Илья Зданевич (Ильязд)

Поэтические книги. 1940-1971

Предисловие и комментарии Режиса Гейро, общая редакция Сергея Кудрявцева

Ильязд. Париж, ул. Мацарини. 1975 год

Подготовка текста Р. Гейро и С. Кудрявцева

Приносим свои искренние благодарности:

Франсуа Мере, хранителю литературного архива И.М. Зданевича, за предоставление материалов для настоящего издания;

Пилар Эрнандес-Вернь за консультации по истории гражданской войны в Испании, а также сведения о жизни испанских художников в Париже;

Денису Безносову и Александру Умняшову за помощь при подготовке издания

© Илья Зданевич, наследники, 2014

© Режис Гейро, предисловие, комментарии, 2014

© Книгоиздательство «Гилея», 2014

Предисловие

Поэт Илья Зданевич. Открывающий любую хорошую энциклопедию и пытающийся найти, что в ней написано об Илье Зданевиче-Ильязде, непременно встречает это слово – поэт. Илья Зданевич – поэт. Такое определение встречается и в статьях о нём, и в примечаниях, где необходимо дать пояснение, кто такой этот Зданевич-Ильязд, упоминаемый в тексте. Если придать слову «поэт» его привычный узкий смысл, общепринятое значение, то оно мало совпадёт с произведениями Ильязда, составившими ему известность. Поэт ли автор драматической пенталогии «аслааблИчья» – самого значительного произведения заумного авангарда, ставшего в России его своеобразной визитной карточкой? Поэт ли автор романов «Парижачьи», «Восхищение» и «Философия»? Поэт ли тот, кто первым, ещё в 1913 г., сочинил монографию о художниках Гончаровой и Ларионове, пропагандировал творчество Пиросмани, многие годы изучал древнюю архитектуру, принимая участие в международных конгрессах византинистов, и вывел из забвения сочинения малоизвестных французских авторов ХVII века, издавая их и комментируя? Поэт ли тот профессиональный издатель-библиофил, который в течение тридцати лет строил, книгу за книгой, неповторимый издательский памятник, заставляя принимать участие в этом предприятии самих знаменитых живописцев? Поэт ли тот художник и гениальный наборщик, придумавший новую архитектуру книги и новые, чисто художественные законы для типографического искусства?..

Здесь на ум приходит первое значение греческого ποιητής — «тот, кто делает», или творец. Такому определению слова «поэт» Ильязд, безусловно, соответствует полностью. Его творческая сила была чрезвычайна, она проявлялась в разных областях, но всегда с равным успехом.

Поэтом в более обычном, литературном смысле слова Ильязд действительно был всю свою жизнь, стихов писал много, составлял сборники, иногда их издавал. Но, как ни странно, эта часть его деятельности в целом известна довольно мало, точнее – известна, но не виден её объём, не ощутимо её значение, сами стихи практически недоступны. Можно сказать, что вся поэзия Ильязда в целом осталась незамеченной, невидимой.

Впрочем, эта невидимость – старая история. К ней относится и несколько недоразумений, сопровождающих Ильязда с самых первых моментов его деятельности. Можно даже предположить, что в его творчестве проблема невидимости имеет ключевое значение. Среди петербургской богемы 1912–1914 гг. о Зданевиче узнали прежде всего благодаря его ораторскому таланту. Его красноречие выражалось в докладах, которые он делал в эти годы и которые уже тогда (и на долгие времена) прослыли прежде всего эпатажными, хотя они воистину являлись первым анализом теоретических аспектов только что появившегося левого искусства и, пожалуй, самым трезвым изложением нового мировоззрения. За ним закрепилась и слава скандалиста, но его мало кто знал как поэта. В своём докладе «Илиазда» он вспоминает печальное приключение, случившееся с ним в достопамятном марте 1917 г., когда он агитировал против проекта Министерства искусств и организовал Союз деятелей искусств: «…когда стали выбирать по куриям Совет Союза, не оказалось места. Критик искусства – смеётесь вы, что ли? Одну критическую книгу написал на своём веку и ту о Ларионове и Гончаровой, и ту под псевдонимом. Поэт? Но никто никогда не слышал его стихов – да их у него и нет. Когда из огромного зала заседаний все деятели искусств разбрелись по комнатам для выборов, я, аниматор и витиератор, остался один». Кажется, что фигура знаменитого эпатажного оратора целиком скрыла фигуру поэта.

Одним из тех, кто слышал стихи Ильязда петроградского периода, был поэт Сергей Спасский. Известно его ироническое описание чтения Ильяздом стихотворения «гаРОланд»[1]. Спасского, по всей видимости, отвращало всё неестественное, наигранное, что он обнаруживал в этой поэзии, названной им «заумной», хотя она больше похожа на миметические стихи Маринетти (parole in libertaˋ, свободные слова), чем на русскую заумь. Стихотворение «гаРОланд» (1914), как и другое, менее известное, посвящённое Жюлю Ведрину, действительно написаны под влиянием Маринетти, однако в них имеется несколько характеристик, относящихся к собственному миру Зданевича. Они предлагают современную трактовку древнего мифа об Икаре: лётчик поднимается к Солнцу, но его ожидает печальная человеческая смерть. С семантической точки зрения, они продолжают то, что было в ранних, дофутуристических произведениях молодого Зданевича, для которых солнечная тематика и в особенности образ Икара являлись принципиальными. Там Икар (давший название целому сборнику стихотворений, а также длинной поэме) – юный герой, который пролетает над морем и наслаждается солнечными лучами. А в «гаРОланде» дирижабль падает со свистом газа, вытекающего из его раненного бока, и этот свист рождается из фонетики слова «смерть», завершающего стихотворение (из чего некоторые комментаторы сделали ошибочный вывод, что здесь рассказывается о смерти самого героя). Стихи о Ведрине описывают, как лётчика расстреливают враги, хотя на самом деле Ведрин расстрелян не был. Везде идея смерти в конечном итоге преодолевает солнечный героизм. И в том, и в другом стихотворении низкая, земная смерть побеждает солнечное. В отличие от динамизма и, так сказать, «позитивизма» Маринетти, авангардизм у Зданевича развивается непременно в минорном тоне. Икар более интересен ему не как человек, приближающийся к Солнцу, а как тот, кто, приблизившись к нему, упал и утонул в море, став вечным символом тщетности суетных деяний человека и гениальным образцом для меланхоликов. Лаврентий из романа «Восхищение» – отдалённый потомок Икара, смесь маринеттевского Мафарки, Владимира Маяковского и самого Ильязда – несёт в себе, сам того не осознавая, всю тяжесть этой меланхолии, и это бремя в конце концов погубит его. У Зданевича рядом с авангардным экспериментированием всегда находится меланхолия. Именно здесь скрыт его необычайный лиризм.

Стихи 1914 г. о двух лётчиках имеют особое значение для развития поэтического мира Ильязда. Они завершают первую, «молодёжную» эпоху его поэтической деятельности, но они также открывают эпоху футуристических заумных экспериментов, в которых проблематика жизни и смерти человека следует по путям интроспекции. Звуковое содержание этой футуристической поэзии приводит к зауми, а для Ильяздовой зауми более всего подходит драматургия.

Написанная между 1916 и 1923 гг. заумная пенталогия «аслааблИчья» всецело относится к самому энергичному, самому блистательному и, так сказать, самому светскому периоду творческой жизни Ильязда, сердцевиной которого является деятельность тифлисского «Фантастического кабачка» и группы «41°». Этот период продолжается также в первые годы его парижской жизни, когда Ильязд, переселив свой «Сорок первый градус» в столицу Франции, довершает и издаёт последнюю драму «аслааблИчий» «лидантЮ фАрам». К нему относятся и балы, организованные Ильяздом в рамках Союза русских художников в Париже, и доклады, прочитанные под эгидой «41°» или группы «Через». Высшей фазой его бурной, открытой, обращённой к публике деятельности являются вечер «Бородатое сердце», организованный с помощью Т. Тцара в конце июня 1923 г., и – уже в октябре – опубликование книги «лидантЮ фАрам». Вечер, которым Ильязд хотел показать, что дада не умрёт, если дадаисты объединятся с русскими авангардистами, завершился полным провалом, насилием, финальным расколом между будущими сюрреалистами и друзьями Тцара, окончательной гибелью дадаизма. Своей книгой он добился некоторого успеха в узком кругу парижских поэтов и художников (а также получил хорошие отзывы о ней из России), но вскоре оказалось, что этот успех – платоничен, что он ни к чему не ведёт, потому что заумная беспредметность уже несвоевременна и современное искусство устарело.

После этих двух ключевых событий Ильязд постепенно уходит в тень, ограничив свои публичные выступления. За исключением редких докладов, Ильязд перестаёт быть художником голоса и звучности и превращается в замкнутого, надолго усевшегося за стол сосредоточенного творца. Если характеризовать жизнь и творчество Ильязда между «лидантЮ фАрам» и пятидесятыми годами, когда он получает некоторую известность благодаря своим художественным изданиям, можно без преувеличения говорить о некой стратегии невидимости. Ильязд как будто сознательно возвращается к той невидимости, которая раньше лишь огорчала его. Разумеется, такая стратегия – как и всякая другая – не вполне добровольна, и взять на себя роль отшельника ему помогли обстоятельства. Уже летом 1923 г. он начинает писать роман «Парижачьи», и его работа продлится ещё несколько месяцев. И это сосредоточение, это возвращение к самому себе, которое более всего выражается в новом влечении – к прозе, имеет немедленные последствия для его поэзии. Небезынтересно сравнить стихи, написанные в 1922 г. для Веры Судейкиной или для Сони Терк-Делоне, и сочинённые ровно через год и посланные Дмитрию Снегарову. Стихи 1922 г. – блестящие примеры синтетической поэзии, смесь зауми и конструктивизма, предназначенная для публичного показа. А осенью 1923 г. это уже четырёхстопные ямбы, сочинённые по правилам классического русского стихосложения.

Но начало этого процесса преобразования относится к концу 1922 г. Очень характерными, свидетельствующими о постепенном, но быстром переходе от заумной поэзии к словесной, являются те редкие, оставшиеся до сих пор неизвестными стихотворения, сотворённые в 1922–1923 гг., которые можно прочитать в разных записных книжках того времени. В них заумные «слова» перемешаны с обычными русскими, но русские слова вставлены, в конечном счёте, таким образом, что их трудно распознать. Приведём пример:

Чабурый вач карот

Качает светлый слинь

Несёт бежит печот

И снова встань и вли

И важный марый моч

Мику стабелой тот

Печёт дабноли кроч

Пикворый марый бот…

Характерно, что здесь те элементы, которые ставят текст на рельсы поэтического смысла, не имеют ничего общего со значением слов. Поэтическая сущность текста происходит от употребления всякого рода шаблонов классической поэзии (главным образом, анафор, но также использования выразительности односложных слов в конце стиха), рифмы и больше всего – ритма. Темп трёхстопного ямба, возникающий в нашем сознании уже с первого, чистого заумного стиха, благодаря нашим условным привычкам читателей поэзии, а также подтверждённый присутствием настоящих русских слов в тексте, распространяется на всё стихотворение, охватывая и нерусские «слова». Русские слова, в свою очередь, постепенно теряют всякий смысл, и остаются одни лишь чисто поэтические приёмы. Такие игры, являющиеся чем-то большим, чем пародийная трактовка поэтического факта, и обладающие явным сходством с поэтикой английского nonsense и в особенности кэрролловским “Jabberwocky”, оказываются для Ильязда основанием, на котором может строиться целый процесс реоккупации поэтического пространства.

Уже в этих полузаумных стихотворениях 1922–1923 гг. обнаруживается зерно всего, что затем войдёт в состав Ильяздовой поэтики в более классических по форме, незаумных произведениях: и использование не сразу понятных сочетаний слов, и вкус к частым аллитерациям, и обилие односложных слов, часто рифмующихся между собой, и почти что исключительное употребление ямба. В частности, у него появляются первые стихи, написанные самым величественным размером русской поэзии – пятистопным ямбом. Только недостаёт лирики.

Во второй части упомянутого стихотворения появляются тема любви и лирическое Я. Интересно, что это появление сопровождается возвращением чистой русской речи, возвращением смысла:

Люлю, осмей меня

Любовь солги душе

Не дай душе огня

Не дай огню туше

И в этой тайне дней

Пока куча кричит

Палей полей алей

Необоримый щит.

Но в двадцатые годы такие стихи довольно редки. Поэтом и исключительно поэтом, всецело посвящённым лирическому выражению страданий своей души, Ильязд станет не раньше второй половины тридцатых годов. До этого времени он занимается в основном прозой, а между 1930 и 1937 гг. – преимущественно архитектурными и историческими исследованиями. Однако после неудачи с романом «Парижачьи», который он не смог издать из-за отсутствия денег, Ильязд ненадолго отдаляется от литературного творчества. Таким образом, можно сказать, что невидимость опять не совсем им выбрана, по крайней мере, поначалу. Вскоре после признания СССР Францией (октябрь 1924) он становится секретарём и переводчиком в советском полпредстве и работает над организацией советского павильона на Международной выставке современных декоративных и промышленных искусств (1925). К 1926 г. относится несколько значительных для него событий: в марте его увольняют с работы, в сентябре он женится на натурщице Аксель Брокар, а в 1927-м становится работником текстильного предприятия, которое приобретёт Коко Шанель (позднее он станет директором одной из фабрик). С тех пор Ильязд, кажется, добровольно исключает себя из поля зрения художественных и поэтических кругов Парижа. Он поддерживает отношения только с несколькими русскими поэтами и художниками Парижской школы, собирая их картины, и, похоже, выбирает своими друзьями самых бедных, малоизвестных из всех тех, кого знал до этого. К тому же он переселяется из центра столицы в пригород, что в тогдашнем Париже практически означает изгнание. Это добровольное отступление Ильязд описывает в первом из своих «Писем Моргану Филипсу Прайсу»: «Работаю я на фабрике шерстяных тканей, просиживаю вечера в кофейной, собираю живопись, люблю детей и жену и бесповоротно лысею. Почитываю изредка, да и то французов. Русских же книг и газет не вижу, в последних не пишу и подавно, и русская речь редко доходит до меня. А вместе из памяти выветривается прошлое и более не навещают меня вопросы, некогда волновавшие». А далее в рукописи следует фраза, вычеркнутая Ильяздом в окончательном варианте: «Я опустился и сделался обывателем». В этом тексте, написанном весной 1929 г., он упускает только одну деталь: он уже некоторое время занимается прозой, написал роман «Восхищение», начал писать роман «Посмертные труды». Вскоре он заново перепишет рассказ о своей жизни в Турции, преобразовав его в роман «Философия».

Интересно заметить, как по мере углубления Ильязда в невидимость его проза постепенно наполняется автобиографическими элементами. Ильязд как будто кружит вокруг лиризма, вытаскивая из своих воспоминаний болезненные образы грусти и меланхолии – это вечное топливо лирической поэзии. Это с особенной силой чувствуется в «Письмах Моргану Филипсу Прайсу» и во многих страницах «Философии». «Посмертные труды» пронзает ощущение тоски и ностальгии. Даже по великолепным вершинам «Восхищения» стелется лёгкая дымка грусти. Однако из всей этой работы прозаика перед читателем появится только «Восхищение». А после «Восхищения», вышедшего в 1930 г., Ильязд на десять лет вернётся к молчанию.

Сборник «Афет», публикация которого прервёт это молчание, является первой из тех напечатанных Ильяздом с помощью великих художников роскошных книг, которые принесут ему всемирную славу в издательских, библиофильских и художественных кругах, первой из книг последнего, издательского этапа творчества Ильязда. Он же – первая из пяти поэтических книг – «Афет», «Rahel», «Бригадный», «Письмо», «Приговор безмолвный» – которые составляют сердце настоящего издания. Все они написаны ультраклассическим пятистопным ямбом, который с того времени станет излюбленным размером Ильязда. К тому же поэт избрал для «Афета» самую известную, самую распространённую в европейской поэзии твёрдую поэтическую форму – сонет. Уже в 1938 г. в небольшом объявлении о подписке на новый сборник автор предупредил, каким ударом для поклонников модернизма будет этот поворот: «А кто мог бы предположить, что в 1938 году Ильязд, вечный клоун, доказывая тем самым всё своё мастерство в русской метрике, станет самым строгим представителем грустной и классической поэзии? А всё-таки не иначе как в произведении, составленном из 72 сонетов, выражается сегодня его противоречивое творчество». И как бы для того, чтобы утешить или, наоборот, ещё больше задеть строгих модернистов, он добавил фразу: «Афет будет альбомом, украшенным четырьмя офортами Пабло Пикассо».

Ильязд прекрасно понимал, что, получив от Пикассо иллюстрации к своему сборнику, он привлечёт внимание всего Парижа и обеспечит себе успех и – главное для него, жившего тогда в полунищем состоянии – хорошую продажу книги. Сразу же после «Афета», в 1941 г., появилась следующая книга, «Rahel», составленная из двух сонетов, сочинённых в ноябре 1940 г., переписанных вручную профессиональным каллиграфом Марселем Мэ и обрамлённых двумя абстрактно-лирическими гравюрами на дереве Леопольда Сюрважа. Надо заметить, что слава Сюрважа во Франции была тогда не меньше славы Пикассо: в 1937 г. он получил огромное признание благодаря своей оформительской работе для Всемирной выставки в Париже, был награждён золотой медалью Искусств.

Но выбор Пикассо, а потом Сюрважа, объяснялся не столько коммерческой задачей, сколько более принципиальными причинами. Выбор самых известных и к тому же наиболее неоспоримых модернистов, бывших когда-то среди близких товарищей Аполлинера, зачинателя европейского авангарда, являлся гарантией того, что его сонеты, вопреки всякой видимости, невозможно счесть академическими. Таким способом Ильязд возмущал свою обычную аудиторию, а для более «наивной» публики, коллекционеров, издатель создавал другое, может быть, ещё более смутное представление. Строгая, геометрическая вёрстка и великолепные офорты Пикассо придавали «Афету» – и то же самое было потом с «Письмом» – необычный в контексте модернизма торжественный оттенок. В самом деле, было уже известно, что Пикассо иллюстрирует классиков (в 1931 г. он сделал офорты к «Метаморфозам» Овидия для издателя художественных книг Скира), и классический стиль издания уносил сонеты Ильязда, хоть они все и были датированы, вдаль от современности, как будто это были стихи великого поэта прошлых веков.

Такое отдаление от настоящего времени, как бы оно ни было непонятно обычной публике модернизма, полностью соответствовало теоретическим задачам всёчества, выдвинутым в 1913 г. Ильяздом и художником Михаилом Ле-Дантю. Всёки считали, что в искусстве понятия времени и пространства никакой существенной роли не играют, что значительны только формальные критерии, по которым можно оценивать качество любого произведения, и что художник-всёк может использовать любую форму, если она соответствует тому, что он хочет выразить. Эти положения Ле-Дантю резюмировал такой формулой: «Мы ценим в искусстве формы его, которые соответствуют неизменяемой по существу его природе, при такой точке зрения мы вправе утверждать, что всё созданное художниками до нас или далеко от нас современно и совместно, так как наше восприятие этого требует»[2]. Известно, что Ильязд считал Пикассо настоящим всёком, способным выразиться в разной манере, найти в прошлом формальные решения сегодняшних задач. Хотя Ильязд об этом и не писал, похожий всёческий характер можно найти и в живописи Сюрважа, в которой присутствует смесь абстракции и предметного изображения, древние мотивы, аллюзии на искусство прошлого.

Пятистопный ямб у поэта очень разнообразен, даже когда он встречается в известной, якобы изношенной веками форме сонета. В книге имеются примеры всевозможных образцов сонетов – не только русских, но и итальянских, французских, английских, испанских… и ещё многих, придуманных самим Ильяздом для этой книги. Он почти бесконечно играет с расположением женских и мужских рифм, которые не соответствуют классическим правилам и приобретают необычайную выразительность. Такую же фантазию он применяет и в просодическом составлении стихов. Чередуются разные типы цезурных или нецезурных стихов. Таким способом создаётся впечатление разнообразия – внутри глубоко устойчивой основной формы сонетов, но другие приёмы противостоят этой пестроте. Типографский набор, при котором разные строфы следуют друг за другом без интервала, ослабляет каноническую форму сонета, а отсутствие знаков препинания создаёт впечатление, будто в тексте нет перерыва, будто бы вся книга является ровной и прочной словесной массой. Каждый сонет, оставаясь самостоятельным стихотворением, не существует без других сонетов, и все 76 сонетов намекают друг на друга. Как всегда у Ильязда, растворение формы с помощью общего движения, противостоящего её закрытости, производит туманность, которая ассоциируется с магией, с тайной, и, в конце концов, с восточной тематикой.

«Афет» – дневник о любви, о кристаллизации любви в образ женщины-колдуньи, которая чарует поэта и беспрестанно его избегает, словно Шахерезада. Восточный мотив ясно выражают название сборника и две иллюстрации Пикассо, куфические арабески, изображающие слова «афет» и «меджусье». В конце книги Ильязд объясняет их значения: Афет – «несчастье», «красавица несчастной любви[3]», Меджусье – «волшебница». В сонете от 5 января уточнено: «Рисую Ваши прозвища ветвями / Афет в неверьи найденное мной / и Меджусье присвоенное Вами». Кстати, неизвестно, кому именно посвящён «Афет». Несомненно, натурщице и художнице Маргарет Джоан Спенсер, в которую Ильязд был влюблен в 1937–1938 гг.[4], вероятно, также его будущей жене Ибиронке Акиншемоин, которую он встретил за несколько месяцев до начала войны, и даже, пожалуй, Габриэль (Коко) Шанель, которой посвящён 77-й сонет, добавленный в её личном экземпляре[5]. Но всё равно: женщина Афет и Меджусье – вечный образ любви, страсти и несчастья, который появляется под видом любой и всё-таки единственной и ни на какую другую не похожей женщины. Каждый сонет – гимн этой женщине, её красоте, красоте всего, что её окружает, и грусть оттого, что её никогда нет, что поэт считает себя приговорённым к нелюбви. Прерывают стихотворный поток только даты, которые стоят в каждом сонете, словно их заглавия. К этим датам – числам дней или ночей, когда были написаны сонеты – относятся и все неудачные свидания, на которые не явилась любимая женщина, которой посвящены стихи. Чувствуется ритмика восточной сказки, медленно следующей по движениям созвездий на небесах. Эти 76 четырнадцатистиший похожи на 76 ночей среди тысячи и одной ночи Шахерезады. Словно в знаменитой поэме, фабула как бы ещё сотворяется, пока пишется сборник: «Покамест наверху под чердаком / суровый живописец кроет тябла / просторы медные врезает Пабло / уверенным и золотым толчком», но время идёт не по обычному пути, даты и годы перемешиваются.

По ритмическому и рифменному строению сонеты следующего крохотного сборника «Rahel» близки к сонетам «Афета». Но это не только блестящие технические упражнения – в них царит исключительный лиризм, и, пожалуй, именно потому, что сложность их построения и загадочность заглавия (кто эта Раель? является ли этот немецкий вариант еврейского имени Рахиль знаком сопротивления нацистскому варварству?) уравновешивается простотой слов, образов и рифм. Здесь строгость стихотворных приёмов соответствует обнажению опустошённой земли и полному одиночеству человека. Земли, кажется, уже нет, и уже нет и разговора с любимой женщиной, человек остался один под небосводом, его настоящая и единственная собеседница – Луна.

Вся поэзия Ильязда, начиная с «Афета», полна упоминаний о космосе, о звёздах, о кометах, о Луне… В тёмные 1930-е – 1940-е гг. космизм, ощутимый уже в его романах, где небесные светила играют огромную роль, охватывает вcё пространство поэзии Ильязда. В период уединения 1925–1940 гг. Ильязд страстно интересовался астрологией – об этом свидетельствуют записи в его дневниках. Теперь астральные тела, которые ещё в «Философии» и в «Восхищении» ассоциировались с Востоком, приобретают более обширный, универсальный характер. Они становятся настоящими спутниками человека, скитающегося по страдающей земле. Они – тайные надписи на чёрной бумаге неба, признаки последних человеческих надежд. Бездонное пустое небо, возбуждающее воображение и влекущее головокружение, даёт своими тайными посланиями надежду на другие, лучшие миры и указывает человеку, насколько печально его положение. Ночное небо, с которого на нас глядят созвездия, – чёрное зеркало, в которое смотрится наш бедный мир, стараясь очиститься от человеческих преступлений. Эмигрант смотрит на звёзды и думает о своём брате, оставшемся на родине, одновременно с ним глядящем на небо, а пленник направляет свой взор на узкий квадрат неба, ему едва видимый из глубины тюремной камеры, и видит в это отверстие громадный небосвод, под которым тонут лагеря, где гибнут ему подобные. В небесах Ильязд улавливает ярость времени. Небесные тела у него остаются теми знаками судьбы, какими они и были с того времени, когда человек с порога своей пещеры с тревогой наблюдал, как падает звезда.

А военные ночи освещены боями звёзд против бомб. Если в «Афете» военная тематика оставалась довольно скромной, чуть заметной в отдельных стихах, в «Rahel» она стала центральной. А сразу после сонетов для «Rahel» Ильязд взялся за сочинение «Бригадного» – длинной поэмы, посвящённой испанской войне. Книга открывается именно тем, чем закрылась «Rahel» – одинокий поэт ожидает смерти, война заливает землю кровью, на небе сияют светила. В «Rahel» поэт был один на земле, в мире ему противном. Герой «Бригадного» заключён в лагерь, а лагеря покрывают весь мир, на земле никакого будущего больше нет. Целая сеть соответствий объединяет длинную поэму «Бригадный» с двумя сонетами маленького, хрупкого сборника. Само имя Раель опять появляется в девятом стихотворении «Бригадного». Оказывается, что Раель – это уже не только женщина, но и небесное тело, и, может быть, Луна. И, может быть, сама поэзия. Поэзия и звёзды имеют много общего, так сказать, живут заодно. Их излучение идёт к нашему восприятию долгим путём. И ещё: звёзды производят обманчивое представление о случайности. Жителю земного шара астральные тела кажутся разбросанными по небесам без порядка, наобум. Но небо организованно, упорядоченно, в нём нет никакой случайности, и то, что мы называем случаем, имеет строгие правила.

То же самое и с поэзией, которая не может существовать без правил. По крайней мере, уже со времён тифлисского «41°», когда Игорь Терентьев теоретизировал на тему случайности «стрельбы наобум», мы знаем, что случай подчинён законам. Всё творчество Ильязда утверждает необходимость канонов, которые для всёчества были принципиальными. Впрочем, в «Бригадном» ещё больше, чем в любом другом сборнике, чувствуется значение сильной формальной структурности. От этой огромной поэмы, составление которой длилось более пяти лет и которая должна была содержать тысячу строк, размещённых по сто десятистиший, составляющих десять «сотен», остались только первые шесть сотен, начало седьмой и последняя. Неизвестно, были ли вообще написаны эти отсутствующие стихи; Ильязд свою поэму не издавал, и мы знаем её только по рукописям. Но значительные размеры проекта Ильязда свидетельствуют о его особой важности для поэта. Известно, что поэт страстно любил Испанию, считал испанцев братьями грузинам по характеру и во время Испанской войны чуть не вступил в интернациональные бригады (ему не разрешили по той причине, что на его попечении остались малолетние дети, а жена бросила семью). Вероятно, Ильязд, который был сильно разочарован этим отказом и чувствовал себя в чём-то виноватым, намеревался подарить испанцам поэтический шедевр, как сделал его друг Пикассо, написав свою «Гернику».

