только подтверждает мою мысль.)».

Просто садомазохизм какой-то – иначе не могу определить. Конечно, с поправкой на то, что Быков опять говорит не вполне серьёзно. Но здесь есть определённая доля логики. Когда городишь чушь с иронической улыбкой, все скажут: ну до чего же он умён!

Однако вернёмся к обвинениям в адрес Быкова. Оказывается, не всегда критика вызывает у него желание размазать обидчика носом по столу, изредка бывают исключения. Вот, например, «панегирик» Эдуарда Лимонова, размещённый в декабре 2012 года в интернете. Позволю себе привести три фрагмента объёмистого текста, поскольку нечасто приходится читать такие откровения писателя о своём коллеге:

«"Дима" давно меня раздражает. Это тот нередкий банальный случай, когда из долго подававшего надежды гадкого утенка, в конце концов, получился гадкий селезень. Проезжаться по поводу его замечательной знойной комплекции я не стану, поскольку комплекцию не выбирают. А вот по поводу его духовной, сущностной, если можно так выразиться «округлости» вынужден… Быков такой хороший, такой правильный, такой современный, такой вездесущий, такой посредственный, такой банальный, что противно. Дмитрий Львович и учитель, и романист, и лектор, и пропагандист, и поэт с легким пером. Короче говоря, он как дама приятная во всех отношениях, только не дама. За словом в карман не лезет, премии получает изобильно, на всех радио его голос нас поучает, и ни грамма трагедии в жизни».

Тут по большому счёту возразить нечего, ну разве что не совсем уместно сравнение с селезнем или утёнком. «Женскую сущность» Быкова мы уже обсудили, а про трагедии в его жизни не стану здесь писать – были они или не были, об этом лишь ему известно. Прочие эпитеты можно было бы отнести на счёт вполне естественной зависти к успешному собрату по перу. Впрочем, о доходах самого Лимонова ничего мне неизвестно, ну а признание коллег, насколько я понял, Лимонову совершенно ни к чему.

Но вот дальше уже гораздо интереснее. Здесь речь не о литературе – здесь о зубоскальстве и о менторстве:

«Я стал замечать, что он духовно "круглеет", несколько лет тому назад. В его публичных выступлениях назойливо зазвучали менторские ноты. Он проповедовал округлость. Он решил, что пора ему начать учить граждан РФ своей модной пошлости. То, что он влился в безопасный, разрешенный властями протест и стал завсегдатаем Болотных и Сахарова, – закономерно. Следовательно, он не увидел в протесте риска для своей шкуры. Следовательно, так безопасно стало быть протестующим против режима, что даже такой вот круглый Быков осмелился стать оппозиционером… Ну, приглядитесь же… Его фрондёрское зубоскальство в сериале «Гражданин – поэт» власти не опасно, оно потешает обывателя, такие знаете остренькие симпатичненькие фрондёрские вирши… Дима Быков поёт свои веселые вирши, свои кукиши из кармана, и ни на него, ни на неприглядного артиста Ефремова власть даже не цыкнула. Быть фрондёрами сегодня безопасно и прибыльно. Они ж денег заработали немало гастролями, эти куплетисты».

Не думаю, что мнение Лимонова о фрондёрстве Быкова могло кардинально измениться, если бы успешный коллега пожертвовал от щедрот своих на нужды его партии. Во-первых, и сам Лимонов, вероятно, зарабатывает немало, а во-вторых, негоже ему брать деньги у «кругленького Быкова».

Что же касается разрешённого фрондёрства и сатирических стихов, не думаю, что власть от этого в восторге. Можно было бы согласиться с утверждением, что Быков с его многословием менее опасен для властей, чем люди действия, воспитанные «Эдичкой». Но следует учесть, что Быков обладает способностями, если не переубедить, то на какое-то время увлечь своими идеями любого. Заметим, что, в отличие от Лимонова, он ещё и профессор, и школьный учитель, и регулярно витийствует в эфире «Эха Москвы».

Однако всё это ещё цветочки – дальше будут только ягодки. Лимонов отбрасывает иронию и называет вещи свои именами, по крайней мере, он так представляет себе истину:

«И вот Дима стал лидером оппозиции. Само его участие в выборах в КС говорит о его тщеславии. Сидит теперь в Координационном Совете рядом с пошляками телеведущими и звездами интернета. Рядом со светскими шлюхами и игроком в покер. Исключительно веселая компания, ни одной трагедии на всех. Все вместе они собираются решать судьбы оппозиции. Они себя считают новым и современным классом. На самом деле они уродливая мутация части буржуазии в периферийной стране на окраине Европы. «Образовался новый класс», гордо вещают они, и Дмитрий Львович с ними. Это вы-то новый класс?! Светские шлюхи, проходимцы и второстепенные литераторы, как и игроки в покер, существовали в России в изобилии и в XIX, и в XX веке».

Ну что ж, Лимонов высказался, что называется, от всей души. Я же воздержусь от комментариев хотя бы в силу недостатка информации – в Координационный совет оппозиции не входил, с подругами Быкова не знаком. Кстати, это меня совсем не огорчает. Ну а про «новый современный класс» ещё как-нибудь поговорим при удобном случае.

Итак, появилась веская причина для того, чтобы настаивать на сатисфакции. И вот на вопрос коллеги-журналиста Быков отвечает:

«Ничего я не хочу ему говорить в ответ – он осуществляет свою жизненную программу, свою стратегию самоуничтожения, а в этой стратегии нет места другим людям. Лимонов рано или поздно рвёт со всеми, бессмысленно требовать от него привязанности, если ты не девушка – да и те задерживаются ненадолго. Вся его литература – отчет о бесконечных отъездах, разрывах, взаимных предательствах, о неспособности и нежелании жить с другими. Это есть в каждом из нас, но не так радикально выражено».

Увы, полемики так и не случилось. Не ожидал столь сдержанной реакции от Быкова. Мог бы и вступиться за поруганную честь девушки, которую обозвали шлюхой. Но то ли ему нечего возразить по существу, то ли предпочтительнее обсуждать психологию обидчика, при этом делая вид, что никакой особенной обиды вовсе не было. Возможно, помогает сохранять спокойствие чувство превосходства над соперником – фактически сам Лимонов признаёт, что Быков и в литературе, и в окололитературном бизнесе на сей момент значительно успешнее.

А вот ещё одно объяснение миролюбивой реакции Быкова на слова недоброжелателей. В статье «Казус Быкова», опубликованной в «М3», Леонид Школьник приписывает Дмитрию Львовичу следующие слова:

«Мне всегда нравилось, когда меня называли "журналюга". Журналюга – это тот, кого ненавидят, а настоящий журналист должен вызывать ненависть и раздражение. Если после публикаций или передач остается благостное впечатление, это плохой журналист – он "не цепляет" аудиторию».

Тут явная попытка сделать хорошую мину при плохой игре, просто не замечая оскорблений. Видимо, Быков чувствует, что в чём-то был не прав, или не находит достойных возражений. К тому же непонятно, кому конкретно надо возражать, поскольку в данном случае обидчик обезличен, то есть не имеет конкретного лица.

Совсем другое дело, когда речь идёт об «Эхе». В 2006 году Быков написал в журнале «Мулен Руж» злую статью, в которой многих «припечатал», пригвоздил к позорному столбу. Текст называется «Йеху Москвы» и посвящён, как нетрудно догадаться, нравам весьма популярной радиостанции столицы:

«Йеху, если кто-то не помнит – это такие человекообразные существа, на которых свифтовские благородные лошади (называвшиеся гуингмами) возили воду. Йеху были зловонны, ленивы и завистливы. Решив, что таково и все человечество, а лошади никогда не возьмут тут всю власть, Свифт впал в глубокую депрессию и сошел с ума».

Надо признать, обидное сравнение, хотя лично у меня нет причин на это обижаться, поскольку к радиостанции «Эхо Москвы» никакого отношения не имел, ну разве что слушал её в августе 91-го года в перерыве между пробежками к Белому дому и обратно. С тех пор, как ни включу, то Ксения Ларина с Ириной Петровской похохатывают, обсуждая «достоинства» российского кино, то слышу опостылевшую всем, назойливая, бездарную реклама. Нет, «Эхо» предназначено для тех, кто стоит в дорожных пробках, а я чуть не каждый день вижу то же самое по телевизору – и глупый смех, и всё, что прилагается к этому в нагрузку.

Тем временем Быков продолжает обличительную речь:

«Я очень долго не хотел писать этот текст. Есть люди, с которыми опасно конфликтовать – испражнения-то смоешь, но запах, запах останется. Однако процесс зашел слишком далеко. Есть идеи, которые мне по старой привычке дороги. И мне невыносимо видеть, как они все прочнее отождествляются с людьми неприличных взглядов и манер».

Далее Быков приводит выдержки из высказываний Алексея Венедиктова, почерпнутые с сайта «Эха Москвы». Видимо, нрав руководителя радиостанции был круче некуда, по крайней мере, восемь лет назад. И вот как Дмитрий Быков комментирует его манеру общения со слушателями:

«Это что такое? Это барин проводит прямую линию с крепостными, отвечая на их вопросы? Это холопья пришли к парадному подъезду с накопившимся и наболевшим? Это десятилетний школьник играет с одноклассниками в Большого Босса, реализуя детские комплексы? Что это за поток пошлости и хамства, несущийся в эфир и выкладываемый потом в виде транскрипта? Это Алексей Венедиктов, главный редактор радиостанции "Эхо Москвы", общается со слушателями в прямом эфире, заменяя в качестве ведущего Евгению Альбац, уехавшую в отпуск, как гордо сообщает начальник, в саму Америку. Хамство "Эха" вошло в пословицу, и не стоило бы подробно разбирать именно этот аспект проблемы».

Могу предложить своё объяснение столь неадекватной реакции Венедиктова на острые вопросы слушателей. Осенью 2006 года на сайте «Эха Москвы» было несколько форумов, что-то около десятка. На один из них, форум журналиста Пархоменко, и я изредка заходил – надо сказать, что публика там обитала вполне приличная, способная вести интересный разговор на самые разные общественно-политические темы. Обычно дискуссия велась спокойно, без взаимных обид, но иногда налетали отморозки-антисемиты с другого форума «Эха Москвы», и тогда наш форум превращался в некое подобие гадючника. При этом доставалось всем – и тем, кто писал посты на форме, и руководству страны, и даже Венедиктову, который вроде бы ни при чём, поскольку его можно было лишь благодарить за предоставленные нам возможности интернет-общения.

Надо полагать, что тексты на своих форумах главный редактор «Эха» изредка читал и, вероятно, делал выводы о моральных качествах участников форума и слушателей радиостанции. Отсюда его нетерпимость и злость, на которые обратил внимание в своей статье Дмитрий Быков. Особенно доставалось Венедиктову от форумчан в феврале 2007 года. Когда запас терпения мэтра был исчерпан, на странице, предназначенной для форумов, он вывесил подсолнух, а форумы прикрыл.

Эту историю я рассказал отчасти для того, чтобы оправдать Алексея Венедиктова, но в большей степени, желая показать – Быков так и не смог докопаться до причин, не проявив талантов психолога и аналитика. Увы, не появились эти качества у Дмитрия и позже, а вместо них – всего лишь неуемная жажда обличать своих врагов.

Далее в упомянутой статье Быков негодует по поводу манеры общения Евгении Альбац с теми, кто не согласен с её мнением. Затем достаётся и Сергею Пархоменко, который оказался не в состоянии сдержать свои эмоции в эфире, обозвав задавшего вопрос радиослушателя «ничтожным и никчёмным». Но вот доходит дело и до выводов:

«Все это, повторяю, давно уже норма. Это такой стиль. И здесь у меня возникает естественный вопрос: а зачем этот стиль? Я ведь и сам был однажды приглашен на "Эхо" на расправу, или, цивильнее выражаясь, на правеж: написал в "Литературной газете" – она была еще приличной, не-поляковской, – о грубых фактических ошибках в одном эховском литературном материале. Полемизировали со мной в эфире Николай Александров и Сергей Бунтман. К обоим я отношусь вполне уважительно… Но этот прокурорский прищур я запомнил хорошо, равно как и тактику «двое на одного». Со мной, по моим габаритам, лучше в самом деле общаться вдвоем… Ни малейшего желания как-либо контактировать с «Эхом» у меня с тех пор не возникало. Я получил – и не только на своем опыте – полное представление о манерах, приемах, принципах и прочих ноу-хау героической радиостанции, а также о привычке ее ведущих авторов позиционировать себя в качестве совести журналистского сообщества… Нежность и восторг – для своих, и все это пылко, на грани экзальтации; чужим достается вполне дворовая, с блатным подвизгом злоба».

О злобе и «подвизге» стоило бы поговорить, но не в этой книге. А здесь попробую как-то объяснить сложившуюся ситуацию. Если не ошибаюсь, впервые Быков появился в эфире «Эха Москвы» в декабре 2006 года – тогда была такая передача, «В круге света». Быкова не могли не пригласить, поскольку незадолго до этого он получил премию «Большая книга» за монографию о Пастернаке. Затем в течение полутора лет следует затишье, и только с декабря 2009 года он начинает регулярно появляться на радиостанции. Ну а со временем частота передач с его участием стала просто-напросто зашкаливать – так, в августе и в декабре 2010 года его приглашали в «Открытую студию» по три раза, летом каждого из двух последующих лет он радовал слушателей по восемь раз, а летом 2013 года и в следующий зимний сезон – уже по десять каждый месяц.

Вот только не подумайте, что я завидую Дмитрию Львовичу – такой марафон совсем не для меня. Да я с большим трудом выдерживаю даже четверть часа непрерывных разговоров. Ну что поделаешь, что с институтских времён привык к тому, что друзья понимают с полуслова. Что же до смысла приведённой мной статистики, то дело в том, что Быкова на «Эхе» долгое время принимали за чуждый элемент. Сначала Дмитрий не мог понять причину неприязни, когда же, наконец, сообразил, пришлось ему срочно перестроиться и перестать расхваливать жизнь в СССР, а взгляды на политику действующей в России власти скорректировать в соответствующую сторону. Что и было сделано. И вот с тех пор Быков-журналист чуть ли не каждую неделю в эфире «Эха». Если бы не писанина и гастрольные поездки, не сомневаюсь, бывал бы каждый день.

Ну вот, с обидчиками Быкова разобрались, разложили по полочкам клевету, доносы и недоброжелательную критику. Однако, как квалифицировать нижеследующие откровения, ума не приложу.

Итак, предоставлю слово Алексею Дидурову, который был когда-то хорошо знаком с Дмитрием Быковым:

«Быков – первопреемник ужаса предков, аккумулировавший дореволюционный и послереволюционный страх нескольких поколений еврейской интеллигенции:

Как наши скрипки плачут в тоске предсмертной!

Каждая гадина нас выбирает жертвой

Газа, погрома, проволоки колючей –

Ибо мы всех беззащитней, – и всех живучей!..

Крепче целуйтесь, ребята!

Хава нагила!

Наша кругом Отчизна.

Наша могила…

Быков Дмитрий – олицетворенная и явленная в слове израненность его рода и народа».

На мой взгляд, тут всё понятно, и нет необходимости эту тему обсуждать. В моей голове тоже с юных лет, не говоря уже о предках вплоть до двадцатого колена, засела мысль, что все мы – жертвы ненавистного ига. Я имею в виду нашествие орд Чингисхана и его последствия. Хотя теперь вроде бы говорят, что никакого ига вовсе не было. Но возникает вполне естественный вопрос: что раньше-то молчали? Теперь ничего уж не поделаешь, дело сделано, философы исписали тысячи страниц, доказывая вековую забитость русского народа под ненавистным сапогом то ли татарских, то монгольских ханов. Но вот ведь – тоже как-то выжили.

Новый тезис от Дидурова, загадочный смысл которого заставляет меня включить всё своё воображение, чтобы в этом разобраться: «Ему страшно жить и страшно умирать». Страшно умирать, если не успел за свою жизнь что-то существенное сделать – ну хотя бы посадить пару деревьев, вырастить сына или написать десяток книг. Думаю, что на этот счёт теперь, по прошествии пятнадцати лет после статьи Дидурова, Быков может быть вполне спокоен. Я даже не стану это больше обсуждать. Что же до страха жизни, то здесь, помимо воспоминаний об армейской дедовщине или ожидания погромов, есть более важная причина. Страшно жить, если временами возникает мысль, что всё напрасно, что посаженное дерево засохнет, что сын вырастет бездарем и неудачником, и даже написанные книги лет через двадцать будут сдавать в макулатуру по гривеннику за экземпляр.

Скорее всего, именно эта боязнь провала, опасение того, что сам скоро станет неудачником, вызвали у Быкова озлобление по отношению к собратьям по перу:

«С возрастом развилась у него мизантропия в отношении коллег. Быкова в писательском цеху боятся. Если б только кусался – ладно бы еще, но к тому же обнаружилась ядозубость в критических статьях».

Тут нечему удивляться. В конце 90-х и в начале нулевых у Быкова возникли проблемы с добыванием средств на пропитание семьи. Ни журналистика, ни бульварные романы, ни преподавание в школе не могли вывести из бедности. Кто-то был во всём этом виноват, и Быков в качестве объекта мести выбрал более удачливых писателей. А что прикажете делать, если нет сил сдержать свои эмоции, если откуда-то из подсознания так и прёт желание любым способом самоутвердиться, пусть не в качестве поэта и прозаика, но хотя бы в роли скандалиста? В тех обстоятельствах я бы не решился дать Быкову совет. Он сам, без посторонней помощи придумал, как привлечь к себе внимание. Что ж, в тот раз он угадал – сработало!

Глава 8. Донос в твёрдой обложке

В 1969 году в журнале «Октябрь» был опубликован роман Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?». Ничего подобного никто в послевоенной России не писал, поэтому эту публикацию встретили с огромным интересом. Роман рассказывал о творческой интеллигенции, но был направлен против либеральных настроений в обществе, против увлечения западным ширпотребом и массовой культурой. По сути, Кочетов предвидел события конца 80-х годов и попытался довольно примитивным способом обратить внимание общества на такую перспективу. Кое-кто из коллег Кочетова расценил это как публичный донос, причём не столько потому, что в некоторых персонажах можно было без труда узнать известных людей, но главным образом из-за того, что этот роман был расценен как призыв к «закручиванию гаек» после оттепели. Автора обвиняли даже в том, что он стал пособником КГБ в борьбе с инакомыслием. Поскольку публично высказать такое мнение было невозможно, оппоненты выбрали весьма оригинальный способ – почти одновременно появились две пародии на роман, распространявшиеся в самиздате: «Чего же ты хохочешь?» Сергея Смирнова и «Чего же он кочет» Зиновия Паперного. Впрочем, ни оригинал, ни пародии на него по своим литературным качествам не заслуживают подробного разбора.

Куда интереснее разобраться в психологии автора романа, который ещё в конце сталинской эпохи прославил своё имя романом «Журбины». На этот счёт довольно убедительно высказался Евгений Попов:

«Трагедия Всеволода Кочетова, простого человека из Новгорода, вознесенного на советский литературный Олимп, заключалось в том, что он был на редкость настоящим советским писателем, о котором даже и не мечталось партии в ее сладких идеологических дремах. Кочетов все воспринимал слишком всерьез».

Всё бы ничего, но это «слишком всерьёз» вызывает у меня недоумение. Можно подумать, что все остальные граждане Советского Союза только и делали, что подшучивали над собой и над другими, включая членов правительства и Политбюро. Вряд ли этим можно объяснить протест семерых инакомыслящих против ввода советских войск в Чехословакию. Уж они-то всё происходящее восприняли значительно серьёзнее.

Иного мнения о Кочетове придерживается Михаил Золотоносов:

«Из всех советских писателей Кочетов –  самый  главный мракобес, который боролся с интеллигенцией всех толков. Самый главный, самый мрачный. Если изучать соцреализм, то Кочетов со всеми своими произведениями это и есть самый породистый,  самый типичный соцреализм».

По мнению критика, Кочетов писал роман под диктовку КГБ, при этом воевал сразу на три фронта – против либерального «Нового мира» и его главного редактора Твардовского, против русских националистов во главе с писателем Леонидом Соболевым, и даже против ЦК КПСС, который уже в то время позволял себе заигрывания с либералами. Борьба против ЦК – это достойно всяческого уважения вне зависимости от цели противостояния! Если только все эти войны не являются плодом воображения «всеведущего» критика.

Более внятно Золотоносов высказался по поводу узнаваемости ряда персонажей романа, несмотря на вымышленные имена:

«В этом смысле он предвосхитил большое количество  подобных произведений,  которые появились в начале 90-х годов. Я уж не говорю про ''Заповедник'' овлатова  или  его  произведения про  журнал ''Костер'', где люди себя узнавали, но в начале 90-х появилась масса произведений, где описывали собственные места работы и всех людей, которые там находятся».

В принципе, это вполне логичный метод, предоставляющий авторам немалые возможности благодаря «сокрытию» реальных исторических лиц под выдуманными именами. Когда в стандартных мемуарах автор вкладывает в уста своих героев какие-то фразы, созданные его воображением, это вызывает только сожаление. Ещё более прискорбно, когда автор впихивает в их головы мысли, которых там сроду не бывало. Совсем другое в случае с переименованными персонажами – тут полное раздолье для вымысла, основанного на фактах и на логике. Увы, нередко вместо новых образов и мыслей в таких произведениях встречаем банальное изложение тех или иных событий, представляющее интерес для узкого круга посвящённых.

Оставим взбудораженную романом «настоящего советского писателя» столицу и перенесёмся в Ленинград, где до середины 50-х годов обитал Кочетов, а в начале 60-х безуспешно пытался стать писателем Сергей Довлатов. В те времена там творилось что-то невообразимое – идеологическое давление на писателей достигло небывалого масштаба. В итоге к концу следующего десятилетия почти все «нерукопожатые» издательствами и парторганами «непризнанные гении» разъехались по заграницам – остался почему-то лишь Валерий Попов. Видимо, всё просчитал и предпочёл ждать своего часа в родных пенатах.

События, предшествовавшие «хрущёвской оттепели», описаны в книге Михаила Золотоносова «Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями». Вот как «Новое литературное обозрение» анонсировало этот труд:

«Восемьсот страниц отвратительных пасквилей, доносов, погромных речей, всего этого жутковато-комичного копошения в ментальной преисподней патентованных совписов – вот она советская «Война и мир», экспозиция толстовского роя, только не пчелиного, нет, армии жуков-навозников, дескрипция скучного ужаса со всеми почесываниями, привычками и персональной историей каждого попавшего под беспощадный исследовательский свет персонажа».

Тогдашнюю атмосферу в ленинградской писательской среде нетрудно представить себе, прочитав отрывок из выступления главного редактора ленинградского журнала «Нева» Сергея Воронина на партсобрании в 1957 году:

«Группочка довольно влиятельных писателей, которая, как это ни странно для нашего времени и строя, командует в издательствах, оказывает давление на газеты и журналы, шумит в секциях. Которая может организовать рецензии в печати, и если надо, то вознести угодных ей и, если надо, замолчать или разнести неугодных… Эта группочка невелика. Но это сплоченная группка, для которой свои личные интересы неизмеримо выше общественных. Которая выбросила лозунг: "Захватывать ключевые позиции". И захватывает там, где это ей удается».

Здесь речь идёт о ленинградских писателях Израиле Меттере и Юрии Германе – один из них аплодировал Зощенко на «погромном» собрании ленинградских писателей в 1946 году, ну а другой написал о Зощенко хвалебную статью. Видимо, эти и другие, оставшиеся неизвестными нам события дали повод главному редактору для подобных обвинений. Известно, что в молодёжном объединении при издательстве «Советский писатель» какое-то время под руководством Меттера набирался ума-разума и Сергей Довлатов.

Пожалуй, самое время обратится к судьбе этого ленинградского писателя, попытки которого заявить о себе пришлись на более спокойный период, когда закончились, в основном, погромы, но цензоры и ревнители идейной чистоты по-прежнему оставались на своих местах. Не мудрено, что такое положение вызывало гневную реакцию непризнанного литератора, вот что писал Довлатов в письме своей гражданской жене Татьяне Зибуновой – с ней он познакомился, когда работал в Таллине:

«Официальная литература в нашем городе катастрофически мельчает. Скоро выродится даже стойкая категория умных негодяев (Гранин, Дудин…). Останутся глупые негодяи и жулики. Молодая поросль пьет бормотуху и безумствует».

К концу 70-х годов растаяли последние надежды, за исключением нескольких «заказных» рассказов все рукописи издательствами отвергнуты, и Довлатов принимает радикальное решение. Михаил Веллер в своей книге «Ножик Сергея Довлатова» вполне резонно замечает, что «большое это дело – вовремя уехать в Америку».

На первых порах в Америке тоже не везёт, поэтому Довлатов продолжает изливать всю желчь на окружающих его людей. Вот фраза из ещё одного письма Татьяне Зибуновой: «Люди здесь страшно меняются, Парамонов стал черносотенцем и монархистом». Но более откровенно Довлатов высказывается в письма другу и земляку, также перебравшемуся в Штаты, Игорю Ефимову:

«Седых – просто негодяй. Субботин и Вайнберг – исчадья ада, хуже Козлова с Воскобойниковым. Вообще, говна здесь не меньше, чем в Ленинграде. Что приводит к философским обобщениям. Ваш друг Поповский… Ладно, не буду. Парамонов – рехнулся. Люда тоже. Юз играет амнистированного малолетку, будучи разумным, практичным, обстоятельным, немолодым евреем».

Не стану пояснять, о ком идёт тут речь, замечу лишь, что «Люда» – это Люда Штерн, которая была советчицей, а в некоторых случаях даже ангелом-хранителем Довлатова. Всем этим оскорблениям, которыми он осыпал знакомых журналистов и литераторов в письме, есть очень простое объяснение. Когда нам не везёт, гораздо проще искать причину не в себе, а в окружающей жизни, в тех же приятелях, которые не смогли или не захотели нам помочь, или в других литераторах, которые

Облыжные обвинения и ёрничество весьма характерны для писем Довлатова этого периода. Любопытное наблюдение он сделал и в письме Юлии Губаревой:

«Многие героические диссиденты превратились либо в злобных дураков, как М., либо (как это ни поразительно) в трусов и приживалов из максимовского окружения, либо в резонеров, гримирующихся под Льва Толстого и потешающих Запад своими китайско-сталинскими френчами и революционно-демократическими бородами».

Скорее всего, инициалом «М» Довлатов зашифровал Владимира Максимова – основателя и главного редактора парижского журнала «Континент» он не решался обругать даже в письме своему приятелю, во избежание огорчительных последствий.

В начале 80-х Довлатов участвует в создании газеты «Новый американец». Вроде бы появилась возможность для опубликования своих заметок, но и тут ему не нравится, о чём и сообщает в письме Ефимову:

«Я здесь веду себя хуже и терпимее ко всякой мерзости, чем в партийной газете. Но и стукачей там было пропорционально меньше, и вели они себя не так изощренно. Боря Меттер, например, оказался крупным негодяем. Орлов – ничтожество и мразь, прикрывающийся убедительной маской шизофрении. Он крайне напоминает распространенный вид хулигана, похваляющегося тем, что состоит на учете в психоневралгическом диспансере… Короче, мне все опротивело».

В сборнике рассказов «Наши», вышедшем в 1983 году, достаётся даже Бродскому. Довлатов, вспоминая о своей тётке, которая работала секретарём редакции в издательстве, высказал и собственное отношение к творчеству поэта:

«Тетка редактировала Юрия Германа, Корнилова, Сейфуллину. Даже Алексея Толстого. Среди других в объединение пришел Иосиф Бродский. Тетка не приняла его. О стихах высказалась так: "Бред сумасшедшего!" (Кстати, в поэзии Бродского есть и это)».

А ведь Бродский был чуть ли не главным его благодетелем в Америке, помогая сделать литературную карьеру. Вроде бы Довлатов должен быть по гроб жизни обязан будущему нобелевскому лауреату, и нечего по поводу его стихов язвить. Однако, как выясняется, одно другому не мешает.

Особые отношения связывали Довлатова с Игорем Ефимовым – именно Игорь Маркович, ещё в то время, когда оба жили в Ленинграде, внушил Сергею Донатовичу, что он талантливый писатель. В Америке дружба двух бывших ленинградцев продолжалась. Несколько книг Довлатова появились на прилавках магазинов благодаря Ефимову, который основал маленькое издательство под громким и знакомым каждому питерцу названием «Эрмитаж». В свою очередь, Довлатов размещал бесплатные объявления издательства в газете «Новый американец», основанной опять же выходцами из Ленинграда.

Дружба двух новоявленных американцев длилась семь лет, а закончилась в один момент. Судя по всему, причиной стали какие-то претензии, связанные с денежными делами, либо набиравший ход Довлатов стал относиться с некоторым пренебрежением к старому товарищу. Но год спустя «больной и старый» Довлатов сделал попытку примирения, написав Ефимову краткое письмо, в котором попросил прощения. Ефимов ответил многостраничным посланием, изложив в нём по пунктам все свои претензии, а в заключение дал довольно язвительный совет:

«Олеша прославился повестью "Зависть". У Вас есть все данные, чтобы написать на том же уровне повесть "Раздражение". Сюжет даже неважен. Это может быть просто серия портретов людей, сильно задевших вас в жизни. Но не умелые зарисовки с натуры (в этом-то Вы набили руку), а портреты – в буре тех чувств, которые эти люди в Вас вызвали. Мне кажется, можно взять любой персонаж, проходящий сквозной линией через Ваши писания».

Совет вполне разумный – мне уже не раз приходилось писать о том, что если не хватает вдохновения, его заменит злость. Впрочем, Ефимов предпочёл другое слово – «раздражение». А вот как ответил своему земляку Довлатов:

«Единственное, с чем я могу согласиться – это моя страшная раздражительность и невоздержанность, которые не полностью, но хоть процентов на 50 связаны с насильственной трезвостью, но с этим я согласен, хотя все-таки надеюсь, что между раздражительностью и ненавистью есть большая разница… Справедливо и то, что по натуре я очернитель, как бы я ни старался представить этот порок – творческим занятием, но это – правда».

Признание это немного запоздало. Видимо, к 1989 году Довлатов почувствовал, что наступил творческий тупик – даже то, что написал, ещё бедствуя в Таллине и Ленинграде, всё-всё уже опубликовано. Есть кое-какая популярность, а настоящей славы почему-то нет. Тут самое время покаяться в грехах – авось, Господь наш сжалится и обеспечит требуемую конъюнктуру. Потому и писал Довлатов эти письма старому приятелю.

Иную причину эпистолярных откровений Довлатова сформулировал критик Марк Амусин в 2003 году:

«Довлатов самообнажается, он мазохистски упивается своим позором, непонятно, что ему больше требуется: объясниться и оправдаться, получить прощение и возвращение "человеческих отношений", или еще сильнее расчесать зудящие болячки своей совести, полностью совпасть с литературным амплуа кающегося, сокрушающегося грешника».

Критику виднее – возможно, Довлатов и хотел «совпасть». Хотя, честно говоря, не вижу в этом решающего смысла. Не стал бы объяснять эти покаяния и последствиями жуткого похмелья – к этому времени Довлатов вроде бы уже бросил пагубное увлечение. Но вот что, несомненно, является следствием жуткого подпития, так это фраза, обнаруженная в книге Валерия Попова, приятеля Довлатова по Ленинграду: «Ситуация Довлатова в точности напоминает ситуацию Пушкина в том же Михайловском – долги, конфликт с государством, мечты о побеге». Только, упаси боже, не подумайте, что речь идёт о том времени, когда Довлатов оказался в Штатах. Вовсе нет, просто в 1976 году непризнанный писатель каким-то неведомым мне образом оказался в Пушкинских горах под Псковом. Ещё более непонятно, как в голову мемуаристу пришла абсурдная мысль поставить Довлатова рядом с Пушкиным. Впрочем, такая мизансцена была бы столь же неуместна, будь на месте классика любой другой писатель – в сущности, Сергей Донатович к этому времени был «нулём без палочки», известным разве что немногим ленинградцам.

По поводу неудач Довлатова «сокрушается» и Михаил Веллер, попутно сожалея о собственных невзгодах:

«Он родился на семь лет раньше, мог пройти еще в шестидесятые, было можно и легко – что он делал? Груши и баклуши бил? А мне того просвета не было! Он Довлатов, а я Веллер, он не проходил пятым пунктом как еврей, ему не был уже этим закрыт ход в ленинградские газеты, и никто ему в редакциях не говорил: знаете, в этом номере у нас уже есть Айсберг, Вайсберг и Эйнштейн».

Тут Веллер не совсем прав – по отцу Довлатов был евреем, однако ход ему закрыли по другим причинам. Об этом весьма образно написал Валерий Попов в своей книге о Довлатове: «Если бы жизнь всегда и всюду была такой, как в довлатовских сочинениях, она давно бы захлебнулась алкогольной отрыжкой». О причинах этой своеобразной творческой манеры предельно откровенно сообщил читателям Евгений Рубин, один из сотрудников «Нового американца»:

«Довлатов имел один страшный недостаток, поэтому подозреваю, что он был не жилец. Сережа – запойный. Жуткий алкоголик! Пил не регулярно, но если уж запивал, то исчезал на две недели».

С эти утверждением соглашается и Веллер:

«Он пил как лошадь и нарывался на истории – я тихо сидел дома и занимался своим. Он портил перо херней в газетах, а я писал только своё».

Ну, что касается этого самого «своего», то и оно вполне может оказаться второй, если не третьей свежести, по аналогии с залежалой осетриной. Раскрыл наугад книгу Веллера «Всё о жизни» и вот что обнаружил:

«Что такое смысл жизни? Это вечное несоответствие между тем, что ты есть – и тем, чем ты в идеале хочешь быть».

Логично возникает вопрос: стоит ли вообще жить, если смысл жизни состоит в несоответствии? Ну мог бы Веллер написать хотя бы, что смысл – в преодолении этого несоответствия. Тогда ещё куда ни шло, а так, надо признать, возникает подозрение, что автор был немного не в себе. Возможно, потому, что так и не разобрался в том, как преодолеть несоответствие между желанием журналиста стать писателем и тем, что осуществление такой мечты далеко не всякому писаке окажется по силам.

Этот вывод в какой-то мере применим и к творчеству Довлатова, который в качестве трамплина для осуществления своего желания стать писателем выбрал способ, как правило определяемый словом «диссидентство». Однако не все с этим согласны, о чём и пишет Веллер в книге о Довлатове:

«Сергуня Довлатов, он-то, понимаешь, никаким диссидентом, никаким антисоветчиком не был, – объяснял наш опять же общий приятель Ося Малкиэль, еще не съехавший на социал в Германию, еще макетчик и замответсекра "Молодежки", еще терроризировавший коллег любовной готовностью при малейшем несогласии провести хук правой в печень и прямой левой в челюсть… – И вот теперь он в Штатах, все его книги опубликованы, издает газету "Новый американец", известный американский русский писатель. Но там это… В общем, пишет, никому он там не нужен. Жалко его».

А Веллер чуть позже добавляет и свою толику жалости: «Такую прозу можно писать погонными километрами». Тут чувствуется ещё и сожаление о том, что собственная погонная верста не нашла желанного читателя, заставив автора взяться за вразумление заблудших – тогда и появилась его книга «Всё о жизни».

Всё по тому же поводу грустит Евгений Рубин:

«Сережа – одаренный юморист, неплохой писатель. Однако это не уровень Ильфа и Петрова. Тем более Чехова. Славу-то Довлатову соорудили друзья по Ленинграду, довольно известные писатели – Анатолий Найман, Евгений Рейн, Людмила Штерн… Те же Вайль с Генисом».

Вместо неизвестных мне «известных» писателей, я бы отметил роль Бродского и Карла Проффера, который рискнул опубликовать произведения начинающего автора в «Ардисе». И всё же остаётся не решённым вот какой вопрос: почему всё же у него это получилось? Зачем стали печатать его книги, если даже диссидентом Довлатова не считали, если верить Малкиэлю? Придётся прибегнуть к помощи человека, знающего не понаслышке о тайнах достижения успеха у читателей. Слово писателю Валерию Попову, который по-своему определил вклад Наймана, Рейна и других в успех Довлатова:

«Мнением снобов, представляющих на самом деле лишь тончайшую пленку над глубинами жизни, при этом не намеренных считаться ни с кем и не желающих знать реалии ни жизни, ни литературы, – чаше всего только их мнением и создается литературный авторитет и успех».

Эти слова писателя, потратившего полтора десятка лет на то, чтобы убедить в своём таланте снобов – это дорогого стоит! Впрочем, не исключено, что себя он относит к редким исключениям – то ли успех ещё не полный, то ли как-то получилось обойтись без снобов. Ещё более парадоксально следующее его суждение, о свободе творчества – он словно бы завидует Довлатову, который с переездом за океан избавился от надзора хранителей идейной чистоты литературы. Но прежде приведу отрывок из письма Довлатова своей таллинской любви, Тамаре Зибуновой – письмо написано за несколько лет до отъезда в Штаты:

«Мне стыдно, что я расстался с тобой как уголовник… Конечно, я чудовище. А кто отчитается передо мной? Кто виноват в том, что моя единственная, глубокая, чистая страсть уничтожается всеми лицами, институтами и органами большого государства?»

Действительно, кто? Тут надо бы сначала пояснить, что речь в письме идёт всего лишь о страсти Долматова к литературе, к писательскому творчеству. Честно признаюсь, что эта «глубина» и «чистота» мне непонятны. В те годы была масса возможностей для выбора профессии, однако на пристрастиях Довлатова, видимо, сказались гуманитарные профессии его родителей. Тогда вполне логичной была бы, например, страсть к журналистике или к филологии, но для того, чтобы стать писателем, одного желания оказывается мало – тут нужно почувствовать в себе особый дар художника. Ну и конечно, должен быть немалый жизненный опыт, иначе будет просто не о чём писать. Довлатов вынужден сочинять рассказы о своей службе в армии, в конвойных войсках, да о конфликтах в писательской среде – причина в недостатке более интересных впечатлений. И слава богу, что эти откровения никто из описанных там лиц не воспринимал как донос или клевету – возможно, что-то Довлатов и приврал, однако возможен ли коммерческий успех без вымысла? Во всяком случае, не было ни судебных тяжб, ни публичных обвинений в некорректности – никто не решался упрекать Довлатова при жизни, оставив эту возможность для своих воспоминаний.

Не исключено, что Довлатова литература увлекала как средство достижения быстрого успеха, ну и всего того, что следует из этого – слава, достаток, внимание прекрасных дам. Казалось бы, надо написать один роман – и всё! Но не тут-то было. Если же на родине не получилось, это ничего не значит – получится в Америке. Такой же вывод пытался обосновать в своей книге и Валерий Попов, описывая настроение невозвращенца:

«И лишь покинув Россию, почувствовал: все! Больше не надо приспосабливаться к советскому строю – можно выкинуть это из головы! Пиши что хочешь – и так, как считаешь нужным. Теперь – он почувствовал – можно впервые писать без оглядок, без задней мысли, без глупых надежд кому-то угодить».

«Пиши что хочешь»… А кто это напечатает? Кто будет это покупать? В мире, где властвует коммерция, писать без оглядки на рыночную конъюнктуру – это глупее самых глупых надежд, это просто-напросто самоубийство для писателя. Здесь одно из непременных условий достижения успеха – угадать желание публики и угождать её вкусам, причём не самым возвышенным из них. Набоков написал «Лолиту», Лимонов на всю Европу прокричал про Эдичку, ну а Виктор Ерофеев с Владимиром Сорокиным, по образному определению читателя, прославились как певцы российской порнографии. Даже Дмитрий Быков изрядно поскандалил на потеху публике прежде, чем сумел привлечь к себе её внимание.

Но для Довлатова подобный метод был совершенно неприемлем – способностью устраивать скандалы он обладал в избытке, если верить воспоминаниям его друзей, однако для изложения всего этого на бумаге требовался ещё недюжинный талант художника. Довлатов попытался найти свой жанр, который был бы ему по плечу. Читаем признание в одной из последних бесед всё с тем же Ерофеевым:

«Не думайте, что я кокетничаю, но я не уверен, что считаю себя писателем. Я хотел бы считать себя рассказчиком. Это не одно и то же. Писатель занят серьезными проблемами – он пишет о том, во имя чего живут люди, как должны жить люди. А рассказчик пишет о том, как (!) живут люди».

Вот и на «Радио Свободы» в программе «Взгляд и нечто» Довлатов разглагольствовал «о чем придется» – в полном соответствии с особенностями изобретённого им стиля для общения с публикой.

Иное определение дал этому жанру Владимир Бондаренко – плебейская проза как результат плебейства самого автора:

«Он победил неожиданно для себя, уже после своей смерти, именно поэтому стал популярен. Ни нравоучений, ни поучений, ни умных слов, ни усложненной стилистики. Он бросил свое плебейство в массы, и массы сегодня его уже почти полюбили, а интеллигенты как всегда всему нашли свое умное объяснение».

Стал популярен, потому что умер? Такое случается с одарёнными людьми – достаточно вспомнить о судьбе Ван Гога или Модильяни. Причина этого достаточно банальна: гораздо приятнее расхваливать покойника, чем завидовать живому человеку. Прижизненная слава достаётся только тем, кто обладает деловой хваткой – примером может стать карьера Бродского или успешное многописательство того же Быкова. Кстати, у него есть собственное объяснение обсуждаемого здесь феномена:

«Довлатов в какой-то момент получил славу, явно превышавшую его литературные, да и человеческие заслуги… стал выглядеть борцом, летописцем русской Америки, чуть ли не олицетворением интеллигентности и тонкости, Чеховым нашего времени – хотя там, где многие видели интеллигентность и тонкость, налицо была одна лишь нормальная мелочность, отказ от больших страстей, неспособность прыгнуть выше головы… Литература Довлатова оказалась идеальной литературой среднего вкуса для среднего класса. Так возникла его недолгая, но бурная слава: читатель проголосовал за него карманом».

Как ни странно, слова Дмитрия Быкова не противоречат тому, что написал Владимир Бондаренко. А вот как сам Довлатов описал причины своей популярности всё в том же интервью:

«Это была какая-то невероятная смесь везения и невезения. С одной стороны, казалось бы, полное невезение – меня не печатали. Я не мог зарабатывать литературным трудом. Я стал психом, стал очень пьющим. Меня окружали такие же спившиеся непризнанные гении. С другой стороны, куда бы я ни приносил свои рассказы, я всю свою жизнь слышал только комплименты. Никогда никто не выразил сомнения в моем праве заниматься литературным трудом».

Ничуть не сомневаюсь, что даже в социалистическом отечестве права называть себя писателем никто ни у кого не отнимал, по крайней мере, в послевоенные годы. Тем более не было никаких запретов в обществе равных возможностей, в котором Довлатов оказался, покинув неблагодарную Россию. И всё же если хвалят, но не публикуют, это чревато скверными последствиями. Вот и в окружении Довлатова бытовало мнение, будто его намеренно вытолкнули за границу. А если бы в издательстве сказали, что не получится из него писатель? Впрочем, и сам Довлатов признавал: «ни Льва Толстого, ни Фолкнера из меня не вышло, хотя все, что я пишу, публикуется».

Не вышло Льва Толстого и из ещё одного ленинградца, но это же не причина для обвинений его бог знает в чём! Читаем статью Михаила Золотоносова «Другой Гранин, или случай с либералом», напечатанную в 2010 году:

«Гранин активно участвовал в литпроцессе с конца 1940-х гг., в частности, в бурных событиях в ленинградской писательской организации в первой половине 1960-х гг. (последствия "дела Бродского"), и прошёл путь, который в советский период был путём конформиста, маскировавшегося под автора проблемной прозы, характерными примерами которой является схематичный и глубоко советский роман "Иду на грозу" (1962), а позже – "Картина" (1980)».

Признаюсь, я тоже не в восторге от прозы Даниила Гранина, но справедливости ради замечу, что подобные эпитеты ничего не разъясняют – во всяком случае, термин «глубоко советский» мне ни о чём не говорит. Вот, например, Дмитрий Быков в лекции о Булгакове с точно таким же пренебрежением сообщил, что роман «Мастер и Маргарита» – это «хороший советский роман», что «сущность этого романа идеально соответствует советской власти». Так что писатель Гранин, по-видимому, может гордиться этим комплиментом критика. А впрочем, всё это пустяки – советский или несоветский – поскольку непредвзятый критик руководствуется критериями художественной ценности произведения, если конечно в нём не проповедуются какие-то антигуманные, безнравственные взгляды.

Куда более интересны обвинения Золотоносова, связанные с делом Бродского. Известно, что в 1964 году суд обязал Ленинградское отделение Союза писателей обсудить поведение свидетелей Адмони, Грудининой и Эткинда, выступивших на судебном процессе в защиту опального поэта. Золотоносов приводит в своей книге две цитаты из выступлений Гранина на собрании писательской организации, вот первая из них:

«Политическое лицо Бродского было нам известно. Я знаю, что он представлял собою два года тому назад. Сейчас тоже не убеждён в том, что он стал думать по-другому. Я бы лично сказал, что его с более чистой совестью надо было судить по политической статье, чем за тунеядство. Но это дело не моей компетенции».

А вот отрывок из второй цитаты:

«Стихи Бродского способные, одарённые; есть, конечно, и плохие, негодные стихи, но рядом стоят хорошие, он популярен среди молодёжи; из-за этого всего и сыр-бор-то разгорелся, если бы это был бездарный человек, политическое ничтожество, не ввязывалось бы в это дело столько людей».

Сравнив эти два высказывания, Золотоносов ставит Гранину в вину, что тот лицемерно «поддержал две взаимоисключающие точки зрения». Да нет же никакого противоречия между первым выступлением и вторым! Гранин говорит о том, что с таких талантливых людей, как Бродский, и спрос большой, то есть на антисоветчину «политического ничтожества» партийные и литературные начальники не обратили бы столь пристального внимания. Возможно, всё могло бы обойтись разговором в райотделе милиции, только и всего. В пользу этого предположения свидетельствует и письмо, отправленное в ЦК несколькими членами литературной секции при обкоме ВЛКСМ, в котором есть такая фраза: «Чем художественнее талант идейного противника, тем он опаснее».

Но критику обвинений против Даниила Гранина показалось мало. Попутно обвинив литературоведа Ефима Эткинда, автора книги «Записки незаговорщика», в ложном описании событий полувековой давности, Золотоносов сделал вывод, что в ленинградской писательской организации был «заговор с целью охраны репутации Гранина». Заговор с целью охраны – это потрясает! Впрочем, критик уточняет, что был «заговор молчания». На мой взгляд, всё гораздо проще: писатели понимали, что спорить с властью совершенно бесполезно, и не лезли на рожон, как та отчаянная троица. Конечно, никому и в голову не пришло бы назвать таких писателей героями, однако гораздо отвратительнее их молчания – ничем не аргументированный донос на Даниила Гранина.

Глава 9. Бедный Демьян и неукротимая Мариэтта

Вагон в нашей обыденной жизни с давних пор играет очень важную роль. Тут и метро, тут и трамвай, и пригородные электрички, курьерские и скоростные поезда, а также вагоны монорельсовых дорог и подвесные вагончики фуникулёров. В эпоху, когда авиастроение только зарождалось, железнодорожный вагон был основным средством передвижения на большие расстояния. Ну вот и Троцкому для перемещения по фронтам гражданской войны потребовался вагон, причём именно тот, какой использовал последний из российских самодержцев. Странно, однако ни Дзержинский, ни Ленин на царский вагон не претендовали. Что до писателей, подобная блажь, то есть потребность в персональном средстве передвижения по просторам матушки России им была не свойственна. Разве что Горькому выделили такой вагон, когда в 1928 году он возвращался домой – его провезли от польской границы до Москвы под бурные овации встречающих на вокзалах Минска и Смоленска.

Но вот обнаружился документ, опровергающий сложившееся у меня мнение по поводу принадлежности вагонов. В декабре 1925 года Демьян Бедный пишет Сталину:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! В конце минувшего ноября месяца мне из ЦКК было сообщено, что состоится специальное заседание президиума ЦКК для обсуждения вопроса о протекционных вагонах, а в частности, и о моем вагоне и что мое присутствие на означенном заседании необходимо. Я сообщил, что предпочту, чтобы вопрос о моем вагоне решался без меня. Мне казалось, что вопрос об оставлении в моем распоряжении вагона не может возбудить никаких сомнений, так как целесообразность такой привилегии доказана семилетней практикой».

Как следует из письма, на заседании ЦКК вагон Демьяну Бедному было решено оставить, но «исключительно для деловых поездок по разовым мандатам». Поэт был крайне возмущен ограничением своих прав, о чём и написал дорогому Сталину. Судя по всему, жалоба осталась без ответа.

Подумаешь – всего-то один единственный вагон для Демьяна Бедного. Но дальше – больше! Покопавшись в документах тех времён, нашёл записку Ленина всё по той же теме. Оказывается, ещё в 1921 году Ильич был шокирован сообщением о количестве персональных апартаментов, странствующих вместе со своими владельцами по стране. Вот что он писал своему помощнику Смольянинову:

«Напомнить мне надо насчет "протекционных", личных, вагонов. Говорят, их на сети железных дорог 900!! Верх безобразия! Говорят, дело стоит в СНК. Наведите все справки и скажите мне итог».

Какое количество «протекционных» вагонов сохранилось к концу 20-х годов, историкам осталось неизвестно. Единственное, что можно утверждать – Демьян Бедный старался отблагодарить за оказанную ему милость стихами, фельетонами, поддерживал Сталина во внутрипартийной борьбе. Однако вскоре выяснилось, что преданный партиец доверия не оправдал. ЦК в своём постановлении отметил, что в фельетонах Бедного огульно охаивается всё русское, а пьесу «Как 14-я дивизия в рай шла» Сталин совсем забраковал:

«Пьеса вышла неважная, посредственная, грубоватая, отдает кабацким духом, изобилует трактирными остротами. Если она и имеет воспитательное значение, то, скорее всего, отрицательное».

Немудрено, что после такого отзыва у Бедного отобрали не только вагон, но и кремлёвскую квартиру. А в 1938 году он был исключён из партии с формулировкой «моральное разложение» и, разумеется, лишился официального статуса советского писателя. Есть мнение, что всему виной оказался злополучный дневник – некто Михаил Презент, сотрудник аппарата ЦИК, а позже работник Госиздата, был вхож в кремлёвскую квартиру Бедного и среди прочих записал в дневник кое-какие изречения хозяина дома, в которых тот нелестно, с крестьянской прямотой отзывался о Сталине и о его соратниках. И возникает вопрос: как придворный писатель и поэт, дважды орденоносец мог так неосторожно говорить о благодетеле? Можно было бы предположить, что сболтнул будучи в подпитии. Однако более реальная причина – звёздная болезнь и вседозволенность.

Хотя в те времена за подобные слова многие тысячи невинных пострадали – от маршала до простого обывателя – Демьяна Бедного не тронули. Видимо, Сталин посчитал, что Бедный всё же «свой», хотя и со странными заскоками.

Другим представителем идейных охранителей, не всегда согласующих свои действия с законами диалектической логики, была Мариэтта Шагинян, известная писательница, литературное наследие которой составило более семидесяти книг, не считая множества статей, рецензий и докладов. На первом съезде советских писателей она была избрана членом правления новообразованного союза, а уже через год бывший ответственный работник ЦК Щербаков, назначенный секретарём писательской организации, докладывал председателю Совета Народных Комиссаров Молотову:

«В беседе со мной Шагинян заявила: "Перемрут 9/10 писателей, никто о них не вспомнит, таков их удельный (вес). А я буду сиять в веках. Горького вы устроили так, что он ни в чём не нуждается, Толстой получает 36 тыс. руб. в месяц. Почему я не устроена так же?"»

Тут можно обойтись без комментариев, поскольку всё предельно ясно. В своих воспоминаниях Владислав Ходасевич довольно откровенно писал о характере Мариэтты Шагинян, с которой был когда-то связан романтическими узами:

«В конце 1920 года, уже в Петербурге, однажды мне показали номер тамошней "Правды" с отвратительнейшим доносом на интеллигенцию, которая, чтобы насолить большевикам, "сама себя саботирует" – припрятывает продукты, мыло, голодает и вымирает назло большевикам, а могла бы жить припеваючи. Подпись: Мариэтта Шагинян. Через несколько дней встречаю её. Спрашиваю – как ей не стыдно. Говорю, что пора бы уж вырасти. Она хватается за голову: "Донос? Ах, что я наделала! Это ужасно! Я только что из Ростова, я ничего не знаю, как у вас тут. Я хотела образумить интеллигенцию, для нее же самой. Все мы в долгу перед народом, надо служить народу"».

