Антон Леонтьев

Сад мертвых бабочек

У ночи четыре луны,

а дерево – только одно.

Как бабочка, сердце иглой

к памяти пригвождено.

Ф. Г. Лорка

© Леонтьев А.В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

– Лето-то в этот год какое дивное, – донеслось до Анжелы, остановившейся и с трудом переводившей дух. Она пыталась понять, где они оказались и куда им, собственно, бежать дальше. – Все в бабочках!

Бежать, чтобы спастись.

Голос шел откуда-то из-за растущих вдоль берега деревьев, надежно скрывавших от ее глаз невидимых отдыхающих. А ее, соответственно, от них.

Однако любопытство праздных туристов, которые в этот жаркий летний день расположились на берегу реки, было ее самой крошечной в этот момент проблемой.

Ее и Вальки.

– Мы от них оторвались? – спросил с дрожью в голосе Валька, ее верный спутник, попутчик по несчастью и…

И вероятно, ее первая любовь.

Анжела бросила быстрый взгляд на невысокого рыжеволосого вихрастого подростка, на усыпанном конопушками носу которого сидели огромные, с толстыми линзами, роговые очки из разряда «дедушкиных».

Неудивительно, что именно эти очки, впрочем, вкупе с начитанностью Вальки, его нелюбовью к дворовому футболу и хорошим отношением со стороны всех без исключения (разве что физрука) учителей их школы и сделали его постоянной и любимой мишенью местной шпаны.

Ну и она сама к этому тоже, надо отметить, имела некоторое отношение – к тому, что им этим летним днем пришлось спасаться от местной шпаны.

Той самой, от которой они задыхаясь бежали вдоль реки куда глаза глядят.

– Не знаю, – ответила Анжела, потому что действительно не имела понятия, а в этот момент голос второго невидимого отдыхающего, точнее, отдыхающей (тембр был женский), наверняка развалившейся на мелком сероватом песочке импровизированного пляжика местной реки, произнес:

– Да, да, сколько их. Ух, смотри какая! Махаон, что ли?

– Да нет же, адмирал! И еще один! А тут вот желтенькая, лимонница, кажется. Смотри, сейчас на наш салат присядет.

– Лето в бабочках!

Ну да, они были правы: в тот год бабочек было невесть как много – разных, больших и маленьких, ярких и незаметных, с узорами и без, утренних, дневных и даже ночных.

В самом деле, лето в бабочках.

Что ни говори, а была прелесть в этом городке, где она оказалась вместе с мамой и младшим братом Никиткой. Не по своей воле.

А будучи в бегах.

Получается, что, сбежав в этот городок, ей вновь приходится удирать – на этот раз от школьных хулиганов?

– Давай передохнем! – предложил Валька, физическая форма которого была далеко не так хороша, как у Анжелы. – Ну, ты, мать, и даешь – настоящий стайер, спортсмен на длинные дистанции. В марафоне участвовать не пробовала?

В голосе Вальки явно сквозило восхищение Анжелой. Что ж, она уже поняла, что он к ней неравнодушен.

А вот она к нему?

Вокруг них порхали бабочки – невероятно большие и в нереально огромном количестве. Ну, прямо как в сказке или мультфильме!

– Еще бы, у тебя ведь такое в крови. Гены… Ведь самые быстрые бегуны на этой планете – кенийцы, ты ведь знала?

Анжела не знала и вдруг поняла, что момент, казавшийся ей волшебным, внезапно словно пошел кривыми острыми трещинами, как зеркало, по которому ударили.

Ну да, кровь… Гены. Валька же наверняка комплимент ей стремился сделать и похвалить хотел – да что там, и похвалил, сравнив ее выносливость и физические данные с кондицией лучших бегунов планеты.

А в итоге снова напомнил ей о том, почему они, собственно, здесь оказались.

На этой извилистой дорожке меж деревьев, около реки, окруженные порхающими бабочками.

Вот из-за этого и оказались: из-за рыжих вихров Вальки и из-за его толстенных очков (то есть из-за его генов), ну и само собой, из-за нее.

Нет, очков Анжела не носила, волосы у нее были черные, блестящие, вьющиеся – и им завидовали школьные красавицы. Как, впрочем, и ее грациозной, уже не детской, фигуре и длиннющим ногам идеальной формы.

Все бы, по мнению местной шпаны, ничего, если бы не одно но: гены ее отца, выходца из Африки, давали о себе знать, и Анжела была смуглее любой школьной красавицы, прожарившейся четыре недели подряд в Адлере.

Не заметив, что на лице Анжелы возникло скептическое выражение, впрочем, быстро исчезнувшее, Валька, протирая очки, заметил:

– Искупаться бы сейчас, а то я взмок весь!

Ну да, Анжела, как и ее младший братик Никитка, везде были экзотами – еще бы, мать у них белая, а дети – темные.

Кто же тогда был их отцом?

Понятно, что этот вопрос занимал любого и каждого, где бы они ни оказались, но в большом городе, где они жили раньше, с этим было как-то легче.

А вот с тех пор, как они этим летом в бабочках оказались здесь, в этом городке у реки, затеряться в толпе стало весьма и весьма сложно.

Нет, не оказались – а бежали.

Впрочем, мама и сама это понимала: еще бы, таинственная красавица, белая женщина с двумя детьми, отцом которых однозначно являлся африканец, – это была троица, привлекавшая к себе самое пристальное внимание.

Как и тот факт, что у них, судя по всему, водились деньги, и это несмотря на то что мама толком не работала, а только подрабатывала.

Анжела знала, что еще до конца лета они снова отправятся в путь – обычно на новом месте они задерживались не дольше полугода.

На это были причины.

Здесь, в этом полном неги и предрассудков провинциальном местечке, они вряд ли пробудут так долго. Учебный год закончился, и хотя в здешнюю школу Анжела ходила всего три месяца, ей этого здесь хватило.

Нет, им следовало отправиться дальше.

Вернее, конечно же, бежать.

– А что, давай! – согласилась Анжела, все всматриваясь в просвет между деревьями. Нет, в самом деле: оторвались!

Все ведь было очень просто: Вальку местные хулиганы шпыняли за то, что он рыжий, неспортивный и в уродливых очках. Ее же за то, что она была вместе с Валькой. А также за то, что перешла дорогу тому, кому не следовало.

Ну и конечно, потому что кожный пигмент у нее был не такой светлый, как у абсолютного большинства населения городка.

И, продравшись сквозь кусты, они оказались на берегу речки. Бабочки окружили их и здесь, словно пытаясь с ними познакомиться.

– Год бабочек является пиком цикла, обычно семи-, иногда девятилетнего, – сказал, стаскивая с себя майку, Валька. – Такое еще цикадам свойственно. Но если этот год будет в бабочках, то следующий, следуя непонятным законам, совсем без них – годом без бабочек!

Валька знал все и обо всех – его любимым чтением была «Большая советская энциклопедия», имевшаяся у него дома.

А также различные научные книжки, которые он таскал из местной библиотеки.

– А тогда скажи мне, какая здесь глубина, Эйнштейн! – крикнула Анжела, сбрасывая летнее платьице и оставаясь в купальнике, а затем бросаясь в теплую, словно парное молоко воду.

И бабочки – они продолжали виться и над водой.

Валька, в черных трусах по колено, осторожно попробовав ногой воду, как будто был не июль, а январь, скрестив руки на груди, стал заходить в речку.

Анжела, помахав ему рукой, нырнула. Раскрыв под водой глаза, она увидела размытую изумрудную картинку – и подумала о том, что все в городке, собственно, начиналось не так уж и плохо.

Тогда, в середине весны, когда они с мамой и Никиткой прибыли сюда, находясь в бегах.

– Доброе утро, ребята, – произнесла молодая полная учительница, представляя Анжелу 9 «Б» классу. – В нашей школе появилась новая ученица, а у вас – новый товарищ по классу. Анжела Иванова.

Ребята, частично еще не выспавшиеся, жевавшие жвачку и даже слушавшие что-то из разряда хард-рока по плееру, как один уставились на новенькую.

Анжела к этому привыкла – еще бы, это же была не первая ее школа. И явно не последняя.

С тех пор как они оказались в бегах.

И во всех этих классах меняющихся школ, областей, городов и частей страны Анжела всегда волей-неволей оказывалась в центре всеобщего внимания.

Еще бы, ведь она мулатка, почти что негритянка!

Мама не любила ни одно, ни другое слово. Ведь первым обозначали потомство осла и кобылы, а второе вообще было расистским выраженьицем.

Во всяком случае, на Кубе, родине ее отца, которого Анжела не знала и который, как заявляла мама, был там сыном одного крайне важного человека, более того, сына ближайшего соратника самого Фиделя Кастро.

С будущим отцом ее детей мама познакомилась во время его учебы в Москве, откуда он по приказанию своего высокопоставленного папочки был вынужден уехать обратно в Гавану, оставив свою русскую любовь на сносях, потому как ему самому надлежало жениться на девушке своего класса, то есть представительнице местной партийной элиты.

– Ну, Анжела, не стесняйся, расскажи нам о себе! – приободрила ее учительница. А Анжела, которая ничуть не стеснялась (потому что за прошедшее время уже отрепетировала историю, которую она презентовала в каждой своей новой школе), улыбнулась и обтекаемыми фразами, к которым давно привыкла, поведала о том, что они переехали из-за новой работы мамы, что она рада оказаться в новом коллективе, что новое место пришлось ей по душе.

В общем, как водится, сплошное вранье.

Когда она завершила, то один из одноклассников потянул руку.

– У меня вопрос, Марина Федоровна! Очень важный!

– Ну, Ахтюбин, задавай уж. Только без твоих вечных шуточек.

Анжела и по виду этого типка могла бы с уверенностью сказать, что это местный клоун: навидалась подобных она уж предостаточно.

– А почему если ты рабыня с плантации Алабамы, то фамилия у тебя Иванова? Должна ведь быть Джонс!

К шуточкам и оскорблениям, сводившимся к цвету ее кожи, Анжела уже тоже давно привыкла.

Класс грохнул, а учительница, покрываясь бордовыми пятнами, зашумела.

– Можно ответить? – спросила лениво Анжела, и когда раскудахтавшаяся Марина Федоровна наконец смолкла, ответила:

– Мой отец – не раб и никогда им не был. Он – сын одного из ближайших сподвижников Фиделя Кастро. Увы, он умер очень молодым.

Тут она приврала, но последние полтора года жизнь их семьи состояла из сплошного вранья, так что не так-то и страшно.

Тем более в сказочку о том, кем являлся ее отец, Анжела раньше верила безоговорочно, но в последнее время стала сомневаться: уже не потчует ли ее мама романтическими россказнями, как она сама потчует сейчас оными притихший класс?

– Круто! – произнес кто-то в восхищении, а Анжела вздохнула:

– Нет, не круто, конечно, когда твой отец умер, но что поделать. Я его не помню.

А вот это уже была чистая правда.

Понимая по сверкающим глазам новых одноклассников, что симпатии полностью на ее стороне, Анжела нанесла финальный удар. Расистам, как учила ее мама, нельзя давать спуску, а этот местный клоун Ахтюбин был сущий расист, хоть и пока юный.

– Кстати, если хочешь избавиться от своих ужасных прыщей, то можешь обратиться к моей маме. Она сделает по старинному кубинскому рецепту такую протирку, что у тебя враз все пройдет. А то, наверное, самому в зеркало смотреться неприятно, да и девушки на тебя не заглядываются. И не только девушки…

Класс снова грохнул, а клоун Ахтюбин, лицо которого, в самом деле, было густо покрыто угрями (что, не исключено, и заставляло его вечно хохмить, пытаясь это компенсировать), не спрашивая разрешения, пулей выбежал из класса.

На перемене к ней подплыла высокая блондинка, в ушах которой сверкали явно не стразы.

– Меня Зоя зовут. Ловко ты этого идиота уделала! У меня отец – прокурор нашего города. И на выходных я отмечаю свой день рождения. Ты же придешь?

Зоя, как узнала Анжела на этом самом дне рождения, где стала объектом повышенного внимания не только приглашенных подростков, но и взрослых, была некоронованной королевой не только класса, но и всей школы.

Еще бы, имея более чем влиятельного папу (который преподнес ей на пятнадцатый день рождения шикарное кольцо с небывалым камнем), можно было стать и королевой коронованной.

И таких, как Зоя, Анжела также видела-перевидела: избалованные и туповатые, они всегда искали экзотики, которая могла бы оттенить их собственную красоту – но заполучить их во враги было бы крайне неразумно.

Крайне неразумно, тем более если у такой вот королевы папаша – прокурор.

Анжела делать Зою своим врагом не намеревалась, тем более что на первых порах они очень даже хорошо понимали друг друга.

До летних каникул оставалось всего ничего, а потом, к осени, их – мамы, Никитки и ее самой – в этом городке уже и след простынет.

О чем, конечно же, никому знать не требовалось.

И уж точно не дочке прокурора.

Но эта Зоя оказалась особой приставучей и, главное, привыкшей получать то, чего она желала.

А желала она в данный момент одно: экзотическую и такую другую Анжелу в свои лучшие приятельницы.

Анжеле это претило, но делать было нечего – в ее планы не входило настраивать Зою против себя.

Так бы все и завершилось: ничем, и однажды дочка прокурора узнала бы, что Анжела с семьей уехала из городка, так с ней и не попрощавшись.

Ну, погоревала бы и забыла – или даже не погоревала бы.

Но, как назло, у Зои имелся ухажер – местный спортсмен Кирилл старше ее на два года.

Анжеле практически с первой встречи с Кириллом стало понятно, что он положил на нее глаз. А когда он, так театрально лебезивший перед Зоей и в особенности перед ее папашей, вдруг начал приставать к Анжеле, та оттолкнула его и сказала:

– Не забывай, я – несовершеннолетняя!

Спортсмен Кирилл загоготал:

– Что за совпадение, я – тоже! Ну, мулатка-шоколадка, не ершись, дай от тебя немного откусить…

Анжела заехала ему по губам тыльной стороной ладони – несильно, но хватило, чтобы брызнула кровь.

– Ты что, сдурела? – завопил спортсмен, а Анжела честно ответила:

– Еще нет, но могу, если не сбавишь обороты. И вообще, все Зое расскажу!

Делать этого она не намеревалась, но угроза, кажется, подействовала: Кирилл перестал к ней лезть, обращаясь с ней как с пустым местом.

И на том спасибо.

– А что у Кирилла с губой? – спросила в следующий раз Анжела, когда встретилась с Зоей и ее ухажером.

Губа некрасиво распухла, отливая фиолетовым.

– На тренировке заработал, мой спортсмен! – заявила не без гордости Зоя.

Анжела не стала задавать вопрос, что же именно Кирилл тренировал, а протянула ему плитку шоколада.

– Для больного спортсмена! – сказала она голосом не менее сладким, чем шоколад, который она презентовала Кириллу.

На обертке шоколадки была изображена знойная чернокожая танцовщица, и называлась сия сладость «Мулатка-шоколадка».

Заметив ее в киоске, Анжела не устояла перед соблазном приобрести эту вкусность с расистским названием и вручить ее страждущему.

Тому самому, который травму губы на тренировке заработал.

– Кирюша, как это мило со стороны Анжелы! Ну, не дуйся, скажи ей спасибо!

Кирюша, кажется, пытался испепелить ее взглядом, но не получилось.

Если бы на этом «обмене любезностей» все и закончилось, то ничего бы страшного, в сущности, и не произошло.

Увы, не закончилось.

Так как Кирилл больше внимания к ней не проявлял, Анжела решила, что опасность миновала.

Как бы не так.

В один из последних учебных дней кто-то кинул ей на парту записку. Оказалось, что от Зои, которая просила ее подгрести к старому, неработающему, спортзалу, в котором по вечерам проходили курсы шейпинга.

Самой Зои в тот день в школе не было – «заболела». Хотя шептались, что просто вместе с родителями поехала осматривать новый особняк, который они намеревались купить.

Только когда Анжела вывернула из-за угла старого спортзала, поняла, что Зоя тут ее не ждала и никакой записки, соответственно, ей не писала.

Там ее ждал ухмыляющийся Кирилл (губа уже полностью зажила), а также его накачанные дружки.

– Вот она, мулатка-шоколадка! – заявил он со смехом. – Сама пришла!

Анжела развернулась, чтобы убраться прочь, но поняла, что дорогу ей преградили приятели Кирилла.

– Кстати, твою шоколадку я тогда слопал с удовольствием. Посмотрим, сумеешь ли ты доставить нам такое же, мулатка-шоколадка! Парни, хва- тай ее!

И хотя Анжела сопротивлялась, извивалась и даже кусалась, силы были явно неравные – и дружки Кирилла, скрутив, втащили ее в спортзал, залитый полуденным солнцем. Анжела кричала, но никто, кажется, ее не слышал. Только мелькнули где-то за углом рыжие вихры – и столь же молниеносно пропали.

Бросив ее на пропахшие многолетней пылью маты, разгоряченные спортсмены окружили ее плотным кольцом.

– Учтите, я – несовершеннолетняя! – заявила Анжела. – Вам всем знаете какие сроки дадут?

Выступивший вперед Кирилл заявил:

– Да ладно, никто тут тебя насиловать не намеревается! Ты для нас стриптиз исполнишь!

– Что? – переспросила Анжела, а Кирилл, рванув бретельку ее сарафана, под которым обнажилась ее грудь, заявил:

– Ого, а наша мулатка везде шоколадка! Давай, спляши, у тебя же ритм в крови.

Ну да, конечно: раз у ее отца африканские корни, то она просто должна автоматически лихо отплясывать все танцы всех народов мира, вероятно даже, и Крайнего Севера.

– Может, все же гопака? – осведомилась Анжела, прикрывая грудь.

Кто-то из парней хмыкнул и произнес:

– Кирюх, ты это, того, полегче. Ну, напугали, и все тут. Не нужны нам тут неприятности…

Анжела энергичным кивком головы подтвердила:

– Ой как не нужны. А они будут, если немедленно не расступитесь и не отпустите меня.

Раскрасневшись, спортсмен Кирилл, явно желавший ей отомстить, заорал:

– Парни, мы же не трахать ее будем, это было бы, само собой, преступление. Она нам просто стриптиз устроит. Голой!

И, обведя всех притихших товарищей взором, произнес:

– Негритянский стриптиз!

Анжела решила, что кукиш на постном масле он получит, а не стриптиз.

– Учтите, это тоже статья Уголовного кодекса! – пригрозила она.

