Михаил Панферов

Шоу продолжается

МУСОРЩИК

Был полдень. Солнце начинало припекать все сильнее. Девочка лет шести в зеленом сарафанчике с крупными горошинами шла вдоль обочины, путаясь сандалиями в пыльной траве. За собой она волочила плюшевого медведя только чуть-чуть поменьше нее самой. По трассе из Богучара в Урбины летели автомобили, обдавая ее упругими волнами теплого воздуха, ероша ее белые растрепанные волосы. Судя по пыли, покрывшей ноги малышки серым загаром, шла она довольно давно, но, кажется, совсем не устала. Растерянной, испуганной, заплаканной она тоже не выглядела. Наоборот, спокойствие и уверенность во взгляде девочки наводили на нелепую мысль: она точно знает, куда идет, и уж если решила в одиночку прогуляться по дороге в полусотне миль до ближайшего города – значит, так и надо.

Любому, кто проезжал в этот жаркий день мимо, трудно было не заметить неторопливо бредущую по обочине кроху с медведем. Одни предпочитали не останавливаться. Другим, последовать их примеру не позволяла совесть, воспитание, религия или что там еще обычно движет человеком…

Аделаида Добрчаст – учительница словесности в государственной мужской гимназии им. принца Стефана, конечно, относилась ко второй категории. Стоило только пани Аде заметить у дороги девочку, ее старенький фольксваген дернулся, взвизгнул, описал на асфальте крутой зигзаг и стал, немного заехав на обочину, в нескольких футах от ребенка.

Аделаида ехала из Богучара от отца. Старый маразматик как всегда нализался бренди и обвинил ее во всех смертных грехах… По дороге она все еще проговаривала про себя аргументы, не высказанные в пылу ссоры, и копила на отца обиду. Параллельно она думала о коллекторах, которые позавчера опять звонили насчет кредита. О том, что в пятницу, на празднике Труда историк Басковиц опять будет делать вид, что ее не существует в природе. Что придется как обычно сидеть, слушать трескотню этих старых дур Немилы и Виктимии, и напиваться. Что с ее лишними тридцатью семью фунтами уже точно ничего не поделаешь: нет, она, конечно, не ест тортики на завтрак обед и ужин, – она вообще ничего не ест. Только это не работает, что бы там ни писали в пабликах «Я не толстая!» и «Похудеть легко!».

«Ничего не получается. Да и жить, откровенно говоря, тоже не получается…» – сокрушалась про себя Аделаида, но тут увидела ребенка на дороге и все мысли как ветром сдуло:

– Детка, ты здесь откуда?! – спросила она, выходя из авто. Девочка остановилась, посмотрела на Аду, но ничего не ответила.

– Как тебя зовут?

Молчание.

– Твои мама с папой… они, наверно, где-нибудь здесь? Недалеко?

Кроха помотала головой.

– Ты… потерялась? Ты тут совсем-совсем одна? Кошмар какой! Ребенок на дороге!.. – Минут десять пани Ада пытала девочку, в надежде разузнать, кто она, куда идет, куда делась ее мама (папа, бабушка, дедушка, братья, сестры), но безуспешно. Попробовала позвонить в милицию и службу спасения, но тоже безуспешно: не было сигнала.

– Ох, да что же мне с тобой делать-то, чудо белоголовое?..

Белоголовое чудо не ответило. Зато щербато улыбнулось, открыло дверь, запихнуло на заднее сиденье медведя, а потом забралось само.

– Ладно, – решила Ада. – Поедем. – кажется, ближайший пост дорожной милиции в паре миль отсюда. Там что-нибудь придумаем. – Села за руль и почти сразу успокоилась. В милиции ведь служат мужчины: разбираться с потерявшимися девочками – их работа.

Она курила, рассеянно поглядывая на дорогу, и о девочке уже почти не думала. Были вещи поважнее, например, то, что в следующем году ей как-никак будет сорок, а она никому не нужна, кроме алкаша папаши… Ну и ладно: ей тем более никто не нужен. Ее окружают одни умственно отсталые уроды, особенно это касается гимназистов четвертого класса и большинства коллег по работе, которым, к счастью, тоже…

И тут все изменилось… пани Добрчаст вскрикнула от неожиданности, выписала новый зигзаг на асфальте, резко затормозив, чуть не въехала в фонарный столб:

«…которым, к счастью, тоже… тоже, что? Бред какой! Зачем я об этом думаю? Это вообще мои мысли? Что за идиотизм?..». Аделаида вдруг поняла: главный умственно отсталый урод в ее жизни – это она сама, которая столько лет жила как унылое насекомое. Только обычного сожаления эта мысль не вызвала: ведь в ее же собственных силах было все исправить! Само собой, об этом ей каждый день кричали все статьи интернет-психологов, все посты мотивирующих пабликов: «Ты можешь больше!», «Ты королева!» и «Как я заработала свой первый миллион за три дня». Но если раньше это были просто слова, то теперь… Теперь она и в самом деле могла объехать весь мир, написать книгу, изучить боевые искусства в шаолиньском монастыре, выйти замуж хоть за историка Басковица, хоть за принца крови, стать хоть директором гимназии, хоть лицом с обложки журнала, хоть президентом Республики… Она даже знала, как это сделать. Она могла абсолютно все, стоило только захотеть. Она ничегошеньки не боялась и не сомневалась в себе ни капли. Причем, это было не самовнушение и даже не сон.

Ада чувствовала себя очень легко. Совсем как рыцарь, который вернулся из похода и наконец-то стащил с себя ненавистный доспех. Не было одышки и головной боли, не ныло в груди, даже проклятых тридцати семи фунтов – и тех как не бывало – джинсы и розовая блузка болтались на ней как на вешалке. Она помолодела лет на двадцать: была такой же, как когда их с Ипатом Козелом объявили королем и королевой выпускного бала. Аделаида пару минут рассматривала себя во всех зеркалах, потом выскочила из машины, несколько раз обежала фольксваген кругом и только теперь вспомнила о девочке. Заднее сиденье было пустым.

***

Велимир Гвойзда, актер театра Новой драмы им. крепостного комедианта Йозефа Лярвы ехал домой из столичного телецентра. Приняв предложение продюсера, сраженного наповал его типажом, Гвойзда явился на съемки шоу «Магический поединок». Целый месяц он играл медиума-шарлатана, который в итоге не смог установить с человеком на фотографии ментальный контакт и безнадежно продул своему мефистофелеподобному сопернику в третьем туре. Что ж, конечно не король Лир, зато, кое-какие деньги. Съемки научили Гвойзду делать пассы, изображать судорогу лицевого нерва в момент наивысшей концентрации психической энергии, супить брови, заглядывая в хрустальный шар. Но… Когда он увидел на обочине дороги маленькую девочку и почувствовал, кто она на самом деле, его челюсть буквально отвисла. Такого он от себя не ожидал:

– Эй!.. ты ведь… не человек! Что ты здесь делаешь?! – крикнул актер, давя на педаль тормоза. Причем, крикнул он это не ртом: рот у Гвойзды был по-прежнему открыт.

***

Солнце неторопливо клонилось к западу. Девочка все так же шла вдоль обочины, волоча с собой за ухо плюшевого медведя, который как будто стал еще больше. За этот день ей довелось прокатиться в двадцати двух разных машинах, причем каждый водитель или пассажир пережил примерно то же самое, что и пани Аделаида. А плюшевый медведь рос и толстел…

В который уже раз за сегодня послышался визг тормозов. Язык, на котором ее окликнули, состоял не из слов. Больше всего он был похож на внезапное понимание, идею, схваченную еще до того, как она упростилась и стала словом. В нескольких футах от девочки, облокотившись на капот вишневого сааба, стоял высокий старик с длинными седыми волосами. Он был в ковбойских сапогах, джинсах, замшевом пиджаке, и напоминал деда Мороза в отпуске.

«Ты… «видишь»?»

Гвойзда влез обратно в кабину и поманил малышку рукой. Когда она подошла, кивнул на сиденье рядом с собой. Девочка послушно села. Попыталась впихнуть себе на колени медведя, но он не уместился: пришлось посадить его рядом, на асфальт.

«Откуда ты?»

Кроха указала глазами куда-то наверх:

«Значит, ты «видишь»».

«Как видишь,» – усмехнулся старый актер. – «Точнее, кто бы мог подумать. Кстати, как тебя зовут?»

«Меня?» – девочка задумалась. – «По-вашему будет… Мусорщик. Да, меня зовут Мусорщик».

Старик усмехнулся в седые усы:

«Странное имя для ребенка. Ты собираешь мусор?»

«Да.» – кивнула она на своего огромного медведя. – «Я собираю то, что вам не нужно. Вот в этот контейнер».

«То, что нам не нужно? И что же это, интересно?»

«У вас есть грубая энергия: она дает вам свет, тепло. От нее работают ваши устройства. Наш мир не такой, как это сказать?.. Не такой плотный как ваш. Но нам тоже нужна грубая энергия. Поэтому мы берем мусор из вашей головы: энергию ваших негативных эмоций. И наполняем свои… батарейки. Страхи, сомнения, болезни, все остальное – вам это не нужно. А для нас это источник грубой энергии. Самый мощный».

Гвойзда долго молчал, переваривая информацию. Наконец, невесело улыбнулся и спросил:

«Ну а почему тогда вокруг так мало свободных и счастливых?»

«Ты не понял?» – вздохнула Мусорщик. – «Мусорная энергия очень мощная. Страха двух человек хватает половине нашего мира на несколько… ну, скажем, лет: в ваших головах слишком много мусора».

***

Преподобный Ромуальд Челошибич, приходский священник храма св. Норны ехал по делам паствы в Богучар. Неподалеку от села Новые Пряхи он остановился справить нужду и заметил дедушку с внучкой, сидевших в машине у обочины с противоположной стороны. С ними творилось что-то неладное: сначала у старика почернели его седые волосы. Потом девочка и ее плюшевый медведь просто растаяли, исчезли. Не дожидаясь продолжения, о. Ромуальд так дал по газам, что из-под колес черного джипа чиркнули искры. Только через пару миль, он наконец, заглушил мотор, перекрестился, достал из кармана плоскую флягу и аккуратно вылил ее содержимое за окно.

7-8 янв. 2018

СПАРЖА ВОСПРИЯТИЯ

Этим жарким летом в гараже папаши Дуга мы, как сказал бы классик американской литературы^1, делали свою вещь. А как сказал бы Дуг, преобразовывали творческие вибрации в чистое психоделическое сознание. Вот он, кстати, Дуг Санчес – чувак с черным хайром почти до пояса и с бородищей как у пирата – хлоп-хлоп по струнам своего баса. Он настоящий гигант духа, хотя иногда гонит так, что вообще никто не врубается. Разве что, под кайфом. Чел за фарфисой^2 – рыжий, с усами подковой – это Лэнни. Главная вещь, которую делает Лэнни Хэммонд – это ищет наш тот самый звук. «Чуваки», – говорит Лэнни, – «если мы найдем тот самый звук – девчонки будут выпрыгивать из штанов». Правда, сомневаюсь я, что Лэнни когда-нибудь этот звук найдет: по ходу его больше прикалывает сам процесс. Вон там, за Дугом и Лэнни, – чувак с баками как у Питера Фонды^3, который наяривает на барабанах, – это Барт Шмулермэн. Единственный из нас, кто учился музыке. Хотел даже в консерваторию, но прочел книжку Тимоти Лири^4 и передумал. Барт врубается в такие штуки, как триоли, синкопы и прочая муть, причем частенько этим кичится. Но мы его не бьем: как-никак он тоже наш брат. Вот эта светленькая крошка с микрофоном, вся в цветочках и феньках, – это наша Грейс Слик^5: Нэнси Резерфорд зовут эту цыпочку, и она, скажу по секрету, еще никому из нас не дала. Ну, и вот это черный парень с гитарой, похожий на Хендрикса^6, это я: Джонни Хамбэкер. Правда, вместо стратокастера у меня стремное изделие фирмы «Хармони» и играю я хуже, чем «Джаентс»[7] в этом сезоне. Кстати, совсем забыл сказать, кто такие мы. Мы – рок-группа «Спаржа восприятия».