Ну что поделаешь, и на старуху бывает проруха, а Шагинян была ещё довольно молода. Далее Ходасевич рассказывает о других «подвигах» своей подруги:

«На юге она писала патриотические статьи. Но пришли большевики, и она познакомилась с каким-то добродетельным товарищем Антоновым (кажется, так), эдаким большевистским Робеспьером, неподкупным до последней степени. И конечно – сделалась большевичкой… А когда Гумилева убили, она не постеснялась административным путем выселить его вдову и занять гумилевские комнаты, вселив туда своих родственников… Тоже – с размаху и не подумав».

«Патриотические статьи на юге», видимо, следует понимать как сотрудничество в белогвардейской прессе. Ну что поделаешь, кто из будущих любимцев публики в те времена этим не грешил, по тем или иным причинам оказавшись вдали от взбунтовавшихся Петрограда и Москвы.

А вот и новый словесный закидон писательницы, со слов Владислава Ходасевича:

«Шагинян напечатала недавно в каком-то советском журнале: "Многие из нас, не поняв, что потеряли читателя, вообразили, что потеряли свободу". По поводу этой фразы я слышал немало негодующих слов. Сама по себе она, конечно, отвратительна. Но я вспоминаю автора – и мне хочется улыбнуться. Не без горечи, может быть, – но все-таки улыбнуться. Бедная Мариэтта! Она, несомненно, думает, будто к этой мысли пришла таким-то и таким-то путем, а высказала ее потому-то и потому-то. А я знаю, что "путей" никаких не было, а была и есть обычная путаница в ее голове».

Честно говоря, я тоже не считаю процитированную Ходасевичем фразу Мариэтты Шагинян такой уж отвратительной. Достаточно распространённое явление и в нынешние времена – непризнанный писатель готов винить в своих несчастьях кого угодно, но только не себя. Причиной может быть и то, что будто бы власть ограничила его свободу. В каких-то случаях, может быть, и так, однако талант пробьёт себе дорогу. Это, конечно, если повезёт.

В отличие от многих других, Мариэтте Шагинян всегда везло – даже несмотря на то, что в НКВД поступали сообщения об опрометчивых её высказываниях по поводу некоторых литераторов. Так, по окончании первого съезда советских писателей доносили о том, как она характеризовала доклад Максима Горького:

«Доклад его на съезде неверный, неправильный, отнюдь не марксистский… это всегдашние ошибки Горького. Горький – анархист, разночинец, народник, причем народник-мещанин, не из крестьян, а именно народник из мещан. И в докладе это сказалось. Докладом все недовольны и даже иностранцы».

Могу предположить, что в НКВД особо отметили, что член правления союза писателей Шагинян прислушивается к мнению иностранцев.

Однако вернёмся к докладной записке Щербакова Молотову. Всё началось с жалобы писательницы председателю СНК:

«Тов. Щербаков, который внешне (и может быть, внутренне) всеми средствами как будто помогал нам получить дачи, в этой истории сыграл все же роль не большую, нежели роль чиновника… Я считаю, что Горький окружен паразитами, тунеядцами, дельцами и барами и что, отдавая в руки Горького монополию на советскую литературу, партия не должна забывать грязные промежуточные руки паразитов и Крючковых, во власти которых фактически мы оказываемся. У этих людей есть свои среди писателей, которых они балуют и лелеют, есть и враги, пасынки, которых они исподтишка "сживают со свету"… Лично я в истории с дачами – одна из наиболее пострадавших».

В этом письме упоминается Пётр Крючков, личный секретарь Максима Горького. Однако хотелось бы понять, причём тут Щербаков, откуда взялись все эти дачи и каковы претензии Мариэтты Шагинян. Оказывается, речь в письме идёт о Переделкино, где в 1934 году правительство задумало построить дачный посёлок для своих писателей. Курировал строительство секретарь правления союза советских писателей А.С. Щербаков. Как следует из жалобы, директор Литфонда Хапалов вывез со строительного участка трубы, предназначенные для центрального отопления, в результате чего Шагинян может остаться без горячей воды. При желании, это вполне можно квалифицировать и как донос, однако не станем придираться. Тем более что моё внимание привлёк внезапно возникший в этом письме крик истерзанной души:

«Вячеслав Михайлович! Я погибаю! Пожалуйста, помогите мне. Я никогда не застрелюсь, так как я коммунистка! Но заболеть нервно могу каждую минуту, и сил у меня остается немного».

Анализируя содержание письма, прихожу к выводу, что проблему с трубами так и не сумели вовремя решить. Только этим можно объяснить намерение Шагинян выйти из писательской организации. Всё тот же Щербаков в феврале 1936 года вынужден обратиться к Горькому:

«Считаю необходимым сообщить Вам о следующем: 22 февраля я получил от М. Шагинян заявление о выходе ее из ССП. Так как из заявления трудно было все же понять, какая муха Шагинян укусила, то я поручил тов. Павленко переговорить с ней. Из этого разговора выяснилось, что она – Шагинян – всегда была против Союза писателей, что вступала она в него с колебаниями и что теперь она окончательно убедилась в бесполезности Союза».

Как бы ни так! Шатания и колебания Шагинян тут совершенно ни при чём. Повысили бы зарплату, да провели бы отопление, тогда ни о каком выходе и мысли не могло возникнуть. Ведь сколько говорили, что надо поддерживать талантливых писателей, а на поверку, судя по зарплате, талантливым оказался только Горький.

Впрочем, во время дискуссии о формализме в искусстве, организованной ССП, возникла новая версия поступка Мариэтты Шагинян. Её озвучил муж писательницы, филолог Яков Хачатрянц:

«Вы не можете себе представить, что сделали с Мариэттой Сергеевной. Все тяжелые моменты партия обращалась к ней, беспартийной, и она писала в дискуссионных листках "Правды", она выступала, за семнадцать лет не сделала ни одной ошибки, имеет европейское имя. А когда она, в ужасном состоянии духа (вы знаете – она уже десять дней спит на полу, а сестра двадцать раз покушалась на самоубийство, – она сама в ненормальном состоянии), написала письмо, где много справедливого – поэтому его и не хотят опубликовать, им это невыгодно, – то ее заклевали. Пять часов прорабатывали, сорок человек против нее одной выступили в "Правде" и на собрании. Ставский ее обвиняет в том, что она сделала антисоветский поступок – это же мерзость».

Тут следует пояснить, что сестра писательницы страдала хронической шизофренией, а обвинение со стороны тогдашнего генерального секретаря союза писателей Ставского вызвано было заявлением Шагинян о выходе из ССП.

«Она уже два года как подала в партию, а ей даже никакого ответа не дают на ее заявление. Она мне говорит: "Как я могу уважать парторганизацию Союза Писателей, если они мне даже ничего сказать не могут"… Зачем же бить, как девочку, вплоть до мелочей! Говорят про дачу – она в эту дачу ухлопала своих 30 тысяч и отказалась от нее. А сейчас уже прислали счет из гаража "Правды" за содержание ее машины, чего раньше никогда не делали… Но подумайте, какое хамское отношение к человеку, который столько работал».

Как видим, версию, связанную с дачей, тоже не следует отбрасывать. Тут всё одно к одному: и дача, и сумасшедшая сестра, и счёт из гаража… Не всякому по силам это выдержать, даже известному писателю.

Остаётся добавить, что под давлением товарищей из президиума правления ССП заявление о выходе Шагинян взяла обратно, а свою выходку признала грубой политической ошибкой.

Вновь отличилась Шагинян уже через год, когда принесла в редакцию журнала «Красная Новь» рукопись, посвящённую родословной её кумира Владимира Ильича Ленина-Ульянова. Длительные поиски в архивах позволили ей сделать вывод, что в жилах вождя мирового пролетариата текла калмыцкая кровь. Родственники Ленина, выступившие в качестве рецензентов, против этого не возражали, поэтому сочинение под названием «Билет по истории» было напечатано, а вскоре было издано отдельной книгой.

Если бы Шагинян обнаружила лишь калмыцкую кровь, возможно, это прошло бы незамеченным. Но вот угораздило же написать, что бабка Ленина по материнской линии – немка с примесью шведской крови. Об этом ей сообщила тётка Ильича. Этого партия никак не могла стерпеть – вождь, основатель государства, хотя бы и покойный, просто не имеет права быть каким-то шведом или немцем. Было принято постановление ЦК, в котором книгу Шагинян признали «политически вредной». Досталось и вдове Ленина, Надежде Константиновне, которая «не только не воспрепятствовала появлению романа в свет, но, наоборот, всячески просвещала Шагинян по различным сторонам жизни Ульяновых и тем самым несла полную ответственность за эту книжку». Вдобавок к этому писательницу осудили и коллеги – Фадеев упрекнул её в том, что в книге описана «обычная мещанская семья провинциальной интеллигенции 80-х годов», что, конечно же, недопустимо. В итоге обсуждения на президиуме ССП Шагинян получила выговор, досталось и тем, кто допустил выход в свет этой «вредной» книги. Но больше всех пострадала Надежда Константиновна Крупская, которая после обвинений со стороны ЦК заболела и вскоре умерла.

Увы, и ЦК, и президиум ССП среагировали на публикацию книги Шагинян лишь спустя полгода. К этому времени в газетах нацистской Германии появились издевательские статьи о Ленине, поводом для которых стали обнародованные писательницей сведения о его «полу-калмыцком» происхождении. К счастью для Мариэтты Шагинян, она в своей книге назвала деда Ильича по материнской линии – украинцем. Если бы уже тогда ей удалось докопаться до его корней, ЦК не ограничилось бы только выговором.

Более обширными данными о родословной Ленина обладала его сестра, Ульянова-Елизарова. Ещё в 1932 году она писала Сталину:

«Исследование о происхождении деда показало, что он происходил из бедной еврейской семьи, был, как говорится в документе о его крещении, сыном житомирского мещанина – Мошки Бланка».

Анна Ильинична считала, что обнародование этих сведений поможет в борьбе с антисемитизмом – уважение к памяти Ленина, потомка крещёного еврея, позволит помешать всё более активному распространению враждебного отношения к этой нации. Однако ЦК решил иначе – все сведения об истинной родословной Ленина были засекречены, а документы переданы в Центральный партархив и в Институт марксизма-ленинизма.

Если Ульянова-Ленина обвиняли в том, что он требовал от членов партии писать доносы, то его прадеду приклеили ярлык ябедника и доносчика. Вот свидетельство Владимира Тольца на «Радио Свобода»: «Уж очень много жалоб, доносов и кляуз в самые разные инстанции написал за свою долгую жизнь Мойша Бланк». Увы, в подтверждение своих слов автор ссылается на жалобу, а вовсе не на донос – Бланк, приявший православие, жаловался на притеснение со стороны евреев, сообщал, что они «не читают в синагогах молитв за государя», причём писал о своих обидчиках без указания имён. Писал он и о том, что «надобно силою принудить евреев избрать собственную пользу, как принуждают больного, который не хочет принимать лекарства». Этот мнимый донос на имя Николая I можно поставить в заслугу Мойше Ицковичу – спустя десять лет наконец-то был утверждён текст еврейской молитвы за царя.

Мариэтте Шагинян только в 60-х годах стало известно о еврейских корнях покойного вождя. К этому времени дотошные исследователи раскопали новые данные в архивах. Чем они руководствовались – то ли простым любопытством, то ли желанием доказать, что все беды России случились по вине евреев. На мой взгляд, правильно сделал ЦК, ещё в 30-е годы поставив крест на всей этой истории. Вот и теперь, как ни старалась Шагинян вставить полученные от исследователей данные в новое издание своей книги, названной «Семья Ульяновых», её это запретили.

Новая волна выступлений против Ленина, «разрушителя России», поднялась уже в новые времена, после ликвидации КПСС, когда некому и незачем было это запрещать. Снова пошли разговоры о еврейских и шведских корнях. Одним из обличителей Ленина стал писатель Владимир Солоухин, изложивший свою позицию в книге под названием «При свете дня». Попытку развенчать и скомпрометировать покойного вождя предпринял и Дмитрий Волкогонов в книге «Ленин».

Однако пора возвратиться к Мариэтте Шагинян. В своём четырёхтомнике «Сталин и писатели» Бенедикт Сарнов обвинил писательницу в том, что в 1946-м она выступила с «доносительской речью» на литературоведа Григория Гуковского, который во вступительной статье к первому тому собрания сочинений русского баснописца Ивана Андреевича Крылова якобы проявил низкопоклонство перед Западом. Сарнов посчитал Шагинян косвенно виновной в аресте Гуковского и его гибели в сталинских застенках. Впрочем, литературовед был арестован лишь через три года после выступления Шагинян, да и выступление писательницы я бы не назвал доносом. Вот что было сказано на пленуме ССП о статье Гуковского:

«Это чудовищно! Захватническая война Наполеона отождествляется с революцией. Подвиг всего русского народа, вставшего на защиту родной земли, объявляется походом феодалов против революции. Басни Крылова, такие, как "Волк на псарне", сразу вошедшие в народ, обратившиеся в пословицы, в народные поговорки, объявлены казенной шовинистической агитацией… Вот вам образчик вреднейшего влияния западнической школы в нашей филологии, о которой очень правильно говорил А. Фадеев в своем докладе».

Эмоциональное выступление Шагинян, будь оно сделано в более поздние годы, можно было бы расценить как вполне приемлемое выражение мнения писательницы, выступившей в защиту памяти любимого народом баснописца. Однако в год разгрома редакций журналов «Звезда» и «Ленинград», когда угроза расправы нависла над Ахматовой, Зощенко и Германом, её обличительную речь наверняка взяли на заметку. А после начала кампании против космополитов эта речь могла сыграть свою пагубную роль.

В той же книге Сарнов упрекает Мариэтту Шагинян в том, что она участвовала в травле Гроссмана. Прежде, чем разбираться в этом обвинении, приведу фрагмент выступления Василия Гроссмана на упомянутой выше дискуссии о формализме в 1936 году:

«Идиотские выступления Серебряковой и Корабельникова показали, что вся партийная часть Союза очень слаба. Как они не поинтересовались, что будут говорить эти, с позволения сказать, ораторы? Теперь ведь всем ясно, что Серебрякова и Корабельников не только плохие писатели, но и большие дураки».

При большом желание и это выступление можно было бы назвать доносом. По-видимому, Гроссман в довоенные годы не отличался тихим нравом. Так стоит ли удивляться, что изрядная доля критики впоследствии досталась и ему? А между тем писательница Галина Серебрякова была арестована вслед за мужем, наркомом финансов Григорием Сокольниковым, в том же 1936 году. Ну а Григория Корабельникова, одного из авторов коллективного труда «Канал имени Сталина», судьба всё же пощадила.

Что же до критики Шагинян в адрес Гроссмана, то в статье «Корни ошибок. Заметки писателя», напечатанной в 1953 году в «Известиях», она выражала недовольство тем, как Гроссман описывает комиссаров. Один из них будто бы «изображен в отрыве от своей непосредственной работы руководителя и воспитателя бойцов и командиров». Ни обвинений в антисоветчине, ни упрёков в преклонении перед Западом. Так что признать её участие в травле Гроссмана можно лишь с большой натяжкой.

В том же году она настаивала на восстановлении в союзе писателей Михаила Зощенко, в то время как руководители союза считали, что следует заново принять – понятно, что для Зощенко это было унижением. Ещё через пять лет она поддерживала предложение о высылке Бориса Пастернака из Советского Союза. В общем, прав был Ходасевич, говоря о путанице в голове неукротимой Мариэтты.

Глава 10. Неистовый Всеволод

Глава о Мейерхольде появилась здесь вроде бы сама собой, помимо моего желания. Реформатор сцены, один из основателей современного театра, учениками которого можно считать и Юрия Любимова, и многих других театральных режиссёров – все это, безусловно, признают и отдают должное его таланту. Однако никому не пришло ещё в голову назвать Всеволода Эмильевича писателем. А зря! Такому количеству статей и докладов, не казённо-бездушных, а наполненных яркими эмоциями и глубоким содержанием может позавидовать любой наш литератор. Известно и то, что Мейерхольд чуть ли не заново переписывал некоторые пьесы, прежде чем ставить их на сцене своего театра. Сочинил он и руководство по теории сценических движений. Ну чем, скажите, не писатель? Но есть и ещё один важный аргумент: до сей поры высказываются подозрения, будто он писал доносы на своих коллег. Это ли не повод для тщательного разбирательства?

Режиссёрское дарование Мейерхольда проявилось ещё в начале прошлого века, когда он поставил множество спектаклей на сценах театров Петербурга и Херсона. Приглашение Мейерхольда в Александринку в 1908 году состоялось благодаря директору императорских театров Владимиру Теляковскому:

«Когда Мейерхольд ушел от Комиссаржевской, я набрался храбрости и, на этот раз ни с кем не посоветовавшись, сразу его пригласил. Произошел в театре некоторый переполох. Тут уже не на шутку некоторые из артистов, публики и прессы стали опасаться за устои Александрийского театра».

Надо признать, что опасения были обоснованными – Мейерхольд прежде никогда не работал в крупных театрах с выдающимися актёрами. Теляковский всё же настоял на своём решение, однако первый блин у Мейерхольда вышел комом:

«Первой постановкой Мейерхольда в Александрийском театре была пьеса Кнута Гамсуна "У царских врат", разыгранная 30 сентября 1908 года. Прекрасные декорации были написаны Головиным. Сам Мейерхольд исполнял одну из главных ролей. Состав исполнителей был самый разнообразный, играли премьеры и молодежь. Постановка была встречена печатью, что называется, в ножи. Отзывы были самого малоделикатного свойства. "Петербургская газета" в статье от 1 октября 1908 года писала про самого Мейерхольда: "А настоящее «чучело» ходило по сцене и портило и пьесу, и спектакль…"»

Внешность у Мейерхольда и впрямь была не слишком привлекательная, однако это ещё не повод, чтобы издеваться. Театрального новатора газетчики поругивали и через три года:

«Г. Мейерхольд признал непригодными статистов для изображения воя ветра в "Красном кабачке", и пригласил для этого хор А.А. Архангельского. Воющий хор – такого зрелища, вероятно, не было еще ни в одном театре!.. Чудачества Мейерхольда, сделавшего из Александринского театра какую-то "интермедию", возмущают старых артистов».

А после премьеры спектакля «Живой труп» газеты и вовсе сокрушались: «Чем виноват Толстой, что лучшие актеры Александринского театра не выносят Мейерхольда?»

Не слишком гладко протекала и работа Мейерхольда над оперными постановками на сцене Мариинского театра. Конфликт режиссёра с балетмейстером Михаилом Фокиным привёл к появлению «разоблачительной» заметки:

«За кулисами Александринского театра произвело большое впечатление разоблачение Мейерхольда Фокиным. Говорили, что это уже не первое разоблачение любимчика г. Теляковского. Вспоминали Ф.Ф. Комиссаржевского, фактически доказавшего в своих статьях, что работа, которую приписывает себе Мейерхольд, была его работой. Вспомнили еще интермедию и актера Надеждина, поставившего "Шарф Коломбины" и потом с удивлением узнавшего, что не он ставил, а г. Мейерхольд. Ловкие нынче пошли режиссеры».

Несмотря на критические отзывы российских газет о спектаклях Мейерхольда, у него нашлись поклонники в Европе. В 1913 году режиссёр принял предложение бывшей российской танцовщицы Иды Рубинштейн поставить в Париже, в театре «Chatelet», новую пьесу д`Аннунцио «Pisanello ou l`amour parfumee». Судя по всему, спектакль пользовался успехом. Однако по возвращении в Россию Мейерхольд снова стал участником скандала – только уже не с Фокиным, а с Фёдором Шаляпиным.

Мысль о постановке на сцене Мариинского театра оперы Даргомыжского «Каменный гость» возникла у Шаляпина всё в том же 1913 году. Певец представил на утверждение дирекции план постановки оперы, при этом не только выговорил себе право участия в качестве певца, но и потребовал доверить ему художественное руководство постановкой. В свою очередь, художник театра Головин согласен был работать только с Мейерхольдом, в содружестве с которым он оформил уже несколько спектаклей. Узнав о назначении Мейерхольда постановщиком, Шаляпин категорически отказался работать под его началом и пригрозил, что не будет больше петь в «Борисе Годунове». В итоге дирекция театра вынуждена была снять с репертуара «Каменного гостя».

Как видим, успехи театрального новатора чередовались с относительными неудачами. Но главное его дело было впереди, и предпосылки к этому находим в письме Мейерхольда Антону Павловичу Чехову ещё в 1901 году:

«Я открыто говорю все, что думаю. Ненавижу ложь не с точки зрения общепринятой морали (она сама построена на лжи), а как человек, который стремится к очищению своей собственной личности. Я открыто возмущаюсь полицейским произволом, свидетелем которого был в Петербурге 4-го марта, и не могу спокойно предаваться творчеству, когда кровь кипит и все зовет к борьбе».

Стоит ли удивляться, что через шестнадцать лет автор этого письма с воодушевлением встретил октябрьский переворот. Вскоре Мейерхольд записался в партию большевиков, надел кожаную куртку, фуражку с красной звездой и провозгласил «Театральный Октябрь». Так эти события описывали современники. К первой годовщине революции он поставил знаменитую комическую оперу «Мистерия-буфф» по пьесе Маяковского.

Оказавшись в кресле руководителя театрального совета при Наркомпросе, Мейерхольд намеревался решительно реформировать театр: «Скоро не будет зрителей, все будут актерами, и только тогда мы получим истинное театральное искусство».

Эдуард Багрицкий посвятил реформатору стихи:

Пышноголового Мольера

Сменяет нынче Мейерхольд.

Он ищет новые дороги,

Его движения – грубы…

Дрожи, театр старья, в тревоге:

Тебя он вскинет на дыбы!

Судя по всему, новаторские идеи Мейерхольда не встретили поддержки у театральной общественности, поскольку его пребывание на руководящем посту было весьма непродолжительным. Хотя возможно, дело в том, что он утратил интерес к организационной работе, как только получил в своё распоряжение театр, будущий ГосТиМ – театр имени Мейерхольда. Это была уникальная возможность для воплощения самых смелых, неожиданных идей. Одной из них стал синтез традиционного актёрского искусства с тем, что принято называть биомеханикой. Вот фрагменты из доклада «Актёр будущего и биомеханика», сделанного Мейерхольдом в 1922 году:

«Мы привыкли, чтобы время каждого человека резко делилось: на труд и отдых. Всякий трудящийся стремился затратить наименьшее количество часов на работу, наибольшее – на отдых. Если такое стремление считалось нормальным в условиях капиталистического общества, то оно совершенно непригодно для правильного развития общества социалистического».

Вроде бы театр и режиссура тут совершенно ни при чём, скорее это напоминает доклад ответственного работника из Наркомздрава. А дальше следуют рекомендации, которые словно бы заимствованы из речи представителя отраслевого профсоюза:

«Труд должен сделаться легким, приятным и непрерывным, а искусство должно быть использовано новым классом, как нечто существенно необходимое, помогающее трудовым процессам рабочего, а не только как развлечение: придется изменить не только формы нашего творчества, но и метод… Работа актера в трудовом обществе будет рассматриваться как продукция, необходимая для правильной организации труда всех граждан».

Как называется продукт, создаваемый на сцене, это осталось без ответа. Вряд ли речь шла о совмещении профессий – скажем, актёры между репликами могли печь пирожки, ну а в антракте раздавать их зрителям.

Но вот после столь впечатляющей преамбулы автор переходит к «существу вопроса»:

«Рассматривая работу опытного рабочего, мы отмечаем в его движениях: 1) отсутствие лишних, непроизводительных движений, 2) ритмичность, 3) правильное нахождение центра тяжести своего тела, 4) устойчивость… Процесс работы опытного рабочего всегда напоминает танец, здесь работа становится на грань искусства. Зрелище правильно работающего человека доставляет известное удовольствие. Это всецело относится и к работе актера будущего театра».

Танец – это уже что-то близкое театру. Если только пляски не мешают созданию основной продукции, обещанной новатором. Но вот уже формулируются конкретные требования к актёру:

«Актеру нужно так натренировать свой материал – тело, чтобы оно могло мгновенно исполнять полученные извне (от актера, режиссера) задания… Метод тейлоризации свойствен работе актера точно так же, как и всякой другой работе, где есть стремление достигнуть максимальной продукции… Тейлоризация театра даст возможность в один час сыграть столько, сколько сейчас мы может дать в четыре часа».

Итак, речь здесь идёт всего-навсего о системе упражнений, направленных на развитие физической подготовленности тела актёра к немедленному выполнению данного ему актёрского задания. За основу Мейерхольд взял разработанный американским инженером Тейлором способ интенсификации труда за счёт устранения непроизводительных движений. Эта потогонная система превращала работника в робота, однообразные движения на конвейере истощали его нервную систему. Вряд ли Мейерхольд намеревался довести до такого состояния своих актёров, однако Станиславский видел недостатки этой теории в другом:

«Талантливый режиссёр пытался закрыть собою артистов, которые в его руках являлись простой глиной для лепки красивых групп, мизансцен, с помощью которых он осуществлял свои интересные идеи. Но при отсутствии артистической техники у актёров он смог только демонстрировать свои идеи, принципы, искания, осуществлять же их было нечем, не с кем, и потому интересные замыслы студии превратились в отвлечённую теорию, в научную формулу».

Но бог с ней, с теллоризацией. Гораздо интереснее понять, что это был за человек – Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Илья Эренбург в своей книге «Люди, годы, жизнь» написал:

«Характер у него был трудный: доброта сочеталась с запальчивостью, сложность духовного мира – с фанатизмом. Как некоторые большие люди, с которыми мне привелось столкнуться в жизни, он страдал болезненной подозрительностью, ревновал без оснований, видел часто козни там, где их не было».

В качестве примера можно привести попытку инсценировать фантастический роман Эренбурга «Трест Д. Е. История гибели Европы». Мейерхольд загорелся идеей сделать на этой основе политическую агитку в форме циркового преставления. Естественно, что Эренбурга такая идея ничуть не увлекла и от участия в переделке романа в пьесу он тактично уклонился. Мейерхольд этим отказом от сотрудничества был до крайности взбешён:

«Если бы даже Вы взялись за переделку Вашего романа, Вы сделали бы пьесу так, что она могла бы быть представлена в любом из городов Антанты, но в моём театре, который служит и будет служить делу Революции, нужны пьесы тенденциозные, такие пьесы, которые имеют в виду одну цель: служить делу Революции. Напоминаю: от проведения коммунистических тенденций Вы решительно отказались, указывая на Ваше в отношении социальной революции безверие и на Ваш природный пессимизм».

Отказ Эренбурга можно объяснить ещё и тем, что в процессе сценического воплощения Мейерхольдом пьесы от первоначального замысла её автора немного оставалось. Об этом в своих воспоминаниях написал и Александр Гладков, долгое время работавший рядом с Мейерхольдом:

«Мейерхольд в некоторых случаях решительно предпочитал слабый, но художественно нейтральный драматургический материал, дававший ему возможность "вписать" в эти пьесы режиссерскими средствами свою собственную драматургию».

С такой манерой работы режиссёра имел возможность познакомится и Юрий Герман, в самом начале своей литературной карьеры написавший роман «Вступление». После одобрительного отзыва Горького начинающему литератору предложили написать на этом материале пьесу, и вот что получилось:

«Мою пьесу Мейерхольд выдумал сам. Мне не стыдно в этом сознаться. И ему я не раз говорил о том, что пьеса эта, в сущности, его. Он посмеивался, а однажды спросил не без раздражения: "Ты что хочешь? Чтобы на афише было написано: "Мейерхольд и Герман"? Или: "Герман и Мейерхольд"? Ты меня, старика, материально поддержать хочешь?"… Спектакль "Вступление" состоялся. Мою пьесу очень ругали, Мейерхольда – справедливо – хвалили. Мне было горько, но не слишком…»

В Москве этот спектакль действительно хвалили, а в Ленинграде отнеслись к нему более чем сдержанно. Недоброжелатели назвали эту постановку «черновиком спектакля».

Противоречивы были мнения общественности и после того, как на сцене театра Мейерхольда был показан спектакль по пьесе Николая Эрдмана «Мандат». Содержание пьесы рассмотрим в одной из следующих глав, а здесь приведу отзывы современников. Режиссёр и театровед Василий Сахновский так описывал своё впечатление от просмотра этого спектакля:

«Этот спектакль – страшная картина русской действительности. Должно содрогнуться сердце, должны пролиться слезы, нужно сидеть, разинув рот… Так страшна и так смешна та Россия, которую показал Мейерхольд».

Если судить по этой краткой рецензии, можно подумать, что Эрдман написал эпопею о тогдашней России. На самом деле это всего лишь зарисовка о нравах обывателей, но сделана она была талантливо.

Иное мнение, вполне соответствующее скрытому смыслу этой сатирической комедии, высказал Юрий Елагин в книге «Всеволод Мейерхольд. Темный гений», изданной в 1955 году в Нью-Йорке:

«После конца спектакля Мейерхольд, Эрдман и Райх стояли на сцене, взявшись за руки и кланялись публике, а из бушевавшего зала неслось: "Прочь Сталина! Долой бюрократию! Долой сталинских ставленников!"»

Пожалуй, эти реплики следует отнести на счёт необузданной фантазии автора книги, однако не приходится сомневаться, что впечатление было именно такое. По крайней мере, у преданных поклонников мастерства Эрдмана и Мейерхольда. К числу поклонников Мейерхольда вплоть до своей кончины в 1924 году принадлежал и его бывший покровитель Владимир Теляковский, о чём писали тогдашние газеты:

«Мейерхольд, который чрезвычайно ценил Теляковского, привез ему прошлой весной постоянное место на спектакли своего театра в Консерватории. Теляковский по нескольку раз ходил смотреть "Землю дыбом", "Рогоносца", "Лес" и "Даешь Европу!", спектакль, который ему особенно понравился и о котором он говорил с увлечением».

Надо признать, что существование театра Мейерхольда было бы невозможным без поддержки Троцкого и Луначарского. Рассчитывая на покровительство власти, Мейерхольд даже сформировал при театре художественно-политический совет из партийно-правительственной верхушки во главе с тем же Троцким. «Первому красноармейцу» он посвятил и свой спектакль с весьма впечатляющим названием «Земля дыбом», но здесь причина была чисто утилитарная – Троцкий помог оформить постановку, выделив военную амуницию, полевые телефоны, мотоцикл и даже прожектора.

А вот дифирамбы другому благодетелю:

«История человечества знала блестящие эпохи расцвета искусств и гордилась именами их деятелей. Сегодня приветствуем вестника величайшего Возрождения, носителя неисчерпаемой эрудиции, непревзойденного оратора, неутомимого работника над развитием марксистской теории искусства, самоотверженного пионера в области создания революционной драматургии, отзывчивого человека, Перикла советских Афин – Анатолия Васильевича Луначарского».

Насколько Мейерхольд был искренним в этих откровениях, не берусь судить. Тут надо бы иметь в виду и его актёрское прошлое, и всем известный принцип, когда цель оправдывает средства. В данном случае этим средством была безудержная лесть.

Несмотря на поддержку влиятельных людей, далеко не всем было по нраву подобное искусство. Знаменитый актёр Александр Южин-Сумбатов, приверженный идеям традиционного театра, был в ужасе от вывертов, которые он наблюдал в ГосТиМе:

«Я прошу совершенно освободить русского актера, его трудовую личность, как кузнецов, как пахарей, как кого угодно. Освободить от всех опек мундирных, чтобы ни в коем случае в наши дела не вмешивались блестящие пуговицы или эти пошлые кожанки».

Этот протест против «нового искусства» был адресован в 1920 году непосредственно наркому просвещения Луначарскому, но как нетрудно догадаться, не имел должного эффекта. Нарком считал своей обязанностью поддержать идею «Театрального Октября», провозглашенного Всеволодом Мейерхольдом.

В начале 1924 года намечалось празднование полувекового юбилея театрального новатора. Накануне этого торжества Луначарский получил письмо руководителя Управления государственными академическими театрами Елены Малиновской:

«Сейчас настал момент, когда я считаю гражданским и коммунистическим долгом выступить в роли обвинителя против гр. Мейерхольда. Предстоит сверхпомпезное чествование советским органом (Московским Советом) в течение 3-х дней, чего не было ни с одним из наших крупнейших юбиляров – народных артистов. Очевидно, такая честь выпала на его долю как на "вождя театральной революции". На запрос юбилейной комиссии, какое участие приму я в чествовании, я, конечно, ответила отказом. Единогласно высказались против участия весь Художественный Совет Большого театра, Художественный театр и его студии».

Обращение к Луначарскому вполне оправдано, поскольку он, в отличие от Троцкого, хотя и продолжал поддерживать Мейерхольда, но был уже не в восторге от всей этой «левизны» в искусстве. То ли к его мнению не очень-то прислушивались, то ли он не решался противоречить Троцкому, но ситуация, по мнению многих театральных деятелей, грозила катастрофой. Поэтому и появились в письме Малиновской строки, посвящённые спектаклю «Земля дыбом» и её автору:

«Мне представляется гр. Мейерхольд психически ненормальным существом, проделывающим кошмарные опыты… Весь его "труд" посвящён "первому красноармейцу Д. Троцкому". И вот что получилось: Армия – стадо баранов. Крестьяне – трусы, рабы. Вожди – чеховские нытики, сознающиеся в том, что они не знают, что делать, упускающие все моменты, пассивно ожидающие смерти, убегающие после восстания… Комсомол – жалок и смешон… Мозги у всех должны стать дыбом после этой постановки, но, если я нормальна, я утверждаю, что впечатление одно: вот Ваши лозунги, а вот что Вы собой представляете на деле и поэтому "Земля дыбом" не агитационная пьеса, как нам внушают гипнотизёры, а ультроконтрреволюционная».

Понятное дело, что этого спектакля я не видел, но может быть, и впрямь была права Елена Малиновская? А если ещё припомнить и восторги Юрия Елагина по поводу «Мандата», то вырисовывается нечто прямо противоположное тому, о чём Мейерхольд громогласно заявлял с трибуны. Возможно, большевистскую революцию Мейерхольд воспринял как театральное представление, как клоунаду, балаган, поэтому надел кожанку и нацепил на фуражку красную звезду. В самом деле, с какой стати сын пензенского винозаводчика вдруг воспылал любовью к большевикам, проникся идеями марксизма-ленинизма? Стоит обратить внимание и вот на что: если Мейерхольд пытался ставить не сатиру, а что-нибудь действительно патриотическое, у него ничего не получалось. Пожалуй, единственное исключение – спектакль «Последний решительный» по пьесе Всеволода Вишневского. Кстати, аналогичная ситуация и с Булгаковым. Даже Эрдман, если и писал что-то в духе «времени великих свершений», то ограничивался диалогами для художественных фильмов.

Понимание того, что Мейерхольд вовсе не советский режиссёр, возникло и у Билль-Белоцерковского. Приветствуя в 1928 году деловую поездку Мейерхольда за границу, он заявлял, что «рабочий класс ничего от этой поездки не потеряет». Здесь имелась в виду и перспектива невозвращения Мейерхольда в СССР. Однако Билль-Белоцерковский не понимал главного: Сталин с помощью деятелей искусства пытался создать на Западе образ цивилизованной державы. Поэтому, в частности, выпускал за границу Илью Эренбурга и Бориса Пильняка. Поэтому и защищал до поры до времени талантливого режиссёра от нападок:

«Мейерхольд как деятель театра, несмотря на некоторые отрицательные моменты, выверты, неожиданные и вредные скачки от живой жизни в сторону "классического" прошлого, несомненно связан с нашей советской общественностью и, конечно, не может быть причислен к разряду "чужих"».

Понятно, что причисление талантливых художников к «чужим» означало бы не только снижение интереса к социалистической державе за границей, но и доказывало бы, что люди творческие, то есть настоящая интеллигенция, не поддерживают происходящих в России перемен. В первые годы после окончания гражданской войны большевики всеми силами пытались привлечь интеллигенцию на свою сторону. Пришлось Сталину наставлять на путь истинный и наиболее оголтелых деятелей из Российской ассоциации пролетарских писателей:

«Не странно ли, что, ругая Б.-Белоцерковского "классовым врагом" и защищая от него Мейерхольда и Чехова, "На Литпосту" не нашел в своем арсенале ни одного слова критики ни против Мейерхольда (он нуждается в критике!), ни, особенно, против Чехова? Разве можно так строить фронт? Разве можно так размещать силы на фронте? Разве можно так воевать с "классовым врагом" в художественной литературе?»

Однако по мере того, как власть убеждалась в неэффективности сотрудничества с попутчиками, критика становилась всё злее, всё напористее. Особенно преуспели в этом деятели из РАПП и Главреперткома. В своих воспоминаниях Илья Эренбург приводил отрывок из письма Мейерхольда в 1930 году:

«Театр может погибнуть. Враги не дремлют. Много есть в Москве людей, для которых театр Мейерхольда бельмо на глазу. Ох, долго и скучно об этом рассказывать!»

Тучи стали сгущаться в 1936 году, когда уже не было рядом с Мейерхольдом ни Троцкого, ни Луначарского. Заведующий отделом культурно-просветительной работы в МК ВКП(б) Вениамин Фурер, друг Исаака Бабеля, во время своего выступления на многодневной дискуссии работников московских театров потребовал от Мейерхольда «решить, что более важно для него: восторженные ли взвизгивания его поклонников или суровая большевистская критика»:

«Было бы нелепо отрицать роль Мейерхольда в развитии советского театра, хотя и надо более осторожно определять её, чем роль "вождя театрального Октября", но никто никогда не пойдет на канонизацию того, что делает Мейерхольд».

Эти слова можно расценить как предупреждение. А в конце следующего года последовал новый удар по театру Мейерхольда. «Правда» поместила статью председателя Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР Платона Керженцева «Чужой театр»:

«В те дни, когда наши театры показывают десятки новых советских произведений, отражающих нашу эпоху, образ Ленина, этапы революционной борьбы, когда тысячные аудитории горячо приветствуют актеров, режиссеров, композиторов и драматургов, сумевших отразить в своем творчестве величайшие проблемы социализма, борьбу с врагами народа – театр им. Мейерхольда оказался полным политическим банкротом… Разве нужен такой театр советскому искусству и советским зрителям?»

В январе 1938 года, через несколько дней после статьи в «Правде», Комитет по делам искусств при Совнаркоме СССР принял постановление о ликвидации ГосТИМа. В этом постановлении были следующие строки:

«Театр им. Мейерхольда окончательно скатился на чуждые советскому искусству позиции и стал чуждым для советского зрителя… Театр им. Мейерхольда в течение всего своего существования не мог освободиться от чуждых советскому искусству, насквозь буржуазных, формалистических позиций… оказался полным банкротом в постановке пьес советской драматургии… К 20-летию Октябрьской революции театр им. Мейерхольда не только не подготовил ни одной постановки, но сделал политически враждебную попытку поставить пьесу Габриловича "Одна жизнь", антисоветски извращающую известное художественное произведение Н. Островского "Как закалялась сталь"».

Что тут можно возразить? Если партия признала театр «чуждым для советского зрителя», если даже артисты московских театров поддержали решение о ликвидации ГосТиМа, поздно кого-то переубеждать. Последние два года Мейерхольд только и делал, что пытался оправдаться, объясняя свои взгляды на искусство. Вот и на собрании театральных работников Москвы в марте 1936 года приходилось защищаться от упрёков в мейерхольдовщине, которую, по утверждению оппонентов, Всеволод Эмильевич «должен искать в себе, а не в других»:

«Меня приглашают меньше говорить о других и больше о себе. На это я могу ответить: "Мое актерское и режиссерское тело так изранено шпагами критиков, что уж нет, кажется, ни одного живого места"… Охлопков сообщает: "Есть художники, которые под предлогом, что у них нет современных, наших, советских пьес, бегут от действительности". Это, конечно, намек на меня. Беря классические пьесы, я только тем и занимаюсь, что приближаю их к современному зрителю. Я так расставляю действующие силы этих пьес, что они становятся действующими в классовой борьбе. Я определяю их назначение в структуре спектакля с этой классовой направленностью. Где же тут бегство от действительности?»

Вряд ли политическая риторика, упоминание о классовой борьбе могли кого-то убедить в искренности заявлений Мейерхольда. Обвинения следовали одно за другим: уход от реальных проблем общества, увлечение формализмом…

Через год на собрании театральных работников Москвы Мейерхольд снова попытался объяснить свою позицию. Теперь он уже не ссылался на классовую борьбу, а попытался привлечь в союзники покойного вождя пролетариата:

«Ленин в беседе с Кларой Цеткин сказал: "Важно также не то, что дает искусство нескольким сотням, даже нескольким тысячам общего количества населения, исчисляемого миллионами. Искусство принадлежит народу. Оно должно уходить своими глубочайшими корнями в самую толщу широких трудящихся масс. Оно должно быть понятно этим массам и любимо ими". Пафос высоких требований к нашему искусству, как к ясному, простому искусству, видим мы в статьях Центрального органа нашей партии. И мы знаем, что эти статьи вызваны таким же отношением к искусству, каково оно было у Ленина. Самое главное в искусстве – простота. Но у каждого художника свое представление о простоте. В поисках простоты художник не должен терять особенностей своего лица».

В этих словах присутствует явное лукавство. С одной стороны, Мейерхольд признаёт, что искусство должно быть понятно народу, а с другой – заявляет о субъективном представлении о простоте у каждого художника. Но где гарантия, что народ поймёт этого художника?

А вслед за весьма сомнительным, размытым определением простоты следуют противоречивые оправдания права художника на эксперимент:

«В здоровом экспериментаторстве надо различать больное и то, что должно быть отброшено. А бывает и так: необходимо то, что должно быть отброшено».

Нет, такими аргументами никого не удастся переубедить. А дальше больше – большевистская фразеология и ссылка на стахановское движение как на последний аргумент в этом безнадёжном споре:

«Если мы вчитаемся повнимательнее в громадное количество статей, появляющихся в Центральном органе партии… то мы увидим, что во всех них есть… призыв к самому пролетариату быть зорким и бдительным в отношении тех произведений искусства, которые ему подаются. Ведь, в сущности говоря, товарищи, могли ли эти статьи появиться до стахановского движения? Никогда… Когда Стаханов, который сыгнорировал установленные учеными нормы, который перехлестнул эти нормы, дал установку на новые, на свои нормы… В области искусства сам пролетариат хочет нарушить все нормы, которые установлены нами, деятелями искусства».

Мейерхольд и в этих словах не убедителен. Сравнение художественного творчества с работой в угольном забое абсурдно, поскольку результат труда шахтёра налицо, а как в перспективе повлияет на зрителей очередной спектакль в ГосТиМе – это совсем не очевидно. Нельзя судить только по овациям преданных поклонников.

Последняя попытка оправдаться была предпринята в ноябре 1938 года на заседании режиссёрской секции Всероссийского театрального общества. После того, как не помогла ссылка на Стаханова, Мейерхольд уже не говорит о праве художника на новаторство, на собственное представление о простоте:

«Вы знаете, как наша партия поставила сейчас вопрос об интеллигенции, – ведь это в первую очередь относится к нам. Мы и являемся той интеллигенцией, которая должна по зову нашей партии влиять на тех людей, с которыми мы встречаемся… И такой главный вопрос, как вопрос освоения марксизма-ленинизма, изучения истории ВКП (б). Режиссеры должны этим овладеть, потому что в их мировоззрении на каждом шагу, в каждом миллиметре работы на сцене, везде это должно сквозить».

Думаю, что после столь неуклюжей попытки Мейерхольда доказать свою лояльность власти всем присутствующим стало ясно, что дни театра сочтены. А через несколько месяцев после закрытия театра настала очередь самого Всеволода Эмильевича.

Существует множество версий причин закрытия театра и ареста Мейерхольда. К примеру, Леонид Утесов объяснял это так:

«Сталин не любил знаменитых людей, которые своей славой не были обязаны ему. Только из рук Сталина слава должна была приходить к человеку».

Ещё более странная версия гласит, что всему виной оказался спектакль «Дама с камелиями». Будто бы Сталин находился в зале и понял «подтекст спектакля, стремление к свободной от идеологии, красивой, обеспеченной человеческой жизни». Однако Сталин никогда не посещал театра Мейерхольда, поскольку там не было правительственной ложи.

Более убедительно предположение, что судьба Мейерхольда была решена после неудачной инсценировки романа Николая Островского «Как закалялась сталь». Борис Голубовский делился своими впечатлениями от просмотра:

«Я видел у Мейерхольда "Как закалялась сталь", тогда роман в инсценировке Евгения Иосифовича Габриловича назывался "Одна жизнь"…. Я бы сказал так: это был Николай Островский, распятый на кресте. Была там такая сцена: Павка в цеху борется с вредителем. Тот швыряет Корчагина на приводной ремень, включает ток. Ремень начинает подниматься, и вот Корчагин, распятый, возносится над сценой…»

Спектакль готовился к двадцатилетию Октября и задумывался как высокая трагедия. Однако уже после второго просмотра спектакль был запрещён, а вслед за тем появилась та самая статья «Чужой театр», которая предшествовала решению о закрытии театра.

В книге Соломона Волкова «Свидетельство», написанной от лица Дмитрия Шостаковича, есть слова, дополняющие эту версию:

«Прямо перед тем, как Театр Мейерхольда был закрыт, на его спектакле побывал Каганович. Он был очень влиятелен: от его мнения зависело будущее как театра, так и самого Мейерхольда. Как и можно было ожидать, спектакль Кагановичу не понравился».

Видимо, Сталин послал Кагановича разобраться, после чего и была решена судьба театра. Но почему вождю этого показалось мало – зачем понадобился арест?

Режиссёр театра Мейерхольда Леонид Варпаховский считал, что во всём виноваты два письма Сталину, написанные женой Мейерхольда, Зинаидой Райх, втайне от своего мужа. Первое было написано весной 1937 года – это весьма сбивчивое изложение претензий к вождю и выражение надежды на то, что Сталин защитит Мейерхольда от нападок. Однако Варпаховский утверждал, что было ещё одно письмо, написанное примерно за месяц до ареста. И будто бы оно было оскорбительным для Сталина. Копия письма была изъята сотрудниками НКВД при обыске квартиры Мейерхольда, однако нет доказательств, что оно было отправлено.

Ещё одну версию изложил ближайший сотрудник Мейерхольда и его биограф Александр Гладков в своих воспоминаниях о событиях 1936 года:

«На спектакль "Дама с камелиями" трижды, почти подряд, приезжал один высокопоставленный товарищ из числа ближайших личных сотрудников Сталина. Однажды он зашел к З.Н. Райх или как-то передал ей (сейчас я уже не помню), что он очень сожалеет, что в помещении на улице Горького, 5, где тогда помещался ГосТИМ, нет правительственной ложи и поэтому Сталин не может приехать на спектакль, а то, он уверен, спектакль несомненно понравился бы ему, а это имело бы большие последствия для театра и самого Мейерхольда. Он добавил, что не исключена возможность специального приема Мейерхольда Сталиным, с тем, чтобы В. Э. высказал ему свои пожелания».

По словам Гладкова, Мейерхольд не смог самостоятельно принять решение и обратился за советом к друзьям. Гладков и Зинаида Райх предлагали согласиться на встречу, а вот Борис Пастернак категорически возражал:

«Он советовал не искать встречи со Сталиным, потому что ничего хорошего из этого все равно получиться не может. Он рассказал о печальном опыте своего телефонного разговора со Сталиным после ареста поэта О. Э. Мандельштама, когда Сталин, не дослушав его, повесил трубку. Он пылко доказывал В. Э., что недостойно его, Мейерхольда, являться к Сталину просителем, а в ином положении он сейчас быть не может, что такие люди, как Сталин и Мейерхольд, должны или говорить на равных, или совсем не встречаться… Когда, через много лет, я напомнил Б. Л. об этом разговоре, он застонал, как от внезапного приступа зубной боли, и стал обвинять себя в наивности и прекраснодушии».

Сама по себе встреча не могла Мейерхольду повредить, если бы он искренне признался в заблуждениях и убедил вождя в своей лояльности. Способен ли был Мейерхольд на это? Судя по текстам его выступлений на совещаниях работников театра, в оправдание своей позиции он произносил немало слов, однако его аргументы не могли убедить ни коллег, ни тем более вождя. Так что прав был Пастернак – встреча со Сталиным не помогла бы Мейерхольду. Однако и отказ от неё не мог ему повредить, поскольку официального приглашения к Сталину всё же не было.

Весьма несерьёзную, надуманную версию изложил на совещании в Союзе писателей в 1956 году Александр Фадеев:

«Я хорошо проинформирован и хорошо знаю, как произошло закрытие театров Мейерхольда и Таирова. Театр Мейерхольда был закрыт потому, что на него было два показания, что сам Мейерхольд является французским шпионом».

Столь же абсурдно и утверждение дочери Мейерхольда. По словам одного из учеников Мейерхольда, Сергея Паршина, Ирина Всеволодовна в аресте отца винила его недоброжелателей из театральной среды:

«Она как-то назвала имя человека, который написал донос. Это выдающийся артист Москвин».

О чём мог сообщить «органам» выдающийся артист, историкам осталось неизвестно. Не исключено, что Мейерхольд, а вслед за ним и дочь, испытывали неприязнь к Ивану Москвину – ещё в 1898 году при постановке спектакля «Царь Фёдор Иоаннович» Немирович отдал роль Шуйского Ивану Москвину, хотя она обещана была Мейерхольду. Вполне возможно, что Москвин своим исполнением этой роли загубил Мейерхольду актёрскую карьеру.

Если отвлечься от конкретных обстоятельств, то одна из причин трагической судьбы Всеволода Мейерхольда заключена была в его характере. Вот мнение режиссёра Михаила Левитина:

«Мейерхольд в своей жизни так много играл со всеми – и всех переигрывал. Возможно, уверившись в себе, он решил поиграть и со смертью?».

Похоже, что излишняя самоуверенность, вера в своё интеллектуальное превосходство над другими людьми помешали ему вовремя почувствовать, что заигрался.

Оказавшись в тюрьме НКВД, Мейерхольд понял, что жизнь устроена не так, как он воспринимал её, глядя на игру актёров своего театра. В жалобе на имя прокурора и в письме Молотову он описал жуткие пытки, которым подвергался после ареста. Трудно понять, зачем такие методы воздействия применялись к больному старику. Не та это фигура, чтобы выбивать из неё показания. Одно дело командарм или ответственный партийный работник, обвиняемый в подготовке к свержению советской власти, а тут какой-то театральный режиссёр. Проще всего предположить, что следователи перестарались. Неужели так трудно было убедить арестанта в том, что он японский шпион? Вот и Тухачевский признал существование заговора уже на следующий день после того, как оказался на Лубянке.

Видимо, Мейерхольд поначалу упирался, ну а затем стал оговаривать всех подряд. В этом списке были не только те, на кого следователи указали арестанту. Приведу лишь некоторые, наиболее известные фамилии: Юрий Олеша, Михаил Ромм, Борис Пастернак, Николай Эрдман, Илья Эренбург, Алексей Дикий, Дмитрий Шостакович, Сергей Эйзенштейн, Константин Федин, Лидия Сейфуллина… Цвет советского искусства, и многих из них Мейерхольд назвал заговорщиками, членами террористической троцкистской организации.

Тут не совсем понятно вот что. Если целью следователей было раскрытие заговора среди театральной общественности, то почему полученные признания так и не вошли в обвинительное заключение? Скорее всего, в НКВД накапливали обличительные материалы на тот случай, если придёт команда «сверху» арестовать того или иного человека из списка Мейерхольда.

Можно предположить, что по совету или под давлением следователей оговаривая своих коллег, Мейерхольд пытался купить себе свободу. Ну а когда понял, что всё равно будет осуждён, отказался от прежних показаний и стал писать жалобы в высшие инстанции. Отчасти этим можно объяснить суровый приговор: оставлять в живых такого «жалобщика» не стоило – потом хлопот не оберёшься.