Кирилл рявкнул:

– У меня будущий тесть – прокурор города. Ничего никому не будет, парни, это я обещаю.

И, вцепившись в плечо Анжелы, сорвал вторую бретельку.

– Остальное сама снимешь. Ну, давай, исполняй для нас стриптиз, мулатка-шоколадка! Давай же!

Подзадоривая своих соучастников, Кирилл стал хлопать в ладоши:

– Ну, давай же, мулатка-шоколадка, сисей потряси, писю покажи!

Несколько субъектов присоединились к нему, скандируя этот идиотский лозунг подростков, в чьей крови кипели гормоны, а в мозгах – расистские стереотипы.

– Начинай черный стриптиз для белых парней! Мулатка-шоколадка, сисей потряси…

Анжела дала себе слово – пусть что хотят с ней делают, но устраивать стриптиз для этих разгоряченных молодчиков она не будет.

– Что тут происходит? – раздался громовой голос, и юные любители черного стриптиза вдруг бросились врассыпную.

На пороге спортзала стоял облаченный в свой вечный зеленый спортивный костюм физрук, а из-за его спины боязливо выглядывал рыжий очкарик из параллельного класса.

Так как молодые люди были заняты тем, чтобы, подобно болотной нечисти, застигнутой криком петуха в церкви, где гоголевский Хома отпевал грешную Панночку, кто как, в основном через черный ход и окна, вылезти наружу, а Кирилл, будто не желая переступать через меловой круг, замер с открытым ртом, ответ дала Анжела, скрестившая на груди руки.

– Сеанс черного стриптиза от мулатки-шоколадки для будущего зятя прокурора города и его похотливых приятелей. Можно вызвать милицию, я хочу подать заявление?

Мама ее ругала – за то, что подала-таки заявление и привлекла к своей персоне внимание милиции го- рода.

– Мамочка, не ругайся, прошу тебя! – Пятилетний Никитка прижался к матери, и та в самом деле замолчала.

Братец хитро посмотрел на сестрицу – он был маминым любимчиком и умел этим пользоваться.

Хоть отцы у них были разные, любила Анжела Никитку до безумия. Как, впрочем, и маму, которая хоть и могла повопить, но быстро брала себя в руки – да и ведь по делу устроила ей головомойку.

– А что, мне надо было позволить этой шобле изнасиловать меня? – спросила с вызовом Анжела.

Никита, мальчик любознательный, тотчас спросил у матери:

– Мамочка, а что такое изнасиловать?

Мама, начисто проигнорировав его вопрос, заявила:

– Не надо связываться черт знает с кем! Сколько же раз говорила тебе!

– Я с ними и не связываюсь, это они со мной решили связаться. И желали, чтобы я им стриптиз исполнила – негритянский стриптиз!

Никитка не остался в долгу.

– Мамочка, а что такое стриптиз? А можно я его тоже исполню?

Ходу делу не дал папаша Зои, прокурор города, и маму Анжелы официально проинформировали, что в возбуждении дела отказано за отсутствием состава преступления.

Но это было уже позже, когда в предпоследний день школы Зоя, похожая на фурию, подбежала к Анжеле и, закатив ей оплеуху, завизжала:

– Ты что творишь, негритоска?

Перехватив ее руку, которой дочка прокурора явно желала ударить ее снова, Анжела заметила:

– Лучше ты скажи, что ты творишь, подружка насильника?

Опешив, Зоя смолкла, однако через пару мгновений пришла в себя.

– Ты оклеветала моего Кирюшу, выставив его исчадием ада!

– Ну, зачем его выставлять, если он и в самом деле такой. Он и его перекачанные дружки.

– Заткнись, негритоска! Иди собирай хлопок на плантации штата Алабамы!

Ну да, как же все просто: чуть поскреби такую Зою, и тотчас проявится ее расистское нутро.

– Хлопок растет в штате Миссисипи, если мне память не изменяет.

– Чего?

Пока Зоя пучилась на нее, на помощь пришел тот рыжий парнишка в очках, который, став свидетелем нападения на Анжелу около старого спортзала, и кинулся к физруку.

Поправив очки, Валька (а это был именно он) менторским тоном произнес:

– Плантации хлопка простирались в основном на территории штатов…

Зоя укусила Анжелу за руку.

То, что последовало за этим, вошло в анналы школьной истории – впрочем, как и инцидент в старом спортзале.

Когда примчавшийся шофер могущественного папочки забирал всклокоченную и расцарапанную Зою, пытаясь запихать ее в нутро «Мерседеса», та вопила, грозя Анжеле:

– Я тебе это попомню, негритоска! Твое место на плантации, а не среди нормальных белых людей! Я превращу твою жизнь в ад! Если думаешь, что после каникул сможешь заявиться в школу, то глубоко ошибаешься. Я тебя закопаю, негритоска!

Анжела не стала информировать разбушевавшуюся и исходившую расистскими ругательствами дочку прокурора, что после каникул в эту школу она, конечно, не вернется.

И что случившееся в старом спортзале заставило маму принять решение о том, что они в ближайшие недели уедут из этого городка, чтобы никогда в него не возвращаться.

Продолжат свое бегство.

– Спасибо, – сказала Анжела, когда Зою увезли прочь и буча улеглась. Она обращалась к своему рыжеволосому спасителю в очках.

– Да не за что! – Тот залился красной краской. – Меня зовут Валя, а тебя ведь Анжела?

И так как надо было с кем-то проводить дни, остававшиеся до их нового переезда (вернее, продолжения их бегства), то Анжела позволила Вальке пригласить себя в кафе на набережной.

Ну да, так и есть, этот рыжеволосый подросток втюрился в нее, что Анжеле было весьма неприятно. Нет, совсем не потому, что парень в нее влюбился, а потому, что он и не подозревал: очень скоро они расстанутся навсегда.

С Валькой было просто, спокойно и интересно. Он мог выгружать из недр своей памяти разнообразные факты и подавать их не сухо и утомляюще, а с огоньком.

– Знала ли ты, Анжела, что твое имя происходит от латинского, заимствованного через французский «ангела»?

– Ну да…

Мама всех уверяла, что Анжела, вернее, Анхелес, как гласит испанский вариант, это имя матери отца Анжелы, сына того самого ближайшего сподвижника Фиделя Кастро.

А сама Анжела в этом в последнее время очень даже сомневалась.

– А знаешь ли ты, Анжела, какие существует виды ангелов?

– С крыльями и без?

Валька оживился.

– Ну, начнем с серафимов. Среди них водятся, если верить легендам, шестикрылые. А знаешь, почему крыльев именно шесть?

Этого Анжела, конечно же, не знала, как и того, какая самая глубокая точка Индийского океана, кто выдумал Ктулху, когда варвары разграбили Рим, когда был основан Мариуполь, в каком городе мира располагается самое большое по площади кладбище и чем ДНК отличается от РНК.

Прогуливаясь с презентовавшим ей все новые и новые удивительнейшие сведения об этом лучшем из миров (согласно, как теперь была в курсе Анжела, немецкому философу Лейбницу), Анжела вдруг поняла, что уезжать из этого провинциального городка, полного неги, бабочек, похотливых юных спортсменов и истеричных дочек прокурора городка ей не очень-то и хочется.

А может, даже и совсем не хочется!

За время их перемещения из одного города в другой (ну, то есть их бегства) она научилась многому, а в том числе не заводить друзей.

Конечно, всегда имелись люди, с которыми было приятно общаться. Или не очень. Или совсем даже неприятно.

Но если наклевывалась дружба, то Анжела по наущению мамы не давала ей развиться и тем более укорениться.

Потому что будет сложнее уезжать, оставляя человека, к которому прикипел душой. Да и существовала опасность, что она проболтается об истинной причине их…

Их вечного бегства.

А причина была совсем даже не праздная. Ведь ее мама убила человека. И Анжела была сама тому свидетелем.

А вот Валька, этот рыжеволосый ходячий том энциклопедии в очках, стал вдруг именно тем, кому ей захотелось довериться.

Он умный и, что важнее, он обладает эмпатией (что это такое, Валька же ей и растолковал, и Анжела, давно искавшая объяснения этому понятию, поняла – да, оно самое!).

И девушка была уверена: он не только не проболтается, но и даст дельный совет.

И пусть ему, как и ей, пятнадцать – по своим рассуждениям он гораздо более зрелый, чем многие взрослые.

– Знаешь, мне надо тебе кое-что сказать…

Анжела прервала Вальку, как раз взахлеб вещавшего о различных теориях о смерти Гитлера в бункере (а также о том, что никакой смерти не было и что фюрер удрал на подводной лодке в Южную Америку, на летающей тарелке на обратную сторону Луны или спустился через тайный ход в Антарктике в полую Землю), и тот быстро произнес:

– А я ведь ждал, что ты решишься!

Анжелу словно током ударили. Он знал? Ну уж нет, ничего Валька знать не мог, но, с учетом его проницательности, наверняка предполагал.

Что Анжела, ее мама и ее младший брат совсем не те, за кого себя выдают, и что в город их привела отнюдь не новая работа мамы, которая по полдня три раза в неделю трудилась в маникюрном салоне.

– Знал? – спросила перепуганно Анжела, и Валька расхохотался.

– Это как в хрестоматийной истории о том, что некто разослал десяти столпам общества в городишке наподобие нашего анонимные послания с фразой «Все вскрылось, ваше единственное спасение – немедленно бежать!». И восемь из десяти в самом деле драпанули. Девятый не смог, так как его по прочтении новости разбил паралич.

– А десятый? – спросила Анжела.

Валька пристально взглянул на нее.

– А десятой была женщина. И, в отличие от девяти мужчин, она не стала паниковать и, с усмешкой, зная, что никто не мог узнать ее тайн, разорвала послание, выбросила его в горящий камин и отправилась ужинать к своему богатому супругу, то ли пятому, то ли даже восьмому, который вскоре после этого скоропостижно скончался, оставив все свои миллионы ей, безутешной вдове…

Анжела перевала дух. Он что, действительно знал?

Знал, отчего они находятся в вечных бегах?

– Так что ты хотела мне сказать?

Анжела все раздумывала. Открыться ему или нет?

И вот она приняла решение.

– Понимаешь, дело в том, что мы с мамой и братом не просто так приехали сюда. Мы… Мы часто переезжаем из города в город, потому что…

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, а в этот момент вдруг что-то пребольно ударило ее под лопатку.

Обернувшись, Анжела заметила по другую сторону дороги группку великовозрастных типков, в которых сразу можно было распознать хулиганов, один из которых целился в нее из рогатки.

– Эй, рабыня с хлопковой плантации и ты, очкастый урод, стоять! Мы сейчас вас приголубим…

К счастью, автобус, который как раз катился по дороге, встал на светофоре, надежно отгораживая их от местного хулиганья.

Валька схватил девушку за руку.

– Бежим!

– С какой стати? – возмутилась Анжела. – Я милицию позову!

– И она их отпустит, поверь мне. Это ребятки Длинного, местного мелкого уголовника, который явно норовит выйти в большие.

– Да хоть Короткого! Вон там милиционер прогуливается, я ему скажу…

Валька потащил ее вниз по лестнице, к реке.

– Ты помнишь, чем закончился твой поход в милицию? Папочка Зойки все замял. Он тут всем городом заправляет, и этим милиционером, поверь, тоже.

Ну да, Зойка, которая грозилась сделать ее жизнь адом!

– Так это она их на нас натравила?

– Вернее, ее папочка, который поддался на капризы своей единственной дочурки. Она из него веревки вьет. Ну, идем. Иначе люди Длинного из нас тоже веревки совьют, потому что им явно дали поручение…

Ну да – поручение превратить их жизнь в ад.

До них донеслись вопли шпаны:

– Эй, рабыня с плантации и очкастый урод, вы где? Парни, ройте землю копытом, но найдите их! Иначе клиент будет недоволен.

Позволяя Вальке тащить ее дальше, Анжела заметила:

– Но если моя милиция меня не бережет, а прокуратура в кармане у папочки Зойки, то что делать?

И Валька сказал то же самое, что произнесла мама, когда Анжела тогда, после того самого происшествия, задала ей подобный вопрос.

– Бежать! Причем не останавливаясь и как можно быстрее.

В тот день они именно так и сделали – хорошо, что Валька не только местный уроженец, но и любитель изучать планы городских улиц, знал, как им лучше уйти от погони.

Уже стемнело, когда он проводил Анжелу домой, на съемную квартиру в одном из центральных районов города. Жилье там было недешевое, но ведь деньги у них имелись.

Причем всегда.

Валька все опасался, что около квартиры будет засада людей Длинного, но ничего подобного не оказалось и в помине.

Мама, заплаканная и одетая кое-как, распахнула дверь и, окинув дочь долгим взглядом, перевела взор на Вальку.

– Ага, вот и ты со своим ухажером! А ты знаешь, что мне звонили и сообщили, что ты… Что ты в морге!

Валька уверенно заявил:

– Точно проделки людей Длинного, ну или кого-нибудь по поручению отца Зойки. Если им известен ваш номер телефона, то они в курсе, где вы живете. Что и логично, ведь эту информацию они могли получить от милиции, куда Анжела подала заявление, и даже из школы, директриса которой не будет перечить прокурору города!

Уставившись на Вальку, мама спросила:

– Это что за Шерлок Холмс?

Валька важно ответил:

– Предпочитаю Эркюля Пуаро, но не могу похвастаться его шикарными усами.

– Мамочка, а кто такой ухажер? – влез в разговор подоспевший Никитка, всегда тут как тут. – Он исполнит для нас стриптиз?

После долгого приступа всеобщего веселья они пили чай, а прощаясь, Валька в прихожей заметил:

– Ты ведь, кажется, хотела что-то мне сказать? Ну, перед тем как мы бросились в бега…

Ну да, хотела: что в бегах они уже давно – мама, братец и она сама.

– Давай в другой раз, – сказала Анжела тихо, уверенная, что мама, оставшаяся в гостиной, вслушивается в каждое их слово.

– Конечно. Я завтра с утра зайду за тобой? Вам бы без надобности из квартиры не выходить, а лучше всего переехать, да побыстрее…

Когда он ушел, мама заявила:

– Втравила ты нас в историю, дочка!

Анжела не стала ей напоминать, что если кто и втравил, так это сама мама.

– Надеюсь, ты ничего своему хахалю не сказала?

– Мамочка, а кто такой хахаль?

Никитка, как водится, влез в разговор взрослых.

– Ничего! Но он может нам помочь.

Мама отрывисто рассмеялась.

– Кто? Этот сопляк? Каким, интересно, образом? Он что в жизни понимает?

– Ну ты, например, понимаешь, но ведь от этого не легче. А Вале можно доверять.

– Доверять нельзя никому!

– Ему можно!

Удаляясь в ванную, мама заявила:

– Никому! И уж точно не твоему хахалю!

А любопытный Никитка не унимался:

– Так кто же такой хахаль?

Когда Валька забрал Анжелу, как и обещал, на следующее утро, то первым делом сообщил:

– Люди Длинного ошиваются неподалеку от вашего дома.

И показал ей на нескольких гопников, которые, сидя на корточках, курили у соседнего подъезда.

– А теперь побежали!

Впрочем, гопники за ними не бросились, и Анжела с Валькой (благо школа закончилась) провели весь день в парке развлечений.

А когда подошли к дому Анжелы, то заметили знакомый темный «Мерседес». Валька хотел снова скрыться, но Анжела сжала его руку.

– Это мой дом, мне не от кого прятаться.

Хотя прекрасно знала, от кого они вот уже полтора года прячутся: мама, братец и она сама.

Она сама подошла к «Мерседесу» и постучала по тонированному окошку. Когда стекло уехало вниз и показалась лощеная физиономия шофера, того самого, который запихивал в недра этого же «Мерседеса» Зойку, Анжела сказала:

– Добрый вечер, рада снова вас увидеть. Вас прислала Зоя?

Шофер, явно не ожидая такого поворота, сунул ей в руки коробку.

– Вот, вам велено передать! С наилучшими пожеланиями.

И с визгом шин дал по газам.

Анжелу подмывало узнать, что же находится в коробке, хотя она понимала, что ничего хорошего и приятного там быть изначально не может.

– Не открывай! – заявил Валька. – А то там не только дохлая крыса может лежать, но и бомба!

– Думаешь, они на такое пойдут?

Коробку они сунули в урну.

А когда под утро на улице полыхнуло и, как выяснилось, именно эту самую урну разворотило полностью, то Анжела убедилась: да, вполне смогли.

– Но это же попытка убийства!

– Скорее всего, не убить хотела, а покалечить.

– И ее папаша-прокурор все знает и покрывает?

– Думаю, даже и направляет. Потому что люди Длинного его сумасбродную дочурку слушать, конечно же, не стали бы, а вот самого папашу…

– Но что же тогда делать?

Валька усмехнулся:

– Бежать!

Ну да, он был прав. И мама заявила, что они в ближайшие дни покинут город.

– И куда на этот раз? – спросила ее Анжела.

– Не беспокойся, страна даже после распада Союза все еще большая, всегда найдется куда переехать.

– Мамочка, а мне здесь нравится! – встрял в разговор Никитка. – Тут салют по ночам, а не только по праздникам.

Прижав к себе братца, Анжела поцеловала его в темные кудряшки.

– И мне тоже, мама.

– Тебя тут убить хотели, а тебе тут нравится?

– По крайней мере, у меня тут есть не только враги, но и друг…

Валька.

Мама вздохнула:

– Понятно, твой хахаль. Он, может, и неплохой или даже очень хороший, но с ним придется расстаться.

– А если я скажу нет?

– Что значит – скажешь нет? Я уж заплатила хозяйке за два месяца вперед, чтобы не бурчала, мы на следующей неделе съезжаем.

– Сестренка, не плачь! – заявил Никитка, заметив слезы в глазах Анжелы. – А может, твой хахаль поедет с нами? Мамочка, ты ведь не против?

– Так ведь ты мне хотела что-то сказать. Кажется, что-то важное. По крайней мере, у меня создалось такое впечатление.

Они снова были в кафе на набережной – царил жаркий солнечный день.

– Мы уезжаем.

– Когда?

Голос у Вальки предательски задрожал.

– Скоро.

Она не стала говорить ему, что не позднее следующей пятницы.

– И вы не вернетесь?

Анжела отрицательно качнула головой. Они никогда не возвращались туда, где уже были.

– Это из-за… Зойки и бомбы?

Ну да, отчасти из-за этого, сей инцидент намного ускорил их отъезд, но они бы покинули городок и без него.