Жарища в гараже невыносимая. Настроение у всех – паршивее некуда. И вот почему: неделю назад Дуг познакомился в баре с одним продюсером из Эл-Эй.[8] Питер Фэйк, кажется, его звали. Само собой, наш Дугги основательно навешал ему лапши, будто «Спарже восприятия» ни «Двери», ни «Лифты»[9] в подметки не годятся, что наша музыка – это прорыв, новое слово и так далее. Дуг – он гнать-то гонит, но уболтать может любого. Вот и этот Фэйк загорелся нас послушать. Наутро ему надо было возвращаться в Эл-Эй, и он оставил Дугу свой адрес в Беверли, чтобы мы прислали ему запись. Сказал: если мы и вправду так круты, нас ждет слава. Когда Дуг нам все это выложил, мы выскочили из гаража и давай его качать, и орать: «Да здравствует мистер Санчес! Наконец-то мистер Санчес сделал что-то путное!».

Никакой записи у нас, конечно, и в помине не было. Мы и песню-то долго не могли выбрать: вся наша трансцендентная вещь вне стен гаража на Черри стрит казалась полной лажей. В конце концов остановились на новой песне Дуга «Неверлэнд». Насчет записи тоже все срослось: приятель Лэнни свел нас со звукооператором студии «Рэйнбоу Эйсид Рекордс». Тот сказал, что за 50 баксов готов записать нам сингл, если мы сыграем с первого дубля. Если нет – будет дороже. Мы уже собирались идти аскать, но тут вмешался Барт. Шмулермэн младший решился на сделку с совестью: ночью позаимствовал кое-что прямо из кассы магазинчика родного папаши, конечно же, побожившись своему Иегове, что все вернет. Теперь, для покорения калифорнийской рок-сцены у нас было все. Вернее, почти все. Не хватало самой малости: уверенности, что мы не облажаемся и не только сыграем песню с первого дубля, но сыграем круто.

В студии нас ждут сегодня к вечеру, и мы репетируем. Буквально из кожи вон лезем, потеем, надрываемся, а выходит лажа. Один Дуг не согласен: говорит, сырой звук – это крик рождающегося в муках бога. Может, оно так и есть, только мне до лампы. По мне, в песне не хватает клевой гитарной партии. Я ее даже слышу у себя в голове, но изобразить своими корявыми пальцами, будь они неладны, не могу. Такая засада. Просто выть хочется: ничего путного мы явно сегодня не запишем, а виноват будет криворукий малыш Джонни. А тут еще эта язва Барт подначивает: «скорее, мол, Вашингтон возьмут красные, чем наш ниггер что-нибудь стоящее слабает». И еще советует, гад: «Джонни, ты же черный – топай на перекресток, продай душу дьяволу, как там принято у твоих соплеменников, метящих в великие блюзмены». Мне хочется его убить тяжелым тупым предметом. Например, изделием фирмы «Хармони». И себя заодно.

В общем, все меня жестоко стебут, а я готов сквозь землю провалиться. И тут малышка Нэн такая: «Люди, достали! Лучше сообразите чего-нибудь холодненького: жутко пить хочется. Вам нет?» В раскаленном гараже пить, конечно, хотят все до одного. Дуг говорит: «Без проблем!», и пока я скорбно насилую гитару, притаскивает с папашиной кухни почти галлон апельсинового сока. Интуиция у нашей цыпочки Нэн работает, что надо. Ей этот огромный кувшинище сразу кажется подозрительным: «Дуг, говорит, а это точно просто сок?» Вид у мистера Санчеса самый невинный: «Ну, а ты, мол, а как думаешь, Нэн?» «Никак не думаю», – говорит наша цыпочка, и пускает в мой огород нехилый камешек: «Помнится, когда просто сок был в прошлый раз, Джонни утόпал пешком в Парк, догнался там с кем-то дурью и еле ушел от копов». Но Дуг гарантирует: «Нэн, детка, это просто сок».

Спорить никому не хочется. Хочется пить. Мы быстренько приканчиваем кувшин и продолжаем мучить нашу вещь. С каждым разом получается все хуже: я уже готов и вправду идти на перекресток ловить черта, как вдруг слышу дичайший крик: «Дуг, твою маааать!!!» И тут же в спину мистера Санчеса летят барабанные палочки: «Почему мои ударки сияют, как семисвечник на Хануку?!» Крошка Нэн немедленно взрывается: «Значит, просто сок, да?!» И взгляд у нее как у судьи штата, который выносит приговор подростку с марихуаной. Лэнни тоже: «Дуг, ты долбанный нацист!» Я смотрю на подъемные ворота гаража, а секции, из которых они сделаны, плавно колышутся вправо-влево. И все такое четкое, яркое, как будто я очки надел, и не жарко ни капельки, только во рту суховато. Так и есть: Дугги забабахал в сок лошадиный дозняк кислоты. Мы все глядим на мистера Санчеса как техасские фермеры на нашего волосатого брата, а ему хоть бы что. Сияет, будто бампер у кадиллака и говорит: «Забейте, народ, хорош париться! В таком напряге никакую вещь не сделаешь: это, мол, гасит вибрации и закрывает каналы связи, а надо, чтобы мы расслабились и отпустили. Надо, мол, увидеть звук изнутри – только тогда он станет молекулой чистого Духа и все попрет. А-то когда мы снаружи, получается одна духовная лоботомия…».

Прикол в том, что мы сразу согласились: один черт теперь со всех сторон полнейший облом. Поиграешь тут, когда перед тобой из красно-синего дождика вспучивается Изумрудный город. Да и изумрудная Дороти–Нэнси тоже тут как тут: водит перед лицом рукой вправо – влево, а та оставляет в воздухе яркий размазанный след, что твоя трассирующая пуля.

Не помню, кто предложил идти гулять, но возражений не было. Мысль о палеве перед соседями с Черри стрит, и даже о том, что миссис Крайстхэд наверняка кинется звонить копам, никому и в голову не пришла. Поднимаем мы гаражные ворота и высыпаем всей нашей пестрой волосатой компанией на солнышко. Улица прямо как в мюзикле про Мэри Поппинс, только еще ярче: с синей, красной и зеленой иллюминацией, что твой ночной Вегас. Идем, прикалываемся, перебрасываем друг другу фантомные шарики. Нэнси кричит: «Народ, кто со мной в Диснейлэнд?». Смотрю – и вправду: впереди каменный мост с факелами, а за ним – замок Спящей красавицы. Мы к замку, а он от нас. Я только раза с пятого воткнул, что мы бегаем туда-сюда по холму возле дома мистера Уилкинса, а вот и он сам – высунулся из окна и орет как резаный: «Вон отсюда, чертовы гомики!!! Совсем с ума посходили!!!»

Все топают куда-то дальше, а я отстаю. Под кислотой такое случается: мыслью ты уже далеко, а тело за тобой просто не поспевает. Думаешь, успел перебежать дорогу, а на самом деле лежишь себе под колесами вон того старенького форда… Не дай бог, конечно. И тут я врубаюсь, что стою на перекрестке Черри стрит и Двадцать пятой авеню, а рядом какой-то зеленый чел. То, что он зеленый – это нормально: я, наверно, и сам такой же. Тем более, он вроде как из наших – хайр, рубаха навыпуск, джинсы клеш, а в руке косяк. Только с лицом что-то стремное: сначала я подумал – глаза сверху и снизу, а посередине рот. Потом присмотрелся – физиономия как будто стекает с черепа густой резиновой пастой, а из-под нее еще одна проглядывает – поменьше. Ухмыляется в черную бороду, и говорит: «О, мир, чувак!»

Я спрашиваю: «Ты кто?» А он ржет и отвечает: «Сатана, естественно. Разве не видишь, что мы на перекрестке тусим?» Во, думаю, попал, и стою туплю. А он: «ну что, говорит, хочешь крутую партию гитары в «Неверлэнде»?» Я ему: «А не гонишь?» А он: «Нафига, брат? Ко мне, говорит, многие из ваших приходили: Хендрикс, например. А теперь на него посмотри! Красавец!» Охренеть, думаю, а самому стремно: «Это значит душу тебе, и договор кровью?» Он меня по плечу хлопает и смотрит этак ласково всеми четырьмя парами глаз: «Не парься, мол, я не такой, я же из ваших – мир, любовь, чувак! Нафига мне твоя душа? я сам против войны во Вьетнаме и за то, чтобы все было в кайф. Просто говори: хочешь или не хочешь?» Еще бы я не хотел! Киваю ему, а он: «на, мол, пыхни». И косяк мне протягивает…

Что было потом, я помню фигово. Как будто вырубило меня, что твой комбик. Помню только, под вечер мы в полном составе погрузились в кадиллак папаши Дуга и поехали на студию, а Лэнни всю дорогу повторял: «Народ, ущипните меня за задницу, это бомба!»

***

Кстати, ровно через неделю бандероль с нашей пластинкой вернулась обратно. С пометкой, что по указанному адресу никакой Питер Фэйк в Беверли Хиллз не проживает.

***

– Майк, ты понимаешь, что для того, чтобы поменять хоть одну позицию в Топ-500 нужна не просто особая причина, а экстраординарная? – спросил главный.

– Джефри, можно подумать, ты меня плохо знаешь.

Разговор происходил в октябре 20… года в офисе одного из солиднейших музыкальных журналов.

– Ладно, выкладывай, что у тебя там.

– Собственно, вот. – Майк протянул главному диск-сорокапятку в конверте из крафт-бумаги. Мой приятель недавно купил дом в Калифорнии и обнаружил на чердаке целый склад винтажного винила. Лет шестьдесят назад там была студия.

– Холмы и долины!? – главный, наконец, обратил внимание на этикетку. – Народная песня в исполнении Люси Литлбёрд? Майк, ты рехнулся?

– Переверни.

Главный недоверчиво перевернул диск и прочел: «Рок-группа «Спаржа восприятия»: «Неверлэнд». Сл. Д. Санчес, муз. Дж. Хамбэкер».

– Гаражный рок?

– Вроде того. Вот, я оцифровал, – Майк протянул ему флэшку. – Слушай.

– Окей, – вздохнул главный. Без особого энтузиазма подсоединил флешку к компьютеру…       Ровно четыре минуты спустя он сказал:

– Проваливай, Майк, мне надо подумать.