Но главная причина, как мне кажется, в другом. Сталин наконец-то понял, что Мейерхольд – это закоренелый враг. Враг, который водил его за нос, маскировался, прикрываясь большевистской фразеологией. А вождь обмана не прощал. После жестокого разочарования в Тухачевском любое сомнение в человеке он толковал однозначно, отдавая приказ о его аресте.

Что касается обвинения Мейерхольда в шпионаже, тут всё предельно просто. Своих симпатий к Троцкому вплоть до его опалы Мейерхольд не скрывал. Если бы его обвинили лишь в «троцкизме», мог возникнуть вопрос, почему великий вождь позволял руководить театром, расположенным в нескольких сотнях метров от Кремля, стороннику врага советской власти? А вот если Мейерхольд работал на иностранную разведку, тогда всё без вопросов. На то он и шпион, чтобы уметь скрывать своё настоящее лицо. Ну а суровый приговор подводил жирную черту под сомнениями и делал излишними неудобные вопросы.

Конечно, оговор под нажимом следователя никому не придёт в голову назвать доносом. Мейерхольд был не последним, кто вынужден был оговаривать себя и других. И всё же есть свидетельства того, что он писал доносы ещё в ту пору, когда находился на свободе. Леонид Варпаховский, режиссёр, работавший в театре Мейерхольда, как-то в разговоре признал: после ареста первое, что показал следователь, был донос, написанный Мейерхольдом. О том же рассказывала дочь Варпаховского в интервью с Дмитрием Быковым – речь о конфликте её отца с Мейерхольдом:

«Анна Варпаховская: Он даже написал донос на отца в органы НКВД.

Дмитрий Быков: В это верю с трудом.

Анна Варпаховская: Он существует. Отец на него наткнулся, вернувшись с Колымы. В 60-е годы он нашёл это письмо. Это был запрос НКВД по поводу папы. Он там пишет, что Варпаховский – это элемент крайне нежелательный в системе нашей, что к нему нужно относиться с большой осторожностью».

На самом деле запрос пришёл из военкомата. Мейерхольда попросили дать на Леонида Варпаховского «подробную политическую характеристику с указанием в ней социально-политических, производственных и личных качеств». Вполне логично предположить, что истинные авторы этой просьбы сидели на Лубянке, однако формально они тут ни при чём. Видимо, было опасение, что в ответе на запрос из НКВД Мейерхольд будет осторожен, ну а в какой-то там военкомат напишет всё, что думает, не сдерживая своих эмоций. Так и получилось, в чём можно убедиться из отрывков письма, которое Мейерхольд направил в Краснопресненский военкомат:

«Варпаховский мыслил себе организовать научно-исследовательскую лабораторию не столько в интересах театральной культуры Союза, сколько в интересах личных: собирая материал, присутствуя на репетициях, добывая материал из стенограмм выступлений Мастера – Варпаховский замышлял выпускать большое количество рукописей, которые можно было бы печатать за соответствующий гонорар и в ВТО и в ГИХЛ’е. Эта тенденция Варпаховского была своевременно вскрыта и за его работами было организовано наблюдение».

Здесь ещё нет никакого компромата, но обращает на себя внимание почти профессиональный подход, который выразился в том, что организовали наблюдение.

«В отношении расходования средств, ассигнованных Наркомпросом на научноисследовательскую лабораторию Варпаховским была допущена небрежность. Заказывали аппараты без предварительного представления проектов и моделей и без предварительного утверждения смет. Действия Варпаховскиго заставили художественного руководителя написать ему письмо, копия которого представляется при этом».

А тут уже присутствует намёк на некоторые злоупотребления. Но дальше – больше:

«Потом он пытается улизнуть от новых своих обязательств: он пытается, засекретив свое обращение, вырвать у Наркомпроса разрешение на организацию Лаборатории вне ГОСТИМ’а (без контроля со стороны партийцев, следовательно?). Это вынудило Директора Лаборатории поставить вопрос перед Варпаховским о его карьеризме и его антисоветских методах работы».

«Антисоветские методы» – это уже кое-что. Наверное, так подумали в НКВД. И наконец, самое главное в характеристике – выводы:

«Какие бы не выставлял Варпаховский доводы в своё оправдание – Директор Лаборатории (Вс. Мейерхольд) и Директор ГОСТИМ’а (он же) глубоко убежден в том, что в лице Варпаховского мы имеем тип чуждый нам, с которым надо быть весьма и весьма осторожным».

Помимо Мейерхольда, письмо подписали парторг театра и председатель местного комитета профсоюза. Это было в ноябре 1935 года, а через два месяца Варпаховского арестовали. На первый раз суд ограничился ссылкой в Алма-Ату, потом последовал ещё один арест, однако тут Мейерхольд был уже «не при делах».

Видимо, объяснение этому «доносу» следует искать в характере Мейерхольда. Об этом пишет в своих воспоминаниях Александр Гладков:

«Самой странной для меня чертой в Мейерхольде была его подозрительность, временами казавшаяся маниакальной. Он постоянно видел вокруг себя готовящиеся подвохи, заговоры, предательство, интриги, преувеличивал сплоченность и организованность своих действительных врагов, выдумывал мнимых врагов и парировал в своем воображении их им же сочиненные козни».

Эта характеристика относится к 1930-м годам, однако бдительность Мейерхольд проявлял гораздо раньше. Вот фрагмент из письма руководителя ТЕО В.Э. Мейерхольда, направленного осенью 1920 года начальнику Главполитвод, главного политуправления на водном транспорте:

«Вследствие того, что в среде служащих ТЕО есть явно саботажнический элемент и лица, мало симпатизирующие проведению коммунистической идеологии в вверенном мне учреждении, я ходатайствую о временном прикомандировании к ТЕО восьми человек политработников из числа красных моряков в мое распоряжение».

Какие политработники из братишек-моряков – это для меня загадка. Скорее уж, одним своим видом они должны были навести страх на машинисток и письмоводителей ТЕО.

Известна ещё одна странная история, связанная с Мейерхольдом. Поздней весной 1919 года он отправился в Крым. Единственная причина поездки якобы заключалась в том, что у него обострился туберкулёз плеча, и вот по рекомендации врачей следовало подлечиться в санатории Красного Креста на территории Крымской советской республики. Но дело в том, что эта республика фактически просуществовала немногим более полутора месяцев, и трудно поверить, что Мейерхольд предпринял длительное и рискованное путешествие через воюющую страну только для того, чтобы подлечить плечо. В середине мая он ещё в Москве, выбивает в Наркомпросе средства для петроградских театров. Вероятно, там он и получил разрешение на поездку в Крым. Затем добирается до Ялты, а уже в июне, вроде бы спасаясь от белых, захвативших Крымский полуостров, Мейерхольд на рыбачьей лодке переправляется в Новороссийск. Надо учесть, что к этому времени Мейерхольд уже успел поставить «Мистерию-буфф» и имел репутацию убеждённого большевика.

Однако в этой истории всё ещё много неясного. Скажем, в программе Ивана Толстого на «Радио Свобода» события излагаются несколько иначе:

«Спасаясь от голода и разрухи, летом 1919 года Мейерхольд выписал себе командировку по делам ТЕО и уехал в Крым с женой и тремя дочерьми, а затем перебрался под Новороссийск, бывший тогда административным центром Белого движения и местопребыванием штаба Добровольческой Армии. Творческая интеллигенция, искавшая убежища от большевиков на Юге, отнеслась к красному Мейерхольду недоброжелательно».

Есть несколько уточнённая версия, согласно которой старшая дочь Мейерхольда еще в 1914 году перебралась в Новороссийск, позже звала родителей и остальных сестер к себе на сытные харчи. Когда в столице стало совсем голодно, Мейерхольд отправил жену и двух младших дочерей в Новороссийск, однако вскоре его заняли деникинцы. К своей семье Мейерхольд будто бы и намеревался пробраться через Крым. Дальнейшее описано в воспоминаниях Александра Гладкова:

«Аресту Мейерхольда в Новороссийске тоже предшествовала травля его столичной интеллигенцией, скопившейся на юге, будущими эмигрантами. Собственно, с их-то стороны и последовал донос на В. Э., который привел его в тюрьму».

К счастью, белые не решились расстрелять известного в прошлом актёра и режиссёра, а вскоре в город вошли красные.

Примерно в это же время в Новороссийске оказался и Булгаков. Если бы не заболел тифом, возможно, сел бы на корабль и прямиком отправился в Турцию – оттуда недалеко и до Европы. А что если у Мейерхольда появилось аналогичное желание? Но это вряд ли, поскольку с клеймом пособника большевиков он не рискнул бы совершить вояж в Париж и выйти на театральные подмостки. Скорее всего, поездка в Новороссийск стала бегством от голода, ну а ставить пьесы можно и в провинциальном театре. А впрочем, кто знает – возможно, оказавшись в Париже, Мейерхольд сумел бы доказать, что вся его революционная деятельность была всего лишь клоунадой.

Глава 11. Коваленков против Мандельштама

Весной 1951 года поэт-песенник Александр Коваленков написал покаянное письмо вождю:

«Дорогой товарищ Сталин! В статье "Неудачная опера", опубликованной в газете "Правда" от 19 апреля сего года, подвергается справедливой, всесторонне-обоснованной критике либретто оперы "От всего сердца". Являясь одним из авторов этого либретто и сознавая всю свою ответственность за плохие результаты недостаточно серьезной работы над созданием литературного текста оперы, я посылаю Вам, товарищ Сталин, это письмо и книгу стихов "Лирика"».

Далее автор письма попытался оправдаться, ссылаясь на то, что газета «Правда» приписала ему авторство чужих стихов, наряду с теми, в которых Коваленков искренне раскаивается – это не считая либретто всё для той же оперы. А тут ещё одна накладка – стихотворение «Слово о Великом Человеке», написанное ко дню семидесятилетия Сталина, было опубликовано через полгода после юбилея. Однако Коваленков ясно дал понять, что тут исключительно вина издательства.

Как ни странно, арестовали провинившегося поэта лишь через два года, на следующий день после смерти Сталина – видимо, карательные органы с опозданием сработали. Сразу после ареста поползли слухи о том, что поэт был агентом иностранных разведок. К подобным обвинениям уже привыкли, но возвращение Коваленкова домой всего-то через месяц – это было что-то совершенно нереальное.

Однако речь тут не о стихах Коваленкова и не о доносе на него, автор которого остался неизвестен. Вот какие строки посвятил ему поэт и переводчик Владимир Туркин:

Отходил по земле Коваленков,

Отгорел одиноким огнем.

Не осталось о нем киноленты,

Мемуаров не пишут о нем.

Человек бескорыстного долга, –

И не знаю я, как для кого, –

Для меня будет памятным долго

Иронический голос его.

Он носил в себе тайну – обиду,

Но с подчеркнуто гордой судьбой

Никому этой тайны не выдал,

А пронес до могилы с собой.

Так в чём же заключалась эта тайна? Возможно, ответ найдём в воспоминаниях выпускника Литинститута, израильского писателя Давида Маркиша:

«Жизнь Коваленкова сложилась удивительным образом: на склоне лет он пришел к выводу, что муравьи прилетели к нам с другой планеты, что они – истинные носители разума и знаний; он и книгу об этом написал. Партийные идеологи были неприятно удивлены аполитичностью взглядов известного литератора: на территории СССР даже птицам небесным должно было быть ясно, что единственным носителем разума и мирового прогресса является советский человек, а никакой не муравей. И обстоятельные разъяснения Коваленкова воспринимались слушателями недоверчиво, а то и с опаской. Дискуссия затягивалась, каждая из двух сторон стояла на своем; компромисс, действительно, тут был невозможен. Закончилось всё этот так, как и должно было закончиться: Коваленков умер, совершенно уверенный в своей правоте».

Не сомневался Коваленков и в том, что пишет очень хорошие стихи, однако и тут его ждало разочарование. В 1932 году стихотворный сборник под названием «Зелёный берег» был отдан на рецензию Осипу Мандельштаму. И вот какой отзыв маститый поэт написал в издательство:

«Несомненное лирическое дарование Коваленкова глохнет от засилия литературщины, то есть "условно-молодежного" лирического жанра. Поэт очень плохо слышит себя самого, но зато буквально оглушен ученической газетно-журнальной лирикой. Любопытно, что его нельзя назвать ни учеником Пастернака, ни Гумилева, ни Асеева, ни даже Багрицкого: он ученик их безответственных оборотней, тех профессиональных путаников и поставщиков неопределенной, подлаживающейся, уродливой сдельщины».

Несмотря на имеющиеся в стихах Коваленкова «начатки подлинной молодой советской лирики», Мандельштам предложил категорически отвергнуть этот сборник, дать автору «хорошего консультанта» и перенести издание на год вперёд.

Даже для начинающего поэта предложение приставить к нему консультанта было непереносимым унижением. Будь он физиком или математиком, не посмел бы отказаться, однако стихи возникают в глубине души! Так можно ли позволять кому-то в ней копаться? Понятно, что Коваленков затаил обиду.

Ответа ждать пришлось довольно долго. Уже скончался в лагерном пересыльном пункте Осип Мандельштам, уже закончилась война, и только в 1957 году в журнале «Знамя» появилась статья Коваленкова под названием «Письмо старому другу». Вот фрагмент из этой статьи:

«Мне довелось неоднократно встречаться с Мандельштамом. Он рецензировал мою первую книгу. Запомнились не только его желчные вздохи о невозможности реставрировать на буржуазный лад принципы античного искусства: "Греки сбондили Елену по волнам, ну, а мне соленой пеной по губам…" – но и попытки найти контакт с современностью, эстетизировать то, что для нас было самой жизнью, а для него – объектом для самонаблюдения…»

Здесь, по большому счёту, ничего особенного – любой литератор имеет право высказаться о творчестве покойного поэта, даже может дать политическую оценку его произведениям. Однако, по мнению вдовы Мандельштама, некоторые фразы в статье можно было квалифицировать как призыв к избиению поэта. Вот что написал Александр Коваленков:

«Мандельштам был одним из крупнейших представителей этого направления. Предметность, отточенность его стихов была соблазнительным противодействием абстрактному пафосу, которым грешили многие поэты тех лет. Но за каждой строкой этого оказавшего настолько заметное влияние на литературные течения начала тридцатых годов поэта, что даже появился термин "мандельштамп", стоял призрак буржуазной цивилизации Запада. Сергей Есенин однажды даже пытался бить Мандельштама. И было за что. Ведь это он написал…»

Далее была приведена слегка искажённая цитата из стихотворения Мандельштама, написанного в 1931 году и посвящённого ностальгическим воспоминаниям о старом Петербурге, о Париже, об Испании. Отношение Коваленкова к этим стихам понятно: как можно было не упомянуть в них, хотя бы мимоходом, советскую власть и руководящую роль КПСС?

Вдова Мандельштама была возмущена содержанием статьи. Это был трудный год для Надежды Яковлевны – пришлось решать квартирные дела. Речь шла о новом жилье, где бы она могла спокойно жить вместе с Анной Ахматовой, со своей подругой, причём поэтесса не должна была потерять свою квартиру в Ленинграде. В дело были вовлечены и Союз писателей, и даже Совмин РСФСР. Так что статья, унижающая достоинство Осипа Мандельштама, была совсем некстати. Пришлось написать жалобу в Союз писателей СССР:

«Некий Коваленков в № 7 журнала "Знамя" позволил себе непристойный выпад против покойного О. Мандельштама. Коваленков пишет: "Есенин пытался даже бить Мандельштама – и было за что". Далее Коваленков приводит искаженную цитату из стихотворения О. Мандельштама, написанного в 1931 г., считая, что этим он разоблачает буржуазный характер поэзии Мандельштама и тем самым обосновывает свой призыв к кулачной расправе. Этот призыв достаточно характеризует автора статьи, судя по статье, оскорбленного лет тридцать назад отрицательной рецензией Мандельштама на его книгу».

Как видим, месть Коваленкова достигла цели. Оказывается, отомстить можно и покойнику. Вряд ли он перевернётся от этого в гробу, однако важно заявить городу и миру, что поэт поэту обиды не прощает. Надежда Яковлевна была так расстроена журнальной статьёй, что потребовала снять с должности ответственного редактора этого издания, который «пропагандирует насилие и хулиганство как методы литературной борьбы», и в дополнение к этому предложила обсудить вопрос об исключении Коваленкова из Союза писателей. В опровержение злостной клеветы было заявлено:

«Прибавлю, что за всю мою жизнь с Мандельштамом (с 1921 по 1938 г.) никаких столкновений между Мандельштамом и Есениным не было, тем более что Мандельштам не посещал кабаков, где литературные споры могут принимать формы, рекомендуемые журналом "Знамя"».

Судя по всему, это конфликт замяли. К счастью, времена были уже не те, чтобы наказывать всего лишь за искажение цитаты. Что же касается попытки Есенина отметелить Мандельштама, то в этой истории стоит разобраться.

Кое-что поможет прояснить отрывок из книги Станислава Куняева «Сергей Есенин»:

«К Мандельштаму он относился, как к человеку чуждой литературной группы, и свое превосходство над ним всякий раз спешил продемонстрировать при немногочисленных личных встречах. Он мог, увидев Мандельштама за столиком какого-либо литературного кафе, подойти к нему и со спокойной ухмылкой произнести:

– А вы, Осип Эмильевич, пишете пла-а-а-хие стихи!

В другой раз, проходя мимо, мог издевательски бросить через плечо:

– Вы плохой поэт! Вы плохо владеете формой! У вас глагольные рифмы!

И прежде чем покрасневший от гнева Мандельштам успевал что-либо ответить, Есенин уже исчезал. Он любил подобным образом задирать поэтов, но делал это, поистине "резвяся и играя", не придавая в иных случаях своим репликам серьезного значения. В другой раз мог сказать: "Если судить по большому счету – чьи стихи действительно прекрасны, так это стихи Мандельштама. А то… То было как бы в сшибке поэтических школ…"»

Конечно, дружбой это не назовёшь, но и вражды на самом деле не было, то есть вряд ли у Есенина могла появиться серьёзная причина, что мутузить Мандельштама. Скорее уж разгневанный есенинской насмешкой Осип мог отомстить Сергею.

Но вот ещё один факт, опровергающий клевету Коваленкова на Мандельштама. Прочитав статью Коваленкова в журнале, Надежда Мандельштам писала Анне Ахматовой:

«Отношения были странные, но дружественные. Осмеркину Есенин говорил, что он "этого жида любит"; встретили мы его чуть ли не накануне самоубийства, он звал в трактир, и Ося долго каялся, что не пошел…»

По-видимому, Мандельштам и впрямь не любил ходить по кабакам, ограничиваясь посещением более приличных заведений вроде литературно-артистического кабаре «Бродячая собака». Однако следует признать, что это вовсе не исключает возможности пьяной ссоры. Ни что человеческое не чуждо было молодым поэтам. В автобиографическом очерке «Люди и положения» Борис Пастернак так вспоминал о своих взаимоотношениях с коллегами по перу в годы, предшествовавшие первой мировой войне:

«Хотя с Маяковским мы были на "вы", а с Есениным на "ты", мои встречи с последним были еще реже. Их можно пересчитать по пальцам, и они всегда кончались неистовствами. То, обливаясь слезами, мы клялись друг другу в верности, то завязывали драки до крови, и нас силою разнимали и растаскивали посторонние».

Станислав Куняев в своей книге пишет, что Есенин стихов Пастернака «на дух не выносил». Поэтому разговор на повышенных тонах нередко завершался дракой: «Пикировка закончилась рукопашной схваткой, и драка эта между поэтами была отнюдь не последней, причем Пастернак в подобных ситуациях был далек от «джентльменства», подчас атакуя Есенина в компании трех-четырех человек». О том же вспоминала и дочь главного редактора журнала «Красная новь» Александра Константиновича Воронского:

«Знаю историю о том, как Есенин и Пастернак подрались в кабинете у А. К. в редакции «Красной нови». А. К. бросился их разнимать, что было, вероятно, не очень эффективно, так как роста А. К. был небольшого, ниже среднего».

Рассказ о ещё более странной истории приписывают поэту Всеволоду Рождественскому. Будто бы он видел, как Пастернак и ещё двое, один их которых был Осип Мандельштам, избивали Есенина. Случилось это незадолго до самоубийства поэта. Верится с трудом, однако эта история не противоречит признаниям Бориса Пастернака. Если и впрямь Осип Эмильевич избивал Есенина, то будет вполне логичным допустить, что и Есенин мог хотя бы попытаться ударить Мандельштама – об этом и писал Коваленков в той статье, которая вызвала возмущение вдовы знаменитого поэта.

Что ж, остаётся подвести итог противостоянию Коваленкова и Мандельштама. Отвергнув ничем не обоснованную гипотезу о разумных муравьях, вынужден признать, что в своей статье о Мандельштаме Коваленков оказался недалёк от истины.

Глава 12. Соль в супе

В конце сороковых годов, когда в СССР началась борьба с космополитизмом, в Союзе писателей состоялось «обсуждение литературной деятельности "беспартийного" писателя Ильи Григорьевича Эренбурга». Выступавшие клеймили позором автора романа «Буря», в котором «он похоронил не только основного героя… но лишил жизни всех русских людей – положительных героев». Кое-кто требовал исключения писателя из СП. Особенно яростно и непримиримо выступил Михаил Шолохов:

«Эренбург – еврей! По духу ему чужд русский народ, ему абсолютно безразличны его чаяния и надежды. Он не любит и никогда не любил Россию. Тлетворный, погрязший в блевотине Запад ему ближе. Я считаю, что Эренбурга неоправданно хвалят за публицистику военных лет. Сорняки и лопухи в прямом смысле этого слова не нужны боевой, советской литературе».

В отличие от оппонентов, Эренбург в своём ответном слове был удивительно спокоен:

«Вы только что с беззастенчивой резкостью, на которую способны злые и очень завистливые люди, осудили на смерть не только мой роман "Буря", но сделали попытку смешать с золой все мое творчество… Позвольте мне привести несколько читательских отзывов. Я говорю о них не для того, чтобы вымолить у вас прощение, а для того, чтобы научить вас не кидать в человеческие лица комья грязи».

Далее Эренбург цитирует несколько писем читателей, которые выражают благодарность за хорошую книгу, а в заключение он озвучил ещё одно послание:

«Дорогой Илья Григорьевич! Только что прочитал Вашу чудесную "Бурю". Спасибо Вам за нее. С уважением И. Сталин».

Нетрудно предугадать, как собравшихся на «линчевание» отреагировали на последние слова, сказанные Эренбургом. Но тут надо бы пояснить, что ещё до описанных событий, после того, как на публикацию его произведений был наложен запрет, Илья Эренбург пишет Сталину:

«Дорогой Иосиф Виссарионович, исключительные обстоятельства принуждают меня обратиться к Вам. С февраля месяца все газеты и журналы оказались для меня закрытыми… Никакого объяснения мне не дали. Таким образом, я лишен возможности вести ту работу, которую вел, не могу бороться против американского империализма, не могу служить Родине… В учебных заведениях… объявляют на лекциях студентам, что я больше не существую как писатель… Только острота положения и невозможность найти выход заставляют меня беспокоить Вас, прошу мне это простить. С глубоким уважением, Илья Эренбург».

Ответом на эту мольбу о помощи и явилась записка Сталина, с помощью которой Эренбург заткнул рот своим хулителям. А через год ставший уже дважды лауреатом Сталинской премии писатель обращается к вождю с новой просьбой – позволить ему выехать на пару месяцев в Европу для сбора материала к продолжению той самой «Бури». В письме есть интересная приписка: «Я не могу закончить это письмо, не высказав Вам того, о чем мы все сейчас думаем: не пожелав Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, здоровья и счастья». Не знаю, съездил ли Эренбург в Европу, но продолжение «Бури» написал – это был роман «Девятый вал».

С таким защитником Эренбургу были не страшны никакие кляузы, наветы и доносы. Что удивительно, благосклонность всемогущего вождя он заслужил всего через несколько лет после того, как покинул «Совдепию», так и не признав власть большевиков. Вот как писатель-эмигрант Василий Яновский, знавший Эренбурга по Парижу 20-30-х годов, описывал его деятельность в те годы: «В продолжение десятилетия обманывал и соблазнял французских интеллектуалов, рассказывая им про сталинский рай, хотя сам валялся в истерике, когда его вызывали на очередную побывку в Москву».

Надо бы разобраться в том, как сам Эренбург объяснял довольно странные повороты в своём мировоззрении, какое обоснование дал своей идеологической позиции, как представлял себе роль еврейского писателя в мировой культуре. Сначала обратимся к эссе «Портрет еврея» – его автор Борис Парамонов хорошо известен слушателям «Радио Свобода»:

«Есть гениальные философы, но люди понимающие давно уже догадались, что философия есть род художественной игры, что строится она не на поиске истины, а на создании мифа. Означает ли сказанное, что евреи – художники по преимуществу, или, что то же самое, гении, что еврейский народ гениален в своей массе? Думаю, что никто не решится сказать такое, тут не нужна философия, достаточно статистики. Однако какой-то соблазн в этой теме существует, и не зря Эренбург в «Ложке дегтя» пытался отождествить литературу с еврейством как таковым».

Весьма насыщенный мыслями текст, как всегда у Парамонова. Что ж, почитаем «Ложку дёгтя», написанную девяносто лет назад. Здесь Эренбург, как это ни удивительно, сравнивает евреев с солью в супе:

«Без соли человеку и дня не прожить, но соль едка, ее скопление – солончаки, где нет ни птицы, ни былинки, где мыслимы только умелая эксплуатация или угрюмая смерть. Я не хочу сейчас говорить о солончаках – я хочу говорить о соли, о щепотке соли в супе».

Сразу возникает опасение: если суп пересолить, то для еды он станет совершенно непригодным. С другой стороны, несолёный суп сможет съесть только не совсем здоровый человек, страдающий повышенным артериальным давлением – да и то не всякий согласится на подобную диету. Как ни стараюсь, не пойму, с какого бодуна пришло Эренбургу в голову подобное сравнение. Неужто авторы «Войны и мира», «Анны Карениной», «Братьев Карамазовых», «Идиота», «Вишнёвого сада», «Тихого Дона» и «Мастера и Маргариты» только прикидывались русскими, нахально обманывая публику? Возможно, и Цветаева – это литературный псевдоним? И вообще, при чём тут поваренная соль? Какая соль понадобилась Достоевскому, чтобы создать свои творения? Чем Платонов подсаливал свои великолепные рассказы? Может быть, Швондера из повести «Собачье сердце» нужно идентифицировать как соль? Впрочем, без него и впрямь было бы немного пресновато. Однако «закатный» роман Булгакова вряд ли пострадал бы, если изъять оттуда Литовского и Берлиоза, заодно убрав с Патриарших «убийственный» трамвай. А уж Платонову такие персонажи даже и не снились.

И всё же, на что Илья Григорьевич нам намекал? Хотел предупредить, чтобы не дай бог не пересолили? Об Эренбурге многие уже забыли, а Достоевского и Булгакова во всём мире помнят до сих пор. Но почему? Может быть, причина в том, что кругом одни антисемиты?

Судя по всему, Ленин и Троцкий в большевистской революции делали ставку не только на пролетариев, но и на евреев. И в этом есть своя логика – пролетариату нечего терять, а тем, кого унизили введением черты оседлости, позарез нужна была свобода. Однако ставка на национализм чревата неприятными последствиями. Реакцией на успехи евреев в борьбе за место под солнцем стали отчасти и репрессии 37-го года, и гонения на космополитов через несколько лет после окончания второй мировой войны, когда пострадали многие писатели и литературоведы. Попытки избавиться от конкурентов в литературе предпринимались и гораздо позже – с этой целью в 1958 году был создан Союз писателей РСФСР. Вот как формулировал задачи нового союза Леонид Соболев на ужине для особо приближённых, цитирую по книге советского эмигранта Леонида Финкельштейна (печатался под псевдонимом Владимиров) «Россия без прикрас и умолчаний»:

«Вы меня поймите прaвильно, товaрищи, я не aнтисемит, у меня мaссa друзей евреев, я зa то, чтобы евреи трудились во всех облaстях нaшей жизни нaряду с другими нaциями, но в литерaтуре, в великой русской литерaтуре, им делaть нечего».

Сразу оговорюсь, что всему написанному в книге Финкельштейна не стоит верить – эмоции и предубеждение не позволили автору судить более или менее объективно о том, что происходило в стране до его отъезда за границу. Вот и обвинения в адрес Льва Никулина, как мы уже убедились, основаны на слухах: «он оклеветaл и убил рукaми стaлинских пaлaчей не кого-нибудь, a крупнейшего писaтеля XX векa Исaaкa Бaбеля». Что же касается фразы, приписываемой Леониду Соболеву – такие высказывания приходится слышать до сих пор, касаются ли они литературы или же политики.

Досталось от Леонида Финкельштейна и Ивану Шевцову, автору скандального романа «Тля». А суть дела в том, что, по мнению Финкельштейна, «один из сaмых зловонных критиков-клеветников, критиков-доносителей времен Стaлинa» Дмитрий Еремин в одной из своих статей «возжелaл покaзaть, что Синявский двуличен: публиковaл зa грaницей обличительные произведения, a в своей стрaне, выступaя кaк литерaтурный критик, ополчaлся нa тех, кто "чернил советское общество"»:

«Еремин взял выдержку из громовой стaтьи Синявского в "Новом мире", где А. Синявский, действительно, нaпaдaет нa писaтеля Шевцовa зa искaженную кaртину современного русского обществa. Но дело-то в том, что Синявский в этой зaмечaтельной смелой стaтье подверг рaзгрому подлый и aнтисемитский ромaн Шевцовa "Тля", где aвтор утверждaл, что евреи "пролезли" нa руководящие роли в советской литерaтуре и искусстве. Против тaкого гнусного искaжения действительной кaртины и выступил Андрей Синявский, честь ему и слaвa. А Еремин, не нaзвaв стaтьи, вырезaл из нее кусочек, рaссчитывaя, что дурaк-читaтель не узнaет откудa это и поверит в двуличие Синявского».

Любопытства ради, встав в позу дурака, прочитал статью Синявского «Памфлет или пасквиль?» и вот что обнаружил:

«Автор настолько увлёкся и сгустил краски, что – по всей вероятности невольно, сам того не желая, – выступил в роли очернителя нашей жизни и культуры. Уголовные типы, дельцы, прохвосты составляют в романе «Тля» мощную организацию, этакую всесильную мафию, гласно или негласно управляющую эстетической жизнью страны».

Самое интересное, что в статье нет ни единого слова о евреях. Синявский обвиняет Шевцова только в том, что он выступает против новаторских течений в литературе и искусстве, что своим романом он «проповедует невежество под видом реализма и смешивает с грязью художественную общественность». Как видим, кое в чём оказался прав Ерёмин – Синявский и в самом деле «ополчался» на очернителей. Однако Финкельштейн видит смысл статьи Синявского лишь в том, что он встал на защиту оклеветанных евреев.

Известно, что Шевцов не любил евреев и видел в них главную причину многих несчастий, обрушившихся на страну. Однако, если на минуту отвлечься от «национального вопроса», надо признать: он не был очень уж далёк от понимания того, что творилось в среде художественной интеллигенции и в несколько иных формах продолжается сейчас.

Однако вернёмся к «Ложке дёгтя» или к «соли в супе» – это как кому понравится. В цитированной мною статье Борис Парамонов утверждает: «нельзя говорить, что всякий еврей гениален, но в каждом гении есть что-то еврейское». Далее Парамонов ссылается на мнение Артура Кёстлера – британского писателя и журналиста, в молодости состоявшего в сионистской организации, а позже в коммунистической партии Германии. Так вот, Кёстлер ставит евреев перед альтернативой – либо полная ассимиляция, либо возвращение в Израиль. Но мнению Парамонова, всё куда сложнее:

«Еврей в диаспоре – загадка и тайна человечества. Если угодно, в истории есть только одна тайна, и эта тайна – еврей».

В обоснование своего тезиса он привлекает отрывок из письма Генрика Ибсена, известного норвежского драматурга:

«Взять, с другой стороны, иудейский народ, аристократов человечества. Благодаря чему он сохранил свою индивидуальность, свою поэзию, вопреки всякому насилию? Благодаря тому, что ему не приходилось возиться с государственностью. Оставайся он в Палестине, он давно бы погиб под тяжестью своего государственного строя, как и все другие народы».

Если принять за основу эту мысль Ибсена, приходим к следующему объяснению талантов иудейского народа: предприимчивость евреев, их стремление к творчеству не были ограничены сознанием того, что они обязаны соблюдать законы государства и неписаные нравственные нормы, что они должны, прежде всего, заботиться о своей стране. «Своей страны», как таковой, долгое время у евреев не было, а когда появилась, многих это не устроило, поскольку жизнь в такой стране сдерживала их творческий порыв.

Однако вернёмся к «Ложке дёгтя» и попытке Эренбурга отождествить литературу и «еврейство». В 1951 году, на излёте борьбы с космополитами в литературе о статье Эренбурга все уже забыли. Видимо, поэтому была предпринята нелепая попытка поставить знак неравенства между «еврейством» и литературой. Тогда на страницах «Комсомольской правды» и «Литературной газеты» развернулась дискуссия о псевдонимах. Прозаик Михаил Бубеннов, автор повести «Белая берёза» и лауреат Сталинской премии выступил с инициативой запретить писателям и журналистам использование псевдонимов:

«Почему мы ставим вопрос о том, нужны ли сейчас литературные псевдонимы? Не только потому, что эта литературная традиция, как и многие подобные ей, отжила свой век. В советских условиях она иногда наносит нам даже серьезный вред. Нередко за псевдонимами прячутся люди, которые антиобщественно смотрят на литературное дело и не хотят, чтобы народ знал их подлинные имена. Не секрет, что псевдонимами очень охотно пользовались космополиты в литературе».

Смысл предложения Бубеннова был предельно ясен – еврейская фамилия автора могла снизить интерес читателей к его произведениям в пользу творений «чисто» русских авторов. Эта идея вызвала возражения Константина Симонова, однако ответ его был довольно неуклюжим и малоубедительным, поскольку писатель не решился назвать вещи своими именами. Этим воспользовался Михаил Шолохов, поддержавший своего тёзку Бубеннова:

«С неоправданной резкостью обвиняя Бубеннова в бесцеремонности, крикливости, зазнайстве, развязности, нелепости и прочем, Симонов не видит всех этих качеств в своей собственной заметке, а качества эти прут у него из каждой строки и достаточно дурно пахнут… Окололитературные деляги и "жучки", легко меняющие в год по пять псевдонимов и с такой же поразительной легкостью, в случае неудачи, меняющие профессию литератора на профессию скорняка или часовых дел мастера, – наносят литературе огромный вред, развращая нашу здоровую молодежь, широким потоком вливающуюся в русло могучей советской литературы».

Как следует из воспоминаний Симонова, дискуссию прекратил сам Сталин, заявив, что не допустит проявлений антисемитизма в отношении писателей. Чудны дела твои! То ли Сталин в эти годы сильно сдал, то ли инициатором антиеврейских выступлений в период борьбы с космополитизмом был вовсе не он, а другие, вполне респектабельные люди, которые в тиши своих кабинетов строчили кляузы и доносы на евреев, пытаясь избавиться от успешных конкурентов. В те времена не удалось, ну а теперь о честной конкуренции, увы, даже не приходится мечтать. В отличие, например, от цивилизованной Европы у нас всё определяет «раскрученное» имя автора, а не достоинства его произведений.

Глава 13. Эрдман и всякая шваль

Жил-был поэт. С детского возраста писал стихи, в юности примыкал к имажинистам, сочинял тексты для артистических кабаре. По словам Юрия Любимова, даже Есенин признавал его талант: «Что я, вот Коля – это поэт». И вдруг этот Коля Эрдман написал сатирическую пьесу – всем известный «Мандат», постановка которого на сцене театра Мейерхольда имела успех просто оглушительный. О чём же эта пьеса?

До сих пор в статьях литературоведов можно встретить такие характеристики первой пьесы Эрдмана: «в целом "Мандат" был произведением советской сатиры, насыщенным веселым смехом победителей, перекликающимся с антимещанскими комедиями Владимира Маяковского». Или, например, такое толкование содержания и смысла: «герои пьесы разоблачают сами себя». Но прежде, чем делать самостоятельные выводы, попробуем освежить в памяти текст этой пьесы. Там есть очень примечательные диалоги:

– Да разве, мамаша, партийного человека в приданое давать можно?

– Если его с улицы брать, то, конечно, нельзя, а если своего, можно сказать, домашнего, то этого никто запретить не может.

Тут вроде бы нет ничего особенного, ну разве что сопоставление члена партии с приданым вызывает некоторое недоумение. Впрочем, при большом желании эту «несуразность» можно оправдать тем, что реплика принадлежит отрицательному персонажу.

Но вот уже в словах главного героя, Гулячкина, обнаруживаем намёк на реальные события постреволюционных лет: «потому, что за эти слова, мамаша, меня расстрелять могут». Если припомнить обстоятельства гибели поэта Николая Гумилёва, то эта реплика недалека от правды, хотя куда более актуальным станет её смысл в конце 30-х годов. Ну а в год смерти Ленина, когда Эрдман и писал эту свою пьесу, большевики решили заняться пополнением своих рядов. Брали тогда фактически без разбора – так оказался среди большевиков и недавний офицер Михаил Тухачевский, только что вернувшийся домой из германского плена и вроде бы воодушевлённый идеями большевиков. Вот и Гулячкин пожелал откликнуться на «ленинский призыв», однако его вдруг одолели сомнения:

– А вдруг, мамаша, меня не примут?

– Ну что ты, Павлуша, туда всякую шваль принимают.

Ну шваль, так шваль. В те годы в партии и впрямь оказалось множество случайных людей, поэтому вскоре и вошли в моду пресловутые «чистки». Закончив с «партийной швалью», посмотрим, как герои пьесы относятся к пролетариату:

– К нему, видите ли, сегодня из большевистской партии с визитом придут, а у него родственников из рабочего класса нету.

– Что же вы ими раньше не обзавелись, барышня?

– Раньше такие родственники в хозяйстве не требовались.

– Как же вы теперь, барышня, устроитесь?

– Надо каких-нибудь пролетариев напрокат взять, да только где их достанешь.

– Ну, такого добра достать нетрудно.

Ещё пара коротких, но выразительных фраз: «при новом режиме за приверженность к старому строю меня могут мучительской смерти предать», «вы вот обратили внимание, мадемуазель, что сделала советская власть с искусством?».

Здесь снова Эрдман предчувствует грядущие события. РАПП был создан на 1-й Всесоюзной конференции пролетарских писателей в 1925 году, тогда-то и начались гонения на писателей. Так что с первой пьесой Эрдману несомненно повезло – года через два ему досталось бы точно так же, как Булгакову за его «Дни Турбиных».

Ну и в завершение краткого разбора пьесы Эрдмана ещё одна цитата из финала, которую автор вложил в уста Гулячкина: «Я, может быть, председатель… домового комитета. Вождь!»

Тут любопытно следующее. У Эрдмана в качестве самопровозглашённого вождя выступил некто Гулячкин, ну а Булгаков в «Собачьем сердце», написанном примерно в то же время, представил нам реального председателя домкома – это всем известный Швондер. Неважно, кто у кого списал – от этих энергичных председателей пострадали многие. Здесь интереснее другое: Булгаков считает, что виноваты некие личности, попытавшиеся повернуть колесо истории, Эрдман же намекает на пагубную роль «всякой швали» и прочих пролетариев. Возможно, со временем писатели пришли к согласию, однако нет свидетельств, что эту тему они обсуждали.

Воодушевлённый восторженными отзывами и популярностью у публики, Эрдман решил развить успех. Через три года он предлагает театру новую свою пьесу, тоже сатирическую, с тем же подтекстом, но не столь смешную, а скорее с печальной интонацией. Уже название пьесы о многом говорит: «Самоубийца». Вот несколько впечатляющих отрывков:

– Вы это зачем же, молодой человек, такую порнографию делаете? Там женщина голову или даже еще чего хуже моет, а вы на нее в щель смотрите.

– Я на нее, Серафима Ильинична, с марксистской точки зрения смотрел, а в этой точке никакой порнографии быть не может.

Ну не даёт Эрдману покоя эта пресловутая «точка»! И снова:

– Что случилось?

– Егорка до точки дошел.

– Что ты, мамочка, до какой?

– До марксистской, Мария Лукьяновна…

Далее следует более рискованный пассаж:

– Я считаю, что будет прекрасно… если наше правительство протянет руки.

– Я считаю, что будет еще прекраснее, если наше правительство протянет ноги.

Ещё несколько фраз, но уже без комментариев:

«В смерти прошу никого не винить, кроме любимой советской власти».

«Я сейчас умираю. А кто виноват? Виноваты вожди, дорогие товарищи».

И вот уже главный герой чуть ли не в истерике. Поэтому и достаётся от него всем: и Марксу, и обитателям Кремля:

– Дайте Кремль. Вы не бойтесь, не бойтесь, давайте, барышня. Ктой-то? Кремль? Говорит Подсекальников. Под-се-каль-ни-ков. Индивидуум. Ин-ди-ви-ду-ум. Позовите кого-нибудь самого главного. Нет у вас? Ну, тогда передайте ему от меня, что я Маркса прочел и мне Маркс не понравился. Цыц! Не перебивайте меня. И потом передайте ему еще, что я их посылаю…

На что рассчитывал Эрдман? Что его пьесу встретят на «ура»? В какой-то степени он оказался прав – Мейерхольд со Станиславским готовы были текст пьесы друг у друга вырывать из рук, только бы не досталась конкуренту. Однако Мейерхольд не прочувствовал ситуации – когда спектакль показали на закрытом просмотре комиссии во главе с Лазарем Кагановичем, на дворе был 1932 год, уже свирепствовали и РАПП, и Главрепертком, предшественник Главлита. Поэтому такой же откровенно сатирический спектакль, как и его «Мандат», теперь никто не позволил бы поставить. Мейерхольд всё же попытался, но дело не пошло дальше этого просмотра.

Пьесу рассчитывал спасти Станиславский, затенив некоторые очень уж откровенно «антисоветские» места, но даже ему не удалось добиться разрешения начальства. Убийственным для пьесы стало мнение руководства Главреперткома:

«Пьеса полна двусмысленных ситуаций. Она как будто стремится дать сатиру на обывателей, мещан, внутри эмигрантствующих интеллигентов, но построена таким образом, что антисоветские сентенции и реплики, вложенные в уста отрицательных персонажей (а отрицательные персонажи все действующие лица), звучат развернутым идеологическим и политическим протестом субъективного индивидуализма и идеализма против коллектива, массы, пролетарской идеологии… Пьесу в ее нынешнем виде можно без единой помарки ставить на эмигрантских сценах. Ибо вместо осмеяний внутренней эмигрантщины и обывательщины она выражает, хотя и в завуалированной форме, эмигрантский протест против советской действительности».

Как ни прискорбно, но против этого трудно возразить – скрытый смысл пьесы был всем предельно ясен, только одним это нравилось, другие считали это неприемлемым.

Чего ему не хватало? Любимец женщин, баловень первого успеха, «мастер реплик и реприз» Николай Эрдман лез прямо на рожон, не понимая «сущности текущего момента». Видимо, была внутренняя потребность, он вдруг почувствовал, что его путь – это завуалированный протест против социалистической действительности. Но почему? С Булгаковым и его «Собачьим сердцем» всё более или менее ясно. Бывший офицер белой армии, хотя и в должности врача, он с сожалением расстался с прежними надеждами. Когда-то рассчитывал выйти в люди после женитьбы на дочери действительного статского советника, затем многое сулила романтическая связь с красавицей княгиней. Всё это минуло, а новая власть не сулила ничего, кроме бесплодного хождения по редакциям журналов и издательств, да забот о добывании средств на пропитание. Поэтому и выбрал себе профессию юмориста-обличителя, высмеивающего нравы современников. Впрочем, даже завуалированных выпадов против власти он никогда не допускал, и только в 1937 году как бы «прозрел» – тогда и написал окончательный вариант главы «Великий бал у сатаны» из своего знаменитого романа. Да и то ведь – так всё зашифровал, что потребовалось семьдесят лет, чтобы в этом разобраться.

Причину оппозиционных взглядов Эрдмана следует искать и в его окружении, и в родословной. В 1919 году имажинисты, к которым примыкал в ту пору Эрдман, потребовали «отделения государства от искусства». Идеолог этого направления Шершеневич в своей статье писал:

«Государству нужно для своих целей искусство совершенно определенного порядка, и оно поддерживает только то искусство, которое служит ему хорошей ширмой. Все остальные течения искусства затираются. Государству нужно не искусство исканий, а искусство пропаганды… Мы открыто кидаем свой лозунг: Долой государство! Да здравствует отделение государства от искусства!»

Надо полагать, что юный Эрдман вполне серьёзно воспринял эту декларацию и даже впоследствии попытался воплотить её в жизнь весьма своеобразным способом. Что же касается происхождения Николая Эрдмана, то нам об этом известно лишь немногое. Отец, Роберт Карлович – выходец из прибалтийских немцев, почётный гражданин города Москвы. Не исключено, что был торговцем – люди этой профессий имели право на такое звание. Эрдманы жили и в Петербурге – кто-то из них владел портняжной мастерской, кто-то кожевенной. Была там и более солидная фирма – «К. Эрдман», картонажи и футляры. Кто знает, может быть, эту фирму основал дед Николая Эрдмана. Пожалуй, можно утверждать, что Эрдманы жили в те времена совсем не бедно – все современники в один голос утверждали, что Николай Робертович всегда был одет с иголочки. Да он и сам закончил коммерческое училище, намереваясь стать торговцем. Да вот не повезло – после октября семнадцатого пришлось осваивать новую профессию, где вскоре его ожидал успех.

Кстати, хотелось бы разобраться, кому пьеса Эрдмана «Мандат» всё-таки понравилась, помимо Всеволода Мейерхольда и поклонников его таланта. Иосиф Прут в своих воспоминаниях писал о впечатлении, которое произвела читка пьесы в редакции «Крестьянской газеты»:

«Присутствовали: главный редактор Семен Урицкий, его зам. Николай Одоев (Тришин), Андрей Платонов, Михаил Шолохов и я. Успех – огромный. Полное благословение.

– Искренне, по-доброму завидую, – сказал Андрей Платонов.

– Да, сильная штука!– поддержал его Шолохов, в ту пору совсем молодой, начинающий писатель, но уже приступивший к работе над материалом о событиях недавнего прошлого на Дону».

Надо сказать, что кроме Прута никто ничего подобного об отношении двух этих писателей к пьесе Эрдмана не написал. Мне кажется, что тут мемуариста подвела память – не мог убеждённый коммунист Платонов хвалить в 1924 году пьесу, напичканную обидными для него словами. Неужто так и не понял её скрытый смысл? Однако похвалить из вежливости всё же можно – написано талантливо, это настоящая сатира! Такое же сдержанное отношение к пьесе могло быть и у Шолохова, но не более того.

Приходилось слышать, будто Булгакову пьеса «Самоубийца» решительно не нравилась. Судя по записям в дневнике Елены Сергеевны, знакомство Булгакова с Николаем Эрдманом состоялось лишь в тридцать седьмом году. Поэтому высказанное утверждение вполне правдоподобно, так же как и то, что Эрдман терпеть не мог мхатовский спектакль «Дни Турбиных». Булгакову в пьесе Эрдмана мог не понравиться её стиль – слишком уж откровенное издевательство то ли над обывателем, то ли над советской властью, а может быть, и над тем, и над другим. И в фельетонах Булгакова, и в пьесах, и в «Собачьем сердце» всё было сделано гораздо тоньше – примерно тот же подтекст, однако нет упоминания ни марксизма, ни большевиков.

Трудно поверить в то, что Сталин в пьесе Эрдмана ничего не понял. Но вот что записала вдова Булгакова в 1956 году:

«Вспоминала… рассказ Александра Николаевича Тихонова. Он раз поехал с Горьким (он при нем состоял) к Сталину хлопотать за эрдмановского «Самоубийцу». Сталин сказал Горькому:

– Да что! Я ничего против не имею. Вот – Станиславский тут пишет, что пьеса нравится театру. Пожалуйста, пусть ставят, если хотят. Мне лично пьеса не нравится. Эрдман мелко берет, поверхностно берет. Вот Булгаков!.. Тот здорово берет! Против шерсти берет! (Он рукой показал – и интонационно.) Это мне нравится!

Тихонов мне это рассказывал в Ташкенте в 1942 году».

Можно предположить, что и Елену Сергеевну изредка подводила память – слишком уж мягко выразился Сталин. Однако не исключено, что вождь в тот раз слукавил – уж очень не хотел спорить с Горьким по поводу этой «антисоветской» пьесы, хотя ему наверняка был уже известен разгромный отзыв Главреперткома. Однако в «Книге воспоминаний» Павла Маркова эта коллизия с письмом представлена несколько иначе:

«По поводу "Самоубийцы" Станиславский написал письмо Сталину и как-то показывал нам в театре ответ, написанный от руки на странице из блокнота. Точного текста я не помню, но смысл был приблизительно таков: "Уважаемый Константин Сергеевич! Я не принадлежу к числу поклонников пьесы "Самоубийца", но надеюсь, что Ваше мастерство и сила придадут eй то значение, которого я в ней не нахожу". Константин Сергеевич был очень воодушевлен этой перепиской».

Эти слова – «я не принадлежу к числу поклонников» – снова отдают лукавством. Вполне возможно, что Сталин не хотел давить на Станиславского – пусть себе ставит. Это если позволит Главрепертком.

Итак, до поры до времени никто не хотел называть Эрдмана противником советской власти. Вроде бы не вяжется такое определение с амплуа сатирика, задача которого в том, чтобы разоблачать негативные стороны нашей жизни. Только Ангелина Степанова, в разное время близкая подруга то Эрдмана, то Фадеева, уже гораздо позже высказалась предельно откровенно:

«Я любила двоих мужчин. Один из них ненавидел советскую власть, а другой ее искренне восхвалял. Но власть, в сущности, погубила обоих».

Эту ненависть Эрдман тщательно скрывал, поскольку откровенные высказывания были чреваты неприятностями. Поэт и драматург Анатолий Мариенгоф в своих воспоминаниях описывал такой эпизод, участниками которого были Николай Эрдман и Сергей Есенин:

– Ты, Николаша, приколоти к памятнику «Свобода», что перед Моссоветом, здоровенную доску – "Имажинисту Николаю Эрдману".

– Так ведь на памятнике женщина, в древнеримской рубахе, – задумчиво возразил Эрдман. – А я, как будто, мужчина в брюках. Да еще в зеркальных.

– Это совершенно неважно! – заметил Есенин не без резона. – Доска твоя все равно больше часа не провисит. А разговоров будет лет на пять. Только бы в Чекушку тебя за это не посадили.

– Вот то-то и оно! – почесал нашлепку на носу имажинист Эрдман. – Что-то не хочется мне в Чекушку. Уж лучше буду незнаменитым.

Как-то не верится, что Эрдман не хотел быть знаменитым. Похоже, он рассчитывал добиться славы, избежав претензий со стороны большевиков. Какое-то время ему это удавалось. Но в мае 1933 года над головой Эрдмана начали сгущаться тучи. Заведующий отделом культпросветработы ЦК ВКП(б) пишет докладную записку Сталину и Кагановичу по поводу выхода в свет по инициативе Горького альманаха «Год шестнадцатый»:

«Этот альманах следовало задержать. Не сделал я этого только потому, что он вышел как раз в день приезда Горького сюда, и это было бы для него весьма неприятным сюрпризом. В альманахе помещено "Заседание о смехе" Масса и Эрдмана, представляющее злобную издевку над нами. Надо добавить, что основой произведения Масса и Эрдмана является некий контрреволюционный анекдот. Такой же издевательский характер имеет и басня тех же авторов "Закон тяготения".

Тут уже и Политбюро сочло необходимым вмешаться – были объявлены выговоры ряду ответственных товарищей, а вредный альманах изъяли из продажи.