Девушка вздохнула. Ни да, ни нет. Врать Вальке не хотелось.

– Ну хорошо, но ведь есть что-то еще, ведь так?

Анжела снова вздохнула и наконец произнесла:

– Есть. Но я не могу сказать, что именно. Хотя очень хотела бы. Потому что это не моя… не моя тайна…

– Понимаю. Не твоя, а твоей мамы?

Анжела кивнула. Она отодвинула пустую вазочку из-под мороженого.

– Это серьезно?

Анжела вновь кивнула.

– А милиция, правоохранительные органы…

– Такие, как отец Зойки?

Валька помолчал.

– Вы ведь от чего-то бежите? Точнее, от кого-то?

Ну да, большой поклонник Эркюля Пуаро допер до этого самостоятельно.

Анжела ничего не ответила.

– Но вы же не можете быть в бегах вечно, не так ли?

Это она маме уже говорила, но та и слушать ничего не хотела.

– Значит, мы больше никогда не увидимся? – произнес странным голосом Валька.

Анжела решилась:

– Знаешь, мой братец спросил, не можешь ли ты… Не можешь ли ты бежать с нами?

Валька задумался:

– Не думаю, что это так уж понравится моим родителям. Но в целом и общем идею стоит обмозговать. А вы куда собираетесь?

Мама говорила что-то о Дальнем Востоке – может, сразу в Северную Корею? Там уж точно никто не найдет!

– А мы можем… Можем остаться друзьями по переписке?

Анжела почувствовала, что слезы душат ее. Она выбежала в туалет, где глухо рыдала, обхватив рукой умывальник.

Ну да, друзьями по переписке – чтобы слать друг другу письма, которые никогда не достигнут адресата?

Приведя себя в порядок, она вернулась обратно – и обомлела. Все остальные посетители исчезли, и не без причины. Валька был не один, а в компании гогочущих гопников, людей Длинного, которые, забросив ноги на стол и раскачиваясь на стульях, с хлюпаньем пожирали из стеклянных вазочек мороженое. На лице продавщицы за буфетной стойкой был запечатлен панический ужас.

Один из гопников, в белой кепочке, вероятно, главный, прогнусавил:

– О, вот и наша рабыня с плантации! Ну, отлично, можем прогуляться, побалакать…

Поправив очки, Валька сказал:

– А платить?

– Чё, очкастый?

– Думаю, что все же стоит заплатить, иначе это может привести к неприятностям…

Главный гопник, намеренно швырнув на пол вазочку из-под мороженого, сказал:

– Ой, какой я неловкий! И за это тоже заплати. И за это, и за это…

Он и его подельники планомерно расколотили все пустые вазочки, а главный заявил, обращаясь к перепуганной продавщице:

– Очкастый за все заплатит! И еще, тетя, на чаевые даст!

– Анжела, не могла бы ты мне занять своей наличности… – произнес громко Валька.

Гопники загоготали.

– Очкастый, ты что, бабу заставляешь платить? Ну, не мужик ты, а так, огородное пугало на швабре!

– Анжела, подойди, пожалуйста, – произнес ровным тоном Валька, и девушка, у которой не было наличности (о чем Валька, конечно же, знал), понимая, что так надо, медленно приблизилась к стойке.

Пока гопники шумели, поливая Вальку грязью и отпускали малопристойные замечания в адрес Анжелы, Валька, делавший вид, что копошится в своем кошельке, тихо спросил у перепуганной продав- щицы:

– У вас черный ход есть?

Та, явно не понимая, вытаращилась на Вальку.

– Черный ход, – произнес он мягко, но настойчиво. – Он у вас есть?

Та кивнула и тыкнула пальцем в сторону подсобных помещений.

– Да, там, но он закрыт.

– Отлично. Но не так громко. Ключ у вас есть? Тогда дайте его мне, пожалуйста.

Продавщица, наконец начав соображать, вынула из кассы ключ и положила на прилавок. Валька накрыл его своим кошельком.

– Эй, очкастый, еще долго? Вы что там, в цене разобраться не можете? Так ты еще и жадный! Ну, плохо тебе придется. А вот тебе, рабыня с плантации, будет очень хорошо, очень-очень…

– Спасибо, – сказал Валька и, не глядя на Анжелу, произнес:

– А теперь упади в обморок.

– Что?

– Упади в обморок, пожалуйста!

Еще раз повторять не пришлось – Анжела, приложив запястье к голове, громок произнесла:

– Ой, что-то все перед глазами у меня плывет…

И, смежив веки, начала валиться.

Валька подхватил ее и очень тихо шепнул:

– Какой актерский талант в тебе погибает! Почти как в императоре Нероне!

При чем тут император, к тому же Нерон, Анжела понятия не имела, но не сомневалась, что Валька, если спросить, обязательно расскажет.

Она и спросит.

– Продолжай и дальше так.

И громко заявил:

– Ну что, добились того, что девушка от духоты и испуга сознание потеряла? Вызывайте «Скорую»!

Возникла легкая паника, видимо, подобного развития событий в сценарии гопников предусмотрено не было.

– Эй, никакой такой «Скорой»! Она не прикидывается? Дай проверю!

Анжела почувствовала, как Валька несет ее куда-то.

– Ты кто, врач или хотя бы фельдшер? Тогда не лезь!

– Эй, очкастый, ты что вякнул, блин…

– Ей нужна квалифицированная медицинская помощь. Или хотя бы дайте ее в подсобку занести и там в чувство привести.

Кто-то дурашливым голосом предложил:

– Так мы и сами можем в чувство привести, так ведь, парни?

Анжела ощутила, как Валька, отдуваясь, несет ее куда-то.

– Не тяжело? – спросила она участливо, и тот ответил:

– Да ничего, пойдет.

А через несколько мгновений произнес:

– Ладно, «приходи в себя».

И осторожно поставил ее на ноги.

Девушка, осмотревшись и поняв, что они находятся в полутемном подсобном помещении, чмокнула Вальку в щеку.

– Спасибо.

Зардевшись, тот ответил:

– Еще не за что. Но нам нечего время терять. Они ведь скоро и сюда заявятся. Правда, нас тут уже не будет.

И потянул Анжелу вслед за собой к массивной металлической двери.

– Черт! Ключ не подходит! Похоже, она мне не тот дала!

В голосе Вальки, который возился с ключом, сквозило полное отчаяние.

Анжела, которая в стрессовых ситуациях головы не теряла, взяла у него ключ, повертела и с легкостью вставила его в замочную скважину.

– Как у тебя получилось? – ахнул Валька, а Анжела ответила:

– Да так.

Дверь распахнулась, выпуская их на волю.

Анжела протянула Вальке руку и сказала:

– Ну что, побежали?

Так в тот день они оказались у поросшего лесом берега реки, хотя до этого бежали по набережной, а вслед за ними – гопники, которые, сообразив, что их одурачили, пустились за ними вслед.

Набережная быстро закончилась, пошли заросли, среди которых вилась тонкая тропинка, над ней вились бабочки.

– Сюда, сюда! – сказал уверенным тоном Валька. – Так мы к старому консервному заводу выйдем. Ну, я так думаю…

Они в самом деле какое-то время бежали вдоль покосившегося забора, за которым возвышались заброшенные цеха, а потом снова вышли к реке.

Гопники, хоть и поотстав, все равно не прекращали преследования.

А бабочки вились в воздухе, подобно конфетти на новогоднем празднике.

…Вынырнув, Анжела повернула голову, пытаясь отыскать Вальку. Он, кажется, тоже нырнул, но вот почему-то еще не вынырнул.

Внезапно ей сделалось страшно.

– А вот и я! – раздался позади нее веселый голос, и в лицо Анжеле, повернувшейся на него, полетели мириады брызг.

– Вот как! Ну, держись!

Анжела тоже заколотила руками по зеркальной поверхности воды. И, хохоча, они продолжали дурачиться.

Внезапно веселье прекратилось, потому что Валька вдруг озабоченно произнес:

– Они нас все-таки нашли!

Взглянув по направлению к берегу, Анжела увидела нескольких гопников, которые с ухмылкой махали им, держа в руках их одежду.

– Плывем на другой берег! – заявил Валька, и Анжела, понимая, что это блестящая идея, стала рассекать водную гладь руками.

А с берега с гопниками доносилось:

– Да не полезу я за ними в воду! Я вообще плавать не умею!

Река была неширокая и на первый взгляд тихая, однако в действительности течение оказалось будь здоров. Валька уверенно плыл к берегу, чего нельзя было сказать об Анжеле: не так-то она часто и плавала, в отличие от своего…

Хахаля!

Ну да, разве что тогда, в особняке, где имелся собственный крытый бассейн. Тот самый, в котором плавал труп.

Ноги Анжелы что-то коснулось, она, завизжав, попыталась увернуться, вообразив себе, что это огромный сом, желающий утащить ее на самое дно, в свою илистую нору.

Ну, или в чем сомы там живут.

От крика сама наглоталась воды, в носу запершило, на мгновение голова даже ушла под воду.

Ну да, одно дело: сохранять холодную голову на суше, а другое – в воде. В реке это как-то не ра- ботало.

Оказавшись под водой, в искаженном изумрудном царстве, Анжела вдруг подумала: а что, если она уже никогда больше не выплывет обратно?

Как когда-то тот, кто мучил ее – ее саму и маму.

Главное – не паниковать!

И запаниковала от этого еще больше.

Внезапно кто-то вытащил ее из изумрудного царства обратно, в реальный мир. Не кто-то, а Валька. Он, услышав ее крики, подплыл к девушке, уже ушедшей под воду, и нырнул вслед за ней.

– Ну, все в порядке, не волнуйся. Это всего лишь небольшое бревно. Ты не ударилась? Ты только воду не глотай…

Судорожно дыша, Анжела постепенно приходила в себя. А на берегу гопники тем временем, разоблачившись, гуськом заходили в воду.

– Сможешь поплыть дальше? Если нет, то я тебя на себе потащу.

Только этого не хватало!

– Смогу! – уверенно ответила Анжела, но Валька ее не бросил, а, придерживая ее одной рукой, погреб другой к противоположному берегу.

Один из гопников, вообразив себя олимпийским чемпионом по плаванию, уже нырял и выныривал, пытаясь пересечь реку и нагнать беглецов.

Но, нырнув в очередной раз, он затем толком и не вынырнул, только замахал обеими руками. А затем скрылся под водой.

– Наверное, налетел головой на то бревно, которого ты испугалась. Ну, бывает, – заметил Валька.

Гопники бросились спасать своего незадачливого товарища, и когда они его вытащили на берег, то Анжела и Валька также расположились на берегу, только противоположном.

Наблюдая за суетой гопников, Анжела сказала:

– А если его не откачают?

Валька, пошарив рукой вокруг себя, произнес:

– Очков, конечно же, нет, так что ты будешь нашим поводырем. Нет, к ним я не поплыву, пусть сами разбираются. Думаю, им сегодня все же придется вызвать «Скорую».

Посидев на берегу и понаблюдав за происходящим (хотя наблюдала только одна девушка – Валька по причине отсутствия очков физически не мог) и удостоверившись, что нахлебавшийся, как и Анжела, воды гопник наконец-то оклемался, ребята решили двинуться в путь.

– А куда нам, собственно, идти?

Валька, осмотревшись, честно признался:

– Это мы где-то в районе Бабочек. Тут такое село имеется неподалеку, а когда детский лагерь основали, то ему такое же название и дали. Я тут ни разу не бывал. Я в классе четвертом или пятом должен был вообще-то туда за хорошую учебу поехать, но пионерский лагерь закрыли, потому что пионеры закончились. Ладно, давай прогуляемся! Только за маршрут придется отвечать тебе!

Оставив гопников скакать на другом берегу, Анжела и Валька двинулись по дорожке в глубь леска. Вскоре им попалась упавшая на бок полукруглая вывеска: «Бабочки».

Так и есть, бабочек было и тут предостаточно, но помимо этого еще мошкары и комаров. Отбиваясь от назойливых насекомых, они вышли к каким-то разноцветным развалинам.

– Так и есть, детский лагерь, который раньше назывался пионерским, – заявил Валька, толкая полуоткрытую ржавую калитку. – Что, проведем свой индивидуальный тур?

Лагерь стоял заброшенным всего несколько лет, однако, лишившись юных постояльцев, словно потерял источник энергии и стал разрушаться с огромной скоростью. Корпуса зданий смотрели черными оконными проемами, выбитыми дверьми, покосившимися, смешными советскими лозунгами.

Бабочки были не только в воздухе, но и на стенах зданий, выложенные мозаикой, на плацу, нарисованные уже отколупавшейся краской на растрескавшемся асфальте, во всю стену столовой, ну и, конечно, в различных вариациях то тут, то там на спортивных снарядах, скамейках и даже на фонарных столбах.

В заброшенном пионерском лагере было одновременно волнительно и страшно. Анжела не удивилась бы, если бы на построение на плацу, для поднятия флага, вдруг из заброшенных корпусов потянулись бы одетые в отутюженную школьную форму подростки.

С пустыми черными глазницами.

– Брр, прямо логово для вампиров! – произнес Валька, поддевая ногой ржавую консервную банку.

– Может, дальше пойдем? – произнесла Анжела, которой было не по себе. Словно они вторглись в чужой мир – чужой и чуждый.

Миновав посеревшую «ракушку» музыкальной эстрады (с обязательной гигантской бабочкой), они прошли мимо небольшого изрытого участка, утыканного некогда, быть может, и красивыми, а теперь страшноватыми разноцветными бабочками из стекла, нанизанными на металлические стержни.

– Сад мертвых бабочек? – спросила словно завороженная Анжела, но все объяснялось проще: некогда это был огород, на котором школьники выращивали полезные и полные витаминов овощи, а бабочки украшали металлические стержни с небольшими щитками, буквы на которых стали едва различимыми. Судя по этим указателям, когда-то тут росли «Кабачки», тут «Петрушка», а здесь «Морковь поздняя», тут «Морковь ранняя» и даже «Эстрагон».

– Ну да, был огород, а стал сад бабочек. Только почему мертвых? Их ведь здесь полно – живых!

И в самом деле, огород, заросший теперь сорняками и разнообразными дикорастущими травами и цветами, стал раем для бабочек, которые порхали во всех направлениях, садясь в том числе и на своих ржаво-стеклянных товарок.

– А где тут выход? – спросила Анжела, и в этот момент раздался громкий голос:

– Вот я вас и поймал!

К своему ужасу, Анжела заметила массивного мужчину, вернее, уже старика, с длинной белой бородой, в очках и в теплой тужурке, держащего в руках ружье.

Он грозно надвигался на них.

Присмотревшись, Валька побледнел.

– Это он.

– Кто он? – спросила упавшим голосом Анжела, а Валька пояснил:

– Ну, тот сумасшедший дед, о котором я тебе рассказывал. Который вроде всю свою семью перестрелял, за это срок огромный отмотал и живет бобылем в своей избе. Практически на курьих ножках!

Анжела припомнила что-то из местного фольклора, который поведал ей во время их прогулок Валька, но она думала, что все это выдумки.

Оказалось, что нет.

– Стоять! – заявил старик. – Ружье заряжено. Пусть и солью, но мало не покажется.

Приблизившись к ним, он с сомнением произ- нес:

– На бритоголовых вы не похожи!

– Непохожи, – согласился Валька. – А вы сторож?

Старик, повесив ружье на плечо, ответил:

– Можно и так сказать. А то повадились сюда всякое дурачье шастать, облюбовали подвалы, символы нацистские там малюют. Тьфу!

– Это не мы! – заявила честно Анжела, и старик, внимательно глядя на нее, ответил:

– Верю. Думаю, эти молодые идиоты, которые тут черт знает чем занимаются, тебя в свои ряды не приняли бы.

– Потому что кожа у меня не белая? – спросила с вызовом Анжела, а Валька миролюбиво заметил, косясь на ружье старика.

– А оно у вас точно солью заряжено? И вы тут сторожем работаете?

Старик усмехнулся в седую бороду.

– Какой ты любопытный. Нет тут сторожа – как Союз рухнул, все в одночасье и забросили. Я сам тут сторож и немного за порядком слежу, когда могу и если здоровье позволяет. А вы что без одежды шастаете?

– Убегали, – ответила Анжела, не понимая, чего это Валька так испугался старика, который вовсе и не сумасшедший.

– Да так быстро, что одежду растеряли? Бывает. Ладно, если погреться хотите, то идите за мной.

Впрочем, это было даже не предложение, а приказ.

Шествуя за стариком, Валька боязливо шепнул Анжеле.

– А вдруг он нас, как свою семью, перестреляет? Говорят, что с них кожу содрал!

До них донеслось:

– А слух у меня, несмотря на мои годки, хороший. Вот и пришли!

Вывернув из-за высоченных берез, они оказались перед двухэтажным деревенским домом своеобразной архитектуры.

– Он такой… необычный, – вырвалось у Анжелы, и старик довольно погладил бороду.

– Сам строил. Я ведь архитектор по профессии.

Около дома был небольшой огород (к счастью, без аляповатых указателей в виде стеклянных бабочек на железных прутах), там же стоял мотоцикл с коляской.

Встретил их безухий пес, впрочем, весьма дружелюбный – он сразу принялся лизать Анжеле руку.

– Должен посторонних отпугивать, а он к ним ластится. Но куда ж я его дену, такого непутевого…

А на крыльце примостились две кошки, рыжая и черно-белая. Из курятника доносилось кудахтанье.

Толкнув дверь, старик провел их в комнату, которая совсем не выглядела как обиталище отшельника, к тому же сумасшедшего, а больше походила на кабинет ученого: книги, несколько картин и даже большой старинный глобус.

Ставя ружье в угол, хозяин сказал:

– Сейчас на курей гляну, а потом к вам вернусь. И одежду вам принесу, у меня имеется!

И, взглянув на них, добавил:

– Кличут меня Демидычем. А как вас зовут, расскажете, когда вернусь. И кто за вами гнался, тоже.

Когда старик скрылся, Валька зашептал:

– Он свою семью убил и нас тоже убьет. Откуда у него может быть одежда для подростков, сама подумай? Только если он таких, как мы, к себе в дом заманивал и…

Анжела, подойдя к книжным полкам, ответила:

– Ерунда. Не верю я в это.

Но все равно осадок остался.

– Давай ноги отсюда унесем, пока не поздно. Уж лучше с гопниками встретиться, чем с этим стариком-убийцей!