Числа 10, 100 и 1000 имеют здесь внутреннее значение. Десять сотен – это целая бригада. В «Бригадном» Ильязд отказался от сонета, придумав новые, специальные строфы. Это десятистишия, рифмы которых чередуются по схеме АББАББАВА, где девятая строка рифмуется с первой строкой следующего десятистишия. Таких десятистиший, как уже говорилось, должно было быть сто. Благодаря этому приёму каждое стихотворение не существует само по себе, стихи походят на огромный поток, как бы бесконечной лавиной накрывающий землю. К тому же последняя, тысячная строка поэмы совпадает с первой («За проволокой современный ад»), что усиливает это впечатление. Всё это придаёт поэме эпический характер. В ней, как и в картине Пикассо, речь идёт не о военных подвигах и громадных битвах, а о беде и грусти, об ужасе и смерти. «Бригадный», написанный во время Второй мировой войны в Париже, когда выражать свою симпатию к испанским республиканцам было очень опасно – яркое свидетельство страсти Ильязда к Испании. Но сила этого неоконченного шедевра превосходит границы исторического момента, к которому он относится. Герой поэмы – простой человек, бригадный, сражающийся за свободу, который попал в плен и, думая о жизни, о любви, о сражениях, о красоте и ужасе мира, становится поэтом. Он являет собой образ драматической судьбы всего человечества, всех человеческих единиц, пойманных в общественные ловушки, устроенные повсюду на земном шаре. Посвящение: «Тех памяти кто не вышли из лагерей», добавленное Ильяздом в 1954 г., когда он задумал издать «Бригадного», придаёт поэме значение, выходящее за границы Испании. Но сами по себе испанская гражданская война, советское двуличие по отношению к ней и контрреволюция франкистов остаются универсальным уроком.

Все сборники объединяет большая тематическая целостность. В них везде лирическое Я появляется в образе одинокого человека, который живёт неизбежно в разрыве с окружающим миром. Ведь Икар – это не любой из нас, а прежде всего поэт, так как поэт – это именно тот, кому назначено возвыситься над землёй, будь он лётчик, разбойник, мятежник или любовник.

Этот довольно обычный романтический образ возобновлён современными обстоятельствами, на которые намекает автор. Так же как и в «Бригадном», в лирической поэме «Письмо», написанной сразу после войны, в 1946 г., и изданной в 1948 г. снова с офортами Пикассо, лирическим субъектом является поэт-пленник, не взлетевший из лабиринта Икар. «Письмо» – длинное стихотворение в 72 четверостишия, это как будто послание, отправленное узником из тюрьмы своей даме. Здесь поэтическое сочинение приобретает более свободный, не такой формально-строгий характер, как это бывает в переписке. Но меланхолия, свойственная всем сборникам Ильязда, начиная с «Афета», находит здесь свою вершину, может быть, именно потому, что провозглашённый сюжет произведения – письмо заключённого – оказывается второстепенным, или, точнее говоря, выступает метафорой его настоящей темы, которой, как и в «Афете», является несостоявшаяся любовь.

Один из первых комментаторов парижского творчества Ильязда, специалист по библиофилии Франсуа Шапон прекрасно понял смысл «Письма» и так его резюмировал: «Эта книга – нечто большее, чем письмо приговорённого поэта, она на самом деле послание, оставленное Ильяздом от одной прерванной любовной истории и перенесённое в план вечности»[6]. «Письмо» посвящено княгине Ольге Джорджадзе, с которой Ильязд познакомился в 1946 г. и совершал долгие пешие странствия по Южной Франции. Ольга была замужем, жила в основном в Бельгии, и их любви не суждено было развиться. Но «Письмо» – это также длинный монолог поэта с самим собой. В нём объединяются две любимые темы Ильязда – тема ожидания, сопровождающая его поэзию с «Афета», и тема равенства жизни и смерти, появившаяся в «Бригадном». Конец «Письма» («При жизни ждал могу бессмертный ждать…») звучит своеобразным откликом на конец «Бригадного» («Бессмертие и смерть одно и то же»).

Прототипом образа заключённого поэта, скорее, служат не пушкинский и лермонтовский «Узники», а Поль Верлен. Под его влиянием, кстати, многие поэты ХХ в., новаторы, при обычных обстоятельствах неодобрительно смотрящие на традиционную рифмованную поэзию, для того, чтобы в мрачные времена войн выразить печаль, обратились к классическим формам, в особенности к сонетам. Во Франции такие поэты, как Робер Деснос («Завтра», 1942) или Жан Касу («33 сонета, написанных в тюрьме», 1944), показали, каким верным спутником может стать сонет, когда поэт лишён свободы. Недаром Ильязд даёт последнему из своих русских сборников название «Приговор безмолвный» (1961): французский перевод этого заглавия “Sentence sans paroles” – явный намёк на звучащее почти так же название сборника Верлена, вышедшего, когда бывший любовник Артюра Рембо сидел в тюрьме – “Romances sans paroles” («Романсы без слов»).

В «Приговоре безмолвном», как и в «Письме», поэт-пленник повторяет пример Верлена, написавшего из тюрьмы своей супруге Матильде. Но ещё хуже судьбы Верлена становится судьба лирического героя у Ильязда. Поэт-пленник у него непременно приговорён к смерти. Он далёкий потомок Эзопа и Франсуа Вийона, родственник всех поэтов-пленников, замученных в ХХ в., в первом ряду которых для Ильязда находится испанский поэт Федерико Гарсиа Лорка, убитый франкистами во время войны, в память которой был сочинён «Бригадный». В «Приговоре безмолвном», однако, понятие тюрьмы носит двойное значение. Это не только настоящая тюрьма, куда заключён пленник, но и тюрьма самой поэзии, тюрьма, которой может стать поэзия и даже типографская работа: «Игру словес печатая станок / который лист стряхнуть не поленится». Поэт, занятый решением вопросов, заданных поэтическим искусством – словно заключённый в ожидании смерти. Необычная и крайне сложная форма, в которой написана книга, сама по себе образует замкнутость круга, в котором как бы кружится лирический субъект.

Ильязд всегда очень любил круглые и, более всего, спиралеобразные формы, дающие представление о вечности, о времени как просторе, по которому можно кружиться, и, вернувшись назад, всё-таки подняться выше. Они в романах «Парижачьи» или «Восхищение» находятся повсюду – в мотивах, которыми украшено повествование, и в самой структуре романов, хотя они и построены по-разному: в «Парижачьих» горизонтальность Дедалова лабиринта, в «Восхищении» вертикальность Икарова взлёта. А начиная с «Афета» в поэзии появляются одновременно и свободный взлёт, и пленительный лабиринт.

В «Афете», несмотря на временныˊе искривления, дисторсии, замкнутость сонета оставалась защищённой. Особенные строфы «Бригадного» были первой попыткой покончить с прерывистостью, присущей сборникам сонетов. Совпадение первой и последней строк поэмы производит иллюзию бесконечности, или, точнее, вечного возвращения истории. В сборнике «Приговор безмолвный» кругообразность, став творческим началом, возвращается к сонету. Для своей книги Ильязд возобновляет сложную, старую, но весьма необычную форму – венок сонетов[7]. Архив Ильязда свидетельствует о его интересе к этой форме, образцы которой он собирал в конце 1950-х гг. С особым интересом он относился к венку сонетов, сочинённому в 1834 г. словенским поэтом Франце Прешерном. Венок Прешерна Ильязд даже стал переводить на русский язык, но не закончил. В его архиве также находится сонет («Одолжит стол случайная пивная…»), где развиты все излюбленные мотивы Ильязда, включая аллюзию на испанскую войну, и который, несомненно, является магистралом другого венка сонетов, написанным, как обычно делается, до сочинения остальных стихотворений (в данном случае, вероятно, не сочинённых). Сюжетом поэмы Прешерна служила его неразделённая любовь к молодой девушке, имя которой появляется в самом конце, в акростихе магистрала. Такого нет у Ильязда. Зато в «Приговоре безмолвном» сосредоточены все мотивы его поэтического мира. Более того, язык в нём становится прочнее, плотнее, образы усложняются и, как ни парадоксально для произведения, находящегося весьма далеко от так называемой автоматической поэзии, стоят ближе к сюрреализму.

Через десять лет после «Приговора безмолвного» Ильязд напечатал ещё один, последний сборник своих стихов – “Boustrophédon au miroir” («Бустрофедон в зеркале»). Эти стихи были написаны по-французски. Это очень простые, но блестящие небольшие портреты людей, которые в разные времена его жизни имели для него значение (его брат Кирилл, Нико Пиросманашвили, его последняя жена Елена…), действия которых ему казались образцовыми (дезертир Майо) или просто имя и фамилия которых ему понравились по фонетическим причинам (спортсменка Аннеросли Зрид). Эти стихи – одни простые, безглагольные, как записки, разбросанные в дневнике, фразы – сопровождает написанная под каждой строкой их палиндромная версия, при которой дробление словесного ряда происходит иначе, чем во французской, понятной версии текста. Таким образом рождаются новые, заумные слова. Поэт смотрит с последнего края жизни как будто в зеркало, отражающее протекшее время. Заумный контрапункт к его элегическим стихам навечно закрывает жизненный круг.

Величие внеземных пространств, энигматичность астральных тел, бедность человеческого удела, несчастье от любви, война и смерть – все темы Ильяздовой поэзии затрагивают самое универсальное. Как же далёк такой Ильязд от звания «вечного клоуна», которое он сам к себе применял! Далёк он и от образа крайнего футуриста, присвоенного ему критиками. Стихи, написанные им в третьей части его деятельности, после романов и до получения какой-то известности с изданиями, и, пожалуй, в самой меланхолической и самой невидимой части его жизни, своим высоким лиризмом вскрывают наиболее глубокие слои его личности.

Ильязд прекрасно знал, что французские покупатели его поэтических книг не покупали их для текстов, их не читали, не могли понять и вообще редко интересовались текстами, а только иллюстрациями, да и тем, что цена таких книг наверняка поднимется и купленное они смогут когда-нибудь продать дороже. Таким способом он предохранял себя и свои стихи от тупых взглядов. «Лучшая судьба поэта – быть забытым». Эту свою фразу о его любимом поэте XVI–XVII вв. Адриане де Монлюке, которого он тоже издавал с участием Пикассо, конечно, он относил и к самому себе. И всё же он дал своим стихам возможность когда-нибудь выйти из небытия, как сам вывел из забвения де Монлюка.

Время прошло. Как ни парадоксально, именно эти стихи мы дарим сегодня публике – как без лишней тревоги, так и без особой надежды. Потому что, в самом деле, кто теперь читает стихи? Пусть поэт Ильязд наконец-то найдёт свою настоящую публику.

Режис Гейро

Афет

«Вступает солнце в сочетанье девы…»

24 августа 1938

Вступает солнце в сочетанье девы

горнилу достается свежий колос

восходит ночью золотистый волос

очей прохладных звездные засевы

Повсюду слышится бездонный голос

на крайнем севере дрожат распевы

умчались Вы разбойные повевы

но млечные следы отметил полоз

Слоняюсь пагубный окрест кофеен

не пьянствую к себе совсем не тянет

удочерю ничтожных мыслей стаю

Венец светил для мщения затеян

безжалостный лучить не перестанет

остановлюсь и в небе Вас считаю

«Вам посвящается любовь моя…»

23 октября 1939

Вам посвящается любовь моя

и Вам не только выделка сонета

ветрище дует на исходе лета

в лесах родных и ломит это я

О валуны калечится струя

с верховий отгул белого клеврета

медвежья воркотня яруют где то

и дятла ямб молчанье соловья

Подпасок нянчится с веретеном

седобородые засели в клети

горланя утешаются вином

На жребием забытом берегу

неуловимые играют дети

перекликаясь тонут на бегу

«Переработан день забита свая…»

8 января 1940

Переработан день забита свая

снесенный мост восстановят года

земного адреса не узнавая

витает почта рыщут поезда

По вечерам надежда кочевая

горе доискивается следа

в безвестный замок Ваш не уставая

стучится сердце просится руда

Умру останется заплечный кто то

подслушивать печатных листьев шорох

впотьмах скользить по уличной мыте

Не успокоится моя забота

просторная печаль о наших норах

посмертная о Вашей красоте

«Что Вы моя но ненаглядной нет…»

18 февраля

Что Вы моя но ненаглядной нет

не умолкают чувства узколобы

мое несчастье берегут сугробы

распространяет ламп синильный свет

Снегурочкой последний мой сонет

плашмя поверх оплошности и злобы

но лейся кровь бесцельно из утробы

голодный зверь рычи богам в ответ

Пускай стоит державная зима

поправ пруды подошвой ледяной

и тщетное пристрастие креня

огульная бушует смерть сама

Смирение безвластно надо мной

усопшего не укротит меня

«В руке влажнеют лишние ключи…»

2 января 1938

В руке влажнеют лишние ключи

стою и медлю ощутив потерю

что Вы ушли сияние в ночи

я ведаю и все еще не верю

Насторожился сердце не стучи

надеждами малейший отзвук мерю

забыв что про себя свистят лучи

идут неслышно звезды на вечерю

Терзает силясь ежечасный клюв

переношу и двери не толкнув

поддерживаю слабые цветы

Участок стерегу жилищ дремотных

где отпечаток Вашей красоты

покоится на скомканных полотнах

«На буднях спозаранку без изъятья…»

4 января

На буднях спозаранку без изъятья

развертывайся долгогривый снег

по пригородам вейся печенег

ведь мы с тобой кочевники и братья

Скрывая заповеди и заклятья

толпу оплакиваний и опек

на прозябанье делаешь набег

и подвенечное наносишь платье

Но заготовив праздничное дело

не выходи из моего удела

не удаляйся подымая вьюги

В единственном числе обед отплаван

инакие потребую услуги

девичий наскоро готовый саван

«Быть может засветло придут волхвы…»

5 января

Быть может засветло придут волхвы

под колпаком из кружева кудлаты

полна котомка заработной платы

и отмыкающей перо травы

Страницы трепетные без лихвы

по мановенью сверстаны из ваты

но проводник лучистый виноваты

не кажетесь за поветерьем Вы

Мой день оканчивается пустыней

где проживают лебединый иней

и письмена туречины глумной

Рисую Ваши прозвища ветвями

Афет в неверьи найденное мной

и Меджусье присвоенное Вами

«Находите в нетопленной квартире…»

6 января

Находите в нетопленной квартире

неизгладимую свою среду

Потерянный в высоком горном мире

я ночью никогда не перейду

Ваш вечный снег на адовом порфире

и разговор чреватый на беду

опасностями ледниковой шири

и Ваши губы синий венчик льду

Отрезанные пережитым села

зовут напрасно из родного дола

от счастья человеческого пьяны

примеривают огневой наряд

Выволакает нищета туманы

и убаюкивают и казнят

«Высокопарны и нужды железной…»

10 января

Высокопарны и нужды железной

запомнились иных влечет молва

другие вянут в тишине уездной

я днем и ночью собирал слова

Богини след и попросту любезной

окаменели плавные сперва

публичны и любови безвозмездной

и за стеклом бледны горюй вдова

Но Вами изумлен того что надо

не подыщу среди избытков склада

здесь не годятся общие места

Инвентари уборов перечту

удостоверюсь даже красота

развенчивает Вашу красоту

«Вы плачете запорошив ресницы…»

11 января

Вы плачете запорошив ресницы

вовек не плакать положа зарок

и под снегами на полу темницы

не отогрею белоснежных ног

Над Вашим сердцем клекотала птица

упрашивал меня сердечный рог

сквозь ледовую сечу проломиться

и я пытаясь в сече изнемог

И вынесена казнь судебной мерой

но замерзая казнь перенесем

Вы вся в огне серебряной Венерой

я весь в огне ответственный во всем

Пытаемый не прорекусь случайно

и жизни Вашей не откупит тайна

«Призванья без особого стихи…»

12 января

Призванья без особого стихи

в покрое старосветского сонета

таков закат игорного поэта

литературные мои грехи

Спохватится когда строка отпета

надеясь на любовные мехи

самоуверенности ни крохи

зазимовали ночи без просвета

И не затягивается игра

проигрываю росчерком пера

но о заветной ставке не скорблю

Не сокрушайтесь о моем позоре

в бубновой даме северные зори

неостываемому королю

«Отсутствуйте позавчерашней встречи…»

15 января

Отсутствуйте позавчерашней встречи

не утихает черная волна

по вечеру бегут бунтуя речи

Еще под сетью соли и вина

виднеются утопленницы плечи

и сожалением населена

за море отодвинулась далече

осенних встреч начальная страна

Забвенье разорви порочный круг

нещадно вытопчи гнездо гадюк

с меня живого сдерни шкуру зверью

над посинением кудрявых круч

Но слышу песнь русалочью за дверью

и в скважину проскальзывает ключ

«Я примирился Вы меня забыли…»

20 января

Я примирился Вы меня забыли

не жаловался глядя за стекло

и вечером нашел на млечной пыли

над кровлями где ветром намело

В моем углу не покидая жили

и сколько лет счастливых протекло

пока светлеясь из блаженной были

мы не ушли вдвоем земле назло

Но Вы вернулись невзначай с визитом

щебеча у огня довольны бытом

и оборвав неначатый рассказ

запропастились в городские тали

Вполголоса досказываю Вас

звездой падучей истинно отпали

«Январская оберегает ночь…»

23 января

Январская оберегает ночь

великодушная неистощима

предметы обликовые невмочь

невиданные проплывают мимо

Звезда подымется уходит прочь

законами молчанья тяготима

и сердце Ваше северская дочь

стучится в ямбе любит и любимо

Но почему в ледок заключена

обдумывает оттепель волна

спокойствием наделены привала

мечтают облака о ветре ферте

Стремнина дожидается обвала

рассвета ждет приговоренный к смерти

«Краснеющая палача рубаха…»

28 января

Краснеющая палача рубаха

непримиримость знаменует рока

воздета преждевременная плаха

торопит смерть без отдыха и срока

Неумолимая руби с размаху

прикройся неудачливое око

я рыцарем провоевал без страха

и рыцарем погибну без упрека

Оправдываю Вашу прямоту

увековечиваю красоту

Предлоги искушенья многоглавы

единственной любовью были Вы

любить возможет сердце без отравы

освобожденное от головы

«Заканчивая месяц запятая…»

31 января

Заканчивая месяц запятая

разлучены на времена и годы

вернула Вам предвешнее природы

меня листом осенним заметая

Оледененье тянется не тая

низовые пересыхают воды

под снегом нечувствительные всходы

тревожит рощи вяхирь улетая

В отсутствии не говорите злом

не ужилось горение со льдом

привязанности мимолетной нет

Подснежник выбился короной жидкой

и после нас останется сонет

короткой и естественной попыткой

«Пушные облака буди февраль…»

1 февраля

Пушные облака буди февраль

по мостовой прохаживая тени

нытье и вспышки отгоняя вдаль

докучливые в непрерывной мене

На десять дней десятилетья враль

наперелом злопамятству и лени

правдивую переметая шаль

меня поставив в угол на колени

Увязанная в одинокой раме

единая единственная Вами

любвеобильный вездесущий житель

настойчиво вселенная полна

Несказанные Ваши имена

оповещает громкоговоритель

«Бесплотная одна одна груба…»

2 февраля

Бесплотная одна одна груба

две жизни неразлучные в одной

свиданий потаенная судьба

голодных ямбов очевидный строй

Бледнеет свод строптивая мольба

возносится дополнить млечный рой

а рукокрылое письмо в гроба

завистливой ложится чередой

Опаздываете и от нужды

усаживаюсь нервный за труды

воспитывать непрошенную кровь

у дармового содрогаюсь дыма

Мне дочерью приходится любовь

искусство падчерицей нелюбима

«Играя на трубе из серебра…»

4 февраля

Играя на трубе из серебра

подходит близорукость со двора

неторопливые ее предтечи

на черепицах догорают свечи

По сумеречным вымыслам ковра

снует простясь босая детвора

и удаленным каблукам переча

не отпускаю подвенчальный веча

Еще не убедился Вы ушли

не вижу зеркала взамен портрета

и что замкнули наши корабли

в четырнадцать часов окружность света

В руках стараюсь мученик науки

согреть несуществующие руки

«Меня удерживает синий взгляд…»

4 февраля

Меня удерживает синий взгляд

с тревогой всматриваюсь подбираю

о чем зрачки прозрачно говорят

напрасно птичьему поверил граю

Не эта земь обыкновенный лад

тщедушны покушенья проиграю

не обретается лубочный ад

не поместиться сахарному раю

Во взоре Вашем стелется печаль

где чужестранная любовь ни чаль

он беспредметных полон сожалений

Ему людское не понятно бремя

от путевых свободен измерений

и за пространством видит только время

«Вы встрепенулись и прощая пели…»

6 февраля

Вы встрепенулись и прощая пели

завеялся по низменностям смех

покуда франт среди могил и вех

неизлечимый жался на панели

Шагайте прочь вольготная без цели

угомонись надежда на успех

выкуривай заря из под застрех

февральская без разных неужели

Но отрешенный из за Вас от прозы

душой и телом в стужу налегке

бумажные в муаровой строке

на Вашу кличку возлагаю розы

Любовь прикрашивайся первой встречной

завещанной и мало мальски вечной

«Два месяца тысячегодных двое…»

7 февраля

Два месяца тысячегодных двое

мы не ведем тысячелетьям счета

зимой волчица изнывает воя

к летовьям солнце ищет поворота

Последний клок отряхивает хвоя

недалеко до нового прилета

ведь нас до нас связало роковое

а после нас на небе позолота

Под ветром облака всплывают рдеют

и одухотворенные редеют

Неверующего и боговерца

путеводитель одинакий тянет

работу останавливает сердце

но никогда любовь не перестанет

«Дуэль самоубийство и расстрел…»

12 февраля

Дуэль самоубийство и расстрел

обыкновенную судьбу поэта

в единый обещаете удел

сплести троих над изгородью лета

Взамен колчана устарелых стрел

возьмете в исполнение обета

трагическое сердце на прицел

из летаргического пистолета

Непостоянна вечная весна

земная жизнь повторная волна

причудливых существований между

И никого на свете не виня

у Ваших ног переснащу надежду

Вы мертвого полюбите меня

«На вышине с налетом белобровым…»

13 февраля

На вышине с налетом белобровым

якшайся вихорь на стезях порока

буди мещанский околоток ревом

бряцай железом листовым без прока

И в общежитьи нашем нездоровом

о странностях любовного оброка

догадывайся суетясь под кровом

свидетель погребальному барокко

Нежданными созвездиями брызни

покойников не приневолишь к жизни

Колышатся в потемках колымаги

на смену веялице весень лето

но памятны на простыне бумаги

удушливо обнявшись два скелета

«Четвертый день не расстаемся с башней…»

14 февраля

Четвертый день не расстаемся с башней

изменническим хлопьям вопреки

куреньям крадущимся от реки

порывнякам друг друга бесшабашней

Не стынет клуб усобицы вчерашней

не закрывается звезда руки

из за разлога смотрят бирюки

один другого бешеней и зряшней

Так волшебство дремучего кремля

отстаивает скрытная земля

Любви довольствуемся берегами

любовью время и пространство мерим

сородичи цветам и ловчим зверям

прикидываться порешив богами

«Вы изменив меняетесь с меня…»

19 февраля

Вы изменив меняетесь с меня

снимаете теснимого немая

повязку окровавленную дня

одежды сумеречные снимая

Я слабости вечерние гоня

и перепуг полночный понимая

вступаю в обиталище огня

сожженье звездное перенимая

От исторического счастья вскоре

останется обугленное горе

Отныне мироздание не делим

любовь не выручила пеликанья

пора рассеивайте по метелям

испепеленные воспоминанья

«Сопровождаю к Пабло в мастерскую…»

24 февраля

Сопровождаю к Пабло в мастерскую

по лабиринтам улицы и слова

опережаем толчею денскую

восходим над успением былого

Художника доверчиво взыскую

но почему не двигает засова

не отворяет и тщету людскую

приветствует тупая ярость псова

Я оплетенный Вашей правдой прочной

по лестнице четырнадцатистрочной

возрос действительностью опыляем

Из за пустой кости готова грызться

поэзия передается лаем

почто не мне уменье живописца

«На птичьих свадьбах сызнова шалея…»

27 февраля

На птичьих свадьбах сызнова шалея

кувыркается ветреник холуй

насторожилась рыба плавай клюй

мы покидаем урну водолея

На очеса ложится поцелуй

в деревьях первое движенье клея

ягнятся овцы за деревней блея

не ошибись мужик жену балуй

Повадка умницы и бедокуры

недомогалось думам ни про что

Вы в домотканом подошли пальто

забросив дома пасмурные шкуры

Еще сонет машинка отстучала

но нет ключа в любови ни начала

«На одеялах вывожу й…»

6 марта

На одеялах вывожу й

условный знак луны и серебра

распутаться поможет с лихорадкой

отговорит от моего добра

По утвари гуляют вечера

походкой маятника валкой шаткой

не выпускает прошлое пера

не разойдется с вензельной печаткой

Повременам на несколько биений

незримый кто то спугивая тени

переступает с местностью знаком

за одиночества двойные шторы

И комнату осветят целиком

земного спутника и Ваши взоры

«В который раз мерещится седьмое…»

7 марта

В который раз мерещится седьмое

жильцом заглохшего календаря

отыскиваю в зарослях немое

припоминаю щерясь и хандря

Находки вместо бедствие ночное

предсказывает второпях заря

оседлый на золе и перегное

я полюбил возлюбленую зря

За омутом женоподобный зодчий

иные ложите дымы и ночи

Туманности ютятся в млечной пудре

над волопасом золотые кудри

возничему полярная звезда

отъемлют Вас провалы навсегда

«Несете загородную весну…»

13 марта

Несете загородную весну

поездку первую цветений почки

водоворот без зимней оболочки

тепла надпочвенную пелену

По мрамору коричневые кочки

веснушки или сырость не смекну

напоминаете не то луну

не то луны разрозненные строчки

Я лихорадочный и беспризорный

покоюсь под поверхностью озерной

не поправляюсь может быть усну

Пришедшая мои закройте крылья

в зеленую смотритесь глубину

прощаю Вас без всякого усилья

«Над окнами зодиакальный свет…»

15 марта

Над окнами зодиакальный свет

вхожу к себе пылают жирандоли

а вдалеке сквозистый силуэт

на стеклах преломляется без боли

Подумаю неоднократный бред

обычливая призрачность юдоли

что никого за анфиладой нет

кто там кричу в болезненном расколе

Поэт смешной до унижений падкий

пора сорвать словесности перчатки

недосягаемое счастье тут

не за погрешностями и горами

Не упускай существенных минут

бери пожары голыми руками

«Часы полуденные утечете…»

18 марта

Часы полуденные утечете

исчерпан дня миролюбивый повод

дорогу уступаете охоте

соединяет телефонный провод

Искусственный жужжит и злится овод

потом звонок в хронической дремоте

и наконец один и тот же довод

что Вы отсутствуете Вы в отлете

На высоте покуда голубой

высматривая ежедневный бой

изголодавшийся ширяет кречет

Купаву лебедь кто убережет

влюбленные составим смертный чет

но близок вечер отвечая нечет

«Выхаживают ночь в тепле и холе…»

19 марта

Выхаживают ночь в тепле и холе

весны читается aз буки веди

карминовый камин кормить доколе

березой будем говоря о вреде

Переиначено по хищной воле

развитие классических комедий

я начал Вас из мрамора и соли

доделаю из накаленной меди

Мы вместе продолжительные годы

могли прожить на чистые доходы

с любой из наших прошлогодних встреч

Пренебрегли напевами и гаем

любови состоянье прожигаем

летательное сердце бросим в печь

«За равноденствием конец зимы…»

20 марта

За равноденствием конец зимы

выходит ящерица из тюрьмы

и облака нарочно побелев

касаются расцвеченных дерев

Но отстаем от солнцевой кормы

нагроможденные борой холмы

вынашиваем беспричинный гнев

рагозимся и хнычем нараспев

К недужному состав стихийный чуток

волнуется на протяженьи суток

одушевлен влиянием чужим

Но такова любовная порода

тяжелый бурями неразложим

союз легчайшего и кислорода

«Что делать грудь ногтями разодрать…»

24 марта

Что делать грудь ногтями разодрать

о переплет оконный изломиться

не сброшу вечных подозрений кладь

не улетучится грудная птица

Событие не хочет переждать

не торопеет часовая спица

упрашиваю неудачный тать

убийственную долю заступиться

Когда уразумею под конец

что безответно не крадут сердец

что мы не согласимся с Вами в том

у галстуха не выклянчив подмоги

Наброшен и лазоревым путем

потянутся кладбищенские дроги

«Опять ночуют мокрые дожди…»