Осенью Эрдман находился в Гагре на съёмках фильма «Весёлые ребята» – он был одним из авторов сценария. 12 октября его арестовали и отправили в Москву. В тот же день был арестован и Масс. О том, что предшествовало аресту, вспоминал Леонид Утёсов:

«В конце сентября в Кремле устроили прием по какому-то поводу. Гуляли, как обычно, в Грановитой палате, небольшой и уютной, – месте увеселения царей со времен Ивана Грозного… На прием пригласили популярнейшего народного артиста… Василия Ивановича Качалова, человека, в доме которого Эрдман часто бывал, не одну чарочку хмельную полнее наливал, читал ему свои стихи и басни, две из последних после долгих уговоров подарил ему "на память"… К спиртному выдающийся мастер художественного чтения испытывал страсть, но сверх своей нормы никогда не перебирал. Что случилось на этот раз, понять трудно. Видимо, артист потерял контроль над собой и, хотя был посвящен в историю запрещения эрдмановского "Самоубийцы" по указке лучшего друга советского театра, когда его попросили продекламировать нечто из его обширного репертуара, решился на неопубликованного Эрдмана.

– Я прочту вам две забавные современные басни! – объявил он.

Результат известен».

По мнению Утёсова, Качалов прочитал две басни, одну из которых Эрдман написал ещё в 1930 году, посвятив её Эрасту Гарину «в день огорчения», когда стало известно о запрете постановки пьесы Эрдмана в театре Мейерхольда. Вот эти «крамольные» стихи:

Один поэт, свой путь осмыслить силясь,

Хоть он и не был Пушкину сродни,

Спросил: «Куда вы удалились,

Весны моей златые дни?»

Златые дни ответствовали так:

«Мы не могли не удалиться,

Раз здесь у вас такой бардак

И вообще черт знает что творится!»

На мой взгляд, здесь даже при большом желании нельзя обнаружить повод для ареста – слишком уж всё иносказательно, не к чему придраться.

Высказывалось мнение, что Эрдман попал в опалу из-за «Самоубийцы», что не вполне логично – трудно поверить, что ОГПУ потребовалось пять лет, чтобы понять антисоветский смысл этой запрещённой пьесы. Вообще, версий о причине ареста было выдвинуто немало. Почти все утверждения сводились к выступлению Качалова на том самом приёме, однако не было единства в том, какая басня вызвала гнев Сталина. Вот мнение Натальи Чидсон, одной из жён Николая Эрдмана:

«Поводом для ссылки послужила, как говорили, басня Николая Робертовича, которую прочел Качалов на одном из приемов. Басня называлась "Колыбельная". Вот ее текст…»

Текст я не привожу, поскольку не обнаружил в нём ничего крамольного. Литературовед Миливое Йованович честно признаёт: «До сих пор неизвестно, за какие именно басни, читанные Качаловым в присутствии Сталина в 1933 году, Эрдман репрессирован». А вот предположение, будто поводом для ареста стала пьеса «Заседание о смехе», показалось ему нелогичным.

Наконец, есть версия Антонины Пирожковой, жены Исаака Бабеля:

«Считалось, что посадили его за басню, финал которой был таким:

Мораль сей басни всем понятна:

Не всем грузинам жить приятно.

Целиком басни я не читала, а, когда много лет спустя в своих воспоминаниях о Бабеле упомянула эти строки, Эрдман отрекся, заявив, что это не его стихи».

Версию, будто Эрдмана арестовали за те басни, которые в сентябре читал Качалов, поддерживала и Надежда Мандельштам. Однако ещё за два месяца до того злосчастного приёма председатель ОГПУ Ягода направил Сталину письмо с предложением о наказании зарвавшихся авторов:

«Направляю Вам некоторые из неопубликованных сатирических басен, на наш взгляд, контрреволюционного содержания, являющихся коллективным творчеством московских драматургов Эрдмана. Масса и Вольпина… Полагаю, что указанных литераторов следовало бы или арестовать, или выслать за пределы Москвы в разные пункты».

В приложении к письму для наглядности были приведены те самые басни. Вот, к примеру, финал басни «Об очковтирательстве»:

Кричат: «Ура!»

Кричат: «Пора!»

А не выходит ни хера.

И ещё две наиболее выразительные басни. Одна из них написана по мотивам всем известной басни Ивана Андреевича Крылова «Ворона и сыр»:

Вороне где-то Бог послал кусочек сыру.

Читатель скажет: Бога нет!

Читатель, милый, ты придира!

Да, Бога нет. Но нет и сыра.

А вот и «Диалектический осёл»:

Мы пишем не для похвалы,

А для внушения морали.

В лесу однажды все ослы

Вдруг диалектиками стали.

Но так как страшный произвол

Царит сейчас во всей вселенной,

Диалектический осел

Глуп так же, как обыкновенный.

Судя по всему, сентябрьское выступление Качалова сыграло свою роль – Сталин дал указание пресечь распространение «хулиганских» басен.

В октябре заместитель председателя ОГПУ Агранов доложил вождю, что арестованные Эрдман и Масс «подтвердили, что они являются авторами и распространителями обнаруженных у них контрреволюционных произведений». Эрдмана выслали на три года в Енисейск Восточно-Сибирского края, а Масса отправили в Тобольск.

Арест и ссылку Эрдман очень тяжело переживал. Говорят, что именно после допроса на Лубянке он начал заикаться. Да и затворничество в захолустном Енисейске после роскошной жизни в столице казалось ему последним кругом ада. Вместо работы над сценариями к популярным фильмам приходилось сочинять пьески для местного театра. Только стараниями Степановой удалось перевести Эрдмана в более цивилизованный город Томск. Но и по окончании ссылки ему не разрешали поселиться ближе ста километров от Москвы. В это время и Булгаков пытался хлопотать за Эрдмана, однако его письмо Сталину осталось без ответа.

А вот ещё одна гримаса судьбы. В предвоенные годы Эрдману пришлось писать тексты для ансамбля НКВД, созданного Берией по примеру Краснознамённого ансамбля Александрова – чужая слава главному чекисту спать спокойно не давала. А уже во время войны Эрдмана зачислили в штат, и поневоле пришлось надеть форму с голубым околышем. По этому поводу он даже находил в себе силы пошутить. Как-то, стоя перед зеркалом в этом одеянии, вдруг заявил: «Кажется, за мной пришли».

После окончания войны жизнь постепенно наладилась. Эрдман стал соавтором сценария к фильмы «Смелые люди», получил за это Сталинскую премию, а вместе с ней и «чистый» паспорт с правом проживания в Москве. Но оставалась ещё одна нерешённая проблема – страх.

Наталья Чидсон так вспоминала о жизни в это время:

«Вскоре после войны, в 1946 г., Большой театр стал строить дом для артистов. К моему великому счастью, я попала в это строительство, правда, с большими трудностями. Дом построили в 1950 году, и мы въехали в трехкомнатную квартиру на улице Горького. Счастью нашему не было предела. Правда квартира была не обставлена, денег у нас на покупку мебели не было, все деньги ушли на строительство кооперативного дома… Оформление ордера требовало, как говорили в этом учреждении, "оформления отношений". Надо было идти прописываться. Николай Робертович сказал: "Как хочешь, но я в милицию не пойду". Я взяла паспорта и пошла на трясущихся ногах прописываться. Паспорта взяли и прописали. У Николая Робертовича с 1951 года уже был "чистый" паспорт. Но вечный страх остался…»

Стоит ли говорить, что ночные визиты подвыпивших актёров Бориса Ливанова и Алексея Дикого вызывали панику в семействе Николая Эрдмана. Ради сохранения здоровья мужа Наталья Чидсон потребовала от его друзей это прекратить.

Считается, что с середины 30-х годов Эрдман «ничего серьёзного» не написал – ни одной сатирической пьесы. Впрочем, была вроде бы одна попытка – речь о незавершённой пьесе «Гипнотизёр». Наталья Чидсон так описывала сюжет, навеянный гоголевским «Ревизором»: «В провинциальный город приезжает гипнотизер и во время сеанса гипноза всех заставляет говорить правду, и тут-тo все самое интересное и начинается, так как говорят правду руководящие работники».

Жаль, что дописать пьесу Эрдману не удалось – время было ещё неподходящее, да и страх перед новой встречей со следователем из КГБ, судя по всему, засел в его мозгу навечно. Всё творчество Эрдмана в последние годы сводилось в написанию сценариев для мультяшек. Ещё одна отрада – сотрудничество с Театром на Таганке, но и там не обходилось без проблем, по счастью, только творческого плана.

Эрдману повезло в разгар репрессий, когда повторно были арестован Осип Мандельштам, Николай Клюев и Лев Гумилёв. Его спасло лишь то, что под давлением обстоятельств он убил в себе сатирика. В своей судьбе он и сам в какой-то мере виноват – ничем не оправданная вера в безнаказанность привела его к печальному финалу. Ну вот зачем ему понадобилось писать эти сатирические басни? Талантливый поэт, которого хвалили когда-то Маяковский и Есенин, зачем-то написал «Мандат». Неужто он надеялся что-то изменить в стране своей сатирой? Или хотел просто отомстить тем, кто помешал ему осуществить сокровенные надежды. Увы, для Эрдмана, для Бабеля и для Пильняка, не говоря уже о Булгакове, это была чужая революция, чужая власть.

Глава 14. Мандельштам против рябого чёрта

В начале 1930 года Осип Мандельштам в открытом письме подверг резкой критике Федерацию объединений советских писателей:

«Я заявляю в лицо Федерации Советских писателей, что она запятнала себя гнуснейшим преследованием писателя, использовав для этой цели неслыханные средства, прибегла к обману и подтасовкам, замалчивала факты, фабриковала заведомо липовые документы, пользовалась услугами лжесвидетелей… Писательская общественность, допуская превращение своих органов в застенок, где безнаказанно шельмуют работу и честь писателя, становится тем самым реальной угрозой для каждого писателя… Между тем со мной, например, поступили как с проституткой, долгие годы гулявшей по желтому билету и наконец-то пойманной за дебош… Разбойное нападение среди бела дня на страницах "Литгазеты" – обвинительный акт… Федерация прибегает к бесчестнейшему трюку, подменивая уголовные обвинения литературной критикой по Горнфельду».

Столь гневная реакция поэта на обвинения требует пояснений. История эта началась ещё в 1927 году, когда издательство «Земля и фабрика» решило издать роман Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель». Мандельштаму было предложено сделать литературную обработку двух ранее выполненных переводов, авторами которых были Аркадий Горнфельд и Василий Карякин. Впрочем, не исключено, что использовать чужие переводы решил сам Мандельштам – на это счёт нет однозначных сведений. Через год книга вышла в свет, однако на титульном листе в качестве переводчика значилось имя Мандельштама, а Горнфельд и Карякин оказались как бы ни при чём. Естественно, что оба они не получили ни копейки, а весь гонорар достался Осипу Эмильевичу. Тут-то и началось – Горнфельд в газетной заметке, напечатанной «Красной звездой», обвинил Мандельштама в краже литературного материала, но, что самое обидное, назвал результат его труда, выразившегося в «механическом соединении двух разных переводов» – «мешаниной, негодной для передачи большого и своеобразного писателя».

Надо сказать, что Мандельштам в это время находился в тяжёлом материальном положении. В недавнее время популярный поэт, теперь он добывал средства на пропитание семье литературной обработкой переводов. О разразившемся скандале с «Уленшпигелем» Мандельштам узнал, находясь на отдыхе в Крыму, и тут же послал Горнфельду телеграмму с извинениями, согласившись поделиться гонораром. Горнфельд расценил это предложение как плату за молчание, но оскорблён был по большей части тем, что Мандельштам пренебрёг значительной частью его перевода, отдав предпочтение карякинскому варианту. Именно этой обидой можно объяснить следующие эпитеты, навешенные Горнфельдом на оппонента: талантливый, но беспутный человечек, свинья и мелкий жулик.

Мандельштам не отрицал своей вины, однако посчитал необходимым дать ответ на оскорбления:

«Мой ложный шаг – следовало настоять на том, чтобы издательство своевременно договорилось с переводчиками – и вина Горнфельда, извратившего в печати весь мой писательский облик,– несоизмеримы».

Если уж говорить о чьей-либо вине, то прежде надо бы понять мотивы участников этого скандала. На мой взгляд, Мандельштам просто обязан был в предисловии к этой книге разъяснить ситуацию и назвать авторов использованных переводов. Однако для издательства это было неприемлемо, поскольку упоминание ещё двух авторов предполагало выплату дополнительных гонораров, что могло сделать печатание книги нерентабельным. Именно поэтому даже в покаянной газетной заметке представителя издательства не было речи об авторах исходных вариантов перевода.

Но всё это проблемы сугубо меркантильные. Гораздо важнее то, что произошло потом. Поначалу Горнфельд с Мандельштамом обменивались язвительными заметками в газетах, которые с удовольствием освещали эту склоку. Карякин обратился в суд, но судился не с Мандельштамом, а с издательством. Ну а затем в дело вступила тяжёлая артиллерия в лице «Литературной газеты». По заказу её главного редактора, старого большевика Семёна Канатчикова, которого партия командировала в литературу, публицист Давид Заславский написал фельетон, в котором, обвиняя Мандельштама в плагиате и нечистоплотности, назвал его «отравителем литературных колодцев, загрязнителем общественных уборных». Не исключено, что Заславский искренне верил в собственную правоту. Вот что написал он Горнфельду:

«У меня такое впечатление,  что не издательство "ЗиФ" главный виновник в обмане, а сам же Мандельштам, который вероятно надувал издательство и выдавал свою "работу" за перевод или за обработку оригинального перевода с подлинника».

Это «впечатление» стало основой для другого фельетона, вскоре появившегося в газете «Правда», где имени Мандельштама автор не упоминал, однако намёк был достаточно прозрачным. Для выяснения, кто прав, кто виноват, по инициативе Канатчикова создаётся комиссия Федерации писателей, которой для разбирательства потребовалось полгода.

Однако Мандельштам возмущён не только обвинениями в свой адрес, но и организацией работы с литераторами. Свои возражения он направляет в Федерацию писателей:

«Оплата задает тон всей работе. Оплата постыдно снижает качество. Оплата, самый ее способ, вызывает дикую спешку. Выходит так, что громадная культурная функция как правило выполняется калеками, недотепами, бездарными и случайными искателями заработка».

Здесь явный намёк на Горнфельда, который был калекой с детства. В то время, как многие известные писатели поддерживали Мандельштама, одним из немногих в защиту Горнфельда выступил литературовед Ефим Эткинд:

«Почему комментаторы не заступились за Горнфельда? Не потому ли, что великий Мандельштам не может быть низким, а злодей Горнфельд – всегда злодей?»

В финале своего «Открытого письма» Мандельштам подводит итог нескольким месяцам противостояния и взаимных оскорблений:

«Федерация выдает мне справку, что я не халтурщик. Я сохраню эту справку. Я бережно ее пронесу. Я буду заглядывать в нее каждый раз, когда, очнувшись от тошнотного угара, в котором как бред мелькают совесть, труд, письма в редакцию, суды, чиновничьи маски столоначальников из страшного и последнего департамента литературы…»

По существу, способствуя продолжению скандала письмами в газеты, Мандельштам только плодил своих врагов. Это признавал и Пастернак в письме Цветаевой:

«Он сам их растит и множит отсутствием всего того, что бы его спасло и к чему я в нем все время взываю. На его и его жены взгляд, я – обыватель, и мы почти что поссорились после одного разговора».

После этой истории Мандельштам был отлучён от переводов и вынужден был жить на пенсию, которую назначили ему не без участия председателя совнаркома Молотова. Однако обида не утихла, и Мандельштам пишет книгу под названием «Четвёртая проза». В ней есть и такие слова:

«Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда».

Однако этого поэту показалось мало, и он со всей силой своего таланта обрушивается на обидчика:

«К числу убийц русских поэтов или кандидатов в эти убийцы прибавилось тусклое имя Горнфельда. Этот паралитический Дантес, этот дядя Моня с Бассейной, проповедующий нравственность и государственность, выполнил заказ совершенно чуждого ему режима, который он воспринимает приблизительно как несварение желудка. Погибнуть от Горнфельда так же глупо, как от велосипеда или от клюва попугая».

Погиб Осип Мандельштам вовсе не от Горнфельда. Уже на страницах «Четвёртой прозы» вслед за обвинением в адрес писателей, «которые пишут заранее разрешенные вещи», появляется тень всемогущего вождя:

«Этим писателям я запретил бы вступать в брак и иметь детей. Как могут они иметь детей – ведь дети должны за нас продолжить, за нас главнейшее досказать – в то время как отцы запроданы рябому черту на три поколения вперед».

Через три года свою ненависть к «рябому чёрту» Мандельштам выразил более откровенно:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища…

Пастернак, которому Мандельштам однажды прочитал это стихотворение, сказал совсем не то, что надеялся услышать от него довольный своим озорством поэт:

«То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия».

Не меньше Пастернака был напуган Борис Кузин, будущий учёный-биолог, в те годы близко знакомый с Мандельштамом:

«Однажды утром О.Э. прибежал ко мне один (без Н.Я.), в сильном возбуждении, но веселый. Я понял, что он написал что-то новое, чем было необходимо немедленно поделиться. Этим новым оказалось стихотворение о Сталине. Я был потрясен им, и этого не требовалось выражать словами. После паузы остолбенения я спросил О.Э., читал ли он это еще кому-нибудь. – "Никому. Вам первому. Ну, конечно, Наденька…". Я в полном смысле умолял О.Э. обещать, что Н.Я. и я останемся единственными, кто знает об этих стихах. В ответ последовал очень веселый и довольный смех, но всё же обещание никому больше эти стихи не читать О.Э. мне дал».

По мнению Кузина, стихотворение это слышали от Мандельштама «по секрету» одиннадцать человек.

Через несколько месяцев Мандельштама арестовали, но дело ограничилось только ссылкой. А в 1938 году последовало известное обращение секретаря Союза писателей Ставского наркому внутренних дел Ежову. В доносе говорилось следующее:

«Как известно – за похабные клеветнические стихи и антисоветскую агитацию Осип Мандельштам был года три-четыре тому назад выслан в Воронеж… Но на деле – он часто бывает в Москве у своих друзей, главным образом – литераторов. Его поддерживают, собирают для него деньги, делают из него "страдальца" – гениального поэта, никем не признанного. В защиту его открыто выступали Валентин Катаев, И. Прут и другие литераторы, выступали остро… Вопрос не только и не столько в нем, авторе похабных, клеветнических стихов о руководстве партии и всего советского народа. Вопрос об отношении к Мандельштаму группы видных советских писателей. И я обращаюсь к Вам, Николай Иванович, с просьбой … помочь решить этот вопрос об Осипе Мандельштаме».

Судьба Мандельштама была решена.

Почему-то считается, что именно обращение Ставского к Ежову стало причиной гибели поэта. На мой взгляд, удивительно, что этого не случилось ещё раньше, после знаменитого стихотворения о кремлёвском «горце». Видимо, не было указания сфабриковать дело о контрреволюционном заговоре с участием поэтов. Литераторов в то время ещё берегли – недолгой ссылкой отделался и Николай Эрдман. Хотя и он, и Мандельштам, оба после довольно мягкого приговора оказались в бедственном положении.

И всё же хотелось бы понять, почему Мандельштам решился написать такие строки: «Мы живём, под собою не чуя страны…» Помимо отношения поэта к своей родине, которая с некоторых пор воспринималась им как мачеха, здесь есть и кое-что другое. В отличие от Пастернака и Кузина, Мандельштам не в полной мере сознавал, в какой стране живёт, поэтому и не внял предостережениям друзей. Только оказавшись в застенках НКВД, видимо, всё понял.

Своё ощущение бессмысленности противостояния режиму Борис Пастернак передал, возможно, не вполне это сознавая, в стихотворении «Зимняя ночь», написанном в 1946 году, когда сгустились тучи над Анной Ахматовой и Михаилом Зощенко. Казалось бы, это лирическое стихотворение без какой-либо политики, но там есть такие строки: «Как летом роем мошкара летит на пламя…» Конечно, сравнение с мошкарой не вполне подходит для поэтов и писателей, однако рискну предположить, что робкие попытки противостоять власти с её могучим репрессивным аппаратом в глазах Бориса Пастернака выглядели именно так.

Пастернак был крайне осторожен, Олеша после гениальной «Зависти» поставил крест на вдохновенном творчестве и отводил душу, сидя за столиком в «Национале» и поругивая литературных генералов. Лишь Эрдман, Мандельштам, да ещё Булгаков словно бы нарывались на скандал.

Глава 15. Тайна «закатного» романа

Роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» читатели воспринимают по-разному. Кому-то кажется, что это история романтической любви, кого-то увлекли евангельские главы, а кто-то восхищён искромётным юмором, с которым автор описывает нравы московских обывателей и чинуш. Не исключено, что некоторых читателей притягивает к себе чертовщина, которая в избытке присутствует на страницах «закатного» романа. По-своему каждый из поклонников «Мастера и Маргариты» прав – Булгаков и впрямь поначалу задумывал плутовской роман с экскурсом в древнюю историю. Но если бы только в этом заключался смысл романа, незачем было держать в секрете его содержание, зачитывая лишь отдельные главы своим знакомым, которым можно было доверять. Не было бы и никакого смысла запрещать чтение этого романа Булгакова за пределами его квартиры. Единственное объяснение такой таинственности в том, что в романе при внимательном прочтении можно обнаружить нечто, о чём Булгаков не решался говорить даже собственной жене, если судить по дневникам Елены Сергеевны и более поздним её записям, сделанным уже после смерти мужа. Там нет и намёка на какую-то крамолу, которую Булгаков зашифровал в своём романе.

Попытка понять скрытый смысл «закатного» романа была предпринята мною в книге «Дом Маргариты», но далеко не все читатели сочли изложенные там аргументы убедительными. Здесь я попробую снова вернуться к этой теме, но уже несколько с иных позиций – поставив себя на место следователя, в руки которого попал неопубликованный роман. Естественно, и автору, и читателям на время придётся переместиться, ну скажем, на семьдесят пять лет назад. Рискованное это дело, учитывая известные всем обстоятельства периода массовых репрессий, однако ничего другого нам не остаётся, как рискнуть, а там посмотрим, что получится.

Итак, представим себе, что чета Булгаковых в очередной раз загуляла в гостях у американского дипломата до самого утра, а в это время агенты НКВД проникли в их квартиру и сделали фотокопии глав романа, представляющих наибольший интерес. Будь я на их месте, скопировал бы для начала самую первую главу и ту, где описан бал у сатаны. Однако после прочтения сразу бы возник вопрос: когда происходят события в романе? Поэтому придётся сделать копии ещё нескольких московских глав, возможно, по подсказке того самого сексота, который и сообщил в НКВД о существовании романа.

На что же придётся обратить внимание, если толком и не знаешь, что следует искать? Но вот читаем в двадцать первой главе романа фразу, которая довольно точно указывает на время действия московских глав:

«В конце его [переулка] её внимание привлекла роскошная громада восьмиэтажного, видимо, только что построенного дома. Маргарита пошла вниз и, приземлившись, увидела, что фасад дома выложен чёрным мрамором, что двери широкие, что за стеклом их виднеется фуражка с золотым галуном и пуговицы швейцара и что над дверьми золотом выведена надпись: "Дом Драмлита"».

В Москве конца 30-х годов известны лишь были два дома, построенных специально для писателей – невзрачное строение в Нащокинском переулке, где поселился Булгаков в 1934-м году, а также внушительного вида здание в Лаврушинском переулке. Подъезд дома был отделан чёрным мрамором, ну, а количество этажей – семь, восемь или девять – принципиального значения это не имеет. Итак, Дом Драмлита предельно узнаваем, ну разве что волею автора он перенесён куда-то на Арбат. Однако вот что важно: дом «только что построен». А построен он, как нетрудно выяснить, в 1937-м году. Далее в двадцать восьмой главе находим примечательную фразу: «Балычок имею особенный… у архитекторского съезда оторвал…» Тут уже всё становится предельно ясно, поскольку съезд состоялся в том же 1937-м году.

Итак, появление Воланда в Москве и последовавшие вслед за тем события сам Булгаков в последних редакциях романа датирует 1937-м годом – годом, когда в стране начались широкомасштабные репрессии. И ничто уже не заставит нас отказаться от такого вывода – даже то незначительное обстоятельство, что описанный в романе Торгсин с балыком и осетриной закрылся на год раньше.

Теперь самое время обратить внимание на то, с чего всё начиналось:

«Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве…»

Это первые слова в романе. Следует заметить, что для известного писателя такая ошибка непростительна – весной в Москве не случается жары. Ну разве что в мае уже достаточно тепло. Однако зачем эта погодная аномалия потребовалась автору? Почему 1937 год, почему май и что означает этот жаркий закат?

И вот словно бы сами собой из памяти возникают некие события: 22 мая в Куйбышеве арестован Михаил Тухачевский, через девять дней застрелился Ян Гамарник… Дальше можно не продолжать, поскольку смысл жаркого заката становится понятен – это начало массовых репрессий в СССР.

Теперь можно взяться и за главу о великом бале у сатаны. В дневниках Елены Сергеевны, которые следователь тоже имел возможность прочитать, говорится о том, что в 1933 году Булгаков собирался описать всего лишь «малый бал». Автор заимствовал у Гёте идею описанного им в «Фаусте» шабаша ведьм на Броккенской горе, поэтому и глава называлась так – «Шабаш». Однако весной 1938 года Булгаков переписал главу, существенно изменив её содержание. Что же его заставило это сделать – уж не процесс ли над Бухариным и над врачами-умертвителями, бывшими коллегами Булгакова? А что если события этой главы связаны с тогдашними репрессиями? Тогда всё встаёт на свои места: судилища 37-го и 38-го года – это и есть бал Сатаны!

Можно представить себе волнение следователя после того, как он сделал столь неожиданное открытие. Впрочем, по здравому размышлению он должен был прийти к выводу, что аргументов в пользу этой версии пока что очень мало. Надо бы ещё что-то накопать.

Вот что вызывает недоумение: если скрытый смысл главы «Великий бал у сатаны» состоит в том, чтобы в образной форме представить события 1937 года, тогда при чём тут господин Жак и граф Роберт? Зачем в романе появился император Рудольф? Может быть, кто-то скрывается за этими именами? Ведь ни Жак ле Кёр, ни граф Роберт Дадли Лейчестер, известные исторические персонажи, не имеют никакого отношения к этому роману.

А что если граф Роберт – это на самом деле Роберт Эйдеман, бывший прапорщик царской армии, комкор, соратник Тухачевского? При подавлении контрреволюционных выступлений на Украине в 20-х годах прошлого века он не гнушался взятием заложников и расстрелом «классово чуждых» и «сочувствующих».

На роль императора Рудольфа лучше других возможных кандидатов с этим именем подходит Рудольф Петерсон, с 1920 по 1935 год бессменный комендант Кремля, а позже – заместитель командующего Киевским военным округом. В апреле 1937-го года Петерсон был арестован за участие в «антисоветской террористической организации» и обвинён в подготовке заговора.

В образе господина Жака нетрудно угадать Якова Агранова, урождённого Янкеля Соренсона. В апреле 1937 года он занимал пост замнаркома и начальника отдела НКВД. Агранов имел репутацию «специалиста по интеллигенции» и потому мог вызвать особую ненависть у Булгакова. Недюжинные способности психолога и инквизитора Агранов проявил в деле, по которому был расстрелян Николай Гумилев, а также при расследовании обстоятельств Кронштадтского мятежа. Причастен он и к гибели экономистов Николая Кондратьева и Александра Чаянова. Но в августе 1938 года Агранов-Соренсон был объявлен «врагом народа» и расстрелян.

Теперь обратим внимание на то, как подручный Воланда представляет Маргарите ещё двух гостей бала Сатаны:

«Да это кто-то новенький, – говорил Коровьев, щурясь сквозь стёклышко, – ах да, да. Как-то раз Азазелло навестил его и за коньяком нашептал ему совет, как избавиться от одного человека, разоблачений которого он чрезвычайно опасался. И вот он велел своему знакомому, находящемуся от него в зависимости, обрызгать стены кабинета ядом».

А вот какие обвинения выдвинул на следствии против бывшего своего начальника Генриха Ягоды его личный секретарь Павел Буланов:

«Когда он был снят с должности наркома внутренних дел, он… дал мне лично прямое распоряжение подготовить яд, а именно взять ртуть и растворить ее кислотой… Опрыскивание кабинета, в котором должен был сидеть Ежов, и прилегающих к нему комнат, дорожек, ковров и портьер было произведено… в присутствии меня и Ягоды».

Ещё один персонаж – Гай Кесарь Калигула. Пожалуй, он чем-то смахивает на начальника Особого отдела НКВД в 1936 году Марка Исаевича Гая – подлинная его фамилия Штоклянд. Видимо, и эта личность не вызывала у Булгакова никакого уважения.

Надо отметить, что Булгаков описывал события 1937 года именно как ведьмовский шабаш, бал Сатаны, на котором всё перемешалось – убийцы с жертвами, черти с мертвецами, погибшие от яда с отравителями. Отчасти содержание главы «Великий бал у сатаны» навеяно воспоминанием о торжественном приёме в посольстве США весной 1935-го года или в 1937-м году. Ведь были там и Тухачевский, и Бухарин с Радеком, и многие другие гости будущего бала Сатаны, которых автор не счёл нужным представлять своим читателям. А вот в Николае Ивановиче, стараниями Наташи ставшем боровом, нетрудно разглядеть характерные черты Бухарина – и светлую бородку клинышком, и лысину, и наконец, неутолённую страсть к прекрасному и слабому полу:

– Душенька! – будя своими воплями заснувший сосновый лес, отвечала Наташа, – королева моя французская, ведь я и ему намазала лысину, и ему!

– Принцесса! – плаксиво проорал боров, галопом неся всадницу.

И всё-таки даже приведённых аргументов недостаточно, поскольку необходимо добровольное признание хотя бы одного участника бала сатаны – именно этого требует от следствия прокуратура.

И вот в главе, предшествующей описанию бала, находим фразу, с которой Коровьев обращается к Маргарите, даже не подозревая, как важны для нас произнесённые им слова:

«Бал будет пышный, не стану скрывать от вас этого. Мы увидим лиц, объем власти которых в свое время был чрезвычайно велик. Но, право, как подумаешь о том, насколько микроскопически малы их возможности по сравнению с возможностями того, в чьей свите я имею честь состоять, становится смешно и, даже я бы сказал, грустно».

Яснее и не скажешь: это же прямой намёк на Сталина! Кто станет сомневаться, что его возможности превышают даже то, на что имеют право руководящие чины НКВД, причём все вместе взятые. Надо бы ещё припомнить, как старательно Булгаков втолковывал своему приятелю, Ермолинскому: «У Воланда никаких прототипов нет. Очень прошу тебя, имей это в виду». Опасения Булгакова понятны – вот написал Мандельштам про кремлёвского горца – и что? Да прямиком отправился на нары. А тут всеми любимый вождь народов предстал в образе Сатаны – это же и вовсе переходит все границы! Если ещё учесть унижающее достоинство первого руководителя ЧК сравнение его с Коровьевым, то этот роман нельзя квалифицировать иначе, как подкоп под устои государства. Напомню, что прозвище Коровьева «fagot» с французского арго переводится как «каторжник». Поэтому в фигуре «тёмно-фиолетового рыцаря с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом» весьма отчётливо видны черты Феликса Дзержинского, не один раз побывавшего на царской каторге. После допроса в ОГПУ в сентябре 1926 года отношение к этому учреждению Булгаков выразил характерным для себя образом, превратив рыцаря в злобного шута и преданного пособника Сатаны. Его отношение к чекистам ясно выражено и в едкой характеристике, которую Булгаков дал своим коллегам, завсегдатаям никитинских субботников: «Затхлая, советская, рабская рвань, с густой примесью евреев… агентура ГПУ».

Остался один не разгаданный секрет. Если в романе под чужим именами скрываются Эйдеман и Петерсон, то почему нет организатора «военно-фашистского заговора» Михаила Тухачевского? Неужели талантливый писатель так смог «закамуфлировать» это имя и фамилию, что даже очень прозорливый следователь не в состоянии ничего понять?

Впрочем, есть в романе кое-какие странные намёки, на первый взгляд никак не связанные с основным сюжетом. Вот, например, Воланд на балу обращается к барону Майгелю со следующими словами:

«Есть предположение, что это приведет вас к печальному концу не далее, чем через месяц».

Каков смысл этой фразы? Почему несчастье с Майгелем должно состояться только через месяц – не через год, и не через неделю, и не через два часа? То ли Булгаков здесь напутал, то ли так всё зашифровал, что сам чёрт ногу сломит, пытаясь разобраться в этой фразе.

Давайте-ка отмотаем на начало. События романа происходят где-то в середине мая 1937 года, а Тухачевский был расстрелян примерно через месяц, в ночь с 11 на 12 июня. Неужели тут и есть подсказка? Но согласитесь, что нет никакого другого объяснения этому многозначительному, убийственному указанию – «через месяц»!

Теперь наступает самый трудный момент – требуется подтвердить идентичность барона Майгеля и Михаила Тухачевского. На первый взгляд, ничего общего – Булгаков постарался скрыть от читателей эту связь, а мог хотя бы намекнуть, назвав барона Михаилом. Нет, это не годится – тут требуется иностранный аналог имени, под стать всем остальным. Вот Роберт и Рудольф – это имена, используемые и в Европе, и в России, а имя Жак нетрудно расшифровать как Яков. Но что же можно сделать с Михаилом? Барон Майкл – такого среди известных исторических персонажей вроде не было. Мигель? Только испанского гранда в романе не хватало! А что если попробовать произнести это имя по-английски – тогда с небольшой коррекцией получится тот самый Майгель. Если не майгелей, то майделей и майзелей и в отечестве, и за рубежом хватало. Ну а титул барона для маршала, сына потомственного дворянина, внука генерала – это же вполне естественно. Что же касается службы Майгеля в зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы, это уж и вовсе просто – общеизвестна любовь Тухачевского к парадам, банкетам и торжественным приёмам, что давало ему возможность предстать в роли красного маршала перед шикарной публикой из иностранных посольств.

Последний аргумент в пользу этой версии содержится в словах хозяина бала сатаны: «А, милейший барон Майгель, – приветливо улыбаясь, обратился Воланд к гостю, у которого глаза вылезали на лоб…» Тут уже незачем гадать – у Тухачевского глаза были несколько навыкате, поскольку он страдал базедовой болезнью.

А дальше последовала казнь Майгеля-Тухачевского, причём за месяц до назначенного срока. Вроде бы это нестыковка. На самом же деле Булгаков дал понять, что с Тухачевским всё было решено ещё перед арестом, в мае, а то, что случилось позже – это лишь рутина, необходимые формальности.

Итак, допустим, что нашёлся следователь, который разобрался в том, что Булгаков пытался так старательно зашифровать в своём романе. Естественно, поразился наглости писателя, а после изложил свои выводы в докладной записке, направленной высокому начальству. Начальство, прочитав записку, застучало сапогами, грязно выругалось и побежало к Сталину, заготовив ордер на арест Булгакова.

А дальше возникает почти неразрешимая проблема. Дело даже не в отношении Сталина к писателям – без его ведома никого из них не смели трогать. Но тут ситуация особая, совсем не то, что с Мандельштамом или Бабелем. Спектакль по пьесе Булгакова «Дни Турбиных» показывали во МХАТе восемьсот раз, сам Сталин смотрел его полтора десятка раз, причём именно по его приказу запрет на постановку этой пьесы отменили. Только представьте, в какое положение вождь мог попасть, если бы автора столь популярной пьесы объявили антисоветчиком, или на худой конец – шпионом!

Пришлось сотрудникам НКВД поднапрячься, отыскивая нестандартное решение проблемы. И тут на глаза кому-то попалась информация, что отец Булгакова скончался от болезни почек. По мнению врачей, такая болезнь могла передаваться по наследству детям, а там недалеко и до летального исхода. Но самое интересное – симптомы этой болезни очень схожи с признаками отравления мышьяком.

В недавнем интервью на «Эхе Москвы» Мариэтта Чудакова, признавая, что в доме Булгаковых бывало немало стукачей, отвергла предположение, будто Сталин знал о существовании «закатного» романа. Объяснение этому простое – «порядочные люди были». Если речь о стукачах, вряд ли это совместимо. Ещё один аргумент заключается в том, что нет никаких свидетельств осведомлённости вождя. Однако в том случае, если гипотеза об отравлении Булгакова верна, все материалы наверняка были уничтожены – скорее всего, никаких документов вовсе не было. Ну а исполнители предпочитали держать рот на замке.

Дальнейшие обстоятельства известны. После несостоявшейся поездки в Грузию, когда пришлось с дороги возвращаться в Москву, рухнули планы по написанию «Батума» – видимо, власть решила, что негоже такое дело поручать человеку, которому уже вынесен смертный приговор. А вскоре Булгакова стали мучить головные боли, ухудшалось зрение. Диагноз был таков: остроразвивающаяся гипертония, склероз почек. Позже начались боли в конечностях, стало плохо с сердцем – всё очень похоже на отравление мышьяком. Однако ни один врач не решился даже намекнуть на возможность отравления.

Если до сих пор одна лишь Мариэтта Чудакова сумела разглядеть в Воланде черты вождя народов Сталина, то стоит ли удивляться, что никто из булгаковедов так и не смог понять скрытый смысл главы «Великий бал у сатаны». Однако речь здесь вовсе не идёт об аналитических способностях литературоведов – гораздо важнее было бы понять, почему Булгаков решился на такое. Нет никаких сомнений в том, что был донос и, как только информация об истинном содержании романа дошла до Сталина, тот вынес смертный приговор.

Наверняка Булгаков сознавал грозящую ему опасность и, тем не менее, рассказывал о романе знакомым по театру и друзьям, читал им главы из романа. Что это было – наивность или безрассудство? Или надежда на то, что истинного смысла никто так и не поймёт? Можно предположить, что Булгаков создавал себе литературный задел, а заодно и некий ореол, если не мученика, то скрытого диссидента с тем, чтобы подготовить почву для эмиграции из Советского Союза. Вообще говоря, вполне логичное решение, тем более что мы-то с вами знаем – метод этот показал великолепные результаты уже в гораздо более поздние времена. Однако в 1935 году Булгаков понимает, что ему ни под каким предлогом не удастся выехать на Запад – казалось бы, для чего тогда писать? И только после «бухаринского» процесса снова появляется желание завершить роман, но придать ему новый смысл, более откровенный и убийственный – именно весной 1938 года Булгаков практически заново переписал главу «Великий бал у сатаны», тогда и появился этот «небывало жаркий закат» в первых строках его романа. Теперь его уже не беспокоили последствия, его заставляла работать над романом одна единственная мысль – наказать виновников массовых репрессий так, как это может сделать только талантливый писатель.

Глава 16. Между творчеством и плагиатом

В апреле 2009 года на одном из интернет-сайтов появилось сообщение:

«Осенью 2006-го мне позвонил Дмитрий Быков и попросил текст моей диссертации «Раннее творчество Окуджавы (опыт реконструкции биографии)». Тогда только что в сборнике «Голос надежды» вышла на неё рецензия, где Н.А. Богомолов, мой оппонент, подробно перечислял, что в ней можно найти. Диссертацию афишировать, широко давать читать мне не хотелось: друзьям, строгим критикам – пожалуйста, но на мой вкус она была слишком «фактологична»: действительно реконструкция биографии с сопоставлением источников – архивных материалов, автобиографической прозы Окуджавы, его интервью, интервью, которые я взяла у тех, кто мог рассказать о нем в 1940-1950-е годы».

Далее автор, кандидат филологических наук Ольга Розенблюм, рассказывает, как отдала диссертацию Быкову, причём согласно его просьбе, всего на две недели, а получила её… через два года. Всё бы ничего, дело житейское – ну кто же сможет отказать известному литератору и обладателю литературных премий? Тут следует иметь в виду не только уважение к авторитету, но и кое-какие конъюнктурные соображения – с влиятельными людьми не стоит ссориться, себе дороже станет.

Но вот что пишет Ольга Розенблюм:

«Мне очень жаль, что приходится говорить об этой истории, я не стала бы этого делать, если б не досадная забывчивость Дмитрия Быкова при оформлении списка литературы… Меня заботит только одна вещь: я же все-таки в среде филологов обитаю, они меня могут неправильно понять, если я, не объяснив, что к чему, опубликую свой текст».

Вполне законное беспокойство, тем более что на основе диссертации сама Ольга Розенблюм писала в это время книгу. В такой ситуации логичнее было бы вовсе Быкову отказать, но видимо, духу не хватило. И вот теперь возникает сожаление. Приходится надеяться, что всё ещё не безнадёжно, можно как-нибудь исправить.

Там же, в интернете, Быков отвечает:

«Дорогая Оля, в моей книге ровно 10 (десять) ссылок на вашу диссертацию. Вы полагаете, что этого недостаточно?.. Если все упирается в то, что в списке литературы указан автореферат вместо самой диссертации, это не драма».

Как ни старался, ссылок на диссертацию в тексте книги я не обнаружил – есть только восемь упоминаний Ольги Розенблюм, ну а девятое содержится в списке литературы о Булате Окуджаве, при этом речь идёт всего лишь об автореферате, а не о диссертации, вопреки договорённости.

Именно об этом Ольга Розенблюм напоминает Быкову:

«Речь только о том, что, если бы Вы это сделали, я не оказалась бы в неловкой, странной для меня ситуации и мне вообще не нужно было бы об этом говорить».

Быков такой претензией крайне удивлён, если не сказать, обижен. Вот странная дама! Вроде бы сама дала карт-бланш, и вдруг через три года на попятную. Так порядочные женщины не поступают, тем более что Ольга не кто-нибудь, а дипломированный специалист по филологии.

И вот что Быков отвечает:

«Вы прямо или косвенно, деликатно или неделикатно, но обвиняете меня в неоговоренном использовании вашей работы, что есть деяние уголовно наказуемое или, по крайней мере, общественно презираемое. В таких случаях необходимы конкретные ссылки: где, что и как я взял у вас, не сославшись на ваш приоритет».

Если речь заходит о конкретном обвинении, это уже похоже на донос. То ли Дмитрий обвиняет Ольгу в клевете, то ли Ольга сигнализирует общественности о неблаговидном поступке известного писателя. В подобных обстоятельствах дело может дойти и до рукоприкладства – достаточно припомнить реакцию Осипа Мандельштама на решение третейского суда по жалобе поэта на своего соседа по писательскому дому. Суд жалобу не удовлетворил, и Мандельштам был вынужден смириться, но затаил обиду на председательствующего, обязанности которого исполнял Алексей Толстой. Потребовалось два года, чтобы представился подходящий случай, и Мандельштам закатил графу звонкую пощёчину. Впрочем, свидетели упорно утверждают, что поэт лишь погладил Толстого по щеке. Восемьдесят лет назад поводом стал житейский спор, а тут речь и вовсе об исследовании, на которое потрачено два года жизни. И всё же хотелось бы надеяться, что общими усилиями будет найден взаимоприемлемый выход из неловкой ситуации.

Насколько я могу понять, предложение Быкова сводится к тому, что Ольге Розенблюм надо бы проштудировать восьмисотстраничный труд с карандашом в руке, выявить явные или неявные заимствования, а после этого засвидетельствовать их у нотариуса. Только тогда возможен предметный разговор. Могла ли предположить бедная женщина, в какой ужасный переплёт она попала? Ведь ей теперь придётся в своей книге ссылаться на собственные результаты, как на опубликованные Быковым. Абсурд! Приходится популярно объяснять ситуацию маститому писателю, не сведущему в вопросах интеллектуальных прав:

«Мне нужно теперь через каждые несколько строчек ссылаться на Быкова, даже говоря о том, что я сама уже когда-то писала в диссертации. Мне не нужно этого делать в двух случаях – если Вы сами обозначили, что читали мой текст (именно для этого – "дисс.") или если я в каком-то публичном пространстве обозначила, что Вы его читали. Поскольку скандалов и публикаций категорически не хочу и больше эту тему надеюсь не поднимать, я решила, что высказывания в ЖЖ мне будет достаточно».

Однако Быков упорно настаивает на своей правоте, словно бы не видя разницы между авторефератом и самой диссертацией. Да это и понятно – человек он пишущий, но к научному сообществу никогда не принадлежал.

Попробую пояснить, в чём суть этого дела. Я не один десяток лет занимался фундаментальной и прикладной наукой, поэтому не понаслышке знаю, как пишутся научные статьи и монографии. Тут крайне важен такой критерий, как научная новизна. Если бы я в своей диссертации сослался на аналогичную работу, причём по той же очень узкой теме, то был бы обязан показать, чем мой научный труд отличается от того, что сделано моим коллегой. Именно так должен был поступить и Быков, если бы упомянул в списке использованной литературы диссертацию Ольги Розенблюм. Но вот беда, списка использованной литературы нет, и Быков утверждает, будто бы в серии ЖЗЛ так не принято. Некто там же, в интернете, опровергает Быкова, но тот мнение оппонента игнорирует, и я могу Дмитрия Львовича понять – подобный список может делать честь автору научного труда, однако никак не способствует росту популярности писателя. Причина в том, что в этом случае ценность его книги, как монографии, была бы в значительной мере поколеблена, и всё потому, что он вынужден был бы признаться в том, что целый ряд фактов в той или иной степени заимствовал. Подобная «зависимость» от чужого фундаментального труда крайне неприятна, тем более что влияет на самое главное – на авторитет Быкова-первооткрывателя и рейтинг продаж написанной им книги. Совсем другое дело, если автор ссылается на автореферат. Тоненькая брошюрка никак не может стать объектом для заимствования – там только перечислены некоторые факты, да содержатся кое-какие выводы. Так что лукавство Быкова, вольное или невольное, имело под собой вполне разумную основу.

Здесь есть ещё один момент, поскольку всё гораздо хуже, чем может показать вам вначале. Если биограф знал, что его коллега тоже пишет книгу о Булате Окуджаве, он не имел морального права просить у неё оригинальные материалы. Нужно было дождаться выхода книги Ольги Розенблюм, а вот уже затем с чистой совестью, даже без намёка на скандал использовать её наработки с соответствующими ссылками. Опять же не знаю, как принято у литераторов, но в науке использовать материалы чужого незавершённого открытия – это не то что моветон, это категорически недопустимо!

К счастью, Ольга с Дмитрием Львовичем решили не выносить сор из избы, ограничившись дискуссией на страницах интернета и в своём сообществе филологов и литераторов. Ну а читатель всё, что положено ему, охотно проглотил – читателю «до лампочки» все эти тонкости, связанные с установлением приоритетов.

Однако это ещё не конец истории. Узнав о претензиях Ольги Розенблюм к Быкову, решил выразить своё «фэ» и Марат Гизатулин, правда, сделал это в весьма своеобразной форме. Вот что он написал Быкову:

«Мне Ваша книга нравится (особенно те места, где Вы почти дословно пересказываете написанное мной, например, глава «Шамордино»). И, в отличие от Ольги Розенблюм, я совсем не в обиде, что меня Вы при этом не упоминаете, а в тех нескольких местах, где упоминаете, это звучит с неким, не то, чтобы негативным, но с таким, опровергательным, что ли, оттенком. Я понимаю – так надо».

Возможно, надо. А может быть, не надо. На мой взгляд, про Окуджаву вообще не стоило писать. Жизнь его не столь богата событиями, как у Бориса Пастернака. Да и к тому же всё, что нужно, Булат Шалвович о себе сам рассказал – своими песнями, прозой и стихами.

Что же касается толстых биографий, то, как мы убедились на описанном примере, такая форма творчества чревата обвинениями в плагиате. Вот думает писатель, что излагает на бумаге или в ноутбуке собственные откровения, ан глядь – оказывается, что, не желая сам того, какие-то мысли, или факты, или даже выводы у кого-то позаимствовал. Он и не собирался это красть, да просто заработался, увлёкся, собирая и анализируя материалы. И где там разберёшь, где своё, а где чужое? Особенно если работа над книгой продолжается годами. Не берусь советовать маститым литераторам, однако сам предпочитаю уложиться в два-три месяца – конечно, если материал это позволяет. При этом не стесняюсь цитировать самых разных авторов, даже на диссертации ссылаюсь, иначе хлопот не уберёшься – кляузы, претензии могут вконец испортить жизнь. И даже приличный гонорар при этом не спасает.

Глава 17. О чувстве юмора

До сих многие поклонники юмористического жанра восторгаются рассказами Михаила Зощенко, в которых он высмеивал нравы советских обывателей. Увы, самому писателю временами было не до смеха, хотя по своей популярности в 20-е и 30-е годы он превзошёл многих своих менее удачливых коллег. Его рассказ «История одной перековки» даже вошёл в книгу «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства» – чести посетить это строительство и написать о его создателях, о методах перевоспитания преступников под бдительным оком ОГПУ удостоились всего лишь тридцать шесть писателей во главе с Максимом Горьким. Рассказ Зощенко, посвящённый обстоятельствам «перековки» бывшего жулика по фамилии Роттенберг, заканчивался такими словами:

«Я делаю вывод: Роттенберг благодаря правильному воспитанию изменил свою психику и перевоспитал своё сознание и при этом, конечно, учёл изменения в нашей жизни. И в этом я так же уверен, как в самом себе. Иначе я – мечтатель, наивный человек и простофиля. Вот грехи, которых у меня не было за всю мою жизнь. Вот за новую жизнь этого человека я бы поручился. Но я оговорюсь: я бы поручился только при наших, некапиталистических условиях. Я ещё раз желаю успеха Роттенбергу, и мне хочется ему сказать его же словами: вашему преступному миру приходит крах».

Михаил Михайлович был потомком переселенцев из Европы. Его прапрадед перебрался на Украину в конце XVIII века, был он по профессии архитектором, зодчим. Отсюда и вновь обретённая им фамилия – Зодченко, перешедшая постепенно в Зощенко. Фамилия необычная, да и судьба писателя сложилась так, что даже не знаешь, завидовать ему или огорчаться, узнав о превратностях судьбы известного сатирика.

В середине тридцатых годов Зощенко был причислен к литературным генералам со всем, что к этому прилагалось. Даже его квартира в писательском доме на канале Грибоедова состояла из пяти комнат, в то время как не столь знаменитому Юрию Герману выделили всего лишь три комнаты с кухонькой без окон. Самое время радоваться жизни и писать, писать. Книги его издавались большими тиражами, он объездил полстраны, выступая с чтением своих рассказов в битком забитых людьми концертных залах и домах культуры. В начале 1939 года Зощенко был награждён орденом Трудового Красного Знамени. Но мало кому было известно, что, начиная с 1938 года, известный юморист пишет повесть, которая ни на что не похожа, если иметь в виду всё написанное им ранее. Хотя с рассказом о заключённом Роттенберге есть что-то общее – здесь тоже речь идёт об «изменении психики и перевоспитании сознания».

Повесть «Перед заходом солнца» была опубликована в 1943 году. Вот несколько отрывков из этой исповеди:

«Вкратце – это книга о том, как я избавился от многих ненужных огорчений и стал счастливым. Я сделал, в сущности, простую вещь: я убрал то, что мне мешало, – неверные условные рефлексы, ошибочно возникшие в моем сознании. Я уничтожил ложную связь между ними. Я стремился к людям, меня радовала жизнь, я искал друзей, любви, счастливых встреч… Но я ни в чем этом не находил себе утешения… Я был несчастен, не зная почему… мне было восемнадцать лет. Я хотел умереть, так как не видел иного исхода… Я пробовал менять города и профессии. Я хотел убежать от этой моей ужасной тоски. Я чувствовал, что она меня погубит… За три года я переменил двенадцать городов и десять профессий. Два раза в год я стал выезжать на курорты – в Ялту, в Кисловодск, в Сочи и в другие благословенные места… Однако лечение успеха не имело. И даже вскоре дошло до того, что знакомые перестали узнавать меня на улице. Я безумно похудел. Я был как скелет, обтянутый кожей. Я был молодым писателем. Мне было всего двадцать семь лет… Может быть, все-таки (снова подумал я) это та мировая скорбь, которой подвержены великие люди в силу их высокого сознания? Тут я подумал о своих рассказах, которые заставляли людей смеяться. Я подумал о смехе, который был в моих книгах, но которого не было в моем сердце».

Всё это очень странно – народ напрягает силы, чтобы противостоять врагу, а в это время известный юморист копается в своём сознании, пытаясь объяснить, что с ним произошло и почему ему вдруг стало не до смеха.