Вспомнив гопников, Анжела ответила:

– Ну уж нет! Если что, то с одним стариком мы справимся. А вот с шестью гопниками – точно нет.

Присоединившись к ней, Валька стал рассматривать книги.

– Жюль Верн, Марк Твен, Вальтер Скотт! Вот это да! Да у него подборка лучше, чем в городской библиотеке. Ого, я этот роман Жюль Верна давно хотел прочитать и охочусь за ним, но у нас в городе его ни у кого нет.

– Как видишь, есть, – возразила Анжела, заинтересовавшись обложкой иностранного журнала, на котором была изображена антилопа, которую крокодил пытался уволочь в реку. Она взяла его и принялась листать.

Английский у нее в школе был, но она никогда не уделяла ему должного внимания. Но ее интересовали даже не текст, а фотографии: завораживающие, открывавшие новый ракурс на происходящее, позволявшие взглянуть на обыденное событие по-иному.

Анжела прочла название журнала: «Discovery».

Ни разу о таком не слышала, но оно и немудрено: издавался он в Лос-Анджелесе. Но перевести название, несмотря на свои скудные познания в английском, смогла: «Открытие».

– Ого, да тут Агата Кристи, да еще на английском, а не в переводах. Вот это да!

Расположившись на полу, Валька стал лихорадочно вытаскивать один том за другим.

– Вижу, моя небольшая книжная коллекция пришлась вам по вкусу, – раздался голос хозяина, и Анжела увидела его входящим в комнату.

В руках у него были джинсы и куртки – разных цветов и размеров.

Она осторожно положила журнал обратно на стопку.

Откуда у этого Демидыча подростковая одежда, к тому же в таком количестве?

Сердце учащенно забилось.

– Возьмите, вы же свою потеряли.

Захлопнув книгу, Валька произнес:

– А мы об этом вам не говорили.

Старик усмехнулся:

– Так я сам догадался! Поди на речке купались, на вас хулиганы напали, пришлось на другой берег переплыть, а одежда на том осталась.

– Вы за нами… наблюдали? – спросил осторожно Валька, и от Анжелы не ускользнуло, как он покосился в угол, где старик оставил ружье, заряженное якобы солью.

Хотя, может быть, совсем даже и не солью.

Ружья в углу не было.

Демидыч проследил его взгляд, и улыбка с его лица вдруг исчезла.

– А где… ружье? – спросил сиплым голосом Валька, и старик буркнул:

– От греха подальше в подвал унес! Ну, примерьте-то одежку! Она от моих внуков осталась, они вот через неделю на каникулы к деду приедут!

У Анжелы отлегло от сердца – ну да, у Демидыча были внуки, и это объясняло наличие подростковой одежды в его доме.

Раздался протяжный свист, и Валька вздрогнул.

– Чайник вскипел! Прошу к столу!

Попивая душистый чай с сушками, ребята отмалчивались, да и Демидыч был не большим говоруном. Наконец, поставив чашку на блюдце, он грозно произнес:

– Значит, в городе меня убийцей считают?

Валька, заикаясь, стал неумело врать:

– Да что вы, никто вас убийцей не считает…

Демидыч, взяв сушку и раскусив ее своими крепкими желтыми зубами, пожевал и подытожил:

– Точно считают. Думаю, этот слух те идиотики распустили, которых я из бывшего пионерлагеря шугаю. Ну, тех, которые повадились там в заброшенных зданиях то сатанистские, то фашистские знаки рисовать и сборища свои по ночам устраивать.

– У нас в городе есть сатанисты? – оживился Валька.

– Если бы только они, – вздохнул старик. – То, что теперь все повально эзотерикой увлечены, даже можно понять: столько лет запрещали. Хотя зачем ради этого кошек убивать и голубям головы отрубать для своих мерзких обрядов? Так нет, еще и бритоголовые тоже вдруг откуда-то взялись! Ваши ровесники или, может, чуть постарше. Свастики рисуют, портреты главных нацистов на стенах вешают. Одно слово, дурачье! И ради таких я на войне был?

Анжела посчитала – ну да, вполне могло статься, что Демидыч был на войне.

– Значит, и неонацисты тоже имеются? – оживился Валька еще больше. – Но в газетах ничего не пишут!

Старик прищурился.

– Ну да, а ты ждешь, что там с ними интервью появится? Ну, если дальше так и пойдет, то и появится, кто его знает. Кстати, это не они к вам приставали?

И он взглянул на Анжелу.

Ну да, конечно, если отец у нее африканец, то все городские хулиганы, в особенности придерживавшиеся расистских взглядов, должны были охотиться за ней.

Но примерно так ведь оно, в сущности, и было.

– Ну, что-то в этом роде, – ответила девушка.

– Ну так считают меня убийцей или нет? – прогромыхал старик. И так как Валька ответа дать не решился, старик принес фотоальбом и положил его перед ребятами.

– Вот моя любимая женушка, которая теперь в сырой земле лежит – от рака в одночасье сгорела. Вот моя дочка, которая под Москвой живет. Вот это мои внучата, которые сюда каждое лето приезжают…

Все это были фотографии счастливых и довольных людей, никаких не похожих на жертв местного угрюмого старика-убийцы.

Анжела закусила губу. Ну да, она сделала такой глупый вывод на основании злонамеренных слухов и несколько устрашающей внешности Демидыча.

Но ей ли делать выводы на основании чьей-то внешности?

– А это кто? – спросил Валька, перелистнувший альбом на несколько страниц назад.

Это было черно-белое изображение женщины с давно вышедшей из моды прической и маленького мальчика в бескозырке.

Демидыч, буквально вырвав у Вальки фотоальбом, захлопнул его.

– Жена моя, первая. Еще довоенная. Ну и сынок мой…

– Они во время войны погибли? – произнесла сочувственно Анжела, и Демидыч глухо ответил:

– Погибли-погибли… Ладно, поставлю еще чайник…

Выждав, пока старик не удалился, Валька зашептал:

– Вот их он и убил! Причем еще давно, до войны или во время или сразу после! А потом новую семью себе завел…

Анжела возразила:

– Что за чушь! Наслушался этих бредней и веришь им. Вроде бы такой умный, энциклопедию наизусть почти всю знаешь, а веришь таким страшилкам, которые кто-то с дурной целью запустил.

После чая Валька все же решился и попросил взять почитать роман Жюля Верна, за которым он давно охотился, и несколько книжек Агаты Кристи на английском.

– А тебя что занимает? Тоже романы? Библиотека в самом деле плохая, жена-покойница у меня подбирала, да и дочка, когда жила тут, читать обожала…

Анжела взяла в руки журнал «Дискавери».

– Ага, вот оно что! Неплохой выбор. Когда за границу ездил, покупал себе, потому что уж снимки невероятные. Мне такие точно никогда не сделать…

– За границу ездили? – оживился Валька. – А куда?

Дом Демидыча они покинули уже под вечер, нагруженные разнообразными дарами, в первую очередь книжно-журнальными.

– Тут автобус до города ходит, но вас на мотоцикле отвезу!

Водил Демидыч мотоцикл с люлькой, в которой устроилась Анжела, весьма лихо. Доставив их к дому Вальки, старик сказал:

– Сказал же, что на следующей неделе внуки мои приезжают, так что заходите, а то им компания нужна, с дедом им скучно…

Валька радостно закивал, явно желая перечитать со временем всю библиотеку Демидыча, а Анжела, прижимая к груди пачку журналов «Дискавери», отмолчалась.

Ну да, ведь на следующей неделе их здесь уже и не будет.

Потому что им снова придется бежать куда глаза глядят.

Ну, или куда доставит их очередной поезд дальнего следования.

Только вот почему они все время в бегах?

Все очень просто – потому что мама убила человека. И, надо отметить, очень хорошо сделала, что убила.

…А ведь начиналось все так многообещающе! Мама, окончив институт с дипломом библиотекаря, ни дня по специальности не работала. Ну, не вышло: сначала (от сына ближайшего соратника Фиделя Кастро – ну, или от кого-то иного) на свет появилась Анжела, а спустя восемь лет, от студента аспирантуры из Камеруна, который жениться на русской подруге явно не намеревался и быстро отбыл на родину (это, кажется, соответствовало действительности) – Никитка.

Жили они к тому времени в общежитии железнодорожников, к которым мама ни малейшего отношения не имела, но, будучи весьма общительной особой, сумела заполучить пусть и одну, но зато двадцатипятиметровую комнату!

Обитали они в одном крупном городе на Волге – мама, учившаяся в Москве, с большим удовольствием там и осталась бы. Анжела до трех лет жила с ней, но потом им в одночасье пришлось покинуть столицу.

По официальной версии, потому что мама нашла очень хорошую работу в регионе. А по правде – потому что она, работая барменшей в каком-то злачном заведении на Садовом кольце, то ли ввязалась в некую криминальную историю, то ли стала свидетельницей того, чего ей лучше было бы не видеть.

В общем, вернувшись ночью в общежитие (и в Москве это тоже было от железнодорожников – словно перст судьбы указывал им в сторону железнодорожных касс, посещать которые им предстояло в грядущие годы регулярно), мама заявила, что они переезжают.

Переехали они сначала в один город, потом во второй, оказались затем в том самом, крупном, на Волге. Обосновались, пустили корни, мама даже в самом деле работала в библиотеке – только не по своей специальности, а в ночном клубе, который расположился на одном из сдаваемых библиотекой под прочие нужды этажей.

Там она и познакомилась с отцом Никитки, который, учась в Москве, приехал в провинцию собирать материал для своей диссертации, так и не написанной.

Мама вскоре заявила подрастающей Анжеле, что у нее появится братик (даже до УЗИ она не сомневалась, что будет мальчик, и оказалась права). А, помимо этого, отчим, вернее, добрый хороший отец.

Патрик, с широкой белозубой улыбкой, почти без акцента говоривший по-русски, в самом деле был добрым и хорошим – и, кажется, отцом не только Никитки, а не самого маленького количества детей, как Анжела узнала из разговора на крайне повышенных тонах, которые вели мама и Патрик.

После этого Патрик исчез: как из города, так и из их жизни, мама долго горевала, все надеясь, что он вернется, потому что его она, кажется, искренне любила.

Но Патрик так и не вернулся, а мама ушла из ночного клуба и устроилась в самую лучшую гостиницу города администратором.

Впрочем, и там она продержалась только до декретного отпуска, а когда вернулась вместе с Никиткой из роддома, то заявила, что будет заниматься бизнесом.

Слово она свое сдержала, сетевой маркетинг на первых и даже вторых порах шел отлично, вероятно, даже слишком, потому что неплохие дивиденды мама вложила в выглядевшую крайне респектабельно компанию, обещавшую сумасшедшие годовые.

Кто-то их и получил, в первую очередь руководители сей незатейливой, но великолепно раскрученной (известными актерами по ТВ и говорливыми дикторами по радио) финансовой пирамиды, сбежавшие с миллиардами обманутых вкладчиков куда-то в теплые края.

И хотя из этих теплых мест им в итоге пришлось переместиться в места не столь отдаленные, миллиардов таки и не нашли, но неунывающая и фонтанирующая идеями мама завела к тому времени свое личное бюро знакомств для дам, желающих выйти замуж за иностранца.

В действительности (и подраставшая Анжела знала это точно) мама сама желала отыскать для себя богача, красавца и просто душку, желательно с замком и титулом, откуда-нибудь из Италии, Франции, быть может, Германии или Австрии или на худой конец Испании.

Даже на Грецию или Португалию согласилась бы.

К тому времени они из общежития переехали на съемную квартиру, пусть и не самую шикарную, зато в центре города. Мама всегда говорила, что пусть будет небольшая, но в центре: это производит впечатление.

На кого? На ее многочисленных поклонников или желавшими стать таковыми, которые время от времени наведывались к ним домой. В зависимости от поклонника, его статуса и намерений в отношении оного со стороны мамы требовалось исполнять роль то отличницы, то тихой девочки, то шебутной, то вообще пойти часика на два с братиком погулять.

Маме делали предложения руки и сердца, причем не раз, в том числе и иностранцы. Но все было что-то не то: то молодой и без денег, то старый – и тоже без денег. То вроде и нестарый, и с деньгами, но зато с пятью детьми от трех бывших, которым он платил алименты.

То есть в итоге, как ни крути, все же опять без денег.

Прижимая к себе дочку и сына, мама не скрывала от них своих меркантильных планов.

– По любви у меня появилась ты, а потом Никитка. Я совсем не против еще одной любови, большой и чистой, но предпочитаю солидный счет в иностранном банке. А лучше в двух или трех. Ну и недвижимость, само собой. И автомобиль, причем у меня будет свой.

И это при том, что водительских прав у мамы не было, однако водить она кое-как все же умела: научил один из поклонников, майор ГАИ.

Никитка-то был слишком юн, чтобы понимать разглагольствования мамы, а вот Анжела уже смирилась с тем, что рано или поздно они обзаведутся отчимом, возможно, даже иностранным.

И что мама родит еще малыша, не исключено, не одного – значит ли это, что она их с Никиткой будет любить меньше?

Мама заявляла, что что бы ни произошло, они будут у нее единственными на свете, но Анжела прекрасно знала, что у мамы все было единственным – и новая работа, и новая квартира, и новый город.

Ну и новый ухажер из тех, которых мама предпочитала звать хахалями.

Впрочем, в тот раз все было иначе. Заглянув с утра на кухню (мама вновь работала в гостинице, только уже не в лучшей в городе и не администратором, а всего лишь горничной), где Анжела сама жарила себе яичницу, собираясь в школу, родительница заявила:

– Я нашла своего суженого и вашего нового папу! Я его нашла! Не человек, а золото!

Анжела насторожилась, потому что обычно мама весьма скептически относилась к своим хахалям, начиная с их недостатков, которых обычно было намного больше, чем достоинств.

Но не придала этому особого значения, решив, что через недели три-четыре все, как водится, само собой рассосется.

Не рассосалось.

Мама представила им свою неземную любовь – и Анжела была вынуждена признать, что в этот раз она, кажется, не прогадала.

Хоть обычно (но далеко не всегда) мама специализировалась на выходцах из Африки или Южной Европы, ее избранником оказался среднего роста спортивный блондин с ярко-голубыми глазами.

– Артур, – представился он, подавая Анжеле руку.

Никто из маминых хахалей ей руку до этого не подавал: или трепали по голове, или по щечке, или даже по коленке.

Один, когда мама не видела, даже стал щупать ее грудь, за что был укушен в свои шаловливые пальчики и, протяжно подвывая, с позором бежал из их квартиры.

Хотя, кажется, тогда они жили в комнате в общежитии (и даже не железнодорожном, а от пищевого техникума).

На руке у Артура Анжела заметила солидный перстень-печатку с замысловатым вензелем.

– А вы, кажется, Анжела? – произнес он глубоким голосом, а Анжела поняла, что начала млеть.

Хотя бы потому, что он был первым, кто обратился к ней на «вы»!

Артур оказался крайне солидным бизнесменом, причем не просто состоятельным, а невероятно состоятельным.

Они посетили его загородный дом, который, впрочем, оказался настоящим дворцом. Располагался он даже не в тех элитных поселках, где проживали лучшие люди города, а на территории местного природоохранного объекта, в сосновом бору, с выходом с одной стороны к озеру, а с другой к реке.

В зоне видимости располагалась загородная частная резиденция местного губернатора, с которым Артур был на короткой ноге.

Где и как они познакомились с мамой, история умалчивала, во всяком случае, для Анжелы. Мама делала туманные намеки, однако каждый раз разные.

– У него не одна фирма и даже не две. И даже не пять. А двадцать девять! Ты только подумай, дочка, двадцать девять! У него собственный холдинг. И он не женат!

Артур, как узнала из газет и местного телевидения Анжела, был одним из ведущих бизнесменов региона и имел закадычных друзей среди руководителей города и области.

– Мы переезжаем к Артуру! – заявила мама через очень короткий срок после того, как представила своего ухажера (уже не хахаля) дочке и сыну.

– У каждого из вас будет своя комната! Отдельная! А если захотите, даже этаж! Артурчик вас любит как своих собственных!

Так оно и было: у Анжелы появилась своя комната, обитая розовыми обоями, обставленная розовой мебелью, с гигантскими мягкими игрушками во всех углах.

Тоже розовыми.

У нее от этой розовости несколько свело зубы, потому как комната Никитки ей понравилась гораздо больше: серые и синие тона, собственный гоночный автомобиль, на котором можно было гонять по коридорам дома-дворца или на газоне.

И никаких тебе мягких игрушек, которых Анжела терпеть не могла.

Но говорить этого Артуру она, естественно, не стала: она не хотела обидеть человека, которого так любила ее мама.

Первые дни в собственном дворце были похоже на сон. Последующие тоже, однако волшебная сказка превратилась в страшную, а в финале в кошмарную.

Началось все с того, что Артур настоял: работать маме не надо. Та не имела ничего против, тем более трудиться горничной в гостинице ей было уже не с руки, но Артур даже не позволил ей попрощаться с коллегами, хотя мама хотела – хотя бы, чтобы похвастаться перед ними своим счастьем.

– Нет, это лишнее.

– Но, милый, я уже пригласила их в ресторан, они все же мои коллеги, хотя и бывшие. Они неплохие, я только на часок…

– Нет!

Затем выяснилось, что покидать дворец маме можно только в сопровождении водителя или охранника Артура – но ни в коем случае не одной.

А когда мама захотела спонтанно отправиться в СПА-салон, она просто не смогла покинуть загородный дом.

Запрещено выходить наружу было не только маме, но и Анжеле, не говоря уже о Никитке. Впрочем, мальчик так был увлечен своим новым жилищем и личным детским автомобилем, что ничего не замечал.

А вот Анжела очень даже отметила, что мама выглядит не только напуганной, но и подавленной. Да и ей самой было не по себе: еще бы, в школу ей возвращаться запретили.

– Но, милый, ей же нужно учиться дальше, в конце концов, она обязана ходить в школу.

– Пойдет в лучшую частную гимназию. Пока утрясаются формальности, пусть сидит дома.

– Но, может быть…

– Нет!

А когда однажды утром, спустившись по лестнице в столовую, Анжела увидела маму, в розовом халате с меховой оторочкой, с новой, столь шедшей ей, прической – и с большим фингалом под глазом, она, обняв ее, спросила:

– Это ведь он?

Засуетившись, мама стала уверять, что нет, что это она ночью в душе поскользнулась…

– Это ведь он, – сделала вывод Анжела и подала маме трубку радиотелефона.