– Само собой, Джефри. – Таким своего шефа журналист, кажется, еще никогда не видел. То, что он был не в себе – пожалуй, слишком мягко сказано…

Минуты три главный сидел неподвижно, обхватив голову руками, а потом отыскал в компьютере файл «500 лучших рок-песен всех времен и народов». Открыл его и долго смотрел на самую первую строчку: «1. Боб Дилан: «Like a Rolling Stone»». Наконец, стер ее и напечатал: «1. Спаржа восприятия: «Neverland»».

13 янв. 2018

ШОУ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Свет боковых прожекторов и белых плафонов рампы слегка резал глаза. Сзади были плюшевые пунцовые кулисы и ламбрекен с золотыми кистями. Впереди – черный провал, насыщенный электричеством. Разглядеть хоть что-то перед собой она не могла, но знала: эта многоглазая темнота внимательно следит за ней. Ловит каждое ее слово. Каждое движение. Вера – девушка лет двадцати, с жестким ежиком черных волос на голове, в белой майке с надписью «I don’t know», в кедах и вытертых до дыр джинсах, стояла на залитой огнями эстраде. Она читала стихи:

Вверх-вниз. Это декаданс. Карниз. Небу реверанс.

Добрый Паяц с Коломбиной в желтом софите луны

Танцуют танго. Они вновь влюблены.

Это сильней кокаина. Это проклятье весны,

Мой бледный ангел!

Их цирк давеча сгорел. Никто в нем не уцелел.

Это покончил с собою злой неврастеник Пьеро,

Любивший пиво и унылый пост-рок,

Считавший ее женою… О, как же все это нескро-

мно и некрасиво!

Никто их не отпоет. На гроб слезы не прольет.

Только серебряный пудель будет скулить при луне

И это танго словно крик о весне –

Им утешением будет в адском веселом огне,

Мой бледный ангел!

Вера замолчала. Поклонилась. В ту же секунду электрический сумрак перед ней взорвался грохотом аплодисментов: как будто кто-то нажал кнопку и включил аудиозапись. Мигнув тусклыми угольками, плафоны в зале начали медленно наливаться желтоватым светом. Из темноты выплывали смазанные пятна лиц, фигур, и скоро девушка увидела их. Зрители сидели за круглыми столиками. Мужчины были во фраках и цилиндрах, женщины в вечерних платьях. Белели пластроны, сверкали бриллиантовые колье, переливались разноцветные боа и плюмажи. Публика курила сигары, сигареты в длинных тонких мундштуках, пила коньяк и шампанское. Кроме любви к стилю ретро, у всех этих людей было и еще кое-что общее: возраст. Вере показалось, что каждому из них на вид не меньше тридцати, но не больше сорока.

– Браво! – слышалось со всех сторон. – Браво, Вера!

– Не правда ли, она далеко пойдет?

– Да, она подает большие надежды!

– А по мне, так полная нелепица и дурной тон. Как, впрочем, и ее манера одеваться!

– С чего вы это взяли? Времена же меняются! Долой предрассудки!

– Хотите сказать, и у нас?..

– Вера, идите сюда! – помахал цилиндром тощий как скелет, белогрудый красавец с тонкими усиками. Он кого-то напоминал девушке. Не-то киноактера тридцатых годов, не-то прапрадедушку из семейного альбома. Она кивнула и спустилась с эстрады в зал.

– Добро пожаловать в наш закрытый поэтический клуб, – широко улыбнулся тощий франт, обнажив два ряда безукоризненных белых зубов. – Надеюсь, вы будете заглядывать к нам почаще.

– По-моему, это не от меня зависит, – начала Вера и вдруг с удивлением вспомнила, что ни разу в жизни не писала стихов. – Кстати, почему вы называете меня Верой? Я… –

Она не успела договорить. Собеседник увидел, как фигура девушки тускнеет, подергиваясь крупной серой рябью, будто на экране ненастроенного телевизора. Вера исказилась, истончилась и неяркой белой вспышкой растаяла в воздухе.

– Ну вот, проснулась… – вздохнул тощий прапрадедушка.

– Вечно у них так, – сидевшая рядом дама, поднесла к накрашенным губам эбонитовый мундштук и выпустила струю сизого дыма. – Одно слово – молодежь.

– У этих современных людей сплошные проблемы со сном, – констатировал их сосед, блеснув стеклышком монокля. – Стрессы, знаете ли, нервы, безбожный ритм жизни…

Публика лениво потягивала напитки, переговаривалась. Зрители ждали второго отделения, а кое-кто успел даже задремать в своем уютном кресле. И тут громко хлопнули резные, с тусклой позолотой, двери зала. Все невольно обернулись назад:

– Я не опоздала? – женщина в не глаженном красном платье дышала громко и тяжело. Она была без макияжа, без туфель, растрепанные рыжие волосы торчали как пакля в разные стороны. – Моя внучка сегодня… выступает…

– В таком виде на представление?!

– Mon Dieu!

– Да я себе такого даже на том свете не позволяла!

– Право, до чего у нас распустились некоторые, – зашикали на нее.

– Я просто… очень… спешила.

– А, это вы, голубушка Елизавета Федоровна! – узнал ее прапрадедушка. – Увы, опять опоздали. Вы же знаете этих живых – спят крайне неаккуратно, из рук вон плохо. Присядьте, выпейте вина. Сейчас будет второе отделение, – он заглянул в лежащую перед ним газету. – Ба! Новый боевик! Остросюжетная фильма, как маленький мальчик убегает от подкроватных чудовищ – в двух сериях!

Женщина молча подошла к столику прадедушки и опустилась в одно из свободных кресел: «И то верно», – подумала она. В памяти всплыл недавний разговор с одним знакомым профессором: «Дорогуша, ничегошеньки из того, что происходит на самом деле, они во сне не видят. Вместо этого мозг подсовывает им картинки. Так что бросьте, она вас все равно не узнает. Скажите спасибо, что, хотя бы шоу продолжается: не знаю, как вы, а я давно чокнулся бы тут без своей ежедневной порции грез…»

Она приняла из прапрадедушкиных рук бокал шампанского. Сделала глоток, но никакого вкуса, конечно же, не почувствовала.

28 янв. 2018

СОЛЬ

Аты-баты шли солдаты.

Кем солдаты аты-баты?

Кто посмел, ядрена мать,

Вас, солдатов, аты-бать?

/И. Красовский/.

1.

Линолеум в коридоре военкомата был жухло-синего цвета. Вдоль стены на скрепленных между собой стульях сидело человек двадцать молодых людей в трусах. Щуплые, пухлые, высокие, маленькие, в плавках, боксерах, семейных парашютах… – казалось, все они манекенщики перед показом эксклюзивной коллекции нижнего белья. Одни сидели, уткнувшись в телефоны, другие, в паспорта и приписные свидетельства, третьи просто изучали синий линолеум.

– Прикинь, Серый, – сказал беловолосый паренек своему долговязому соседу с жидкими усишками под носом. – Леха, с моего подъезда – ноги у него парализованы – с детства на каталке.

– И чё?

– Ну, короче, его тоже загребли. Говорят, зрение хорошее, сможет снайпером или типа того.

– И чё? Удивил, елы-палы! Щас всех берут. Вон того пацанчика видел? Который последний зашел? И его возьмут – отвечаю!

– А чего, косить никто не пробовал? – робко поинтересовался рыжий конопатый юноша в очках.

– Дохлый номер. – Авторитетно заметил Серый. – Во-первых не прокатит, а во-вторых, они на тебя зуб заимеют – сразу в горячую точку и трындец.

– Точняк. – подтвердил его приятель.

– Во! А вот и наш друган! – хмыкнул Серый, увидев, как в противоположной стене, скрипнув, медленно открывается дверь с табличкой «Призывная комиссия». В проеме показалась неуклюжая сильно сгорбленная фигура. У призывника были стеклянные, ничего не выражающие глаза и красный нос, которым он громко хлюпал и пускал пузыри. Он постоял немного, глядя перед собой, потом вдруг жутко перекосился и, совершая всем телом судорожные высокоамплитудные движения, поковылял на место.

– Ну чё, братан, как делищи? – весело поинтересовался Серый.

Ковыляющий поначалу не расслышал или не понял.

– Чего сказали-то, спрашиваю?

– Г-гы… – стеклянные глаза наконец-то обратились к Серому. – Г-гы… гхо…

– Годен?

– Ыгы. – не-то дернулся, не-то кивнул призывник, а властный женский голос из кабинета провозгласил:

– Следующий!

2.

Двумя часами позднее, в своем кабинете под портретом… (нет, не Ильича: – несколько лет назад портрет все-таки сменили на более актуальный), сидел начальник отдела полковник Болдырев. На столе перед полковником лежала внушительная груда тощих папок с личными делами призывников. Болдырев грыз сухарь, прихлебывал чай из граненого стакана в подстаканнике и занимался делами: бегло просматривал их и кидал обратно на стол.

– Эх, – вздохнул полковник. Его рука взялась теребить молнию на форменной куртке, а глаза отвлеклись от дел и начали блуждать. Остановились на старом, расписанном блеклой гуашью стенде «Есть такая профессия – Родину защищать!», потом на плакате «Воины-новомученики – герои России». Наконец, глаза Болдырева уставились на монитор компьютера. Там рыжела страница «Одноклассников», принадлежащая некому «Настоящему Полковнику». Начальник отдела открыл чат и настучал на клавиатуре:

«тараканов, зайди».

«сейчас, иван степаныч» – немедленно прилетел ответ, а ровно через минуту, благоухая приторным одеколоном, возле стола начальника уже стоял его заместитель – рыжеусый улыбчивый капитан Тараканов.

– Товарищ пол… – начал он.

– Вольно, – остановил его Болдырев. Жестом пригласил садиться и подумал: «у тебя, капитан, что, настроение хорошее что ли? Так ничего, мы испортим». Насупился, сдвинул брови и сурово проговорил:

– Ну?

Тараканов подкрутил ус:

– Товарищ полковник, я…

– Ты мне не якай, Тараканов! –взорвался вдруг Болдырев. Хлопнул волосатой пятерней по личным делам. – Триста сопляков! Триста, Тараканов! То есть ровно на тридцать пять голов больше, чем в прошлом году! Эти не явились, эти лежачие, а эти вообще, негодники, померли, – мать их в печенки!

– Знаю, – вздохнул Тараканов.

– Знаю, что знаешь. А еще знаю, что военком с нас головы снимет за невыполнение наряда! Ты подумать обещал. Ну? Есть соображения?

– Вообще-то…

– Что?

– Вообще-то есть. Только вот не знаю, как вы… отнесетесь…

– Положительно отнесусь! Я даже к чертовой бабушке положительно отнесусь, если она мне наряд выполнить подсобит! Выкладывай!

– Одним словом, мой сын Колька, как вы знаете, учится в местном политехе. И есть у него однокашник. Он… в общем, по линии дружбы народов. С Гаити он, тонтон-макут потомственный.

– Кто? – Болдырев чуть не поперхнулся чаем.

– Колдун, одним словом.

– Ты мне, Тараканов, своими тон… в общем голову не компостируй, – гаркнул Болдырев – по существу говори.