25 марта

Опять ночуют мокрые дожди

над миром властвует оцепененье

ветров и ливня хоровое пенье

выслушивай и никого не жди

Размыто в корне волглое растенье

пригнуто смертью смерчи впереди

ржавеет быстро механизм груди

за голову перешагнет мышленье

Осадки выпущены без порук

минуты кружатся манят подруг

в постели проворочайся без сна

осатанел от звона и воды

Любовь за расстояньем не видна

прохожей сглаживаются следы

«Мне остается несколько страниц…»

27 марта

Мне остается несколько страниц

но неизбежную развязку слышу

садится стая перелетных птиц

колотится нетерпеливо в крышу

Пред Вами падаю с надеждой ниц

бессмертный мрамор заключенный в нишу

но слышу топот вышних кобылиц

пшеницу звездную уже колышу

Сегодня в небе множество пробоин

и отходя по новому раздвоен

от смерти возношусь на высоту

От жизни ежась навсегда под землю

неповторяемую красоту

надгробным изваянием приемлю

«Не поперечьте дайте плакать мне…»

29 марта

Не поперечьте дайте плакать мне

необходима горькая утеха

заветная устранена помеха

печать сургучная на полотне

Я проживал на розовой луне

но на луне не наблюдают эха

на ветры ополчался без доспеха

в проигранной наверняка войне

Сонеты вывеялись ожиданий

запамятован звательный падеж

и караван ежеминутной дани

случайностью расторгнутых промеж

Над Вами слезы удаленный длю

я Вас любил и ныне не люблю

«Предутренняя лезет трынтрава…»

30 марта

Предутренняя лезет трынтрава

стенных часов остановились гири

повествования о дезертире

доведена последняя глава

В бегах что ни дорога то крива

тайга предполагаемого шире

не перешел безрадостной сибири

не переплыл наречий рукава

Рассчитывал наткнуться на свободу

уйти туда где мыслимо добро

в края без государства и порядка

Слышна команда солнечному взводу

и угодит под левое ребро

любови выигрышная свинчатка

«Меняй апрель названья и цвета…»

1 апреля

Меняй апрель названья и цвета

меняет ночь жилищные цветы

любовь заоблаченна и чиста

зачернены страницы и чисты

Кружи поочередно высота

светильники различной высоты

полярна вкопанная красота

не отойдут от Вашей красоты

И зарево ревнивое в цвету

над Вами вспыхиваю и цвету

Кустарником бессмысленным пробуду

нестроевым кустарником исчезну

любовную не отженив причуду

любовную не обесцветив бездну

«Что из того что сердце увильну…»

2 апреля

Что из того что сердце увильну

досказывает будучи в плену

и вечеров обходится приплод

без серебрения и позолот

Любовь недаром стерегла волну

снимает временную пелену

повысит нас и в бронзе отольет

мы параллельных линий перелет

Невидимы начала нет конца

алхимии земель и синевы

трудам придуманного мудреца

Не пропадет мелодия ручья

свободный воздух не уйдете Вы

не опустеет комната ничья

«Открыты западные ворота…»

3 апреля

Открыты западные ворота

но с ними согласиться не желая

преобразованная в попугая

не покидает голова шеста

Окрестности сереют неспроста

но держится еще фасад пылая

где тяготилась беглая благая

из света сотканная нагота

За сходницей обшарканной и узкой

под наговоры заводных сорок

Вы распростились с домовой кутузкой

Комета странница мое свеченье

отбыли за любовь недельный срок

но не пожизненное заключенье

«Читаю сборник в надписях и воске…»

4 апреля

Читаю сборник в надписях и воске

поэтами шестнадцатого века

Испании латыни вплоть до грека

составленный во славу Вашей тезки

Иду в музей где в масляной прическе

не натомив подкрашенного века

любуется княжна холстами Грека

законченная в пурпуре и лоске

Под мишурой присущей напоказ

и в лепетах уволенной цевницы

находится пророческий о Вас

Но смысла на глагол не перевесть

просторечиво и любой страницы

портретный ребус будет был и есть

«Немногий табор радужен и квол…»

9 апреля

Немногий табор радужен и квол

свечной вокруг постройки коровая

их весело зажгли но задувая

вменяете что новую привел

Поверьте мне ненужный произвол

корзина не потухла огневая

привольно пропасти одолевая

над городом ее набор зацвел

Ведь недосуг любовной Вашей требе

на чувственной земле в беспутном небе

до счетоводных солнца и луны

Неугасима ясная ватага

безотносительному суждены

Вы женщина единственное благо

«Ищу напрасно Вашего лица…»

11 апреля

Ищу напрасно Вашего лица

речное смалчивается начало

гнетет затишье некогда легчало

насилу встретились и ждем конца

Обоев выцветают деревца

и в кои веки произносит вяло

про часовые четверти ковало

проворного недавно кузнеца

От делать нечего в палате людной

следим скрежеща за картиной нудной

ученым происшествие не вновь

набившие оскомину рассказы

За тридевять земель ушла любовь

и умирает страшно от проказы

«За одеялами лежит тоска…»

16 апреля

За одеялами лежит тоска

у очага хозяйничает скука

и всетаки возьмет стило рука

себя не чует лапой барсука

И осмотрительна но близорука

рокочет стихотворная наука

покамест мы взираем свысока

бесхитростно без дыма и без звука

Красуется распределенье слов

но путникам вотще прием и кров

Неприручимы искренние нужды

не посещают письменную клеть

вечернему и утреннему чужды

невольные ни жить ни замереть

«Уходят бессердечные года…»

23 апреля

Уходят бессердечные года

не возлагают бережную руку

не расстаются с нами холода

Не нам внезапно разрывая скуку

откроется лазурная вода

признательности обнаружит луку

разбужена взаимная вражда

обречены на черствую разлуку

Пусть солнце опоясывает землю

ночному устроению не внемлю

пребуду на житейском перегоне

соседний с Вами всетаки чужим

Ужели Вы не слышите погони

не отставайте мы любви бежим

«Над площадью жилою брезглый день…»

? апреля

Над площадью жилою брезглый день

не вспоминается в обрывках дата

покойных белошвейная одень

мы были обезглавлены когда то

Зардейся и оконницу червлень

гуляй по небу ветреная вата

мы не дотянемся до деревень

где нашему живется синевато

Не сдвинется прозорная дрема

взойдет каменотесная чалма

Укажет что в двуглавом полусне

в забывчивости бестелесной парной

мы полегли раскольники вдвойне

любви обожествленной и вульгарной

«Мои прикосновенья Вам не любы…»

24 апреля

Мои прикосновенья Вам не любы

на отягченный ропщете уход

не допускаете что мы сугубы

Наступит одиночеству черед

зашевелятся брошенные губы

осиротелая ладонь всплывет

вот щупальцев писчебумажных трубы

коснулись воздуха и ямб поет

Когда уляжется любовный дух

они обрящут непонятный слух

Над Вами будет запоздалый луч

прощальный палец сдержан и певуч

паломника преставленного посох

клюка резная в голосах и осах

«Я сызнова один и пережил…»

25 апреля

Я сызнова один и пережил

мы разошлись и сердце заживили

утопленника застилает ил

предмет музейный не избегнет пыли

Я камнеломню странствуя открыл

завидел Вас в отместку окрылили

богиней похищаем возомнил

избавиться от человечной были

Сердец нечаянные перебои

вернули нас в узилище земное

на ложе исторической реки

Нашли однажды мрамор рыбаки

и мной изваянное Ваше тело

утверждено воскреснуть не хотело

«Искореняйте первую траву…»

30 апреля

Искореняйте первую траву

на пустырях произрастет другая

дозорю Вас во сне и наяву

на свете остальным пренебрегая

Малейший проблеск Вами назову

и Вашу красоту подстерегая

недолгий век земной переживу

вечерних звезд достигну дорогая

Не отвлекут ни жажда ни алчба

не устрашат полуночные рвы

не одолеет навья ворожба

И над моей лачугой птицелова

не перестанете гнездиться Вы

богиня будущего и былого

«Стихает ливень На морское дно…»

1 мая

Стихает ливень На морское дно

отяжелеют капли по уборке

и раковинные проторив створки

завяжутся в жемчужное зерно

Прорезывают чащу заодно

расположились на змеиной горке

и заново слепые гады зорки

а в железе жестокое вино

Вы слышите сегодня шум волны

задумчивые временами воды

и Вашей красоте сонетный ряд

Мне шелест Пресмыкаются жирны

непоправимые ползут невзгоды

о нашей язве строки говорят

«За стойками прокоротали ночь…»

5 мая

За стойками прокоротали ночь

в соседний город едем по чугунке

успеет утро строгие рисунки

на стены тамошние наволочь

По чести говоря я сам не прочь

точить из глыбы горбыли и лунки

чем дураком по пятистопной струнке

расхаживать и пустоту толочь

О если бы замест хилых стихов

отрывочности и чернильной пробы

я подавал кирпич и вел плиту

Был удивительный собор готов

белела каменной невестой чтобы

любовь подхваченная на лету

«Отодвигаемся и перевал…»

10 мая

Отодвигаемся и перевал

бредем по щебню и лугам за гору

немало суток ветер пировал

глухих ущелий запевая хору

То озорничал скатерти срывал

вертел крупы неистовую пору

засаду ходоков подозревал

тряслись поджилки наши до умору

Но в поисках немилосердных бурь

о путешественниках скорбной пасти

вернемся звать высокие напасти

Любови расшевеливайся дурь

успокоения не нам лазурь

покинутым у мятежей во власти

«Земля дурная утопай в цветах…»

11 мая

Земля дурная утопай в цветах

распущенная уходи в истому

желанье вырвалось бегом из дому

синелью косогор любой пропах

Над платьем крутизной не впопыхах

Вы поднялись по лепестку сплошному

и мрамору дивлюсь слегка блажному

выветриваемому не прочах

Ветшает месяц отвернутся годы

владелец отойдет верны погоды

томящий полдень свежесть ввечеру

От человечества не уставая

скульптура греческая на юру

задумалась и будто неживая

«Лучистое присутствие и жуть…»

15 мая

Лучистое присутствие и жуть

часов спускается отряд овечий

здесь выплавили скороспело встречи

короткое кольцо бескрайний путь

Впервые посчастливилось вдохнуть

отраву медленную разноречий

определить закутанные плечи

уверовать в божественную грудь

Дощатый пол волнением измерен

я с той межи ожесточенно верен

неизменяемой идем дугой

И разве в неожиданном завале

ночлежным гостем возлежу с другой

в былые времена иной бывали

«За Вами по стопам не перейти…»

17 мая

За Вами по стопам не перейти

отыскивая ощупью ступень

но в тайнике не прекращай цвести

белоголовым призраком сирень

Оранжевое облако лети

не окружай балконы полутень

не торопясь по лестнице свисти

на удалую шляпа набекрень

И до конца племен не онемей

науськивай по старине и внове

соломенная войлоки осмей

То по себе то свадебный и вдовий

то ветрогон то из породы змей

струится молниями свист любови

«От телефонной к телефонной будке…»

20 мая

От телефонной к телефонной будке

мытарствую прилежно от утра

за отбелью вникают вечера

в подушках жду зари проходят сутки

Над городом гудки и прибаутки

вороний гам бранятся кучера

но где тяжелый лада и добра

Ваш голос поразительный и жуткий

Влекут людей от сутолочных дел

и праздник роз и частый винодел

А у меня страда без перерыва

хождение по мукам без отказу

истоптанная местность белогриво

опустошенная лавиной сразу

«Вы спите поутру не то роман…»

21 мая

Вы спите поутру не то роман

додумала среди ложбин валторна

не то навеян зрительный обман

под укрепленьем в котловине горной

Мой всякий помысел с любовью ткан

текут мечты подземные из горна

и низится на погруженный стан

моя рубашка птицей надозерной

Не покидают Вас мои поступки

мы амальгама вековечной ступки

случается что Вы со мной и без

Меня не будет пусть но погребая

в урочный миг обрушится небес

взамен моей сорочка голубая

«Беги перо куда глаза глядят…»

24 мая

Беги перо куда глаза глядят

хозяйств подальше на дворе светает

спасайся быстрое рассудок лает

проснемся мы не приходи назад

Писатель твой мудрен и бородат

зажег в работной и стопы считает

по переходам память ковыляет

привычки крепостничеством грозят

В горах живи не требуя приюта

туда влюбленные восходят круто

там низвергаясь обмер ледопад

Воротишься тебя заставят сдуру

скоблить пергамент соблюдать цезуру

для вящего удобства оскопят

«Мы только что отчалили спеша…»

26 мая

Мы только что отчалили спеша

с шара воздушного перчаткой машем

я принужден к земле оттенком вашим

привязан к дереву карандаша

Прогулка легочная хороша

с ночлегом расквитались и шабашим

покуда здесь черновиками пашем

страницы и поля ища гроша

Воздухоплаванье лафа счастливых

купаются в безоблачных заливах

ленивые разрешены пути

Я спутан меланхолии правами

приговорен к стихотвореньям Вами

от ремесла не в силах отойти

«Порой полуночной и поминальной…»

29 мая

Порой полуночной и поминальной

покуда месяц новый не пророс

товарищ выполняй обряд русальный

плетеньями из пожелтелых роз

Любви доискиваясь доскональной

ответить на мучительный запрос

и пусть уносится венок сусальный

быстринами отговоренных гроз

Таинственную покидая заводь

и водорослями оплетены

взойдут наперекор теченью плавать

у меловой колышатся стены

просясь на волю на свет полный тьмы

любовники приснившиеся мы

«В прозрачной растворяемся неделе…»

31 мая

В прозрачной растворяемся неделе

не выключаем поутру огни

отхлынуло от городской возни

не ходит время разве еле еле

Непомнящий покой в плавучем теле

бывает ночь не разделяя дни

протяжную мечту июнь ожни

все в жизни будто бы и в самом деле

Взогретый воздух потечет с низов

на розыски луны по млечной мгле

доносит чей то бесполезный зов

Сонетная постелена солома

мы издавна блуждаем по земле

себя самих впервые видим дома

«Ненастоящий город крепко спит…»

4 июня

Ненастоящий город крепко спит

стрекочут понапрасну самолеты

и над уроками любовь корпит

ни первый не усвоила ни сотый

Вдоль половодья серебро улит

стены и раковины завороты

не образумилась любовь продлит

рассказ прямой и рядом криворотый

Не двигается вылет голубей

простертые оживлены вельможи

запретной силы время не отбей

от башни для живущих непригожей

Граница защищается слабей

бессмертие и мы одно и то же

«Не выжидайте дольше на дворе…»

4 июня

Не выжидайте дольше на дворе

обманет вычурная колоннада

что если смутное плывет горе

любви постричься ненасытной надо

Что зеркала в колодезной дыре

в неощутимом прочная услада

и разве на монашеском одре

дознается любовь земная клада

Нет не дочитывайте нашей книги

не раскрывайте вовсе оглавленья

мы не нуждаемся в убогом сдвиге

Несете преисполненная рвенья

неутоляющих страстей вериги

объятий нескрепляемые звенья

«Взволнованная необыкновенно…»

5 июня

Взволнованная необыкновенно

Вы пожелали видеть бой быков

возрождена античная арена

резные веера и смоль жгутов

Малиновый платок дразни надменно

прядает лошадь вспорота с боков

в занозах зверь различные колена

и напослед проколот и готов

При выходе не уклоняюсь прений

и не прошу подспорья у льстеца

Я скажем не любитель обагрений

не конь а людь но с головой тельца

любовь не вымещу и нет зазрений

выслуживаю смерть в поту лица

«По набережной разбрелись туманы…»

6 июня

По набережной разбрелись туманы

седое пламя с пристани течет

мы слишком небожительница пьяны

тысячестрочный не оплатим счет

Все здешнее томит вопрос карманный

насторожился стеклодельный сброд

достреливай пернатых окаянный

могила братская свое берет

Но или полночь скашивает пули

и Вашей хрупкости всегда верны

нароком звезды покидают улей

за море опрокинутой луны

А крыльями взмахнув Вы не заснули

и в якорь отданный обращены

«Я пораженный Вашей красотой…»

7 июня

Я пораженный Вашей красотой

в смятеньи падаю ничком на землю

ступни обхватывая и объемлю

вселенную обугленной рукой

Мгновенье уходящее постой

коснел впросонках наконец не дремлю

раскатам вечности безмолвным внемлю

участвую в беседе колдовской

Кристаллизуется любви осадок

стремительно фигуры чертит хаос

многоугольный мир зеркальный гладок

Не признаю царапанья и кляуз

горят алмазы в глубине тетрадок

когда поэт провидец а не страус

«Неспешно сумерки вошли в сады…»

8 июня

Неспешно сумерки вошли в сады

полощется волна внизу в овраге

приободрились фонарей ряды

в морскую чешую вонзают шпаги

Крушений столько в нас на все лады

постыдного в невозмутимой влаге

мы вспомнили что вышли из воды

что мы земные только на бумаге

Еще минута и любя вполне

вернемся в отраженье небоскреба

существовать на молчаливом дне

Но по дорогам вечных неудач

гремучий город обретаем оба

где жизнь за клавишем а смерть трубач

«Заторопились воды тараторя…»

9 июня

Заторопились воды тараторя

ветра вздохнули моряков храбря

рассеянная оглашает зоря

нашествие в июне ноября

На перекат взошла Венера споря

с прибоями и шелухой торя

стекает пена творческого горя

по мрамору в тенях из янтаря

Пучина средиземная древнея

переполошенных твоих гребней

не прекратится долго ахинея

Надеются что с высоты видней

погрезят о богине зеленея

вот заревут затосковав по ней

«За ставнями гостиницы коваль…»

11 июня

За ставнями гостиницы коваль

шарахаются зайчики по стенам

намедни выдуманным переменам

мы покорились бездомовья жаль

На север пробирается педаль

обратно угнетенная по венам

очутится перемещение пленом

устанет велосипедистов сталь

Мы заблуждаемся на переломе

а может быть горение пройдет

то жар невыносимый то под пеплом

И маятно в ценинном водоеме

где Ваше тело зыблется прядет

текучий мрамор в роднике окреплом

«Прояснивается столичный рынок…»

12 июня

Прояснивается столичный рынок

последовательностью вышины

и мы расчетливые казнены

вдоль навезенных окриков и крынок

От надземельного отрешены

дотерпим аккомпанемент волынок

беспиршественные и без поминок

и неправдоподобной белизны

а уповая хоронить концы

мы сумерничали в чертополохе

светящиеся подбирали крохи

И опрометчивые беглецы

восточные носили багрецы

мы сумашедшие и скоморохи

«Машина писчая колотит хлябло…»

19 июня

Машина писчая колотит хлябло

а больше отдыхает под мешком

передвигаются листы ползком

воображенью теменно и зябло

Покамест наверху под чердаком

суровый живописец кроет тябла

просторы медные взрезает Пабло

уверенным и золотым толчком

Но Ваша красота согласовала

настойчивое мастерство верхов

с безвольной философией подвала

С лица бумажного не будет стерта

не утомится плыть в воде стихов

останется лежать на дне офорта

«Вам надоело дом знакомый пуст…»

28 июня

Вам надоело дом знакомый пуст

садится день не тронуто в столовой

ее не обновлю вечерей вдовой

ломая панцырь рудяных лангуст

Завечерело половицы хруст

доходят стуки жизни бестолковой

хлопочет над обителью дубовой

иссяк в дупле золотоносный куст

Мы кто такие разве мы любили

не ведаем все было так давно

Завешивайте прежнее окно

к мерцающей не прикасаясь пыли

нам безразлично мы уже отбыли

мы низошли вернуться не дано

«На площади пестрея кавалькада…»