В чём же причины, которые привели Зощенко к такому состоянию? Как пишет в своей книге психолог и литературовед Александр Эткинд, ответ на этот вопрос попытался дать ленинградский врач Марголис в заключении о болезни Зощенко, которое составил ещё в 1937 году:

«Кастрационный комплекс дополнен рядом ценных фактов из раннего детства больного. Больной сообщает о стойком аффекте страха, пережитом им во время хирургической операции по поводу незначительного заболевания вблизи гениталий. Это переживание было густо забыто (амнезия) и покрыто слоем менее ценных аффектов… Больной честно ищет в фактах прошлого остов своего страдания. Сопротивление часто мешает (ему) все узнать и все увидеть. Размеры сопротивления часто непонятны больному. Кастрация, произведя обеднение libidо, лишила всю личность известного могущества, и это мешает ринуться в атаку на последние твердыни невроза… Вечный фетиш большого бюста женщины, так влекущий и так мучающий больного, указывает путь к комплексу Эдипа и только к нему».

Похоже, врач оказался яростным поклонником Зигмунда Фрейда, я же со своей стороны могу предположить, что на психическом здоровье Зощенко сказался разлад в его семье. Отец Михаила Михайловича работал в мозаичной мастерской Императорской Академии художеств. Его трудами создан мозаичный плафон на фасаде Суворовского музея, изображающий «Отъезд Суворова из села Кончанского». В числе его творений Царские врата в Исаакиевском соборе, пророк Даниил в том же соборе и многие другие мозаичные работы. Проблема в том, что, как и многие художники, Михаил Иванович предпочитал богемный образ жизни, а мать – «всего лишь» дочь галантерейщика, в юности увлекавшаяся сочинением коротеньких рассказов. Дома нередко возникали ссоры, поскольку Михаил Иванович, случалось, уходил из дома в загул на несколько дней – нетрудно предположить, что вызвано это было его интимными связями на стороне. Могла повлиять на юного Мишу и внезапная смерть отца от инфаркта в возрасте чуть больше пятидесяти лет, и вслед за тем – резкое изменение в материальном положении. Семья, в которой было семеро детей, «осталась без всяких средств существования», как писали тогда петербургские газеты.

По-видимому, лишь смех, юмор и сатира помогли Михаилу Михайловичу в какой-то степени излечиться от болезни. Но кто же мог предположить, что язвительные шутки Зощенко кому-то не понравятся? А началось всё с отзыва на повесть «Перед восходом солнца»:

«Тряпичником бродит Зощенко по человеческим помойкам, выискивая что похуже. В Советской стране немного найдется людей, которые в дни борьбы за честь и независимость нашей Родины нашли бы время заниматься “психологическим ковыряньем”. Рабочим и крестьянам никогда не были свойственны такие “недуги”, в которых потонул Зощенко. Как мог он написать эту галиматью, нужную лишь врагам нашей родины?».

Эта статья появилась в журнале «Большевик» в начале 1944 года, дав старт травле известного сатирика. А через два года, после публикации рассказа Зощенко «Приключения обезьяны» последовало Постановление ЦК ВКП(б) о журналах "Звезда" и "Ленинград":

«В журнале "Звезда" за последнее время, наряду со значительными и удачными произведениями советских писателей, появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений. Грубой ошибкой "Звезды" является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе. Редакции "Звезды" известно, что Зощенко давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодежь и отравить ее сознание. Последний из опубликованных рассказов Зощенко "Приключения обезьяны" ("Звезда", № 5-6 за 1946 г.) представляет пошлый пасквиль на советский быт и на советских людей. Зощенко изображает советские порядки и советских людей в уродливо карикатурной форме, клеветнически представляя советских людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами. Злостно хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами. Предоставление страниц "Звезды" таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко, тем более недопустимо, что редакции "Звезда" хорошо известна физиономия Зощенко и недостойное поведение его во время войны, когда Зощенко, ничем не помогая советскому народу в его борьбе против немецких захватчиков, написал такую омерзительную вещь как "Перед восходом солнца", оценка которой, как и оценка всего литературного "творчества" Зощенко, была дана на страницах журнала "Большевик"».

Досталось в этом постановлении и соседу Зощенко по писательскому дому Юрию Герману: «"Ленинградская правда" допустила ошибку, поместив подозрительную хвалебную рецензию Юрия Германа о творчестве Зощенко в номере от 6 июля с.г.».

Что делать, пришлось Юрию Герману покаяться:

«Шестнадцатого августа с. г. я не выступил на собрании писателей… Вернувшись ночью домой и прочитав "Путешествие обезьяны", я еще раз понял, что выступить было необходимо: рассказ, разумеется, мерзейший, и я, конечно, виноват в популяризации Зощенки через печать… виноват и в тоне, и в содержании статьи…».

Для Зощенко всё в итоге как-то обошлось, если не считать исключения из профессионального союза. Правда, на несколько лет имя Зощенко стало запретным для издательств, и лишь после смерти Сталина ему возвратили статус официального писателя.

Однако через год на встрече с английскими студентами, отвечая на заданный вопрос, Зощенко имел неосторожность выразить несогласие с тем постановлением ЦК, которое отрешило его от литературы. Вполне естественно, что после этого в печати снова появились разгромные статьи о его творчестве. Коллеги пытались убедить, чтобы покаялся – вот ведь и Юрий Герман признал свои ошибки и теперь находится в первом ряду советских литераторов. Однако у Зощенко пропало всякое желание работать:

«Я могу сказать – моя литературная жизнь и судьба при такой ситуации закончены. У меня нет выхода. Сатирик должен быть морально чистым человеком, а я унижен, как последний сукин сын».

Дело даже не в чистоте, а в невозможности должным образом ответить всем своим обидчикам. Казалось бы, у сатирика для этого немало вариантов, но ожидание новых нападок и нежелательных оргвыводов не совместимо со званием сатирика. Сатирик должен быть свободен абсолютно, единственный цензор и критик для него – он сам. Иначе сатирический дар засохнет, испарится, ведь невозможно создавать сатиру с оглядкой на мнение начальства. Когда Михаил Булгаков писал повесть «Собачье сердце», он был свободен. Он был свободен и тогда, когда писал «закатный» роман, «Мастера и Маргариту». Но тут причина была в том, что на прижизненную публикацию он и не рассчитывал, создание романа – это было просто веление души. В отличие от Булгакова, сатира которого, по своему скрытому смыслу, являлась политической, Зощенко был сосредоточен на бытовых проблемах, на нравах обывателей. И вроде бы нечего тут опасаться – всегда можно найти сюжет, в котором при всём желании даже въедливый критик не обнаружит и намёка на крамолу. Но оказалось, что вечно писать о всякой ерунде нет никакой возможности. Попробовал написать более острую сатиру, про ту самую обезьяну, и вот как всё закончилось.

Более удачливыми оказались другие сатирики, известные широкой публике под псевдонимами Илья Ильф и Евгений Петров. Их подлинные фамилии – Файнзильберг и Катаев. Последний был братом другого известного писателя. Романы «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» до сих пор читают, их давно уже, что называется, разобрали на цитаты, а некоторые изречения Бендера, Паниковского и других персонажей этих книг вошли в наш лексикон. Однако остриё своей критики сатирики направляли не только против выдуманных героев.

В начале 30-х годов по сценарию Юрия Германа был поставлен фильм «Доктор Калюжный», главным героем которого стал врач. Фильм понравился не только зрителям, но и руководству Центрального театра транспорта, которое попросило Германа переработать сценарий в пьесу, но заменить врача на железнодорожника. Под впечатлением от успеха фильма Герман согласился, вопреки совету своего приятеля и коллеги Александра Штейна:

«Малодушие прозаика, очень хотевшего, чтобы пьесу поставили в столице, особенно после того, как критика дружно бранила его за неудачную драму "Вступление", плюс неукротимая, железная настойчивость руководства Театра транспорта, жаждавшего тематической пьесы, да еще некоторое, назовем – легкомыслие, свойственное прозаику Герману, когда дело заходило о театре, – все это "сработало"».

А вот Евгений Петров встретил эту идею Германа в штыки. Через много лет Юрий Павлович в деталях описал свой разговор с коллегой:

«Е. П. Петров хорошо ко мне относился. Более того, мы были дружны. И вот однажды я согрешил… Описывать грехопадение не очень интересно. Коротко говоря, я написал вариант своей пьесы специально для театра, который желал одеть героя в форму своего ведомства. Петров позвонил мне из Москвы:

– Сейчас же запретите спектакль!

– Но…

– Один раз он был у вас учителем, сейчас он у вас машинист, а будет кем – хлебопеком? Послушайте – запретите!

– Евгений Петрович, дело в том, что театр…

– Я не Евгений Петрович сейчас. Я редактор "Литературной газеты". И если это безобразие не прекратится, мы «по вас» ударим!

– Вы? Ударите?

– Мы! Ударим! И больно!

"Безобразие" прекратить я не смог, и "Литературная газета" ударила – да как! И было очень стыдно».

История этой неудачной постановки и особенно критика со стороны Евгения Петрова стали горьким уроком для писателя. Слава богу, обошлось без обвинений в запланированной неудаче с целью дискредитации обходчиков и машинистов.

После выхода в свет романа «Наши знакомые» не удержался от критики в адрес Германа и соавтор Евгения Петрова, но сделал это как бы отвлечённо, без указания имён:

«Большинство наших авторов страдает наклонностью к утомительной для чтения наблюдательности. Кастрюля, на дне которой катались яйца. Ненужно и привлекает внимание к тому, что внимание не должно вызывать».

Через много лет Алексей Герман, режиссёр фильма «Мой друг Иван Лапшин», попробовал возразить Илье Ильфу, причём весьма своеобразно:

«Хотя фамилия отца здесь не названа, речь идет именно о нем, о романе "Наши знакомые". Отец Ильфа любил и уважал, но согласен с ним не был. Я тут тоже на стороне отца, и в память об этом давнем споре нарочно вставил в картину эпизодик с яйцом – во время облавы один из сотрудников предлагает Лапшину: "Хотите яйцо?"»

Думаю, что вряд ли кто-нибудь из зрителей воспринял это яйцо не как продукт, необходимый для человеческого организма, а как средство запоздалого отмщения Илье Ильфу.

В целом жизнь талантливых сатириков, убеждённых сторонников советской власти Ильфа и Петрова сложилась вполне благополучно. Ни компетентные органы, ни критики к ним не придирались – лояльность авторов по отношению к действующей власти и популярность написанных ими книг была гарантией безопасности и безбедного существования. Всё бы ничего, если бы не ранняя смерть – Ильф умер от туберкулёза, а Петров погиб в авиационной катастрофе.

Не менее удачлив в своих сатирических опытах был и Сергей Михалков. Однако за тридцать лет требования, предъявляемые к сатире изменились, отсюда и критический настрой в статье литературоведа Эльсберга, опубликованной в 1954 году:

«Не может по-настоящему удовлетворить нашего зрителя тип ротозея в "Раках" С. Михалкова. Рисуя ротозея, писатель должен метить в ротозейство как серьезный порок, порождаемый политической незрелостью, притуплением бдительности, самодовольством, зазнайством, беспечностью, неспособностью различать врага и сорвать с него маску. Нарицательный тип ротозея должен охватывать и обличать самые опасные формы ротозейства, нередко маскирующегося показной бдительностью, хорошими словами и умеющего внушать к себе доверие. Сатирик обязан так бичевать и высмеивать ротозейство, чтобы настигнуть и ротозеев ловких и увертливых, претендующих на авторитет и ум».

Проблема в том, что бичевать серьёзный порок без анализа причин просто невозможно. А поиски покровителей ротозеев, особенно «ловких и увёртливых», могли привести сатирика на самый верх, поскольку без поддержки влиятельных друзей никакой жулик или ротозей в своём кресле не смог бы долго удержаться. Понятно, что без отмашки сверху идти против партийных руководителей даже районного масштаба Михалков не мог.

Эльсбергу такой сатиры было мало – он требовал разоблачения врагов:

«С. Михалков сообщает, что изображенный им прохвост совершает мошенничества. Он, вероятно, способен на любую уголовщину. Но ведь именно для таких уголовников характерно враждебное отношение к советскому строю, они нередко оказываются в состоянии пойти на самые тяжкие преступления против родины. Как же сложился такой человек, на какое преступление он еще окажется способным, если не будет обезврежен? – на эти вопросы в пьесе ответа не найти».

Надо было бы ещё потребовать от автора, чтобы указал адрес этого врага, имя и фамилию, а ещё лучше – вместо написания сатирической пьесы набрал бы номер телефона и сообщил о безобразиях тем, кому по должности положено этим заниматься. К счастью, автор Гимна Советского Союза не скатился до сочинения политических доносов, хотя в заслугу ему ставили выступления против защитников формалистических тенденций в музыке. Вот выдержка из докладной записки работников отдела пропаганды и агитации ЦК Михаилу Суслову, составленная в разгар борьбы с космополитизмом:

«Во МХАТе им. Горького 10 ноября с.г. состоялась премьера спектакля "Илья Головин" по пьесе С. Михалкова. Спектакль посвящен нужной теме идейного воспитания советской художественной интеллигенции. Автору и театру удалось убедительно показать процесс перестройки талантливого советского композитора Головина, сумевшего под влиянием большевистской критики порвать с формалистским направлением в музыке. Спектакль остро разоблачает антинародность формализма, вредоносность космополитической критики, показывает плодотворное влияние партийных решений по идеологическим вопросам на развитие советского искусства. Особенно удались в спектакле сцены, где подчеркнута глубокая кровная заинтересованность народа в судьбах искусства, выражены требования народа к искусству».

Впрочем, Михалкову изрядно доставалось от недоброжелателей, но это было уже в постперестроечное время. Известный диссидент Владимир Буковский так и не смог простить писателю травли своего отца:

«К примеру, когда моего отца склоняли из-за меня на партсобраниях Союза писателей, больше всех витийствовал Михалков, типа "в рядах партии не место таким, как Константин Буковский, воспитавший врага народа!". После собрания он, однако, подбегал к отцу и спрашивал: "Ну что, как там твой?" Или потом, когда Союз развалился, он – член ЦК КПСС – одним из первых заговорил о своем "дворянстве"».

Возможно, всё было именно так, но следует иметь в виду такое обстоятельство – если бы не выступал Михалков с такими обвинениями, некому было бы написать гимн СССР, а может быть, и гимн демократической России.

Упрекают Сергея Михалкова и в том, что он нелестно отозвался об Ахматовой на заседании президиума правления Союза советских писателей в 1946 году:

«Я не отнимаю у Ахматовой профессионального уменья, но она и до революции никогда не была в кругу своих современников выдающимся явлением. Как же могло случиться, что в наши дни в Ленинграде она, окруженная салонными девушками, получила вдруг нездоровую и незаслуженную популярность?»

Возможно, здесь есть элемент нездоровой зависти, однако даже не пахнет никаким доносом. А ведь в ту пору многие ленинградские писатели оказались под пятой ЦК благодаря активности стукачей и критиканов.

Есть и другой пример. Детский писатель, до 70-х годов подписывавший свои произведения фамилией Альперович, затем стал почему-то именоваться Дружниковым, уехал в США и стал копаться в биографии Павлика Морозова. История гибели этого подростка – скорее придуманная кем-то, нежели реальная. Но не в этом дело. Вот как Альперович-Дружников комментирует события, связанные с прославлением Павлика Морозова:

«Наиболее оперативным поэтом оказался молодой Сергей Михалков, который написал первую песню о Павлике, опередив десятки других создателей жанра доносительской лирики. Михалков начал с воспевания подвига доносчика и стал секретарем Союза писателей России. Сочинял он и стихотворения-доносы, требуя в них смертной казни врагам народа».

Это же надо – вот ведь какое безобразие! Пришлось перечитать множество стихов – надо убедиться, что автор гимна промышлял доносами, призывая нещадно истреблять врагов народа. И вот что обнаружил:

За Бюрократом Смерть пришла,

Полдня в приемной прождала,

Полдня в приемной просидела,

Полдня на очередь глядела,

Что все росла, а не редела…

И, не дождавшись… померла!

"Что-о? Бюрократ сильнее Смерти?"

Нет! Но живучи все же, черти!

Любопытно, что смысл стихотворения не изменится, если «бюрократа» заменить на «стукача». Но почему на Михалкова ополчились именно детские писатели? Вот как объяснил свои претензии Эдуард Успенский:

«Да из-за него я двадцать лет с трудом пробивал дорогу своим книгам. Он зажимал мне рот, ставил палки в колеса. Ведь все планы издательств проходили через Москву! Так что он был настоящим Вершителем судеб. Я ведь для него кем был – главным конкурентом. Ни больше ни меньше. Да вы сами посмотрите – за все его двадцать лет ни одного нового имени в среде детских писателей! А вы говорите, что делить нечего».

В другом интервью Эдуард Успенский, по сути, обвиняет Михалкова в преступлении – виновен он не перед законом, а перед детьми:

«Михалков нанес детской литературе огромный вред – при нем двадцать лет не появлялось ни одного нового имени, все сжигалось им и Анатолием Алексиным. Он разгромил Олега Григорьева, замечательного поэта, который, в конце концов, погиб. Он травил Пастернака, выступал против академика Сахарова. Да и писатель он третьесортный, на мой взгляд. Его издавали, издавали и издавали, а когда издают 16 книг в год одного автора, то нему и привыкнуть можно».

Что было, то было – письмо Михалков подписал так же, как и ещё три десятка известных советских писателей, в числе которых были и Симонов, и Шолохов. Было и выступление на собрании Ленинградского отделения Союза писателей СССР в 1958 году с осуждением не только Бориса Пастернака, но и тех, кто его поддерживал в трудные минуты:

«Есть некоторые литераторы, скажем прямо, которые если не подняли голос за него, если не высказываются, то есть такие, которые где-то что-то не продумали, а где-то, не боюсь это сказать, сочувствуют ему в чем-то, но не говорят об этом. Есть такие писатели, к которым он ходил советоваться, которые ему советовали, а что (!) советовали – мы не знаем. Были такие писатели!.. Долг каждого писателя в первую голову самому глубоко понять происшедшее событие для того, чтобы суметь объяснить тем, кто его недопонял, а таких у нас много даже среди людей, которые не знают, что такое Пастернак».

Для полноты картины добавлю к этому тексту подпись Михалкова к карикатуре «Нобелевское блюдо» художника Абрамова:

Антисоветскую заморскую отраву

Варил на кухне наш открытый враг.

По новому рецепту как приправу

Был поварам предложен пастернак.

Весь наш народ плюет на это блюдо:

Уже по запаху мы знаем что откуда!

Но как бы ни был неприятен этот издевательский стишок поклонникам Бориса Пастернака, даже здесь, вопреки утверждениям калифорнийского сочинителя, не обнаружим ни признаков доноса, ни требования смертной казни для поэта или же его заступников. Не подвергается в этом выступлении сомнению и поэтический дар Бориса Пастернака.

Однако вернёмся к обвинениям детского писателя Успенского. Разгром ещё одного «замечательного поэта» – это уже слишком, такой поступок достоин всяческого осуждения. Что же это за поэт – Олег Григорьев? Вот три отрывка из его стихов:

Пьём пытаясь не упасть,

мы бутылку за бутылкой,

есть хотим, но не попасть

ни во что дрожащей вилкой…

Девочка красивая

в кустах лежит нагой.

Другой бы изнасиловал,

а я лишь пнул ногой…

Сижу и тихо из миски

Ложкой хлебаю щи.

А рядом девицу тискают

Бурно товарищи́…

Кому-то, может быть, смешно, а я даже с большого перепоя не смогу назвать это поэзией. Подобные экспромты ещё допустимы в подвыпившей компании, но стоит ли изводить бумагу на печатанье таких стихов? Наверняка можно найти ей другое применение. Да и характеристики Григорьеву давали нелицеприятные – пьяница и дебошир. Вот что по этому поводу писал Михаил Золотоносов:

«Некоторые думали, что Олег Григорьев пропивал свой талант. На самом деле его талант от алкогольной интоксикации был неотделим, и излечение от алкоголизма означало бы и излечение от этой "сдвинутой", эксцентричной поэзии, обеспеченной образом жизни и социальным статусом. Поэтому жалеть его не надо, все пребывало в гармонии».

В 1981 году в Детгизе вышел сборник детских стихов Григорьева. От комментариев по прочтении этих «виршей» воздержусь, поскольку тут и вовсе не до смеха. Не мудрено, что его попытка вступить с помощью этой книжки в Союз писателей СССР была пресечена Сергеем Михалковым. Так в чём же можно упрекнуть писателя? Допустим, притеснял он конкурентов, но обвинения в доносительстве тут совершенно ни при чём.

Замечен был в недобросовестной конкуренции и Аркадий Райкин. В 1967 году он пригласил к себе в Театр миниатюр тогда ещё мало кому известного одесского сатирика Михаила Жванецкого. Сначала тот изредка появлялся в спектаклях, а затем стал заведующим литературной частью. С участием Жванецкого был поставлен новый спектакль «Светофор», основу которого составили его произведения. Можно было рассчитывать на весьма плодотворное сотрудничество, однако уже через два года творческий союз распался.

Уходу Жванецкого из театра предшествовали важные события. Весной 1969 года Райкин с частью своей труппы выступал с концертами в Харькове, и вот примерно через месяц председатель украинского КГБ направил на имя первого секретаря ЦК компартии Украины сообщение, в котором утверждалось, что выступления артиста «вызвали отрицательную реакцию среди некоторой части интеллигенции и молодежи города». В качестве доказательства были приведены мнения нескольких человек, присутствовавших на концерте. Все отзывы сводились к тому, что Райкин «искажает нашу действительность и даёт козыри нашим зарубежным и внутренним недругам» и тем «не способствует воспитанию молодёжи».

Чуть позже в ЦК КПСС поступило письмо за подписью секретаря харьковского обкома компартии Украины, где акцентировалось внимание на выступлении Жванецкого:

«Выступавший вместе с А. Райкиным некто Михаил Живаницкий прочитал, как он выразился, "три монолога отрицательных персонажей из будущей программы театра"… Нездоровая тенденциозность программы, стремление сыграть на обывательских и мещанских вкусах, выпячивание отрицательных персонажей одной национальности и воспевание добродетелей другой – все это вызвало недоумение и справедливое осуждение со стороны рабочих и интеллигенции города».

Есть две вероятные причины увольнения Жванецкого из театра. Одна из них могла быть вызвана внутренним конфликтом – Райкин стал обвинять Жванецкого в недостаточном усердии:

«Он стал много выступать со своими авторскими вечерами, увлекся этим и стал плохо исполнять скучные обязанности заведующего литературной частью театра. Нам надо было начинать работу над новой программой, а выяснилось, что материалов для нее почти нет».

Понятно, что руководителю виднее, хорошо или плохо работают его подчинённые. Поэтому, за редким исключением, надолго они в театре не задерживались. Вот и Михаил Мишин вспоминает:

«Он всегда влюблялся в своих авторов. Правда, потом это кончалось, как правило, не очень хорошо».

Тексты для Райкина писали известные сатирики, Зощенко, Масс, Червинский, Лиходеев, не считая множества доныне совершенно нам не ведомых. Но публика этих авторов не знала – все лавры доставались только Райкину. Естественно, что Жванецкий тем или иным образом пытался выразить своё неудовольствие, за что в итоге мог и поплатиться.

Но главная причина, на мой взгляд, была в другом. Напомню, что гнев секретаря харьковского обкома вызвало выступление именно Жванецкого, а не кого-нибудь другого. Партийного начальника возмущали совершенно безобидные шутки вроде того, что «недостатков много, а здоровье одно». Когда жалоба дошла до Суслова, с Райкиным наверняка провели профилактическую беседу, посоветовав избавиться от невоздержанного острослова. Что и было сделано.

Но самое интересное случилось после увольнения. По воспоминаниям Жванецкого, однажды его вызвали в театр – это наводило на мысль о возможном возвращении. Однако Райкин встретил бывшего завлита неожиданным упрёком:

«Куда же ты исчез? Моральные обязательства у тебя есть? Ты что, не собираешься работать?»

Судя по всему, Райкин хотел сохранить Жванецкого в театре, формально отчитавшись перед кураторами из ЦК в том, что их указание было выполнено.

Глава 18. Гайдар и Грин

Жил в России замечательный писатель, мечтатель и романтик Александр Гриневский. Писать рассказы, статьи и фельетоны он начал ещё до октябрьских событий 1917 года под псевдонимом Грин, рассчитывая таким образом избежать преследования полиции – за участие в революционной борьбе он оказался в ссылке, откуда через несколько дней бежал. По сути, Грин-сказочник родился в 1920 году, когда написал свою знаменитую феерию «Алые паруса». Вслед за тем были написаны рассказ «Корабли в Лиссе», роман «Бегущая по волнам» и другие любимые многими поколениями читателей произведения. Но вскоре цензура жёстко ограничила печатание его произведений, мотивируя это тем, что писатель «не сливается с эпохой». Грин бедствовал, потом заболел, а в 1932 году его не стало.

И вот через девять лет после смерти Грина в «Литературной газете» появляется статья «Корабль без флага». Кому понадобилось тревожить память покойного писателя, обвиняя его в антисоветизме? Статью написала детская писательница Вера Смирнова, автор сборника рассказов о Серго Орджоникидзе. Можно предположить, что Смирнова с помощью этого «доноса» намеревалась одержать победу в конкурентной борьбе – книги Александра Грина в те годы регулярно появлялись на прилавках магазинов и пользовались успехом у читателей. По мнению критика, «у корабля, на котором Грин со своей командой отверженных отплыл от берегов своего отечества, нет никакого флага, он держит путь "в никуда"».

В 1950 году, на волне борьбы с космополитизмом, эстафету обличения антисоветской сущности писателя подхватил Виктор Рубинштейн, тоже писавший для детей, но под фамилией Важдаев. В своей статье «Проповедник космополитизма: Нечистый смысл "чистого искусства" Александра Грина» он утверждал, что Грин не любил свою родину и поэтизировал буржуазный мир. В том же году литературовед Анатолий Тарасенков разродился не менее ругательной статьёй:

«Творчество Грина представляет собой архиреакционное явление. Этот писатель отказался в своем творчестве от изображения русской действительности… В основе творчества Грина лежало продуманное презрение ко всему русскому, национальному… Выпад Грина… продиктован всем его антинародным мировоззрением – больного фантаста, реакционного романтика».

Заметим, что в своём обличительном порыве критик намекнул даже на болезнь писателя – Грин иногда страдал запоями. Однако здесь нет речи о борьбе с конкурентом, хотя бы и покойным – для литературоведа чем больше издаётся книг, тем лучше, есть о чём писать. В этом случае наверняка сработало желание сказать своё веское слово в развернувшейся борьбе с «чуждыми элементами» в литературе. Впрочем, борьба происходила в той или иной форме в любые времена, но при советской власти она была чревата тяжкими последствиями для неугодных литераторов. Сегодня же в моду вошёл такой изящный способ борьбы с инакомыслящими и конкурентами, как замалчивание. И впрямь, даже злобная критика может оказаться нежелательной рекламой творчества малоизвестного писателя.

Что характерно, упомянутые здесь статьи – это те самые «доносы на мертвеца», в полном соответствии с названием главы. Вдова Александра Грина называла авторов подобных статей существами, питающимися мертвой плотью.

Аркадия Голикова тоже можно было бы назвать романтиком, хотя если приглядеться к биографии, у него с Александром Грином было мало общего. Ну разве что оба свои произведения подписывали псевдонимами – Голиков публиковался под фамилией Гайдар, – к тому же оба в юности были увлечены борьбой за более справедливое переустройство мира. Если Грин-Гриневский ещё в 1902 году занимался агитацией в пользу партии эсэров, то молодые годы Голикова-Гайдара пришлись на гражданскую войну. В возрасте семнадцати лет он уже командовал полком, участвуя в подавлении Тамбовского мятежа, затем в качестве командира отряда ЧОН воевал в Хакассии против «императора тайги» атамана Соловьёва. После демобилизации писал рассказы и повести, навеянные романтикой гражданской войны – во всяком случае, так поначалу он воспринимал это жуткое, кровавое, безжалостное время. Публиковаться под псевдонимом Гайдар он стал с 1925 года, за пятнадцать лет написав для детей и юношества такие популярные произведения, как «Р.В.С.», «Школа», «Военная тайна», «Голубая чашка», «Судьба барабанщика», «Чук и Гек», «Тимур и его команда». Особенно популярен в советское время был созданный им образ Мальчиша-Кибальчиша, сражавшегося с «буржуинами» и погибшего от рук врагов. С началом войны Гайдар отправился на фронт в качестве корреспондента «Комсомольской правды». Осенью 1941 года он погиб.

И вот в 1994 году выходит в свет книга Владимира Солоухина «Солёное озеро». Тут свалены в кучу воспоминания жителей Хакассии и домыслы, тут цитируются кое-какие документы и выдержки из дневников Гайдара в ту пору, когда он оказался в психлечебнице. Всё вместе должно было создать образ патологического убийцы и карателя. Есть указания на то, что по приказу Голикова расстреливали пленных, брали в заложники мирных жителей и не щадили тех, кто отказывался сообщать сведения о скрывавшихся бандитах. Пожалуй, наиболее убедительно выглядит описанный в книге эпизод, когда Голиков приказал расстрелять захваченных бандитов, поскольку не мог выделить бойцов для конвоирования пленных в штаб, до которого было двести километров. Такое нередко случалось на войне – подобным образом поступали и белые, и красные. Однако подтверждений всем этим расправам нет, известно лишь, что протесты местных казаков заставили власти отстранить Голикова от командования. Его исключили из партии, вроде бы должен был состояться суд и даже оглашён был приговор, однако от смертной казни Голикова спас Тухачевский, знакомый с ним по тамбовской операции.

Достоверно известно лишь то, что Гайдар много раз лечился в психбольнице. Доктора уверяли, что это посттравматический синдром, последствия контузии, когда взрывной волной Гайдара выбросило из седла. Однако Борис Закс, который был знаком с Гайдаром по работе в хабаровской газете, писал о весьма серьёзных нарушениях его психики:

«Мне пришлось за мою долгую жизнь иметь дело со многими алкоголиками – запойными, хроническими и прочими. Гайдар был иным, он зачастую бывал "готов" еще до первой рюмки… Гайдар резался. Лезвием безопасной бритвы. У него отнимали одно лезвие, но стоило отвернуться, и он уже резался другим. Попросился в уборную, заперся, не отвечает. Взломали дверь, а он опять режется. Увезли в бессознательном состоянии… При этом не похоже было, что он стремился покончить с собой; он не пытался нанести себе смертельную рану».

Похоже, контузия тут ни при чём. Это была болезнь души, которую недоброжелатели пытались объяснять муками совести убийцы.

В защиту имени Аркадия Гайдара было написано немало статей и книг. Борис Камов, бывший «тимуровец», признавая реальность преступлений, описанных в книге Солоухина, отмечал, что нет доказательств вины Голикова. По-своему его оправдывал Бенедикт Сарнов, утверждая, что Гайдар жил в особой стране, им самим созданной и мало общего имеющей с реальной жизнью. Напротив, Вера Смирнова свидетельствовала: Гайдар понимал, что творится вокруг, пытался написать об этом в книгах. Так, в первом варианте повести «Судьба барабанщика» было сказано, что отца главного героя-рассказчика Серёжи Щербачёва арестовали по политическому обвинению. Однако издатели не решались опубликовать правдивые произведения.

И всё же нет убедительного ответа на вопрос: что так мучило Гайдара, почему пил, почему в дневниках появлялись вот такие строки: «Снятся мне убитые мною в юности на войне люди». Хотелось бы понять, в чём причина этого страшного излома? Скорее всего, психика юноши не выдержала жестокости войны. Увлечённый романтикой революционной борьбы, он поначалу не осознавал, что убивает не просто бандитов, а людей. Не понимал, что, расстреливая таких же молодых, он убивает их не родившихся детей. Эти мысли не давали ему покоя всю оставшуюся жизнь. Пытался утопить свои страдания в вине, не раз пробовал резать руки в кровь, надеясь избавиться от боли, которая поселилась в голове – тут и физическая боль, и нравственные муки. Единственным спасением для него был тот мир, который он описывал в своих книгах – там всё было ясно и понятно, там побеждало добро, там люди были счастливы. Этими книгами он словно бы пытался оправдать себя, но так и не нашёл спасения.

Некоторые обличители утверждали, что всё написанное Гайдаром – это ложь. И в доказательство ссылались на строки из его письма Рувиму Фраерману, отправленного в феврале 1941 года:

«Я живу в лечебнице "Сокольники". Здоровье мое хорошее. Одна беда: тревожит меня мысль – зачем я так изоврался. Казалось, нет никаких причин, оправдывающих это постоянное и мучительное вранье, с которым я разговариваю с людьми… образовалась привычка врать от начала до конца, и борьба с этой привычкой у меня идет упорная и тяжелая, но победить я ее не могу… Иногда хожу совсем близко от правды, иногда – вот-вот – и веселая, простая, она готова сорваться с языка, но как будто какой-то голос резко предостерегает меня – берегись! Не говори! А то пропадешь!»

На мой взгляд, это лишь признание того, о чём Гайдар не решался рассказывать ни врачам, ни своим друзьям. Иной вояка гордится тем, сколько он убил врагов, но для человека такой души, которая может быть только у настоящего писателя, радость победы со временем превращается в горечь поражения. Да, врагов победили, но какой ценой?

Довольно странным, даже абсурдным в этой связи мне кажется высказывание, которое приписывают внуку Аркадия Гайдару: «Дед пошел на фронт добровольцем, потому что хотел умереть, а умереть он хотел, потому что ненавидел Сталина». Если и вправду Егор Тимурович это говорил, то остаётся лишь признать, что и он не избежал модного, особенно в постперестроечное время, увлечения, когда все несчастья полагается валить на голову одного лишь мертвеца – Иосифа Джугашвили-Сталина. Впрочем, не исключено, что приведённый текст это всего лишь клевета на внука, а лжи и домыслов в деле Аркадия Гайдара предостаточно.

Однако вернёмся к Солоухину. Так что же получается, он написал донос? Да нет, это всего лишь мнение писателя, который ненавидел прошлое своей страны чуть ли во всех его проявлениях. Вот и Ульянова-Ленина он на дух выносил, и в подтверждение чудовищных намерений Ленина в отношении России даже составил родословную Ульянова, в которой есть и Мария Бланк, и Анна Гросcшопф, и Карл Эстедт, и Беата Ниман. По мнению писателя, мать Ленина «натаскивала своих детей на революционную деятельность, на ненависть к Российской империи и – в дальнейшем – на уничтожение ее». Но почему? Вот, оказывается, в чём причина:

«В том случае, если Анна Ивановна Гроccшопф была шведкой, в матери Ленина по пятьдесят процентов еврейской и шведской крови. Если же Анна Ивановна была шведкой еврейской, то Мария Александровна, получается, чистокровная, стопроцентная еврейка».

Что это доказывает, одному Солоухину понятно. Троцкий был евреем, Дзержинский – кажется, поляк, а Берия – грузин… Так что же, прикажете всех «инородцев» ненавидеть? Впрочем, для ненависти к Аркадию Гайдару и его потомкам существовала веская причина – с началом гайдаровских реформ в 1992 году Владимир Солоухин утратил все накопленные сбережения.

Глава 19. Андроников и дело Хармса

В 2008 году в серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия» вышла книга Александра Кобринского о жизни и творчестве Даниила Хармса. Книга как книга, и я бы не обратил на неё внимание, если бы не наткнулся на статью о деле Хармса, где чёрным по белому написано, будто «немалая вина за арест лежит на И.Л. Андроникове». Это тот самый Ираклий Андроников, автор «Загадки Н.Ф.И.», кумир телезрителей в 50-е годы, когда он с поразительным красноречием рассказывал о своих встречах с известными актёрами и писателями. Но вот о Хармсе почему-то не сказал. Очень не хотелось верить, что Кобринский прав, в этом деле надо было разобраться.

В 1931 году Андроников, работавший секретарем детского сектора Госиздата, был арестован по делу № 4246 вместе с другими членами Объединения Реального Искусства (ОБЭРИУ). В состав этой группы, которая декларировала необходимость поиска новых форм отображения действительности, входили Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай Заболоцкий и другие авторы. Обэриуты выступали против «зауми» в искусстве, отдавая предпочтение гротеску и поэтике абсурда. Не имея возможности публиковать свои оригинальные произведения, со временем некоторые из них перебрались в нишу детской литературы, под крыло Самуила Маршака.

Следствие обвиняло Даниила Хармса и его товарищей в создании антисоветской группы литераторов. Кобринский подчёркивает особое положение Андроникова во время проведения следственных действий:

«Обвинение одновременно с решением об избрании меры пресечения – содержание под стражей – им всем (кроме И. Андроникова) было утверждено лишь 28 декабря, а предъявлено под расписку и того позже – 14 января 1932 года».

Далее автор рассказывает о содержании обвинительных заключений по каждому из обэриутов. И снова намёк:

«Удивление вызывает, конечно, отсутствие в деле такого же документа в отношении Ираклия Андроникова. Более того – уже 29 января подписывается постановление о его освобождении из-под стражи, а в итоге его дело – единственного из всех – оказывается прекращенным "за недоказанностью" (это в ОГПУ-то "не смогли доказать" обвинение!). Впоследствии это дало повод подозревать Андроникова как провокатора, хотя, разумеется, никаких доказательств этого найти невозможно».

В том-то и дело, что доказательств не было и нет. Но если очень хочется, можно навести тень на плетень другими способами. В качестве «свидетеля обвинения» привлекается Мариэтта Чудакова, которая в одном из своих выступлений в 70-х годах сказала, «что любое слово, сказанное публично, не улетит в бесконечность небытия и не растворится в воздухе, а ляжет в архив». И вот будто бы Андроникова эти слова то ли испугали, то ли возмутили.

Впрочем, Кобринский не настаивает на том, что именно Андроников был основным доносчиком. Под подозрение попадает и сын хозяйки квартиры, где собирались обэриуты для бесед. Возникает имя Игоря Терентьева, арестованного в том же 1931 году. Тут уж более чем серьёзные основания для подозрений в доносительстве – сын жандармского полковника и дочери отставного ротмистра вполне годится для роли сексота-провокатора.

На допросах арестованные обэриуты дали признательные показания, особо отметив, что были не согласны с политикой советского правительства в области литературы. Однако автор исследования о Хармсе увлечён прежде всего идеей доказать, что виноват в аресте членов группы именно Андроников:

«Из всех сохранившихся протоколов самые малоприятные впечатления остаются от собственноручно написанных показаний Ираклия Андроникова, работавшего тогда секретарем детского сектора Госиздата. Если все остальные арестованные прежде всего давали показания о себе, а уже потом вынужденно говорили о других, как членах одной с ними группы, то стиль показаний Андроникова – это стиль классического доноса».

Ну что ж, попробую в этом убедиться. А для начала привожу фрагмент из показаний Хармса:

«Становясь на путь искреннего признания, показываю, что являлся идеологом антисоветской группы литераторов, в основном работающих в области детской литературы… Творчество нашей группы распадалось на две части. Это, во-первых, были заумные, по существу, контрреволюционные стихи, предназначенные нами для взрослых, которые… мы распространяли в антисоветски настроенной интеллигенции, с которой мы были связаны общностью политических убеждений… Наша заумь, противопоставленная материалистическим установкам советской художественной литературы, целиком базирующаяся на мистико-идеалистической философии, является контрреволюционной в современных условиях».

Что ещё к этому добавить? Это же готовый приговор! Даже определения подобраны ясные и неоспоримые – антисоветский, контрреволюционный. Следователь может быть вполне доволен.

А теперь сравним признания Хармса с тем, что рассказал на следствии Андроников:

«Группа в лице Хармса, Введенского и Бахтерева пыталась вовлечь меня в число своих членов. Они считали меня человеком, близким им по политическим убеждениям, враждебным современности, в чём их укрепляли ещё слухи о том, что я якобы княжеского происхождения. Кроме того, в моём лице – секретаря детского сектора издательства "Молодая гвардия" – группа Хармса и Введенского могла рассчитывать укрепить своё влияние в детском секторе, а первоначально в "Еже" и "Чиже" для проталкивания своей контрреволюционной, антисоветской продукции».

Как видим, тут нет ничего нового по сравнению с показаниями Хармса. Ну разве что Андроников старается отделить себя от группы, представить человеком, вовлечённым в дело помимо своей воли. Может быть, и так. Далее находим в показаниях уже встречавшиеся у Хармса определения, а кроме них, ещё и подробный разбор некоторых произведений:

«В тех детских произведениях, которые печатались в Ленгизе, группа протаскивала в детскую литературу враждебную, антисоветскую идеологию. Произведение Хармса "Что мы заготовляем на зиму" сознательно подменяет социально-политическую тему о жизни пионерского лагеря темой естествоведческой в буржуазном разрезе, что является очевидным образцом вредительства на идеологическом фронте. Советский детский читатель очень хорошо узнает из книжки Хармса, что следует из овощей заготовлять на зиму, но ничего не узнает о задачах и целях пионерского лагеря».

Честно говоря, последние слова вызывают у меня улыбку. Похоже, Андроников издевается над следствием – столь примитивные обвинения годятся для критической статьи, но не подходят для того, чтобы цитировать их в приговоре.

Примерно в том же стиле рассказывает Андроников и о других обэриутах:

«Детская книжка Введенского "Письмо Густава Мейера" сделана по формальному принципу и с привлечением приёмов поэтической зауми… Для проталкивания в печать своих халтурных, приспособлеченских и политически враждебных произведений для детей группа использовала редакторов журналов "Ёж" и "Чиж" и детского сектора Шварца, Заболоцкого и других… Антисоветская группа Введенского и Хармса находилась в особо привилегированных условиях. Членам группы – Хармсу, Введенскому – их произведения оплачивались по самой высокой ставке… На основании вышеизложенного признаю, что антисоветская группа детских писателей, охарактеризованная мною выше, сознательно стремилась различными обходными путями протащить антисоветские идеи в детскую литературу, используя для этих целей детский сектор Леногиза».

Здесь тоже нет ничего нового по сравнению с признаниями Хармса и Введенского. Замечу только, что оплата по высокой ставке может быть поводом для зависти, но вовсе не основанием для приговора.

Итак, анализ показаний арестованных обэриутов позволяет сделать вывод, что попытка Кобринского возложить вину за репрессии против Хармса и его соратников на Ираклия Андроникова не удалась. Обвинение в «классическом доносе» развалилось. Единственное, что можно предъявить Андроникову, это более подробное, чем у других, изложение обстоятельств, сопутствующих этому делу, в частности, критика произведений Хармса и Введенского.

Однако Кобринскому, как всякому дотошному следователю, нужен обвиняемый. Увы, доказательств не нашлось, поэтому пришлось удовольствоваться лишь намёками:

«Что касается Ираклия Луарсабовича Андроникова, то его дело в Коллегию ОГПУ не передавалось, так как оно было прекращено с формулировкой "за недоказанностью его вины". Очевидно, его показания и поведение полностью удовлетворили следователей».

Как мы уже убедились, в вину обэриутам ставилось написание антисоветских произведений и распространение их через детскую редакцию Леногиза. Писал ли такие произведения Андроников – об этом в книге Кобринского нет ни слова. Способствовал ли Андроников распространению этих произведений – похоже, никто не в состоянии это доказать. Так на каком основании предъявлять Андроникову обвинение?

Ко всему сказанному следует добавить, что Андроников был самым молодым из обвиняемых – всего двадцать три года. Видимо, это было одной из причин для снисхождения к нему со стороны органов ОГПУ. Да и другие фигуранты отделались всего лишь ссылкой, причём не в самые дальние края.

Так стоило ли без достаточных оснований обвинять Ираклия Андроникова в доносительстве? Это с какой стороны на дело посмотреть. Если поставить себе цель обгадить всех, кто заслужил уважение простых людей при советской власти, тогда, конечно, дело того стоило.

Глава 20. Мастер Гамбс против Булгакова

Несколько лет назад на прилавках магазинов появилась книга «Мастер Гамбс и Маргарита», написанная Майей Каганской и Зеевом Бар-Селла – последний когда-то именовал себя Владимиром Назаровым. Уже само название книги даёт основание предположить, что дело здесь нечисто – то ли попытка плагиата, то ли очередное творение, призванное развенчать автора «закатного» романа. Если у кого-то хватит смелости эту книгу прочитать, то он обнаружит много интересного, причём такого, о чём никогда не смог бы догадаться. Вдруг выясняется, что город Ялта упомянут не только в «Мастере и Маргарите», но и в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова. Оказывается, кожаные сандалии носил не только прокуратор Иудеи, но и миллионер Корейко, знакомый нам по «Золотому телёнку». Если добавить, что трамваи ходят по улицам Москвы не только в романе Михаила Булгакова, но и в произведениях Ильфа и Петрова, то нам остаётся только руками развести. О, ужас! Куда смотрел редактор? Как только допустил такое? Тут надо бы пояснить, что признаки заимствования обнаружены в романе у Булгакова, а вовсе не у Ильфа и Петрова.

Понятно, что такое обвинение, будь оно выдвинуто в суде, без труда можно опровергнуть, не прибегая к помощи дипломированных критиков, свидетелей и адвокатов. Но как поступить с мнением Дмитрия Быкова, который, начисто забыв о ершалаимских главах, тоже пытается сравнить роман Булгакова с сатирой Ильфа и Петрова:

«Место этой книги в одном ряду с двумя другими бесспорными шедеврами, а именно с дилогией об О. Бендере. Этот обаятельный злодей гораздо ближе к Воланду, чем реальный Сатана: проделки Воланда в Москве – именно бендеровские, мелкие, и аналогии тут самые прямые. Свита Бендера – Балаганов, Паниковский и Козлевич – весьма точно накладывается на свиту Воланда: Азазелло, Бегемот и Коровьев».

Похоже, роман Ильфа и Петрова автору приведенных строк больше по душе. Столь же приятен ему и опус Каганской и всё того же Бар-Селла-Назарова. Не станем придираться – это дело вкуса и пристрастий. Пусть кто-то убеждает нас, что образ Воланда ближе к Бендеру, чем к Сталину, ну а Коровьев – это просто копия безобидного водителя четырёхколёсной «Антилопы Гну». Лично я останусь при своём мнении, подробно описанным в книге «Дом Маргариты», вышедшей в свет в 2012 году.

Махнув рукой на Гамбса вкупе с самозванкой Маргаритой, обратимся к последним открытиям Дмитрия Быкова на пути постижения сущности Булгакова. По счастью, автору этих строк хватило усидчивости и усердия, чтобы расшифровать текст лекции на тему «Булгаков. Воланд вчера, сегодня и завтра», датированной мартом 2013 года. Итак, о чём же нам сообщает Дмитрий Быков?

«"Мастер и Маргарита" – хороший советский роман. Он должен был появиться в печати. И появился в печати сначала без "Бала сатаны", потом в 1973 году с "Балом сатаны" спокойно это прошло все виды цензуры. Потому что зерно, сущность этого романа идеально соответствует советской власти».

Не знаю, сумел ли Мастер после этих слов перевернуться в своём гробу, но истинные поклонники Булгакова не должны были бы смолчать. Увы, возгласов возмущения я так и не услышал – видимо, мероприятие предназначалось лишь для почитателей Дмитрия Быкова. Тут нет ничего странного, удивительно другое, а именно то, что роман Булгакова опубликовали лишь в 1966 году. Так неужели в течение четверти века никто из друзей Булгакова, знакомых с содержанием романа, даже не догадывался о его «советской» сущности?

Попробую разобраться в этой чертовщине. И вот, перелистав кучу статей и монографий, читаю в книге Быкова о Борисе Пастернаке, написанной ещё в 2006 году:

«"Мастер и Маргарита" в некоторых своих частностях есть предельное выражение подлинной идеологии сталинизма; не советского, разумеется, не того, который с флагами и лозунгами о пятилетке в четыре года, а настоящего, подземного, оккультного, верховный жрец которого не разговаривал сам с собой на языке советской пропаганды. Именно в образе всемогущего темного мага Сталин и предпочитал являться потрясенной интеллигенции».

В принципе, это вполне возможно допустить – за несколько лет в загадочном романе произошли такие изменения, что Быков просто вынужден был мнение о сущности романа изменить. И в результате сложного анализа заменил определение «советский» на более современное – «сталинский». То есть, прошу прощения, такого слова в книге Быкова нет, однако присутствует, как все мы убедились, куда более жёсткое определение – «предельное выражение подлинной идеологии сталинизма». Причём, заметьте, не какое-нибудь, а именно предельное!

Прошло, кажется, два года, и вот вышло в свет новое откровение Дмитрия Быкова – на сей раз о Булате Окуджаве. Там есть такие строки, посвящённые советской литературе 70-х годов:

«Советская литература не то чтобы лгала тотально, но в воздухе каждого разрешенного советского текста, во внутреннем пространстве даже самой правдивой книги вроде "Жизни и судьбы" Гроссмана присутствовала толика формалина. Она могла быть минимальной, почти неразличимой – но была, как в каждом советском человеке, родившемся и выросшем тут, сидела неискоренимая, непобедимая никакой эмиграцией советчина. Вот почему таким шоком для читателя шестидесятых стал булгаковский "Мастер", написанный без этой оглядки».

И как же прикажете на это реагировать? Теперь вдруг выясняется, что никакой «советчины» в романе нет, и даже более того – роман написан «без оглядки»! Кому же теперь верить – тому Быкову, который нашёл в романе идеологию сталинизма или другому, который назвал роман советским? Так или иначе, Быков как автор книги об Окуджаве остаётся в меньшинстве.

Однако вернёмся к лекции о Булгакове и к отношению советской власти к творчеству писателя. Тут выясняется, что Дмитрий Львович провозгласил себя первооткрывателем, затмив при этом даже Мариэтту Чудакову:

«Вот этим открытием я, пожалуй, горжусь. Слово «мастер» не появлялось в прозе и драматургии Булгакова нигде и никогда (!) до романа "Мастер и Маргарита". Появилось оно, правда, единственный раз в "Театральном романе"… Слово "мастер" появилось в черновиках романа после 34-го года, после того, как стало известно, что главным положительным термином, главной восторженной оценкой в устах Сталина является именно "мастер"».

На самом деле, слово «мастер» упоминается много раз до «Мастера и Маргариты». Если кто-то сомневается в моих словах, могу порекомендовать роман Булгакова «Жизнь господина де Мольера», написанный им в 1932-33 годах. В качестве подтверждения своих слов привожу цитату:

– Мастер, не хотите ли вы чего-нибудь? Быть может, вам дать бульону?

Тут Мольер оскалился и сказал, почему-то злобно улыбаясь:

– Бульон? О нет! Я знаю, из чего варит моя супруга бульон, он для меня

крепче кислоты.

А вот ещё одна цитата:

– Чего вам дать, мастер? – спросил Барон и вытер платком лоб Мольера.

– Свету! – ответил Мольер. – И сыру пармезану.

Допустим, что «Мольера» Быков вовсе не читал, не велика беда – на мой взгляд, не лучшая из книг Булгакова. Но создаётся впечатление, что Быков так и не осилил до конца роман «Мастер и Маргарита» или настолько ненавидит его автора, что читает книгу, держа её, что называется, вверх ногами.

Ну что ж, попробуем выяснить, откуда взялся этот мастер. Решение этой загадки было буквально на виду – стоило покопаться в Интернете. Оказывается, в СССР это слово впервые весомо и уважительно прозвучало в статье Максима Горького «С кем вы, мастера культуры? Ответ американским корреспондентам» – она была напечатана одновременно в газетах "Правда" и "Известия ЦИК СССР и ВЦИК" 22 марта 1932 года. Так что товарищ Сталин тут совершенно ни при чём, он вообще не был специалистом по выдумыванию таких определений. Здесь явно чувствуется рука писателя.

К этому следует добавить, что аналог слова «мастер», широко распространённый и у нас, и в Европе – мэтр. Во французском языке maître означает «господин, учитель, мастер». Видимо, так и называли актёры мольеровского театра своего директора, ну а Булгаков использовал слово, более привычное для большинства своих сограждан – «мастер». Так что в «открытии» Быкова есть существенный изъян: поскольку приоритет в использовании слова «мастер» принадлежит Максиму Горькому, открытие Быкова оказалось фикцией, а его критика в отношении Булгакова теряет всякий смысл.

Спешу сообщить, что обвинение, выдвинутое Быковым против Булгакова как автора «советского» романа, до сей поры никем не опровергнуто. Желающие могут насладиться этим «чудом» в интернете.