– Так я и говорю, товарищ полковник. Был случай, Колька не даст соврать: один тип, не из студентов, а так, посторонний, нехорошо с одной девочкой их сокурсницей поступил. Одним словом, оприходовал и в кусты, как говорится, скрылся в неизвестном направлении. Все, конечно, думают, как этого гада обнаружить и примерно наказать, а Петрович, – ну, который колдун, – он Жан-Пьер, Петрович по-нашему. Очень он парень такой… больше всех за справедливость стоит. Так вот, Петрович и говорит этой девчонке: не плачь, мол, я все в лучшем виде устрою. Сам, говорит, к тебе придет и прощения попросит. А ровно через неделю и правда, откуда ни возьмись на самом деле является этот тип и просит прощения. Как подменили – такой сразу стал покладистый, в рот ей смотрит, что она ни попросит – все делает. Даже… как-то она его ради смеха попросила на голову встать. И что вы думаете, товарищ полковник? Встал!.. Или, вот еще Колька рассказывал: один студент сильно Петровича задирал: ну, не понравился он ему чем-то с самого начала. У студентов ведь тоже свои неуставные отношения имеются. Гальюн, конечно, зубной щеткой не драят, а так… Одним словом, вечно какие-то угрозы, издевательства – черномазый, мол, и все такое прочее. Ну, Петрович вообще-то парень скромный, безобидный. Терпел он терпел, а потом решил, что хватит, и применил какое-то свое оружие волшебного характера. На следующий день этот хулиган начал Петровичу во всем подчиняться: и за сигаретами бегать, и за горючим, и обеды из столовки прямо в комнату таскать…

– Хватит. – Болдырев одним глотком допил остывший чай и как-то слишком уж громко хлопнул подстаканником по столу. Он не сводил с Тараканова глаз. В них сквозило волнение, и какая-то еще не совсем оформленная, но все-таки мысль. – Ты мне вот что скажи, Тараканов: у тебя, часом, шарики за ролики… не того?

– Никак нет, – насупился капитан.

– А у Кольки твоего?

– Товарищ полковник… – Тараканов насупился еще больше.

– А ты случайно меня… не дезинформируешь?

– Товарищ полковник…

– Верю, Тараканов. Едем к твоему Петровичу. Сейчас же.

3.

Петрович – шоколадный детина ростом почти под два метра, неудобно сидел на скрипучей нижней койке двухъярусных нар. У него были розовые ладони, ослепительные зубы и глаза, а жесткие черные завитушки на голове напоминали каракулевую папаху. Гаитянский колдун был в майке с надписью: «Мы – русские! С нами бонг!», в широких полосатых шортах и резиновых шлепанцах на босу ногу. Петрович ковырял пластиковой вилкой в плошке с «дошираком» и не без интереса наблюдал за своими гостями. Тот, что постарше, аккуратно поддернув выглаженные зеленые брюки и держа на коленях фуражку, сидел на соседней койке. Тот, что помоложе, стоял рядом, прислонившись к заваленной книгами тумбочке – пристукивал носком ботинка по серым затертым паркетным шашкам пола.

– Ну как, сынок, понимаешь, какую мы тебе работу хотим предложить? – спросил Болдырев.

– Што не поньять? Петрович льюбить Россию и ее войенный мош. Петрович может помош. Толко у Петрович эхсамен на носу, мало врьемя.

– За это ты не волнуйся, с твоим ректором мы потолкуем.

– А справишься?

– Нье вопрос. Пьетрович нье лох, а потомственни бокор. Толко, скажи, ви сами справúться?

– Мы? – полковник задумался, даже затылок пятерней поскреб. – Это ты, сынок, о чем?

– Магия мойей страна – ошень спетсифúк. Бьелый шеловьек бойяться, нье понимать, дьелать глупость. Короче, если я просить мнье пропýск в морг, к мертветс – ви сдьелать? Без свежий труп мало-мало полушится.

– Етить твою… – одними губами пролепетал Болдырев. Глянул вопросительно на Тараканова. Тот кивнул. – Значит, без трупов никак?

– Можно пробовать, ньельзя гарантú. Мало эффьект.

– Добро. – вздохнул полковник. – Переговорю с военно-медицинской: что-нибудь придумаем.

– Ешшо кой-што надо будет. Но морг – самое главное.

– Главное, чтобы толк был: если справишься – проси, сынок, все, что хочешь. Ничего не пожалею.

– Яшшик водки. Три. Ньет, шетире.

– По рукам!

4.

Молодой гаитянский чародей пялился на Анжелочку во все глаза: откровенно и не двусмысленно. Что ж, его можно было понять: помощником начальника отдела по призыву была обворожительная длинноногая брюнетка двадцати четырех лет. Красок для достойного описания всех анжелочкиных прелестей хватило бы разве что у восточных поэтов. Хрупкая ее красота, наркотические парфюмерные флюиды, то, как она цокает своими копытцами по асфальту и конечно же мини-юбка и красная блузка – все это действовало на Петровича, как на одержимого духом Папы Легбы во время ритуального танца в «tonnele». Ему хотелось взять и исполнить перед Анжелочкой этот самый танец, чтобы она прониклась всей глубиной его чувства, хотелось схватить ее и нести на руках, но он никак не мог решиться. Только молчал, глупо улыбался и, ссутулившись, семенил рядом со своим ангелом, который наоборот, тараторил без перерыва:

– Ты, Обамыч, не думай. – Обамычем колдун стал, как только его представили Анжелочке. Само собой, он не возражал. – Я свое дело знаю на пять баллов. Нашей родине нужны солдаты, а эти уклонисты… вот они у меня где! Знаешь, какое я от них погонялово получила? Анжелка-Паук. Это из-за соцсетей. Была у меня такая инициатива: добавляюсь к пацану в друзья, начинаю ему фотки лайкать, заливать, какой он мачо, какие у меня от него трусики влажные, и так далее. У пацана само собой спермотоксикоз: хочу-не могу, давай встретимся. Я ему: давай завтра, во столько-то возле военкомата. А у него в башке даже ничего не щелкнет, что возле военкомата. Ну, появляется. Иногда даже с цветами. А тут я такая с парой ментов подруливаю. И повестку ему в зубы. И волокут его в отдел как миленького. Эта схема у меня долго работала, только теперь все умные стали, просекли. Да и саму подзадолбало перед сопляками в комплиментах рассыпаться… Да, а ты, вот, сразу к Нетяеву намылился. Нетяев не по зубам тебе будет, Обамушка. Уж я сама к нему за эту кампанию пятый раз повестку волоку: с прошлого года бегает…

– Посмотрим, мой Анж, – улыбнулся бывший Петрович.

Они стояли у подъезда хрущевки с серыми потеками на желтоватых облупленных стенах и с телевизионными блюдцами, которые помпезно торчали то здесь, то там. Перед домом зеленел палисадник, декорированный предметами народного искусства. Среди чахлых цветов неопределенной масти красовались лебеди из автопокрышек, мухоморы из пеньков и эмалированных тазиков, похожие на зомби мальчик с девочкой из пластиковых бутылок.

– Ну смотри, Обамыч, – стрельнула на него подведенными глазками Анжелочка, подходя к домофону. – Сейчас облажаемся, это как пить дать. – Помощница по призыву набрала номер квартиры. Позвонила. Потом другой раз, третий. Обернулась, смерила колдуна взглядом под названием: «ну, что я говорила?».

– Надо войтить, – улыбнулся Петрович.

– Это без проблем. – Анжелочка набрала первый попавшийся номер. – Здравствуйте, мы из военкомата. В сто сорок седьмую к Нетяеву можно пройти?

В ответ что-то прошипело. Спустя полминуты двухметровый негр и сексуальная брюнетка стояли возле квартиры беглого Нетяева.

– Я звоню, Обамушка.

– Нье надо, Анж, – покачал головой колдун. – Он здьесь. Я чувствать.

– Ну, экстрасенс!

Он достал из своей брезентовой сумки, перекинутой через плечо, коктейльную трубочку, пузырек от настойки боярышника, и шагнул к двери. Пробормотав что-то невнятное, приставил трубочку к дверному глазку и начал втягивать через нее воздух с такой силой, что щеки ввалились. Потом резко выдохнул в пузырек и плотно завинтил крышку.

– Готов. Дьень-другой и он наш.

– Эх, навязали же какаго-то клоуна на мою голову… – Анжелочка не собиралась этого говорить, к тому же Иван Степаныч объяснил популярно: ничему не удивляться. Просто вырвалось…

Потомственный бокор впервые обиделся на своего ангела:

– Обамич тебе не лох позорни, а маг! Его отец был болшой маг, пока его не расстрельяли плохие луди! Если шерез дьень-другой ты не увидишь этот патсан, смейся над свой Обамич: он будьет не бокор, а лошара!

5.

– Этого ньет.

– И что? Опять будешь в трубку дуть, ДПСничек?

– Ньет, не так.

Они стояли возле двери в квартиру призывника Уклонова. Восьмого за это день.

– Он не здьесь, но не дальеко. Приходить иногда.

– И что? Есть идеи?

– Йесть, – сказал Петрович и принялся сбивчиво излагать Анжелочке свой план. Она кивала, переспрашивала, а когда гаитянин наконец, замолчал, поинтересовалась:

– А нафига?

– Надо.

– Очень содержательный ответ, – вздохнула помощница по призыву – Ладно, шут с тобой. Надо, так надо.

Колдун спустился пролетом ниже, а Анжелочка надавила на кнопку звонка.

– Кто там? – спустя почти минуту прошамкали за дверью.

– Я… от Саши. Я его девушка, откройте пожалуйста.

Щелкнул замок. На пороге возникла сухонькая седая старушка в клеенчатом фартуке. Шкворчало. Пахло кухонным чадом.

– Здравствуйте.

– Что-то я тебя, дочк, раньше не видала… – сверкнула она на Анжелу стеклами очков. – Тебя как звать-то?

– Маша. Мы только недавно… встречаться начали. В общем, Сашка просил кое-что забрать. Думал сам забежать, но я отговорила: сами знаете, военкомат.

– А чего ж вчера не забрал?

– Спешил. – Анжелочка была в своей любимой стихии свободной импровизации. – В общем, бабуль, Сашка просил ту майку – ну, красивую.

– Черную что ль?

– Точно, черную.

– А ты заходи что ль, что стоишь, как не родная? Я оладушков напекла, чайку попьем, потолкуем.

– Простите, простите, бабуль, – некогда. Я ведь только на минуточку забежала – на учебу тороплюсь. В другой раз с удовольствием!

– А где учишься-то?

– В медицинском.

– В медицинском – это правильно. Ты погоди, сейчас принесу…

6.

Когда они выбрались из маршрутки напротив военкомата – неприметного памятника архитектуры позапрошлого века, Анжелочка опять спросила:

– Обамыч, ну пожалуйста, ну для чего майка? Как вся эта фигня нам с нарядом поможет?

– Анж, – вздохнул колдун. – Обамич не хотеть тебье говорить, не хотьел пугать свою Анж, чтобы она не думала про него плохо. Магия бокора… эта… не для слабоньервных. Тебе не надо.

– Это ты кого слабонервной назвал? Меня?! – вскинулась на него помощница по призыву. В ее взгляде было столько праведного гнева, что Петрович под ним съежился и стал на голову ниже. – Да я, когда ты в своей Африке бананы собирал, уже родине служила!

Скажи ему про Африку и бананы кто-нибудь другой, Петрович не раздумывая вытряс бы из него Большого Ангела, а тут только с виноватой улыбкой посмотрел на свою чаровницу:

– Простьи.

– Я тебе не дешевка какая-то истероидная!

– Простьи.

– У меня второй разряд по стрельбе! У меня папа мент!