– Звони в милицию!

– Дочка, ты что, я делать это не буду! Артур хороший, просто… просто он не любит, когда ему перечат…

– Ночью в душе, мама?

Мама упорно не хотела ставить никого в известность, тогда Анжела решила, что сама позвонит в милицию.

Но гудков в трубке не было.

Когда Артур вернулся домой, мама встретила его в изящном вечернем платье, сверкая украшениями, которые он ей подарил.

Так он хотел.

И с фингалом во всю щеку.

Как ни в чем не бывало Артур поцеловал ее в щеку и заявил:

– Выглядишь потрясающе, дорогая.

Затем был ужин в столовой за огромным столом, и мама щебетала, делая вид, что ничего не произошло и ведя речь о сущих пустяках.

После ужина Артур удалился к себе в кабинет, чтобы продолжить работать, и Анжела, решившись (заходить в кабинет Артура было строго-настрого запрещено), постучала в дверь.

Ответа не последовало.

Она постучала еще раз.

Так как ответа снова не было, он зашла – и увидела, что в гигантском, обшитом дубовыми панелями кабинете с массивной аляповатой картиной какого-то сражения, кажется, Бородинского, никого нет.

Но куда же делся Артур?

Она вдруг заметила, что одна из книжных полок, в действительности являясь тайной дверью, стоит приоткрытая.

Анжела подошла к ней – и услышала сдавленные стоны и крики. Она похолодела, не зная, что и делать.

В этот момент из-за полки на нее шагнул Артур, на красивом лице которого застыла странная гримаса.

Его рубашка была расстегнута, грудь вздымалась.

– Извините… Я не хотела мешать… – пролепетала Анжела.

Прикрыв дверь-полку, Артур ответил:

– Не извиняю. Входить в мой кабинет, и это общеизвестно, никому нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Поэтому не извиняю.

И вдруг безо всякого предупреждения ударил Анжелу по лицу тяжелой узкой ладонью.

Девочка вскинулась, хватаясь за щеку и ощущая, как у нее в ушах зазвенело.

Артур же, переменившись, своим обычным любезным тоном заметил:

– Ты хотела со мной поговорить? Чем могу помочь?

Кажется, он на полном серьезе полагал, что она поведет с ним нормальную беседу после того, как он ударил ее по лицу.

Анжела выбежала прочь и бросилась к маме.

Она застала ее в будуаре, где доминировали перламутровые тона: так захотел Артур.

Сидя перед зеркалом в золоченой оправе, мама, все в том же нелепом вечернем платье и с бриллиантовым колье на шее, расчесывала длинные волосы и беззвучно плакала.

Ринувшись к ней, Анжела запричитала:

– Мамочка, нам надо отсюда уехать, как можно быстрее…

Ахнув, мама взяла ее за подбородок.

– Дочка, что случилось? У тебя на лице такой ужасный кровоподтек… Откуда?

Анжела сквозь слезы ответила:

– Ночью в душе поскользнулась, мама!

Дверь в будуар распахнулась, и это несмотря на то, что Анжела точно помнила: она закрыла дверь изнутри на ключ.

На пороге стоял Артур, как всегда безупречный и абсолютно невозмутимый.

Значит, у него были ключи от будуара мамы – вероятно даже, от всех комнат его волшебного особняка, вдруг превратившегося в замок злого колдуна.

– Ты ударил мою дочь? – произнесла мама дрожащим голосом. – Ты же обещал, что не тронешь ее…

Артур приблизился к ним.

– Она нарушила правила. Это заслуженное наказание. Я никогда не причиняю никому боль без причины.

Схватив расческу со столика, Анжела бросилась на Артура, но тот рукой легко перехватил ее запястье и сжал его стальной хваткой.

– Я могу его вывихнуть или даже сломать, но делать это не буду. Сейчас не буду. А в другой раз сделаю.

Анжела безоговорочно поверила его угрозе.

Отпустив ее, Артур любезно произнес:

– А теперь иди спать.

– Но я не хочу…

– Иди спать!

Мама быстро произнесла:

– Дочка, прошу тебя, иди спать!

Анжела вышла прочь, однако не отправилась к себе в спальню, а притаилась в коридоре. Через минуту-две из будуара вышла бледная, заплаканная мама, сопровождаемая Артуром.

Анжела проследила, что он отвел ее в кабинет. Выждав несколько минут, она подошла к двери, из-за которой не доносилось ни звука.

Приоткрыв ее немного, Анжела увидела часть стола. Она распахнула дверь шире.

В кабинете никого не было.

Она уже знала, куда делся Артур, на этот раз вместе с мамой. Полка-дверь в этот раз была закрыта, и Анжела попыталась сдвинуть ее, однако тщетно: какие бы книги она ни вытаскивала, какие бы завитушки на резьбе ни нажимала, полка с места не сдвигалась.

Мама была там, в этом подвале – вместе с Артуром.

От мысли об этом у нее пошли мурашки по телу.

Понимая, что в логово ее нового папочки она не проникнет, Анжела поднялась в комнату к братцу.

Никитка уже спал, мерно посапывая с улыбкой на личике.

Ну, по крайней мере, хоть кто-то счастлив в этом ужасном замке.

Анжела уже провалилась в сон, когда вдруг ощутила, что кто-то схватил ее за руку. Распахнув глаза, она увидела Артура, зависшего над ее кроватью.

– Я имею возможность отслеживать ваши передвижения по дому. Поэтому я увидел, что ты вошла без разрешения в мой кабинет в первый раз. Как, впрочем, и во второй. За первое непослушание ты была наказана. И я сообщил, какое наказание тебя ждет за второе. Я пришел привести его в исполнение.

И он с ужасным хрустом повернул ей запястье.

Приехавший по вызову самого же Артура врач, не сказав ни слова и не задав ни единого вопроса, сделал Анжеле, которая все еще была не в состоянии осмыслить произошедшее, укол обезболивающего, наложил гипс и отбыл.

Все это происходило в гостиной на первом этаже и казалось сюрреалистичным. Артур, сломавший ей запястье (врач, явно профессионал своего дела, моментально определил это), теперь, практически как родной отец, заботился о ней, даже лично приготовил чай (прислуга на ночь не оставалась) и положил ей руку на плечо, пока доктор колдовал над вспухшим запястьем.

Ужаснее всего была даже не боль, даже не обида, а именно эта пудовая рука, покоившаяся на ее плече и словно прожигавшая ее.

Мамы не было, и это заботило Анжелу больше всего. Что он с ней сделал?

Когда врач отбыл восвояси, Анжела спросила:

– Где мама?

Артур, усмехнувшись, ответил:

– Мама занята, но к утру освободится.

Анжела закричала:

– Где мама? Мы немедленно уезжаем отсюда…

Артур схватил ее второе, здоровое, запястье.

– Не надо мне перечить. Иначе придется понести наказание. Я могу сломать и это тоже. Или второй раз уже сломанное. В конце концов, подумай о своем милом братике…

Анжела в ужасе закрыла глаза.

В плену у кого они оказались?

Похоже, у крайне богатого, влиятельного и столь же сумасшедшего субъекта, который получал удовольствие от…

От боли других людей.

– Пожалуйста, не надо… – попросила Анжела, и Артур отпустил ее руку.

– Это зависит исключительно от тебя. Ты и твой братец мне без надобности. А вот твоя мама…

– Что с ней?

Артур ответил:

– Ты устала, тебе нужен целебный сон. Вот, прими.

Он подал ей таблетку.

Розовую.

И даже бокал воды, который самолично наполнил. Еще бы, у него ведь работали обе руки. Никто ему правое запястье не сломал.

А надо бы.

– Не буду!

– Пей! И помни о благе своей мамы.

Схватив таблетку, Анжела сунула ее в рот и запила водой.

– Молодец. Открой рот. Высуни язык. Я должен убедиться, что ты не прячешь ее за щекой. Отлично.

Чувствуя, что в голове у нее начинает гудеть, Анжела заплетающимся языком произнесла:

– Вы меня отравили?

Артур положил ей руку на плечо.

– Нет, это всего лишь сильное седативное. Тебе нужен целебный сон…

Сон… Сон… Сон…

В себя Анжела пришла от того, что кто-то ее теребил. С трудом открыв глаза, она увидела сидящего на ее постели Никитку.

Интересно, как она оказалась в своей комнате, если отключилась на первом этаже?

Артур отнес.

– Соня, вставай! Ты так долго спишь! А что у тебя с рукой?

За окнами было темно: вряд ли еще, вероятно, уже.

Она проспала сутки? Или даже двое?

– Так что у тебя с рукой, сестричка?

Посмотрев на братца, Анжела ответила:

– Ночью в душе поскользнулась.

Маму она увидела только следующим утром – та, ковыряясь в тарелке, сидела за огромным столом, завтракая вместе с одетым, как всегда, с иголочки Артуром.

– Доброе утро! – произнес он тихо и внимательно посмотрел на Анжелу. Та уже знала, что отвечать надо тотчас и с легкой улыбкой.

– Доброе утро!

Мама, мимолетно взглянув на нее, снова опустила голову к тарелке. А Анжела ужаснулась – столько в ее взгляде было безысходности и муки.

– Прими свои таблетки! – сказал Артур, и мама тихо ответила:

– Да, сделаю.

Ее тон явно не понравился их мучителю, который заявил:

– Сейчас же!

И протянул маме уже знакомую Анжеле розовую таблетку.

Не принимай, мама, не принимай!

Однако мама без возражений взяла ее и, положив в рот, запила водой.

– Отлично. Они тебе помогут. Ты не очень хорошо выглядишь, дорогая, – заявил Артур, обращаясь к маме. – Надо бы тебе съездить к косметичке! Вот поспишь и съездишь.

Та кивнула, и хозяин дворца поднялся из-за стола, что означало: завтрак закончен для всех.

– Увидимся вечером! – произнес он и удалился. Когда шофер увез его в город, в офис, Анжела вихрем поднялась по лестнице и подошла к будуару мамы.

Но если та приняла розовую таблетку, то наверняка уже, как и она сама, провалилась в многочасовой беспробудный сон.

Она постучала и толкнула дверь.

Так и есть, мама ничком лежала на огромной кровати под балдахином, явно погруженная в вызванное розовой таблеткой долгое оцепенение.

Опустившись около нее, Анжела вздохнула и положила здоровую – левую – руку на легкое одеяло, которым была укрыта мама.

И отметила, что вся спина мамы в каких-то странных багровых полосах. Как будто… Как будто ее кто-то бил или стегал.

Но кто и зачем?

Мама слабо вздрогнула и повернулась к ней.

– Ты не спишь, мамочка? – спросила удивленная Анжела, а мама, не открывая глаз, тихо произнесла:

– Садись по-другому, так, чтобы быть спиной к двери. Потому что вон там и вон там, над дверью, в углах, камеры.

Точно – и как Анжела их раньше не заметила? Наверняка подобные были и у нее с спальне – и вообще везде в этом ужасном особняке.

Не заметила, потому что они были неплохо замаскированы. Да и потому что предположить не могла, что подобное вообще возможно.

Оказалось, что вполне себе возможно.

Притворяясь, причем очень даже достоверно, спящей, мама с закрытыми глазами продолжила:

– За нами наблюдают его люди, но не думаю, что они непрерывно сидят у экрана и следят за всем. Только если мы попытаемся бежать или поведем себя как-то не так, они забьют тревогу. Впрочем, как он мне сам сказал и как я проверяла, нас не прослушивают, это слишком большая морока, ограничиваются картинкой. А так как я приняла таблетки и должна еще до второй половины дня дрыхнуть, то и я буду «дрыхнуть».

– Мамочка, но как же так… Они на тебя не подействовали?

Мама легонько усмехнулась.

– Не забывай, в каких местах я работала. Там люди всякое глотали, и хотя я сама к этому не прикасалась, но имею представление, что это делает с человеком. И кроме того, наслышалась о кое-каких трюках, например, как сделать вид, что ты принял таблетку, хотя на самом деле этого не сделал. Тем более он только первые несколько раз проверял, а потом перестал. Уж слишком он самоуверенный.

Плача, Анжела спросила:

– Мамочка, он сломал мне руку. И по лицу ударил!

– Знаю, родная, как и то, что я перед тобой и Никиткой очень виновата. Это все из-за меня. Хорошо, что твой братик еще ничего не понимает. Не думаю, что он в опасности. А вот до тебя эта сволочь, боюсь, скоро доберется…

– Но он уже добрался! – возразила Анжела. – Он грозил и вторую руку сломать. И сломанную еще раз! Он сумасшедший!

Мама вздохнула.

– Да еще какой! К тому же заправский садист, увы, с очень большим количеством денег и крайне влиятельный, по крайней мере, в этом городе и регионе. Понятно, что он искал себе жертв, вероятно, новых жертв. Потому что мы не первые и не последние, кого он в свой дворец заманивает. Понятное дело: молодой, красивый, богатый, свободный – кто ж на такого не польстится?

– Жертв? – переспросила с дрожью Анжела, и мама подтвердила:

– Ну да, жертв. И это, увы, только начало. Думаю, он завлекает одиноких, не очень умных, ну, в общем, как я, женщин, или одиноких, или с ребенком, вероятно, из числа приезжих, не обладающих родственниками и знакомыми в городе.

– Но почему, мамочка? – спросила в ужасе Анжела, и мама тихо ответила:

– Потому что, дочка, если они через какое-то время исчезнут, то никто этого не заметит и шума это не вызовет.

Глотая слезы, Анжела спросила:

– Мамочка, но почему мы должны исчезнуть? Что он сделает с нами?

Мама не отвечала, но это было самым красноречивым ответом.

– Мамочка, но ведь нам надо бежать, – сказала Анжела и осеклась.

Бежать – но только как? Тут из комнаты в комнату не пройдешь, чтобы это не зафиксировали камеры, не говоря о том, чтобы приблизиться к воротам.

Да и ворота поместья Артура массивные, забор высоченный, увенчанный колючей проволокой и, опять же, камерами.

Убежать из этого концлагеря было невозможно.

– Надо, дочка, надо. И я над этим уже думаю. Только вот он будет искать, в этом я не сомневаюсь. Он мне сам об этом сказал в подвале, когда…

– Мамочка, а что… Что он делает… с тобой?

Мама снова, как будто во сне, перевернулась на другой бок, спиной к Анжеле.

– Это не важно. Главное, что он может сделать с тобой. А он сделает. И если не он, так его друзья, которые у него имеются и занимаются примерно тем же, что и он. Или даже с Никиткой. Монстров в этом мире так много, дочка! Причем очень и очень страшных!

Во рту у Анжелы пересохло. Несмотря на свой возраст, наивной или непросвещенной она не была. Если ей Артур сломал руку и ударил по лицу, то маму в подвале этот изверг не только бил, но, вероятно, делал и то, что в СМИ именовалось «подвергать истязаниям и сексуальному насилию».

Что это в деталях значило, Анжела понимала не очень четко, потому что все ее представления об отношении полов ограничивались сопливыми сериалами, однако явно ничего хорошего.

– Он или его приятели Никитку тоже будут бить и руку ломать? Мамочка, но ведь это… кошмарно!

Мама долго молчала, а потом произнесла:

– Да, он знал, как завлечь в свои сети таких, как я. Но ничего, я уже работаю над планом того, как нам отсюда улепетнуть.

– Мамочка, но как? – спросила Анжела, и в этот момент в дверь постучали. Окаменев, Анжела дрожащими руками стала поправлять одеяло, которым была укрыта мама.

Вошел среднего возраста тип, облаченный в черную с красным униформу, который вообще-то был представлен им как садовник и следил за парком и газонами.

– Твоя мама спит, не надо ей мешать, – произнес он, подходя к Анжеле.

Та, вскочив на ноги, пробормотала:

– Я только хотела убедиться, что с ней все в порядке. И одеяло ей поправила, а то оно сползло. А почему она днем спит? Мама раньше никогда днем не спала!

Ну, предположим, очень даже спала, когда возвращалась под утро с работы в клубе или гостинице, но этому типу знать такие подробности необязательно.

И никакой он не садовник, а надзиратель в их тюрьме, впрочем, очень комфортабельной и дорогущей, но от этого еще более ужасной.

Хотя и садовник, вероятно, также в обязанности которого входило не спускать глаз с пленниц.

– Твоя мама устала и немного больна. Так что она приняла лекарство и сейчас спит. А теперь иди, поиграй с братом, а то ему одному скучно!

Вот уж кому не было ничуточки скучно и кто на полную катушку получал удовольствие от жизни в этой шикарной тюрьме! Никитка бегал, кричал, возился с дорогущими игрушками, катался всласть на своем личном автомобильчике, плескался под присмотром Анжелы в крытом бассейне, валялся в гамаке и бегал на личный пляж – впрочем, в поместье Артура их было два: один у озера, доступ к которому имели только обитатели этого местного замка Иф, второй на реке, по которой время от времени мчались моторные лодки, проходили пароходики и проплывали катамараны с отдыхающими.

Наблюдая за простой жизнью обыкновенных людей, которые наверняка с завистью рассматривали их величественную тюрьму, завидуя ее обитателям, Анжела размышляла о том, как им удрать.

Например, дать знак кому-то на моторке, чтобы причалили к берегу. Какой сигнал дать, чтобы поняли, что им нужна помощь, она толком не знала, но можно, если что, и костер разжечь.

Ну хорошо, даже если лодка пристанет к берегу и к тому времени на пляже не появятся люди Артура, которых днем, до возвращения хозяина из офиса, в поместье было не меньшее шести человек, и она сумеет как-то объяснить, что им нужна помощь и даже сама сядет в лодку и прихватит с собой Никитку (который наверняка раскапризничается, не желая оставлять свой личный игрушечный рай), и они отбудут прочь, то мама-то останется здесь.

Конечно, можно было подстроить так, чтобы на берегу оказались они втроем, хотя в таком случае, как подозревала Анжела, за ними будут следить гораздо более пристальнее, чем если бы на пляже резвились только она сама и ее братик.

Получится ли тогда привлечь к себе внимание кого-то на моторке? И если да, то будет ли у того шанс пристать к берегу и взять их на борт?

Можно, конечно, и кого-то на катамаране сюда завлечь, только скорость у того небольшая, а около личного пирса на волнах покачивались два крутых моторных катера: как управлять ими, Анжела, естественно, понятия не имела, да и наверняка требовались ключи зажигания или что-то в этом роде.