30 июня

На площади пестрея кавалькада

верзила занятые перепалкой

и небосвод где надо и не надо

покрылся фейерверочной фиалкой

Но Вашего не нахожу наряда

ни красоты божественной и жалкой

в пустых потоках ряженого стада

любовь моя одетая русалкой

И об руку разгуливая с Пабло

художником на высоту влеком

над временем иду ступаю дрябло

по недовольным звездам босиком

Пиши портрет покуда не ослабла

любви одетой пьяным стариком

Rahel

Rahel I

Не устает в окрестностях война

последний город вымер от заразы

но проступая новая луна

озолотит оборванные вязы

Опустошенная земля страшна

повсюду рыщут алчные рассказы

но на пруды из горнего окна

не перестали сыпаться алмазы

В руках не согревается рука

не уцелеем нас не будет скоро

ветров прощальных грянет аллилуйя

Но падает живуча свысока

не опасаясь ничьего укора

одна и та же рифма поцелуя

4 ноября 1940

Rahel II

Меня слепого видишь ли луна

пускай твоя линяет позолота

сойди красавица ко мне в болото

на дно из раковин и валуна

Моя судьба была вотще ясна

нет в жизни ничего помимо гнета

подчас любви безрадостной тенета

и переход без отдыха и сна

Ни жить ни умереть а только ждать

когда проникнет в сердце благодать

глухая ночь настанет голубой

И свидимся в последний раз с тобой

мой вечный враг всегдашняя подруга

без ненависти не любя друг друга

10 ноября 1940

Бригадный

Тех памяти кто не вышли из лагерей

Центурия первая

<1>

За проволокой современный ад

неистощимая все та же скука

ни рек ни гроз ни стрекозы Без стука

падет на кровли ситный дождь Молчат

поветрия а напролом ни звука

Окутает холмы горелый чад

рассеется под вечер и лучат

созвездия Поспешная наука

кружит безмолвный хор календаря

завоет смерть глухонемая сука

<2>

Раскинулись по югу лагеря

вдали морей и ропота лесного

Средь заключенных целый день ни слова

ни посвиста Увенчанная фря

охотиться нисходит ночь багрова

при свете месячного фонаря

и слабых в cети звездные беря

идет до следующего улова

оставив лог без помощи и сна

Забрезжило и погребают снова

<3>

Проклята будь земная тишина

молчание об отошедшем бое

невозмутимое и беловое

когда все кончено и не слышна

ни жалоба предсмертная ни кое

где перестрелка Гнутся рамена

отдав ружье а голова темна

на грудь упала и глаза в покое

не видя смотрят на лицо земли

жены последней близкое рябое

<4>

Не говорю товарищу продли

по клетке бродит с потаенным ревом

упорный старший а в письме терновом

прочти надежду уцелеть могли

во рву засыпанном многоголовом

внезапно затрещат коростели

за солнцем северные корабли

ворча потянутся в решеньи новом

напомнить пиршественному врагу

о платеже немедленном суровом

<5>

Нет ничего вотще не берегу

не уповаю ни во что не верю

не льщу недолговременной потерю

войны Останется у нас в долгу

судьба никто на красную вечерю

не зван И самому себе не лгу

не вырвусь из облавы на бегу

а умирая пасти не ощерю

на свору крепостную свысока

печальный брат задушенному зверю

<6>

От делать нечего синей строка

сторожевого избегая взора

то сложенная сразу и наскоро

запрятанная в память то тоска

Ночной порок внимает без укора

туман подсказывает мне слегка

выводят киноварью облака

ты с прожитым блажного разговора

остаток и моей поры песок

покрытый блеском слезного узора

<7>

Не осуждай поверхностный ходок

по округу что плитнякам дольмена

завидуя не презираю плена

и сам навеки камнем изнемог

снарядная не увлекла сирена

а пулеметный говор не нарек

тесак не тронул оплошал курок

я пытку потерпел согнуть колено

не вынудила белая клешня

не жребий приказал своих измена

<8>

Заброшенного не тревожь меня

не думай выкорчеванное сгнило

пристанище Полны страстей и пыла

мои глубины Черствая брехня

твоя пуста Недаром век носило

мое дупло роения огня

Спасайся вдалеке не то звеня

неуловимая воспрянет сила

лжеца облепит Мне за клевету

испепелить не возбранит могила

<9>

Мое прощенье звездам налету

светил устройству мудрому Сократу

степей раздолью ветер косит мяту

невинным виноградникам в цвету

Полудням где то расстилают вату

по гребням гор забыв меня кусту

в нем соловей гнездится прорасту

таким же я отлетных птиц возврату

волнам соленым и тебе Раель

единственному твоему закату

<10>

Почти затворена глазная щель

существованье уложило стяги

Пока сочатся розы горькой влаги

не выдохлась под ребрами свирель

покуда скроет красные ватаги

раз навсегда вселенская метель

готовит рядом и мою постель

за лагерем в каком нибудь овраге

не отпущу тебя бумажный рай

стихов одних ко мне любовной тяги

Центурия вторая

<11>

Испания неразрешимый край

в саду тенистом ярые шабаши

нет женщины уродливей и краше

вощинистей и крови заиграй

Оскал и поцелуи в ералаше

то пенье вырвалось то клект то грай

люби назло и за любовь сгорай

Клеймо пылает воровское ваше

уста надменные И не испить

приподнятой над ярь медянкой чаши

<12>

За право умереть обязан жить

выплачивать оброк отцу и сыну

и духу и впотьмах коробить спину

пред матерью заступница насыть

Ткать напролет святую паутину

с рассвета сызнова глаза гноить

прорвал мерцаний бесполезных нить

неурожайную бросает глину

и золото поддельное восход

в плавучую по синеве корзину

<13>

Бредет достойный бедности народ

со всех сторон по трoпам и ухабе

мужичья строгость вечный траур бабий

на пригорок в костел Полно высот

и серебра Сродни очастой жабе

служитель бога мошкару пасет

Вдоль стен угодники который год

насупились и палачи в осклабе

неправедным обещанный котел

обуревают аспидные хляби

<14>

Едва обеду скудный счет подвел

спешу придав широкополой крену

сниму не раз и правильней надену

туда где отданную на закол

слепую лошадь топчет зверь На смену

неся кумач расшив огнем камзол

идет храбрец И под распашкой зол

покажет смелости холодной цену

прыжком проймет окрестную лазурь

заставит вмиг рукоплескать арену

<15>

Несчастный бык вались глаза зажмурь

уйти от нас и суматохи прочей

Ты долго бился не хватило мочи

угомонил запальчивую дурь

клинок студеный холост крик сорочий

не слушай и траву побежкой турь

ты заново извне гражданских бурь

твой сочный выгон омывают ночи

К солновороту ближе день за днем

становятся сиреневей короче

<16>

В заречном кабаке стоит содом

сойдешь с ума от музыки и дыма

поет колдунья в лике серафима

топочет так высоким каблуком

Играют крупно мразь невыносима

обиду горячит морозный ром

Везло кому то свалка и ковром

покрыто тело Вот проносят мимо

Виднеется на голубом столе

проколотая карта барда дыма

<17>

Не разбираешься в добре и зле

Сорвался парень на партнере сотом

когда в упрек дворцовым позолотам

ни больше лжи в крапленом короле

чем в мазаных с их нечетом и четом

Мы суждены кто лежа на весле

кто кормчий в горестях навеселе

ножам шпаны и полюбовным счетам

порядок человеческий тюрьма

с бесцельной просинью за переплетом

<18>

Над пустырями стелется дрема

предместье опрометью отрезвело

Не заходило встарь сегодня село

украдкой солнце Светлая чалма

в пустыне изморозной без пробела

живет ушедшим мертвая сама

Катись не опорожнена сума

ни очаровано ни оробело

дурное сердце волен изумруд

еще скользит на запад каравелла

<19>

К чему неделя за неделей мрут

в постыдные столетья вырастая

убеждены появится блистая

иконописный всадник мстить за труд

расхищенный за честь за все Пустая

забота Пиренеи берегут

его успенье С высоты беркут

высматривает не за чем и стая

паров перистых Самолет подчас

заезжий любознательность простая

<20>

А всетаки не доведен рассказ

шумят внизу под ночью кипарисы

лежит в траве и не смыкая глаз

в объятьях держит блеклые нарциссы

перевирая что то волопас

Уже исчерпан темноты запас

а он под пасмурным худой и лысый

не прекращает верить в страшный суд

до тяжбы лакомей судебной крысы

Сотня третья

21

Пусть северяне варвары бегут

разрежут парусом сплошные воды

пробрался кто за мзду на пароходы

отыскан зайцем в поезде приют

бумагу топчут негодуя взводы

ежевечерне под пером растут

Слова ко мне сюда молчанье тут

без обольщений накопляет годы

докуда одухотворив ряды

не заключит рукой костлявой своды

11.2

22

Столпотворенье песни и руды

Одних запамятованы дороги

не выкурит из буреломов слоги

заря и не расчешешь бороды

лучом склоненным Вымершие боги

под озером из голубой слюды

похоронили дивные лады

Но чайки закричат и вот пологий

подобранный издалека разлив

заверещав наткнется на пороги

12.2

23

Других бередили наперерыв

соседние в доспехах и сусали

крестили пагубили то кромсали

то гнули никого не пощадив

покамест равносильными не стали

те племена и слово раб У нив

одних лишь плевелов не отженив

смывался государь Клянут печали

и ввечеру неистовой грозы

струю венчают лепестки русалий

13.2

24

Довольно с нас проступков и слезы

и наказаний выносить доколе

царя прикажете крестьянской голи

Пора бежать на мокрые низы

за приведеньем тороватой доли

на промысел лихой Мы не мурзы

наживу составлять из бирюзы

безоблачной и звезд червоных что ли

В степной глуши живут голодный волк

глагол разбойничий и клект соколий

16.2

25

У черта на куличках не замолк

мирским соблазнам музыкальный воин

поминовенье богословских боен

Хотя размыкан светозарный полк

в тайге повымерз и в темницах сгноен

греху отродному заветный долг

заплатит днесь усекновеньем толк

печати алчен и надеждой зноен

Кто в нерушимом корабле плывет

от смерти оскоплен христу присвоен

19.2

26

Зачем судеб отыскивая брод

оледенеют нет сомнений рано

иль поздно ты перемещаешь рьяно

страну самодержавный сумасброд

Не разоряйся заросли бурьяна

займут село от плети и колод

почахнет люд растает перелет

вернется время студного буяна

то при луне ломает старину

то мчит вприсядку посреди бурана

22.2

27

Случайно вас безвестный помяну

казенных писарей родных орава

далек я к счастью вашего устава

и сочинений Пошлую струю

мне не настроить в лад моя забава

не велика от вас клонит ко сну

Чернилом купленным не полосну

раздумий а моя худая слава

вернуться жаждет за другой хребет

острожная без имени и права

22.2

28

Окончен царства безысходный бред

превозмогла кровавый гнет крамола

двуглавый герб насилу поборола

серпом и молотом Ликуй совет

и сказке завоеванной веселой

откройся настежь в октябре согрет

Но нападает коршуном запрет

партийные дела идут не кволо

рассвета ждет в застенке большевик

припоминая марши комсомола

25.2

29

Не подчинен от вздора не отвык

далекий отзвук вечного броженья

негодные раскроешь здесь цветенья

внезапный сад несчастных босомыг

Бездельничаешь у себя Шипенья

излишество похабщина и зык

неповоротливый дурной язык

распустятся во мне дурманом пенья

блаженства жимолостью беленой

ненужных трудностей стихосложенья

24.2

30

Перебегают пришлецы толпой

по высоте в сиянии и в громе

и человек на смертном переломе

дрожит Я годы просидел скупой

под шалашом голодный на соломе

среди богатства Следуйте за мной

падут алмазами вскипят волной

серебряной нацедят пурпур в доме

разрушенном испанском У меня

на свете нет привязанностей кроме

23.2

Сотня четвертая

31

Не торопись исчезнуть леденя

стремительную влагу друг жестокий

неверный Нет не прекращай в зароке

мой северный зрачок лазурный дня

глядеть в ночной колодец черноокий

Бессмысленная жизни западня

держи в железе до костей садня

разжевывай напрасные уроки

Струиться по исхлестанным щекам

не перестаньте говорю потоки

6.3

32

Не дай похитить стихотворный хлам

из участи опустошенной вору

курносому Втирается в камору

телесную последним мелочам

завидуя Когда согласно спору

в надежде с исповедью пополам

я подражал впервой в стихах орлам

ты надо мной смеялась до умору

На этот раз раскинусь Но позволь

сегодня выполниться приговору

6.3

33

Терпеть согласен головную боль

удары сапогом и трость нахала

уколы скорпионов и ковало

часов и суток и веков и смоль

грядущего Пускай любви кабала

испортила а сожалений соль

меня разъела Но перо нисколь

наперекор сединам не устало

стремиться голубем к балкону где

ты улыбаясь держишь опахало

7.3

34

Неуловимая живи везде

Что может быть отвратнее и слаще

воспоминаний Грузный день палящий

послушный исторической узде

взъезжал на небо Но минутой вящей

мы все еще при утренней звезде

за огородом длиться в борозде

упорствовали Из лимонной чащи

бесстыжим нашим представленьем свет

смотрел скворец нахохленный сулящий

7.3

35

Так прежде чем настал военный быт

и наступили времена злодея

мы жили полуостровом владея

То мрамор наш скрещенный был повит

плющом в лесу то возлежали рдея

туманы над утесами то влит

в русло купаний ради хризолит

и дозирал беднея богатея

среди несчетных копий лунный шлем

тревоги нашей нищая затея

7.3

36

Три года прометнулись а затем

на обиход рассеянный и гордый

врасплох напали из за моря орды

наемные Сперва далек и нем

их подослал властитель толстомордый

дабы республику включить в гарем

Товарищ не чуждаясь теорем

перемещенью тел законы тверды

берет рубашечника на прицел

усвоит разницу дуги и хорды

15.3

37

Но выяснился роковой предел

Досталась выморочная добыча

пришельцу Возвращаетесь курлыча

на черствый север журавли Воздел

обугленные ветви лес и хныча

в развалинах корпит сова а мел

истории стирает ночь Сумел

погибнуть и потворствую А клича

пусть уцелевшие пожарищ прочь

бегут возмездия храня обычай

16.3

38

Противоречий постоянных дочь

О если бы беспочвенные думы

мое бессилье оборот угрюмый

Могли тебе Испания помочь

Неподходящие чернить костюмы

распорядись оденешься точь в точь

в затменье солнечное Оторочь

себя сокровищами Монтезумы

всплывет вселенная на небосклон

вскрывая полные созвездий трюмы

17.3

39

А я надев больничный балахон

довольствуюсь приверженцев вербуя

в забвенном словаре в беседах всуе

степями и способен свой покон

оправдывать тетрадку полосуя

В конце главы подсчитывать урон

мне рифмы заменили грай ворон

над падалью а вороной гарцуя

писчебумажные поля покрыл

из гласных долгих и коротких сбруя

18.3

40

Напрасно выбивается из сил

Век в письмена слепой смотреться буду

не в нищеты досужую полуду

а будто стих отбушевал и скрыл

твое паденье а мою простуду

дослали ветры из за гор посыл

ты не отчизна мне но я носил

твои цвета Пусть в черновую груду

перегорю И смерть не разлучит

и жизни выветренной не забуду

19.3

<Сотня пятая>

41

От взрывов наконец дрожи Мадрид

пришли часы насильственной учебы

не поленись поймешь что значит злобы

подпочвенной и роковых обид

непогашенных порох После пробы

то здесь то там ударами изрыт

мужайся город и не плачь навзрыд

что первый дом расселся чернозобый

дитя под вытаращенным крылом

от ястреба навек избавить чтобы

29.3

42

Остаток спальни виден напролом

любая вывернута половица

не перестали женщины божиться

над колыбелью но кровавым лбом

не может крика детского добиться

младенец спит доволен невесом

Забыла раненная обо всем

не доверяя стонет голубица

когда у девы пресвятой горе

твоим птенцам не перестать ловиться

30.3

43

Спой колыбельную о пустыре

где спит отец такой же мертвый ибо

он черной сотней швабского пошиба

расстрелян был с другими на заре

Где червленела над водами глыба

пережидал все тот же в кобуре

где пробуждалось устье в серебре

за тростником и поперек изгиба

доказывала налету скопа

что опрометчиво гуляет рыба

44

О Бадахосе где цвела толпа

и на арене на крестьян охота

на выпущенных шла из пулемета

под возглас женский и латынь попа

Не выдержал запрекословил кто то

его стащив добила шантрапа

За стеклами туда ведет тропа

где целый день колышется дремота

и на убежище семьи твоей

ложится вечер тенью Дон Кихота

45

На перекрестках и в длину путей

под наблюденьем каменных распятий

покоятся на дерновой кровати

те кто остались из твоих детей

расклеваны ягнятником Утрате

не пособить не врачевать скорбей

смиреньем и молитвой Не робей

не покоряйся заповедной стати

и вместо заступа ответь ружьем

Прошли обычаи черед расплате

46

Уносит тьма звездистое шитье

досаду волчью прячет кукуруза

грызун летучий опасаясь груза

людей вскрыленных скрылся Вот нытье

снарядов в качестве союза

раскат и молчь и время самое

не скажет ˂нрзб.˃ все мое

В окопах залегла солдаткой муза

облечена в рабочее моно

упали волосы из под картуза

47

Засыпано не тельце но зерно

не причитаньям время а надежде

взойдут железные колосья прежде

чем ветру смерть настелит полотно

Не верь сомненью вечному невежде

когда намекивает все равно

не одолеешь прошлого Оно

со знаком вечности на каждой вежде

костлявое в неизмеримый рост

стоит лицом в епископской одежде

48

Отстаивает наведенный мост

не отдадим назад победой правой

не внемлет ружей болтовне лукавой

ни увереньям вероломных звезд

напрасно тучи головой курчавой

кивают ей и насмехаясь дрозд

стальной где пронесется там погост

холмы ночами истекают лавой

и на равнине горные ветра

текут навстречу золотой отравой

49

Вдова ночная погибай с утра

на перевале на снегу лежалом

послужит красному письму началом

покрытая твоей рудой кора

Купайтесь заросли в разливе алом

рыжейте ледники Из под пера

змеись по рукописи кровь Пора

не плесневей поэт в раздумье вялом

и в книгу раздраженье занеси

не ручкой осторожной а кинжалом

16.4

50

А ты кто якобы на небеси

господствуешь необходим кому то

ступай на землю и ногой разутой

свое вино людскую кровь меси

Мешай виновных и невинных круто

за краем край карая ороси

осатанев топчись вокруг оси

убийственной и рай задумав будто

в давильне адской покажи себя

моя вовек не перестанет смута

21.4.41

<Сотня шестая>

51

Листов не одухотворить скребя

и недостаточно переполоха

словесного Поэзия пройдоха

со мной шутила А теперь трубя

напев тяжелый с видом скомороха

за ямбом ямб вздымая и клубя

в игре и нехотя и не любя

упорствую От золотого вздоха

не мне страницами зажечь пожар

пишу не расточительно и плохо

52

Не мне достался настоящий дар

блеснуть оружием из под сермяги

Найти себя без колебаний в шаге

и смертный нанося врагу удар

воспламениться от избытка влаги

Когда перо не греческий овчар

красот невольник и любовных чар

а мститель полный гнева и отваги

Откуда ни возьмись грозой слова

горой коснуться не успев бумаги

53

На берегу кладбищенского рва

где пелена томлений и ходынок

еще живу Докучливых снежинок

стряхнуть увы не может голова

Народный некогда сегодня инок

к чему назойливая тетива

перевелись в стихах тетерева

и неохотно разве для поминок

по временам на тяжкий выхожу

поэта и молчанья поединок

54

Созвездия переползли межу

полночную Не пережить рассвета

иссякло страшное боренье это

над порченной строкой не ворожу

На высоте и в преисподней где то

подсказка задержалась Не стыжу

кроту искать виновных и стрижу

мне все равно моя хвала отпета

ни философский камень не силен

ни поиск папоротничьего цвета

55

В оконной раме будет забелен

портрет поэта И в углу сарая

немилосердным светом донимая

болезнь мою рассеет Посейдон

приснится мне поэзия иная

ни разуверился ни поражен

не должен лезть постыло на рожон

повинность певческую отбывая

что возвеличен по его суду