Однако всё пишут, и пишут о Булгакове. С некоторым опозданием набрёл на статью Леонида Радзиховского «Булгаков: сатанинские стихи», написанную в 2005 году для «Ежедневного журнала» по случаю выхода на экраны фильма по «закатному» роману. Вот выдержки из статьи:

«Трудно найти более антихристианское произведение в русской литературе… чем "Мастер"… Где же правда? На стороне Сильного Человека, который – один! – способен навести порядок в этому Аду. Ад останется Адом – но ничего другого все равно нет, а это будет хотя бы упорядоченный Ад… Дьяволу нравились "Дни Турбинных". Дьявол говорил с ним, дал ему работу во МХАТе. Дьявол спросил его, не надоели ли ему большевики и не хочет ли он уехать. Он не поддался на искушение, он ответил, что он русский писатель и хочет остаться в России. Дьявол положил трубку – и дальнейший разговор с ним, оставшиеся 10 лет жизни, Булгаков вел уже только в своем сознании».

Трудно не согласиться с автором. Дьявол в романе – это, по сути, Сталин. Такие же выводы, но уже более развёрнуто, с доказательствами, сделаны в книге «Дом Маргариты» – в главе, посвящённой Великому балу Сатаны. Но вот упрекать Булгакова в симпатии к фашизму я бы никогда не стал. Иного мнения придерживается Радзиховский:

«Так что же – Булгаков симпатизировал советскому фашизму? Отчасти – безусловно».

Здесь Радзиховский словно бы вторит Быкову. То есть совсем наоборот – скорее всего, Быков начитался Радзиховского, восприняв его откровения как свои собственные, за исключением слишком уж резкого обвинения в симпатиях к фашизму.

В чём же причина оголтелых выпадов известных журналистов против покойного писателя. Единственное объяснение в том, что Радзиховский и Быков жестоко обижены Булгаковым. Презрительное отношение писателя к швондерам и берлиозам не могло не вызвать с их стороны ответной уничижительной реакции. По существу, и лекция Быкова, и статья Радзиховского – это ни что иное, как донос, донос на покойного писателя.

Надо сказать, не только Быков и Радзиховский пытались разгадать «внутреннюю сущность» Михаила Афанасьевича. Кому из литераторов не интересно, почему стал так интересен публике, так популярен их собрат – в отличие от них самих, не так чтобы очень знаменитых. Вот и Эдуард Лимонов предпринял попытку разобраться в творчестве Булгакова:

«В "Мастере и Маргарите" обыватель с его бутылью подсолнечного масла, с его ЖЭКами… и обывательскими кальсонами. Эти кальсоны и масло преобладают и тянут вниз и Понтия Пилата, и Воланда, и Христа. С задачей создать шедевр – роман высокого штиля – Булгаков не справился, создал роман низкого, сродни "Золотому теленку"… «Собачье сердце» – достаточно гнусный антипролетарский памфлет. В известном смысле эта вещь может быть сравнима с антисемитскими памфлетами Селина… Результат общей деятельности Булгакова-литератора неутешительный: это большой кусок мяса искусства – «Белая гвардия» и несколько жирных и жилистых довесков к нему».

Стоит прочитать эти откровения, как пропадает всякое желание спорить с автором. Пожалуй, можно сразу огласить диагноз. Что тут поделать, ну, не удостоился Лимонов той любви, которую по праву заслужил Булгаков! Тогда зачем же охаивать то, подобное чему по силе воздействия на читателя создать так и не сумел? Впрочем, о Ван Гоге он удивительно точно написал, однако и тут не удержался и обозвал художника «чистым идиотом». Ну до чего ж приятно пнуть ногой покойника!

А начались нападки на Булгакова ещё при его жизни, в 1926 году, после премьеры спектакля по пьесе «Дни Турбиных». В московской газете появилась статья с таким названием – «Куда идёт МХАТ? Рабочие Хамовников о пьесе Булгакова»:

«Расширенный пленум рабкоров Хамовнического района (больше 600 человек) вынес резолюцию, в которой заявляет, что пленум считает общественным долгом рабкора присоединить свой резкий голос протеста к общему возмущению постановкой на сцене советского театра пьесы Булгакова "Дни Турбиных". В этой резолюции пленум, целиком соглашаясь и поддерживая точку зрения газет "Правда", "Рабочая Москва" и "Комсомольская правда", разоблачивших истинную природу пьесы, расценивает эту постановку как идейную вылазку обывателя и мещанина, как общественную демонстрацию в защиту своих обывательских прав».

Далее в статье цитируется отрывок из этой резолюции:

«Оставляя в стороне вопрос о сущности пьесы, выставляющей белую гвардию в выгодном для неё освещении, пьесы лживой и клеветнической, контрабандой прошедшей на советскую сцену, пленум выражает крайнее удивление дирекции МХАТ, принявшей её к постановке, и даже, – в очевидном стремлении угодить автору и, следовательно, части публики, на которую рассчитана пьеса, – изменившей своим традициям, изменившей обязательной для каждого театра художественной правде… Мы требуем у работников театра категорического ответа на все вопросы, поставленные перед ними нашей прессой. Мы ожидаем от них искреннего заявления об отмежевании коллектива театра от спектакля, компрометирующего советский театр. От имени десятков тысяч рабочих Хамовнического района мы спрашиваем МХАТ: куда идёт театр – вправо и назад, или влево и вперёд?»

Да, это вам не какая-нибудь рецензия на спектакль по принципу «нравится – не нравится», это уже политический донос. Но если по поводу действий руководства театра лишь выражено удивление, то автору достаётся по первое число. Тут и «клевета», и «контрабанда», но самое главное – спектакль расценивается как «идейная вылазка обывателя и мещанина». Слава богу, не дошло до более жёстких обвинений.

Вторил рабкорам и Владимир Блюм в статье о пьесах Булгакова «Зойкина квартира» и «Багровый остров»: «Всё это показывает, что на фронте искусства буржуазия захватила ряд важных командных высот».

Не менее категоричен Виктор Шкловский, хотя в своих упрёках обходился без экскурсов в идеологию. Вот фрагмент из его статьи, опубликованной в мае 1926 года и посвящённой повести Булгакова «Роковые яйца»:

«Как пишет Михаил Булгаков? Он берет вещь старого писателя, не изменяя строения и переменяя тему. Так шоферы пели вместо "Ямщик, не гони лошадей" – "Шофер, не меняй скоростей". Как это сделано? Это сделано из Уэллса… Я не хочу доказывать, что Михаил Булгаков плагиатор. Нет, он способный малый, похищающий "Пищу богов" для малых дел. Успех Михаила Булгакова – успех вовремя приведенной цитаты».

Как видим, известный литературовед ради красного словца готов высмеять даже своего приятеля. Однако каково было Булгакову читать такие строки?

Если словоохотливого Шкловского всерьёз немногие воспринимали, то мнение наркома Луначарского о пьесе «Дни Турбиных» могло поставить крест на карьере литератора:

«Я считаю Булгакова очень талантливым человеком, но эта его пьеса исключительно бездарна, за исключением более или менее живой сцены увоза гетмана. Все остальное либо военная суета, либо необыкновенно заурядные, туповатые, тусклые картины никому не нужной обывательщины».

Своеобразное понимание искусства у наркома просвещения – видимо, сторонник латинизации русского алфавита намерен был радикально реформировать театр, поэтому и приветствовал спектакли, поставленные Мейерхольдом. Поэтому и настаивал на том, что чеховские «"Три сестры" и их сорок тысяч братьев должны, конечно, быть заколочены в гроб». Тем временем Мейерхольд, ругая спектакль, утверждал, что, если бы пьесу отдали ему, он поставил бы её «так, как нужно советской общественности, а не автору».

Хор возмущённых критиков с каждым днём звучал всё громче. Будущий руководитель Главреперткома Осаф Литовский, активист РАППа Александр Орлинский (Крипс), публицист Эммануил Бескин, критик Витольд Ашмарин (Ахрамович)… – жена Булгакова составила список врагов Михаила Афанасьевича, в котором было несколько десятков фамилий.

Даже руководитель Камерного театра Александр Таиров не удержался от того, чтобы пнуть Булгакова:

«"Белая гвардия" МХАТа контрреволюционна, – не благодаря политически слащавому отношению к нашим классовым врагам, а за ее мещанскую сущность, за специфический вульгарный привкус под Чехова».

Но самым яростным критиком пьесы «Дни Турбиных» был поэт Александр Безыменский, брат которого погиб в Крыму:

«Я не видел уважения к памяти моего брата в пьесе, которую вы играете. Я не видел уважения к памяти тысяч коммунистов, растерзанных благородными Турбиными… Я видел только воспевание моего классового врага искажением исторической, а, следовательно, и художественной правды… Я ничего не говорю против автора пьесы, Булгакова, который чем был, тем и останется: новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы. Но вы, Художественный театр, вы ― другое дело…»

Драматург Билль-Белоцерковский, почувствовав в Булгакове идейного противника и опаснейшего конкурента, потребовал запретить мхатовский спектакль. Аналогичной позиции придерживался и Всеволод Вишневский. Вот о чём он писал Зинаиде Райх в 1932 году:

«За делами спектакля надо видеть более высокие требования политики партии… "Самоубийца" при всех формальных достоинствах пьесы – ни черта не дает. Безнаказанный памфлет против Сов. власти. И будет полезно разгромить его, как и «Дни Турбиных»… Я болен поисками, мне надо писать, кричать, давить пьесы Эрдмана и Булгакова, бить в ярость».

Апофеозом этого критиканского шабаша стал «Суд над „Белой гвардией“», состоявшийся через несколько дней после премьеры спектакля «Дни Турбиных».

Булгакову повезло – пьеса в постановке Художественного театра понравилась Сталину, он был на спектакле много раз. Поэтому вождь и не давал в обиду талантливого драматурга до поры до времени. Теперь же вряд ли найдётся облечённый властью человек, который сможет защитить от оскорблений память покойного писателя.

Глава 21. Сомневающийся человек

После смерти Андрея Платонова в 1951 году Союз писателей СССР образовал комиссию по его литературному наследию. В память о Платонове было решено издать книгу его избранных произведений. Рукопись поступила в издательство «Советский писатель», а далее, как и полагается, её направили на отзыв рецензентам. Вот как аргументировал свои возражения против публикации одни из законодателей военной прозы 50-70-х годов Александр Чаковский:

«Если на произведениях Платонова довоенного периода лежит печатать дарования, хотя и скорбного и заблуждающегося, то военные рассказы и очерки (о событиях, которые требовали от писателя горячего сердца, высоких гражданских чувств) свидетельствуют о бессилии писателя».

В качестве примера этого бессилия Чаковский приводит ключевой эпизод рассказа «Одухотворенные люди»:

«Герои Платонова останавливают своими телами танки, только внешне повторяют легендарный подвиг. У платоновских героев не могло оказаться внутренних сил для осознанного самопожертвования».

Казалось бы, эту рецензию нельзя квалифицировать как донос. Обласканный властью беллетрист просто выражает мнение о прозе человека, с которым был когда-то дружен. Увы, так и не понял Андрей Платонович за тридцать лет занятий литературой, что писать требуется по шаблону, согласно чётко сформулированным установкам партии – именно за такой роман Чаковский получил Сталинскую премию. Ну а Платонов всё хотел писать по-своему! Что уж совсем прискорбно, читателям такая проза оказалась по душе, поэтому и необходимо дать его творчеству строгую оценку, не забывая при этом, конечно, о себе – по сути, даже мёртвый Платонов оставался конкурентом для Чаковского. И всё же одно дело, если ты критикуешь писателя в приватном разговоре, и совсем другое, когда, мягко говоря, неубедительные аргументы против публикации содержатся в официальном отзыве.

Сам Андрей Платонов тоже не один раз выражал недовольство тем, как пишут некоторые из его коллег. В апреле 1945 года в НКГБ поступила донесение, где в основном речь идёт о психологическом состоянии Платонова. Судя по всему, писал человек, входивший в ближайшее окружение писателя:

«Неделю назад Андрей Платонов позвонил ко мне по телефону и высказал желание повидаться… Тяжелое впечатление производил надрыв, с которым Платонов рассказывал о себе, о своей семейной жизни, о своих неудачах в литературе… Жизнь он воспринимает как страдание, как бесплодную борьбу с человеческой грубостью и гонение на свободную мысль. Эти жалобы чередуются у него с повышенной самооценкой, с презрительной оценкой всех его литературных собратий».

Однако всему есть объяснение. Писатель не смог бы написать ничего стоящего, если бы не верил в свой талант, возможно, даже в высокое своё предназначение. А недовольство литературными собратьями в его тогдашнем положении выглядит вполне естественно: многим из них повезло, несмотря на отсутствие таланта. Платонов же в писательской среде был провозглашён изгоем, поэтому его душевный надрыв имеет под собой основания:

«За что вы все меня преследуете?.. Товарищи, я знаю, преследуют из зависти. Редакторы – из трусости. Их корчит от испуга, когда я показываю истинную русскую душу, не препарированную всеми этими азбуками коммунизма. А ЦК за что меня преследует? А Политбюро? Вот, нашли себе врага в лице писателя Платонова! Тоже – какой страшный враг, пишет о страдании человека, о глубине его души. Будто так уж это страшно, что Платонова нужно травить в газетах, запрещать и снимать его рассказы, обрекать его на молчание и на недоедание? Несправедливо это и подло».

А между тем, его обвинения в адрес коллег и непогрешимого ЦК были справедливы. Достаточно вспомнить одного из гонителей Платонова, литературного критика Владимира Ермилова. Когда-то один из деятелей печально известной РАПП, затем главный редактор журнала «Красная новь», а в послевоенные годы под его началом оказалась «Литературная газета». Возможно, Ермилов завидовал таланту Платонова, чему подтверждением могу быть строки из его письма, направленного в сентябре 1939 году секретарю ЦК Жданову в связи с изданием сборника рассказов Платонова:

«Даже у таких людей, как В. Катаев, Е. Петров, Г. Мунблит, Я. Рыкачев, Е. Усиевич, Ф. Левин, имеется нечто вроде культа Платонова. Благоговеют перед ним».

Саму же книгу Ермилов охарактеризовал как вредную. Понятно, что сборник так и не выпустили в свет.

Однако травля Платонова началась задолго до письма Ермилова. Его предшественником в роли гонителя был Леонид Авербах, руководитель РАПП. В 1929 гожу в журнале «Октябрь» была опубликована его рецензия на рассказ Платонова «Усомнившийся Макар».

«В рассказе этом издевка над всем и ирония, одинаково скептическая по отношению к самым различным явлениям, свидетельствуют отнюдь не о глубине мировоззрения автора и пролетарской установке его сатиры… В чем же «усомнился» наш Макар? Он усомнился в главном и основном для борющегося пролетариата, и усомнился в этом Макар именно тогда, когда пролетариат в нашей стране вступил в последний и решительный бой с российским капитализмом, окончательно выбивая у него почву под ногами, ломая и переделывая его питательную среду… Рассказ Платонова – идеологическое отражение сопротивляющейся мелкобуржуазной стихии».

В своём обличительном пафосе Авербах по-своему был прав – раз партия дала установку на создание идейно выдержанных произведений, её необходимо выполнять. В правильности решений партии недопустимо сомневаться, а сомневающимся нет места среди признанных писателей. Этому принципу успешно следовали многие охранители литературного процесса.

Но в 1931 году случилась неприятность. По вине главного редактора в журнале «Красная новь» был напечатан рассказ Платонова «Впрок», поведавший читателям о бедственном положении в деревне. Сталин был возмущён таким «головотяпством» редакции журнала, опубликовавшей «рассказ агента наших врагов». Ответственный за «прокол» редактор «Красной нови» Канатчиков пытался оправдаться, каялся, решив загладить страшную вину своим доносом – будто бы по редакциям путешествует ещё один рассказ Платонова, который тоже по недосмотру могут напечатать. Покаяние не помогло – в журнале срочно сменили руководство, тогда-то и появился там Ермилов.

В борьбу с «классовым врагом» включился и один из лидеров РАПП Александр Фадеев, человек идейно подкованный, абсолютно убеждённый в своей правоте – даром, что в гражданскую войну был комиссаром полка на Дальнем Востоке. В статье, напечатанной всё в той же «Красной нови», он подверг жесточайшей критике Платонова:

«Всякий, знающий классовую борьбу в нашей деревне и участвовавший в ней, знает этот тип хитрого, пронырливого классового врага, знает, как часто пытается кулак надеть маску "душевного" бедняка, заботящегося за народ, "за всеобщую действительность". Подобного типа кулацкие агенты стремятся использовать и художественную литературу. Одним из кулацких агентов указанного типа является писатель Андрей Платонов, уже несколько лет разгуливающий по страницам советских журналов в маске "душевного бедняка", простоватого, беззлобного, юродивого, безобидного "усомнившегося Макара"».

Что было делать Андрею Платоновичу в этой ситуации? Предчувствую трагический конец, он попытался оправдаться, не знаю, то ли искренне, то ли надеясь, что своим письмом удастся ввести в заблуждение вождя:

«В журнале "Красная новь" напечатана моя повесть "Впрок"… Получилась действительно губительная работа, ибо ее только и можно истолковать во вред колхозному движению… Я увидел, что товарищи из РАППа – правы, что я заблудился и погибаю… Вся моя забота – в уменьшении вреда от моей прошлой литературной деятельности. Над этим я работаю с осени прошлого года, но теперь я должен удесятерить усилия, ибо единственный выход находится в такой работе, которая искупила бы вред от "Впрока"… Этим письмом я не надеюсь уменьшить гнусность "Впрока", но я хочу, чтобы вам было ясно, как смотрит на это дело виновник его – автор, и что он предпринимает для ликвидации своих ошибок».

Что характерно, в этом письме Платонов не заверяет вождя в своей личной преданности, не обещает написать то, что нужно Сталину и Политбюро – он всего лишь обещает работать над исправлением ошибок. Скорее всего, Платонов полагал, что всё же удастся наступить на горло собственной песне и написать что-то такое, что понравилось бы Сталину. Однако писать нечто угодливое, явно на заказ – это не всякому по силам. Не получилось ни у Платонова, ни у Булгакова.

Бенедикт Сарнов в своём четырёхтомнике «Сталин и писатели» выражает удивление, как так могло случиться, что «погибли в сталинских лагерях Мандельштам, Бабель, Пильняк, Артем Веселый», а вот Платонов почему-то уцелел:

«Ни о ком из них Сталин не говорил с такой бешеной злобой, как о Платонове. Бабеля не любил и своего неприязненного отношения к нему не скрывал… О Пильняке отозвался еще резче… Но ни того, ни другого «агентом наших врагов», как Платонова, он все-таки не назвал. И вот, всех их он уничтожил, а Платонова почему-то не тронул».

Думаю, что причина этой милости не только в том, что Сталин оценил талант писателя, хотя и считал некоторые его рассказы вредными в деле просвещения трудящихся. Даже такие обидные слова, как «агент наших врагов», были написаны им в сердцах, поскольку больше, чем повестью Платонова, вождь был возмущён недосмотром со стороны руководителей журнала. Уничтожать Платонова он не хотел ни тогда, ни в разгар будущих репрессий. Причина этого, как мне кажется, ясна: Сталин считал Платонова талантливым писателем, искренне верящим в возможность построения социализма, но заблуждающимся в оценках происходящего в стране. По-видимому, вождь верил, что ещё можно наставить писателя на путь истинный. Даже пометки Сталина на полях рукописи Платонова – дурак, балаганщик, болван, пошляк, балбес – это свидетельство лёгкого раздражения, а не гнева. Не прощал Сталин лишь предательства и лицемерия, когда и в письмах, и в публичных выступлениях заявляют о преданности вождю, а за его спиной либо плетут интриги, либо высказываются нелицеприятно.

При всём при том, что Сталин пользовался варварскими методами подавления инакомыслия, надо отдать ему должное – он разбирался в людях. Иначе не сумел бы сохранять власть в своих руках в течение без малого тридцати лет. Однако людей, несогласных с его мнением, Сталин не считал нужным переубеждать, да и способностей для этого у вождя явно не хватало. В отличие от него, Ленин в дискуссиях нередко одерживал верх над оппонентами, но даже он не в состоянии был обратить в свою веру всех и вся. Сталин подчинял себе людей не логикой и аргументами, а с помощью кнута и пряника, если же не получалось, он неизменно следовал правилу: от неисправимых надо избавляться. На первых порах Сталин брал пример со своего предшественника, снарядившего «философский» пароход. Даже Замятину позволил эмигрировать. Однако затем избрал более «надёжный» метод – оправлял на Колыму или же в мир иной. А массовые зачистки среди окружения своих врагов оправдывались поговоркой: «лес рубят – щепки летят». Да и подручные вроде Ежова вряд ли утруждали Сталина подробностями массовых репрессий.

Возможно, письмо писателя Сталину сыграло положительную роль, либо вождь со временем немного поостыл, но в 1932 году случило невозможное. По воспоминаниям вдовы Платонова, придя на квартиру Горького для встречи с ведущими писателями, Сталин первым делом спросил: «А нет ли среди вас писателя Платонова?» Присутствовавший при этом литературный функционер Пётр Павленко, как и Фадеев, тоже бывший красный комиссар, сразу понял, что к чему. Вскоре Платонову выделили дачу, и напечатали несколько его рассказов, выбрав наименее «опасные».

Сарнов почему-то сделал вывод, что эта сталинская реплика на долгие годы стала охранной грамотой для писателя. Возможно, она и спасла Платонова на некоторое время от нападок критиков и прочих борцов за чистоту рядов, однако никак не могла защитить его от гнева Сталина. Стоило снова попробовать отдать в печать какой-нибудь «сомнительный» рассказ, и последствия могли оказаться куда более огорчительными. Не повредило Платонову и признание Бориса Пильняка, сделанное им после ареста в 1937 году:

«В 1928 г. вместе с Андреем Платоновым я написал очерк «Че-Че-О», напечатанный в «Новом мире», который заканчивается мыслью о том, что паровоз социализма не дойдет до станции «Социализм», потому что тормоза бюрократии расплавят его колеса».

По существу, здесь в адрес Платонова нет никакого обвинения – его позиция сомневающегося всем была известна.

Считается, что Сталин в итоге вроде бы нашёл эффективный метод воздействия на сознание писателя – в мае 1938 года был арестован его сын Платон. Лев Разгон, а вслед за ним и Бенедикт Сарнов, были уверены, что это не что иное, как подстава. Будто бы чекисты устроили провокацию, «завербовав» Платона как немецкого шпиона с тем, чтобы, осудив ни в чём не повинного подростка, тем самым припугнуть отца. Но я бы эту версию поставил под сомнение. Арест сына, напротив, мог ожесточить писателя, сделать из него явного врага. Если бы Платонов занимал высокий государственный пост, как, например, Калинин или Молотов, арест близкого человека мог бы сделать его более послушным. Однако Платонов не служил. К тому же сломленный писатель ни на что уже не годен. Яркий пример – Юрий Олеша, самый талантливый из тех, кто писал в те времена.

Вызывает сомнение и осведомлённость Сталина о деле младшего Платонова. С одной стороны, арест подростка имел под собой кое-какие основания. Платон ввязался в опасную историю – в квартире, где он встречался иногда с друзьями, был обнаружен старый авиационный пулемёт. И вот беда, квартира располагалась на режимной улице Арбат, по которой пролегал маршрут передвижения Сталина из Кремля на дачу. Сам Платонов рассказывал, что на его отпрыска донёс приятель, который хотел таким путём всего лишь избавиться от соперника – оба они были влюблены в одну девицу. Ну а с другой стороны, вряд ли Сталину стали бы докладывать о деле какого-то 15-летнего парнишки. Думаю, что вождь узнал о его существовании только после того, как за Платона стали хлопотать друзья писателя.

А между тем появлялись новые доносы. Осенью следующего года Ермилов снова пишет Жданову:

«Считаю своей партийной обязанностью обратить Ваше внимание на то, что журнал "Литературный критик", как мне кажется, все более рискует стать центром политически вредных настроений среди литераторов. Одним из главных сотрудников журнала является писатель Андрей Платонов, автор нескольких враждебных произведений, вроде повести "Впрок"».

Здесь чувствуется, что Ермилов никак не может успокоиться, хочет добить непокорного Платонова. Могу представить себе негодование заслуженного критика. Ну что ж этакое, бьём, бьём его, а Платонов пишет! Самое обидное, что пишет он талантливо, но, к сожалению, не так и не о том. Тут уж сам бог велел пригвоздить писателя к позорному столбу. К тому же у Ермилова была ещё одна задача: нужно реабилитировать себя после отставки с поста главного редактора «Красной нови» – с публикацией повести Мариэтты Шагинян «Билет по истории», где упоминаются нерусские корни матери Ульянова-Ленина, он явно поспешил. В подобных случаях редактор просто обязан согласовывать публикацию с товарищами из ЦК.

Пытались испортить жизнь Платонову и негласные осведомители. Вот пример одного из подобных донесений:

«По мнению Платонова, общие условия литературного творчества сейчас очень тяжелы, так как писатели находятся во власти бездарностей, которым партия доверяет. К числу таких бездарностей относятся Фадеев и Ермилов».

Пожалуй, тут нет никакой крамолы. Вот если бы Платонов секретарей ЦК обвинил в бездарности… Думаю, что Сталин сознавал, с кем имеет дело, считая послушных бездарей меньшим злом, чем людей талантливых, но своевольных. Увы, такие люди, как Платонов и Булгаков, никак не вписывались в заданные рамки. Рискну предположить, что вождь внимательно отнёсся к мнению писателя, изложенному в одном из донесений близкого к Платонову сексота:

«Платонов считает, что Сталин должен, в частности, прекратить "поток холуйского славословия" по своему адресу. Подхалимство, будучи узаконенным, скрывает настоящих врагов, которых, например, много среди писателей. Вообще в литературе очень плохо и в этом виновата неправильная литературная политика. Зачем кормить Пильняков, которые определили себя в роли "советских контрреволюционеров", "домашних чертей"?.. Почему ценят такую проститутку, как Леонов, или такого бесхарактерного человека, как Вс. Иванов? Надо добиваться развития серьезной литературы, честной и прямой».

Будь эти резкие оценки приведены в письме, направленном «в инстанции», их можно было бы назвать доносом. Однако здесь совсем другое – Платонов искренне озабочен положением в литературе, хотя понятно, что к этой озабоченности примешивается и обида на власть, и неприязнь к приспособленцам, позорящим звание писателя.

Профессиональные проблемы отошли на задний план, когда беда случилась с его сыном – Платоша был приговорён к десяти годам заключения в сталинских лагерях. Писатель обращается к Михаилу Шолохову с просьбой использовать своё влияние, чтобы освободить сына, передаёт через него письма Сталину. Пытались хлопотать Шкловский и Фадеев. Через два года сына всё-таки вернули, но слишком поздно – в лагере он заболел туберкулёзом и через три года умер.

Что удивительно, даже в распространённых в те времена доносах на коллег встречались строки, которыми в иных обстоятельствах их авторы вполне могли гордиться. В феврале 1940 года секретари Союза писателей Фадеев и Кирпотин доносили в ЦК о неблагополучном положении в журналах «Литературный критик» и «Литературное обозрение». Их руководители, в том числе Елена Усиевич, обвинялись в поддержке явлений, «выражающих разбитое буржуазное сопротивление социализму». И вместе с обвинениями в этом письме вдруг обнаруживаются слова, совсем не предназначенные для доноса:

«Наиболее талантливым среди писателей, не удовлетворяющихся одними лишь гуманистическими обобщениями, а ищущих жизненных, конкретных и трудных, часто трагических форм развития, является у нас Андрей Платонов».

Сначала подумалось, что галлюцинация. Но нет, всё объясняется довольно просто – фраза эта принадлежит Елене Усиевич и приведена в письме в качестве доказательства того, будто в редакциях журналов сидят враги советской власти. Конечно, журнал «Литературный критик» был закрыт, но я хотел обратить внимание вовсе не на это. Вот так правдивые слова могут превратиться в аргумент для проведения репрессий.

С 1942 года Платонов в качестве спецкорра работает в газете «Красная звезда», пишет фронтовые очерки и повести. Однако и здесь его пытаются достать. В «Правде» появляется критическая статья по поводу повести «Оборона Семигорья». Но если прежде не нравились мысли и характеры героев, то здесь претензии в другом – будто бы повесть написана отвратительным языком. Стиль автора не устроил критиков и через год, когда вышел сборник его рассказов. В принципе, в этих статьях нет ничего противоестественного – литература не может существовать без критики, а вкусам каждого критика невозможно угодить. Проблема в том, что «Правда» была органом ЦК, и это значит, что товарищи, ответственные за чистоту писательских рядов, оказались недовольны творчеством Платонова. Это недовольство нашло отражение и в докладной записке на имя секретаря ЦК Георгия Маленкова, где повторялись те же претензии, что были изложены в статьях:

«Только отсутствием строгого критического отношения ответственных секретарей журналов к поступающим в редакцию рукописям, можно объяснить опубликование в журналах таких крайне слабых произведений, как, например, рассказ Платонова "Оборона Семидворья"… Рассказ… написан плохим, вычурным языком, образы героев – советских бойцов и командиров – оглуплены. В рассказе много вздорных рассуждений, которые Платонов приписывает советским командирам и бойцам…»

Стоило ли в разгар войны обращаться с доносом к должностному лицу, занятому организацией восстановления разрушенных войной районов? Допустимо ли беспокоить его по такому маловразумительному поводу? Если бы, например, читатели высказывали недоумение публикацией враждебного произведения, тогда другое дело. Однако «вычурный язык» – это ещё не признак вредных настроений, за это в тюрьму писателя невозможно посадить. Но можно испортить ему жизнь.

Травля Платонова со стороны литературных начальников и критиков продолжалась и после окончания войны. Изрядно помучили писателя, заставив переделывать рассказ, известный нам как «Возвращение». Рассказ был опубликован в «Новом мире» под названием «Семья Ивановых». Однако, как написал в своих воспоминаниях Константин Симонов, всё тот же непотопляемый Ермилов «тиснул в "Литературной газете" погромную статью "Клеветнический рассказ А. Платонова"»:

«А. Платонов давно известен читателю и с этой стороны – как литератор, уже выступавший с клеветническими произведениями о нашей действительности… Платонов всегда любил душевную неопрятность, обладал пакостным воображением, у него тяга ко всему страшненькому и грязненькому, в духе дурной достоевщины, он превратил даже одиннадцатилетнего героя в проповедника цинизма».

В газете «Правда» по поводу публикации «лживого и грязноватого рассказца» высказался и Фадеев. «Порочным и пошлым» был назван рассказ Платонова и в газете «Культура и жизнь».

С тех пор произведения Платонова уже не публиковали. В своих воспоминаниях Константин Симонов предположил, что всему виной был именно Александр Фадеев, который слишком дорожил положением генерального секретаря и председателя правления СП СССР, чтобы рисковать им, поддерживая писателя Платонова. Ещё в 1929 году Фадееву досталось на орехи – об этом он писал в письме видному партийному функционеру Розалии Землячке:

«В "Октябре" я прозевал недавно идеологически двусмысленный рассказ А. Платонова "Усомнившийся Макар", за что мне поделом попало от Сталина – рассказ анархистский; в редакции теперь боятся шаг ступить без меня…»

На мой взгляд, лучшие произведения Платонова были опубликованы ещё в конце 20-х годов – это рассказы «Епифанские шлюзы» и «Сокровенный человек». Однако признание пришло к нему посмертно, после хрущёвской оттепели. При жизни славы ему так и не досталось. Тем отвратительнее выглядит отзыв на книгу покойного писателя, написанный Чаковским.

Глава 22. Стругацкие и КГБ

Подозрения в том, что братья Стругацкие сотрудничали с КГБ, возникли как-то исподволь. Логика у недоброжелателей была простая: коль скоро в произведениях Стругацких есть неявные заимствования у классика советской фантастики Ивана Ефремова, так наверняка они писали на него доносы, мечтая избавиться от талантливого конкурента. Действительно, поговаривали, что у Ефремова был как-то обыск – слава богу, ничего крамольного там не нашли.

Ещё одним аргументом в пользу этого сотрудничества стали разговоры о том, что КГБ предлагало братьям темы для их произведений. Тогда возник вопрос: а не использует ли Андропов братьев-евреев в интересах «органов»?

К слову сказать, основания для подозрений всё же были. Как-никак Аркадий Натанович закончил Военный институт иностранных переводчиков, большинство выпускников которого потом работали в ГРУ и КГБ. Сам он служил в разведотделе воинской части и даже – о, ужас! – участвовал в допросах арестованных японцев накануне Токийского процесса, хорошо известного всем аналога процесса в Нюрнберге. Да он и сам признавал, что дружил кое с кем из КГБ.

Что до Бориса Натановича, то он был старостой группы на мехмате МГУ и, как утверждают, просто обязан был доносить на своих сокурсников. И более того, по инициативе КГБ он был привлечён в качестве свидетеля на процессе 1974 года против Михаила Хейфеца. Писатель был осуждён «за антисоветскую агитацию», однако нет оснований обвинять в этом его коллегу-литератора. Впрочем, сам Борис Натанович признавал за собой некую вину, рассказывая о деле Хейфеца:

«Он имел неосторожность нaписaть стaтью о Бродском. Нaписaл, имея целью перепрaвить ее зa грaницу… Будучи человеком чрезвычaйно легкомысленным, он дaл почитaть эту стaтью десяти или двенaдцaти знaкомым, кончилось все это aрестом. Это былa чистaя 70-я: "клеветнический текст", "изготовление, хрaнение и рaспрострaнение". Клеветнического тaм было вот что: докaзывaлось, что дело Бродского состряпaл ленингрaдский обком, и несколько рaз употреблялaсь фрaзa "оккупaция Чехословaкии в 1968 году". Этого вполне хвaтило. Меня по этому делу вызывaли двaжды, причем первый рaз держaли восемь чaсов… Потом нaм дaли очную стaвку, пришел веселый Мишa, сильно похудевший, скaзaл, что свои покaзaния подтверждaет, что все тaк и было. Я скaзaл: рaз Хейфец говорит, что было, то и я говорю, что было. Это былa, рaзумеется, ошибка. Чудовищная наша зелёная неопытность сыграла здесь свою роль. Ни в коем случае нельзя было признаваться. Признаваясь таким образом, я подводил Хейфеца, этого я тогда не понимал, и Мишa этого не понимал, до чего же зеленые были – это просто поразительно! КГБ только и надо было – набрать кaк можно больше людей, которые это читали».

Известный сатирик Аркадий Арканов как-то вспоминал о том, как его попытались вербовать. Работник КГБ высказал пожелание, чтобы Арканов сообщал о том, что удастся услышать в ЦДЛ, куда сатирик часто приходил, чтобы сыграть в шахматы или посидеть с приятелями в ресторане. Ответ был таков:

«Со мной рядом обычно сидят люди выпивающие. Говорим мы о шахматах. Потом они злоупотребляют алкоголем, они очень подвержены этому, и мы опять говорим о шахматах. Вам это совсем не интересно. Единственное, что я вам обещаю, – добавил я, – если вдруг услышу за соседним столиком или где-то ещё, что готовится заговор против советской власти, я вам немедленно позвоню. Даю слово».

После этого к сатирику с расспросами не приставали. Возможность вербовки своего друга Аркадия Натановича он тоже отвергал:

«Он мог отбрить их не хуже меня. Он бы никогда не согласился. Он был человеком из другого набора. Понимаете, абсолютная внутренняя порядочность».

Такая порядочность в те времена никак не могла сопутствовать успеху. Борис Натанович признавал, что им с братом приходилось туго:

«Было время – это былa кaк рaз середина 70-х – когда издательства перестали с нами заключать договоры вообще. Было время, когда на сберкнижке у меня осталось сто рублей – я очень хорошо это помню – и ни одного договора, и абсолютно никаких перспектив. Но это не означало, что мы с голоду помирали. Дал, был такой очень тяжелый момент, я был вынужден продать коллекцию марок, которую собирал двадцать лет. Эти деньги помогли мне продержаться два или три года – до того момента, когда пресс (не знаю уж, по какой причине) ослаб, начали появляться какие-то повестушки, в журналах нас стали печатать, потом дaли возможность работать в кино. В общем, тяжелые два-три года миновали. У Аркадия Натановича коллекции марок не было, и он просто поступил на работу, два или три года проработал редактором в Госиздате и таким образом продержался».

Можно предположить, что КГБ мстило Стругацким за отказ от тесного сотрудничества. Действительно, у братьев возникали проблемы с публикациями, за границу их не выпускали. Как-то раз Аркадий Натанович попросил своего приятеля из КГБ выяснить, почему «контора» мешает ему жить. Приятель расспросил начальство и передал Стругацкому ответ: «В КГБ у Стругацких врагов нет, ищите в своём Союзе писателей или гораздо выше».

Израильский журналист Аркадий Киреев в статье «Был ли Аркадий Стругацкий агентом влияния КГБ?», по сути, согласен с утверждением, что в КГБ у Стругацких не было врагов, однако в своих изысканиях идёт гораздо дальше. Рассказав о том, что после окончания военного Иняза Аркадий Стругацкий был отправлен нести службу в погранотряд где-то на Камчатке, а это можно квалифицировать как ссылку, журналист делает глубокомысленный вывод:

«Вполне вероятно, что или соавтор Аркадия Стругацкого был доверенным лицом чекистского ведомства, или сам Аркадий Натанович, выпускник специфического вуза, был сочтен отбывшим срок "ссылки", и вновь привлечен к сотрудничеству в виде так называемого "агента влияния" – проводника желательных и необходимых с точки зрения КГБ идей и мнений. А еще более вероятно, что и то, и другое одновременно».

Как же и на кого могли влиять писатели? На подрастающее поколение, для которого, в основном, и писали свои книги? Или следует предположить нечто более внушительное? Журналист тонко намекает, предоставляя читателю самому сделать нужный вывод:

«Тут снова вспоминается… бесконечная "схватка бульдогов под ковром" между КГБ и Отделом административных органов ЦК КПСС – с одной стороны, и группировкой "коммунистов-почвенников" в том же ЦК КПСС – с другой».

Придраться не к чему, поскольку сам Борис Натанович признавал, что давление на них прекратилось неожиданно в конце 70-х. Кто знает, может быть, товарищ Брежнев, прочитав какой-то их рассказ, поинтересовался в Госиздате: «А почему этих Натановичей больше не печатают?». Киреев же видит в этой историю только руку КГБ:

«Только в одном случае эта поддержка выглядит оправданной – если в ответ сам писатель делает то, что нужно и выгодно КГБ, причем не просто так, а "от чистого сердца"… И к тому же согласен время от времени служить "разменной монетой" в подковерных баталиях всевластных партбонз (что тоже, заметим, идет на пользу и писателю – ярче становится его диссидентский ореол, – и его кураторам из КГБ)».

В принципе на эту тему можно много чего нафантазировать на потеху публике. Однако отсутствие хоть сколько-нибудь достоверных сведений не позволяет мне эти рассуждения продолжить. Да и сам автор доноса на покойного тёзку своего Стругацкого признаёт, что истину «мы, скорее всего, не узнаем никогда». Думаю, что не узнаем и о том, с какой стати Аркадий так ополчился на Аркадия.

Киреев опубликовал свои домыслы по поводу Стругацких в 2003 году, а через пять лет эстафету обличителя принял Виктор Топоров. Отдавая должное мастерству писателей, признавая их лидерство в советской фантастике 60-80-х годов, Топоров утверждает, что Стругацкие обрекли фантастику «на долгую, мучительную и в каком-то смысле позорную смерть»:

«Творческое кредо Стругацких: беззастенчивое заимствование идей, образов и целых "миров" у Запада… и отчасти у советских коллег… постоянные клятвы в верности идеалам коммунизма… искреннее, по-видимому, преклонение перед всемогуществом КГБ (и осторожные сомнения в его мудрости)».

К счастью, здесь речь идёт лишь о «преклонении» – сотрудничества и в помине нет даже в том, что касается влияния на молодёжь. Но через несколько строк критик снова обрушивается на удачливых писателей:

«Проза Стругацких похожа на финский сервелат, назидательно описанный в те же застойные годы одним из вечных соперников по журналу "Юность": выглядит красиво, пахнет вкусно, а бросишь на сковородку – тут же распускается в какую-то вонючую химию».

Жарить сервелат? Да это просто варварство в эпоху предперестроечного дефицита. Мне бы такое в голову даже спьяну не пришло. Более актуален другой вопрос: чем этот кулинарно-химический пассаж Виктора Топорова можно объяснить? Похоже, ответственный секретарь оргкомитета литературной премии «Национальный бестселлер» таким своеобразным способом боролся с конкурентами – ведь с 1998 года существует литературная премия имени братьев Стругацких, присуждаемая за достижения в области фантастики. Однако повторюсь, даже такой ершистый критик, которым был ныне покойный Виктор Топоров, не решился пересказывать ничем не подтверждённые сплетни о работе писателей на КГБ.

Глава 23. Судьба Вадима Борисова

Вадим Борисов стал известен в диссидентских кругах ещё в 70-е годы. Вполне благополучный сын крупного чиновника из системы советских профсоюзов стал в одночасье противником режима. Насколько я знаю, причиной этого стала прочитанная им самиздатовская книга Солженицына, открывшая ему глаза на то, что происходило в нашей стране при сталинском режиме. Впрочем, на его мировоззрение могло повлиять и ближайшее окружение, хотя в школьные годы он вполне лояльно относился к власти. Мы проучились три года в одном классе в школе недалеко от Патриарших, но об этом времени почему-то написал не я, не кто-то из одноклассников, а совершенно посторонний человек, о существовании которого я тогда не подозревал – Роман Тименчик. В его воспоминаниях об одном из редакторов подпольного правозащитного бюллетеня «Хроника текущих событий», филологе Габриэле Суперфине, есть несколько строчек и о Диме:

«Не только я, но, кажется, уже и все современники, и историки советского житья-бытья забыли, что у него вообще-то весьма смешная фамилия. Я впервые услышал ее в начале 1963-го, когда московский школьник Дима Борисов рассказал мне, что они с одноклассниками играют в рифмы-консонансы и одноклассник Витя Живов нашел отличнейший консонанс к "Супрафону", к болтавшемуся тогда на слуху имени чешских грампластинок. Я спросил, а кто этот щекочущий перепонку Суперфин, Дима ответил: "Один книжник"».

В дружной троице моих одноклассников-книжников вместе с Димой Борисовым и Витей Живовым был ещё и Володя Брагинский. В то время он писал стихи – была у него такая замечательная рифма: «фонарей – на фоне рей». Помню, как будущий журналист Коля Нейч предложил мне как-то проиллюстрировать Володин рассказ. Конечно, ничего хорошего из этого не вышло – техника у меня была на уровне школьного урока рисования. От Брагинского и пошло увлечение консонансами в нашей компании. Как-то раз и мне удалось порадовать публику своей находкой: срифмовал «трапезунд» и «радиозонд», вызвав одобрительный смех. Затем пути наши разошлись, но эти трое продолжали встречаться, связанные близкими профессиями – историк, лингвист и востоковед. Впрочем, пару раз ежегодные встречи одноклассников удостоили своим внимание Живов и Брагинский.

Об увлечениях первых лет учёбы Димы Борисова на истфаке МГУ вспоминал Роман Тименчик:

«Возникновение кружкового поветрия я бы датировал 1964–1965 годами, когда довольно широко пошли списки "Воронежских тетрадей", "Четвертой прозы", вообще всего неопубликованного Мандельштама. Увенчанием этого этапа был знаменитый вечер в МГУ весной 1965-го, где с чтением стихов Мандельштама выступал мой покойный друг Дима Борисов. И Эренбург в конце вечера заметил, что все выступали хорошо, но больше всех ему понравился студент, читавший стихи Мандельштама. Дима был одним из тех, кто в кружке, центрировавшемся вокруг Надежды Яковлевны, занимался мандельштамовскими штудиями: библиографическими, архивными».

Здесь упоминается вдова Осипа Мандельштама, Надежда Яковлевна. Что касается архива знаменитого поэта, то сначала предполагалось, что он останется в Москве – в завещании Надежды Мандельштам 1967 года были назначены пять совладельцев архива Мандельштама после ее смерти: «Я прошу моих друзей – Иру Семенко, Сашу Морозова, Диму Борисова, Володю Муравьева и Женю Левитина – принять весь груз, который я столько лет несла…». Впоследствии по каким-то причинам завещание было изменено, и архив переправили в Принстонский университет США.

А в марте 1974 года Борисов вместе с другими правозащитниками выступил в защиту арестованного Суперфина, подписав заявление, в котором говорилось следующее:

«Мы требуем:

1. Немедленно прервать изоляцию Габриэля Суперфина, допустить к нему родственников и выбранного ими адвоката.

2. Немедленно допустить комиссию Международной ассоциации юристов для выяснения всех обстоятельств следствия по делу Суперфина и методов, применяемых КГБ.

3. Освободить Суперфина и решить вопрос о прекращении следствия по его делу».

Кстати, Гарик тоже обитал в районе Малой Бронной. В те времена он и вправду увлекался собиранием старинных книг, даже намеревался кое-что купить у моего приятеля. В чём был его интерес, осталось неизвестно – то ли хотел собрать свою библиотеку, подобную той, что была у отца Виктора Живова, то ли цель была попроще. Однако для утверждения, будто он собирался спекулировать книгами на «чёрном рынке» у меня нет ни малейших оснований.

В том же 1974 году в Париже вышел сборник «Из-под глыб», в котором, наряду с работами Александра Солженицына, Игоря Шафаревича и других авторов, была опубликована статья Вадима Борисова «Личность и национальное самосознание». В России этот сборник распространялся нелегально. Редактор парижского журнала «Континент» Владимир Максимов так откликнулся на это неординарное событие:

«Казалось бы, менее чем за год нашим властям удалось навести "полный порядок" в своей идеологической епархии: выслан Солженицын, "добровольно" отправились за рубеж Бродский, Синявский, Галич, Коржавин, Некрасов, надежно упрятаны за решетку Буковский, Мороз, Марамзин, Осипов. Как говорится: тишь да гладь!.. И вдруг, словно гром с ясного неба: в центре Москвы, среди бела дня, открыто, четыре интеллигента собирают пресс-конференцию, на которой перед всем миром заявляют свое категорическое "нет" социализму как доктрине, дают беспощадную оценку недавнему прошлому своей страны, с надеждой говорят о ее христианском будущем. Действительно, такого еще в нашей новейшей истории не было! Причиной пресс-конференции послужил выход в свет религиозно-философского сборника "Из-под глыб", в котором эта четверка смельчаков – Игорь Шафаревич, Мелик Агурский, Евгений Барабанов и Вадим Борисов – приняла самое активное участие».

В середине семидесятых годов на большинство православных диссидентов, к которым принадлежал и Вадим Борисов, обрушились гонения со стороны властей. Московский университет не разрешил Диме представить к защите диссертацию по истории православной церкви XIV и XV веков. С этого времени Борисов полностью отдался правозащитной деятельности – подписывал письма в защиту редактора рукописных журналов «Вече» и «Земля» Владимира Осипова, выступил в защиту священника Дмитрия Дудко, которого лишили прихода под давлением властей, подписал «Экуменическое обращение», где рассказывалось о дискриминации верующих в СССР. Вскоре Вадим Борисов под впечатлением от произведений Солженицына предложил ему свои услуги в качестве доверенного лица. С тех пор он выполнял частные поручения изгнанника, собирал материалы для его книг, стал составителем самиздатовского сборника «Август четырнадцатого читают на родине». В свою очередь, Солженицын поддерживал Борисова материально, поскольку гонорарами с переводов тот был не в состоянии прокормить свою многодетную семью. Эта помощь позволяла жить вполне безбедно.

В самиздатовском информационном бюллетене «Хроника текущих событий» за 1977 год сообщалось следующее:

«Вадим Борисов 28 апреля явился по повестке в приемную КГБ (на прежние вызовы-приглашения без повестки – он не откликался). Сотрудники КГБ сказали, что ему надо устроиться на работу, а не жить случайными заработками, и вызвались помочь ему в этом. Борисов отказался от помощи – "достаточно, если вы не будете мне мешать". Борисова заверили, что никаких указаний, запрещающих брать его на работу, КГБ не дает. Разговор коснулся также статьи Борисова, помещенной в сборнике "Из-под глыб" (Хр.34). Один из собеседников Борисова, оказавшийся его "коллегой" (он, как и Борисов, окончил исторический факультет университета), пожаловался, что статья написана слишком сложно».

Понятно, что Дима ни при каких условиях не согласился бы принять помощь от КГБ. Столь же естественно, что он умолчал об основном источнике своих доходов, однако фраза «достаточно, если вы не будете мешать» свидетельствует, что финансовая поддержка позволяла ему чувствовать себя уверенно в разговоре с представителями власти.

А вот что писала журналистка Мария Слоним о том, как жили Борисовы в конце 80-х:

«Когда после тринадцати лет отсутствия, в 1987 году, я приехала в Москву, то, конечно, сразу попала к Борисовым. Из кухни, правда, пришлось переместиться в гостиную: слишком много народу собралось. Там были Зоя Крахмальникова и Феликс Светов, которых только что освободили из ссылки. Атмосферы счастья и радости не передать! Совершенно искренние слова Зои о том, что мы, бедные, настрадались там в эмиграции, что нам было тяжелее, чем им в ссылке, меня привели в смятение. Мне-то казалось, что мне подарили еще одну жизнь, а у них отняли большой кусок их жизни. Сейчас это кажется удивительным, но тогда мы все дружно поднимали тост за Горбачева, который их выпустил, а меня впустил».

В 1988 году по рекомендации Солженицына главный редактор «Нового мира» Сергей Залыгин назначил Вадима Борисова своим заместителем. Стараниями Борисова был опубликован роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, записные книжки Осипа Мандельштама, а также главы из «Архипелага Гулаг» Солженицына – публикация этой книги была условием возвращения писателя на родину.

С конца 80-х годов Борисов стал официальным литературным агентом Солженицына в СССР. В его обязанности входило распространение трудов писателя среди широких слоёв населения страны. Для этого Солженицын выделял деньги из своих гонораров, полученных за издание книг за рубежом. Но всё это только предыстория – главная история впереди.

В декабрьском номере «Нового мира» за 1991 год Александр Солженицын опубликовал главу из сборника очерков под впечатляющим названием «Бодался телёнок с дубом». Вот небольшой фрагмент из этой главы, написанной в 1975 году, в котором речь идёт о кандидатуре представителя писателя в Москве – её предложила Александру Исаевичу его супруга:

«На эту роль она избрала одного из своих друзей… Это был милый застенчивый молодой человек с вьющимися чёрными волосами, в очках, тонкий любитель поэзии, знаток русских песен и сам с хорошим голосом. Глубокая и чистая душа. Со всеми всегда мягок, а линия жизни – уверенно твёрдая… Дима Борисов стал тесным другом нашей семьи, шафером на нашем венчанье, крёстным отцом моего Степана… Цепочка Дима Борисов – Женя Барабанов – и дальше кто-то во французском посольстве, кого мы не знали и условно называли "Вася" (с опозданием приоткрыл мне Барабанов, что "Вася" – это она, и притом монахиня), – действовала безотказно три года, начиная с машинописи "Августа"… в 1971. Это была наша главная бесперебойная связь с Западом, и она никогда не была выслежена КГБ, и ничего не знали другие в посольстве».

Душа не нарадуется – какую прекрасную характеристику дал Солженицын моему школьному приятелю! Однако прошло двенадцать лет, и вот в «Новом мире» появилась новая статья со столь же многозначительным названием, «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов», посвящённая событиям 1987-1994 годов:

«Весной 1991 миновало два года, как я поручил Диме Борисову свои литературные права… Однако и до сих пор Дима не прислал… ни договоров ни на какую из книг, ни справок о заработанном, ни о потраченном… Мы писали ему: Димочка! Наше полное доверие к Вам не может автоматически распространяться на Ваших соиздателей и партнёров, особенно по нынешним временам. Дима тянул, откладывал, но всё же тут, в апреле 1991, начала проясняться картина».