Колдуну хотелось провалиться сквозь землю. С этим нужно было срочно что-то делать, и он решился. Взял ее за руку:

– Ладно, пошли.

Петрович распахнул перед ней дверь военкомата. На проходной показал дежурному за стеклянной перегородкой временный пропуск, выписанный Болдыревым, провел Анжелочку по коридору к выходу во внутренний двор. Здесь они прошли вдоль стены из старинного бурого кирпича и остановились возле небольшой двери с навесным замком. Доски двери подгнили внизу и были покрыты слоями сине-зеленой шелушащейся краски. Петрович достал ключ, отпер замок. На них пахнуло зябкой подвальной сыростью и еще чем-то приторным. Ступени из желтовато-серого камня вели вниз, в темноту.

– Ни фига себе тут у нас катакомбы! Бомбоубежище что ли?

– Идьем. – Петрович согнулся почти пополам и первый протиснулся внутрь. Анжелочка зацокала следом. Спускаться пришлось недолго. Колдун нашарил где-то на стене выключатель. Вспыхнула тусклая лампочка. Небольшая каморка под кирпичными сводами была завалена разным хламом. Здесь были фанерные щиты с шагающими по плацу солдатами, радиусами поражения при ядерном взрыве или текстом военной присяги. Здесь были древки флагов, увенчанные серпами и звездами, старые театральные кресла, пыльные макеты каких-то обгоревших зданий, старый портрет из кабинета полковника… Но самое главное – здесь был деревянный стол, на котором лежал голый мужчина лет пятидесяти. Судя по неподвижности, а также по слабому, но характерному запаху, витавшему в воздухе, мужчина был мертв.

Сердце бесстрашной Анжелочки екнуло, а съеденный утром салатик запросился обратно:

– Это… жмурик, что ли?

– Коньешно, – улыбнулся Петрович. Анжелочке эта улыбка показалась какой-то зловещей. Вспомнилось не к месту, что среди негров встречаются людоеды: что если он сейчас пообедает этим мужиком, а потом и ею на закуску?

– Что он… тут?.. Откуда? – промямлила она.

– Из морг. Обамич просил Таракана, Таракан привьез утром.

Товарища капитана в людоедстве конечно же было заподозрить никак нельзя. Анжелочку это немного успокоило. Правда, не до конца.

– Ти спрашивáла про майку. Давай сюда. Видьишь, он голи? Надо одьеть, – сказал колдун и выложил Анжелочке все подробности своего жутковатого ритуала. Оказалось, что любая вещь имеет со своим хозяином какую-то там тонкую энергетическую связь. Чтобы заставить нерадивого призывника отдать долг родине, всего-то и нужно, что надеть его майку на мертвеца. Тот, как ему и положено будет разлагаться. Уклонов же будет страдать и душевно и физически, не находя себе места. В конце концов он сам придет в военкомат: труп в его майке здесь, значит, идти ему больше некуда.

Анжелочка долго молчала, хмуря брови. Потом все-таки посмотрела на гаитянина:

– Так просто?

– Да.

– И это… работает?

– Если ти бокор, то да. Обамич – бокор.

– И когда Уклонов к нам… прибудет?

– Три-шетире дни. Очьень много – недьеля.

– Короче так, Обамушка. Если через неделю Уклонова не будет на призывной комиссии, я тебя урою. Я тебя в ментуру сдам за твои эксперименты со жмурами. Ты понял?

– Поньял, мой Анж, – глядя в пол, буркнул Петрович.

7.

– «Идет солдат по городу, по незнакомой улице…» – бодро пропел мобильник.

– Жан, ты офигел? – буркнули с противоположных нар.

Петрович разлепил глаза, нашарил телефон и скользнул большим пальцем по экрану.

– Какого рожьна? – шепнул он в трубку. – Нош…

– Здравия желаю. Разбудил? Ну извиняй. Есть новости.

Петрович встал, сунул ноги в шлепанцы и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты. Сел в коридоре на корточки, прислонившись к стене.

– Слушай, товариш Таракан.

– Я связался с кладбищами. Одним словом, все, как ты и говорил. Быкова, Котлова и Нетяева сегодня схоронили на втором. Духовского, Некрута, Салабонова, Слоникова и Дрищёва – на третьем.

– Хорош. Тогда надо сьегодня. У тьебя все готов? Транспóрт?

– Обижаешь. Заедем за тобой через полчасика: пойдет?

– Пойдьет. Анж тоже йедет?

– Да куда ж без нее? Заинтриговал ты, парень, нашу девку.

8.

После того, как на четвертый день призывник Уклонов поселился в одном из пустующих кабинетов военкомата, Анжелочка стала поглядывать на своего Обамыча (хотя, на какого, к лешему Обамыча? На Жана) с уважением и даже самую малость с восхищением. Вот это настоящий мужик: слово держит железно, хоть все это какая-то траханая чертовщина и так вообще не бывает…

Они тряслись в старом раздолбанном ПАЗике. В проходе между сиденьями грохотал по полу шанцевый инструмент. Тараканов был за рулем, Петрович и Анжелочка на заднем сиденье. Свою великолепную экипировку для охоты на уклонистов она сменила на спортивный костюм, была немного растрепанной, немного не накрашенной, но все такой же любопытной:

– Жан, что-то я все-таки не въехала насчет этих фанфыриков.

– Да всьо просто. Я сосал шерез трубку их души и закрыл в фанфирик. А без души шеловьек не живьет, жмур становúтся. Теперь он будьет жить, когда я хотьеть и делать, что я хотьеть.

– Жан, а тебе их не жалко? – почему-то вдруг спросила Анжелочка.

– Родине нужен сольдат? Или уже ньет? – блеснули в полумраке белые зубы Петровича.

– Страшный ты, все-таки, человек, Жан.

– Нье сси, прорвьемся.

– Приехали, Петрович. Второе кладбище, – сказал Тараканов. ПАЗик дернулся и встал, урча на холостом ходу. – Как мы их искать-то будем в темнотище?

– Льегко. – колдун встал, пригнулся, чтобы не задеть потолок и перебрался поближе к Тараканову.

– По аллее нальево.

– Как скажешь. – Капитан надавил на газ.

– Тепьерь поворот направо… ньет, вот в этот проход… Все, виходим.

С шипением раздвинулись двери. Петрович галантно придержал Анжелочку за руку, когда она спрыгивала с подножки. За ними, подхватив лопаты и веревки, спустился Тараканов. Вокруг было тихо и темно.

– За мной, – скомандовал колдун. Тараканов достал фонарик и шел, светя перед собой. Петровичу свет был не нужен. Они пробрались через какие-то колючие заросли, через лабиринты оград и могильных плит и вышли к одинокому кресту. Земля под ногами была рыхлой, еще не утоптанной, а могила укрыта венками и букетами цветов.

– Здьесь.

Тараканов скользнул фонариком по табличке на кресте: «Нетяев Тимур Максудович, 20… – 20…».

– Наш клиент, – констатировал капитан.

– Жан у нас как «ГЛОНАСС», – сказала Анжелочка.

– Хуже. Надо копать, товариш Таракан.

– Да, давненько я лопаткой не орудовал… ну что ж, с богом.

Свежую землю рыть было одно удовольствие. Гаитянин с Таракановым легко добрались до гроба, повозились, подсовывая веревки и, наконец, вытянули его наверх. Сковырнули лопатой крышку. Петрович потянул на себя белую простыню в крестах и славянской вязи. В свете фонарика мелькнуло бледное восковое лицо призывника, сложенные на груди руки.

– Так… гдье это… – Колдун порылся в своей брезентовой сумке и достал один из пузырьков от настойки боярышника. Анжелочке показалось, что Нетяев слегка шевельнул пальцами левой руки.

– Нетьяев Тьимур! – жутко прокричал Петрович, быстро сунув под нос покойнику свою склянку.

– Маааать моя женщина! – вырвалось у Анжелочки. Мертвый призывник зашевелился, сел в гробу, открыл глаза. Глаза у него были тусклые, неподвижные: никакой эмоции, а тем более мысли там и в помине не было. Петрович с размаху врезал Нетяеву по макушке. Тот пошатнулся, но лицо осталось таким же отсутствующим.

– Leve![10] – гаркнул колдун. Призывник встал на ноги, шагнул из гроба, медленно подошел к гаитянину и застыл на месте. Петрович достал другой пузырек: на этот раз с какой-то темной жидкостью. Поднес его к бледным губам Нетяева, скомандовал:

– Bwè!

Призывник стал глотать снадобье мелкими глотками и не остановился, пока не осушил всю склянку.

– Ki non ou ye?

– Т-тимур, – прохрипел бывший покойник.

– Antere l ‘tout tounnen, Тьимур!

– Говно вопрос, дядя.

– Все, пьерекур, – сказал Петрович, наблюдая, как бывший мертвец столкнул гроб обратно в могилу и ловко орудует лопатой, заметая следы ритуала.

– А он хоть живой? – поинтересовалась Анжелочка.

– Живой. Или нье совсем… трудни вопрос.

– Знаешь, Жанчик, у меня слов нет. Такое, хочешь – не хочешь, всю жизнь будешь помнить… – То, что чувствовала сейчас Анжелочка, было смесью ужаса и восхищения. Совсем как в четырнадцать лет, когда ее первая большая любовь Димон Барагоз одолжил у отца ствол и ограбил ларек. Анжелочка млела от опасных парней и ничего не могла с собой поделать.

– Привикнешь, мой Анж. У нас ешшо семь сьегодня…

– А гляньте, как наяривает-то, – заметил капитан. – Хороший боец будет, дисциплинированный. Ну ты, Петрович, даешь дроздам прикурить! Спасибо за службу!

9.

Они стояли рядами на залитом утренним солнцем плацу во дворе военкомата. Двести семьдесят пять пар тусклых глаз уставились на Болдырева. А полковник, уставившись на них, сиял как начищенный самовар. Наряд был выполнен и перевыполнен: такого количества уклонистов, собравшихся в одном месте, он и в самом счастливом сне не думал увидеть.

– Сынок, а командиров-то они послушают?

– Они слушают лубого, кто им говорить слово «пьриказ», – отозвался стоявший рядом гаитянин. Я им так вельел. Пробуй, товариш Болдир, командуй.

– Приказ, говоришь? – не очень уверенно пробормотал полковник, глянув на колдуна снизу-вверх. Потом медленно набрал полную грудь воздуха и гаркнул:

– Пррриказ! Напра – о!

Все двести семьдесят пять синхронно повернулись направо.

– Прриказ! Кру – гом!

Новобранцы повернулись вокруг своей оси.

– Пррриказ! На месте шагом – арш!

И опять бывшие уклонисты исполнили все лучше самых усердных служак.

– Пррриказ! Упал – отжался пятьдесят ррраз!

– Пррриказ! Запе – вай!

– У солдата выходной, пуговицы в ряд, – грянул жутковатый, но слаженный хор. – Ярче солнечного дня золотом горят…

Седовласый полковник радовался как ребенок, которому подарили дорогую игрушку с радиоуправлением. А если бы не честь мундира, наверное, радовался бы еще больше.

– Это что же, сынок, получается? Их и учить не надо? Готовые боевые единицы, значит?

– Коньешно.

– Ну, а, скажем, автомат собрать-разобрать?

– Бьез проблем.

– А если под процент естественной убыли кто попадет – тоже без проблем? Если и так покойниками числятся?