до небожителей всплыву играя

23.9.44

56

Освободительницу не найду

который раз но неудачей всею

не усмирен в желании коснею

рубить мечом картонным на бегу

отлично ведаю что не сумею

и жизнь бумажную не добреду

но тщусь идти в беспамятстве в бреду

и в оправданье привести не смею

мои затеи ветер дошумит

моря дотараторят Одиссею

3.10.44

57

Не успокоюсь немощью не свет

боев не стало длится перебранка

что не осилена болезнь волчанка

что по дворам тюремным голосит

немолчно огнестрельная шарманка

а на юру и там где женский стыд

скрывая целина кресты растит

повсюду дожидается беглянка

поруганная не отомщена

покамест во дворце жирует Франко

30.10.44

58

Не участь заключенного смешна

страданий нищета бессилье крика

По прежнему хозяйничает дико

в стране чума Есть нечего Мошна

одна не узнает беды великой

Деревня каждая на времена

развалинами обременена

не выполота в поле повилика

Венок свинцовый с Гарсии не снят

от сна не освобождена Герника

7.11.44

59

А вы что удостоились наград

за невмешательство в раздор соседи

убеждены тома энциклопедий

расплатный день от вас отговорят

Вот палачи войдя аз буки веди

терзаний преподав немецкий лад

не только мне и вам блеснуть велят

на званом смертью мировом обеде

в соревновании с параличом

с чахоткой в утомительной беседе

8.11.44

60

Все говорили подлость нипочем

но сбудется и уничтожат гада

неведома солдатам тем преграда

не устоит просвеченный лучом

Раскрыта настежь горняя Гренада

вступают знаки в поворотный дом

напоминая пленнику о том

что навсегда откладывать не надо

меня на высоте ночами ждет

международная светил бригада

5–10.11.44

<Сотня седьмая>

61

Выветривается пера оплот

уходят годы пепла и угара

но память наша поножовкой ярой

тысячелетие не заживет

На повести Кортеса и Пизарро

давнишних рыцарей и воевод

мы отозвались юродивой Вот

затрепетал поверх земного шара

освобождая север от зимы

на зло исчадиям греха и тьмы

огонь бессмертия Гвадалахара

29.11.44

62

Учили мир порабощенный мы

свободный дух не пропадет без следа

что Риму нет не суждена победа

готовятся его полкам холмы

его суда развеет непоседа

Напрасно он не избежав зимы

тирану дал и навсегда взаймы

отряд рубах во славу дармоеда

В ответ обоим в мерзкой пустоте

явился город и затмил Толедо

9.12–17.12

63

Отчаяние и доблесть вы есте

Не сомневается враждебный разом

Вокруг людского улея заказом

Лежите вы щите

В строениях неразличимых глазом

Все доблести народа мед в соте

Свободы свод на страшной высоте

Усеян фейерверочным алмазом

К нему возносится жужжанье пчел

Врагов оцепенелый разум

21.12

<строфы 64–90 отсутствуют>

<Сотня десятая>

91

Перестаю лазурную резьбу

позорить не поможет волокита

Чтоб устыдиться навсегда закрыта

я превозмог достаточно судьбу

уразуметь что значит строк защита

четыре года бился я в гробу

настало время прикусить губу

безмолвного не беспокоить быта

Застенок нем не шелохнет извне

все договорено но не раскрыто

20.1.45

92

Завидую тому кто глух вполне

не тяготится в словаря остроге

кто вне действительности без тревоги

живет уверенный на болтовне

Не замечает что стихи убоги

страницы жмутся на его руне

на отзвук покушение оне

со средствами негодными в итоге

Не сознает собой заговорен

что подвиг наш проходит на пороге

22–25.1.45

93

Но горе мне среди людей рожден

что делать с языком чернильным горе

заботами отягощенный вскоре

откажется от назначенья он

за вожделеньем не угнаться своре

Насилу выхвачена из ножен

сломалась шашка Смелый обнажен

Ищи отсрочки в чудесах и вздоре

якшайся с призраками и луной

воркуй о женщинах и договоре

27.1–27.3.45

94

Что разразиться должен был весной

я водопадом срочным оттого ли

не ужился увы в людском подоле

и возвращаюсь в смерть к себе домой

Зашелестеть дождем и плакать в поле

тревожить рощи сумрачной трубой

Учились долго поступив гурьбой

Мы в человечества военной школе

все разбрелись Последнему черед

убитому существовать на воле

1.4.45

95

Едва за Андалузией спадет

цветная пыль от солнечной телеги

возникнет ветер зарослей и веги

поемной низменности и болот

Издалека на влажные побеги

проворный свеивается и льнет

и говорит без слов не без длиннот

то полымем объят то полный неги

и прочь спешит неведомо куда

зачем в стране любимой на ночлеге

22.4.45

96

На севере настанут холода

погонят птиц к руслу Гвадалквивира

И над зимовьем где тепло и сыро

где всюду блещет и гниет вода

на вышине залетная секира

дробит лазурь без всякого труда

Столетья вымерли а города

бурьяном поросли но в крыльях мира

не замолчи трубы моей напев

ни дребезжанье моего клавира

19.10.45

97

Нe стоит долго жить но умерев

утраченную обрести свободу

шумя развеять ветреную оду

на Гвадараме по верхам дерев

Переложив слова на непогоду

войти от памяти в печаль и гнев

без удержу рыдать осатанев

ночами напролет и без исходу

отчаянье кто может запретить

восставшему из мертвых сумасброду

2.11.45

98

Быть мертвым в жизни после смерти жить

в струе гремучей по теченью Тахо

прядай с потоком заодно неряха

таков поэт таким и должен быть

Рассказ о нем не оборвала плаха

ожесточенью призрак не пронзить

из крови неповинной песнь изыдь

тюремщики не остановят взмаха

покуда обезглавленный пловец

кочует без упрека и без страха

5.11.45

99

Вражде с природой приходи конец

подружимся людских грамматик строже

Мне пустыри кастильские дороже

обильных слов Там жаворонок чтец

над братскими могилами Не гоже

не заменить его Там деревец

простая повесть а толпу овец

сгоняет вихрь погудкой перехожей

Там доказательство моей вины

Бессмертие и смерть одно и то же

1.9.46

100

Потемки долгие освещены

пора сойти с подмостков арлекину

взмахнув руками упадет на спину

несчастный сын разбоя и войны

созвездий невод погрузись в пучину

бумажный ятаган вернись в ножны

мои стихи мне больше не нужны

другую ветер колыхнет дружину

иные певчие заголосят

когда в рассвете наконец покину

за проволокой современный ад

18.6.54

Письмо

ОЛЬГЕ

КОНЕЦ ПОЛОЖЕН СУЕТЕ ЧИНОВНОЙ

ВСТУПАЕТ НОЧЬ СТРАНИЦУ ТЕРЕБЯ

ПРИГОВОРЕННЫЙ К СМЕРТИ НЕВИНОВНЫЙ

ЖАЛЕЮ В КОМНАТЕ И ЖДУ ТЕБЯ

МИНУТЫ УЧАСТИЛИСЬ ПОРЕДЕЛИ

ОТНЯВ У НАС ПОСЛЕДНЮЮ ИЗ ЛЬГОТ

НЕ ТО НЕ ДВИГАЮТСЯ В САМОМ ДЕЛЕ

НЕ ТО ПРОНОСИТСЯ КОТОРЫЙ ГОД

С ТРУДОМ ПРИПОМИНАЮ ЛИСТ ЛАЗУРНЫЙ

ГДЕ СЛЫШИТСЯ НАЧАЛЬНЫХ ДНЕЙ МОЛВА

И УЗНАЮ ЧТО ИЗ СЕРДЕЧНОЙ УРНЫ

ТРЯСЕТСЯ ПЕПЕЛ ЗАМЕНИВ СЛОВА

ИДИ ПО ЗНАКУ ЛИСТОПАД БАГРЯНЫЙ

МЕНЯ РОДСТВОМ ОСЕННИМ НЕ МОРОЧЬ

СООБРАЖАЮ ИЗ СЕРДЕЧНОЙ РАНЫ

РУДА МЕТНУЛАСЬ И СТРУИТСЯ ПРОЧЬ

ТЕПЛА И КРОВИ РАДУЮСЬ УХОДУ

ОСВОБОЖДЕН ОТ ВНЕШНЕГО ДРЕМОЙ

В ДЕРЕВНЮ ПОТАЕННОМУ В УГОДУ

НАВЕКИ ВОРОЧУСЬ К СЕБЕ ДОМОЙ

СУЩЕСТВОВАТЬ БЕЗ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ ПРОСТО

БЕЗ ПРОШЛОГО ПОД СНЕГОМ БЕЗ ПРИКРАС

ПОДУМАЙ ЗА ОГРАДАМИ ПОГОСТА

МЫ ВСТРЕТИМСЯ И НЕ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

ПРИСЛУШАЙСЯ МОИХ ПЕРНАТЫХ ГРАЮ

ЧТО НАВСЕГДА УВЕРЕН И УМЕН

ПУСТЯК ИЗМЕНЧИВЫЙ НЕ УМИРАЮ

ВЗОЙДУ ЗЕМЛЕЙ БЕЗ СОБСТВЕННЫХ ИМЕН

МОРСКИЕ ТАБУНЫ СВИСТАТЬ ПО ГРИВАМ

В ОЗЕРАХ ЛЕДЯНЫХ ТЕРПЕТЬ НА ДНЕ

НА ВЫСОТЕ БЕЗУМНОЙ НАД ОБРЫВОМ

МОЕЙ РАСПОЛОЖИТЬСЯ СЕДИНЕ

ТУМАНОМ НАВАЛЮСЬ И ЧТО НИ ДЕЛАЙ

НЕ УБИРАЕТСЯ С КРЫЛЬЦА ПРОХВОСТ

НО ВОТ К ПОЛУНОЧИ ПОХОЛОДНЕЛО

РАССЕЯН СТРЕЛАМИ ПАДУЧИХ ЗВЕЗД

ЗАБРЕЗЖИЛО И СТРОЙ НЕРАСТОРЖИМЫЙ

ПОД ОБОЛОЧКОЙ ПРЯЧУ ГОЛУБОЙ

МОЕЙ БОЛЕЗНЬЮ ДЕТСКОЙ ОДЕРЖИМЫ

ЗА СЧАСТЬЕМ ОБЛАКА СПЕШАТ ГУРЬБОЙ

ВСЕ ТЕ ЖЕ ОБМОРОКИ И ПОСТУПКИ

ПОГОНИТ ВЕТЕР В ГОРНЮЮ КОРЧМУ

ТО ПРОЛИВНЫЕ ЗАДЕВАЕТ ЮБКИ

ТО ЗАМОЛЧИТ НЕ ЗНАЯ ПОЧЕМУ

КРУЧУ ПЫЛИЩУ НАД ПУТЕМ ВОЛОВЬИМ

СТОЮ РАЗВАЛИНАМИ НА СВЕТУ

СКЛОНЯЮСЬ ЗОЛОТОМ НАД ИЗГОЛОВЬЕМ

У НОГ ТВОИХ РЕПЕЙНИКОМ ЦВЕТУ

МОИМ КОЛОСЬЯМ ЛЕТО ПРИЧИНИЛО

ЧЕРТОЙ НЕСЖАТОЙ В СТОРОНЕ ТОРЧАТЬ

НЕ ВЫЦВЕТУТ В ЛЕСУ МОИ ЧЕРНИЛА

БОЛОТНАЯ НЕ ПРОПАДЕТ ПЕЧАТЬ

НЫРНУЛА В СИНЬКУ ПЛАМЕНИ ГРОМАДА

НО ОПЕРЕНЬЕ НЕБА ЧЕРВЛЕНО

СОЙДЕШЬ НА ЗЕМЛЮ В ПРАЗДНИК ВИНОГРАДА

В ДАВИЛЬНЕ ПРОБОВАТЬ МОЕ ВИНО

В ОКНО НЕ ПЕРЕСТАНУ КОЛОТИТЬСЯ

ТО ВЬЮГА ПРИГОРШНЯМИ СЕРЕБРА

ТО ЗАБЛУДИВШАЯСЯ НОЧЬЮ ПТИЦА

ТО БЕГЛЫЙ КАТОРЖНИК РУКА ХРАБРА

ШАТАТЬСЯ ВЫХОДЦЕМ ОКРЕСТ ПОСТРОЙКИ

СЕБЯ ПОДОЛГУ УБЕЖДАТЬ НЕ ВЕРЬ

НЕ ИЗМЕНИЛСЯ ДОМ НАДЕЖНЫЙ СТОЙКИЙ

ПОКА ЧУЖИЕ НЕ ОТКРОЮТ ДВЕРЬ

ТОГДА ПОЙМУ УРОДЛИВЫЙ В ПЕЧАЛИ

НАД КЕМ ЗИМА СТЕЛИЛА ПЕЛЕНУ

С НЕДЕЛЕЙ КАЖДОЙ ХОЛОДА КРЕПЧАЛИ

ЗАКРЕПОСТИВ ПРЕКРАСНУЮ В ПЛЕНУ

НО ЛЕДНИКОВОЙ ТАЙНЫ НЕ СМЕТАЮ

УБОГИЙ БЛЕСК СОМНЕНЬЯ БЕРЕГУ

О ПОМОЩИ ПРОШУ СОЗВЕЗДИЙ СТАЮ

СВЕТИЛА СМИРНЫЕ И НА БЕГУ

ТЕ ЧТО РИСУНКОМ НАПОКАЗ ЛЕЖИТЕ

ШУРШАНЬЮ СТРОК ВНИМАЯ СВЫСОКА

УКЛАД ПРИДУМАЙТЕ ДЛЯ ОБЩЕЖИТИЙ

ГДЕ С УТОМЛЕНЬЕМ НЕ В ЛАДАХ ТОСКА

ТЕ ЧТО ИГРАЕТЕ УМЕЛО В ПРЯТКИ

ХАНДРУ БЕССОННУЮ С ЕЕ АЛЧБОЙ

НИ БОЛИ НЕ ПРЕЗРЕВ НИ ЛИХОРАДКИ

НАВЕСЕЛЕ ВЕДИТЕ ЗА СОБОЙ

ЗА ТО ПРОСТИВ ЧТО СЛОВНО МАЛОДУШЕН

РАЗОЧАРОВАН СЛИШКОМ ОДИНОК

НЕ ШЛЮ В ПИСЬМЕ НИ ЗЕЛЬЯ НИ ОТДУШИН

НИ ДЛЯ ЧЕГО ЛАВРОВЫЙ МОЙ ВЕНОК

ОХОТНО УСТУПЛЮ ТРУДЫ ПОЭТА

ЗА БЕЗМЯТЕЖНЫЙ ОТДЫХ ДО ЗАРИ

КАКОГО ЧЕРТА УВЛЕЧЕНЬЕ ЭТО

БИРЮЛЬКИ РАДУГА И ПУЗЫРИ

КОГДА ВСЮ НОЧЬ ПОДСТЕРЕГАЕТ БУРЯ

А УТРОМ ЛИСТЬЕВ РАЗМЕТАВ ЗОЛУ

МЕНЯ ЗАСТАНЕТ СМЕРТЬ И БАЛАГУРЯ

ЗА ПЛЕЧИ СХВАТИТ И ПРИЖМЕТ К СТОЛУ

ОСТЫЛ И НАБЛЮДАЮ БЕЗ ИСПУГА

ЧТО ПО БУМАЖНЫМ КЛЕТКАМ СЕМЕНЯ

УЖЕ РАСХОДИТСЯ МОЯ ПРИСЛУГА

ЧТО ПОБЛЕДНЕВ ТЫ БРОСИЛА МЕНЯ

О НАШЕЙ ЗАРОСЛИ ЗАБЫВ ТЕРНОВОЙ

ЗАМКНУЛАСЬ НАГЛУХО В СТОЛИЧНЫЙ БЫТ

ПИСАТЬ ЗАПАМЯТОВАЛА И СНОВА

ТВОЕ СКАЗАНИЕ НЕ ЗАТРУБИТ

ТОГДА КТО ТЫ НЕ УЛОВЛЮ НЕ ТРОНУ

ВОТЩЕ ОСЛЕПНУВ НЕ ПРОЧТУ ПЛАНЕТ

ЗА СОЛНЦЕМ ОБРОНИЛ ТВОЮ КОРОНУ

НИ ПРИЗРАКОВ СРЕДИ СОЗВЕЗДИЙ НЕТ

ВОШЛА БЫТЬ МОЖЕТ В ДВУХЭТАЖНЫЙ ТЕРЕМ

ГДЕ МНЕ ЗАКАЗАН СУЕТНОЙ ПОРОГ

КНЯГИНЕЙ ВЬЕШЬСЯ ПО ЛЮДСКИМ ПОТЕРЯМ

БЕРЕШЬ И КАТИШЬ ПО ТОРЦАМ ДОРОГ

БЫТЬ МОЖЕТ СТРАНСТВУЯ ИЗ САМОЛЕТА

НЕ ЗАМЕЧАЕТ УДАЛЕННЫЙ ВЗОР

ЧТО КРОЕТ ВРЕМЯ ГОРЫ ПОЗОЛОТОЙ

ПРОСТРАНСТВО НАШИХ СЕРЕБРИТ ОЗЕР

ОТ ЖИЗНИ ЗДЕШНЕЙ ЧУГУНОМ ТОМИМОЙ

НА ПОИСК ТОЙ ЧТО ХЛОПЬЕМ ЗАНЕСЛО

ВОТЩЕ СТРЕМЛЮСЬ КОГДА ТЕБЯ ПОМИМО

ВОЗВРАТА НЕТ ПИСАТЕЛЮ В СЕЛО

НЕ ПРИМЕТ В ЛОНО РАСТВОРИВ ПРИРОДА

ОТВЕРЖЕННЫЙ НЕ ПЕРЕЙДЕТ В ПОКОЙ

СИДИТ УНЫЛЫЙ В СОЗЕРЦАНЬИ БРОДА

НАД МЛЕЧНОЙ ВЗДУВШЕЙСЯ ОТ ЗВЕЗД РЕКОЙ

УГОМОНИЛСЯ ПОДОРОЖНЫЙ НАВИЙ

НЕ ЧАЕТ В ЯВНОЙ ДЛЯ СЕБЯ БРЕХНЕ

ОТЛЕЖИВАЯ ВРЕМЕНА В КАНАВЕ

УВИДЕТЬ ЗАРЕВО ТВОЕ В ОКНЕ

ДОБИТЬСЯ ПРАВДЫ ЗА ШАГАМИ СКРЫТОЙ

ПЕРЕМЕНИВ СКАТИТЬСЯ НАОГЛЯД

ПРОСНУТЬСЯ ЖИМОЛОСТЬЮ И РАКИТОЙ

ПРОИЗРАСТИ С ТОБОЙ НА СТАРЫЙ ЛАД

НЕ ХЛОПОЧИ РАБОТА ЧЕРНОВАЯ

НЕ СОБИРАЙСЯ ОЖИДАНИЙ ГНЕТ

ОСЯДЕТ МЫСЛЬ ТОГО НЕ СОЗНАВАЯ

ЛЕТУЧАЯ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ МЕЛЬКНЕТ

НАУТРО ЗАВЕРНУТ МЕНЯ В ПОЛОТНА

ПОТОМ ОСТАНУТСЯ ПЛИТА И КОСТЬ

НО СЛУШАЕШЬ ЛИ ЖЕНСКИЙ И БЕСПЛОТНЫЙ

МОЕ ПРОЩАНЬЕ ЗАПОЗДАЛЫЙ ГОСТЬ

В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ ПРОЖИВАЕШЬ ГДЕ ТО

НЕ ТОЛЬКО ТЕНЬ ЛЕГЛА ПОВЕРХ СТРОКИ

ОТ УМОЛЯЮЩЕЙ МОЕЙ ВОЗДЕТОЙ

ПРОТЯНУТОЙ И ЗАТЯЖНОЙ РУКИ

НЕ НА НЕДЕЛЮ СКРЫЛИ ОПЕЧАТКИ

ПРИСУТСТВИЕ ЗАРНИЦ В НОЧИ ГЛУХОЙ

ГОРЯЧИЙ СЛЕД ПОД ХОЛОДОМ ПЕРЧАТКИ

ЯНТАРНЫЙ ПЛОД ПОД ВЗДОРНОЙ ШЕЛУХОЙ

ВСЕ ЧТО МОЛЧИТ ПОД РЕЧЬЮ ПЕРЕХОЖЕЙ

КОСНЕЕТ ИСПОВЕДЬЮ В ГЛУБИНЕ

НИ НА ЗЕМЛЕ ОКАЖЕТСЯ НЕГОЖЕ

НИ НА ПРОСТЕРТОЙ ПОД ВОДОЙ ЛУНЕ

ВСЕ ЧТО МОГЛО ВНЕЗАПНЫМИ КРЫЛАМИ

ПОДНЯТЬ НАД УРОВНЕМ МОГИЛЬНЫЙ ВЕС

ДЛЯ НАС ПОТЕРЯНО В ЖИТЕЙСКОМ ХЛАМЕ

СРЕДЬ ЯМБОВ ЧОПОРНЫХ И РИФМ ПОВЕС

МНЕ БЫЛО СУЖДЕНО ИСКАТЬ НАПРАСНО

КАСАТЬСЯ ТУЧ ЗАВИДОВАТЬ КРОТУ

ВОТЩЕ НАДЕЯТЬСЯ И НИТЬЮ КРАСНОЙ

СВОЕ ПРЕДСКАЗЫВАТЬ НЕ ОБРЕТУ

ЗА ПЕРЕЛЕТОМ ПРОСЛЕДИВ ПО ВЫСЯМ

НЕ ВТОРИТЬСЯ НЕ ОБНОВЛЯТЬ ГНЕЗДА

ВЕСТИ ЛЕТОСЧИСЛЕНИЕ БЕЗ ПИСЕМ

ПЕРЕСМОТРЕВ ПУСТЫЕ ПОЕЗДА

НЕ ИЗБЕЖАЛА ЛЕБЕДЬ ЧЕРНОЙ СЕТИ

ОСТАЛСЯ В КРЕЧЕТАХ НИ С ЧЕМ ЖЕНИХ

ВООБРАЖАЕМЫХ НА БЕЛОМ СВЕТЕ

НЕ БУДЕТ НЕ БЫЛО И НЕТ В ЖИВЫХ

А МОЖЕТ БЫТЬ МОЛЬБА НЕ ВОСКРЕСИЛА

ПОКОИШЬСЯ И ЖДЕШЬ МЕНЯ В ГРОБУ

ОДНА И ТА РЕШЕНИЙ ЗЛАЯ СИЛА

РЕВНИВО БОЖЬЮ СТЕРЕЖЕТ РАБУ

ПОЧТО ТЕБЕ УПОРСТВОВАТЬ НЕ СТРАШНО

ХАРАКТЕР КАМЕННЫЙ ОЧЕЛОВЕЧЬ

ЛЕЖИШЬ МОРОЗНАЯ В НЕВОЛЕ ЗРЯШНОЙ

ОКРУЖЕНА ТОЛПОЙ ЗЕЛЕНЫХ СВЕЧ

ВЛЕТАЮТ БАБОЧКИ И КОРОМЫСЛА

НАД САМЫМ ТЕЛОМ ХАМСТВУЕТ ОСА

ПОЧТО ПОЛНА МУЧИТЕЛЬНОГО СМЫСЛА

НЕ ОТКРЫВАЕШЬ УТРОМ ОЧЕСА

НЕ РАЗБУДИТЬ НИ ПЛАМЕНЕМ ПОЛУДНЕЙ

НИ ПАСТУХУ ВОЛЫНКОЙ ВЕЧЕРОВ

НЕ ДОИСКАТЬСЯ НИ ПУСТЫНЬ БЕЗЛЮДНЕЙ

НИ КРАЙНИЙ СЕВЕР РЯДОМ НЕ СУРОВ

КТО ДОНЕСЕТ ЧТО ОПУСТЕВ НЕ В МЕРУ

В ЗАВЕТНОЙ ГЛУБИНЕ ВСЕГО СВЯТЕЙ

ЕЩЕ ХРАНЮ НЕТРОНУТУЮ ВЕРУ

В МОЙ ПОЦЕЛУЙ ИЗ СКАЗКИ ДЛЯ ДЕТЕЙ

НИ ПТИЦ ПОСЛАТЬ В ТРУЩОБАХ СПЯТ ПОДОБНО

НИ РЫБЕ ПОРУЧИТЬ ЛЕГЛА НА ДНО

ОДНА СОВА ПО ДРУЖБЕ НЕУДОБНОЙ

СО МНОЙ ПОДЧАС ГОРЮЕТ ЗАОДНО

ЧТО ИЗ ТОГО ЧТО ГОВОРЮ НЕ МЕШКАЙ

ПРИДИ СПАСАТЬ ПО СТАРИНЕ ЛУНА

КОГДА ПЛЫВЕТ НО СОБСТВЕННОЙ УСМЕШКОЙ

НЕПОДХОДЯЩАЯ УЩЕМЛЕНА

НЕТ РЕШЕНО НИКТО НИ ВЕТЕР ПРЫТКИЙ

НИ ЗА СТЕКЛОМ БОЖЕСТВЕННАЯ НОЧЬ

НЕ ОТЖЕНУТ ОТ БЕСПОЛЕЗНОЙ ПЫТКИ

В КРОВИ НЕ ПОМЕШАЮТ ИЗНЕМОЧЬ

НЕ СЖАЛИМСЯ НИ ЗДЕСЬ НИ ЗА ПРЕДЕЛОМ

ОТДАЛО СЕРДЦЕ ДОЧИСТА РУДУ

УЖЕ ОДНИМ ОПУСТОШЕННЫМ ТЕЛОМ

МОЯ СПОКОЙНАЯ К ТЕБЕ ИДУ

ЕЩЕ НЕДОЛГО И ВЕРНЕМСЯ ВМЕСТЕ

НЕ ПОДОШЛИ ДЛЯ ЖИЗНИ НАМ ПОДСТАТЬ

В ГЛУШИ МЕДВЕЖЬЕЙ ГОЛУБЫХ ПОМЕСТИЙ

БЕЗМОЛВНЫЙ ВЕК ВДВОЕМ ПРОКОРОТАТЬ

НО ГОЛОВА НЕ НАЧИНАЙ КЛОНИТЬСЯ

НЕ ОПУСТИСЬ ЛИЧИНА БИРЮКА

ПО СЛАБОСТИ НЕ ОНЕМЕЙ СТРАНИЦА

ПРИ ВИДЕ СМЕРТИ НЕ ГОРЮЙ РУКА

ПУСТЬ НИ К ЧЕМУ В ИСТЕРЗАННОЙ ТЕТРАДИ

ОТ СЛОВ И СУТОЛОЧНО И ПЕСТРО

КОГДА БЕЗУМНЫХ ОЖИДАНИЙ РАДИ

ПОЗВОЛИТ ЖИТЬ ВОЛШЕБНОЕ ПЕРО

ПРЕСТУПНИКУ НЕ НАДЕВАТЬ СЕРМЯГИ

ОТПУГИВАТЬ РАССВЕТ ЗА ХУТОРА

ПОБЫТЬ С ТОБОЙ ХОТЯ БЫ НА БУМАГЕ

НЕ РАСХОДЯСЬ ДО САМОГО УТРА

ТЕБЯ К СЛЕЗАМ ПРИГОВОРИТ ЖЕСТОКО

ОСВОБОДИВ ЧЕРНИЛА ИЗ ТЮРЬМЫ

ПОКУДА НЕ СОЛЬЮТСЯ ДВА ПОТОКА

ОДНИМ УХОДЯТ В ЗЕМЛЮ ЭТО МЫ

ОГДА СЛЕТАЯСЬ НА ОТКОС РУМЯНЫЙ

В НАЧАЛЕ ОСЕНИ В КОНЦЕ ЗИМЫ

ВЕНЧАЮТ СУМЕРЕЧНЫЕ ТУМАНЫ

С ДНЕВНОЙ ПОРОЙ НОЧНУЮ ЭТО МЫ

КОГДА С ПОДПАСКОМ СООБЩА СВИРЕЛЯ

ТАКОЙ ЖЕ РЫЖИЙ ЗАПАД НА ХОЛМЫ

ЧЕРВОНЦЫ ПРИЗРАЧНЫЕ ОТ АПРЕЛЯ

ДО ПОВОРОТА МЕЧЕТ ЭТО МЫ

КОГДА РОНЯЕТ МОТЫЛЬКОВ СТОКРЫЛЫХ

ШИПОВНИК В ГЛУБИНУ РЕЧНОЙ КАЙМЫ

ОТ ПРОВИДЕНЬЯ ОТОЙТИ НЕ В СИЛАХ

ОТ САМОГО ДРУГОГО ЭТО МЫ

КОГДА ПОВЕРХНОСТЬ ВЕЛИКАНЫ ВЗМЫЛИ

ВОКРУГ ЗОВУЩЕЙ ИЗ ПУЧИН КОРМЫ

ПО СТОРОНАМ КРУШЕНЬЯ БРОДЯТ В МЫЛЕ

ПОКУДА НЕ УСТАНУТ ЭТО МЫ

В ЛАЗУРЬ ПОГРУЖЕНЫ СТРЕМЯТСЯ ПРИСНО

НА ДАЛЬНИЙ ЮГ ПАЛОМНЫЕ ЧАЛМЫ

НО ДВЕ ОТСТАВ ПО ВОЛЕ РУКОПИСНОЙ

ОДНОЙ СКОЛЬЗЯТ И ТАЮТ ЭТО МЫ

ПРИДЕТСЯ НАМ В УБЕЖИЩЕ ВЫСОКОМ

НАД ФИЛОСОФИЕЙ МЕРЦАТЬ ХУДОЙ

НЕ ВИДИТ НЕВООРУЖЕННЫМ ОКОМ

ЧТО ЗАЖИГАЕМСЯ ДВОЙНОЙ ЗВЕЗДОЙ

ПОЛЯ В РУЧЬЯХ И РЕКИ БЕЛОРУКИ

КОГДА ОКРУЖНОСТЬ ВЫВОДЯ ИЗ ТЬМЫ

ВОДА С ОГНЕМ В НЕНАСТЬИ БЕЗ РАЗЛУКИ

ПИШИ ПРАВДИВОЕ ЧТО ЭТО МЫ

НАСТОРОЖИСЬ КОГДА УКРАДКОЙ ИНЕЙ

РАЗВЕШИВАЕТ ПО КУСТАМ ТЕСЬМЫ

ТОКУЕТ ТЕТЕРЕВ ОДИН В ТЕСНИНЕ

НО ПОВТОРЯЕТ ЭХО ЭТО МЫ

КОГДА ПОКОРНЫ СТРАСТНОМУ СМЯТЕНЬЮ

ВЫХОДИМ ИЗ МОРСКИХ ТЕНЕЙ НА ЧАС

ПО БЕРЕГУ ОДНОЙ ЛОЖИМСЯ ТЕНЬЮ

НЕ ПОТРЕВОЖЬ ХОДОК ПОЛНОЧНЫЙ НАС

ВСЕЛЕННАЯ ОВЛАДЕВАЕТ НАМИ

И НЕ УСПЕВ ЗЕМНОЙ ЛЮБВИ ЧЕРПНУТЬ

УНИЗАНЫ АЛМАЗАМИ И СНАМИ

ПУСКАЕМСЯ ОБРАТНО В МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

ЧТО ДО ПЕРА ПОХОДКИ НЕУКЛЮЖЕЙ

ЧТО В ПАМЯТИ ЛЮДСКОЙ ИЩИ СЛЕДА

ОТ НАС ВДАЛИ НА ОМУТЕ И ЛУЖЕ

ЗАТЕПЛЯТСЯ ОГНИ И НАВСЕГДА

ВОВЕК НЕ ПРЕКРАТИТСЯ ВОЙ МЕТЕЛИ

ОЖЕСТОЧЕНЬЕ ВИХРЕЙ НИ О ЧЕМ

НЕИЗЪЯСНИМАЯ ИСТОМА В ТЕЛЕ

НЕВНЯТНЫЙ ГОЛОС ЧЕЙ ТО ЗА ПЛЕЧОМ

НЕ ОДИНОКИЙ ПЕНЬЕ ХОРОВОЕ

ДО ПУСТОТЫ ВОЗНОСИТСЯ В ИГРЕ

МЫ НА ЗЕМЛЕ ПЕРЕТЕРПЕЛИ ДВОЕ

ДАБЫ ДРУГ ДРУГА ЗАСЛУЖИТЬ ГОРЕ

НО РАЗГОВОР ДУШЕВНЫЙ НА ПОРОГЕ

ПАЛАЧ ВОЙДИ С КОБУРОЙ НА РЕМНЕ

БЫЛЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ ПОСЛАННИК СТРОГИЙ

ЗАСИЖИВАТЬСЯ НЕ ПРЕПЯТСТВУЙ МНЕ

ВОЗЬМЕШЬ НЕМНОГО НЕ ЩАДЯ МИНУТЫ

КОГДА ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ТЕМНЯ

НА СТОЛ ПАДУТ В ЕДИНСТВЕННЫЙ СОМКНУТЫ

ЦВЕТЫ ОСТАВШИЕСЯ ОТ МЕНЯ

МНЕ САМОМУ ИСКОРЕНИТЬСЯ ВСКОРЕ

ВСЕГО ПРОХВАТЫВАЕТ БЛАГОДАТЬ

НЕ ЗАПОДАЗРИВАЙ МЕНЯ В УКОРЕ

ПРИ ЖИЗНИ ЖДАЛ МОГУ БЕССМЕРТНЫЙ ЖДАТЬ

МЫ НЕ ВПУСТУЮ СОГЛАСИТЬ МОЛИЛИ

РАЗВОДИТ НАЯВУ СУДЬБА СИЛАЧ

НО БУДЕТ ХОРОШО МЕЧТАТЬ В МОГИЛЕ

НЕ НАДО БЕДНАЯ МОЯ НЕ ПЛАЧЬ

1946

Приговор безмолвный

<1>

ПО ГОРОДУ ГДЕ НА ПУТИ В ГОДА

ТЫ ПРОВЕЛА НЕПОЛНЫХ ДВЕ НЕДЕЛИ

РЕШЕНИЙ СНЕГ ТУМАНЫ О РАЗДЕЛЕ

ЗИМА ПРОГУЛИВАЛА ИНОГДА

ТО НАША ПАМЯТЬ ХИЩНАЯ ГОРДА

ТО МЫ С ВРАЖДОЙ НА ДАВЕШНИХ ГЛЯДЕЛИ

БЫВАЛЫЕ ВО СНЕ НЕ В САМОМ ДЕЛЕ

ОБРЕЧЕНЫ ПРОСНУТЬСЯ БЕЗ ТРУДА

НИ ОСЯЗАНЬЯ НИ ЛУЧЕЙ НИ СЛУХА

ИСКУССТВО ТУСКЛО ГОВОРИТЬ И СУХО

ПЕРЕВОДЯ НА РАЗГОВОР ИНОЙ

ТЕБЕ НЕ ВОЗРАЖАЛ НЕ ПОВЕСТВУЮ

ВХОЖУ НАВЕКИ В КОМНАТУ ПУСТУЮ

ЧУЖДА БОЯЗНИ СЛЕДУЕШЬ ЗА МНОЙ

<2>

ЧУЖДА БОЯЗНИ СЛЕДУЕШЬ ЗА МНОЙ

У САМОЙ ПРОПАСТИ В ДУРНОЙ ТЕСНИНЕ

ГДЕ ТОПОТ ВСАДНИКОВ ГРЕМИТ ПОНЫНЕ

В ПОТЕРЯННОЙ РЕКЕ СТРАНЫ НОЧНОЙ

ТВОИ СЛОВА ЗАГЛУШЕНЫ ВОЛНОЙ

ПОЛНОЧНЫЙ ДЕНЬ УПЛЫЛ НА ЛУННОЙ ЛЬДИНЕ

ПРОИЗРАСТАЯ ЧЕРНЫЕ ТВЕРДЫНИ

ПУГАЮТ КОННИЦУ ВЕЛИЧИНОЙ

ИЗ ПОД КОПЫТ УТЕС ЛЕСА ПО ГРИВАМ

РАЗМОЕТ МГЛУ КИПУЧАЯ СТЕНА

ПРОНИКНЕТ ВГЛУБЬ ЗАРЮ ПРОВОЗГЛАШАЯ

В БЕЗДОННЫЙ МИР НИЗВЕРГНУТА ПОРЫВОМ

ТЫ НА СЕГОДНЯ СМЕРТЬЮ ПРОЩЕНА

САМА ТОГО БЫТЬ МОЖЕТ НЕ ЖЕЛАЯ

<3>

САМА ТОГО БЫТЬ МОЖЕТ НЕ ЖЕЛАЯ

МЕНЯ ЗАПАМЯТУЙ ИЗНЕМОГЛА

ОТ ЛЕТНИХ ДУМ ОТ СЕРДЦА ДОГОЛА

НАВЕСЕЛЕ ПРИРОДА ПОЖИЛАЯ

В УЩЕЛЬЯХ МГЛА НАЧНЕТ СВЕТИТЬ ГНИЛАЯ

УЩЕРБ ОХОТИТЬСЯ ИЗ ЗА УГЛА

ТО ШКУРОЙ ДНЯ ТО ПЕРЬЯМИ ЩЕГЛА

ПО СКЛОНАМ ГОР И СУТОК ЩЕГОЛЯЯ

ОБЫЧАЙ ПЕШЕХОДА БЫЛ ТАКОВ

КУВШИН И ВИНОГРАД С ГОРБУШКОЙ ХЛЕБА

БОГОВ РАЗВАЛИНЫ ПРИВАЛ ЗЕМНОЙ

НЕ НАХОДЯ НИ СЛЕЗ НИ ОБЛАКОВ

ПОКИНЕТ СИНЕВА УКРАДКОЙ НЕБО

НАД СОБСТВЕННОЙ НЕ ВЛАСТНА ГЛУБИНОЙ

<4>

НАД СОБСТВЕННОЙ НЕ ВЛАСТНА ГЛУБИНОЙ

ОТ БАШЕН ВДАЛЬ ПЕРЕНЕСЛА ПАЛАТКИ

НЕ ДОСЯГНЕТ ВОЛНА ДО ПЫЛЬНОЙ КЛАДКИ

ТОЛПОЙ ПОДРУГ ОКРУЖЕНА ШАЛЬНОЙ

НЕ ПОРИЦАЙ НИ ЗАПОЗДАЛЫЙ ЗНОЙ

НИ СКАРБ ВЕКОВ И МОЙ ХАРАКТЕР ГЛАДКИЙ

БЕЖАВ СЮДА НА ГИБЕЛЬ БЕЗ ОГЛЯДКИ

ОТ ШУМНЫХ РЕК И ПЕСНИ ЗАЗЫВНОЙ

ВИДЕНЬЕ НОВОЕ В СТАРИННОЙ РАМЕ

ДОЛОЙ ОТ ГОР ПОКИНУТА МОРЯМИ

С ЛЮДЬМИ СКУЧАЕШЬ В ЗОДЧЕСТВЕ РЕЗНОМ

ТО В ЗАБЫТЬИ НО СЛОВНО СОЗНАВАЯ

В МОЕЙ ГРУДИ ПОКОИШЬСЯ ЗЕРНОМ

НЕ МЕРТВАЯ УЖЕ И НЕ ЖИВАЯ

<5>

НЕ МЕРТВАЯ УЖЕ И НЕ ЖИВАЯ

ОБНЯВ ДВОРЕЦ ПУСТЫННЫЙ СИНЕВА

СПАСЕННЫЕ ПОД ВИДОМ ЗВЕЗД СЛОВА

СКАЗАТЬ ГОТОВА ВЕЧЕР НАЗЫВАЯ

НА ЛЕСТНИЦЕ ГДЕ РОЩУ ОБРЫВАЯ

ПЛЕТЕТ ЗАПРЕТ ИЗ МЕДИ КРУЖЕВА

ОБЕЗОРУЖЕНА И НЕПРАВА

СДАЕТСЯ МОЛЧА ТАЙНА ДАРОВАЯ

ПРИЗНАНЬЯМИ СМУЩЕНЬЕМ БЕЗ ИМЕН

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПОРЯДОК ИЗМЕНЕН

ВЛИЯТЕЛЬНЫЙ И ОЧЕВИДНЫЙ ЗВЕЗДНЫЙ

НАПРАСНО СЛЫШАТСЯ ЗВЕРИНЫЙ ВОЙ

ИГРА ЧАСОВ И ОКРИК ПАРОВОЗНЫЙ

ПЛЕНЕННОМУ БЕСЕДОЙ ОГНЕВОЙ

<6>

ПЛЕНЕННОМУ БЕСЕДОЙ ОГНЕВОЙ

ДУРМАНОМ РОЗ И ДОВОДОМ СТОЛОВОЙ

НЕ ПРЕДЛАГАЙ ШУТЯ ЛИСТВЫ ЛАВРОВОЙ

НИ СЛОГА СВЯЗАННОГО НЕ УСВОЙ

К ВОСХОДУ НОЧЬ РАЗДЕНЕТСЯ ВДОВОЙ

НЕ МНЕ ТЕРПЕТЬ ПОД ЗОЛОТОЙ ОКОВОЙ

Я ВЫБРАЛ ПУТЬ СЛОВЕСНОСТИ ГОТОВОЙ

ПРИ СЕРДЦЕ ЖИТЬ РАССТАТЬСЯ С ГОЛОВОЙ

ВОЗДУШНЫЙ ШАР НАПОЛНЕННЫЙ ОБМАНОМ

ВЗОВЬЕТСЯ ПУСТЬ ПО УТРЕННИМ ТУМАНАМ

ОТ ИСТИНЫ ПЕРЕМЕЩАЯСЬ ПРОЧЬ

МЕНЯ ИСПОРЧЕННОГО НЕ ПОРОЧЬ

МОЙ НЕДОСТАТОК НОВЫЙ ОБНАЖАЯ

ПОДСКАЗКА МЕДЛЕННОМУ ЗАТЯЖНАЯ

<7>

ПОДСКАЗКА МЕДЛЕННОМУ ЗАТЯЖНАЯ

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА ДАЛЕКА

НЕ СОКРАТИТ ЧЕРНИЛЬНАЯ КЛЮКА

НЕ ДОВЕДЕТ СТРАНИЦУ ПОНИЖАЯ

ЗА РАМОЙ ОСЕНЬ ГРОЗНАЯ ЧУЖАЯ

НЕ УДЕРЖАВ ОТЛЕТНОГО ПОЛКА

ЕЖОВАЯ СЕДЫЕ ОБЛАКА

РАСЧЕСЫВАЕТ В КОСЫ НАРЯЖАЯ

ЗАЧЕМ ВОЛНЕНЬЯМ ПРЕДПОЧЛА ВОЙНУ

НЕБЕРЕЖЛИВУЮ ВЕРЕТЕНУ

ЗА НАГОТУ И НЕЖНОСТЬ ГНАТЬ В ПОДПОЛЬЕ

КОГДА НИБУДЬ В УБИЙСТВЕННОЕ ПОЛЕ

ПЕРЕХОДЯ ОТ ЖИЗНИ ТЫЛОВОЙ

УСЛЫШУ ПРИГОВОР БЕЗМОЛВНЫЙ ТВОЙ

<8>

УСЛЫШУ ПРИГОВОР БЕЗМОЛВНЫЙ ТВОЙ

НЕ ТО СЕРДЯСЬ НЕ ТО БЛАГОГОВЕЯ

СРЕДИ ХОЛМОВ ОТ ВЕТРА РОЗОВЕЯ

В РЕЧНОЙ ВОДЕ КОЛЕБЛЯСЬ НИЗОВОЙ

ЛЕСА ВСТРЕЧАЯ ЗИМНЕЙ ВЕСТОВОЙ

ТО ОТХОДЯ ОТ СНА ТО СОЛОВЕЯ

МОИ ЦВЕТА РАЗБРАСЫВАЕТ ВЕЯ

БАГРЯНЕЦ ЛИСТЬЕВ И ЧЕРНИЛА ХВОЙ

ГДЕ ТЫ ДОВОЛЬНА ПУТАНОЙ ДОРОГОЙ

ЛУКАВИШЬ ВОПРЕКИ ПОВАДКЕ СТРОГОЙ