Как стало известно Солженицыну, весной 1990 года Вадим Борисов без его ведома подписал два десятка договоров с неким «Издательским центром», отдав ему на три года все права на публикацию книг писателя. Когда Солженицын этот вариант отверг, оказалось, что договоры разорвать уже нельзя. К тому же выяснилось, что Борисов числился одним из руководителей этой фирмы со всеми вытекающими последствиями, предполагающими отчисления в его пользу с проданных книг. Более того, в своей статье Солженицын утверждает, что Борисов вёл двойную бухгалтерию, вводя в заблуждения автора относительно доходов от продажи. Этого Александр Исаевич уже никак не мог стерпеть:

«Непостижимо. Изводились душой от невозможности оторвать Диму от хватки деятельных коллег. Настроение в нашем доме было – как семейное горе. Ошибку – можно простить и миллионную. Обмана – нельзя перенести и копеечного… Конечно, когда я передавал полномочия Диме – никто ещё не представлял, какая жестокая, беспощадная полоса – вот налегает на Россию. И сколькие, сколькие собьются с толку, потеряют себя в разыгравшихся соблазнах “Рынка”. В эту струю – изневольно? беспомощно? – угодил и наш давний друг».

В своей книге «Солженицын. Прощание с мифом», вышедшей в свет в 2004 году, Александр Островский пытается объяснить, как возникла такая ситуация:

«В условиях тогдашней России судьба солженицынских гонораров зависела от предприимчивости В.М. Борисова. По некоторым данным, сам он в коммерческом отношении был малоопытен, поэтому денежными делами Литературного представительства писателя занимался Сергей Дубов. В 1992 году В.М. Борисов был отстранен от руководства Представительством, его место занял некто М.Т. Работягин. В этом же году в Москву приехала Н.Д. Солженицына, чтобы, в числе прочих дел, ознакомиться с финансами Представительства, состоящими из гонораров за издания произведений в 1989-1992гг. Однако, по свидетельству очевидцев, В.М. Борисов был неуловим. Прошло некоторое время, и при не до конца выясненных обстоятельствах он погиб, незадолго перед этим был убит С. Дубов».

В том же 2004 году в защиту Вадима Борисова выступила близко знакомая с его семьёй писательница Людмила Улицкая. Вот как она отреагировала на обвинения, выдвинутые в книге Солженицына:

«В книге есть строки, касающиеся нашего покойного друга Вадима Борисова, который для нас навсегда остался Димой, и бросающие тень на человека, который уже умер и не может защитить своего доброго имени, своей чести и достоинства… Допускаю, что Вадим не был хорошим организатором издательского дела, но Солженицын, находясь в Америке, совершенно не представлял себе картины жизни в России… Издательское пиратство процветало, и именно для того, чтобы обеспечить сколько-нибудь пристойный издательский уровень и контролировать хотя бы неприкосновенность текстов и вынужден был Вадим Борисов работать под эгидой "Издательского Центра", в чем упрекает его Солженицын. Но не выяснение деталей бухгалтерской отчетности заставляет говорить на эту тему. Заставляют говорить слова Солженицына: "Ошибку можно простить и миллионную. Обмана нельзя перенести и копеечного". Речь идет вовсе не о копеечном обмане – речь идет о жизни человека, посвятившего себя служению Солженицыну и его делу. Обвинения в недобросовестности Вадим и не смог перенести. Это подорвало его и без того плохое здоровье и, возможно, сократило жизнь».

Впрочем, есть и другое мнение по поводу причин, вызвавших гнев Александра Солженицына. Будто бы всё дело в том, что автора совершенно не устроило качество издания первого российского собрания его сочинений – газетная бумага, мягкий переплёт. Не берусь судить, кто в этом деле прав – возможно, издатели были виноваты, а может быть, писатель, надолго оторванный от родины, не представлял, какая была жизнь у нас в те годы.

А между тем, Солженицына не раз обвиняли в том, что он «сначала использовал, а потом поливал грязью» не одного Вадима Борисова, но и Льва Копелева, Александра Твардовского, Владимира Лакшина. Владимир Бушин в книге «Александр Солженицын. Гений первого плевка» высказался ещё резче:

«Оставил бы ты, критик, свой оглушительный барабан да уговорил бы неприкасаемого кумира отказаться хоть от какого-нибудь единичного вранья, хоть в чем-то покаяться. Он же до сих пор остановиться не может. Вот уже и накануне своего 85-летия в ноябрьской книжке "Нового мира" бросил черную тень на своего верного служителя Вадима Борисова. А Вадим-то умер, его друзья говорят: не пережил обиды и оскорбления».

Присоединился к обличителям и Григорий Бакланов, написавший в книге «Кумир. Избранные части из новой книги»:

«Тот несчастный Вадим Борисов, который бросил свое дело, пошел целиком в услужение Солженицыну, публиковал его книги в первые годы перестройки… А потом потребовали от него строгой бухгалтерской отчетности, которой и быть в те годы не могло, и обвинили его в мошенничестве, и он вскоре умер. Но и мертвого, не способного себя защитить, чтоб и на его детей пал позор, Солженицын припечатал словом в своем ныне публикуемом "Зернышке", которое никак не затерялось "меж двух жерновов", а наоборот, эти жернова отлично сумело использовать: "Ошибку – можно простить и миллионную. Обмана – нельзя перенести и копеечного».

Однако прежде, чем упрекать кого-нибудь в недобросовестности или в более тяжких грехах, надо бы разобрать в том, что представлял собой «Издательский центр» и как вершились там дела. Для этого обратимся к личности Сергея Дубова. Вот что писал о нём Сергей Григорьянц в книге «Политические убийства в России последних лет»

«Журнал "Новое время", предоставивший помещение и имя издательскому концерну С. Дубова, был создан КГБ как одна из важнейших "крыш" для шпионской деятельности… С. Дубов, будучи человеком этому миру посторонним… благодаря своей неуемной энергии и изобретательности в короткое время не только составил очень большое состояние, но и благодаря этому стал весьма влиятельным и информированным человеком, но при этом по-прежнему чужим. Когда стало ясно, что его не удается приручить, его заместители предложили ему передать им управление всеми его делами. Дубов понимал опасность, не отказывался, но медлил, пытался найти какой-то выход… Тогда был убит его семнадцатилетний сын… Поскольку дела С. Дубов так никому и не передал, через несколько месяцев он был застрелен».

Это лишь одна из попыток объяснить причину случившегося с Дубовым. Есть и другая версия – будто бы всему виной «солнцевские братки», которые хотели подмять под себя книжный бизнес, поставив вместо Дубова своего человека – Алексея Корягина, партнёра Дубова. Ещё одна версия гласит, что Сергей Дубов взял многомиллионный кредит в банке «Деловая Россия», но в срок вернуть не успел – за это последовала жестокая расплата. В развитие этой версии появилась статья в «Московском комсомольце»:

«История хранит множество примеров, когда должники загадочным образом погибают за несколько дней до срока погашения кредита. Многие из этих примеров связаны с именем Льва Геллера – хозяина скандально известного банка "Деловая Россия", замешанного в отмывании российских бюджетных денег через Национальный республиканский банк города Нью-Йорк. Причем в сети Геллера попадали далеко не последние люди. Нередко его жертвами становились весьма известные и перспективные бизнесмены… Именно активные контакты с "Деловой Россией", вероятно, стали причиной убийства главы издательского дома "Новое время" Сергея Дубова».

Всё это я рассказываю только для того, чтобы стало понятным, в какую сложную ситуацию попал Вадим Борисов после того, как привлёк к изданию книг Солженицына предпринимателя Сергея Дубова. В бизнесе 90-х свободно чувствовали себя только «волки» – не важно, были это бандиты или просто безнравственные люди. Борисов оказался не в то время и не в том месте. Увы, Солженицын этого не захотел понять.

Конечно, Вадим как человек весьма далёкий от коммерции, не разбиравшийся в бухгалтерии, мог стать лёгкой добычей любого нечистоплотного дельца – других в то время не было. Дубов наверняка обогатился на издании сочинений Солженицына, однако досталось ли что-нибудь Борисову?

Не зная в точности подоплёки этого дела, я не берусь кого-то осуждать. Ну разве что Льва Геллера, да и того лишь со слов журналиста из МК. Могу лишь сообщить, что вскоре после смерти отца две дочери Борисова – одна из них училась за границей, а другая какое-то время работала во Франции – оставили свои гуманитарные занятия и открыли ночной клуб. Ещё более преуспел их младший брат Митя – у него целая сеть кафе и ресторанов по Москве. Знал бы отец, чем они займутся! А с другой стороны, не исключено, что и Вадим со временем понял для себя, что никому она не нужна, вся эта суета по защите чьих-то прав – ну скажем, прав Александра Солженицына. Надо думать о себе и о своей семье, то есть элементарно следовать инстинкту продолжения собственного рода. Может быть и так, однако Вадим уже не сможет это опровергнуть.

Глава 24. Солженицын против Шолохова

Похоже, что всё началось в 1967 году, когда на заседании Секретариата союза писателей СССР писатель Михаил Шолохов выступил с осуждением писателя Александра Солженицына:

«Прочитал Солженицына "Пир победителей" и "В круге первом». Поражает – если так можно сказать – какое-то болезненное бесстыдство автора. Свои антисоветские взгляды Солженицын не только не пытается скрыть или как-то завуалировать, он их подчеркивает, выставляет напоказ, принимая позу этакого "правдоискателя"… У меня одно время сложилось впечатление о Солженицыне (в частности после его письма съезду писателей в мае этого года), что он – душевнобольной человек, страдающий манией величия. Что он, Солженицын, отсидев некогда, не выдержал тяжелого испытания и свихнулся. Я не психиатр и не мое дело определять степень пораженности психики Солженицына. Но если это так, – человеку нельзя доверять перо… Если же Солженицын психически нормальный, то тогда он по существу открытый и злобный антисоветский человек. И в том и в другом случае Солженицыну не место в рядах ССП. Я безоговорочно за то, чтобы Солженицына из Союза советских писателей исключить».

Ну что поделаешь, не нравилось Шолохову то, что пишет Солженицын. Он и сам об этом знал – какие страдания выпали на долю русского народа, как проходило раскулачивания на Дону, как изощрялись органы ОГПУ-НКВД в поисках врагов советской власти. Но это было в прошлом, а сейчас не так и не о том следовало бы литератору писать.

Месть Солженицына не заставила себя долго ждать. В 1975 году в Цюрихе была опубликована его книга «Стремя "Тихого Дона"». В ней Солженицын попытался опровергнуть авторство Михаила Шолохова:

«Летом 1965 передали мне рассказ Петрова-Бирюка за ресторанным столом ЦДЛ: что году в 1932, когда он был председателем писательской ассоциации Азово-Черноморского края, к нему явился какой-то человек и заявил, что имеет полные доказательства: Шолохов не писал "Тихого Дона". Петров-Бирюк удивился: какое ж доказательство может быть таким неопровержимым? Незнакомец положил черновики "Тихого Дона", – которых Шолохов никогда не имел и не предъявлял, а вот они – лежали, и от другого почерка!.. Дочь подруги ее детства, Наташа Кручинина… ленинградский терапевт, оказалась в доверии у своей пациентки Марии Акимовны Асеевой. И та открыла ей, что давно в преследовании от шолоховской банды, которая хочет у нее вырвать заветную тетрадочку: первые главы "Тихого Дона", написанные еще в начале 1917 года в Петербурге. Да откуда же? Кто? А – Федор Дмитриевич Крюков, известный (??– не нам) донской писатель. Он жил на квартире ее отца горняка Асеева в Петербурге, там оставил свои рукописи, архив, когда весной 1917 уезжал на Дон – временно, на короткие недели… Это был конец 1969 года. Новость поразила наш узкий круг. Что делать?»

Попытка разобраться в том, о чём ещё в 30-е годы судачили завистники донского самородка, вызывает уважение. И в самом деле, если появились новые данные, обязанность честного исследователя заключается в том, чтобы либо подтвердить версию о плагиате, либо опровергнуть, прекратив бессмысленные разговоры. Солженицын настоял на продолжении поисков:

«Решили мы снарядить вторую экспедицию: Диму Борисова. Вот с него-то, наверно, и надо было начинать. … Но само взятие – не одна минута, набиралось три здоровенных рюкзака, понадобилась еще третья экспедиция… Привезли – не в собственность, а на разборку – весь оставшийся от Крюкова архив. А тетрадочку, мол, – потом».

Три рюкзака архива Крюкова – это внушительное достижение! Но вот беда: если не удалось получить ту заветную тетрадочку, стоило ли обнародовать непроверенные факты? Вместо прямых доказательств – текстологический анализ записей из архива Крюкова, так и не позволивший сделать однозначный вывод.

Слухи о плагиате появились ещё в 1928 году. В качестве истинных авторов упоминали безвестного белогвардейского офицера, затем критика Сергея Голоушева. Доведённый до отчаяния несправедливыми упрёками, Шолохов писал Серафимовичу:

«Что мне делать, Александр Серафимович? Мне крепко надоело быть «вором». На меня и так много грязи вылили. А тут для всех клеветников удачный момент: третью книгу моего "Тихого Дона" не напечатают. Это даёт им (клеветникам) повод говорить: "Вот, мол, писал, пока кормился Голоушевым, а потом и "иссяк родник""».

В 1937 году в качестве альтернативы Шолохову выдвинули фигуру покойного казачьего писателя Крюкова, того самого, которого выбрал Солженицын для того, чтобы отмстить давнему обидчику. Желаемое не сбылось – всего два года потребовалось, чтобы опровергнуть очередную клевету. Рой Медведев в 1977 году сумел доказать, что Фёдор Крюков написал всего лишь путевые заметки, название которых, «С Тихого Дона», и ввело исследователей в заблуждение.

Однако противники Шолохова, количество которых преумножилось после его выступления против Синявского и Даниэля в 1966 году, не унимались даже в 90-е годы. В то время появилась совсем уж фантастическая версия, будто роман был написан Николаем Гумилёвым. И только в самом конце прошлого тысячелетия в руки исследователей попали считавшиеся утерянными рукописи первых двух книг «Тихого Дона». Именно их Шолохов предъявил комиссии РАПП в 1929 году, когда началось расследование дела о возможном плагиате. Тогда РАПП снял все обвинения, то же повторилось и сейчас, поскольку по результатам проведённой экспертизы было признано, что большая часть рукописи написана рукой Михаила Шолохова, а незначительная часть – его женой.

Казалось, на этом историю с плагиатом полагается закончить. Однако израильский исследователь Зеев Бар-Селла предположил, что это всего лишь копия с неизвестного нам оригинала. Авторские правки, сделанные в рукописи рукой Шолохова, по мнению Бар-Селла, ничего не могут значить. Впрочем, и у самого автора этой версии аргументов не было. Пришлось ему предпринять поистине титанические усилия, чтобы с помощью текстологического анализа попытаться доказать – если плагиата нет, наверняка были просто жуткие заимствования. Исследователь утверждал, что Шолохов заимствовал чуть ли не у всех известных авторов – источником для списывания стали и пьеса Чехова «Вишнёвый сад», и роман Достоевского «Идиот», и даже «Записки сумасшедшего», что и вовсе не простительно.

На мой взгляд, после этой комической попытки уличить Шолохова в плагиате, историю можно было бы закончить. Писатель не обязан доказывать своё авторство. Пусть факт плагиата, если он и был, доказывают бездарные завистники.

Однако Бар-Селла не унимается. В 2011 году в интервью на Радио Свобода он снова взялся за своё:

«Если говорить всерьез, то в пользу авторства Шолохова не имеется ни одного аргумента. Кроме одного – сам Шолохов говорил, что "Тихий Дон" написал он и никто другой… В 2005 году я выпустил книгу, которая называется "Литературный котлован: проект "Писатель Шолохов"", где показал, что так называемые "Донские рассказы" не просто не принадлежат Шолохову, они вообще написаны разными людьми. То же самое можно сказать и о "Поднятой целине". Относительно романа "Они сражались за Родину", я обнаружил там куски текста (это примерно 1/6 текста), которые по всем параметрам могли быть написаны только Андреем Платоновым. Шолохов – это одна большая фальшивка».

Могу лишь сказать, что все эти текстологические исследования – просто курам на смех! То же относится и к попыткам Бар-Селла с Каганской доказать, будто Булгаков заимствовал у Ильфа и Петрова. Но об этом я уже писал. Однако для полноты картины приведу отрывок из книги Бар-Селла «Литературный котлован: проект "писатель Шолохов"».

«Вывод моей книги: писателя Шолохова не было. Были люди, писавшие за Шолохова. И таких людей было несколько. Например, среди авторов "Донских рассказов" было не менее трех разных людей. Это был Серафимович и еще двое, мне пока неизвестных. Они плохо знали, что происходило на Дону. Для написания рассказа они брали "куски" из уже имевшейся подлинной рукописи романа. Сами придумывали какую-нибудь идиотическую фабулу и вставляли в нее эти пейзажные куски. Это был проект ГПУ… Из архивов ГПУ извлекли рукопись романа, написанную отъявленным белогвардейцем, слегка подчистили, "подкраснили" и опубликовали под именем человека безликого, до этого не имевшего отношения к литературе, с ничтожной биографией и личностью… Всё, подписанное этой фамилией, написано не им… Истинный автор романа "Тихий Дон" – Вениамин Алексеевич Краснушкин».

Вот даже как! Даже не знаю, кого теперь благодарить за этот замечательный роман – то ли ОГПУ, то ли Краснушкина, то Бар-Селла-Назарова. А дальше – больше:

«"Поднятая целина" – прямой заказ Сталина написать о коллективизации. В основу романа положена рукопись казачьего литератора Константина Каргина. К "доводке" книги были привлечены уже другие, гораздо более опытные авторы, среди которых, в частности, и Борис Пильняк, замаливавший таким образом грехи за "Повесть непогашенной луны"… Осуществление проекта "роман о коллективизации" всё еще шло по линии ГПУ».

Если поверить в этот бред, то неизбежно возникнет предположение, что Пильняка расстреляли только для того, чтобы скрыть от народа, кто был подлинным автором «Поднятой целины». Однако Пильняк часто ездил за границу, мог там и проболтаться. Так почему же с расстрелом медлили пять лет, ставя под удар репутацию Михаила Шолохова? Конечно, всё эти попытки оскорбить память покойного писателя смешны, когда бы не было так грустно. Поистине неистощимы в выдумке искатели сенсаций!

Итог затянувшейся на несколько десятков лет дискуссии подвёл Феликс Кузнецов в 2006 году:

«После публикации факсимильного издания никаких научных аргументов в дискуссии не осталось. Спор будет продолжаться, но только на маргинальном уровне. Для противников авторства Шолохова это уже не категория знания, а вопрос веры».

Итог этой драмы с неудавшимся разоблачением в 2012 году попытался подвести Дмитрий Быков, написав роман под названием «Икс». Название говорит само за себя – здесь рассказ о загадочной истории, связанной с авторством романа «Тихий Дон». Казалось бы, в дискуссиях на эту тему много копий было сломано, но вот у Быкова появился свой резон, то есть своя собственная версия:

«Разговоры о том, что кто-то за кого-то пишет, на мой взгляд, обычно полная ерунда. Особенно дурацким (мне важно сказать это именно здесь, в Ростове) представляется миф о том, что "Тихий Дон" написал не Шолохов. Ведь по роману видно, что его писал очень молодой человек, который не видел империалистической войны, но видел гражданскую. Который от начала к концу книги рос, мужал и, наконец, пришёл к тяжелейшим для себя выводам. На протяжении всей книги чувствуется одна рука, причём из этого романа можно вычитать о самом Шолохове практически всё. Предполагать, что это написал кто-то другой? Трудно было бы найти другого писателя с таким же набором человеческих черт».

Что ж, это благородная задача – найти дополнительное подтверждение того, что «Тихий Дон» написал ни кто иной, как Михаил Шолохов. Даже несмотря на то, что в таких аргументах нет нужды, любопытно познакомиться с новой версией изрядно затянувшейся истории. Саму эту версию можно на одной страничке изложить. Суть её в том, что контуженный белогвардеец всё начисто забыл. Забыл и то, что написал замечательный роман. И если бы не профессор Бехтерев, писатель так бы и остался при своём неведении. Но вот оказывается, что лучше бы не знал…

При этом вот что обращает на себя внимание. В книге более полусотни персонажей, и как предполагаю, у каждого есть свой прототип. Понятно, что Михаил Шолохов назван Шелестовым, а Бехтерев весьма прозрачно замаскирован под фамилией Дехтерев. Вот разглядел ещё Николая Эрдмана и Фёдора Панфёрова, да и то не без подсказки знающих людей. Но что поделать с десятками других присутствующих в романе персонажей – ума не приложу, просто голова раскалывается! В моём понимании это всё иксы и игреки, призраки, возникающие из небытия лишь для того, чтобы произнести хотя бы пару фраз, и снова исчезающие в неизвестности. Могу допустить, что историкам фамилии их прототипов хорошо известны, но что же делать нам, рядовым читателям, лишённым необходимой информации для сопоставлений?

Вот и в рецензии Полины Рыжовой, отметившей, что в романе представлена «галерея портретов советских посредственных писателей и поэтов», ответов на свои вопросы я не нашёл:

«Однако, несмотря на бесспорно любопытные уравнения смыслов, талантливо проиллюстрированные героями, "Икс" оставляет ощущение не блестяще доказанной теоремы, а наспех проговоренной гипотезы. Новый роман не только обнаруживает следы быстрого письма, но и редкую диспропорцию: много смысла, мало слов (хваленую чеховскую краткость в случае с этим романом сложно воспринимать как комплимент). Зачастую неаккуратный, растрепанный».

В общем, для меня этот роман так и остался неким иксом. Зачем Быков его написал? Возможно, это что-то вроде шутки гения – догадка, возникшая в голове классика во время лежания на крымском пляже, реализованная нехотя, как бы между прочим. Такое в принципе возможно, но утверждать, конечно, не берусь. Мне ясно лишь одно – что Быкову ещё очень далеко до Шолохова.

Глава 25. Доносчик Ветров

Попытка Солженицына обвинить Михаила Шолохова в плагиате не удалась. Удастся ли уличить самого Александра Солженицына в том, что он наушничал?

Уже через несколько дней после смерти русского писателя в американской газете «Еврейский мир» появилась статья Нехамы Шварц «Стоит ли евреям плакать по Солженицыну?» – что-то вроде некролога в довольно странном обрамлении:

«Не успел умереть Солженицын, как СМИ захлестнул ураган славословия: пророк, гений, герой, в одиночку боровшийся с КГБ, диссидент, литературный гигант, зэк, прошедший самые страшные лагеря, герой войны и т.д. Запад всегда был глуп, не понимал СССР и липовых пророчеств "пророка". Но противно видеть, как перед Солженицыным, даже зная о его антисемитизме, преклоняются евреи из России… Первую жену, Решетовскую, школьного товарища Н. Виткевича, севшего из-за переписки с ним на 10 лет, и третьего, Симоняна, – всех записал в чекисты. Оболгал живых и мертвых. Зная о подозрениях, что о восстании в лагере Экибастузе сообщил чекистам стукач Ветров (кличка, данная Солженицыну "кумом" в лагере)… Всю жизнь, начиная с детства, Солженицына мучило только одно – существование еврейского народа. Ненависть к евреям бурлила адским пламенем во всех его писаниях – с "Одного дня Ивана Денисовича" и до "Двести лет вместе"».

Дальше можно не продолжать. Обида Солженицына на Шолохова вынудила его заняться малоприличными раскопками, то же и в случае с Нехамой Шварц. Но здесь автор защищает не только самою себя, но и весь народ, что должно выглядеть как оправдание наветам. В этом своём подвижничестве заокеанская мадам не останавливается перед обвинением в адрес целых народов. Вот что она писала в 2010 году всё в том же замечательном «Еврейском мире»:

«В ХХ веке общими усилиями немцев, англичан, поляков, украинцев, белорусов, литовцев, эстонцев, латышей и прочих народов давняя мечта мира обернулась уничтожением трети еврейского народа. Одни уничтожали евреев, другие закрывали перед убегающими двери, но все нажились на грабеже и гибели евреев».

Бессмысленно опровергать автора, который за недостатком мыслей использует эмоции. Но вот в 2002 году другой автор, куда более вменяемый, тоже выдвинул обвинения против Солженицына. Речь о книге Владимира Войновича «Портрет на фоне мира»:

«Меня не столько то смутило, что он под псевдонимом Ветров подписал в лагере обязательство сотрудничать с "органами", сколько возникшее при чтении этого эпизода в "Архипелаге" чувство, что признание выдается за чистосердечное, но сделано как хитроумный опережающий шаг. Воспоминатель поспешил обнародовать этот случай, не дожидаясь, пока за него это сделают его гэбэшные оппоненты».

Я бы не решился столь категорично утверждать, какие мысли беспокоили создателя «Архипелага». Тем более, что вместо «гэбэшных оппонентов» против Солженицына выступил его давний друг Лев Копелев. В «Открытом письме Соженицыну», написанном в 1985 году, есть и такие слова:

«Особую, личную боль причинило мне признание о "Ветрове". В лагерях и на шарашке я привык, что друзья, которых вербовал кум, немедленно рассказывали мне об этом… А ты скрывал от Мити и от меня, скрывал еще годы спустя. Разумеется, я возражал тем, кто вслед за Якубовичем утверждал, что значит ты и впрямь выполнял "ветровские" функции, иначе не попал бы из лагеря на шарашку. Но я с болью осознал, что наша дружба всегда была односторонней, что ты вообще никому не был другом, ни Мите, ни мне… И во все последующие годы в Москве, каждый раз, когда я замечал, что ты хитришь, что говоришь неправду, что лицемеришь или, напротив, хамишь, я не мог порвать с тобой и потому что слишком прочно укоренены были во мне давние дружеские связи, но прежде всего потому, что ты всегда был под угрозой».

Обвинения Солженицына в стукачестве возникли после обнародования фотокопии «доноса», который Ветров написал в Экибастузском лагере. Некоторые исследователи считают, что компромат был сфабрикован КГБ для того, что снизить влияние Солженицына на умы после лишения его советского гражданства и высылки в Европу. Другие, как можно было убедиться, до сих пор настаивают на том, что Солженицын был доносчиком. Тут многое определяют не мнение бывшего сокамерника и даже не вполне убедительное признание Солженицына, сделанное в «Архипелаге». Начать нужно с основного аргумента обвинителей, поскольку сам факт своего согласия сотрудничать с «органами» Солженицын не отрицал, уточняя, что согласие дал, но не работал.

Впервые экспертизу «экибастузского доноса» выполнил немецкий криминолог Франц Арнау, в 1978 году якобы установивший по результатам анализа этого документа идентичность Ветрова и Солженицына – речь о статье в немецком журнале "Neue Politik". Согласно другой версии, от почерковедческой экспертизы, предложенной Солженицыным, Арнау отказался. Как бы то ни было, сторонники Солженицына пришли к выводу, что Арнау действовал по заданию «Штази» и КГБ.

Однако у противников Солженицына остался другой аргумент, призванный доказать наличие доноса. Тут уже речь идёт о самодоносе. Будто бы в 1944 году, незадолго до конца войны, Солженицын оговорил самого себя, чтобы не попасть на фронт. Решающей уликой против Солженицына и его друзей стало слишком уж откровенное письмо студенческому приятелю Николаю Виткевичу, где Солженицын критиковал сталинский курс и пренебрежительно называл вождя народов Паханом. Довольно шаткая конструкция, поскольку несколько лет в сталинских лагерях вряд ли можно считать приемлемой альтернативой пребыванию на фронте.

Сторонники версии о работе Солженицына в качестве стукача искали новые доказательства. В одной из своих книг Владимир Бушин намекал на то, что фотокопию «экибастузского доноса» Арнау получил во время своего визита в Москву, и не от кого-нибудь, а от самого Льва Копелева – в книге он зашифрован литерой «К», но всё сходится именно на Копелеве:

«Этот человек и рассказал о подлинном характере интересующих нас лагерных событий 22 января 1952 года, поскольку был их очевидцем, он-то и презентовал Арнау донос Ветрова. При этом сообщил, что в свое время сей документ был предъявлен в ходе одного из процессов по реабилитации некоего третьего лица и, к счастью, сохранился у адвоката. Он получил документ от адвоката, которого удалось убедить в том, что документ может быть полезен "К" для его собственной реабилитации».

По мнению Бушина, передача фотокопии произошла в 1974 году, то есть когда Копелев всеми силами поддерживал гонимого властями Солженицына, и было это задолго до того, как они рассорились. Вот так попытка доказать факт одного доноса приводит к появлению новой клеветы, причём против человека, который уже не может постоять за самого себя.

Так был ли Солженицын стукачом? В некоторых случаях, когда есть не вполне убедительные факты, на помощь может прийти только логика. Способен ли зэк отказаться от обязательства сотрудничать? Могу предположить, что сексот «отлынивал» от работы с помощью хитрости – об одном из таких случаев рассказ будет впереди. Но то было на воле! Здесь же он в полной зависимости от «кума», своего негласного начальника, а потому возможности обмана крайне ограничены, не говоря уже о том, что чреваты самым огорчительным итогом. Судя по тому, что Солженицын благополучно устроился в «шарашке», «кум» был вполне доволен. Хотя и так могло случиться, что просто повезло.

Тут уместно будет привести авторитетное суждение на этот счёт Фёдора Достоевского, сформулированное им в «Записках из мёртвого дома»:

«Что же касается вообще доносов, то они обыкновенно процветают. В остроге доносчик не подвергается ни малейшему унижению; негодование к нему даже немыслимо. Его не чуждаются, с ним водят дружбу, так что если б вы стали в остроге доказывать всю гадость доноса, то вас бы совершенно не поняли. Тот арестант из дворян, развратный и подлый, с которым я прервал все сношения, водил дружбу с майорским денщиком Федькой и служил у него шпионом, а тот передавал все услышанное им об арестантах майору. У нас все это знали, и никто никогда даже и не вздумал наказать или хотя бы укорить негодяя.

В заключение этой главы расскажу ещё об одном «доносе на мертвеца». Речь пойдёт о статье Александра Солженицына, написанной через сорок лет после смерти писателя Василия Гроссмана. Вот в чём Солженицын счёл возможным упрекнуть своего покойного коллегу:

«Он согласился на эту постыдную подпись под письмом о врачах – а тут и Сталин сгинул, и развеялись "отравители". И остался роман "За правое дело", уже невыносимый самому автору натяжками и казённой ложью, – а ведь его из литературы и памяти людей не убрать?!.. Теперь он берётся упрекнуть Твардовского: "чем объяснить, что поэт, крестьянин от рождения, пишет с искренним чувством поэму, воспевающую кровавую пору страданий крестьянства?"… Гроссман – да не он же один! – вывел для себя моральную тождественность немецкого национал-социализма и советского коммунизма. И честно стремится дать новообретенный вывод как один из высших в своей книге… Таким поворотом сюжета – Гроссман казнит сам себя за свою покорную подпись января 1953 по "делу врачей".

Казалось бы, есть логика в этом пассаже Солженицына, хотя я бы не решился настаивать на том, что нападки на Твардовского каким-либо образом связаны с поступком Гроссмана в 1953 году. Куда более важен для нашего повествования вопрос: казнил ли себя Солженицын за то, что писал о своём «крёстном отце» Твардовском? Увы, это мне неведомо. Однако вот что он поведал о перипетиях с публикациями своих произведений в «Новом мире»:

«Ушло на это время. Ещё ушло на ожидание, пока Твардовский вернётся из очередного приступа своего запоя (несчастных запоев, а может быть и спасительных, как я понял постепенно)… в пятьдесят один год, известный поэт, редактор лучшего журнала, важная фигура в союзе писателей, немелкий и среди коммунистов, Твардовский мало имел друзей, почти их не имел: своего первого заместителя (недоброго духа) Дементьева; да собутыльника, мутного И.А. Саца; да М.А. Лифшица, ископаемого марксиста-догматика. (Говорят, много было в его жизни попыток найти друга, были периоды нежной дружбы с Виктором Некрасовым, с Казакевичем, ещё с кем-то, но потом шла дружба по колдобинам, утыкалась, перепрокидывалась, не выходило доброго. Значит, и такое что-то в Твардовском было: обречённость на одинокое стоянье. И от крупности. И от характера. И оттого, что из мужичества он пришел. И от неестественной жизни советского вельможи: расположением Фадеева когда-то гордился, а на кого-то посматривал сверху вниз.)».

Вот так Александр Исаевич писал о благодетеле и не задумывался о том, что некий недоброжелатель мог сделать следующий вывод. А что если бы Твардовский обходился без запоев? Тогда на трезвую голову вполне мог Солженицыну отказать, и всё могло повернуться бы по-другому. Однако безвестному автору жутко повезло – напал на пьющего редактора.

Увы, даже Василий Гроссман, которому досталось от Солженицына по первое число, тоже был не безгрешен в молодые годы. Во время дискуссии о формализме в искусстве, которая проходила в марте 1936 года, он не жалел обидных слов. Здесь повторю то, что писал в одной из предыдущих глав, но приведу более полную цитату:

«Идиотские выступления Серебряковой и Корабельникова показали, что вся партийная часть Союза очень слаба. Как они не поинтересовались, что будут говорить эти, с позволения сказать, ораторы? Теперь ведь всем ясно, что Серебрякова и Корабельников не только плохие писатели, но и большие дураки. Пастернак каялся, как мальчишка… Я чувствую, что Пастернак, Олеша, Бабель – несмотря на то, что они всюду кричат о том, что они счастливы, – я им не верю, я думаю, что они несчастливы. Олеша сегодня читал по бумажке свою речь – чтобы не сбиться. Он ее прочел и пошел со Стеничем пить водку, и совсем он не так уж рад, что живет сейчас, как он об этом кричит».

Конечно, это выступление, отражённое в архивах НКВД, ни при каких условиях нельзя назвать доносом. Подумаешь, «дураки»! За глупость в те времена старались не сажать, поскольку боялись только «дюже умных». Но кто знает, возможно, все беды, навалившиеся на Гроссмана в начале 60-х годов, стали наказанием за его старые грехи.

Глава 26. Правда Шапирштейна

Всё тайное рано или поздно станет явным. Ну может быть, не всё, однако хотелось бы надеяться, что автор этой знаменитой фразы прав. В следующих главах вы убедитесь, что иногда это предсказание сбывается.

В 1977 году Ефим Эткинд, в прошлом известный диссидент, написал книгу воспоминаний «Записки незаговорщика. Барселонская проза». Издана была она уже в Париже, но речь в книге идёт о событиях того времени, когда автор жил в России. Там есть такие слова:

«До недавних пор в Институте мировой культуры имени Горького работал Яков Ефимович Эльсберг… солидный ученый, автор многих трудов по теории сатиры и по истории русской литературы, например о Герцене. Этот импозантный профессор – подлец патологический; точного числа его жертв я не знаю».

С какой стати один литературовед ополчился на другого? Для этого должны быть серьёзные основания. Возможно, речь снова идёт о критических отзывах, как и в несостоявшемся «деле Лесючевского». Тем более, что литературовед Дмитрий Урнов, рассказывая о работе в Институте мировой литературы, отзывался об Эльсберге весьма благожелательно:

«Яков Ефимыч был заботливый и надежный наставник, знающий специалист, сверх меры работящий, организованный, готовый везти за других воз нагрузки и всегда вымытый, выбритый, ухоженный, безупречный. Эльсберг светился, сиял, сверкал. Рубашкой всегда белоснежной и отглаженным костюмом в светлых тонах Яков Ефимович выделялся среди… сотрудников».

Начну, пожалуй, с биографии. Яков Ефимович Шапирштейн, такова его настоящая фамилия, родился в 1901 году в семье зубных врачей. Дело это весьма прибыльное, поэтому маленький Яша в детские годы ни в чём особо не нуждался. Жили они в самом центре Москвы, в доме № 8 по Варсонофьевскому переулку. Но вот какая странность – с приходом новой власти именно этот район, поблизости от хорошо известной всем Лубянки, присмотрела для себя вновь образованная ЧК. Пришлось Шапирштейнам перебраться в бывший дом меховщика Михайлова на Большой Дмитровке – здесь когда-то обитал миллионер Тарасов до того, как застрелился. Цецилия Яковлевна по-прежнему лечила людям зубы, а вот Ефим Миронович стал служащим Госстраха.

О Цецилии Яковлевне, урождённой Цыпкиной, с нежностью вспоминал писатель Юрий Нагибин в книге «О любви»:

«Писателей растлевали, гноили в лагерях, доканывали в ссылках, иных и морально растлевали. Честные люди: литературовед Я. Эльсберг, сын знаменитой Цыпкиной, лечившей зубы Маяковскому, и поэт-прозаик Н. Асанов, тоже из хорошего дома, – вышли на волю стукачами».

О стукачах речь пойдёт чуть позже. А вот что в 1952 году Яков Ефимович писал в своей автобиографии:

«Учился в Реформатской гимназии, затем на 1 и 2 курсах исторического факультета Московского университета в 1917–1919 годах, который не кончил. В 1918–22 служил в художественном отделении Моссовета. В 1922 году совершил растрату в издательстве "Круг", был в административном порядке выслан на Ленские прииски, где работал зам. редактора местной газеты. В 1926 году вернулся в Москву и с этого времени становлюсь профессиональным литератором».

Писатель Всеволод Иванов был членом правления того самого издательства, а потому с полным знанием дела утверждал: «Эльсберг украл около 30 тыс. рублей золотом. Его предали суду, и он был осужден». Поговаривали, что причиной растраты стало увлечение Якова Ефимовича игрой в карты – для любителей азартных игр в те годы имелось множество возможностей. Об этой истории рассказал Николай Любимов в книге «Неувядаемый цвет»:

«Однaжды Яшa проигрaл в кaзино деньги aртели писaтелей "Круг", финaнсовыми делaми коей он ведaл, остaвил членов aртели нa бобaх и зaрaботaл увесистую оплеуху, которую ему дaл сгорячa Всеволод Ивaнов. Зa кaкие-то aферы Яшу посaдили и послaли подышaть воздухом Северa. И вот вместо ресторaнов и кaзино – извольте рaдовaться: рубкa лесa, бaлaндa, спaнье нa нaрaх и прочие прелести лaгерной жизни. Тут-то, должно полaгaть, и нaчaлaсь его aзефовa кaрьерa».

Чем приглянулась Шапирштейну фамилия Эльсберг, это историкам осталось не известно. Возможно, занятия литературой как-то не сочетались с профессией его родителей. В конце концов, нам это не так уж интересно, на какую фамилию он отзывался. Куда интереснее, что после возвращения из ссылки Яков Эльсберг успешно начал делать карьеру литературоведа и критика, сотрудничая с журналом «На литературном посту», органом Российской ассоциации пролетарских писателей. Со временем он стал одним из ближайших помощников главы РАПП Леонида Авербаха. В немалой степени помогло и то, что некоторое время Эльсберг был личным секретарём Льва Каменева. Видимо, благодаря ему и удалось Якову Ефимовичу устроиться на работу в издательство «Academia».

Однако после осуждения Каменева по делу «Троцкистско-зиновьевского объединённого центра» земля под Яковом Ефимовичем заходила ходуном. После обвинения в растрате это был второй момент в его судьбе, грозивший неприятностями. Но если в 1922 году пришлось ненадолго отправиться в ссылку, то на этот раз и вовсе обошлось, если не считать общественного порицания, вынесенного Эльсбергу за порочащую его связь с троцкистом.

В начале 50-х годов автор книг о Салтыкове-Щедрине и Герцене обосновался в Институте мировой литературы, со временем возглавив сектор теории литературы. Но вот беда, вскоре из ссылки и лагерей стали возвращаться недавние «враги народа». В книге Олега Дормана «Подстрочник: Жизнь Лилианны Лунгиной», автор, ссылаясь на мнение вернувшегося из лагерей Леонида Пинского, написал:

«Он вернулся и рассказал то, что, впрочем, можно было и предполагать. Был такой известный в Москве литератор по фамилии Эльсберг. Человек довольно блестящий, известный прежде всего своими книгами о Герцене, большой говорун, любитель рассказывать всякие истории, – не только ученый, но и, так сказать, светский человек. О нем ходили плохие слухи. Говорили, что он причастен к аресту Бабеля».

О том же рассказывала Ефиму Эткинду жена арестованного во времена борьбы с космополитизмом Евгения Штейнберга. Будто бы на первом свидании он через двойную решётку прокричал жене: «Яков!» Правда, Лилиана Лунгина описала этот момент истины несколько иначе:

«Штейнберг, который в ходе допросов совершенно ясно понял, кто его посадил, сумел написать записочку во время пересылки и выбросить ее из вагона. И вот нашелся добрый человек, который эту записку положил в конверт – там был адрес написан – и доставил. И жена получила эту записку, где было сказано, что во всем виноват Эльсберг».

Вот и приговорённый в 1941 году к исправительным работам литературовед Сергей Макашин тоже высказывал подозрения о роли Эльсберга в своём аресте:

«Между тем в связи с моим сближением с Эльсбергом я получил несколько предупреждений держаться подальше от этого человека. О каких-то неясных, тёмных сторонах жизни и "деятельности" Эльсберга мне говорили и прямо и обиняком… Намекали мне и на морально-бытовую нечистоплотность Эльсберга. Ссылались на прямую уголовщину, связывавшуюся с его именем в редакции "На литературном посту"».

По-прежнему, это всё не более чем слухи и догадки. Нельзя же доказательством вины считать такой пассаж из книги Николая Любимова:

«Взгляд у этого человекa был сложным. Это взгляд мaтерого зверя – зверя, высмaтривaющего добычу, уверенного в силе своей хвaтки и в то же время зверя пугaного, зверя трaвленого, зверя, которому все еще чудится зaсaдa».

Однако на волне хрущёвской оттепели домыслы, возникшие в результате приватных разговоров, постепенно трансформировались в форму обвинений. Макашин, Пинский и Штейнберг направили в партком Союза писателей заявления, в которых изложили своё мнение об Эльсберге. В частности, Леонид Пинский написал:

«Превратно излагая содержание многих бесед с ним на литературные темы, Эльсберг охарактеризовал мои убеждения и высказывания в духе, желательном для органов, которыми руководил тогда Л. Берия. Лишь на основе этих показаний, повторенных Эльсбергом и на суде, я был осужден – недаром в приговоре по моему делу в качестве свидетеля обвинения назван только Эльсберг».

Этим заявлениям долго не давали хода, поскольку требовалось документальное подтверждение роли Эльсберга в осуждении своих коллег, да и сам Эльсберг все обвинения отрицал. И только в ноябре следующего года Яков Эльсберг под давлением улик решился на публичное признание:

«Да, я всё это писал. Я писал правду, они действительно это говорили: я не прибавил ни одного слова, и я не ответственен за те выводы, которые из этого делались. И я считаю свою деятельность глубоко патриотической».

Судя по всему, здесь не обошлось только лишь рецензиями, которые писал Николай Лесючевский – то ли по заказу НКВД, то ли «по зову сердца». Если учесть, что Эльсберг выступал свидетелем обвинения в суде, то его роль аналогична той, которую во время процесса над врачами-умертвителями в 1938 году сыграли назначенные судом эксперты. Правда, от них требовалось подтвердить явно сфабрикованную следователями НКВД версию о неправильном лечении Горького и Куйбышева. Здесь же о трагическом исходе речи нет – Штейнберг и другие обвиняемые были осуждены за высказывания, которые подпадали под статью. Но если эксперт Бурмин в деле о врачах никак не пострадал, благополучно дожив до восьмидесяти лет, можно ли было надеяться на то, что накажут Эльсберга? Тем более что по закону он был чист – в его донесениях только правда, если верить покаянному признанию. Позднее московские писатели пытались добиться хотя бы исключения Эльсберга из своего Союза, однако эта инициатива не встретила поддержки у литературного начальства.

Можно предположить, что Эльсберг функции стукача выполнял без удовольствия. Если Лесючевского вдохновляло желание избавить советскую литературу от враждебных элементов, оказывающих вредное влияние на молодёжь, то у Якова Ефимовича такого намерения быть не могло. Надо же понимать, что литературоведческие статьи читают люди из довольно узкого круга. Тут нет опасности воздействия на умы широких слоёв населения, как в случае, когда из-под пера выходят романы и стихи.

Скорее всего, сотрудничество с ОГПУ-НКВД было вынужденным. Арестованный за растрату в 1922 году, Эльсберг мог согласиться стать сексотом для облегчения своей участи. Такая связь весьма способствует карьере – спецслужбы стараются продвинуть своего агента на такую должность, где он окажется наиболее полезен.

Есть и другая версия. Эльсберг мог пойти на сотрудничество в 1936 году, после того, как Льва Каменева причислили к троцкистам. Об этом довольно жёстко, хотя и без каких-либо доказательств, написал Роберт Конквест в книге «Большой террор»:

«Яков Эльсберг, автор нескольких книг о Герцене, Щедрине и т.д., стал выдавать всех подряд, чтобы смыть пятно с репутации: он был раньше секретарем Каменева».

Эта попытка списать всё на одного не делает чести Конквесту. Впрочем, не исключено, что он всё вывернул наоборот – если Эльсберг был завербован в 1922 году, то к Каменеву его могли подослать для сбора компромата.

Стивен Коэн в книге «Долгое возвращение. Жертвы ГУЛАГа после Сталина» добавляет ещё один штрих к портрету Эльсберга, рассказывая своим читателям о плагиате:

«Тем же занимался и Эльсберг, опубликовавший под своим именем исследование о творчестве Салтыкова-Щедрина, написанное расстрелянным Львом Каменевым, одним из первых руководителей Советского государства, у которого Эльсберг работал секретарем».

Это и вправду впечатляет! Одно дело, когда Яков Ефимович строчит донесение своему куратору в НКВД, честно исполняя то ли свой долг перед Родиной, то ли поручение начальства. И совсем другое дело, если он нечист на руку – тут и растрата, и ещё этот плагиат. Тогда нетрудно предположить, что и в свои донесения он мог добавить что-нибудь якобы «для красного словца». В клевете Эльсберга так и не решились обвинить – ну разве можно вспомнить сказанное двадцать лет назад? Возможно, правду написал, а может, и соврал. В любом случае картина возникает крайне неприятная. Думаю, и самому Якову Ефимовичу было тошно об этом вспоминать. По словам литературоведа Дмитрия Урнова, как-то раз Эльсбергу в частном разговоре подкинули идею написать мемуары. Ответ был кратким, но очень выразительным: «Я ещё с ума не сошёл!»

Глава 27. Дело Синявского

Известный журналист и литератор Дмитрий Быков как-то раз в программе «Особое мнение» в эфире радиостанции «Эхо Москвы», где он с недавних пор довольно частый гость, рассказал такую байку. Будто бы Андрей Синявский, встретившись с Ермиловым, спросил: «Ну, вот, скажите, пожалуйста, а как же вам не стыдно за травли, за доносы, за то, что вы Достоевского ругали?» Ермилов, «крошечный карлик злобный», по определению Быкова, поднял кулак и закричал: «Стыдно? Пусть богу будет стыдно за то, что он привел меня в этот ужасный мир!» В ответ ему Синявский будто бы и говорит: «А я скажу "Спасибо, господи, что ты привел меня в этот интересный мир!"». Комментируя этот разговор, Дмитрий Быков заметил, что «позиция Синявского» ему гораздо ближе. Не стану спорить с Быковым, тем более что речь здесь вовсе не о нём, а о Синявском.

Вместо того, чтобы пересказывать биографию литературоведа, критика, писателя и политзэка, сошлюсь на мнение двух уважаемых людей. Сначала приведу отрывок из письма Владимира Высоцкого, которое он написал своему приятелю в декабре 1965 года:

«Помнишь, у меня был такой педагог – Синявский Андрей Донатович? С бородкой, у него еще жена Маша… Так вот, уже четыре месяца разговорами о нем живет вся Москва и вся заграница. Это – событие номер один. Дело в том, что его арестовал КГБ. За то якобы, что он печатал за границей всякие произведения: там – за рубежом – вот уже несколько лет печаталась художественная литература под псевдонимом Абрам Терц, и КГБ решил, что это он…»

Ровно через год своё отношение к этому делу высказал Булат Шалвович Окуджава. Было это на его концерте в городе Ульяновск, где отвечая на записку, поступившую из зала, Окуджава заявил, что не согласен с тем, что Даниэля и Синявского привлекли к уголовной ответственности, поэтому подписался под письмом в ЦК КПСС «вместе с другими видными деятелями литературы и искусства». В этом письме «63-х» был выражен протест против ареста двух писателей. Напомню несколько имён из числа авторов письма. Помимо Булата Окуджавы, это Юрий Нагибин, Лев Копелев, Вениамин Каверин, Давид Самойлов, Андрей Тарковский, Корней Чуковский, Виктор Шкловский, Илья Эренбург, Белла Ахмадуллина, Юрий Домбровский, Владимир Войнович, Семён Лунгин. А через два месяца в отдел культуры ЦК КПСС поступил донос по поводу того самого концерта. Особо подчёркивалось, что Окуджава ни словом не осудил поступка Даниэля и Синявского. Автор доноса так и остался неизвестен.

А вот мнение Михаила Шолохова, высказанное им на XXIII съезде КПСС в 1966 году, после суда над Синявским и Даниэлем:

«Я не буду говорить об этих подонкaх, я скaжу о тех, кто дошел до того, что пытaется их зaщищaть. Кем нaдо быть, чтобы брaть сегодня под зaщиту этих клеветников, двурушников! Суровый приговор, говорите вы? Эх, не попaлись эти молодчики с черной совестью в двaдцaтых годaх, когдa судили не столько по стaтьям зaконов, сколько по революционному прaвосознaнию. Им бы тогдa покaзaли, кaк клеветaть. Я думaю, рaзговор с ними был бы короткий».

Как видим, позиция нобелевского лауреата резко отличалась от мнения тех его собратьев по перу, которые придерживались либеральных взглядов. Это выступление Шолохову не простили – вскоре возобновилась затихшая было кампания по обвинению его в плагиате при написании романа «Тихий Дон».

Дело Синявского и Даниэля пагубно отразилось и на судьбе Александра Твардовского. Когда летом 1969 года начался последний этап его публичной травли, припомнили и то, что в «Новом мире» печатались статьи Синявского, которого Твардовский особо выделял среди штатных критиков редакции. Припомнили и его предложение руководству писательской организации обратиться к властям с просьбой о досрочном освобождении Даниэля и Синявского.

После ознакомления с откликами на дело двух «антисоветчиков» пришла пора рассмотреть его по существу. Синявский и Даниэль обвинялись в написании и передаче для публикации за границей произведений, порочащих советский государственный и общественный строй. Писали они под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак, соответственно. В повести Аржака «Говорит Москва» рассказывалось о введённом в СССР Указом Президиума Верховного Совета «дне открытых убийств», о единодушном одобрении этой инициативы со стороны трудящихся и о попытках протеста отдельных граждан против навязываемого им «праздника». В рассказе «Человек из МИНАПа» речь идёт о Московском институте научной профанации, главного героя повести «Искупление» обвиняют в доносе, а в рассказе «Руки» чекист расстреливает священников. Повесть Терца «Любимов» повествует об узурпаторе, захватившем власть в провинциальном городке, в его же повести «Суд идет» описываются неприглядные подробности жизни прокурора. Синявскому также инкриминировали написание статьи «Что такое социалистический реализм?»:

«Что такое социалистический реализм? Что означает это странное, режущее ухо сочетание? Разве бывает реализм социалистическим, капиталистическим, христианским, магометанским? Да и существует ли в природе это иррациональное понятие? Может быть, его нет? Может быть, это всего лишь сон, пригрезившийся испуганному интеллигенту в темную, волшебную ночь сталинской диктатуры? Грубая демагогия Жданова или старческая причуда Горького?»

Ирония в словах Синявского достаточно прозрачна. Для признания его позиции противоречащей интересам правящей компартии достаточно всего лишь поставленных в статье вопросов:

«Что вы смеетесь, сволочи? Что вы тычете своими холеными ногтями в комья крови и грязи, облепившие наши пиджаки и мундиры? Вы говорите, что это не коммунизм, что мы ушли в сторону и находимся дальше от коммунизма, чем были в начале? Ну, а где ваше Царство Божие? Покажите его! Где свободная личность обещанного вами сверхчеловека?»

А дальше читаем и вовсе «неприличное»:

«Да,  мы живем в коммунизме. Он так же похож на то, к чему мы стремились, как средневековье на Христа, современный западный человек – на свободного сверхчеловека, а человек – на Бога. Какое-то сходство все-таки есть, не правда ли?»

И наконец, основной тезис, достаточно откровенно сообщающий о том, как автор представляет себе положении в СССР:

«Даже самый либеральный бог дает лишь одну свободу выбора: верить или не верить, быть с ним или с Сатаной, идти в рай или в ад. Примерно такое же право предоставляет коммунизм. Тот, кто не хочет верить, может сидеть в тюрьме, которая ничем не хуже ада».