Тогда их, убегающих на катамаране, в два счета нагонят, и…

И плохо будет не только им самим, но и тем бедолагам, которые, сами того не подозревая, окажутся против своей воли вовлечены в эту жуткую историю.

А история, как уже понимала Анжела, была действительно жуткая.

Можно просто попытаться уплыть, посадив Никитку, который плавать не умел, на надувной матрас (такой имелся в крытом бассейне), но ведь и она сама плавает не ахти.

И тогда их нагонят еще быстрее, чем если они попытаются улепетнуть на катамаране.

Поэтому, наблюдая за отдыхающими, многие из которых выворачивали шеи, пытаясь рассмотреть хоромы на берегу, Анжела остро им завидовала.

Они были на свободе, а вот она с мамой и братиком – в плену.

– Как тут хорошо, сестричка! – заявил ей Никитка, которому по первому его желанию строгая особа в униформе подавала мороженое или пирожное – или и то, и другое вместе.

– Мы ведь навсегда тут останемся?

Обняв братика, Анжела его поцеловала, не зная, что ответить.

– Только почему ты такая грустная? И где мамочка, почему она все время спит?

Не говорить же Никитке, что Артур пичкает маму таблетками, которые та пусть и не принимает, но вынуждена делать вид, что принимает и поэтому часами лежит в постели.

– А тебе точно тут хорошо? – спросила Анжела, и Никитка наморщил лоб.

– Очень и очень! Только вот я боюсь, что все это закончится. Мы ведь в сказку попали, а в сказках всегда так: если слишком хорошо, то потом будет очень и очень плохо… Сестричка, отчего ты плачешь?

А Анжела все возвращалась к словам мамы о том, что плохо будет не только ей самой, но и Анжеле (что уже имело место), и даже Никитке.

Нет, допустить этого она никак не могла. Но только вот что делать?

В тот день мама, «проснувшись» около двух часов, спустилась вниз, и строгая дама в униформе объявила, что ее сейчас отвезут к косметичке.

– В лучший СПА-салон города! – заметила та не без гордости.

Мама, зевнув, заявила:

– Это в какой же, «Царица Савская», что ли? Уж да, нашли себе лучший! Там кулемы работают, которые ничего в косметологии не понимают!

– Но хозяин сказал, что вас надо отвезти туда…

Мама повысила голос:

– Вы хотите, чтобы у меня все лицо сыпью пошло или они мне волосы сожгли? Знаю я их, наслышана о том, как они там богатых клиенток уродуют. Одна вот даже парик теперь до конца жизни носить вынуждена. Думаете, это хозяину понравится?

Надзирательница была явно в замешательстве: с одной стороны, у нее были четкие инструкции, с другой – нарваться на неприятности она явно не желала.

– Звоните Артуру! – приказала мама, и в глазах надзирательницы мелькнул ужас.

– Хозяина днем, когда он в офисе, беспокоить нельзя.

– Мне плевать, что вам нельзя – звоните! Потому что к этим халтурщицам в «Царицу Савскую» я ни за что не поеду. У меня есть своя косметичка, к которой я уже годами хожу, у нее собственный кабинет, на Харьковской. Если и поеду, то только к ней! А если будете перечить, нажалуюсь Артуру, что вы ко мне плохо относились. Не думаю, что вам сладко придется!

Ну, заявление о том, что мама ходила к косметичке годами, было явным преувеличением: в этом городе они жили неполных десять месяцев.

Посовещавшись с надзирателем, надзирательница сказала:

– Да, конечно, мы отвезем вас туда, куда вы скажете.

Вероятно, угроза нажаловаться Артуру подействовала.

Мама отбыла в город, а Анжела с Никиткой остались в их шикарной тюрьме. Вернулась мама через несколько часов и действительно очень похорошевшая и явно в приподнятом расположении духа.

– Мамочка, ты выглядишь как настоящая принцесса! – закричал, бросаясь к ней со всего разбегу, Никитка.

Как будто он знал, как настоящие принцессы выглядят. Хотя, кто его знает, может, и знал.

От Анжелы не ускользнуло, как лицо мамы, обнявшей сына, исказилось от боли. Так что же Артур такое с ней делает, раз та даже с ребенком пообниматься не может?

Выждав, когда они окажутся одни, мама, стоя спиной к дочери, сказала:

– Все очень и очень хорошо. Нам помогут. Только придется подождать около недели.

Анжела ничего не понимала – как визит к косметичке им поможет? Однако воспряла духом, понимая, что мама не будет ей врать.

Последующие дни походили один на другой: завтрак с Артуром, мама, «спящая» в своем будуаре, игры до изнеможения с Никиткой, ужин с вернувшимся с работы Артуром, и ночи, полные страха и дурных снов.

Наконец настал момент нового визита к косметичке. Мама шепнула Анжеле:

– Вот увидишь, все будет хорошо!

Анжела выстроила грандиозные планы. Им помогут, их спасут, их заберут отсюда.

Приехала мама явно расстроенная. И, улучив момент, она сообщила дочери:

– На этой неделе не вышло, придется снова ждать… К тому же потребовали задаток.

– Задаток? – протянула Анжела, и мама заявила:

– Отдала им кольцо с рубином, которое Артур мне подарил. Надеюсь, не заметит.

Оказалось, что заметил.

Артур, бывший крайне педантичным субъектом, заметив, что кольцо с рубином больше не украшает палец мамы, потребовал надеть его.

Мама сказала, что не может его найти. Артур велел ей встать из-за стола, вернуться к себе в будуар, найти, надеть и прийти обратно.

Когда мама вернулась, то сообщила, что кольца нигде нет.

– Может, кто-то на него позарился? – И она уставилась на надзирательницу, которая подавала им ужин. – И решил сделать своим имуществом?

Последующие дни тема пропавшего кольца была основной, а на лице мамы появился новый синяк.

На этот раз Анжела уже не спрашивала, что с ней произошло, и так зная ответ – ночью в душе оступилась.

Поездка к косметичке отменилась, Анжела приуныла. Получается, что все надежды пошли прахом и им никто не поможет?

Как-то в воскресенье (Артур вернулся из офиса, куда ездил семь дней в неделю, пораньше) у нее состоялся странный разговор.

В комнате у Анжелы вдруг зазвонил телефон, который, как она много раз вообще-то убеждалась, был без зуммера, чем ужасно перепугал ее: никаких звонков раньше не было.

На проводе был Артур.

– Спустись ко мне в кабинет. Немедленно.

Боясь ослушаться (и кляня себя за это: выходило, что она уже добровольно превратилась в его жертву), Анжела спустилась в кабинет хозяина шикарной тюрьмы.

Артур сидел на кожаном диване и указал на место рядом с собой.

Анжела осторожно опустилась на краешек, чувствуя, что дрожит.

– Как запястье? – спросил он, впервые с того момента, как сломал ей его.

Врач, приезжавший два раза в неделю, за день до этого сказал, что процесс заживления протекает отлично.

Еще бы, молодые кости.

– Ну и хорошо, – заявил Артур. – Гипс снимут через неделю, самое позднее, через две.

То же сказал ей и доктор, который, конечно же, сообщал обо всем Артуру.

– Вот когда снимут, тогда я познакомлю тебя со своими друзьями. Они жаждут с тобой увидеться.

Анжеле сделалось очень и очень страшно.

– С вашими… друзьями? А зачем мне с ними знакомиться?

Пронзив ее взглядом, Артур отчеканил:

– Дело не в том, зачем тебе с ними знакомиться, а в том, что они хотят познакомиться с тобой. Ничего плохого они тебе не сделают. Тебе даже понравится.

Собрав остатки мужества, Анжела спросила:

– А если… если я не поеду к ним?

Артур с милой улыбкой ответил:

– Я сломаю тебе уже сломанное запястье и другое, здоровое, а затем тебя отвезут к ним.

Она поверила, что так оно и будет.

– А отчего ваши друзья хотят со мной познакомиться? Зачем я им нужна?

Артур улыбнулся чуть шире.

– Они любят девушек с темной кожей.

– Но мне… тринадцать.

– Я знаю или ты меня за дурака держишь?

Анжела попыталась успокоить явно входившего в раж Артура.

– Нет, что вы! Просто… Просто это же ужасно, что вы говорите! Это же преступление, причем уголовное и крайне тяжелое!

Артур усмехнулся:

– Это я тоже знаю. Но те люди, которые жаждут с тобой познакомиться, сами работают в правоохранительных структурах. Повторяю, тебе понравится. Никто обижать или бить тебя не будет, если, конечно, ты сама не дашь повода.

Ну да, запястья ломать не станут, только, цитируя СМИ, подвергнут «сексуальному насилию».

А то, что ее не в Барби играть приглашали, Анжела уже поняла.

– А это… необходимо? – произнесла она, смотря прямо в глаза Артуру. Тот, выдержав ее взгляд, ответил:

– Не строй из себя дурочку, этого я не люблю. За все в жизни надо платить, и раз вы с мамой и братиком живете как в раю, то не забывайте сказать «спасибо».

Вероятно, то, что Артур уже сейчас делал с мамой и что намеревались сотворить с Анжелой его друзья, было этим самым «спасибо».

Большим и человеческим.

– А мы живем в раю? – переспросила Анжела.

Скорее, в аду.

И главным в их личной преисподней был именно красавец Артур.

Поднявшись, Артур заявил:

– Ты узнала то, что тебе надо знать, а теперь можешь идти. И учти, если не поедешь ты, то придется поехать твоему братцу. Другие мои важные друзья также очень хотят с ним познакомиться. Очень.

Поднимаясь по бесконечной лестнице на второй этаж, Анжела лихорадочно думала.

Броситься, что ли, вниз? Тогда ее отвезут в больницу – и визита к друзьям Артура не будет.

Но, может, и не отвезут – а приедет доктор, который залечит ее до смерти прямо здесь, в этом, так сказать, раю.

То есть их личном аду.

И самое ужасное: если к одним друзьям не поедет она, то отправится Никитка – к другим.

А какие друзья могли быть у босса в их личном аду? Конечно, как и он сам – с рогами, копытами, красными глазами и острыми-преострыми зубами.

Впрочем, в этом-то заключался и ужас: это хоть были и монстры, но все еще люди.

Ну, во всяком случае, отчасти.

Анжела уселась на последнюю ступеньку лестницы, уставившись вниз, на роскошный интерьер особняка.

Ну да, всего один прыжок – и все проблемы решены. Но только ее мама и Никитка так и останутся в этом аду. Она умрет, а они останутся.

А вот если бы умер Артур?

– Мамочка, – произнесла скороговоркой Анжела, когда после завтрака они остались одни: Артур уже отправился в офис, Никитка унесся на своем автомобильчике, сопровождаемый одним из охранников, а надзирательница удалилась на кухню. – Он мне сказал, что… что хочет отвезти меня к своим друзьям.

– Не отвезет, – ответила тихо мама.

– И что… что другие друзья хотят… познакомиться с Никиткой.

Резко встав из-за стола, мама ответила:

– Не познакомятся. Завтра я еду к косметичке. А там посмотрим.

Особого результата от визита к косметичке Анжела на этот раз не ожидала. Она уже приняла решение: если настанет пора ехать к друзьям Артура, то сломает себе другое запястье.

Но поможет ли это?

Вернулась мама задумчивая и немного грустная, и сердце Анжелы ухнуло куда-то вглубь. Она понятия не имела, что именно сулил визит к косметичке, кроме маски и массажа, однако стало понятно: надежды мамы снова не оправдались.

Их личный ад продолжался, и не видно этому было ни конца, ни края.

– Не вышло? – спросила Анжела, улучив момент, и мама тихо ответила:

– Все получилось.

Девочка уставилась на маму. Она не ослышалась?

– Нас заберут? Это точно?

Мама качнула головой.

– Нет, забирать нас никто не будет, но я нашла способ нам отсюда убежать.

– Он нас найдет! Найдет и…

И покарает.

Мама усмехнулась:

– Не найдет. Просто иди к себе в комнату и будь готова к тому, что нам придется покинуть это место, причем очень быстро.

Ужин прошел, как уже проходил много раз, но Анжела чувствовала скрытое напряжение.

Артур, отбросив салфетку, взглянул на прислугу, что было сигналом: собрать посуду, быстро убрать на кухне и отправиться восвояси до следующего утра.

Поднимаясь, хозяин тюрьмы произнес:

– Дорогая, ты меня сопроводишь?

Мама, отодвигая стул, заметила:

– Да, всенепременно. Кстати, я нашла кольцо с рубином, оно завалилось за матрас.

И продемонстрировала ему руку, на которой сверкало то самое злосчастное кольцо.

Понимая, что мама его забрала у тех, кому отдала, Анжела подивилась ее хитрости.

Артур, взяв ее руку, поцеловал каждый палец.

– Ну вот видишь, ты умеешь быть послушной, если пожелаешь. Я очень рад. Сегодня я буду особенно ласков.

Мама улыбнулась:

– Дорогой, и я тоже!

Прислуга, выполнявшая функции надзирателей, давно удалилась, Никитка, намаявшись за весь день, мирно спал в своей кроватке, а Анжела, лежа в полной темноте, прислушивалась к звукам в ночном особняке.

Она ждала, что дверь откроется, появится мама и объявит, что им пора.

Только этот момент все не наступал.

Один час сменял другой, но ничего не происходило. Волнуясь, Анжела наконец решилась.

Днем за тем, что происходит в особняке, по камерам следили надзиратели. Ночью они этим не занимались, и за всем следил Артур: если не был занят делами или не спал.

В конце концов, даже хозяину их личного ада когда-то требовалось спать.

Да, риск имелся, причем немалый, если он увидит, что она снова нарушила запрет, сломает ей здоровое запястье или даже и заживающее также, но ждать было просто невыносимо.

Может, маме требовалась помощь?

Поэтому Анжела приняла решение покинуть свою комнату и спуститься вниз, к кабинету Артура.

Тот был, как водится, не заперт – и пуст. Анжела обратила внимание на картину, изображавшую Бородинское сражение, которая была сдвинута в сторону: за ней скрывался массивный сейф, причем приоткрытый.

Заглянув в него, Анжела заметила пачки долларов и сафьяновые мешочки, в которых наверняка хранились драгоценности. Ну да Артур явно не был бедняком.

Полка-дверь и на этот раз была также приоткрыта, и Анжела все ждала, что из-за нее появится Артур.

Он не появлялся.

Подойдя к полке-двери, Анжела отвела ее в сторону – надо же, какой она оказалась легкой, видимо, особая конструкция.

И заметила при этом, что дверь сделана из металла и сантиметров десять в толщину: если она будет в подвале вопить при закрытой двери, то никто и никогда не услышит.

Как и тогда, до нее доносились странные стоны и вопли, и Анжела босиком ступила на холодные бетонные ступени.

Те вели куда-то вниз, в подвал, под особняк.

Прямиком в центр их персонального ада.

Когда она достигла последней ступеньки, то поняла, что является источником стонов и воплей: это был огромный телевизионный экран, на котором происходило нечто такое невообразимое и мерзкое, что Анжела быстро отвела взгляд.

Неужели нормальные люди могут таким заниматься?

Но, во‑первых, кто сказал, что нормальные, а, во‑вторых, кто сказал, что люди.

Добро пожаловать в ад, девочка!

И хотя Анжела заметила пульт от телевизора, уменьшать кошмарный звук или вообще отключать его не стала: это могло бы привлечь внимание.

Внимание Артура, который, как и мама, был где-то неподалеку.

Анжела увидела несколько дверей. Она крайне осторожно заглянула в ту, которая была открыта настежь.

На стенах, по которым горели стилизованные под факелы светильники, были развешаны пыточные инструменты, какими их обычно изображали в исторических книгах: плети, маски с шипами, даже массивный топор.

И только прикоснувшись к топору, Анжела поняла: он ненастоящий, а сделанный из мягкого податливого материала.

Убить таким невозможно.

Оттуда, сквозь смежную дверь, она прошла во вторую комнату. Там ее взору вновь предстала коллекция пыточных инструментов, гораздо более разнообразных и зловещих.

Зачем ему столько бутафорской средневековой ерунды? И только прикоснувшись к некому подобию наручников с шипами, Анжела вдруг поняла, что это отнюдь не поролон.

А самый что ни на есть металл.

На некоторых из этих ужасных вещиц она заметила темные пятнышки.

Неужели кровь?

Но чья?

Анжела вспомнила следы на спине мамы.

Вероятно, это кровь мамы.

А также предыдущих жертв, о которых та вела речь.

Смежная дверь в третье помещение была закрыта. Анжела долго колебалась, пытаться ли ей открыть ее или нет.

Но раз уж оказалась тут, то ничего иного не оставалось.

Она толкнула ее и оказалась в своего рода медицинском кабинете. Имелось даже кресло, как у зубного, с различного рода странными, жутковатого вида приборчиками, которые были прикреплены на нескольких подвижных штангах. Только вот зачем все это Артуру?

Он что, стоматолог?

Нет, успешный, богатый, влиятельный бизнесмен, а по совместительству (или, если уж на то пошло, именно что в первую очередь, так как это и было его основной сутью) сумасшедший садист.

И тут до Анжелы дошло: никакой это не импровизированный кабинет стоматолога, а отлично оборудованный бункер садиста.

К тому же сумасшедшего.

И все то, что она тут обнаружила, предназначалось для одной цели: причинять людям страдания.

Например, ее маме.

Перед глазами у Анжелы все еще стояли кадры из ужасного фильма, который шел по телевизору около лестницы.

Там ведь тоже демонстрировали, как причинять беззащитной женщине страдания.

На вешалке, напротив кресла для пыток, Анжела заметила некогда белый, а теперь бурый от брызг крови халат.

А рядом, на гвоздике, мирно висело платье мамы, в котором она была за ужином, и там же – небольшая сумочка известного дизайнера, которая была при ней сегодня.

Так что же именно пришлось маме пережить в этом бункере?

Самое ужасное, что ни мамы, ни Артура тут не было. Куда они делись? Ведь, судя по всему, иных помещений в бункере ужаса не было.

Или были?

Анжела натолкнулась на прозрачную дверь, за которой обнаружился санузел, а также просторное душевое помещение.

Вода из душа с тихим шипением струилась на кафельный пол.

Она заметила еще одну приоткрытую дверь и, вздохнув, шагнула по направлению к ней.

Руки нащупали что-то длинное, металлическое, Анжела нажала на него – и вдруг шагнула оттуда в уже знакомое ей помещение.

Она оказалась в крытом бассейне, примыкавшем к дому.