– И йето тоже.

– Да тебе, сынок, орден надо! Я похлопочу…

– Нье надо орден. Забивались на шетире яшшик водки, давай шетире яшшик.

10.

Ну что ж, наряд выполнен. Сажай, товарищ военком новобранцев в вагоны и развози покупателям: только пусть приказы, черти, отдавать не забывают…

Когда сияющий полковник отправился в свой кабинет, рапортовать начальству о проделанной работе, гаитянский маг случайно оказался возле кабинета рангом пониже.

– Привет, – окликнула его Анжелочка, которая (тоже случайно) вышла ему навстречу. – Сдал работу?

– Ага.

– Видела в окно: впечатляет.

– Без тебья не справúлся би.

– Может быть. Куда сейчас? В универ?

– Навьерно.

– А я тут завалы разгребаю: писанина всякая…

– Да, писаньина – это жьесть…

– И не говори…

– А мнье хвости сдавать…

– Много нахватал?

– Порьядошно… Анж…

– Что?..

Петрович потянулся к ее губам, а в следующую секунду – он и сам толком не понял, как это произошло – уже самозабвенно трахал ее прямо на столе в кабинете.

– Да!.. так!.. впиндюрь мне по самые гланды!.. да!.. да!.. – услышал из-за неплотно прикрытой двери проходивший мимо Тараканов. Капитан тихонько хмыкнул в усы и поспешил по своим делам.

11.

В тот вечер Петрович в коробке из-под холодильника (чтобы не палиться перед охраной), незаконно пронес в комнату четыре ящика водки.

– Бухаем потсаны! – провозгласил он, добавив, что через неделю женится «на хороши русски дьевушке»:

– Кто нье бухает, тот зануда!..

«Все в триста семнадцатую», – полетело по общаге. – «Жан-Пьер гуляет!» – Скоро в скромный двухместный номер Петровича народу набилось как шпрот в банку. Студенты, студентки… Явился даже доцент Денисьев – известный университетский бабник и алкогольный экстремист. Водка лилась свободной и величавой русской рекой. Особенно налегал на нее гаитянский студент, приговаривая:

– У менья знаешь, какая дьевушка? Мьешта!..

Кто-то принес гитару. Пели «Звезду по имени Солнце», и «Я на тебе, как на войне», и еще много чего, а потом доцент Денисьев дошел до кондиции и, не попадая ни в одну ноту, завел свое коронное:

– In your head, in your head zombie, zombie, zombie…[11]

Где-то на середине сольного выступления доцента комнату ворвался комендант Петя, требуя немедленно прекратить безобразие. Тут же выяснилось, что в безобразии участвует его родной брат и заместитель Вася, и инцидент замяли.

Пили, курили в окно, чтобы не сработали дымоуловители, пели, спорили до четырех утра. Ряды к этому времени поредели. Одни исчезли по-английски, другие храпели там, где их настиг предательский пьяный сон. Остались трое самых стойких.

– А давайте ззза жизнь, мать ее! – предложил сосед Петровича по комнате, Серега.

– И за лубовь! – добавил гаитянин.

– Ни хуя, за л-любовь в-восемь раз ууже пили. Уууу меня посш… посчитано!

– Тада, зза жись!..

Серега разлил водку по пластиковым стаканчикам:

– Б-будем!

Петрович опрокинул в себя очередные пятьдесят грамм, полез в пакет за чипсиной и тут побелел как саван на призывнике, покрылся испариной, затрясся крупной дрожью.

– Ж-жан, т-тебе чего, херово? – в один голос выдохнули Серега и Леха.

Петрович ответил вроде и по-русски, но друзья не поняли ни слова.

– Ж-жаныч! Эй!

Гаитянин опять что-то пробурчал. Глаза у него выкатились из орбит и остекленели.

– Серый, надо его под водичку! – предложил Леха.

– Точняк! Д-авай, взяли, пусть освежится.

Вдвоем они подхватили Петровича под локти и, спотыкаясь, чуть не роняя на каждом шагу, выволокли в коридор. Кое-как дотащили до туалета, привалили к грязной кафельной стене возле умывальников. Леха открыл кран и стал ладонями обильно плескать на Петровича воду. Гаитянина колотили судороги. Пару раз Петровича сильно вырвало, но легче ему от этого не стало.

– Братан, э! Очухивайся давай, слышь! – кричал Леха, продолжая плескать на колдуна воду. – Серый, может, скорую? Сметнись, а я тут, с ним побуду.

– Точняк!

Скорая приехала через двадцать минут. Врач констатировал смерть в результате передозировки алкоголем. Как рассказывал потом Леха, в последнюю минуту Петрович пришел в себя. Открыл глаза, узнал Леху и проговорил слабо, но отчетливо:

– Соль… вам тепьерь нужно много соли…[12]

Оставшиеся без хозяина двести семьдесят пять новобранцев были свободны. Армия полковника Болдырева перемахнула через забор военкомата и двинулась в город, предвкушая много свежих мозгов. Рыжее, как усы капитана Тараканова, над городом вставало солнце.

22 Февр. 2018, 22:10.

СОБАКА-БАБАКА

1.

Мама-сука говорила: никогда не знаешь, где тебе случится присесть, но место для этого нужно искать правильное: лучше всего – самое неудобное. Например, можно зад на высокий сугроб вскорячить. Если не успел, присел в скучном неправильном месте, – ничего. Главное, что хорошее место искал до последнего. В этом правда и красота. Мама-сука говорила, что правда и красота в жизни самое главное. Взять, ну хоть хозяйский ботинок: если его разделать, как Тузик грелку, будет красота. Ясен пес, хозяин накажет, может, даже отлупит, но тут уже будет правда, а за правду страдать полагается. Или, предположим, в полной тишине услышать, как кто-то тихохонько так заходит в подъезд и залиться оглушительным лаем, так, чтобы у хозяина вся душа в пятки ушла. Пусть знает, как я дом охранять умею и не ругается. Хотя один пес, все равно ругаться будет. Потому что не понимает ничего ни в правде, ни в красоте. Нет, хозяин он, конечно, хороший, уважаю я его – как вожака стаи не уважать? Но про правду и красоту он не очень-то понимает. А зря. Вот я вырасту – сам главным в стае буду. Буду есть колбасу из холодильника сколько захочу, и все колбасные шкурки себе забирать. А хозяина буду сухим кормом кормить – нет, не каждый день, ясен пес, а-то взвоет. И на поводке его водить буду, а если вдруг оскалится, зарычит – веником его охаживать не стану: буду хорошим! А вообще, я его очень люблю, хозяина. И правду с красотой тоже очень люблю.

Сегодня я разбудил его в половине шестого утра. Я хороший мальчик, а хорошие мальчики часов не наблюдают. За окнами ни пса не видно, а я подбегаю к хозяину, тычусь мокрым носом в его морду, одеяло с него стаскиваю и кричу: «хозяин, вставай кормить-гулять! Меня кормить-гулять надо – так есть охота, что сейчас кучу тебе на полу сделаю! Будет красиво, да ты не поймешь, так что меня срочно кормить-гулять надо!»

Хозяин меня спросонья отпихивает – он вчера с другими хозяевами желтой воды налакался: на вкус ничего, только горькая, но я настойчивый: лезу ему морду лизать, и еще громче требую:

«Кормить-гулять, хозя-а-а-а-ин!»

Ему, конечно, делать нечего. Встает. Бурчит что-то под нос, натягивает свою верхнюю шкуру, а я в это время у него под ногами путаюсь, все пытаюсь допрыгнуть и в нос его лизнуть. Он на кухню – я за ним. Прыгаю, хвостом как пропеллером верчу. Он зевает, от меня отмахивается, достает из шкафа пакет еды. Ура! Еда! Еда! Хоть и сухая, а все равно ура! Еда! Лечу к своей миске и давай хрумкать. Все-таки, что бы там хозяин ни говорил, а еда – это почти самое главное: на втором месте после красоты и на третьем после правды.

Пока хрумкаю, пока воду лакаю, хозяин сонно собирается: надевает свои шкуры – пальто и шапку, находит поводок, который я вчера под кровать загнал. А я миску долизываю и к двери. Извиваюсь весь, прыгаю: это чтобы ему поводок было труднее нацепить. Он мне: «Арнольд, да стой ты!», а я еще сильнее верчусь. Потом бросаюсь на дверь, чтобы ее труднее открыть было. Хозяину, ему на каждом шагу надо трудности устраивать. Если этого не делать, он ведь ленивый станет, разбрюзнет: а вдруг ему кота гонять придется?

Выскакиваю на площадку и сразу вниз его тяну, мешаю дверь закрыть: и мне приспичило и ему тренировка. Потом хозяин несется за мной по ступенькам, и вот она – улица. На улице холод собачий, ветер шерсть ерошит, снег лежит, а на снегу свежие метки: красота! Подскакиваю к сугробу возле подъездной лавочки и наконец-то ногу задираю. Тут главное вовремя остановиться: все выливать ни за что нельзя. Выльешь все – опять счастье свое упустишь, на собаки-бабакин след не попадешь.

Мама-сука мне про Собаку-Бабаку рассказывала, что она сразу везде живет. Как это – я и сам не пойму, знаю, что везде, и все. Никто Собаку-Бабаку никогда не видел: ее только учуять можно. Метка у Собаки-Бабаки особенная, сахарной косточкой пахнет. Кто собаки-бабакину метку найдет, пойдет по следу и не упустит, тому будет вечное хорошо. Только непросто это. Чтобы собаки-бабакину метку найти, нужно все-все метки в округе перенюхать и обязательно самому в тех же местах отметиться. Кого ни спрашивал – еще никто эту метку сахарную не находил, а черная сука из соседнего двора – та, которая с пластмассовой пипкой на ухе – она вообще в Собаку-Бабаку не верит, смеется только. А я вот верю. И знаю, что найду, ясен пес! Я, ведь, красавчик: мохнатый, черно-белый, быстрый, и нюх у меня лучше всех: это и хозяин говорит. Я замерзшую кучу под снегом за тридцать шагов могу учуять!

Улица… здесь зевать нельзя. Смотри во все глаза и нюхай во весь нос: ничего нельзя упустить, раз хочешь собаки-бабакину метку вынюхать. Ну и вот, выбегаем мы с хозяином на пустырь перед домом и волоку я его от метки к метке: подскакиваю, носом зарываюсь. Хозяин кричит: «Фу, Арнольд, фу!», а я его к следующей метке тащу. И не по тропинке, а через сугроб – чем глубже, тем лучше: красотища же!

Тащу я его, смотрю – на том конце пустыря Шар и Боб – самые известные в микрорайоне гопники. Боб черный, жилистый, а Шар белый, кругловатый. Увидели меня, и давай глотки драть, что твоя шавка на привязи: «вали, мол, отсюда, наша тут территория!»

Обычно я Шара с Бобом стороной обхожу, а тут такое меня зло взяло! Какого пса?! Какая это их территория, если тут мой дом, мой подъезд, мои метки?