Суд усмотрел в произведениях Синявского и Даниэля признаки «антисоветской агитации и пропаганды». Андрей Синявский был приговорен к семи годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима, а Юлий Даниэль – к пяти годам лагерей.

После того, как отзвучали протесты возмущённой общественности, среди ближайшего окружения опальных литераторов возник вопрос: кто сдал? Было несколько версий, от предположения, что утечка произошла где-то за границей, до подозрения в предательстве Светланы Аллилуевой, которая недолгое время была близка с Синявским и могла жестоко отомстить, оскорблённая то ли тем, что он её в какой-то степени подставил, то ли тем, что не решился бросить ради неё свою жену. Кое-кто припомнил, что Андрей Донатович, будучи в изрядном подпитии, как-то прокричал: «Я – Абрам Терц!» Но ни одну из выдвинутых версий так и не признали убедительной.

В 1986 году в израильском журнале «22» было опубликовано эссе «Из чрева китова», написанное Сергеем Хмельницким, одним из приятелей Синявского в молодые годы. Публикацию предваряло вступительное слово бывшего отказника Александра Воронеля, основателя и редактора самиздатского журнала «Евреи в СССР», с 1975 году живущего в Израиле. Привожу фрагмент из этого предисловия:

«Поэт С. Хмельницкийй вместе с А. Синявским и Ю. Даниэлем был участником того узкого кружка, из которого изошла эта подпольная литература, а повесть Даниэля (Н. Аржака) "Искупление" целиком посвящена ему. На процессе Синявского-Даниэля Сергей проходил свидетелем…»

Далее Воронель рассказывает о том, как возникло подозрение, будто ещё в конце сороковых годов Сергей Хмельницкий сдал «органам» двух своих сокурсников, осуждённых впоследствии за антисоветскую пропаганду. Подозрение подтвердили сами бывшие зэки после возвращения из лагеря. Учитывая это, признаниям Хмельницкого не следовало бы доверять, однако, на мой взгляд, его исповедь заслуживает внимания. Вот отрывок из неё с несущественными сокращениями:

«Последнюю часть своего выдающегося произведения "Спокойной ночи!" Андрей Донатович Синявский почти всю – больше ста страниц – посвятил мне… Этот портрет ужасен. Я представлен негодяем, подлецом, подонком, органическим предателем… Я убежден, что А. Д. сочинил обо мне вопиющую клевету… А. Д. хорошо описал появление в его, а потом и в моей жизни Элен Пельтье-Замойской… А. Д., добрый друг, познакомил меня с ней. И мы начали общаться, встречаться – чаще втроем».

Далее наступает время для признаний:

«Через месяц с небольшим – в институте, где я учился, меня пригласили в особую комнату. И там, после получасовой беседы – с выяснением обстоятельств знакомства, встреч и предмета разговора, – я стал секретным сотрудником, «сексотом» или, если хотите, стукачом. С подпиской о неразглашении и договоренностью о будущих контактах. Новая доверенная мне работа меня не слишком обеспокоила. Элен вполне лояльно относилась к советской власти… О политике мы вообще не говорили… Так что я имел все основания думать, что даже подробный отчет о высказываниях Элен Пельтье никак не может ей повредить. А большего, кроме отчетов, от меня и не требовали…».

Тут следует несколько слов сказать об Элен Пельтье-Замойской. Дочь военно-морского атташе Франции адмирала Пельтье вышла замуж за польского скульптора Августа Замойского. Во время учёбы в аспирантуре Института мировой литературы имени Горького она познакомилась с Синявским, Даниэлем и Хмельницким. Именно Элен вывозила на Запад рукописи Терца и Аржака, не раскрывая подлинных имён писателей. Позже она стала одной из переводчиц романа Пастернака «Доктор Живаго», состояла в переписке с автором.

Получателем рукописей во Франции был Ежи Гедройц, один из потомков литовских князей, сражавшихся за независимость Польши от России. В те годы он редактировал основанный им парижский литературный журнал «Культура». Гедройца никак нельзя заподозрить в том, что он выдал КГБ Синявского – вот фрагмент из его письма итальянскому коллеге Густаву Герлингу-Грудзинскому вскоре после ареста Даниэля и Синявского:

«К сожалению, ничего не могу сказать о Терце. Синявский арестован, и его обвиняют в том, что он Терц, Юрий [так!] Даниэль – под предлогом, что он Аржак. Опасаюсь, что это провокация с целью получить от меня или западной печати подтверждающий материал».

Гедройц безусловно был заинтересован в продолжении публикаций произведений Терца и Аржака – для него это одно из средств борьбы с ненавистным коммунистическим режимом. Примечательно и отношение Гедройца к судебному преследованию двух литераторов:

«Это доказательство слабости режима, который реагирует истерически. Если Синявский не сломится, его дело может носить принципиальный характер: стать переломным в истории России. Как я Вам говорил, вся эта история – это, в частности, попытка ликвидации "Нового мира". Сегодня партия жалеет, что было разрешено напечатать Солженицына, нападают на Твардовского за публикацию в июньском номере "Н.М." повести Семина "Семеро в одном доме". Думаю, что Вам сейчас предстоит важная роль организовать скандал на своей территории».

Что характерно, главная цель издателя не в том, чтобы защитить невинно осуждённых, а в том, чтобы организовать скандал. Причём неважно, какие последствия это будет иметь для московских арестантов, даже если им будет вынесен суровый приговор. И вот ещё что обращает на себя внимание – Герлинг-Грудзинский писал в Париж Гедройцу:

«Я с Вами на сто процентов согласен, что казус Синявского—Даниэля может быть переломным пунктом в развитии ситуации на поле русской интеллигенции и его следует разыграть умело и до конца, ни на минуту не останавливаясь… Думаю, что ситуация в самом деле созревает и нужно этому способствовать, само собой разумеется, уже теперь стараясь соответствующим образом направлять… Надо стараться довести до того, чтобы эти перемены были вдохновлены нами. Коротко говоря, польско-русская нормализация путем революции».

Как видим, намерение раздуть скандал с использованием возможностей европейской прессы, было вдохновлено мечтой об освобождении Польши от коммунистического ига.

Однако Гедройц мыслил гораздо шире: «Думаю над проведением большого опроса среди всемирных советологов на тему «агонии Советского Союза». Вот даже как! И впрямь, на первых порах всё складывалось весьма успешно – общественность на Западе была возмущена преследованием писателей, протесты нарастали. Через два месяца после ареста Даниэля и Синявского британская «Таймс» опубликовала открытое письмо в защиту арестованных, которое подписали Альберто Моравиа, Грэм Грин, Айрис Мердок, Генрих Бёлль, Гюнтер Грасс, Джанкарло Вигорелли и другие европейские и американские писатели.

Увы, скандалы, опросы и протесты не помогли, поскольку режим был ещё довольно крепок. В своих предсказаниях потомок польских шляхтичей ошибся больше, чем на четверть века. К тому же через полгода после начала развёрнутой на Западе кампании в защиту арестованных вдруг выяснилось, что это может вызвать непредсказуемый эффект. В письме парижскому издателю Герлинг-Грудзинский с сожалением вынужден признать:

«Дело Синявского и Даниэля постепенно отходит в забвение, становится одной из многих догорающих или вовсе выгоревших сенсаций. Вигорелли рассказывает направо и налево, что для блага С. и Д. надо теперь сидеть тихо, что его в Москве "на коленях" об этом умоляли».

Тут есть своя логика – тем больше криков, тем ожесточённее противодействие властей. А мнение защитников для прокурора ничего не значит.

Однако вернёмся к исповеди стукача Хмельницкого. Автор подтверждает, что донёс своему куратору из МКБ на двух сокурсников с истфака университета – уж очень тот настаивал, в противном случае Сергею грозили неприятности. Вскоре сокурсники были арестованы, и каждый отсидел по пять лет из десяти, положенных по приговору. Однако сколь бы ни была печальна судьба этих людей, гораздо больше нас должен заинтересовать следующий фрагмент исповеди, в котором автор рассказывает о приватном разговоре с Синявским:

«Гуляя с ним по Гоголевскому бульвару, сказал ему: «Слушай-ка, часто ты докладываешь о встречах с Элен?" И друг честно ответил: "Когда как. Обычно раз в неделю". Потом дико взглянул на меня и спросил: "Откуда знаешь?" Так мы вступили в неположенный, по правилам Органов, контакт. Быстро установили, что "курирует" нас один и тот же деятель и что даже встречаемся мы с ним в одной и той же конспиративной квартире. Договорились о координации, в случае мало ли чего, наших докладов…»

Вот прочитал эту исповедь, и сразу же возник вопрос: а можно ли доверять сексоту? Один раз он уже соврал, только под давлением обстоятельств признав, что донёс на двух сокурсников. Но именно признание вины может косвенно подтверждать истинность выдвинутого им обвинения против Синявского. С другой стороны, Хмельницкий был обижен на Синявского, и поэтому вполне логичным было бы желание отомстить, возведя напраслину на бывшего приятеля.

Эссе Хмельницкого вновь было опубликовано в 1992 году, а в 2004 году тот же текст появился в сетевом журнале «Заметки по еврейской истории». Редакция эмигрантского журнала «Континент», основанного Владимиром Максимовым, придерживалась вполне определённой точки зрения:

«Теперь, когда в еженедельнике "Московские новости" и в телепрограмме "Пятое колесо" М. Синявская сама признала (и за себя и за мужа) факт своего далеко не кратковременного сотрудничества с КГБ, мы сочли своевременным вернуться к публикации израильского журнала "22", которую мы помещаем выше… В новом свете предстают отныне и льготные, в отличие от его подельника Юлия Даниэля, условия пребывания Синявского в лагере, и его досрочное освобождение по помилованию, и комфортный отъезд четы Синявских на Запад с уникальной библиотекой (в ту пору запрещались к вывозу даже книги до 45-го года издания) и музейыми ценностями, включая баснословно дорогую икону св. Георгия XIV в., и, наконец, их целеустремленную деятельность в зарубежье по компрометации А. Солженицына, А. Сахарова».

Однако, по крайней мере, один из осуждённых по вине Хмельницкого сокурсников, Владимир Кабо, в своей книге «Дорога в Австралию», вышедшей в свет в 1995 году, не верил в искренность Хмельницкого, тем самым ставя под сомнение его обвинение в адрес Синявского:

«В 1943-1944 годах мы все – и Сергей Хмельницкий, и его товарищи – достигли восемнадцатилетнего возраста, и многие из нас были призваны в армию. Сергей, однако, сумел избежать этой участи… Я не сомневаюсь теперь, что… помог ему дядя – сотрудник всесильного ведомства. Уверен я и в другом – что есть прямая связь между его деятельностью в качестве сексота и тем, что он был оставлен дома в то время, когда его сверстники воевали… Много лет спустя Хмельницкий скажет с гордостью, что ведь по его доносам никого больше не посадили – только Брегеля и Кабо. Но что мы знаем?.. Я думаю, доносы Хмельницкого ложились в личные дела многих людей, и тайная полиция имела возможность использовать их против этих людей в любую минуту…»

Напротив, израильская поэтесса и переводчица Нина Воронель, жена упомянутого Александра Воронеля, в феврале 2014 года, в ответ на публикацию книги Бенедикта Сарнова «Красные бокалы», в которой тот оправдывал Синявского, весьма жёстко настаивала на его виновности:

«Сергей Хмельницкий был неразлучным другом детства Синявского… Синявский писал, что главная мечта этого народа – "насрать в церкви на потолок"… Марья годами присваивала мои гонорары на радио "Либерти"… Я предполагаю, что хозяева Синявских – те же, что и возможные заказчики этих глав книжки, написанной Сарновым. Им нужно стереть со страниц истории тот факт, что Синявский был их агентом влияния. Если бы не заказ, зачем бы Сарнову понадобилось ворошить эту рухлядь давно минувших дней, о которой он имеет весьма смутное и однобокое представление?»

Ну что ж, каждый имеет право отстаивать собственную точку зрения. Нам же предстоит ещё кое в чём разобраться прежде, чем сделать окончательные выводы. Вот и Сергей Григорянц, известный в своё время диссидент, расценивал отъезд Синявского и Розановой во Францию после освобождения из лагеря как операцию советских спецслужб с целью внедрения «агентов влияния» в эмигрантские круги.

Многие сторонники версии о сотрудничестве Синявского с КГБ опираются на публикацию в израильской газете «Вести» ксерокса записки Андропова о Синявском и Даниэле, направленной в ЦК КПСС 26 февраля 1973 года. Собственноручно сделанная ксерокопия этой записки была передана Владимиром Буковским в начале 1990-х годов Владимир Максимову, а тот уже передал её в газету.

История с этой запиской рассказана в книге архивиста Владимира Петровича Козлова «Обманутая, но торжествующая Клио. Подлоги письменных источников по российской истории в XX веке»:

«Распоряжением Президента России была создана Специальная комиссия по архивам, в состав которой вошли представители МИД, МБ, МВД, других ведомств, в том числе и Росархива. На Росархив, который в комиссии представляли Р.Г. Пихоя и автор книги, была возложена задача организационного и документационного обеспечения деятельности Комиссии».

Тут речь идёт о том периоде нашей истории, когда вошло в моду рассекречивать всё и вся. Стараниями Бакатина даже тайны наших разведслужб становились известны «друзьям» России в Европе и за океаном. Это была своеобразная попытка покаяния, близкая к предательству. Однако в случае с Синявским о предательстве пока что речи нет.

Далее читаем:

«Осенью 1992 г. вместе с Пихоей я был вынужден снова принимать Розанову, теперь уже вместе с Синявским. К этому времени в израильской газете "Вести" на целый разворот под рубрикой "Вчера тайное – сегодня явное" была помещена статья М. Хейфеца "Новые грехи старого Абрама. Андрей Синявский как агент КГБ". Это был приговор, т.к. в конце статьи фигурировала фотокопия злосчастного документа за номером 409-А в его сокращенной редакции. В нем были опущены две очень важные части текста… Экспертиза не требовала больших усилий и интеллекта… "Указанный документ является подделкой, выполненной с помощью ксерокса, и представляет собой сокращенный вариант подлинной записки номер 409-А от 26.02.73"… Текст, опубликованный в израильских "Вестях", по словам их редактора Э. Кузнецова, был получен им от известного писателя, в прошлом диссидента, В. Максимова».

По словам Эдуарда Самуиловича Кузнецова, текст был сокращён по техническим причинам, поскольку документ в полном виде не умещался на газетной полосе. Посмотрим, как сделанные сокращения повлияли на смысл. Вот фрагмент текста, который присутствует и в исходном документе, и в фальшивке:

«Принятыми мерами имя Синявского в настоящее время в определённой степени скомпрометировано в глазах ранее сочувствующей ему части творческой интеллигенции. Некоторые из них, по имеющимся данным, считают, что он связан с органами КГБ».

Как видим, здесь нет никаких намёков на связь Синявского с КГБ. Во всяком случае, я бы не решился сделать такой вывод. Вот следующий фрагмент:

«Используя «авторитет» Синявского, через его жену Розанову-Кругликову удалось в выгодном нам плане воздействовать на позиции отбывших наказание Даниэля и Гизбурга, в результате чего они не предпринимают попыток активно участвовать в так называемом «демократическом движении», уклоняются от контактов с группой Якира».

Здесь снова при всём желании не обнаружим указаний на связь Синявского с КГБ, однако возникают подозрения на счёт его жены – какова её роль в «воздействии» на других известных диссидентов? Эту неясность может разъяснить лишь она сама.

Далее, в «фальшивке» отсутствует фрагмент текста, где сказано о том, что Синявский «остаётся на прежних идеалистических творческих позициях, не принимая марксистско-ленинские принципы». И что в этом особенного? Это ничуть не противоречит версии о сотрудничестве с КГБ. Ну не принимает ранее завербованный агент «принципы», ну попытался обвести своих кураторов вокруг пальца, опубликовав зловредные сочинения под псевдонимом – за это и получил свой срок.

Второй же удалённый фрагмент является всего лишь обоснованием просьбы о разрешении выезда Синявского за границу. В этой просьбе есть, несомненно, логика. В России Синявский для КГБ был к этому времени бесполезен, поскольку всем ясно, что недавний политзэк находится под наблюдением. А вот за границей мог бы принести пользу как агент влияния – тут следует учесть, что вразумление Синявского могло опять вестись «через его жену».

К этому следует добавить, что Андропову не было никакого смысла сообщать в ЦК, что Синявский был ещё двадцать лет назад завербован КГБ. Напротив, с него могли спросить, как так случилось, что ваш агент отбился от рук и стал публиковать за границей антисоветские пасквили. Сейчас же складывалась благоприятная ситуация для внедрения агента в эмигрантскую среду.

А вот что по поводу связей Синявского с КГБ писал в 2011 году Сергей Григорьянц в книге «Полвека советской перестройки», а именно, в главе «Четыре маски Андрея Синявского»:

«Внимательно читая автобиографическую повесть Синявского, читая тексты, появляющиеся в виде заставки, и слушая в трех очень познавательных фильмах ("Абрам да Марья", "Процесс Синявского и Даниэля", "Мария Розанова. Синтаксис") откровения его жены, понимаешь, что не от КГБ приходилось что-то скрывать Синявскому, что совсем не эту маску он имел в виду в своем признании. Собственно говоря, даже его жена рассказывает в одном из фильмов, что решила женить его на себе, когда поняла, что он "авантюрист, но самой высокой и лучшей марки". От КГБ Синявскому нечего было скрывать. Нина Воронель – его близкая тогда приятельница, и Сергей Хмельницкий – ближайший, еще школьный приятель и осведомитель КГБ, высказывают уверенность, что уже все ранние произведения Синявского, переправленные за границу, писались с ведома и по рекомендации КГБ».

Эта версия мне представляется абсурдной. Представьте себе цепочку событий: скандальные тексты – публикация за границей – суд – тюремное заключение – досрочное освобождение – эмиграция. Слишком уж это сложно для КГБ, словно бы речь идёт о новом Штирлице, которого готовят для внедрения в британскую Ми-6 или в ЦРУ. И цель на самом деле слишком эфемерна – всего-навсего агент влияния, да и то, если получится.

На мой взгляд, вся эта шумиха с якобы намеренно отредактированным текстом выеденного яйца не стоит и призвана отвлечь внимание от главного: был ли на самом деле Синявский стукачом? Скорее всего, после того, как его «прижало» КГБ, он, формально согласившись на сотрудничество, начал рискованную игру, которая, увы, закончилась арестом. Нетрудно предположить, что цель этой игры – своими публикациями создать себе авторитет за рубежом в расчёте на то, что рано или поздно удастся выехать на Запад. Мысль вовсе не нова – такие мысли наверняка посещали и Михаила Булгакова, и Евгения Замятина.

Понятно, что признать факт сотрудничества с КГБ, даже исключительно формального, Андрей Донатович не мог – в диссидентских кругах он не нашёл бы ни малейшего сочувствия. Поэтому даже появление в печати рассмотренного выше документа вызвало резкую реакцию – Синявский настаивал на проведении экспертизы, обвиняя Владимира Буковского и Владимира Максимова в подлоге.

Есть и другая версия. Вербовка Синявского в годы учёбы на филфаке МГУ и намерение использовать его в качестве агента влияния – всё это заведомая ложь, часть операции КГБ с целью внесения раскола в стройные ряды тогдашних диссидентов. Если так, то поставленная цель в значительной степени была достигнута – ничто так не разлагает некую группу граждан изнутри, как взаимные подозрения и затянувшиеся на несколько лет споры о подлинности некоего разоблачительного документа.

Последний всплеск публичного интереса к имени Синявского относится к 2005 году. Тогда же Мария Розанова, как бы подводя итог, дала интервью на «Радио Свобода», фрагмент которого с несущественными сокращениями представлен вашему вниманию:

«Иван Толстой: …В 1986-м году израильский журнал "22" напечатал записки Сергея Хмельницкого о дружбе с Синявским. Записки назывались "Из чрева китова". Хмельницкий рассказывал о том, что они оба были завербованы КГБ и обязались доносить на французскую славистку Элен Пельтье-Замойскую… А что Вам, Марья Васильевна, известно обо всем этом достоверно?

Мария Розанова: Об этой истории есть показания свидетеля. Причем, заинтересованного свидетеля, а именно Элен Замойской… Все вещи Андрея Синявского, посланные за границу, передавала за границу, печатала за границей и доверенным лицом Синявского за границей стала не кто-нибудь, а именно Элен Пельтье-Замойская. Может быть, случилось это только потому, что Андрей Синявский согласился на нее доносить, да, расписался в КГБ, что будет, а потом пошел к ней и все рассказал. И что и как доносить, они уже решали вместе.

Иван Толстой: Почему Синявский вышел из лагеря раньше срока?

Мария Розанова: …Я донесла на себя в КГБ и на Синявского тоже. Я позвонила на Лубянку, попросила встречу… Я сказала, что… если Андрей Донатович досидит до последнего дня, то в день его выхода на Западе выйдет его лагерная книга. "Как, какая книга? Как сумел?". Я говорю: "Очень просто, сидя в лагере, он написал книгу, сумел ее мне передать". – "Как?" – "А это мое дело и его дело, а не ваше. Не поймали – не поймали. Все. И вот эта книга уже на Западе. Он передал ее мне, я передала ее на Запад. И готовится издание лагерной книги, которая выйдет в день его выхода. Единственный способ это дело остановить, это выпустить его раньше. Все"».

Здесь требуется пояснить, что, по словам Розановой, фрагменты книги её мужа были вставлены в его письма, присланные ей из лагеря. На их основе будто бы и была составлена книга ещё до выхода Синявского из заключения.

Итак, всё вроде бы становится ясно – вдова Синявского признала формальное сотрудничество мужа с КГБ, что прежде категорически ими отрицалось. Конечно, при жизни Андрея Донатовича такое признание было невозможно. И без того публикация признаний Сергея Хмельницкого, а затем обнародование записки Андропова в ЦК, а тут ещё обвинения Буковского и Григорьянца – всё это оказало пагубное влияние на здоровье старика. Не думаю, что покаяние в этом конкретном случае могло бы облегчить душевные страдания. Вот и продолжалась долгая ложь, которая прекратилась только через восемь лет после смерти Синявского, когда его вдова многое нам разъяснила.

Впрочем, кто сдал Даниэля и Синявского – это так и осталось неизвестно. Если и в самом деле Мария Розанова вела свою тонкую игру, то «расшифровка» Аржака и Терца могла быть частью плана, конечным пунктом которого стала эмиграция.

Тут мне хотелось бы на минуточку вернуться к самому началу главы, где Дмитрий Быков сообщил, что ему близка позиция Синявского. После того, что рассказано здесь о Синявском, очень хочется спросить Дмитрия Львовича: близка ли ему подобная позиция теперь?

И вот ещё на что хотелось бы обратить внимание. Уж очень оправдания Розановой в эфире «Радио Свобода» напоминают то, о чём писал когда-то Александр Солженицын – будто бы формально дал согласие сотрудничать, но не служил. Солженицын потом всю жизнь литературными трудами замаливал свой давний грех. За Андрея Синявского, наверное, это по-своему сделала его вдова.

Глава 28. Про Оруэлла, Вальзера и Лема

В июле 1996 года британская газета «Гардиан» оповестила мир о том, что автор знаменитой антиутопии «1984» Джордж Оруэлл, к тому времени уже почивший в бозе, оказался стукачом. Ещё в 1947 году он через посредника передал британской контрразведке список лиц, которых считал потенциальными, или тайными, коммунистами. В последние годы жизни Оруэлл заносил в записную книжку фамилии казавшихся ему подозрительными деятелей культуры, давая им краткие характеристики. Всего в записной книжке было 130 фамилий. Вот несколько примеров:

Писатель Бернард Шоу. «Определённо прорусский по всем основным вопросам».

Писатель Джон Пристли. «Твердый сочувствующий, вероятно, состоит в какой-либо организационной связи. Очень антиамериканский. Развитие в последние 10 лет или меньше. Может поменяться. Делает огромные деньги в СССР».

Актер Майкл Редгрейв. «Вероятно, коммунист».

Певец Пол Робсон. «Очень не любит белых».

Писатель Джон Стейнбек. «Фальшивый писатель, псевдонаивный».

Писатель Джон Бойнтон Пристли. «Антиамерикански настроен. Делает большие деньги в

ССР».

Поэт Стивен Спендер. «Сентиментальный сочувствующий и очень ненадежен. Легко поддается влиянию. Склонность к гомосексуальности».

Актёр и режиссёр Чарльз Чаплин. «Еврей?».

Около сорока записей из записной книжки Оруэлла, лишь те, что относились к британцам, перешли в «Список Оруэлла», переданный в Департамент информационных исследований МИД Великобритании и далее в МИ-5. Появление этого списка можно в какой-то степени объяснить состоянием здоровья Оруэлла – тяжёлая форма туберкулёза привела к смерти в 1950 году. Некоторые записи, несомненно, вызваны завистью к более успешным коллегам. И всё же основная причина – в антикоммунистической истерии, возникшей в Европе и в Соединённых Штатах после речи Черчилля в Фултоне и заявлений Гарри Трумэна. Так начиналась «холодная война» – кстати, это определение приписывают Оруэллу. Как раз в это время в США стараниями сенатора Маккарти развернулась охота на ведьм – орудием этой охоты стала специальная комиссия палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности. Сначала Маккарти представил в комиссию список из двухсот пяти неблагонадёжных сотрудников госдепартамента. Затем к этому списку прибавились ещё три тысячи американских чиновников – по решению комиссии многие из них были уволены с работы. Одновременно из книжных фондов публичных библиотек было изъято около тридцати тысяч наименований книг прокоммунистической направленности. Комиссия, руководствуясь указом президента Трумэна, допрашивала не только госслужащих, то также известных писателей, актёров и других деятелей культуры, намереваясь выявить среди них сочувствующих коммунистам. Признание или отказ от дачи показаний считались основанием для запрета на профессию.

В списки неблагонадёжных попали многие известные писатели и публицисты:

Альберт Мальц – писатель.

Френсис Отто Маттисен – литературовед и публицист.

Дороти Паркер – писательница.

Эдгар Сноу – журналист, публицист.

Орсон Уэллс – кинорежиссёр, актёр и писатель.

Говард Фаст – писатель.

Лилиан Хелман – драматург.

Ленгстон Хьюз – писатель и публицист.

Вальдо Саль – писатель.

В 1947 года в Голливуде был составлен первый «чёрный список» из десяти кинематографистов, отказавшихся отвечать на вопросы Комиссии Конгресса, так называемая, «голливудская десятка», куда, наряду с актёрами и режиссёрами, попал и сценарист Алберт Мальц. Затем появился список Red Channels, куда вошли 36 актёров и сценаристов. Среди них:

Артур Миллер – драматург.

Рут Гордон – актриса, сценарист.

Дороти Паркер – поэт, сценарист.

Лилиан Хеллман – писатель.

Дэшил Хэммет – писатель.

Ирвин Шоу – писатель.

Можно было бы предположить, что Оруэлл всего лишь исполнял свой долг перед «свободным миром». Однако уж очень эти его «подвижнические» действия напоминают то, что творилось в СССР в 30-е годы, против чего, судя по всему, и была направлена его антиутопия. Романы «1984» и «Скотный двор» посвящены обличению тоталитарного режима, построенного на слежках, доносах и подавлении инакомыслия. Ту же тему обнаруживаем и в произведениях Синявского, опубликованных за рубежом. Но если Синявский пытался вести с КГБ опасную игру, то обличитель Оруэлл, по сути, оказался спицей в этом колесе тотальной слежки, причём отнюдь не по принуждению, но исходя из внутренней потребности разоблачать всех, кто казался подозрительным. Что называется, от праведника до стукача – всего лишь шаг. Причём в отличие, скажем, от Синявского, никакого давления со стороны спецслужб, насколько мне известно, Оруэлл не испытывал. Тем удивительнее это превращение идейного борца в доносчика и пособника спецслужб. Есть и ещё нечто общее между мировоззрением Оруэлла и идеологией сталинского режима – потенциальных коммунистов Оруэлл тоже называл «попутчиками», видимо, позаимствовав это слово из лексикона сталинского Политбюро и РАПП.

Не исключено, что доносительство Оруэлла объяснялось желанием отомстить обществу, которое не оправдало его надежд и постепенно скатывалось к тому, что он предрекал в своих романах и подтверждением чему являлась пресловутая комиссия по антиамериканской деятельности. Возможно и то, что он считал виновным во всём интеллектуалов, в том числе евреев, которые своими идеями будто бы развратили общество, пробудили иллюзию всеобщей свободы, что и спровоцировало власть на ответные насильственные действия. В какой-то степени Оруэлл был прав – попытки реализовать несбыточные мечты нередко заканчиваются погромами, гражданскими войнами и массовыми чистками.

С берегов туманного Альбиона перенесёмся на побережье Тихого океана. В сентябре 1972 года в калифорнийский офис Федерального бюро расследований США поступило письмо от писателя-фантаста Филипа Дика. Он сообщал, что трое известных ему граждан являются «официальными агентами Станислава Лема на Западе». Свой вывод он обосновывал следующим образом:

«Дело не в том, что эти лица являются марксистами, и даже не в том, что Фиттинг, Роттенстайнер и Сувин иностранцы, а в том, что все они без исключения представляют собой звенья цепи передачи распоряжений от Станислава Лема из Кракова (Польша), который является ведущим функционерам Партии (я знаю об этом из его опубликованных сочинений и личных писем ко мне и другим людям). Лем, вероятно, является целым комитетом, а не лицом (поскольку пишет разным стилем, и иногда демонстрирует знание иностранных языков, а иногда – нет), созданным Партией за Железным занавесом для захвата монопольной властной позиции для манипуляции общественным мнением посредством критических и педагогических публикаций, что является угрозой всей сфере нашей научной фантастики и свободному обмену мнениями и идеями в ней».

Как следует из текста письма, это было не первое обращение Дика в ФБР:

«Партия оперирует издательским домом [в США], который публикует большое количество контролируемой партией научной фантастики. В ранее отправленных вам материалах я отмечал их очевидное влияние в нашей профессиональной организации, Science Fiction Writers of America».

Забегая вперёд, замечу, что донос на Станислава Лема привёл к ожидаемым последствиям – в 1976 году Лема лишили почётного членства SFWA, Общества американских фантастов. Подтверждение этому находим в одном из интервью Станислава Лема:

«Мои книги в Америке почти неизвестны, хотя большая их часть была опубликована по-английски в очень хорошем переводе. Не знаю, исключительно ли в культурных различиях тут дело. В семидесятые годы меня выгнали из Science Fiction Writers of America за статью "Science fiction: безнадежный случай с исключениями". Этим исключением был Филип Дик, чье творчество я безмерно ценю, несмотря на то, что он писал параноидальные письма в ФБР, в которых доказывал, что Лема в действительности не существует».

Можно предположить, что Дик завидовал популярности Станислава Лема. Только этим можно объяснить такой пассаж в его письме:

«Творческие способности Лема были переоценены, а грубая, оскорбительная и глубоко невежественная критика им американской научной фантастики зашла слишком далеко и оттолкнула от него всех, кроме приверженцев Партии (и я – один из тех, кого она оттолкнула в наибольшей степени). Для нашей сферы и ее чаяний было бы печально, если бы большая часть критики и публикаций оказалась под контролем анонимной группы из Кракова (Польша). Что тут поделать, не могу себе представить».

Ещё одной причиной обращения Дика в ФБР стала мания преследования. Ему казалось, что ФБР проявляет к нему чрезмерный интерес из-за его связей с людьми, которые подозревались в деятельности против государства. Ещё в 50-е годы ему предложили шпионить за женой, которая была знакома с членами компартии. В 1969 году у Дика состоялся разговор с Тимоти Лири, известным учёным, который приобрёл скандальную известность за исследование влияния психоделиков на психику и нервную систему человека – его называли «ЛСД-гуру». После того, как Лири, осуждённый за хранение и распространение наркотиков на тридцать восемь лет, бежал из тюрьмы, под подозрение в пособничестве попал и Дик.

Позже ЦРУ перехватило письмо Дика какому-то советскому учёному – об этом он сам узнал в 70-е годы, когда получил доступ к своему делу из архива ФБР. Видимо, с этого времени Дик окончательно уверил себя в том, что находится под пристальным внимание спецслужб. В качестве защитной меры он выбрал такой эффективный способ, как донос. Его письмо в ФБР, написанное в 1972 году, содержит сообщение о том, что некто Гарольд Кинхен, принадлежащий якобы к тайной неонацистской организации, предлагал ему кодировать в своих книгах «антиамериканскую информацию». Он сообщал ФБР информацию о себе и о своих друзьях, одновременно выражая недоумение – почему за ним следят?

А в марте 1974 года случилось странное событие – Дик получил письмо из СССР. Эммануэль Каррер в биографической книге «Филип Дик: Я жив, это вы умерли» утверждает, что письмо пришло из Таллина. Вслед за тем Дик получил другое послание, уже из США. В нём содержались ксерокопии рецензий из прокоммунистической газеты «Дэйли Уорлд» на книги некой гражданки СССР, живущей в США и критикующей устройство капиталистического мира. В больную голову Филипа Дика явилась мысль, будто всё это явно неспроста. Имя писательницы осталось неизвестным, но если же предположить, что это была дочь Сталина, Светлана Аллилуева, проживавшая в США после замужества под именем Лана Питерс и написавшая к тому времени две книги воспоминаний, то всё становится на свои места. Дик запаниковал. Он пришёл к выводу, что это провокация, что его обложили со всех сторон и что единственным выходом из этой ситуации может стать работа на опережение. Письма в ФБР следовали одно за другим, а осенью был отправлен и тот донос на Станислав Лема, фрагменты из которого я цитировал.

Но почему объектом для очередного обвинения стал польский коллега американского фантаста? А дело в том, что Лем, которому нравились книги Дика, в одном из писем предложил издать в Польше один из его романов, само собой, на польском языке. Когда же выяснилось, что за гонораром надо отправляться в Польшу, Дик вообразил, что Станислав Лем пытается выманить его из страны, чтобы отдать прямо в лапы КГБ.

О своём отношении к этой выходке своего американского коллеги Станислав Лем рассказал в интервью через много лет после смерти Дика, в 2004 году. На вопрос, не переживал ли он из-за этого доноса, Лем отвечал:

«Я из-за этого совсем не переживал, потому что я знал, что он был немного сумасшедшим и что он писал под сильнейшим воздействием разных наркотических и других препаратов. И он себе представлял, что я не являюсь одной персоной, а каким-то сборищем нескольких людей, которые пишут, то один, то другой. Но я этого не принимал серьезно, потому что я-то знаю, что я писал все сам и никаких органов вокруг меня не существовало».

Тесса Дик, которая была последней, пятой по счёту женой Дика, рассказывала в мемуарах, что Нэнси, четвёртая жена Дика, ушла от него к соседу, который был членом организации «Чёрные пантеры». После этого Дик стал страдать от одиночества, и постепенно его небольшой дом в Сан-Рафаэле приобрёл скандальную славу дома для вечеринок и места для ночлега. Соседи намекали, что им стала интересоваться полиция, которая подозревала, будто он торгует наркотиками. К тому же Дик сошёлся с девятнадцатилетней девицей, вокруг которой крутилось множество её сверстников, покуривающих «травку», так что основания для подозрений были, что усугубило манию преследования.

Несмотря на проблемы с психикой, а может быть, и благодаря им, Филип Дик написал несколько десятков книг, хотя богатства за свою недолгую жизнь так и не сумел приобрести. После смерти Дика в 1982 году по мотивам нескольких его наиболее удачных произведений было снято пятнадцать фильмов, среди которых такие широко известные картины, как «Пророк» и «Вспомнить всё». Не исключено, что необузданная фантазия писателя и проблемы со здоровьем стали результатом употребления наркотиков, на которые и уходила значительная часть его доходов.

Анализируя два последних случая, с Оруэллом и Диком, я прихожу к выводу, что увлечение доносами достаточно популярно в Соединённых Штатах, как бы ни утверждали некоторые историки, будто такое случается лишь в тоталитарных государствах. Увы, во все времена власть не могла существовать без слежки за своими гражданами, а законопослушные жители страны почитали свои долгом поддерживать сложившийся порядок, в частности, с помощью доносов. Отказ от сотрудничества мог привести и к судебному преследованию, угроза которого чревата помутнением рассудка, как произошло с Филипом Диком. А может быть, и не с ним одним. Примером может быть история, не так давно взволновавшая общественность Германии.

Бывает так, что тайное ещё не стало явным, и вроде бы рано делать выводы, поскольку нет достоверных сведений, кроме примитивных слухов. Однако праведный гнев уже обрушивается на голову потенциального виновника. Так случилось и с популярным немецким писателем Мартином Вальзером. Его сатирический роман «Смерть критика» ещё не вышел в свет, но автора уже стали обвинять в антисемитизме. Больная тема, следует признать, однако всё это напомнило те бесславные времена, когда со всех трибун и со страниц газет звучало: «не читал, но осуждаю!»

Скандал начался с того, что в мае 2002 года влиятельная немецкая газета "Франкфуртер Альгемайне" опубликовала открытое письмо заведующего литературным отделом Франка Ширрмахера, в котором тот изложил причины отказа газеты опубликовать на своих страницах рукопись нового романа Вальзера. До этого случая Вальзер был частым гостем на страницах этого издания, газета регулярно публиковала отрывки из его произведений. Франк Ширрмахер так объяснил решение редакции:

«Дорогой Мартин Вальзер, с Вашим новым романом обращаются как с важной государственной тайной. Содержание его было известно лишь узкому кругу посвященных. Но теперь познакомился с ним и я. И не благодаря пронырливым агентам, которые извлекли бы его из сейфов издательства "Зуркамп". Всё гораздо проще: Вы сами передали нам гранки нового романа, желая, чтобы Ваш новый роман "Смерть критика" прежде, чем выйти отдельной книгой, печатался в нашей газете. Вы говорите, что увидеть роман напечатанным у нас важно для Вас. Вынужден сообщить Вам, что Ваш роман не появится в нашей газете… Ваш роман – это экзекуция. Сведение счетов – не будем играть в прятки! – с Марселем Райхом-Раницким. Речь в нём идет об убийстве самого влиятельного критика».

Всё дело в том, что главным героем этого романа стал литературный критик еврейского происхождения. Ширрмахер узнал в этом персонаже Марселя Райх-Раницкий, известного своими безжалостными оценками творчества многих авторов. Особенность ситуации в том, что престарелый критик во времена фашистской оккупации оказался в варшавском гетто и чудом избежал смерти. Учитывая это обстоятельство, Ширрмахер делает следующий вывод:

«Вашу же книгу я считаю документом ненависти. И я не знаю, что мне более чуждо – пробивная сила, с которой Вы ведёте тему, или попытка закамуфлировать так называемое нарушение табу под комедию… Ваша книга – не что иное, как совершаемое в воображении убийство. Это подозрение неоспоримо именно потому, что убийства в романе так и не происходит».

Итак, писателя готовы осудить, по сути, за его «воображение». Убийства ни в жизни, ни в романе нет, но есть уже приговорённый к наказанию за это «преступление»! Редактор поясняет, в чём причина его гнева:

«Речь идет при этом не об убийстве Критика как критика, как то происходит, например, у Тома Стоппарда. Речь идет об убийстве еврея… Всё это свидетельствует не о чем ином, как об антисемитизме, поскольку убийство еврея, если убитый в самом деле еврей, в моральном отношении – преступление худшее, чем убийство нееврея».

С одной стороны, Ширрмахер прав – в романе есть косвенные указания на то, главный персонаж является евреем. Тут и картавость, и искажение слов, характерное для людей, привыкших говорить на идиш. Булгаков в аналогичном случае поступил гораздо тоньше – в его знаменитом Швондере из «Собачьего сердца» нет и намёка на происхождение, ну разве что фамилия. Надо признать, что при создании портрета своего героя Мартин Вальдер немного перебрал, увлекшись ёрничеством и не подумав о последствиях. Если же учесть, что Райх-Раницкий являлся любимым автором этой газеты, такую реакцию можно было бы предвидеть.

С другой стороны, избирательное отношение Ширрмахера к убийству даже не стоит обсуждать. В своём критическом запале редактор, обиженный за своего коллегу, перешёл грань допустимого. Убийство невинного человека всегда ужасно, и к этому преступлению не применимы такие оценки, как «худшее» или же «лучшее». Тем более что никакого убийства в этом романе нет, а возникшая в воображении редактора жертва преступления так и не удосужилась сообщить о своей национальности.

И вот Ширрмахер оглашает приговор Мартину Вальзеру, заодно снимая всякие подозрения с «пострадавшего» коллеги:

«Я вынужден опубликовать этот отказ. Вы хотели упредить меня, высказав предположение, что отказ от приёма рукописи к публикации покажет-де, сколь велико тайное влияние Марселя Райх-Раницкого. Но настоящий главный герой Вашего романа ничего не знает о происходящем. Никакого заговора не существует».

Однако журналисты, откликнувшиеся на скандал, выяснили, что инициатором травли Вальзера стал никто иной, как сам Марсель Райх-Раницкий. Он даже потребовал от издательства «Зуркамп» расторгнуть договор с писателем об издании этой книги.

В ответ на многочисленные обвинения Мартин Вальзер заявил, что в романе нет и намёка на антисемитизм, а критический разбор до опубликования хотя бы фрагментов этого произведения недопустим. Его поддержали многие писатели и критики, в частности, Гюнтер Грасс назвал сложившуюся ситуацию позорным сведением личных счетов со стороны известнейшего критика.

Всё успокоилось довольно скоро. Роман был издан даже скорее, чем предполагалось, а коммерческая выгода от его продаж позволила сделать вывод, что сопутствующий выходу книги небольшой скандал довольно часто оказывается очень кстати.

Но тут возникает вот какое подозрение. По сути, Ширрхамер написал донос, воспользовавшись тем, что публике содержание романа оставалось неизвестным. Причём цель этого доноса очевидна: воспрепятствовать опубликованию «зловредной» книги. Вот написал бы редактор свою статью после того, как книга оказалась у читателей, тогда бы не было никаких претензий – критика как критика, в демократической стране каждый имеет право высказать собственное мнение. Однако далеко не все в восторге от декларируемой конституцией свободы слова. И выясняется – над этим можно посмеяться, а вот над тем – категорически нельзя!

Глава 29. Великий Пушкин и плохой Булгарин

В марте 1830 года Пушкин отправил письмо шефу жандармов Бенкендорфу:

«Генерал… ради бога благоволите хоть на минуту войти в мое положение и оценить, насколько оно тягостно. Оно до такой степени неустойчиво, что я ежеминутно чувствую себя накануне несчастья, которого не могу ни предвидеть, ни избежать… Г-н Булгарин, утверждающий, что он пользуется некоторым влиянием на вас, превратился в одного из моих самых яростных врагов из-за одного приписанного им мне критического отзыва. После той гнусной статьи, которую напечатал он обо мне, я считаю его способным на все. Я не могу не предупредить вас о моих отношениях с этим человеком, так как он может причинить мне бесконечно много зла».

Чувствуется, что Пушкин доведён до крайней степени отчаяния и только поэтому обратился к Бенкендорфу. Однако фразу «я его считаю способным на всё» можно трактовать и как донос – само собой, только при большом желании. И вот ещё что удивляет. Поэт словно бы упрекает Бенкендорфа в бездействии, ну а тем временем отвратительный Булгарин может причинить «большое зло». Кому? Да только одному Пушкину. Но почему Бенкендорф должен озаботиться защитой поэта от нападок? С какой стати?

Здесь самое время напомнить, с чего всё началось. Фаддей Булгарин, по происхождению польский дворянин, был близко знаком с декабристами, дружил с Грибоедовым, придерживался либеральных взглядов. Но после событий на Сенатской площади он резко изменил свою позицию, встав на защиту царского самодержавия. Полем борьбы с инакомыслием стал издаваемый им журнал «Северная пчела», своими едкими заметками доставивший немало неприятных минут Пушкину и его друзьям, Дельвигу и Вяземскому. К 1830 году стало ясно, что «Северной пчеле» надо противопоставить такое же солидное издание – так появилась «Литературная газета». С этого времени полемика Булгарина с окружением Пушкина стала ещё более ожесточённой, однако выражалась она не в прямых обвинениях, а в иносказательных намёках, и не было ни малейших оснований для того, чтобы потребовать сатисфакции в соответствии с нормами дворянской чести. Это и выводило Пушкина из себя, а публика тем временем потешалась, зачитываясь сатирическими стихами и фельетонами.

В начале марта 1830 года «Литературная газета» напечатала отзыв на роман Булгарина «Иван Выжигин». Историки отмечают, что этот роман стал первым бестселлером в России. Понятно, что противная сторона обязана была ответить. Отзыв сочинил Дельвиг, однако не решился поставить свою подпись, поэтому вполне логично, что своим обидчиком Булгарин посчитал Пушкина. Через несколько дней в «Северной пчеле» был напечатан «Анекдот», где был описан выдуманный автором конфликт двух французов – драматурга Гофмана и некоего поэта. Вот несколько строк из этой статьи:

«Какой-то французский стихотворец… от стихов хватился за критику, и разбранил новое сочинение Гофмана самым бесстыдным образом. Чтобы уронить Гофмана в мнении французов, злой человек упрекнул автора, что он не природный француз и представляет в комедиях своих странности французов с умыслом, для возвышения своих земляков, немцев».

Намёк на Булгарина, по происхождению не русского, и на поэта Пушкина был достаточно прозрачным. Читатели «Северной пчелы» довольны, а Пушкин выходит из себя. Честно скажу, что повода для обиды я тут не нашёл – видимо, нужно быть дворянином, чтобы воспринять подобный фельетон вполне серьёзно.

Однако Булгарину таких незатейливых намёков было мало. В конце марта он опубликовал рецензию на седьмую главу «Евгения Онегина». Статья возмутила даже Николая I, и он в тот же день приказал Бенкендорфу воздействовать на Булгарина, чтобы тот умерил пыл. Жалоба Пушкина на имя Бенкендорфа была написана через два дня, но, не удовлетворившись этим, он вскоре публикует в своей газете памфлет «О записках Видока», причём опять без подписи:

«Представьте себе человека без имени и пристанища, живущего ежедневными донесениями, женатого на одной из тех несчастных, за которыми по своему званию обязан он иметь присмотр, отъявленного плута, столь же бесстыдного как и гнусного, и потом вообразите себе, если можете, что́ должны быть нравственные сочинения такого человека… Он при сем случае пишет на своих врагов доносы, обвиняет их в безнравственности и вольнодумстве… Не должна ли гражданская власть обратить мудрое внимание на соблазн нового рода, совершенно ускользнувший от предусмотрения законодательства?»

На самом деле это не памфлет, поскольку здесь содержится прямое обвинение в оскорблении общественного приличия и намёк на необходимость принятия соответствующих мер. Однако никому и в голову не придёт обвинить Пушкина в написании доноса, тем более что невозможно донести на человека, не имеющего имени.

Можно предположить, что вмешательство монарха заставило оппонентов прекратить войну. Один лишь Вяземский продолжал жалить Булгарина своими эпиграммами:

Булгарин – вот поляк примерный,

В нем истинных сарматов кровь:

Смотрите, как в груди сей верной

Хитра к отечеству любовь.

То мало, что из злобы к русским,

Хоть от природы трусоват,

Ходил он под орлом французским

И в битвах жизни был не рад.

Но осенью того же года случилась скверная история. Дельвиг получил письмо из Парижа с текстом четверостишия Казимира Делавиня о жертвах июльской революции во Франции, которая положила конец ничем не ограниченному самовластию. «Литературная газета» поспешила опубликовать эти стихи. Тут дело в том, что ранее правительство запретило публикацию любых материалов, связанных с июльскими событиями, поэтому, когда стихи стали известны царю, он, надо полагать, учинил разнос генералу Бенкендорфу. Только этим обстоятельством можно объяснить выволочку, которую генерал устроил Дельвигу, призвав его к себе. Согласно воспоминаниям двоюродного брата Дельвига, обвинения Бенкендорфа свелись к тому, «что Дельвиг собирает у себя молодых людей, причем происходят разговоры, которые восстановляют их против правительства, и что на Дельвига донес человек, хорошо ему знакомый… что доносит Булгарин». Немедленным последствием этой сцены было запрещение продолжать издание «Литературной газеты».

Таким образом, Дельвиг оказался невольным виновником закрытия газеты, но, судя по всему, представил всё это как козни «доносчика» Булгарина. Весьма сомнительно, чтобы Бенкендорф назвал фамилию своего «литературного агента». Сомнительно и то, что Булгарин доносил об антиправительственных беседах, которые якобы велись в доме Дельвига – наверняка Булгарина туда не приглашали. Для разноса, учинённого шефом жандармов одному из основателей газеты, вполне достаточным основанием была публикация четверостишия о жертвах революции. Поэтому вполне логично, что последовало указание закрыть «Литературную газету». Скорее всего, Дельвиг чувствовал свою вину, но попытался подставить ужасного Булгарина, который на самом деле может быть виноват лишь в том, что сообщил о нарушении распоряжения правительства. Впрочем, нет никаких свидетельств того, что сообщил именно Булгарин, а не кто-нибудь другой.

Тут следует упомянуть ещё и мнение Петра Столпянского, который в 1914 году по поводу пресловутых булгаринских доносов написал, что «документальных данных об этих доносах мы не видели». Вряд ли они могли появиться и в более позднее время. Анализируя полемику Булгарина и Пушкина, Столпянский пришёл к выводу, что «Булгарин сам не бросал перчатки, а только поднимал её».

Напротив, другой пушкиновед, Василий Гиппиус, склонен был любой негативный отзыв на произведения поэта рассматривать как «род политического доноса», причисляя Булгарина к стукачам без всяких оснований. Увы, прямых свидетельств о сотрудничестве Булгарина с Третьим Отделением не было и нет, если не считать таковыми рассказы двоюродного брата Дельвига, записанные с чужих слов.

Суть дела в том, что Булгарин сводил счёты со своими литературными противниками, используя статьи, памфлеты, фельетоны. А дружное окружение великого поэта не могло ему этого простить – вот почему и возникла эта версия о сотрудничестве Булгарина с Третьим Отделением. Поэтому и критические выступления в «Северной пчеле» квалифицировались как доносы. Напротив, письмо-донесение Пушкина генералу Бенкендорфу и памфлет о Видоке – это, надо полагать, всего лишь шутка гения, не более того.

Счастье Пушкина, что нашлись такие преданные ему защитники, как Вяземский и Дельвиг. Лауреату Нобелевской премии по литературе китайскому писателю Гао Синцзяню в этом отношении куда меньше повезло. Во времена культурной революции он поначалу писал, что называется, в стол, ну а затем, опасаясь преследований со стороны властей, сжёг свои рукописи, всего около четырёхсот работ. Пожалуй, это единственный способ для писателя не стать объектом огульной критики и избежать доносов.

Content

Владимир Колганов
Писатели и стукачи

Вступление

Глава 1. Лев Никулин, ОГПУ и Бабель

Глава 2. Признания Михаила Кольцова

Глава 3. Опасные игры Пильняка

Глава 4. Этот ужасный Лесючевский

Глава 5. Баллада о поэтах

Глава 6. Невозвращенец Кузнецов и Евтушенко

Глава 7. О ядозубости и менторстве

Глава 8. Донос в твёрдой обложке

Глава 9. Бедный Демьян и неукротимая Мариэтта

Глава 10. Неистовый Всеволод

Глава 11. Коваленков против Мандельштама

Глава 12. Соль в супе

Глава 13. Эрдман и всякая шваль

Глава 14. Мандельштам против рябого чёрта

Глава 15. Тайна «закатного» романа

Глава 16. Между творчеством и плагиатом

Глава 17. О чувстве юмора

Глава 18. Гайдар и Грин

Глава 19. Андроников и дело Хармса

Глава 20. Мастер Гамбс против Булгакова

Глава 21. Сомневающийся человек

Глава 22. Стругацкие и КГБ

Глава 23. Судьба Вадима Борисова

Глава 24. Солженицын против Шолохова

Глава 25. Доносчик Ветров

Глава 26. Правда Шапирштейна

Глава 27. Дело Синявского

Глава 28. Про Оруэлла, Вальзера и Лема

Глава 29. Великий Пушкин и плохой Булгарин