Она понятия не имела, что оттуда имелся доступ в личный бункер садиста Артура, но, судя по всему, этот дворец таил немало сюрпризов.

Оглядевшись, Анжела поняла, что вышла в помещение, под стеклянным куполом которого располагался бассейн, из ниши, в которой находился изящный фонтанчик. И снаружи дверь была крайне искусно замаскирована под часть выложенной мозаикой стены.

До нее доносились голоса. Выйдя из ниши, Анжела увидела Артура, который находился в бассейне (он обожал плавать по ночам), а также маму, стоявшую около кромки.

Мама была в халате, который, однако, не скрывал кровоподтеков на ее теле. Анжеле стало ужасно жаль мамочку.

Ни мама, стоявшая к Анжеле вполоборота, ни Артур, застывший спиной к ней, ее не видели.

– Раздевайся и иди ко мне! – раздался приказ Артура. Его голос эхом разнесся под куполом бассейна.

– Я устала, у меня все болит. Ты издевался надо мной по полной, а теперь хочешь, чтобы я пошла плавать в бассейне? – ответила мама.

– Я был, как и обещал, нежен! Чем ты недовольна?

Мама, чьи руки прятались в карманах халата, заметила:

– Ты ведь специально сделал себе бассейн с соленой водой, не так ли? Чтобы жертвы, которых ты только что истязал и насиловал, со свежими ранами нырнули в воду и продолжали мучиться?

– Мне не нравится твой тон. Соленая вода отлично дезинфицирует.

– А также заставляет орать от боли! Тебя ведь это заводит?

Артур, шагая в воде, приблизился к металлической лестнице, которая вела в бассейн, и схватился за поручни своими мощными руками.

Одним рывком поднявшись из воды, он принялся карабкаться вверх. Взиравшая на него со спины Анжела отметила, что он сложен, как античная статуя, и абсолютно наг.

И очень давно и прочно психически болен.

– А ведь сегодня мне особенно понравилось, ты была такая… такая податливая. Потому что сама понимаешь, что я не делаю тебе ничего такого, чего бы ты сама не хотела.

Он полностью вышел из бассейна, с его идеального тела стекали потоки воды.

– Ты прекрасно знаешь, что я этого не хочу. И никогда не хотела. И уверена, что никто из твоих жертв не хотел. Но ты их заманивал к себе, селил в своей роскошной тюрьме, какое-то время, вероятно даже, весьма долгое, планомерно издевался над ними, насиловал, а потом… А потом… Ты ведь их в итоге убивал?

Артур убрал волосы со лба и сказал:

– Убивал лишь тех, кто не делал то, что я просил. А если будешь подчиняться мне, то все будет хорошо – и у твоей прелестной дочурки и смешного сынка…

– Ну да, понимаю, ты уже и на них глаз положил. Артур, ты чудовище, признай это!

Артур сделал к маме шаг.

– Мне нужна ты, а не твои дети. Я совершенно и абсолютно нормален и люблю взрослых женщин. Ими займутся другие. Твоя дочка скоро поедет к одним моим хорошим друзьям. Ну а твой сынок навестит других…

– Чудовище, да еще какое. Сам специализируешься по женщинам, а их детей отдаешь прочим монстрам?

– Всего лишь бизнес, и ничего лишнего. Ну надо же укреплять связи с сильными мира сего. А если мы знаем секреты друг друга, то это гарантирует вечную лояльность. Но что-то ты сегодня не в меру говорлива. Иди в бассейн! Я приказываю тебе.

Во время их разговора Анжела, сама того не замечая, вышла из ниши. Она была потрясена не столько тем, что видела, сколько тем, что услышала.

Артур и ему подобные, мама была права, самые настоящие чудовища. Только вот признавать это он явно не собирался и, что ужаснее всего, не только гордился этим, а считал это нормальным.

Совершенно нормальным.

– Нет. В бассейн отправишься ты один. Там тебе самое место, Артур.

Тот бросился к ней с явным намерением затащить в бассейн против ее воли, но мама вдруг вынула из кармана халата руку, в которой блеснул пистолет.

А затем три раза, с крошечными перерывами, выстрелила в надвигавшегося на нее голого Артура.

Звуки выстрелов разнеслись под куполом бассейна, от чего у Анжелы в ушах заложило.

Она на мгновение автоматически закрыла глаза, а когда их распахнула, то увидела, что Артур уже снова лежит в воде – на спине, раскинув руки, в становящейся алой воде бассейна.

От вытекавшей из ран в его груди крови.

Лежал и не шевелился, мерно покачиваясь на волнах, вызванных падением в воду его собственного идеального тела.

Теперь, безо всяких сомнений, абсолютно мертвого.

Тела крупного удачливого бизнесмена, друга сильных мира сего – и сумасшедшего садиста.

Мама же, в руках которой был зажат пистолет, смотрела прямо на Анжелу.

– Мамочка! – закричала Анжела и бросилась по кромке бассейна к ней.

Мама, подойдя к металлической лестнице, внимательно посмотрела на тело Артура и осторожно положила пистолет обратно в карман халата.

– Мамочка! – Анжела замерла в паре метров от мамы, и только тут до нее со всей отчетливостью дошло: мама только что убила человека, и она стала этому свидетельницей.

Человека – или монстра Артура, босса их личного ада?

Да, монстра Артура, босса их личного ада, который, как ни крути, при всем при том был пусть и чудовищем, но все же человеком.

Впрочем, теперь мертвым – застреленным мамой.

– Думаешь, он мертв? – спросила мама, всматриваясь в тело Артура, которое, казалось, покоилось на красном бархате.

Стараясь не смотреть Артуру в бритый пах, Анжела подтвердила:

– Ну да, мамочка, мертвее не бывает.

И в этот момент голова Артура начала уходить под воду.

Мама удовлетворительно заметила:

– Я тоже так, дочка, думаю. Я больше всего боялась не промахнуться, ведь стрелять я умею, а того, что ранения не будут смертельными. И придется его еще добивать.

И эти кошмарные вещи говорила ее мама!

– Ты умеешь стрелять, мамочка? – спросила Анжела. – Я и не знала…

Выходило, что о маме она многого не знала. Например, что та способна на убийство – причем не спонтанное, вызывное обстоятельствами непреодолимой силы, а на вполне себе хладнокровное и спланированное.

Впрочем, также вызванное обстоятельствами непреодолимой силы.

– Твой отец научил… Хотя вру, дочка, извини, не твой, а Никиткин.

Ну да, ведь докторант из Камеруна любил посещать тир, и мама его сопровождала.

– Говорил, что это может пригодиться ему в жизни. Если плохой белый человек решит напасть. Вот и пригодилось: мне. Потому что Артур был, без сомнения, белым и очень-очень-очень плохим. А в том, что человеком, у меня есть некоторые сомнения.

Ну да, боссом их персонального ада.

Анжела все таращилась на голого мертвого Артура. А что если тот, как в фильмах ужасов, вдруг распахнет глаза и направится к металлической лестнице, схватится за поручни своими крепкими руками, выкарабкается на кромку бассейна и, голый, с тремя пулевыми ранениями в груди, со стекающей с его идеального тела, перемешанной с кровью водой, направится к ним.

А глаза у него будут абсолютно черные и пустые.

Но такого, конечно же, не случилось: несмотря на секундные глупые страхи. Артур не поднялся, не восстал из мертвых (вернее, в его персональном случае: из мокрых), не направился к ним, дабы покарать их за свое убийство.

Да, он был мертв, и убила его мамочка.

За что Анжела стала с того момента любить ее еще сильнее.

Потому что знала: сделала она это не только для себя, но в первую очередь для них: для нее и Никитки.

– Нам вызвать милицию? – спросила Анжела, еще плохо понимая, как поступить.

Но тогда маму арестуют. Сколько дают за убийство, пусть и своего истязателя?

Может, суд присяжных, если она потребует задействовать его, маму оправдает?

– Ты еще скажи, «Скорую помощь»!

Мама, перестав смотреть на мертвого Артура, к которому полностью потеряла интерес, обратила все свое внимание на дочку.

– У него тут в городе везде друзья. И многие из них, что немаловажно, как он сам признался и намекал мне ранее, замазаны – как и он, занимаются всякими пакостями, причем я имею в виду отнюдь не воровство из бюджета, коррупционные схемы и криминальные семейные подряды. Их немалая часть занимается тем же, чем и Артур: мучает и насилует женщин, некоторые – мужчин. А кое-кто и детей… Ну и в ряде случаев убивают их. Это у них такое хобби.

Посмотрев на Анжелу, мама сказала:

– Извини еще раз, что я вас с Никиткой в это впутала. Я же и выпутаю. Но твое детство, дочка, прошло. Да, я убила человека, и да, это преступление, но идти на поклон к его же дружкам, которые наверняка отомстят мне за его гибель, я не стану. Тем более что в их интересах, чтобы не было никакого скандала с бизнесменом-садистом. Потому что если начнут копать, в особенности журналисты, то всплывут их собственные многочисленные смертные грехи. А этого никто не допустит.

И повторила:

– Извини, но твое детство сегодня закончилось.

Впрочем, мама была неправа: оно закончилось еще раньше, когда они оказались в особняке-тюрьме Артура.

– Но что нам делать? – лихорадочно спросила Анжела. – Надо его тело куда-то деть, ведь так? А как воду, которая теперь стала вся розовой от его крови, спустить? И от пистолета избавиться? Хотя это ведь наверняка его…

Запахивая халат, мама посмотрела на изящные часы на стене бассейна.

– Час двадцать шесть. Прислуга заявится к половине седьмого, так что у нас около пяти часов. Немного, но и немало. Нам нельзя терять время.

И, обняв Анжелу, поцеловала ее в лоб.

– Никитке ни о чем знать, конечно же, не надо. Да он и быстро забудет, он еще маленький. Но ты поклянись, что никогда никому не скажешь, что видела. Это ведь не в моих, а в твоих, дочка, интересах!

Понимая, что мама права, Анжела пообещала, что никогда никому ничего не расскажет.

– Пистолет не его, это мне косметичка добыла, точнее, ее сожитель, который имеет контакты с местным криминалом. Оставлять пистолет здесь нельзя, потому что через него могут выйти на того, кто мне его дал. От него мы избавимся позднее.

– От сожителя косметички? – ужаснулась Анжела, теперь понимая, почему мама не желала ехать в лучший салон города, а только к своей косметичке: потому что у той сожитель-уголовник.

Рассмеявшись, мама снова поцеловала ее.

– Ну нет, и она, и он люди, в сущности, неплохие. Он даже мне перстень с рубином вернул, чтобы Артур успокоился. Нам надо еще к ним заехать и заплатить за услугу. Он же нам и новые документы подготовит. А потом мы покинем город.

Анжела все поняла.

– Мы пустимся в бега? Но куда, мамочка?

Мама ответила:

– Я уже все продумала, благо что времени для этого, долгими часами притворяясь спящей после приема таблеток, имела предостаточно. Нам придется переезжать с места на место, по крайней мере, первые годы. Рано или поздно все успокоится, но до этого еще далеко. Ведь тут нас знают под нашими настоящими именами, да и женщина с двумя детьми, особенно такими, как вы, привлекает внимание.

Мама снова ее поцеловала, а Анжела ее прекрасно поняла: белая женщина с двумя белыми детьми внимания не привлекла бы, а вот белая женщина с двумя не совсем белыми?

– Но мы справимся. Страна у нас большая, новые документы тоже пока что имеются. Их придется скоро сменить, потому что береженого бог бережет. Но и это тоже не проблема.

Анжела заявила:

– Мамочка, вечные переезды, жизнь под чужим именем, регулярно новые документы – это ведь все ужасно дорого. У нас нет денег!

Мама кивнула в сторону бассейна:

– Зато у него есть, причем чертова уйма. В основном в недвижимости, акциях и на счетах, но кое-что и здесь, в особняке, наличностью, а также в украшениях. На них он не скупился, это правда. Знал же, что они снова вернутся к нему. Потом, когда я умру. То есть он меня убьет. Но умер сам.

Ну то есть мама сама его убила.

– Но мамочка, у него это в сейфе наверняка…

– Да, дочка, но я сумела сделать так, чтобы он мне сейф открыл. А потом мы отправились в пыточную, а оттуда в бассейн…

Так и есть, Анжела вспомнила приоткрытый сейф в кабинете Артура, забитый деньгами и ценностями.

Причем явно немалыми деньгами и немалыми ценностями.

В этом они убедились, когда вернулись через бункер ужаса в кабинет Артура, оставленного ими плавать в бассейне, заполненной розовой теперь водой.

Розовой.

Анжела вынимала пачки долларов одну за другой, а мама пересчитывала. Пачки состояли из стодолларовых купюр, и в каждой их было по сто.

И таких пачек было 72.

– Что же получается, – спросила Анжела с азартом, как будто они выиграли в лотерею, а не убили человека и потрошили содержание его сейфа.

Ну, пусть не совсем человека, а сумасшедшего садиста и босса их личного ада.

Но тем не менее.

– Что же получается, что у нас семьсот двадцать тысяч долларов, мамочка?

Мама, выложившая на гигантском рабочем столе Артура (за которым не суждено ему больше посиживать) из пачек небольшой замок, на это заметила:

– Ну да, мог и побольше хранить, ты права, дочка.

Анжела не могла сказать, шутила ли мама или говорила серьезно.

Но было еще девятнадцать пачек английских фунтов, по сто пятидесятифунтовых купюр в каждой.

То есть почти еще сто тысяч английских фунтов.

А помимо этого масса побрякушек в сафьяновых мешочках, а под ними плоская шкатулка с переливавшимся в искусственном освещении всеми цветами радуги колье из мелких бриллиантов в виде бабочки и с красным камнем в форме сердца посередине.

– Надеюсь, не стекляшки, а настоящие камни, – заметила мама и отчего-то попробовала один из камешков на зуб, как будто могла определить, подлинный это бриллиант или нет.

В одном из мешочков они нашли золотые монеты, опять же, с ликом английской королевы, правда, еще молодой, а в другом – также монеты, к тому же, судя по годам чеканки, девятнадцатого и восемнадцатого веков, причем разнообразной европейской чеканки.

– С этим добром валандаться – только рисковать. Понятия не имею, сколько все эти соверены, пиастры и талеры стоят, да и продавать их надо через специалистов, а там можно и на проблемы напороться.

– Не берем? – спросила Анжела, и мама заявила:

– Конечно же, берем!

На самом дне обнаружилась и коробка с пистолетом, и мама расхохоталась:

– Надо же, у него свое оружие имелось, я могла из него его и грохнуть, а не судорожно искать другое.

И только тут Анжела вспомнила: ну да, они были не в пещере Али-бабы или хранилище ценностей графа Монте-Кристо, а в рабочем кабинете убитого мамой Артура.

Оглядев все немалое содержимое сейфа, Анжела ощутила, что ее начинает бить дрожь.

А если их поймают? А может, лучше все же позвонить в милицию? А как долго им придется находиться в бегах?

Видимо, понимая ее настрой, мама прижала ее к себе и сказала:

– Если что-то и случится, то в тюрьму пойду я одна. Я его убила, дети ни при чем. Запомнила? Ты ничего не видела и мне не помогала! Я разбудила тебя и Никитку, велела собираться, и мы с вами уехали. О том, что произошло в особняке, я никогда с тобой не говорила. Поняла, дочка?

Анжела кивнула и, переведя взор на солидную гору сокровищ, сказала:

– И как мы все это потащим?

Пригодились спортивные сумки, которые нашлись в спальне и гардеробной Артура – тот ведь регулярно посещал спортзал, шлифуя свое идеальное тело.

То самое, которое с тремя дырками в туловище плавало сейчас в его собственном же бассейне.

Отвергнув яркие и чересчур привлекающие внимание известными логотипами, мама выбрала три сумки темных расцветок и велела:

– Дочка, укладывай нашу добычу, а я пойду собирать Никитку.

Спустившись в кабинет, Анжела принялась осторожно загружать в сумки содержимое сейфа, что с учетом ее загипсованного запястья было непросто и дело продвигалось медленно.

Трех сумок не хватило, пришлось взять еще небольшой чемоданчик на колесах, который также нашелся в гардеробной Артура.

Деньги, как выяснилось, были весьма тяжелым грузом: бумага все-таки. Анжела прикинула: тут одних купюр почти на миллион в свободно конвертируемой валюте.

Плюс драгоценности и золотые монеты.

Они же сказочно богаты – пусть и не как Эдмон Дантес, но почти.

Она вынесла сумки в холл. Часы показывали начало четвертого. Им стоило поторопиться. Сложно сказать, когда прислуга обнаружит в бассейне тело убитого хозяина, вряд ли прямо сразу же, но рано или поздно это произойдет.

Никитка, облаченный в курточку с капюшоном, зевая, раскапризничался.

– Никуда я не поеду! Мне и тут хорошо! Тут столько игрушек. И мой собственный автомобиль.

Ну да, и автомобиль!

Мама, наскоро собравшая еще два больших чемодана, также на колесиках, с одеждой, своей и детей, вдруг поняла, что она все еще в халате и бросилась наверх переодеваться.

Анжела, присев на колени перед братиком, поправила воротник его куртки.

– Точно с нами не поедешь? – спросила она Никитку, и мальчик заявил:

– Точно-точно!

Однако не забыл, распираемый любопытством, добавить:

– А вы куда?

Анжела притворно вздохнула:

– Ну, значит, нам придется тебя здесь оставить. Потому что мы сами поедем в крайне интересное место. Это начало невероятно интересного приключения! Как в «Винне-Пухе»!

Эту книжку, а также мультфильм Никитка любил больше всего.

– Я тоже хочу! – заявил мальчик, и Анжела вздохнула:

– Но ты же намереваешься остаться. Тут так много игрушек, которые, однако, тебе уже надоели. Ты мне сам говорил. Значит, у нас будут приключения, а у тебя надоевшие игрушки.

Никитка испуганно заявил:

– Я с вами хочу! А куда мы едем?

Анжела и сама, собственно, этого не знала.

Вернулась мама, которая переоделась и даже нахлобучила платиновый парик и столь странные ночью солнцезащитные очки.

– Мамочка, а я тебя все равно узнал! – заявил Никитка, и мама, стягивая парик, сказала:

– Ладно, может, пригодиться. А теперь нам пора!

Они подошли к дверям особняка, а Никитка вдруг огорошил их вопросом:

– А как же дядя Артур? Он с нами не поедет?

Мама растерялась, а Анжела пояснила:

– Нет, не поедет. Он… занят.