«У-у, сволочи!» – кричу, – «а-ну, сами уматывайте, не-то отделаю вас, как дог догхантера!» – И с поводка рвусь. Хватает меня хозяин и уводит от греха к другому дому. А там – новые метки! И опять я в одну носом зароюсь и тащу его к следующей. Каждая пахнет по-разному. У каждой свои компоненты, своя особенность. Вот эта по-доброму пахнет, так и приглашает: понюхай, мол. А эта на тебя зубы скалит – не подходи, разорву! Одна дразнит: попробуй, мол, догони, а другая трясется: ох, не трогай, ох, помру со страху! Это у меня любимое такое занятие: разгадывать по меткам, какая сучка или кобель их оставили: вроде как у хозяина кроссворды. А вот Собака– Бабака, – по ее метке, интересно, какой портрет получится? Наверно даже красивее, чем у таксы из соседнего подъезда. Давно ее что-то не видно, пропала куда-то… жалко…

Таскаю я хозяина по меткам, а тут навстречу это модное недоразумение – не собака, не крыса, – чихуахуа, одним словом. Без хозяина, само по себе. Глазищи круглые, выпученные, злые, хвост торчком, ножки тонкие. Уж не знаю, что этот крысиный кобель о себе думает, но прет на меня с таким видом, будто он самое малое – ротвейлер. Грозно задирает ногу, грозно подбегает ко мне, обнюхивает. Говорит: тут, мол, его территория, а я пахну неправильно. И уж такой он грозный, что хоть я и больше и сильнее, а все равно, как-то не по себе становится. Даже хозяин испугался, поводок натягивает. Стоим мы с хозяином, смотрим на эту зверюгу, а он на нас – как будто съесть собирается. И тявкает: тяф! Тяф! – бойся меня. Ну, мы с хозяином в бега. А он за нами. Юркий, прыткий, вперед забежит и дожидается. Я отскочу, а он на меня. Бежим какими-то чужими дворами, мимо каких-то кустов заснеженных, мимо труб теплотрассы, и тут… запах один тихонько так по носу. Я как этот запах учуял – сразу про пучеглазого дурака и думать забыл. Назад рванулся так, что поводок резанул по горлу. Заметался между сугробами туда-сюда: где он? А запах со мной как будто в прятки играет, дразнит: то тут померещится, то там. Я мечусь как бешеный, рычу, носом шмыгаю – пытаюсь запах поймать и вот, за сугробом, возле драного сапога и консервной банки, где нашим братом мечено-перемечено, настигаю. Везет мне сегодня. Ох, везет! Вот он – запах сахарной косточки! Собака-бабака здесь была! Добрая. Не рычит, не кусается, и такая вся… почти как такса, но лучше. Подбегаю, нюхаю – не нанюхаюсь. А потом на собаки-бабакину метку ногу задираю. А запах все сильнее и сильнее, обволакивает он меня, как будто в ватное одеяло зарылся. А потом запах превращается в яркий белый свет. И все в нем тает: и чужой двор, и хозяин, и я сам.

2.

«Ты зачем его привел? Это наше место!»

«А что мне было, бабакину метку упускать?»

«Тебе-то она на кой пес сдалась?»

«Туз? Во как! И ты здесь?!»

«Как видишь»

«Ты же меня гонял!»

«И правильно делал! Нечего было на мое место лезть!»

«На какое твое место? Всю жизнь мое было!»

«С чего это?! Если ты мои метки без спроса переметил, сразу и твое? Подрасти сначала, щенок!»

«Кто?! Да ты, я смотрю, нарываешься!»

«А-ну прекратить! У нас тут цивилизованное общество! Мы не допустим грызни!»

«Хватит вам, в самом деле! Лучше б подумали, что делать будем? Теперь самец и самка… а что, если щенки пойдут?..»

«Да ладно, тут места для всех достаточно!»

«Что делать? Теперь он тоже наш, хоть и двуногий. Он ведь только по виду двуногий, а внутри – как мы. Глянь, как-носом-то тянет!»

«Пусть идет Бабаку искать».

«А найдет?»

«Моя бабушка покойница говорила: кто ищет, тот всегда…»

Все эти голоса звучали у Андрея в голове. Сначала он решил, что это его собственные мысли, но потом засомневался. Не мог же он сам думать весь этот зоологический бред!

Было жарко. В носу свербело от запахов. Запахи были разные. И было их как-то уж очень много. Андрей чихнул и открыл глаза.

– Хозяин! Ура! Хозяин очухался! – прозвучало у него в голове, а потом радостный Арнольд прыгнул на него и лизнул в нос. – Хозяин! Хозяин!

– Фу… – по привычке начал Андрей, но осекся, вытаращил на Арнольда глаза: – Я тебя понимаю?

– Естественно! Это собачье место, значит, ты тут тоже собака!

Андрей без труда убедился, что он по-прежнему человек. Вот только все остальное отдавало каким-то дешевым сюрреализмом. Во-первых, было лето: он в пальто и тяжелых ботинках сидел на траве. Во-вторых, его окружали собаки всех возможных мастей: смотрели на него умными глазами. В-третьих, утверждение Арнольда, что он тоже собака, было не так уж далеко от истины: он понимал, о чем говорят собаки, он видел меньше цветов, чем обычно. А еще он стал… чуять. Повсюду были целые мозаичные панно запахов: он различал в них четкие структуры, различал простые элементы, из которых они состоят. Совсем как парфюмер Гренуй в известном романе.

Стаскивая с себя зимнюю одежду, Андрей ошалело смотрел по сторонам. Вокруг была только трава и странные карликовые деревья с необычными плодами. Все в этом безлюдном мире было невысоким, как будто специально приспособленным к собачьему росту.

– Я сплю?

– Это ты раньше спал, а сейчас очухался! – сказал виляющий хвостом Арнольд. – Ты в хорошем собачьем месте! Я нашел собаки-бабакину метку, и мы прыгнули сюда!

– Какую бабакину? У меня сейчас мозг взорвется!..

– Твой друг имеет в виду невидимую собаку, – вмешался рассудительный старый сенбернар с коричневыми глазами. И поведал Андрею о собаке, гуляющей между знакомым ему миром, и местом, где собакам хорошо. Случается, что какой-нибудь голодный измученный бродяга находит след Собаки-Бабаки и оказывается здесь: среди друзей, в сытости и тепле. Но вот для чего сюда попадают домашние псы и тем более притаскивают за собой хозяев, он, сенбернар, искренне не понимает. Наверно, все-таки, по глупости и из-за неверного толкования легенды.

– Мама-сука говорила про нее. – сказал Арнольд. – Говорила, что ее метку найти – большая удача.

– Твоя мама-сука, конечно, из уличных?

– Ну да.

– Тогда понятно.

– Что?

– То, что дура была твоя мама-сука.

– Эй, хочешь, чтобы я тебя, как тузик грелку?! Да?!

– Успокойтесь! Что вы как собаки?! Не дура твоя мама-сука была, умная она была! Уймись!

– То-то же…

Арнольд сорвал с дерева продолговатый бело-розовый плод и принес хозяину. Андрей взял его. Рассеянно откусил. По вкусу плод напоминал колбасу. Собаки все стояли вокруг Андрея. Ждали чего-то.

– А что, мне-то теперь делать? – спросил Андрей после долгого молчания.

– А что хочешь! – тявкнула маленькая лохматая моська. – У нас тут это… равноправие!

Он уже собирался сказать моське и ее коллегам, что рад за них, но тут обострившееся обоняние уловило новый запах. Не собачий.

– Андрей?.. – Голос показался знакомым, – это вы?

Он обернулся и увидел светловолосую женщину лет тридцати в заношенном, не очень чистом зеленом платье. Рядом с ней семенила черно-рыжая такса. Арнольд узнал таксу и, радостно гавкнув, кинулся обнюхивать.

– Ольга? Значит, вот вы где…

Когда-то и эту женщину, и ее таксу он видел почти каждый день, гуляя с Арнольдом. Месяца три назад обе пропали без вести. Полиция их так и не нашла…

3.

Долго мы шли. Я, Рэсси и хозяин с хозяйкой. Так далеко утопали, что даже ни одной метки кругом – глушь сплошная. Собаки мне, кстати, остаться предлагали: говорили, что пес я неплохой, хоть и глупый, что могу с ними жить, но куда ж я от хозяина-то? Куда ж я от Рэсси? Не для того я эту сучку нашел, чтобы опять потерять. Вот мы и потопали. Рэсси-то со своей хозяйкой три месяца Бабаку искали – не нашли. Решили, что с хозяином и со мной у них дело быстрее пойдет. И правильно: мой нюх – знаменитый. Сначала хозяин у меня все выпытывал, как бабакина метка пахнет. Я ему втолковывал-втолковывал, да он так и не понял ни пса: всегда я подозревал, что хозяин тоже глупый, вроде меня. А потом мы и искать перестали. Идем, фруктами колбасными подкрепляемся, в речках плещемся, хозяин с хозяйкой на солнышке загорают, мы с Рэсси носимся друг за другом как чумовые: красота! Чую, назад никто возвращаться уже и не хочет. Ну и ладно. Одно плохо: хозяин на меня ноль внимания. Только возле рэссиной хозяйки и крутится, хвостом перед ней метет, как кобель, зубы ей заговаривает. Такой он, мол, с тех пор, как жена от него ушла четыре года назад, бедный-несчастный-одинокий! И вот наконец-то душу родственную встретил! А она уши развесила, язык высунула и слушает. Тоже бедной-несчастной-одинокой себя чувствует. И до того у них дошло, что как-то ночью решили они вязку устроить. Тут уж я не стерпел. Задели они меня за живое. Какого пса? Хозяин-то мой, и игнорировать меня ради какой-то самки никакого права не имеет. Я ему друг. Мне его внимания больше требуется, чем некоторым. Ну и конечно полез я к ним. Облаял – куда ж без этого? Хотел даже хозяйку покусать: – насилу меня Рэсси оттащила. Говорит:

«Это, мол, их собачье дело, а не наше. Ты, мол, чем к хозяевам лезть, лучше бы на меня внимание обратил, а-то мне как-то даже обидно».

Понимаю: сучка дело говорит. Аж устыдила. И решил я обратить на нее внимание. И обратил. Хорошо так обратил… Одним словом склещились мы и почти что до самого утра бегали как эти… ну сиамские близнецы – хозяин мне как-то по телевизору показывал: и стыдно, и смешно и больно – ужас! Насилу расцепились. И вот, отваливаюсь я от Рэсси и задом на траву плюхаюсь. Дух перевожу. И тут, мне в левую ноздрю как будто запах пощекотался. Вроде, тот самый, а вроде и нет – не разберу.

«Рэсси», – кричу. – «Чуешь?» – А она:

«Точно! Чую! Чую! Тот запах!»

«А не путаешь?» – говорю.

«Нет», – говорит, – «Тут перепутать невозможно!»

Рэсси я велю на месте оставаться, запах стеречь, а сам лечу к хозяину с хозяйкой, которые под колбасным деревом преспокойно себе дрыхнут. Хозяин аж храпит. Ну, церемонится мне с ним некогда: подтягиваю его руку к себе когтями и ору во весь голос:

– Хозяин! Нашел! Нашел!

Он спросонья не сразу сообразил, что это я такое нашел, а там и хозяйку растолкал. Быстренько напялили свои шкуры и за мной к Рэсси. Тут уж хозяин сам метку учуял и даже первый к ней подбежал. Столпились мы все вокруг метки. Только я собираюсь ногу над ней занести, как хозяин и говорит:

«Стойте, мол. А может не надо? Может, лучше как-нибудь здесь?»