СМЕЕШЬСЯ ВЕТРЕНАЯ А ПОТОМ

ПРОСПЯСЬ В ХАРЧЕВНЕ СУМЕРЕК С ПОСТОМ

РАССКАЗЫВАЕШЬ О СЕБЕ БЛАЖНАЯ

ЗАКАТНЫХ ЗВЕЗД ПОБЕГИ ПОЖИНАЯ

<9>

ЗАКАТНЫХ ЗВЕЗД ПОБЕГИ ПОЖИНАЯ

ПРОХОДИТ ПЕВЧИЙ МУЗЫКА И ВОТ

НЕСЕТ ВНИЗУ ЯГНЕНКА ОВЦЕВОД

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СЛУЖБА ОКРУЖНАЯ

ГЛАГОЛОВ ПРАВИЛЬНЫХ СУДЬБА ИНАЯ

В ТОЛПЕ ЗЕВАК КТО РОПЩЕТ КТО ЗОВЕТ

НЕ МОЖЕТ СКРЫТЬ НИ КАШЛЯ НИ ЗЕВОТ

В НЕВОЛЬНЫЙ СОН ЛИЧИНУ ОКУНАЯ

СЛОВЕСНАЯ НАУКА РАЗЫЩИ

ПОТУШЕННЫЙ ОГОНЬ ОСТАТОК ВОСКА

БЛЕСТЯЩИМ РВОМ ОТВЕРЖЕННОЙ СВЕЧИ

МЕРЦАЯ ЗДЕСЬ ГОРЕ БЕЗ ОТГОЛОСКА

БЕССЛЕДНО ДОГОРАЙ НЕ ОЧЕРСТВЕЙ

ОСОБОЙ СТРАСТИ ОТЗВУК И ВЕСТЕЙ

<10>

ОСОБОЙ СТРАСТИ ОТЗВУК И ВЕСТЕЙ

ПРИМОРСКИЙ ГОРОД ЗАХВАТИЛ ВЫСОТЫ

УКОР СТОЛЕТИЙ ПОЯСНЯЯ СОТЫЙ

ТЕБЕ В УГОДУ АЛЧНЫЙ ГРАМОТЕЙ

ТУМАНАМ НЕТ НЕ ОДОЛЕТЬ ПУТЕЙ

ПОД БИРЮЗОЙ БЕЗ ПРЕЖНЕЙ ПОЗОЛОТЫ

НЕ ВСТАТЬ ДО УЛЬЕВ ГДЕ ПУСТЫЕ СОТЫ

РЕЗЬБА ВЕНЧАЕТ СКАЛ И КРЕПОСТЕЙ

ГДЕ ПОД ВЛИЯНЬЕМ ДАВНИХ ТЯГОТЕНИЙ

ПЕРОМ РИСУЕШЬ ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ НО ТЕНИ

ОБЕРЕГАЮТ ОТДЫХ ДО УТРА

СЛОЖИЛА КРЫЛЬЯ СИНЯЯ СТРАНИЦА

УНОСИТ НА СЕБЕ ДОМОЙ ВЕТРА

МЕНЯ ВО ТЬМЕ НЕ СТАНУТ СТОРОНИТЬСЯ

<11>

МЕНЯ ВО ТЬМЕ НЕ СТАНУТ СТОРОНИТЬСЯ

ПЕЩЕРНЫЕ НЕ УНЯЛИСЬ ВПОЛНЕ

ЕЩЕ ЖИВУТ И БРЕДЯТ ПО ЛУНЕ

ВИДЕНИЙ РОЙ СОБЫТИЙ ВЕРЕНИЦА

ГДЕ НАШИХ МЕР РАЗЛИЧНЫХ ЕДИНИЦА

СОХРАНЕНА В ПРИРОДНОЙ ПЕЛЕНЕ

ПЕЧАТЬ МОРЕЙ ЛЕЖИТ НА ВАЛУНЕ

НЕТ НИЧЕГО НО КАЖЕТСЯ И МНИТСЯ

МОИХ МЫШЕЙ ЧУДОВИЩНЫХ ОТКРЫВ

СУМЕЕШЬ ЛИ ПРЕОДОЛЕТЬ ОБРЫВ

УВИДЕТЬ СВЕТ БЕЖАТЬ ОТ ИХ НАРЯДА

МОЯ ВРАСПЛОХ ЗАСТЫНЕТ ЛИ РУДА

ОДНА ДВОИМ ДОСТАНЕТСЯ НАГРАДА

ГЛУХИЕ СТЕНЫ И ЗУБЦОВ ГРЯДА

<12>

ГЛУХИЕ СТЕНЫ И ЗУБЦОВ ГРЯДА

НЕ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ МЕНЯ ОЖЕСТОЧАЛИ

В КЛУБОК СВЕРНУЛИСЬ УЦЕЛЕВ ПЕЧАЛИ

ЛЕГЛА НАДЕЖД ВЕСЕЛАЯ ОРДА

КАМНЕЙ И ВЕТРА ТАКОВА ВРАЖДА

НЕ ШЕЛОХНУТСЯ СКОЛЬКО БЫ НЕ ЖДАЛИ

НО ИХ РЕЗНЫЕ ГОВОРЯТ СКРИЖАЛИ

ЧТО ПОЕДИНОК НАЧАТ НАВСЕГДА

НЕ ПЕРЕСТАЛ КОЧУЯ ПО ЗАВАЛАМ

ГРОЗИТЬ ОТ ОСЕНИ И ДО ВЕСНЫ

ДРЕМАТЬ В ЖАРУ ЧУЖДАТЬСЯ НОВИЗНЫ

РАССКАЗЫВАТЬ ПО МОЛЧАЛИВЫМ ЗАЛАМ

БЕЗ ПОТОЛКОВ И САМОГО ПУСТЕЙ

AAЗАЧЕМ ТЕБЯ ИСКАЛ СРЕДИ ГОСТЕЙЙЙЙ

<13>

ЗАЧЕМ ТЕБЯ ИСКАЛ СРЕДИ ГОСТЕЙ

Я ПОВТОРЯЯСЬ ПОЗДНИЙ НА ЗАКАТЕ

В ГУСТЫХ ЛЕСАХ РАЗДУМЬЯ И ЗАКЛЯТИЙ

В КРУГУ СОМНЕНИЙ ЧТО ВОЛКОВ ЛЮТЕЙ

ПУСТЬ ВОРОТЯСЬ ИЗ ПАДШИХ ОБЛАСТЕЙ

НАПОМНИЛ ДЕНЬ ОЩЕРЯСЬ О РАСПЛАТЕ

МОИХ СТИХОВ НИ ПТИЦЫ НЕТ КРЫЛАТЕЙ

НИ ВЫСТРЕЛА ВПУСТУЮ ХОЛОСТЕЙ

НЕ ОТДОХНУТЬ НЕ СЛЕПНУТЬ ЖИТЬ НА СТРАЖЕ

НЕ ТРОГАТЬ ЛАМП НЕ ЗАВОДИТЬ ЧАСОВ

ПОКУДА НЕ ПРИШЛА ОДНА И ТА ЖЕ

В МОЕМ ДЫМУ НЕ ПЕРЕСТАЛА СНИТЬСЯ

ИСПЕПЕЛЕННОГО БЕЗ ЛИШНИХ СЛОВ

ЗАБЫВ ЗНАЧЕНЬЯ ВРЕМЯ И ГРАНИЦА

<14>

ЗАБЫВ ЗНАЧЕНЬЯ ВРЕМЯ И ГРАНИЦА

НА ВЫЖЖЕННОМ ПОЛУ У МЕРТВЫХ НОГ

НЕУМОЛКАЕМО ПЛЕТУ ВЕНОК

МОЕЙ ВИНЕ НЕ ДАВ УГОМОНИТЬСЯ

ЖИВЫМ СТИХОМ ОБНЕСЕНА ГРОБНИЦА

МОЛЧАНЬЮ ЗВЕЗД В ОТВЕТ НЕ ОДИНОК

ИГРУ СЛОВЕС ПЕЧАТАЯ СТАНОК

КОТОРЫЙ ЛИСТ СТРЯХНУТЬ НЕ ПОЛЕНИТСЯ

ЗАКОНУ ВОПРЕКИ ВО МНЕ ВОЗНИК

НЕЯСНЫХ ВСТРЕЧ НЕЧАЯННЫЙ ДНЕВНИК

ДОБЫТЫХ В ПОИСКАХ ГРОЗЫ И СЛАВЫ

МЫ НАШЕЙ ИЗГОРОДИ ГОСПОДА

ПОКА УСТРАИВАЕТ СМЕРТЬ ОБЛАВЫ

ПО ГОРОДУ ГДЕ НА ПУТИ В ГОДА

<15>

ЧУЖДА БОЯЗНИ СЛЕДУЕШЬ ЗА МНОЙ

САМА ТОГО БЫТЬ МОЖЕТ НЕ ЖЕЛАЯ

НАД СОБСТВЕННОЙ НЕ ВЛАСТНА ГЛУБИНОЙ

НЕ МЕРТВАЯ УЖЕ И НЕ ЖИВАЯ

ПЛЕНЕННОМУ БЕСЕДОЙ ОГНЕВОЙ

ПОДСКАЗКА МЕДЛЕННОМУ ЗАТЯЖНАЯ

УСЛЫШУ ПРИГОВОР БЕЗМОЛВНЫЙ ТВОЙ

ЗАКАТНЫХ ЗВЕЗД ПОБЕГИ ПОЖИНАЯ

ОСОБОЙ СТРАСТИ ОТЗВУК И ВЕСТЕЙ

МЕНЯ ВО ТЬМЕ НЕ СТАНУТ СТОРОНИТЬСЯ

ГЛУХИЕ СТЕНЫ И ЗУБЦОВ ГРЯДА

ЗАЧЕМ ТЕБЯ ИСКАЛ СРЕДИ ГОСТЕЙ

ЗАБЫВ ЗНАЧЕНЬЯ ВРЕМЯ И ГРАНИЦАЦ

ПО ГОРОДУ ГДЕ НА ПУТИ В ГОДА

Boustrophédon au miroir

<1>

ÉLÉNA

ANELE

LES DRAPS DE LIT

TIL ED SPARD SEL

SE PROLONGENT

TNEGNO LORPES

EN GLACIERS

SREI CALGNE

LES YEUX VERTS

STREV XUEYS EL

EN ASTROPHYSIQUE

EUQISYHPORTSA NE

<2>

ANNEROSLI ZRYD

DYRZIL SORENNA

FLOCON DE NEIGE

EGIEN ED NOCOLF

CHAUSSÉE DE SKIS

SIKS ED E ESSUAHC

MESURE LE TEMPS

SPMET EL ERUSEM

AUTOUR DU MONDE

EDNOMUD RUO TUA

VAL GARDENA

ANEDRAGLAV

<3>

MARIE LAURE

ERUAL EIRAM

POÉSIE MUETTE

ET TEUM EISEOP

LA PEINTURE PARLE

ELRAP ERUTNIE PAL

A VOIX CÉLESTE

ET SELEC XIO VA

FÊLÉE

E ELEF

ACCENT LUNAIRE

ERIANULT NECCA

<4>

MARIO NUTI

ITUN OIRAM

MÉDITE

ET IDEM

L ARNO SURGIT

TIGRU SON RAL

ENLÈVE

EVELNE

LA PEINTURE

ERUTNIE PAL

DU PASSÉ

ESSA PUD

<5>

ADRIANDEMONLUC

CUL NOM ED NAIRDA

DEVAVXDECRAMAIL

LIAMARC ED XVAV ED

DE SOLEIL

LIELOS ED

DES CHEVALIERS

SREILAVEHC SED

DE HUIT ANS

SNATIUH ED

DE BASTILLE

ELLITSABED

<6>

LE DENTU

UTNED EL

QUAND POURRAI JE

EJ IARRUOP DNAUQ

DÉNICHER CE PAS

SAPEC REHCINED

ENTRE LES DENTS

STNED SEL ERTNE

DE LA MONTAGNE

ENGATNO MALED

DENTELÉE

E ELETNED

<7>

PLVS VLTRA

ART LVSVLP

CLAUDE GARNIER

RE INRA GE DUALC

VIEUX SOLDAT

TADLOS XU EIV

TON CRÈVE COEUR

RU EOC EVER CNOT

GARDE LE CLOS

SOLC EL ED RAG

A JAMAIS

SIAMAJA

<8>

AU DÉSERT

TRESE DUA

PARMI LES OMBRES

SERBMO SELIMRAP

GUERRIÈRES

SERE IRREUG

FLAMBOIE

EIOB MALF

UNE COURONNE

ENNO RUO CENU

ASPIRANT MAILLOT

TOLLIAMT NARIPSA

<9>

CYRILLE

ELLIRYC

MON FRÈRE

ERER FNOM

TON BLOUSON

NOSU OLBNOT

TROUÉ

EU ORT

LORS DE LA PROMISE

ESIMOR PALEDS ROL

A ÊTRE LA DERNIЕRE

ERE INRE DALE RTEA

<10>

PIROSMANASHVILI

ILIVH SANAM SORIP

MON PEINTRE

ERT NIEP NOM

MES MONTAGNES

SENG ATNOM SEM

MES FORÊTS

STEROF SEM

MON AUDACE

ECADU ANOM

ÉVANOUIS

SIU ONAVE

Комментарии

При публикации текстов сохранены основные особенности авторского правописания, в частности, не восстанавливалась отсутствующая повсеместно пунктуация (включая дефисы), оставлено слитное написание «всё-таки», встречающееся как в письмах Ильязда, так и в его прозе. Также, по возможности, повторено оригинальное графическое оформление текстов.

Афет

Публ. по изд.: Ильязд. Афет. Семьдесят шесть сонетов. Пабло Пикассо. Шесть гравюр на меди. <Париж>: Сорок первый градус, 1940. Общий тираж издания составил шестьдесят четыре экземпляра: пятьдесят экземпляров, пронумерованных с 1 до 50, шесть именных, пронумерованных с I по VI, предназначенных, соответственно, Жанне Спенсер, Пабло Пикассо, Доре Маар, Якову Снегарову, Коко Шанель и Вольфу Шалиту (список именных экземпляров хранится в архиве И.М. Зданевича в Марселе, далее – АЗ), шесть экземпляров для работников типографии, пронумерованных с 01 по 06, два экземпляра для офиса обязательного предоставления печатной продукции.

Во французской литературе обычно употребляется написание «Afat», использовавшееся самим Ильяздом.

Тексты воспроизводятся с учётом авторской правки, сделанной в экземпляре книги, хранящемся в АЗ. Правка была сделана, очевидно, для её возможного второго издания, причём в разные моменты – вначале синей авторучкой, затем карандашом. В комментариях приводятся либо прежние версии исправленных строк, либо возможные варианты исправлений, вписанные автором на полях, как правило, со знаком вопроса.

На титульном листе этого экземпляра написано карандашом имя Маргарет Жанны Спенсер (Margaret Jeanne Spencer). Вероятно, когда Ильязд стал делать правку, он захотел, чтобы это посвящение фигурировало на втором издании книги. Имя этой женщины несколько раз встречается в архивных материалах Ильязда – чаще всего как Joan Spencer. Личность Спенсер окружена некоей тайной. Кажется, она была английской натурщицей, жившей в то время в Париже, может быть, одной из подруг любовницы Пикассо Доры Маар. По всей вероятности, именно она была главной вдохновительницей книги.

«В руке влажнеют лишние ключи…» (с. 47).

Насторожился сердце не стучи… – до правки: «Прислушиваюсь разум не стучи…».

переношу и двери не толкнув… – до правки: «перемогаю двери не толкнув…».

«На буднях спозаранку без изъятья…» (с. 48).

На буднях спозаранку без изъятья… – до правки: «На буднях беспоблажно без изъятья…».

Скрывая заповеди и заклятья… – до правки: «Сметая заповеди и проклятья».

«Находите в нетопленной квартире…» (с. 50).

примеривают огневой наряд… – вместо «примеривают» вариант: «напяливают».

«Высокопарны и нужды железной…» (с. 51).

и за стеклом бледны горюй вдова… – до правки: «и под стеклом бледны горюй вдова…».

«Я примирился Вы меня забыли…» (с. 55).

звездой падучей истинно отпали… – до правки: «звездой падучей истинно отстали…».

«Январская оберегает ночь…» (с. 56).

предметы обликовые невмочь… – вместо «обликовые» два варианта: «обморочные» и «выморочные».

«Пушные облака буди февраль…» (с. 59).

Пушные облака буди февраль… – до правки: «Пушные облака веди февраль…».

«Бесплотная одна одна груба…» (с. 60).

Опаздываете и от нужды…. – вместо «опаздываете» вариант: «Вы не приходите»; кроме того, слово «нужды» в оригинале книги напечатано с ошибкой: «нуды», что исправлено автором.

«Меня удерживает синий взгляд…» (с. 62).

Не эта земь обыкновенный лад… – вместо «земь» вариант: «твердь».

«Дуэль самоубийство и расстрел…» (с. 65).

земная жизнь повторная волна… – до правки: «земное мы повторная волна…»; вместо «повторная» вариант: «короткая».

«На вышине с налетом белобровым…» (с. 66).

Колышатся в потемках колымаги… – вместо «в потемках» варианты: «медведиц» и «созвездий».

«Вы изменив меняетесь с меня…» (с. 68).

и перепуг полночный понимая… – до правки: «полночный ужас плохо понимая…».

«Сопровождаю к Пабло в мастерскую…» (с. 69).

Сопровождаю к Пабло в мастерскую – имеется в виду Пабло Пикассо. Ильязд познакомился с ним в 1922 г. Поэт, конечно, знал его работы, увидев их в собрании С.И. Щукина ещё в 1912 или 1913 г. В 1913 г. теоретик всёчества М.В. Ле-Дантю в «Живописи всёков» признал первенство Пикассо над всеми художниками своего времени, а в 1922 г. Ильязд в статье «Гончарова и Ларионов», опубл. в берлинском ж. «Жар-Птица», усмотрел в творчестве Пикассо черты настоящего всёчества (см.: Зданевич И. Футуризм и всёчество. 1912–1914: В 2 т. / Сост., подг. текста и коммент. Е.В. Баснер, А.В. Крусанова, Г.А. Марушиной; общ. ред. А.В. Крусанова. М.: Гилея, 2014. С. 257–263). Именно универсальностью, освобождением от времени и пространства, игрой со знаками из прошлого питается философия искусства Пикассо. Строками о всёчестве испанского художника Ильязд описывал и свою собственную философию, путём которой он будет идти и как поэт, и как издатель. Отношения между Пикассо и Ильяздом были не только профессиональными, но и дружескими. Пикассо участвовал в балах Союза русских художников в Париже, устроенных Ильяздом в 1922–1924 гг., но их отношения, по всей видимости, расстроились в 1925–1935 гг., как раз в те времена, когда Ильязд работал у Коко Шанель. Во время и после Испанской войны их дружба усилилась и больше не ослабевала. С иллюстрациями Пикассо Ильязд издал 9 книг.

Мастерская художника во времена «Афета» находилась в доме № 7 по улице де Гран-Огюстен, в двухстах метрах от дома № 35 по ул. Мацарини, где Ильязд жил с 1937 г. до конца жизни. Для того чтобы добраться до мастерской Пикассо самым коротким путём, Ильязду приходилось пройти через лабиринт дворов нескольких зданий, используя малоизвестный крытый проход Пассаж Дофин. Именно в этой мастерской Пикассо написал свою знаменитую «Гернику», которая, возможно, послужила образцом для Ильяздова «Бригадного».

«В который раз мерещится седьмое…» (с. 72).

Находки вместо бедствие ночное… – до правки: «Такана вместо бедствие ночное…».

«Выхаживают ночь в тепле и холе…» (с. 76).

Пренебрегли напевами и гаем… – вместо «гаем» вариант: «маем».

«За равноденствием конец зимы…» (с. 77).

рагозимся и хнычем нараспев… – вместо «рагозимся» вариант: «толочемся».

«Что делать грудь ногтями разодрать…» (с. 78).

о переплет оконный изломиться… – до правки: «о переплет оконный разломиться…».

не сброшу вечных подозрений кладь… – до правки: «не сброшу вечных рассуждений кладь».

не торопеет часовая спица… – до правки: «и не отхлынет часовая спица…».

упрашиваю неудачный тать… – до правки: «упрашиваю заключевный тать…».

«Не поперечьте дайте плакать мне…» (с. 81).

на ветры ополчался без доспеха… – до правки: «на судьбы ополчался без доспеха…».

«Предутренняя лезет трынтрава…» (с. 82).

не переплыл наречий рукава… – до правки: «не переплыл седьмые рукава…».

«Меняй апрель названья и цвета…» (с. 83).

меняет ночь жилищные цветы… – до правки: «меняются жилищные цветы…».

Кружи поочередно высота… – до правки: «Поочередно кружит высота…».

не отойдут от Вашей красоты… – до правки: «не отчуждают Вашей красоты…».

«Открыты западные ворота…» (с. 85).

но держится еще фасад пылая… – вместо «фасад» вариант: «окно».

«Читаю сборник в надписях и воске…» (с. 86).

любуется княжна холстами Грека… – имеется в виду испанский художник Эль Греко.

законченная в пурпуре и лоске… – до правки: «законченная в кумаче и лоске…».

«Немногий табор радужен и квол…» (с. 87).

свечной вокруг цыгана коровая… – вместо «цыгана» вариант: «постройки»; также, очевидно, вместо «коровая» на полях вписано: «трамвая».

над городом ее набор зацвел… – до правки: «над теменью ее набор зацвел…».

«Ищу напрасно Вашего лица…» (с. 88).

11 апреля — вариант: «августа».

речное смалчивается начало… – вместо «речное» вариант: «течений».

и в кои веки произносит вяло… – до правки: «и в кои веки стукается вяло…».

Набившие оскомину рассказы… – до правки: «однообразно детские рассказы».

«За одеялами лежит тоска…» (с. 89).

и всетаки возьмет стило рука… – вместо «возьмет» вариант: «берет».

«Уходят бессердечные года…» (с. 90).

пребуду на житейском перегоне… – вместо «пребуду» вариант: «останусь».

«Над площадью жилою брезглый день…» (с. 91).

где нашему живется синевато… – до правки: «где нашему живется таровато…».

«Я сызнова один и пережил…» (с. 93).

мы разошлись и сердце заживили… – до правки: «мы разошлись и участь заживили…». Но, возможно, автор в этой правке не был окончательно уверен, отметив кривой линией повторение слова «сердце» в 9-й строке.

«Искореняйте первую траву…» (с. 94).

вечерних звезд достигну дорогая… – до правки: «извечных звезд достигну дорогая…».

«Стихает ливень На морское дно…» (с. 95).

Стихает ливень На морское дно… – до правки: «на» напечатано со строчной буквы.

Мне шелест Пресмыкаются жирны… – до правки: «пресмыкаются» напечатано со строчной буквы.

«За стойками прокоротали ночь…» (с. 96).

чем дураком по пятистопной струнке… – до правки: «чем краснобай по пятистопной струнке…».

белела каменной невестой чтобы… – до правки: «белела каменной твердыней чтобы…».

«Отодвигаемся и перевал…» (с. 97).

покинутым у мятежей во власти… – до правки: «находимся у мятежей во власти…».

«Земля дурная утопай в цветах…» (с. 98).

и мрамору дивлюсь слегка блажному… – до правки: «известняку дивлюсь слегка блажному…».

«От телефонной к телефонной будке…» (с. 101).

за отбелью вникают вечера… – до правки: «за отбелью втекают вечера…».

но где тяжелый лада и добра… – до правки: «но где исполный лада и добра…».

«Вы спите поутру не то роман…» (с. 102).

моя рубашка птицей надозерной… – до правки: «моя рубашка ястреб надозерный…».

«Порой полуночной и поминальной…» (с. 105).

Любви доискиваясь доскональной… – до правки: «Любви допытываясь доскональной…».

у меловой колышатся стены… – до правки: «у меловой бережистой стены…».

«В прозрачной растворяемся неделе…» (с. 106).

протяжную мечту июнь ожни… – до правки: «протяжную ману июнь ожни…».

«Ненастоящий город крепко спит…» (с. 107).

рассказ прямой и рядом криворотый… – до правки: «досказ прямой и рядом криворотый…».

«Я пораженный Вашей красотой…» (с. 111).

раскатам вечности безмолвным внемлю… – вместо «безмолвным» вариант: «беззвучным».

«Машина писчая колотит хлябло…» (с. 116).

воображенью теменно и зябло… – до правки: «воображенью горестно и зябло…».

Покамест наверху под чердаком… – до правки: «Покамест у себя под чердаком…».

настойчивое мастерство верхов… – до правки: «устойчивое мастерство верхов…».

Существует и 77-й сонет, не вошедший в книгу. Он был напечатан отдельно и вложен в именной экземпляр «Афета» (№ V), преподнесённый модельеру Габриэль (Коко) Шанель, с которой Ильязда связывала дружба и у которой Ильязд работал с конца 1920-х до середины 1930-х гг. Приводим его здесь по архивному экземпляру (АЗ):

Габриэль Шанель

Мерцающие Ваши имена

скрывает часто пелена сырая

моя мольба в костер обращена

испепеляется не догорая

На Вашем берегу земля полна

то певчих птиц то клекота то грая

но вижу протекают времена

не заполняя рва не расширяя

Живем союзниками но вразброд

привязанностью сведены не тесно

мне обещаете провесть совместно

один из вечеров который год

И не дотерпится предместий Рима

слабеющее сердце пилигрима

Начало работы Ильязда в области моды относится к концу 1922 г. Незадолго до этого известная художница Соня Терк-Делоне стала выпускать в продажу шали, раскрашенные вручную в стиле «симультанизма». Шали вскоре получили огромный успех в модных кругах, и ей пришлось искать помощника. Ильязд, познакомившийся с супругами Соней и Робером Делоне в начале 1922 г., охотно взялся за это дело, давшее ему возможность получать зарплату за довольно интересную работу, которую можно было делать дома. На эти средства он жил до конца 1924 г., пока не стал служить переводчиком в советском полпредстве.

Первое время его роль заключалась в перерисовке на ткань моделей, придуманных Соней Делоне, но вскоре она поручила ему разработку оригинальных моделей. К этому периоду относится и стихотворение Ильязда на французской зауми, посвящённое Соне Делоне, и его стихи для платья Веры Судейкиной (см.: Carnet de l’Iliazd-Club. № 6. Paris: Clémence Hiver, 2005). Отражение мира моды видится и в романе «Парижачьи» (1923), где есть персонаж Швея (главным прототипом для неё послужила Вера Шухаева), чьи коммерческие затеи, судя по некоторым элементам описания её мастерской, напоминают дела уже довольно известной Коко Шанель. С 1923-го до начала 1930-х гг. Вера Шухаева, которой посвящён роман, так же, как и С. Делоне и многие художницы того времени, занималась росписью шалей и шарфов. К рисованию моделей тканей Ильязд вернулся весной 1926 г., когда потерял работу в советском полпредстве.

В 1927 г. Ильязд был зарегистрирован в официальном реестре Ремесленной палаты Парижа в качестве рисовальщика по тканям со специальностью рисовальщика по джерсовым изделиям и начал работать благодаря рекомендации Сони Делоне в предприятии, только что основанном Мими Блак-Белэр, племянницей известной музы Пикассо и «королевы светского Парижа» Мизиа Серт. В марте 1928 г. предприятие Блак-Белэр купила Коко Шанель. Благодаря рекомендации Сергея Дягилева, с которым они там неожиданно повстречались, Ильязд вскоре стал главой бюро рисовальщиков, а потом директором художественного производства. Ему понравился не только художественный, но и технический аспект этой работы. Об этом свидетельствует то, что уже в мае 1928 г. он взял патент на изобретение нового вязального станка большого размера, который «придает трикотажу устойчивость ткани, а притом сохраняет его гибкость и его пористость»[8]. Новой системе он дал название Рашель, использовав французский вариант библейского имени Рахиль. От этого имени происходит, по всей вероятности, и заглавие сборника сонетов (Rahel), который он выпустит в 1941 г. Патент вязального станка «Рашель» впоследствии был продан предприятию Шанель. Интересно заметить, что все модели вязальных станков, использовавшихся у Шанель до конца ХХ в., были вариантами этого станка.

Годы, когда он работал у Шанель, будут для Ильязда недолгим временем большой экономической стабильности. Он стал вращаться в обществе светских художников, которые творили новое прикладное искусство для обновляющейся буржуазии. К работе у Коко Шанель относится и несколько анекдотов. У неё он познакомился с несколькими светскими художниками Парижа, которые, как правило, будучи любовниками Шанель, занимали на предприятии значительные места – с художником-графиком, известным своими рекламными афишами, Полем Ирибом (1883–1935), служившим там администратором; с композитором Игорем Стравинским, который имел в особняке Шанель право пользования одной квартирой с роялем и в 1932 г. посвятил Ильязду своё «Кредо»; с поэтом Пьером Реверди (1889–1960), который был другим администратором. «Вместо стихотворений он подписывал мне расчетные ведомости», пишет Ильязд в своих неизданных воспоминаниях, «а Жан Кокто, в свое время считавший “лидантЮ фАрам” замечательной книгой, когда появлялся на заводе, чтобы нарисовать несколько мотивов для тканей, меня больше не узнавал» (перевод с французского Р. Гейро). Особые дружеские отношения он поддерживал с Франсуа Гюго (1899–1981), правнуком знаменитого писателя, который служил там рисовальщиком по пуговицам, а потом стал известным художественным ювелиром, делая драгоценности вместе с Максом Эрнстом, Хансом Арпом, Пабло Пикассо и т. д. В 1950-е гг. Франсуа Гюго познакомит его с керамисткой и художницей Элен Дуар-Мере (1910–1992), которая впоследствии станет женой Ильязда.

В мае 1931 г. Ильязд был назначен директором главного завода предприятия “Tissus Chanel” («Ткани Шанель») в пригороде Парижа Аньер с правом жить в маленьком доме, находящемся на территории завода. Но вскоре после этого, из-за американского кризиса 1929 г., последствия которого стали сказываться во Франции в 1931 г., начинаются затруднения в финансовом положении предприятия. Говорили, что придётся уволить служащих. Ильязд предложил, чтобы его собственная зарплата была снижена на 60 процентов. А 29 февраля 1932 г. начались его столкновения с руководящим составом предприятия. В этот день Ильязд получил приказ уменьшить зарплаты рабочим. Ильязд отказался это сделать и 2 марта послал Коко Шанель письмо протеста, на которое получил ответ, что «мадемуазель Шанель прекрасно понимает его угрызения совести, она с ним согласна, но не может противиться решениям своих бухгалтеров». Ильязд всё же не подчинился, и 1 апреля ему пригрозили увольнением. В конце концов этот первый конфликт был благополучно разрешён, кажется, лишь благодаря вмешательству самой Коко Шанель, которая всё же не поддержала администрацию предприятия.

В июле того же года Ильязду было поручено создать эскизы новых моделей и организовать производство на заводе, построенном в городке Марец на севере Франции. Параллельно он участвовал в разработке моделей нового английского филиала «Бритиш Шанель» и ему пришлось совершить несколько поездок в Англию. Но в декабре 1933 г. он получил письмо одного из администраторов предприятия, который обвинил его в краже сырья (нитей в шпулях) на заводе Марец и потребовал от него подать заявление об уходе. Ильязд не только ответил ему отказом, но и потребовал, чтобы было начато следствие. После двумесячного расследования Ильязд, получив поддержку от рабочих завода, доказал, что он был жертвой козней, устроенных администраторами предприятия в ответ на конфликт 1932 г. По завершении расследования он сообщил о своём уходе и в качестве компенсации за ложное подозрение получил приличную сумму, а также право продолжать жить в домике при Аньерском заводе до апреля 1934 г.

С 1 июня 1934 г. он становится директором джерсового производства на предприятии «Майер и К°». Помимо этого, рисует модели тканей для известного во Франции предприятия «Родье». В 1935 г. «Майер и К°» разоряется. В начале того же года Ильязд пишет текст «О моде в 1935 году», в котором объясняет свои взгляды на моду и выявляет своё мастерство в этой области. В 1936 г. он работает для разных промышленных фирм в Лионе и Понтарлье, а в следующем году уже не может найти работу и становится безработным.

Параллельно с работой у Шанель, в 1930 г. Ильязд основал своё собственное предприятие “Tissus Axel” («Ткани Аксель»), для того, чтобы выпустить в продажу модели одежды, которые они разрабатывали вместе с его тогдашней женой Симоной-Аксель Брокар (1909–1978), но их предприятие вскоре закрылось.

Несмотря на конфликты с предприятием, Ильязд и Шанель оставались в дружеских отношениях до начала Второй мировой войны. Шанель была крёстной матерью дочери Аксель и Ильи Мишель Зданевич, родившейся 15 января 1927 г. (умерла в 1980 г.). Её крёстным отцом был известный в русской эмиграции врач Владимир Зернов.

Возможным ключом к объяснению «Афета» является весьма своеобразный и интересный материал, написанный Ильяздом в 1941 г. и посвящённый его открытию для себя поэзии Николая Заболоцкого. Неизвестно, для какой цели сочинён этот текст, но он переписан начисто на изящной жёлтой бумаге, сложенной пополам в виде маленькой книжки с проставленной пагинацией, что свидетельствует о его значении для автора (к сожалению, в рукописи теперь не хватает шестой страницы). Поскольку этот текст, настоящей темой которого является, скорее, поэтическое содержание жизни (никакого анализа стихов Заболоцкого там нет), даёт контекстуализацию книге «Афет», мы его здесь воспроизводим по архивному оригиналу (АЗ):

«Из-за Заболоцкого

Иосиф Путерман[9], мой давний приятель, принял меня в последний раз в узорчатом халате, жалуясь на сильное нездоровье. Похудел он действительно, пожелтел и выглядел конченным. На прощание, в виде гостинца, он выискал на полке несколько страничек, вырванных из журнала, и преподнёс мне торжественно: почитайте, мол, нечто исключительное.

Я прочёл сперва имя Заболоцкий и все стихи не отрываясь. Но на просьбу мою одолжить мне оттиск, чтобы переписать эти лучшие русские стихи последних двадцати лет, скажем, Иосиф Евфимович ответил отказом – страстный он был собиратель книг и дрожал над ними – затеряете, а журнала, где были они напечатаны, в Париже не достать, и так далее. Я настаивал, долго, не помогло.

Дней несколько спустя, 18 февраля 1940 года, я проснулся в редком беспокойстве, За окном, на крыше, что загораживает его, делая комнату мою тёмной и успокаивающей, лежал высокий снег. Хлопья продолжали падать, кружимые. Чтобы угомониться, я взялся за перо и написал последний сонет, последнее из трёх посвящений книги Афет[10], пытаясь побороть неожиданное и, стало мне это вдруг ясным, неизлечимое отчаянье. Вечером я узнал, что ночью, накануне, Иосиф Евфимович умер.

Прошло больше года, со всеми событиями, внешними и моими личными. Внешние – поражение Франции и вторжение немцев в Париж. Личные – разрыв мой с Меджусье, которому предшествовал ряд размолвок. Моя Афет вышла из печати в одну из таких размолвок[11], 9-го апреля, в день рождения Меджусье, послал я первый экземпляр и долгое время даже не знал, получен ли он. В декабре Меджусье арестовали и отправили в лагерь[12]. 5-го.

Но среди этих бурь, в молчании – за год я ничего почти не делал – я не переставал вспоминать о Заболоцком – единственным моим утешением были думы об его стихах, запертых за печатями в комнате покойного на улице Котантена, затерянных среди великого множества драгоценных книг и рисунков. Не раз говорил я о стихах этих друзьям, излагал, повторял уцелевшие в памяти строки, пытался искать, из которого журнала были вырваны страницы.

<текст отсутствует>

предпринял, проторчал в кофейне, где встретил за стойкой Меджусье. Она красива была пуще прежнего, сказала мне несколько милых слов, не лицемеря, и исчезла.

С понедельника началась беготня по книгопродавцам. Продолжалась она вторник и среду – в среду был день рождения Меджусье, я послал ей белую сирень и лучшее из моих писем – пока, наконец, один из торговцев не подсказал мне, что у привратницы покойного мог остаться бумажный хлам. Я отправился к той без промедления и получил ответ, что хлам действительно был, но весь уже выброшен, нужно же было вычистить комнату. Есть еще остатки остатков, три сорных ящика, с битой посудой, газетами и письмами. Вымела она все это сегодня – в четверг, я тут изложил неясно, в среду вечером я обедал с Меджусье и испанской дружественной четой и поехал к привратнице только в четверг, получив справку в среду слишком поздно. «Без промедления» это только так говорится, дурная литературная замашка – словом три сорных ящика и, если угодно, привратница мне может продать содержимое. Заломила она не мало, денег у меня никаких не было, я ответил, что ладно, мол, приду утром и займусь разборкой сора, достал к вечеру просимое и в пятницу с утра принялся за работу.

Началось с того, что бритвенным лезвием я порезал себе сильно палец, но так был увлечен, что даже его не перевязал и так и продолжал рыться. Нашел ряд фотографий, снятых с Иосифа Евфимовича, “Romancero gitano” Гарсии Лорка, кучу вырезок из газет, посвященных пушкинскому юбилею 1937 года, несколько документов об испанской гражданской войне – всё в первом ящике – и под конец, ура! – памятные мне страницы Заболоцкого. Не выпустил их из рук, пока не перечёл, убедившись что четырёх в середине, 119–122, не хватало. Перепачкал первую страницу кровью.

Отложив стихи, принялся за дальнейшие поиски. Бритвы, чайник, склянки с лекарствами. Удостоверение, выданное в 1913 году “кишинёвскому мещанину Иосифу Евфимовичу Путерману для выезда за границу” – в другом, правда, правописании – опять пушкинские вырезки, стихи Мандельштама без обложки, стихи Гумилёва то же самое, некая рукопись Цветаевой без начала и конца. Ещё фотографии, остатки моей рукописи, статьи о книгах, изукрашенных Пикассо, которую я написал в прошлом январе для друга, путеводители и печальная изжитая галантерея – пуговицы, нитки, гребёнки, щётки, подтяжки, последние следы исчезнувшего навсегда быта. Но недостающих страниц не было. Напрасно перебрал я и третий ящик, самый злокачественный, где всё было промочено.

Покинул двор, вернулся к привратнице и начал снова допытываться – нет ли ещё чего? Есть, в подвале, но там только одни старые журналы. Действительно, только старые журналы, русские, французские, английские, немецкие, испанские, американские, итальянские. Все отсыревшее, гнилое, сколько лет они лежат тут? Ширмы. Коробка с карандашами. Резаное дерево – иллюстрации к “Пиковой Даме”. Газетные клише. И всё[13].

Расплатившись, я готов уже был приступить к лечению пораненного пальца и затем уйти – когда заметил еще кучку сора в углу, из окурков и пыли. Разрыв её, я нашел недостающие страницы Заболоцкого и первую страницу статьи Степанова о его стихах из “Литературного современника” № 3[14].

Нужно ли добавлять, что я обошел все кофейни, чтобы поделиться с друзьями находкой и прочесть им стихи.

Возвращаясь вечером к себе, я встретил по пути Меджусье у ворот её дома. Она обещала вернуться ко мне “un de ces quatre matins”[15].

11.4.41».

Rahel

Публ. по изд.: Ильязд. Rahel. Deux sonnets précédés de leur traduction littérale ornés de gravures sur bois de cormier par Léopold Survage calligraphiés par Marcel Mée. <Париж>: Imprimerie Union, 1941. Тираж издания составил двадцать два нумерованных экземпляра.

Книга из двух сонетов, сопровождённых переводами на французский язык, сделанными самим Ильяздом при помощи Поля Элюара, была написана в Париже во время начала немецкой оккупации. Сонеты, набранные кириллическими символами (ручная каллиграфия мастера Марселя Мэ техникой сухой иглы на металлической плитке), обрамлены ксилографиями Леопольда Сюрважа, изобразившего через падение Икара перемирие между Францией и Германией в июне 1940 г.

С Сюрважем (Леопольдом Фридрихом Штюрцваге, 1879–1968) Ильязд познакомился ещё в 1922 г. Художник с 1908 г. жил в Париже, где стал другом Г. Аполлинера, участвовал в Русских балетах С. Дягилева, занимался гобеленным искусством, рисунками по тканям, работал на фирме “Chanel” (1933). Он также принимал участие в художественном оформлении балов, устроенных Ильяздом под эгидой Союза русских художников в Париже. Портрет Ильязда офортной работы Сюрважа (ок. 1967) воспроизведён в книге Ильязда “Rogelio Lacourière pеˆcheur de cuivres” (1968), посвящённой гравёру Роже Лакурьеру.

О “Rahel” известно совсем немного, что, вероятно, обусловлено трудностями исторического периода, в который книга вышла; предположительно по тем же причинам в книге отсутствуют важные данные: например, на титульном листе не указано имя автора.

Написанное латиницей заглавие книги можно трактовать по-разному. Может быть, имеется в виду одна из жён Иакова, младшая сестра Лавана, сестра Лии, мать Иосифа и Вениамина, Рахиль (Рахель; ивр. רָחֵל, Рахéль – «овечка»), умершая при родах около Вифлеема и символизирующая материнскую любовь и страдание.

Но также можно предположить, что в названии книги отражена тема войны, поскольку в произведениях Ильязда обыкновенные слова зачастую приобретают ту или иную дополнительную коннотацию. Тогда Rahel символизирует не только страдания матерей во время войны, а саму войну как мать, которая, словно древний бог времени Хронос, уничтожает своих детей. Такой оказывается Раель в поэме «Бригадный». Но более того, Раель – одно из любимых слов Ильязда (пожалуй, и благодаря его нежной фонетике), которое впервые появляется у него в 1928 г. под французским вариантом Рашель в качестве названия изобретенного им нового вязального станка. Затем Ильязд вернётся к нему в одном французском стихотворении, посвященном К. Бриэну. Окончание «ель» или «эль» часто встречается в, так сказать, Ильяздовой ономастике французского периода. Свою первую жену, Симону Брокар, он стал называть кличкой Аксель, которая стала de facto её настоящим именем, а его дети с ней получили имена Мишель и Даниель.

К имени Раель может относиться и посвящение «Р. Л.» черновой рукописи первого сонета, но всё же неизвестно, кого скрывают эти буквы. Единственным из известных нам друзей Ильязда, инициалы которого с ними совпадают, является гравёр Роже Лакурьер, но, вероятнее всего, стихи посвящены женщине.

В итальянском каталоге книг Зданевича предполагается, в частности, что это заглавие может быть результатом фонетической игры латинского и кириллического алфавитов; так, в заглавии узнаются кириллические «ранец» или «ранен», напрямую соотносящиеся с темой войны (см.: I libri di Iliazd: Dall’avanguardia russa alla scuola di Parigi. Firenze: Centro Di, 1991).

Известно также, что Ильязд некоторое время находился в отношениях с известной испанской певицей Ракель Мельер (1888–1962), участвовавшей в “Bal des Deux Dianes” («Бал обеих Диан»), организованном Ильяздом в 1926 г. С начала Испанской войны Р. Мельер встала в сторону франкистов, что полностью исключало для Ильязда дружбу с ней.

Rahel I (с. 121).

В АЗ имеется черновая рукопись сонета, несколько отличающаяся от его опубл. текста:

Р. Л.

Не устает в окрестностях война

полночный город вымер от заразы

но возвращаясь щедрая луна

позолотит оборванные вязы

Опустошенная земля черна

по долу рыщут алчные рассказы

но на пруды из горнего окна

не перестали сыпаться алмазы

В руках не согревается рука

не уцелеем нас не будет скоро

ветров прощальных грянет аллилуйя

Но падает на счастье свысока

не опасаясь ничьего укора

одна и та же рифма поцелуя

4 ноября 1940

Бригадный

При жизни Зданевича поэма издана не была. Публ. по архивным рукописям (АЗ).

Судьба этой поэмы, начатой Ильяздом в период Второй мировой войны, во время немецкой оккупации Парижа (самые поздние редакции её текстов относятся к 1954 г.) и остававшейся практически никому не известной до конца 1970-х гг., довольно любопытна. Будучи женат на британской подданной африканской принцессе Ибиронке Акиншемоин и состоя в близкой дружбе с Полем Элюаром, разыскиваемым Гестапо и французской полицией, Ильязд боялся возможного обыска и ареста и никому о своей поэме не рассказывал. Через некоторое время после освобождения Парижа (25 августа 1944 г.) Ильязд встретил своего друга, участника движения Сопротивления грузинского художника Глеба Эристова (Эристави) и передал ему чистовую рукопись, состоящую из двадцати десятистиший, то есть двухсот строк, посвящённых испанской гражданской войне и революции и повествующих об ужасе Ильязда перед победой фашизма.

По словам Эристова, Ильязд сказал ему (из неопубл. коротких воспоминаний об Ильязде на французском языке, АЗ, перевод Р. Гейро): «Ты мой единственный читатель. Я тебе скажу, когда придёт время их издать». В своём тексте Эристов упоминает довольно-таки романические обстоятельства этой передачи: «Я прекрасно помню об этой ночи. Зданевич был в хорошей форме, он только что стал переписывать начисто свою большую поэму “Бригадный”. Он советовался со мной о вариантах и читал свои стихи наизусть. Его беспокоило, как закончить поэму. <…> В эту ночь, после того как кафе закрылось, мы ходили туда-сюда по бульвару Сен-Жермен мимо церкви, увлекшись беседой. Вдруг наше любопытство возбудила шаткая походка одного человека, который, выйдя с рю дю Драгон (улицы Дракона. – Р.Г.), переходил через бульвар Сен-Жермен. Он, торопясь, подошел к нам и рухнул у нас на руках. Он тотчас же умер. Его только что зарезали где-то на рю дю Драгон или на одной из соседних улиц. Слава богу, двое полицейских, стоявших на углу рю де ль’Аббэй, увидели все происшествие, что избавило нас от неприятных осложнений. Ошалевший и несколько потрясённый, Зданевич сказал мне: “Меня позвал этот человек, с которым я никогда не буду знаком, который только что погиб в моих объятиях, убитый по неизвестной мне причине. Когда я увидел его руки, я сразу же понял, что моя поэма об Испанской войне теперь закончена. Я её тебе даю”. Он поцеловал меня и пожелал спокойной ночи».

Рукопись оставалась у Эристова до тех пор, пока, вскоре после смерти Ильязда, Эристов не вернул её Элен, вдове Зданевича, предварительно объяснив ей, как и почему она оказалась у него. Элен решила издать её по-русски с параллельным переводом на французский. Друг Ильязда, поэт Эжен Гийевик (1907–1997) сделал перевод с помощью молодого переводчика Андре Марковича. Текст проиллюстрировала русская художница Аня Старицкая (1908–1981), бывшая близкой подругой Ильязда, вместе с которой он давно задумывал осуществить какое-нибудь издание. Книга «Бригадный / Un de la brigade» вышла в 1983 г. общим тиражом сорок экземпляров (тридцать нумерованных и десять «не для продажи») в оформлении Элен Зданевич и с репринтом страниц рукописи Ильязда. Это была последняя из книг, иллюстрированных Старицкой, а также последняя книга, изданная под маркой «Сорок первого градуса».

Однако в том же 1983 г. А. Маркович и Р. Гейро обнаружили в АЗ большое количество неизвестных рукописных текстов – пронумерованных десятистиший. Вскоре стало понятно, что это «сотни» («центурии») из «Бригадного», продолжающие первые две, опубликованные Элен Зданевич. Прояснился общий план книги – 10 «сотен», или 100 десятистиший; последняя строка сотого текста совпадает с первой строкой первого. Гейро разыскивал стихотворения и восстанавливал хронологию, Маркович расшифровывал тексты. Так было восстановлено примерно три четверти книги – номера с 63 по 90 обнаружены не были, вероятно, они никогда не были написаны. Текст 63, представленный двумя черновыми версиями, был найден и предположительно реконструирован Р. Гейро лишь во время подготовки этой книги, в июле 2013 г.

Эти десятистишия написаны на лицевой стороне карточек, а на их оборотной стороне имеются различные указания по стихосложению (ритмические схемы, рифмы, работа над гласными и т. д.). К поэме относится и рукописная тетрадь, в которой находятся более поздние и завершённые варианты текстов десятой сотни, эскиз возможной обложки издания и посвящение.

В этих бумагах уже нет слова «центурия», фигурирующего в рукописи, переданной Эристову, а на его месте дважды находится слово «сотня». Ильязд, очевидно, стал писать следующие десятистишия, уже переписав начисто первые двадцать стихотворений, поэтому название «сотня» является более поздним вариантом. Но автор, возможно, не был окончательно уверен в обозначениях частей поэмы – после четвёртой сотни какое-либо упоминание центурий или сотен исчезает вовсе.

При подготовке издания тексты поэмы были заново сверены с архивными рукописями.

36. «Три года прометнулись а затем…» (с. 142).

врасплох напали из за моря орды / наемные Сперва далек и нем / их подослал властитель толстомордый… – речь, вероятно, идёт об итальянском диктаторе Бенито Муссолини, пославшем в 1936 г. в Испанию войска для поддержки генерала Франко.

берет рубашечника на прицел… – вооружённые отряды фашистского движения в Италии, организованные Б. Муссолини, называли «чернорубашечниками». Среди добровольцев, отправленных в поддержку Франко, было около двадцати тысяч «чернорубашечников».

44. «О Бадахосе где цвела толпа…» (с. 146).

О Бадахосе где цвела толпа… – 14 августа 1936 г. в Бадахосе (центре провинции Эстремадура) прошло одно из ключевых сражений гражданской войны, а после битвы в ночь на 15 августа на городской арене франкистами было расстреляно несколько тысяч жителей города.

50. «А ты кто якобы на небеси…» (с. 149).

Рядом с тестом на полях написано: проклятый бог Будь проклят бог.

58. «Не участь заключенного смешна…» (с. 153).

Венок свинцовый с Гарсии не снят… – имеется в виду испанский поэт и драматург Федерико Гарсиа Лорка, расстрелянный франкистами в 1936 г.

от сна не освобождена Герника… – Герниˊка-и-Луно, город в Испании, входящий в провинцию Бискайя, 26 апреля 1937 г. был подвергнут франкистами разрушительной бомбардировке; этому событию посвящены знаменитая картина П. Пикассо «Герника» (1937) и одноименная скульптура Рене Ише (1937).

60. «Все говорили подлость нипочем…» (с. 154).

Раскрыта настежь горняя Гренада… – город Гранада, как и вся Андалусия, был захвачен франкистами и оставался под их контролем в течение всей войны. Именно в Гранаде погиб Лорка. Здесь употребляется старое русское написание названия города.

61. «Выветривается пера оплот…» (с. 155).

На повести Кортеса и Пизарро… – имеется в виду Фернандо Кортес Монрой Писарро Альтамирано (1485–1547) – испанский конкистадор, завоевавший Мексику и уничтоживший государство ацтеков.

огонь бессмертия Гвадалахара… – намёк на всемирную известность этого испанского города, столицы одноименной провинции. В марте 1937 г. в Гвадалахаре произошло знаменитое сражение между республиканцами и франкистами, поддерживаемыми итальянскими войсками, в результате которого республиканцы одержали победу над противником, превосходящим их по численности в несколько раз.

62. «Учили мир порабощенный мы…» (с. 155).

Риму нет не суждена победа… – намёк на победу республиканцев над итальянскими добровольческими войсками Муссолини в Гвадалахаре.

явился город и затмил Толедо… – в 1936 г. в крепости города Толедо франкисты в течение 70 суток оборонялись от республиканцев, подошедшее к ним подкрепление жестоко расправилось с городским населением.

97. «Но стоит долго жить но умерев…» (с. 160).

на Гвадараме по верхам дерев… – упоминается название горного хребта, служившего природной границей между средней и южной частями Испании, ограничивающей в начале Гражданской войны продвижение франкистов.

Отношения Ильязда с Испанией и испанским менталитетом были глубоки и своеобразны. Будучи почитателем, а потом другом Пикассо, приятелем нескольких других испанских художников Парижа, Ильязд очень ценил их бурный, но и приветливый характер. В начале 1933 г. он послал двух своих детей вместе с их няней на один год в Испанию, в город Картахену, в дом одной из бывших горничных Коко Шанель. Через два месяца к ним уехала их мать. А сам Ильязд прибыл в Картахену в сентябре 1933 г., перейдя в августе пешком Пиренеи. По пути он изучал старые круглые храмы и особенно интересовался баптистерием храма в городе Тараса. В этих старинных, тысячелетних храмах он видел свидетельства прямого влияния армяно-грузинской архитектуры раннехристианского времени. Многие свои записи об этом путешествии он объединил в неизданную книгу «Путь в Тарасу» (1933), а вскоре после возвращения в Париж прочитал в клубе имени Сервантеса доклад «Общие черты между Грузинами и Испанцами» (АЗ), который начинается такими словами (перевод с французского Р. Гейро): «Позвольте мне вам сказать, почему всякий грузин чувствует себя как дома среди испанцев, общество которых заменяет общество его далеких соотечественников, и почему вместо того, чтобы так далеко ехать, достаточно мне, жизнь которого во Франции продолжается вне меры, перейти через Пиренеи, когда я хочу вновь отыскать обстановку моих юных лет. Во-первых: географическая широта. Мадрид и Тифлис расположены на одном и том же сорок первом градусе широты, потом тождественность имен Иберия и Иверия, страны иберов и страны иверов – уже давно привлекает внимание. Трудно упомянуть всю литературу, плод воображения нескольких грузинских ученых, которая ещё до исследований Николая Марра, моего бывшего учителя в университете, печаталась в Тифлисе. Среди всех этих работ книга “О родстве грузин и испанцев” доставляла мне большую радость».

В январе 1935 г. Ильязд переселился в крохотную квартиру на улице Сегье, в нескольких шагах от мастерской Пикассо. Несколько недель спустя его жена Аксель бросила его, оставив с маленькими детьми. Он снова послал детей на год в Картахену и сам совершил новую поездку по северной Испании. Он даже намеревался переселиться в Испанию, но начавшиеся события (пронунсиаменто франкистов и начало войны) заставили его забрать детей в Париж. В 1936 г. он попробовал завербоваться в интернациональные бригады добровольцев, воюющие в Испании на стороне республиканцев, но его просьба была отклонена призывной комиссией из-за того, что у него малолетние дети[16].

В 1937 г. благодаря рекомендации Тристана Тцара Ильязд был выбран архитектором Жозепом Люисом Сертом (1902–1983, муж Мизии Серт, о которой см. выше) для того, чтобы участвовать в технической работе над оформлением павильона Испанской республики на Всемирной выставке в Париже, где была показана картина Пикассо «Герника». После победы Франко он больше никогда не путешествовал по Испании, присоединившись к решению многих художников бойкотировать диктаторский режим.

Письмо

Публ. по изд.: Ильязд. Письмо. Escrito por Iliazd. Grabado por Picasso. <Париж>: Latitud Cuarenta y uno, 1948. Книга вышла с иллюстрациями Пикассо тиражом в шестьдесят шесть экземпляров: пятьдесят экземпляров, пронумерованных с 1 по 50, восемь экземпляров для работников типографии, пронумерованных с НС1 по НС8, пять экземпляров “de consulta” («для обычного пользования», лат.), пронумерованных с НС9 по НС13, три экземпляра «для художника, поэта и его Музы». В том же году вышло ещё шестьдесят нумерованных экземпляров «Письма» без иллюстраций Пикассо и в меньшем формате (Paris: Le Degré 41,1948).

Обложка книги довольно сложна: она имеет две бумажные обложки, вложенные одна в другую и, в свою очередь, помещённую в прочный переплёт из буйволиной кожи, сложенный таким образом, что одному человеку открыть книгу невозможно. Необходимо, чтобы это делали двое. Один открывает переплёт обеими руками, а второй берёт из переплёта книгу. Эта необычная система была придумана Ильяздом, наверное, именно для того, чтобы осуществлять идею взаимности, которую носит любая переписка.

Это вторая книга, изданная в сотрудничестве с Пикассо. Художник сделал шесть офортов с различными женскими образами: три с изображениями женских фигур-изваяний, два (один из которых рядом с абстрактным рисунком), изображающих нагую женщину, и, наконец, изображение обнажённой женской спины на титульном листе. Для оформления титульного листа Пикассо по ошибке получил лист меди боˊльшего формата, чем предполагалось изначально, и, воспользовавшись полученным пространством, добавил к изображению светотени. Непредусмотренное дополнение отличалось от замысла книги, но Ильязд понял, что благодаря этой ошибке в оформлении возникает смелая асимметрия.