Но тут хозяйка в крик:

«Какого, мол, пса? Сдурел ты что ли? Я в нормальную человеческую ванну хочу со всякой там пеной и солью, я налакаться хочу с подругами, я платье новое хочу…»

И так зарядила: хочу, хочу, хочу, что у хозяина все сомнения отпали. Даже собрался сам бабакину метку переметить: но я его оттеснил – так красиво, как у меня, у него все равно бы не получилось…

***

– Андрей! Где мы?! – крик был громким и женским. К нему примешивался такой же громкий собачий лай, в котором Андрей почему-то не мог разобрать ни слова.

«Зачем вы сюда этих мерзких животных притащили?!»

«Что вам от нас нужно?!»

«Вам здесь нельзя!»

Со всех сторон на Андрея умными желтыми глазами с вертикальными щелками зрачков смотрели кошки.

Март 2018

КРУГЛОЕ НЕБО

Двадцать минут в метро, потом еще полчаса в автобусе – и они были на месте. Айрис попросила высадить их, не доезжая до остановки. Как она поняла, что выходить нужно именно здесь, осталось для Джона загадкой. Этот участок дороги ничем не отличался от остальных: те же заросли по обеим сторонам неровного асфальтового полотна. Друзья выгрузились. Видавший виды ПАЗик с шипением захлопнул двери, кашлянул и уехал, окатив их облаком бензинового чада. Здоровяк Олег поднял за лямку рюкзак Айрис. Не без труда закинул себе на плечи:

– У тебя там кирпичи, что ли? – поинтересовался он.

– Естественно.

– И как ты это носишь?

– Настоящая леди никогда не будет носить свою дамскую сумочку сама, – констатировала Айрис, показывая куда-то вправо. – Нам сюда, мальчики.

Вслед за ней Джон и Олег протиснулись между ветками. Шаг – другой, и вот впереди глинистая тропинка, круто забиравшая вниз:

– Не навернемся? – спросил Олег.

– Вот ты точно навернешься. Кто так рюк носит? Где у тебя центр тяжести?

Айрис повернулась к нему, скомандовала:

– Выдохни. – С неожиданной для маленькой хрупкой девушки силой туго затянула на нем рюкзачные ремни. – Вот, другое дело.

– Сенькью. – кивнул Олег и добавил: – Красотища тут, все-таки, – хоть картины пиши!

– Это ты еще в Карелии не был, – заметила Айрис.

После городской духоты и раскаленного автобуса в лесу было по-настоящему хорошо. Тем более, что комаров тут почти не водилось. Ничто не мешало бы Джону расслабиться и получать удовольствие, как говорит Айрис, если бы не мысль, что все это опять только ради него. Вообще, в последнее время друзья уделяли ему чересчур много внимания. Слава богу, хоть не ходили с постными минами, не лезли с сочувствием, как некоторые, а вели себя, как будто ничего не произошло. Джон попытался поставить себя на их место и пришел к выводу, что сам вряд ли смог бы обойтись без лишнего драматизма и скорбной физиономии. А вот у них получалось. И он был им за это благодарен. С ними хотя бы на время можно было забыть о врачах, об анализах, о том, что жить тебе по самым оптимистичным прогнозам осталось не больше года…

Тропинка вилась среди рыжих чешуйчатых сосен. Солнце рисовало под ногами светлые кружева. На поваленных бревнах и корягах голубели резные лишайники, лоскутами зеленого бархата лежали мхи. Еще поворот и впереди блеснула заштрихованная деревьями вода.

– Ну вот, а говорила, почти час идти, – заметил Джон.

– А здесь как в «Сталкере» – прямой дорогой не ходят. Хотя, если очень хочется пообщаться с пьяной гопотой, можно сделать исключение…

Вслед за Айрис, которую Олег не преминул обозвать Сусаниным, друзья свернули в противоположную от озера сторону. Углубились в чащу, прошли в зеленом сумраке мимо заросших оврагов, мимо сухостоя, мимо гнилого пня, сплошь усаженного мелкими серыми грибами и, наконец, выбрались на полянку с удобным пологим спуском к воде:

– Ну вот, мальчики, и пришли. Выгружаемся.

– У тебя дофига трухи в волосах, – сказал Джон. – Давай вытряхну.

– Это лес, детка…

Пока мужчины притапливали возле берега бутылки с пивом, чтобы охладились, расстилали на траве пенки, нарезали бутерброды, Айрис успела искупаться. Джон тоже наскоро окунулся, а Олег, которому было лень расшнуровывать свои тяжелые гриндерсы, предпочел остаться на берегу.

– Костер разводить будем? – спросил Олег, открыв всем по бутылке пива.

– Пока смысла нет, – ответила, выкручивая свои мокрые рыжие волосы, Айрис.

– Опять, значит, ночью дрова искать?

– А в чем проблема?

Джон сделал глоток:

– Слушай, Ир, а реально, как это у тебя получается? Ну, дрова в темноте находить?

– Я ж ведьма. Ты забыл? Легкий транс, настройка на… в данном случае, на дрова, а дальше все просто: живые деревья светятся желтым, мертвые – зеленым. Подходи и бери.

– Я не шаман, но в бубен дать сумею, – процитировал Олег. В магические способности Айрис он не особо верил: считал ее просто девчонкой с тараканами. – Все вы, бабы, ведьмы.

– Во-первых, за бабу может и самому в бубен прилететь, а во-вторых, я не все.

– Олежка, смотри, не гневи духов, – хмыкнул Джон.

Когда он допил свою бутылку и потянулся за новой, Айрис взяла его за руку. Сказала:

– Пока не назюзюкались, хочу тебе показать кое-что. Олег, побудешь здесь, посторожишь вещи?

Тот, молча, без всяких возражений кивнул. У Джона мелькнула мысль, что они договорились об этом заранее.

– Идем, здесь не далеко.

Джон вздохнул:

– Ну идем. – Оглянулся на свои кеды, но решил идти босиком. С непривычки наступать на корни и мелкие древесные обломки было немного больно. Один раз он чуть не взвыл, с размаху налетев большим пальцем ноги на извилистый комель, но поймал насмешливый взгляд Айрис и сдержался. У тропинки, которая привела их сюда, оказалось боковое ответвление. Они поднялись на невысокий холм. Впереди за частоколом деревьев светлело пустое пространство.

– Стой. – негромко скомандовала Айрис. Повернись спиной.

– Опять твои шутки, Ир?

– Никаких шуток, – ответила она серьезно. – Это особое место: здесь свои правила.

– Ладно, верю.

Они вошли на поляну спиной вперед. Это была почти идеально круглая проплешина между рядами сосен. Трава осталась за границами круга, как будто ее специально выкосили: земля здесь была покрыта мягким ковром сухой хвои. В центре между двух больших бревен темнело старое кострище. У дальнего края высился черный от времени идол, вырубленный из цельного бревна: борода, нос, глубокие впадины глаз. Идол был подпоясан красной тесьмой. Несколько сосновых стволов позади него были густо обвязаны разноцветными лентами.

Что-то мягко нахлынуло на Джона, повело в сторону:

– Ир, что это?

– Ничего особенного, обыкновенное место Силы, – сказала Айрис. – Ты как?

– Я – странно. Мы разве что-нибудь… принимали?

– Не нужно здесь ничего принимать. Здесь и так очень крутая энергетика: это транс, детка.

– Какой нафиг транс? Я же пива выпил?

– А если бы не выпил, тебя бы вообще расплющило, так что расслабься и получай удовольствие…

Айрис присела на бревно, достала из висевшего у нее на шее футляра, варган, прижала рамку к зубам и начала играть. Звуки разошлись по поляне упругими волнами. Джону показалось, что он может потрогать этот плотный басовитый звук рукой. Цвета стали ярче, приобрели золотистый оттенок. Пространство стало вязким как кисель, а тело очень легким. Джон посмотрел вверх. Над ним, обрамленное верхушками сосен, светилось круглое ярко-голубое небо. Оно было похоже на линзу, сквозь которую в него невидимым потоком через макушку вливалось тепло. Он стоял, смотрел вверх и вдруг начал кружиться на месте. Сосны и небо слились в одно оливково-голубое кольцо. Он падал, вставал, опять начинал кружиться, пока не устал. Потом лег прямо на сухую хвойную подстилку и прикрыл глаза. Почувствовал, как по его венам и капиллярам, пульсируя, движется кровь. Или это сосны гнали сок по своим стволам? Джон с трудом улавливал разницу. Он просто чувствовал жизнь каждой клеткой тела. Эта жизнь была в нем и вокруг него. Он сам был этой поляной, этим лесом, деревом, травинкой, муравьем, ползущим по его руке, ветром, который шевелил цветные ленты на стволах сосен. Он не видел разницы между человеком и деревом, между крохотной букашкой и вселенной. Он чувствовал: сломай кто-нибудь ветку у любой из этих сосен, и он закричит от боли. Наверное, именно это имели в виду индусы. Джон вспомнил книгу об одном их философском учении: я, другие, весь мир вокруг меня – это одно и то же. Вредя другим или миру, я врежу себе. Делая другим добро, я делаю добро себе… Как это у них называлось? Адвайта, кажется…

– И все-таки, что это было, Ир? Магия? – спросил Джон, когда они возвращались: он еще не совсем пришел в себя и Айрис поддерживала его, чтобы не упал.

– Магия – слишком избитое слово – вздохнула девушка. – Терпеть его не могу. Мне больше нравится «прикладной шаманизм». Кстати, духи этого места мне кое-что обещали.

– Что?

– А вот не скажу.

***

Доктор, мужчина лет пятидесяти с высоким залысым лбом и седыми висками снял очки, протер их платком, снова нацепил на нос. Рассеянно глянул в лежавшие перед ним на столе бумаги и только после этого перевел взгляд на Джона:

– Послушайте, молодой человек, да, такое, может, и случается, но вероятность на практике равна нулю: я не знаю, как это объяснить, и не берусь… Одним словом, вы абсолютно здоровы, черт вас возьми!

– А я знаю, – улыбнулся Джон и прикрыл глаза. Перед ним в обрамлении сосновых верхушек вращалось круглое небо.

26 марта – 2 апр. 2018

Примечания

1

Кен Кизи (1935–2011), автор романов «Пролетая над кукушкиным гнездом», «Порою блажь великая…» и пр. – один из столпов психоделической культуры 60-х годов.

2

Электроорган итальянского производства.

3

(Род. 1940). Американский актер, режиссер, сценарист, снявшийся в знаковых для психоделической культуры фильмах «Трип», «Беспечный ездок» и др.

4

(1920–1996). Еще один из столпов психоделической культуры, профессор психиатрии, сторонник психотерапии с использованием ЛСД, автор книг «Психоделический опыт», «Семь языков бога» и пр.

5

(Род. 1939). Вокалистка группы Jefferson Airplane – автор хита «White rabbit» и др.

6

(1942–1970). Гитарист-виртуоз, левша, считающийся лучшим гитаристом всех времен и народов.

7

Бейсбольная команда.

8

Из Лос-Анджелеса.

9

Культовые группы из Калифорнии «The Doors» и «The 13th Floor Elevators».

10

Встань. Пей. Как твое имя? Закопай все обратно, (гаитянский креольский).

11

Хит ирландской группы Cranberries.

12

Сторонники религии Вуду верят, что, если зомби поест соли, он осознает, что мертв и вернется в могилу.

Content

Михаил Панферов
Шоу продолжается

Примечания