У книги два титульных листа – на испанском и русском языках. Примечательно, что в испанской версии на титульном листе несколько изменено название издательства: вместо «Сорок первый градус» указано «Сорок первая широта» (Latitud cuarenta y uno), что акцентирует смысл привычного для Зданевича названия на том, что Тифлис (родина названия издательства) и Мадрид находятся на одной широте.

Поэма была написана в Париже и Брюсселе в октябре – декабре 1946 г. и посвящена русской эмигрантке Ольге Джорджадзе (урожд. Щербатова, 1913–1987), дочери князя Павла Борисовича Щербатова (1871–1951) и княгини Анны Владимировны Барятинской (1879–1942). Познакомил их друг Ильязда Г. Эристов (см. выше). Об этой встрече пишет Франсуа Шапон (перевод с французского Р. Гейро):

«Вдохновительницей этой книги была Ольга Д…В 1946 г. в Каннах она встретила Ильязда, который был рад найти соотечественницу, с которой можно говорить по-русски. Свидетель этой встречи <Глеб Эристов. – Р.Г.> вспоминает, что Ильязд жестоко страдал от того, что редко находил с кем поговорить на языке своей поэзии. Он тогда жил очень скромно, имея работу лишь для прокорма. Например, он тогда в качестве “негра” писал диссертацию за одного студента. Ольга Д. выразила свое возмущение.

– Кому я бы мог писать по-русски? – возразил Ильязд.

– Ну, хотя бы мне!

Так родилась идея “Письма” – после того, как они вместе путешествовали пешком по Провансу, много разговаривали и написали друг другу множество писем» (Chapon F. Catalogue // La Rencontre Iliazd-Picasso: Hommage à Iliazd. Paris: Musée d’art moderne de la ville de Paris, 1976).

Ильязд объяснял Ольге свою заумную систему, читал свои драмы. После смерти Ильязда Джорджадзе помогала Элен Зданевич с разбором архивов, участвовала в редакции каталога выставки Ильязда в национальном Музее современного искусства (1978), написала в нём статью «Илья Зданевич и русский футуризм», которая является первой серьёзной попыткой толкования этого вопроса.

В 1990 г. книга была переиздана с переводом Андре Марковича на французский язык (Iliazd. La lettre. Paris: Clémence Hiver, 1990).

Приговор безмолвный

Публ. по изд.: Ильязд. Приговор безмолвный. Жорж Брак. Альберто Джакометти. Париж: Сорок первый градус, 1961. Общий тираж издания составил шестьдесят семь экземпляров: шестьдесят два экземпляра, пронумерованных с 1 по 62, и пять, пронумерованных с I по V для работников типографии и офиса обязательного предоставления печатной продукции.

Книга состоит из пятнадцати сонетов, складывающихся в венок. Ильязд начал писать её в 1946 г., собираясь издать с иллюстрациями Анри Матисса. В наброске письма 1949 г., адресованного Матиссу (АЗ), поэт подробно описывает план будущего издания, указывает число иллюстраций и даже их формат.

У венка сонетов были многочисленные версии, и в 1954 г. Матисс умер, так и не увидев окончательной редакции. Тогда Зданевич предложил сотрудничество Джакометти, сделавшему для издания офорт с портретом автора, и Браку, нарисовавшему для обложки украшение в форме цветущей гирлянды.

Неизвестно, когда состоялась первая встреча Ильязда с Анри Матиссом, хотя, вероятнее всего, она относится к 1920-м гг. С работами Матисса, как и с работами Брака Ильязд познакомился, конечно, ещё в 1911–1912 гг. в России. Как один из зачинателей кубизма, Жорж Брак вызывал восхищение у всёков. С ним Ильязд впервые встретился, вероятнее всего, вскоре после своего приезда в Париж в ноябре 1921 г. Имя Брака упоминается в программах балов Союза русских художников в Париже, организованных Ильяздом.

Отклики всёков о Матиссе были не так позитивны (его живопись считалась «вареньем»). В конце 1940-х гг., в особенности после борьбы Ильязда против молодых поэтов-леттристов, которых он обвинял в плагиате у заумников и дадаистов, отношения Ильязда с представителями старого поколения авангарда укрепились. Матисс и Брак участвовали в его антологии «Поэзия неведомых слов» (1949), составленной с целью доказать леттристский плагиат. В том же году Ильязд начал писать для известной балерины Иветт Шовире либретто «заумного балета» «Подводная охота» и получил от Матисса обещание сделать декорации. В проекте также должен был участвовать хореограф Серж Лифарь. Но проект не состоялся из-за того, что Луи Арагон убедил Матисса не сотрудничать с Лифарём, который во время войны поддерживал отношения с немецкими оккупантами.

Отношения Ильязда с Альберто Джакометти (1901–1966), швейцарским скульптором и художником, близким к кубизму, а затем к сюрреализму, были весьма дружескими. Они познакомились в 1920-е гг. в парижском районе Монпарнас и особенно часто встречались в 1950-е. Джакометти в «Поэзии неведомых слов» иллюстрировал стихи Алексея Кручёных. Работая над портретом Ильязда для «Приговора безмолвного», Джакометти создал и подарил своему другу не один портрет Ильязда, а тринадцать. Ильязд выбрал для своей книги, пожалуй, самый похожий портрет, а двенадцать остальных опубликовал в 1962 г. под заглавием «Двенадцать портретов знаменитого Орбандаля» (“Les Douze portraits du célèbre Orbandale”). В 1968 г. Ильязд получил от вдовы Джакометти разрешение воспроизвести один из его офортов в книге “Rogelio Lacourière pеˆcheur de cuivres”.

В 1990 г. книга была переиздана с переводом Андре Марковича на французский язык (Iliazd. Sentence sans paroles. Paris: Clémence Hiver, 1990).

Boustrophédon au miroir

Публ. по изд.: Iliazd. Boustrophédon au miroir. Georges Ribemont-Dessaignes gravures à l’eau-forte. Paris: Le Degré quarante et un, 1971. Книга вышла тиражом в пятьдесят пять нумерованных экземпляров.

«Бустрофедон в зеркале» состоит из десяти стихотворений Ильязда на французском языке и десяти гравюр работы поэта и художника, бывшего дадаиста Жоржа Рибмон-Дессеня (1884–1974). Каждый текст – портрет одного человека. Зеркальная основа текста находится в самой структуре стихотворной формы. Под каждой нечётной строкой каждого стихотворения имеется строка, являющаяся повторением первой (если читать её справа налево) и как бы её отражением. Производимые таким образом палиндромные «слова» во французском языке не существуют. При этом дробление речи в зеркальных строках выстроено так, что, кажется, появляются внутренние рифмы, регулярные окончания и даже повторения «слов» – это создаёт впечатление, что мы находимся перед каким-то неизвестным, но всё же существующим языком. Настоящими переводами мы постарались, по возможности, воспроизвести эти характеристики, не повторяя буквально членение французских палиндромных строк (перевод Р. Гейро):

<1>.

ЕЛЕНА АНЕЛЕ

ПРОСТЫНИ ИНЫТ СОРП

ПРОДОЛЖЕНЫ ЫНЕ ЖЛОДОРП

ЛЕДНИКАМИ ИМАКИНДЕЛ

ЗЕЛЕНЫЕ ОЧИ ИЧОЕ ЫНЕ ЛЕЗ

АСТРОФИЗИКОЙ ЙОКИЗИФОРТСА

Елена – Элен Зданевич (см. выше). Элен и Ильязд встретились в начале 1950-х гг. Их познакомил ювелир Франсуа Гюго, с которым Элен в местечке Гольф-Жуан на юге Франции основала керамический завод «Электра». Илья и Элен поженились в 1968 г. после 15-летней совместной жизни. Свидетелями на их свадьбе были Пабло Пикассо и Жорж Рибмон-Дессень. Элен, которая долгие годы работала учительницей гимнастики, была замечательной альпинисткой-любительницей. Образ ледников, возникающий в тексте, содержит намёк и на следующее стихотворение.

<2>.

АННЕРОСЛИ ЗРИД ДИРЗИЛ СОРЕННА

СНЕЖИНКА АКНИЖЕНС

НА ЛЫЖАХ ХАЖЫЛ АН

МЕРИТ ВРЕМЯ ЯМЕРВ ТИРЕМ

ВОКРУГ СВЕТА АТЕВ С ГУРКОВ

ВАЛЬ ГАРДЕНА АНЕДРАГЬЛАВ

Аннеросли Зрид (р. 1949) – швейцарская горнолыжница, в 1970 г. выигравшая золотую медаль на чемпионате по горнолыжному спорту в долине Валь-Гардена (Доломитовые Альпы, Италия). Ильязду очень нравилась фонетика имени Аннеросли Зрид, о подвиге которой тогда часто говорили по радио.

<3>.

МАРИ ЛОР РОЛ ИРАМ

НЕМАЯ ПОЭЗИЯ ЯИЗЭОП ЯАМЕН

ЖИВОПИСЬ ГОВОРИТ ТИРОВОГ Ь СИПОВИЖ

НЕБЕСНЫМ ГОЛОСОМ МОСОЛОГ МЫНС ЕБЕН

ТРЕСНУТЫМ МЫТУН СЕРТ

ЛУННЫЙ АКЦЕНТ ТНЕЦКАЙ ЫННУЛ

Мари Лор — графиня Мари-Лор де Ноай (1902–1970), собирательница живописи ХХ в., меценат художников-сюрреалистов и молодых абстракционистов 1950-х гг., организатор великолепных балов в своём парижском особняке или в своём кубистическом замке (на острове Йэр), послужившем декорацией для знаменитого фильма Л. Бунюэля и С. Дали «Золотой век» (1930); помогла Ильязду с изданием нескольких книг в 1950-е гг. В 1953 г. в знак благодарности Ильязд издал с её иллюстрациями «Трактат о балете» балетмейстера Жана-Франсуа де Буасьера, работавшего в Тулузе в XVII в.

Существует любопытный анекдот о Мари-Лор: в мае 1968 г. во время беспорядков в Париже графиня, находившаяся в сопровождении своего любовника актёра и кинорежиссёра, бывшего леттриста Пьера Клементи (1942–1999), приказала своему шофёру отвезти её на роскошной машине марки Роллс-Ройс к баррикадам и там предложила свою помощь бунтующей парижской молодежи.

И ещё один: в 1960-е гг. у неё был единственный во Франции советский автомобиль высшего класса ЗИЛ-111, который она подарила скульптору Сезару для того, чтобы тот спрессовал его, сделав из автомобиля скульптуру («компрессию»).

<4>.

МАРИО НУТИ ИТУН ОИРАМ

МЫСЛИТ ТИЛСЫМ

АРНО ВЫРЫВАЕТСЯ ЯСТЕА ВЫРЫВ ОНРА

СНИМАЕТ ТЕА МИНС

ЖИВОПИСЬ Ь СИПОВИЖ

С ПРОШЛОГО ОГОЛШОРПС

Марио Нути (1923–1996) – итальянский художник абстрактной школы, уроженец и житель Флоренции, работал в стиле посткубизма. В 1950 г. был одним из основателей группы «Астраттизмо классико» («Классический абстракционизм»). Ильязд познакомился с Нути в 1950-е гг., когда посещал общество молодых абстракционистов. В ноябре 1966 г. во Флоренции произошло очень сильное наводнение из-за разлива реки Арно, вследствие которого были повреждены многочисленные собрания книг и предметы искусства, в частности, холсты и фрески, разрушены подвалы и первые этажи архитектурных памятников города. Марио Нути с другими жителями Флоренции участвовал в сохранении этих сокровищ, в то время как городские власти бездействовали.

<5>.

АДРИАНИЗМОНЛЮКА АКЮЛНОМ ЗИ НАИРДА

ИЗВОИЗКРАМАЯ ЯАМАРК ЗИ ОВ ЗИ

ИЗ СОЛНЦА АЦНЛОС ЗИ

ИЗ РЫЦАРЕЙ ЙЕРАЦЫР ЗИ

ИЗ ВОСЬМИ ЛЕТ ТЕЛИМЬСОВ ЗИ

ИЗ БАСТИЛИИ ИИЛИТСАБЗИ

Адриан из Монлюка — Адриан де Монлюк (1571–1646), барон де Монтескью, граф де Карменг, принц де Шабане, известный как граф де Крамай или под псевдонимом Гийом де Во, французский дворянин, командовавший королевскими армиями против гугенотов на юго-западе Франции, писатель, поэт-абсурдист, драматург и организатор балетов при местном дворе в Тулузе, которая стала в то время настоящей столицей искусств. Ильязд страстно увлёкся де Монлюком, издал два его произведения – «Худая женщина» (с иллюстрациями Пабло Пикассо, 1952) и «Гротескный куртизан» (с иллюстрациями Хуана Миро, 1974). В основе интереса Ильязда к свободной интеллектуальной жизни Тулузы XVII в., далёкой от строгости парижского двора, несомненно, лежит идея, что она была похожа на происходившее в Тифлисе в 1918–1920 гг. В 1635 г. де Монлюк, впавший в немилость у кардинала Ришелье, был арестован и заключён в Бастилию. Он пробыл там до января 1643 г. – его освободили вскоре после смерти Ришелье.

<6>.

ЛЕ ДАНТЮ ЮТНАД ЕЛ

КОГДА СМОГУ Я ЯУГОМС АДГОК

НАЙТИ ЭТОТ ПЕРЕВАЛ ЛАВЕРЕП ТОТЭ ИТЙАН

МЕЖДУ ЗУБОВ ВОБУЗ УДЖЕМ

ГОРЫ ЫРОГ

ЗУБЧАТОЙ ЙОТАЧБУЗ

Ле-Дантю Михаил Васильевич (1891–1917) – русский художник, друг Зданевича, вместе с которым было придумано всёчество. Памяти Ле-Дантю посвящена заумная пьеса Ильязда «лидантЮ фАрам» (1923), завершающая его знаменитую пенталогию «аслааблИчья». Узнав о смерти друга во время своего участия в экспедиции, организованной Э. Такайшвили по бывшим грузинским краям, аннексированным Турцией и открытым вследствие выступления русской армии, Зданевич дал имя Ле-Дантю безымянной вершине (3750 м) Понтийских Альп между горами Качкар и Ходучур. В 1966 г., выпуская для состоявшегося в Оксфорде ХIII Международного конгресса византинологов книгу «Грузинский путь Руи Гонсалеса де Клавихо и храмы на границе Атабегата», Ильязд использует на карте название «вершина Ле-Дантю» (франц. Pic Ledentu). В стихотворении применяется игра слов: фамилия французского происхождения Ле-Дантю (фр. Le Dentu) в переводе на русский означает «зубчатый». К тому же зубом (фр. dent) французы называют уединённый и труднодоступный пик.

<7>.

ПЛЮС УЛЬТРА АРТЬ ЛУСЮЛП

КЛОД ГАРНЬЕ Е Ь НРАГ ДОЛК

СТАРЫЙ СОЛДАТ ТАДЛОС ЙЫРАТС

ТВОЮ СКОРБЬ Ь БРОКС ЮОВТ

СОХРАНИ ЕЕ ЕЕ ИНАРХОС

ЗАКРЫТОЙ ВЕЧНО ОНЧЕВ ЙОТЫРКАЗ

Клод Гарнье – малоизвестный французский поэт (ок. 1585 – ок. 1633), автор большой поэмы «Скорбь старого солдата» – о несчастии быть солдатом, о жестокости командующих и ужасе от войны. Ильязд открыл эту поэму в конце 1950-х гг. и намеревался издать её с иллюстрациями Пикассо в 1962 г. В 1970 г. Пикассо получил от Ильязда медные пластины и запланировал работу, но проект так и не был осуществлён. В 1977 г. Луи Барнье, директор типографии “Union”, где были напечатаны все парижские книги Ильязда, издал «Скорбь старого солдата» в честь него, написав к книге предисловие. Текст в этой книге набран курсивом – для того, чтобы не быть повторением Ильяздова набора (Ильязд не употреблял курсива), но вёрстка при этом соответствовала проекту Ильязда. Все места, предназначавшиеся для офортов Пикассо, были оставлены пустыми. Книга была издана тиражом триста тридцать три экземпляра с иллюстрацией на фронтисписе художника Карденаса. Она не поступила в продажу, а была подарена друзьям Ильязда, а также работникам типографии “Union” и их друзьям, в частности, членам международного литературно-художественного сообщества «Коллеж де Патафизик» (Collège de Pataphysique), членом которого был Луи Барнье.

<8>.

В ПУСТЫНЕ ЕНЫТ СУПВ

СРЕДИ ПРИЗРАКОВ ВОКАРЗИР ПИДЕРС

ВОЕННЫХ ХЫН НЕОВ

ПЫЛАЕТ ТЕА ЛЫП

ВЕНОК КОНЕВ

АСПИРАНТ МАЙО ОЙАМТ НАРИПСА

Аспирант Майо – Анри Франсуа Майо (1928–1956), франко-алжирский военный, член алжирской коммунистической партии, участник Алжирской войны (1954–1962). В 1956 г. дезертировал из воинской части, взяв с собой оружие и боеприпасы для партизан, был убит французскими войсками в сражении при Орлеансвилле два месяца спустя. Здесь, возможно, имеется ключ к толкованию книги «Приговор безмолвный», в которой речь идёт о заключённом.

<9>.

КИРИЛЛ ЛЛИРИК

МОЙ БРАТ ТАРБ ЙОМ

ТВОЙ КИТЕЛЬ Ь ЛЕТИК ЙОВТ

ПРОБИТ НА ТОЙ ЙОТАН ТИБОРП

ЧТО СЛЫЛА АЛЫЛС ОТЧ

ПОСЛЕДНЕЙ ЙЕНДЕЛСОП

Кирилл – Кирилл Михайлович Зданевич (1892–1969), грузинский художник-кубофутурист, старший брат Ильи, участник тифлисской группы «41°», вместе с братом и Ле-Дантю открыл живопись Нико Пиросманашвили, написал о нём книгу. Во время Первой мировой войны Кирилл служил в армии, был послан на фронт, где весной 1915 г. пуля ранила его в плечо. Во Франции, чрезвычайно пострадавшей от этой войны, о ней нередко упоминали как о последней из всех войн.

<10>.

ПИРОСМАНАШВИЛИ ИЛИВ ШАНАМ СОРИП

МОЙ ХУДОЖНИК КИНЖО ДУХ ЙОМ

МОИ ГОРЫ ЫРОГ ИОМ

МОИ ЛЕСА АСЕЛ ИОМ

МОЯ ХРАБРОСТЬ Ь ТСОРБАРХ ЯОМ

ПОТЕРЯНЫ ЫНЯ РЕТОП

Пиросманашвили Николай Асланович (Пиросмани, 1862?–1918) – знаменитый грузинский художник-примитивист. Илья, разыскавший этого, прежде неизвестного, художника в декабре 1912 или, скорее всего, в январе 1913 г., стал первым пропагандистом его работ, опубликовав две статьи о нём в тифлисских газетах (1913, 1914) и показав его картины на московской выставке художников-футуристов «Мишень» (1913). Известен портрет Ильи работы Пиросмани (1913).

Коллекция Пиросмани у И. Зданевича содержала 54 работы. В 1920-е гг., после того как советская Грузия придала наследию Пиросмани официальный статус национального достояния, имя Зданевича постепенно исчезло из всех упоминаний о художнике, в частности, из коллективной монографии 1926 г. с текстами Т. Табидзе, Г. Кикодзе, К. Зданевича и Н. Чернявского, где история открытия Пиросмани была представлена неверно. С 1926 по 1932 г. боˊльшую часть собрания Ильязда, остававшуюся в Тбилиси, Кирилл Зданевич продал Национальному музею искусств Грузии, что вызвало гнев Ильязда по отношению к директору музея, его бывшему приятелю Дито Шеварднадзе и к самому Кириллу. В 1969 г. в Париже была устроена выставка картин Пиросмани, на которой художник был представлен едва ли не предшественником соцреализма, а о первом пропагандисте его творчества и вовсе не было упомянуто. В 1974 г. Ильязд выпустил книгу “Pirosmanachvili 1914”, где во французском переводе была напечатана его статья шестидесятилетней давности с портретом Пиросмани работы Пикассо.

1. Ильязд и директор парижской типографии «Унион» Луи Барнье. 1960-е

2. Черновик первого сонета из кн. «Rahel» (1941)

3. Ильязд. Проект обложки «Бригадного»

4. П. Пикассо. Иллюстрации к кн. «Письмо» (1948)

5. Оттиск обложки кн. «Приговор безмолвный» (1961) с рисунком Ж. Брака

6. Страницы вёрстки «Приговора безмолвного»

7. Ж. Рибмон-Дессень. Гравюра из кн. «Boustrophédon au miroir» (1971)

8. Страница из версии«Бригадного», выпущенной Элен Зданевич в 1983 году

9. Ильязд во Французских Альпах. 1939

10. Ильязд. 1950-е

11. Ильязд в костюме Афанасия Фета на масленичном бале– маскараде в парижском особняке Мари-Лор де Ноай. 14 февраля 1956

12. Элен Зданевич и Ильязд на своей свадьбе. 30 октября 1968

Примечания

1

См. мою статью и публикацию во втором «Терентьевском сборнике» (М.: Гилея, 1998. С. 318–323), а также моё предисловие к кн. Ильязда «Философия футуриста» (М.: Гилея, 2008. С. 7).

2

Неозаглавленный текст 1913 г. (двухстраничная машинопись, перепечатанная с подлинника О.И. Лешковой, архив И.М. Зданевича, Марсель).

3

То есть красавица, от которой любовь не может стать счастливой.

4

См. комментарии к «Афету» в наст. изд.

5

См. там же.

6

См.: Chapon F. La Rencontre Iliazd – Picasso: Hommage aˋ Iliazd. Paris: Musée d’art moderne de la ville de Paris, 1976.

7

Венок сонетов состоит из 15 сонетов. Первая строка 2-го сонета совпадает с последней строкой 1-го, первая строка 3-го – с последней строкой 2-го, и т. д. 14-й сонет завершается первой строкой 1-го. А 15-й, называемый «магистралом», состоит из первых строк всех предшествующих сонетов.

8

Патент № LP 60 886, зарегистрированный при Службе патентов Французской республики от 9 мая 1928 г. Описание и схемы Ильи Зданевича.

9

Иосиф Ефимович Путерман (1885–1940), издатель, переводчик, сотрудник нескольких французских газет, редактор еженедельника “Lu” (фр. «Прочтённое»), один из основателей и пайщик известного издательства «Плеяда».

10

Речь идёт, вероятно, о четвёртом сонете книги «Что Вы моя но ненаглядной нет…» (18 февраля).

11

В выходных данных книги указано, что она вышла между 2 и 30 марта 1940 г.

12

Фрагмент напоминает о судьбе Ибиронке Акиншемоин. Однако вторая жена Ильязда родилась не 9 апреля, а 11 мая. Во времена коллаборационизма интернирование в концентрационный лагерь было общей судьбой всех британских подданных, в том числе, вероятно, и Жанны Спенсер. То, что Меджусье указывается здесь как обладатель первого экземпляра книги, подтверждает гипотезу, что Меджусье и Спенсер – одно и то же лицо.

13

Инвентарь «сорных ящиков», составленный Ильяздом, отражает разнообразные интересы и деятельность И.Е. Путермана. М.И. Цветаевой он оказал содействие в издании сборника стихов «После России» (Париж, 1928). В 1936 г. он перевёл на французский репортажи И.Г. Эренбурга из Испании, потом издал их отдельной книгой. В 1937 г., к столетию смерти Пушкина, он составил и издал на французском сборник его произведений.

14

Речь идёт о статье Н.Л. Степанова «Новые стихи Н. Заболоцкого», в журнале «Литературный современник» (1937, № 3. С. 210–218), которая вышла вместе с подборкой стихотворений Заболоцкого, где среди прочих были стихи из сборника «Столбцы» (1929) и отрывки из поэмы «Торжество земледелия» (1932).

15

“Un de ces quatre matins” (фр., букв.: «В одно из четырёх утр») – народное выражение, означающее «в один прекрасный день», «однажды».

16

Жизнь Ильязда стала чрезвычайно трудна. Он больше не мог платить за аренду квартиры и в конце 1937 г. тайком, скрываясь от вероятного ареста движимого имущества, переселился в другое место – в просторную, но довольно запущенную, неотапливаемую и дешёвую двухкомнатную квартиру на ул. Мацарини в здании, частично заселённом клошарами.

Content

Илья Зданевич (Ильязд)
Поэтические книги. 1940-1971

Предисловие

Афет

«Вступает солнце в сочетанье девы…»

«Вам посвящается любовь моя…»

«Переработан день забита свая…»

«Что Вы моя но ненаглядной нет…»

«В руке влажнеют лишние ключи…»

«На буднях спозаранку без изъятья…»

«Быть может засветло придут волхвы…»

«Находите в нетопленной квартире…»

«Высокопарны и нужды железной…»

«Вы плачете запорошив ресницы…»

Призванья без особого стихи

«Отсутствуйте позавчерашней встречи…»

«Я примирился Вы меня забыли…»

«Январская оберегает ночь…»

«Краснеющая палача рубаха…»

«Заканчивая месяц запятая…»

«Пушные облака буди февраль…»

«Бесплотная одна одна груба…»

«Играя на трубе из серебра…»

«Меня удерживает синий взгляд…»

«Вы встрепенулись и прощая пели…»

«Два месяца тысячегодных двое…»

«Дуэль самоубийство и расстрел…»

«На вышине с налетом белобровым…»

«Четвертый день не расстаемся с башней…»

«Вы изменив меняетесь с меня…»

«Сопровождаю к Пабло в мастерскую…»

«На птичьих свадьбах сызнова шалея…»

«На одеялах вывожу й…»

«В который раз мерещится седьмое…»

«Несете загородную весну…»

«Над окнами зодиакальный свет…»

«Часы полуденные утечете…»

«Выхаживают ночь в тепле и холе…»

«За равноденствием конец зимы…»

«Что делать грудь ногтями разодрать…»

«Опять ночуют мокрые дожди…»

«Мне остается несколько страниц…»

«Не поперечьте дайте плакать мне…»

«Предутренняя лезет трынтрава…»

«Меняй апрель названья и цвета…»

«Что из того что сердце увильну…»

«Открыты западные ворота…»

«Читаю сборник в надписях и воске…»

«Немногий табор радужен и квол…»

«Ищу напрасно Вашего лица…»

«За одеялами лежит тоска…»

«Уходят бессердечные года…»

«Над площадью жилою брезглый день…»

«Мои прикосновенья Вам не любы…»

«Я сызнова один и пережил…»

«Искореняйте первую траву…»

«Стихает ливень На морское дно…»

«За стойками прокоротали ночь…»

«Отодвигаемся и перевал…»

«Земля дурная утопай в цветах…»

«Лучистое присутствие и жуть…»

«За Вами по стопам не перейти…»

«От телефонной к телефонной будке…»

«Вы спите поутру не то роман…»

«Беги перо куда глаза глядят…»

«Мы только что отчалили спеша…»

«Порой полуночной и поминальной…»

«В прозрачной растворяемся неделе…»

«Ненастоящий город крепко спит…»

«Не выжидайте дольше на дворе…»

«Взволнованная необыкновенно…»

«По набережной разбрелись туманы…»

«Я пораженный Вашей красотой…»

«Неспешно сумерки вошли в сады…»

«Заторопились воды тараторя…»

«За ставнями гостиницы коваль…»

«Прояснивается столичный рынок…»

«Машина писчая колотит хлябло…»

«Вам надоело дом знакомый пуст…»

«На площади пестрея кавалькада…»

Rahel

Rahel I

Rahel II

Бригадный

Центурия первая

Центурия вторая

Сотня третья

Сотня четвертая

<Сотня пятая>

<Сотня шестая>

<Сотня седьмая>

<Сотня десятая>

Письмо

Приговор безмолвный

<1>

<2>

<3>

<4>

<5>

<6>

<7>

<8>

<9>

<10>

<11>

<12>

<13>

<14>

<15>

Boustrophédon au miroir

<1>

<2>

<3>

<4>

<5>

<6>

<7>

<8>

<9>

<10>

Комментарии

Примечания