– А чем? – пожелал непременно знать братец, и Анжела просветила его:

– В бассейне плавает…

Что было сущей правдой – она только забыла сообщить мальчику, что плавает он там в мертвом виде.

– Так если мы уезжаем, нам надо с ним попрощаться. Иначе выходит неправильно! Если уезжаешь, всегда надо прощаться!

Никитка умел был крайне настырным.

– Мы уже попрощались, и за тебя тоже, – сообщила мама, пытаясь водрузить на плечо одну из сумок.

– Но я же не попрощался! Дядя Артур добрый, он мне столько игрушек просто так подарил!

Ну да, и автомобиль.

А в самом скором будущем сам намеревался подарить Никитку – своим хорошим приятелям.

Пусть дядя Артур горит в аду – своем личном!

– Дядя Артур сейчас занят. Ты же знаешь, он много работает, сынок…

– Так Анжела сказала, что он в бассейне плавает.

Ну да, мертвый и с тремя дырками в груди.

– Уйдем по-английски, не прощаясь. Нам пора! – Мама рванула Никитку за руку, при этом сумка, находившаяся у нее на другом плече, съехала, упала на мраморный пол и, вероятно, будучи не до конца застегнутой, выплюнула насколько денежных пачек.

С азартом схватив их, Никитка закричал:

– Ой, у нас так много денег! Я такие по телевизору видел!

Знал бы он, что у них не эти жалкие три или четыре пачки, а почти миллион: и это только наличностью.

– Это нам дядя Артур дал?

Ну, можно было сказать и так – дал, только против своей воли.

– Мы в лотерею выиграли, – заявила мама, но так просто Никитку провести было нельзя.

– Мамочка, но тогда бы мы выиграли в рублях, а это не наши деньги. А, понимаю, мы дядю Артура ограбили и теперь бежим?

Ручка чемодана на колесиках, который волокла за собой мама, выскочила у нее из-под пальцев и чемодан грохнулся о пол.

Причем с таким невероятным грохотом, который мог бы и мертвого разбудить: однако в случае с плававшим с тремя дырками в груди Артуром в бассейне этот трюк эффекта, вероятно, не оказывал.

Мама, кусая губы, собиралась, мыслями, а Анжела, снова присев на колени перед братцем, сказала:

– Да, ограбили. Он бил маму. И меня. Фингал он мне поставил. И запястье он сломал. Он плохой. И тебя хотел отдать злым дядям!

Как ни странно, но правда, пусть и в такой детской форме, утихомирила Никитку, который тотчас стал как шелковый.

– Я не хочу к злым дядям, я хочу с вами! И игрушки его мне надоели, и автомобиль вечно буксует!

Он сам вложил свою маленькую пятерню в ладонь Анжелы.

– Только понимаешь, нам надо молчать. Иначе будет плохо.

Никитка с обидой произнес:

– Я не маленький! Я буду молчать, а ты?

Поцеловав его, Анжела заверила, что будет и она.

Они подошли к входной двери – и мама безрезультатно дергала ручку: дверь была заперта.

– Тут сигнализация, – заявила она в ужасе. – И чтобы выйти, надо ввести код!

Код, который был известен или прислуге, которая должна была скоро пожаловать, или Артуру.

Тому самому, который плавал с тремя дырками в груди в бассейне.

И что же делать – в окно лезть? Стекло разбивать? А ведь впереди еще ворота, которые тоже на запоре и для которых также требуется код.

Запаниковав, мама стала всхлипывать, а Анжела, предельно собравшись, сказала:

– Гараж.

– Что? – Глаза у мамы округлились.

А Анжела пояснила:

– Подземный гараж. Попасть туда можно и из холла, и с кухни. Там ведь все его «Мерседесы», «БМВ» и «Мазератти». Дверь гаража, если выезжаешь, открывается автоматически, при помощи пульта дистанционного управления, который имеется в каждом автомобиле. И при помощи него же открываются и ворота.

Ведь именно так поступил Артур, когда привозил их в свой замок ужаса.

Просияв, мама сказала:

– И в кого ты у меня такая умная, дочка? Явно не в меня. В отца своего, наверное. И добавила: – Так на какой крутой «тачке» мы отсюда смотаемся?

Хоть Никитка и желал поехать на красном «Порше»-кабриолете, его убедили, что лучше взять менее приметный черный «БМВ».

Во всех автомобилях – они это проверили – ключи торчали в замке зажигания, что было весьма практично. Конечно, Артур и не предполагал, что кто-то сможет угнать его дорогие игрушки прямо из замка ужаса.

Как не предполагал и того, что будет плавать с тремя дырками в груди в собственном бассейне.

Когда они загрузили все сумки, мама уселась за руль и перекрестилась, чего никогда раньше не делала.

Даже после убийства Артура.

– Ну, с Богом! Надо было мне больше майора слушать, царство ему небесное…

Что случилось с майором ГАИ, неплохим дядькой, который вечно приносил им с Никиткой липкие, ужасно сладкие леденцы, Анжела не знала, но, вероятно, что-то не совсем хорошее, раз он уже был не жилец.

Как-то не везет маминым хахалям.

Автомобиль, взвизгнув тормозами, взял с места, да так резко, что расположившихся на заднем сиденье детей знатно тряхануло.

– Мамочка, ты все верно делаешь? – спросила обеспокоенно Анжела, и мама заявила:

– Ну, передачу не ту включила, с кем не бывает.

Сделав два «круга почета» в подземном гараже и при этом едва не задев тот самый красный «Порше», мама подрулила наконец к двери.

– Где эта хрень, которой другую хрень открывают! – крикнула она, а Анжела спокойно ответила:

– В «Мерседесе» она была в бардачке.

Оказалось, что и в «БМВ» тоже.

Дверь медленно поехала вверх, и их автомобиль выкатился наконец наружу. Стоял май: уже медленно, но верно занимался рассвет. Не газуя, мамочка аккуратно покатила от замка ужаса вдоль темных деревьев парка к воротам.

– Почему не открывается? Что за ерунда! – кипятилась она: высоченные витые ворота не желали открываться.

– Может, кнопка другая, мамочка? – спросила Анжела.

Так оно и оказалось: кнопок на пульте дистанционного управления было две, одна для ворот поместья, другая для гаража.

Наконец они покинули это ужасное место, хозяин которого плавал с тремя дырками в груди в бас- сейне.

Их путь лежал к косметичке, которая жила в дальнем районе города. Мама два раза проехала на красный свет, и Анжела с заднего сиденья велела ей быть внимательнее: не хватало еще попасть в ДТП или привлечь внимание ГАИ.

Несколько раз мама свернула не туда, и Анжеле, неплохо уже ориентировавшейся в городе, пришлось давать указания, как и куда ехать.

Прибыв на место, мама припарковалась (без малейших проблем!) и, заглушив мотор, заявила:

– Я быстро! Никуда ни шагу!

Ну да, как будто они желали отлучиться.

Быстро не получилось, время тянулось, как резиновое, и Анжела все кляла себя за то, что не спросила у мамы, в какой квартире живет косметичка.

Звали ту, кажется, Милой.

Не ходить же рано утром, трезвоня во все квартиры, разыскивая Милу, чьей фамилии она, естественно, также не знала?

Хотя если мама не появится, придется.

Но мама появилась: с папкой в руках и улыбкой на лице.

– Ну что, семейство Ивановых, вперед и с песней! – заявила она, демонстрируя детям свой новый паспорт (хотя выглядел он как старый), с маминой фотографией (ее сделали во время визита к косметичке – даже фингал полностью заретушировали), на имя Елены Александровны Ивановой.

– Думаете, сколько таковых на просторах нашей необъятной родины? – спросила победоносно мама. – Имя оставили, а вот фамилию и даже отчество изменили. И дату рождения тоже сдвинули. Отлично, на два года меня моложе сделали: могли бы и на все четыре!

Имелись и два свидетельства о рождении на Анжелу Иванову и Никиту Иванова: им даты рождения оставили настоящие.

Только с отцами дали маху: мало того что из двух сделали одного, это еще можно было бы пережить, но указали, что их общего родителя звали Виктором Олеговичем Ивановым.

– Да, вот именно так – Виктор Олегович Иванов! С предками в Африке, как же еще. Как у Пушкина. Или они что, из меня делают особу легкого поведения, которая своему законному мужу изменяет и детей на стороне нагуляла, а он их рыцарски на свое имя записал?

Но делать было нечего: Виктор Олегович Иванов – значит, Виктор Олегович Иванов.

Повернувшись к дочери и сыну, мама сказала:

– Запомните, ваш папа был майор ГАИ и доблестно погиб при исполнении обязанностей. Бандиты застрелили.

Анжела добавила:

– Тремя пулями в грудную клетку…

Мама продолжила:

– Будут лезть с вопросом, почему вы «черные». Вы никому это комментировать не обязаны. Если у кого есть вопросы к моей сексуальной жизни, пусть обращаются ко мне.

– Мамочка, а что такое текстуальная жизнь? – подал голос Никитка.

Город они покинули на «БМВ» Артура, причем страшнее всего было проезжать мимо стационарного поста «гаишников» на выезде на федеральную трассу.

Однако никто и не думал приказывать им остановиться, выходить из салона с поднятыми руками и вверять себя заботам людей в форме, с масками на лицах и автоматами наперевес.

Движение в тот ранний час было на удивление плотное, перед ними, по воле судьбы, шла абсолютно идентичная «БМВ», и по модели, и по цвету.

И на ту машину, которая катила впереди них, и на ту, в которой ехали они сами, никто из зевавших гаишников не обратил ни малейшего внимания.

Ну да, потому что тело Артура еще не обнаружили.

Однако они не могли исходить из того, что так будет вечно. В конце концов, когда поймут, что из сейфа в доме исчезли все ценности, а также пропал автомобиль из подземного гаража, номер «БМВ» будет объявлен в розыск.

Поэтому с таким крутым и удобным средством передвижения пришлось расстаться. Они бросили его недалеко от вокзала города-спутника, куда прибыли тем утром. До этого они тормозили всего один раз: чтобы Никитка смог пописать.

И, пользуясь представившейся возможностью, мама выудила из кармана легкого пальто, которое было на ней, пистолет.

Тот самый, из которого она застрелила Артура.

Анжела уже знала: из города-спутника они на поезде переедут в райцентр соседней области, а оттуда с автобусного вокзала отправятся на другой конец страны.

Оказывается, мама уже разработала маршрут их путешествия.

Вернее, бегства.

– Ну, спасибо тебе. И прощай!

Мама швырнула пистолет в болото, спугнув пару цапель. Пистолет, описав кривую дугу, с чавканьем погрузился в зеленоватую жижу и навсегда ушел на дно.

– Ну что, готовы? Наше путешествие начинается, семейство Ивановых!

Так в самом деле и началось их путешествие, которое, вихляя то туда, то сюда по географической карте, привело их в итоге в тот ленивый провинциальный город у реки.

– Спасибо вам, Демидыч! – произнес Валька, а старик, который привез их к дому подростка, ответил:

– Вы теперь знаете, где я живу, так что заходите в гости. И, как я уже говорил, на следующей неделе внуки приезжают.

Анжела вздохнула.

На следующей неделе их тут не будет.

Валька об этом и не подозревал, но придется ему еще сказать. Или, быть может, просто исчезнуть из его жизни раз и навсегда.

Уйти по-английски?

Как они тогда ушли от Артура.

За эти полтора года они много где побывали, много чего пережили – но все обошлось. Денежные запасы несколько подтаяли, однако их еще вполне хватало, чтобы вести неплохую жизнь и мало в чем себе отказывать.

Мама заявила, что с такими деньгами им надо податься за границу, причем не в Беларусь или Украину, а подальше, чтобы там осесть и вести степенную жизнь богатых русских, но это не так просто, потому что одно дело – добыть «левые» загранпаспорта, а совсем другое – получить нужные визы.

Она обмозговывала один вариант за другим, но пока не нашла решения.

Впрочем, Анжела уже свыклась с их кочевой жизнью: это в самом деле было большое, незавершающееся приключение.

Они не шиковали, чтобы не привлекать к себе внимания, мама даже для отвода глаз работала, хотя стоило сходить в обменник, продать там очередную порцию валюты – и у них вновь появлялись средства на жизнь.

После очень больших проблем с реализацией золотых монет в Питере, куда они подались в конце первого года, мама решила пока что жить на валюту, оставив драгоценности и монеты «на потом».

Это «потом» было, впрочем, еще очень и очень далеко.

Об убийстве бизнесмена Артура К. сообщали, но на областном уровне, мама это проверяла. Объявляли ли ее в розыск, она не знала, но даже если и да, то паспорт на новое имя помогал ей избежать неприятностей.

Да и сказочка с отцом-майором ГАИ функционировала безотказно – в нее верили. Конечно, вопросы вызывал тот факт, что отцом Анжелы и Никитки было явно лицо «африканкой национальности», но мама элегантно обходила этот вопрос, сообщая, что детей они с мужем взяли из детдома, где их оставила бессердечная мамаша, явно крутившая романы с иностранными студентами.

То, что романы с иностранными студентами крутила сама мама, добавлять было вовсе не обязательно. А в историю о погибшем при исполнении доблестном папаше, майоре ГАИ, верили все безоговорочно.

Как оказывается, легко всех обмануть и заставить поверить в ложь!

Анжела всегда добавляла, что папа-майор погиб от трех злодейских пуль в грудь, а потом ей это надоело, и она вернулась к версии мамы о том, что ее отец – сын ближайшего сподвижника Фиделя Кастро.

Хотя и это было наверняка из того же разряда, что и папаша-майор ГАИ, павший смертью храбрых.

И, что самое удивительное, их крошечная семья, объединенная общей тайной, все еще рассматривала все как большое приключение.

И теперь этому приключению предстояло перейти в новую стадию.

Да, быть может, лучше всего: просто уехать, ничего Вальке не говоря.

Ведь за эти скоро как два года он был первым, кому она намеревалась поведать, пусть и без лишних и опасных подробностей, историю своей семьи.

Подлинную, а не выдуманную.

Потому что если кто и знал, как им, к примеру, попасть за рубеж без заграничных паспортов и виз, то это всезнайка Валька.

– Зайдем, непременно зайдем! И спасибо за Жюля Верна! – поблагодарил Валька.

Демидыч на своем мотоцикле затарахтел обратно, а Валька произнес:

– Может, чаю зайдешь выпить? Я заодно Жюля Верна оставлю и тебя провожу…

– Не надо, Валя, – ответила Анжела, вдруг понимая, что не хочет уезжать из города.

И главное, не хочет расставаться с Валькой.

Она что, влюбилась в него?

– Нет, надо! – заявил он. – Ну ладно, не хочешь заходить, я только книжку брошу, не хочу ее с собой таскать, вдруг запачкается, экземпляр раритетный, и вернусь! Я мигом!

Он побежал в свой подъезд, а Анжела смотрела ему вслед.

Сказать или не сказать?

Да, в самом деле: вот в чем вопрос!

Она поклялась маме, что не сделает этого. Ну хорошо, клятву она нарушать не будет. Но ведь она не клялась, скажем, не писать.

Не говорить – это да, а вот не писать – нет.

Значит, и клятву не нарушит.

И, если что, в прощальном письме Вальке изложит причины, которые заставляют их покидать город.

Или не в прощальном письме, а еще до отъезда, с просьбой, чтобы он прочитал и дал ей совет?

От этой мысли у нее на сердце полегчало, и Анжела поняла: так и сделает.

Вообще-то так хотелось прямо сейчас сесть и накатать это послание.

Интересно, о трех дырках в груди Артура тоже стоит упомянуть или лучше обойти этот факт молчанием?

Бросив взгляд на Валькин подъезд, Анжела решила не ждать его. Лучше уйти так, по-английски.

Но уйти, чтобы завтра вернуться!

Только уже с письмом в качестве извинения.

Валька умный и необидчивый, он поймет.

И, приняв решение, Анжела зашагала как можно быстрее от своего дома к остановке, чтобы на трамвае отправиться на съемную квартиру.

И вспомнила, что денег-то у нее нет: кошелек остался там, в сарафане, на берегу реки, сделавшись трофеем гопников.

Так как в каждом трамвае теперь имелся кондуктор, он же продавец билетов, то проехать «зайцем» не вышло бы, и Анжела отправилась домой пешком.

По пути она даже обдумала целые абзацы послания Вальке. Как вот только начать? «Дорогой Валя»? Или «Привет, Валька»?

Или даже «Любимый Валечка»?

И вообще, почему им надо уезжать?

Ну да, из-за Зойки, ее папаши и гопников, которых те на нее натравили. И все из-за чего?

Из-за того, что юные хулиганы, науськанные местной королевишной Зойкой и бездельником Кириллом, захотели, чтобы она устроила им «черный стриптиз».

Вот из таких потом и вырастают со временем артуры. Не из всех, конечно, но из Кирюши получится знатный местный образчик того, кто заработал три пули в грудь.

Ну да, гопники! Они ведь знали, где они живут, и даже уже ошивались там.

А что, если они снова заявились к ней домой?

Сердце у Анжелы екнуло, когда она во дворе пятиэтажного дома, где мама снимала квартиру, заметила милицейский «уазик».

Неужели… Неужели к ним пожаловали?

Боязливо подойдя ближе, Анжела услышала причитания соседки по подъезду.

– И на внучку мою этот изверг напал, в кусты потащил! Найдите, найдите этого гада! Что ж такое творится, кровиночку свою выпустить на улицу поиграть нельзя?

Пожилой толстый милиционер, сдвинув фуражку на лысый затылок, что-то быстро записывал.

От сердца отлегло, и Анжела, заметив зареванную внучку соседки, весьма противную и, по информации от ее же бабки, нерадивую второклассницу, которая показывала ей язык и как-то назвала, когда они столкнулись в подъезде, «черной обезьяной» (за что Анжела, которая в таких случаях в карман за словом не лезла, обозвала ее «белой обезьяной, к тому же с лишаистой головой» – у внучки лицо в нескольких местах тогда было смазано зеленкой, после чего безобразница начала с ней крайне вежливо и почтительно здороваться), спросила у другой соседки, которая с сочувственным, но крайне заинтересованным видом наблюдала за всем происходящим:

– А что, собственно, происходит?

Та немедленно вывалила на нее ворох инфор- мации:

– Да на внучку Федоровны напали! Какой-то мужик вон там, в парке, за руку схватил и в кусты потащил. Мол, я тебе сейчас котят покажу. Хорошо, что это другие люди видели и его спугнули!

Анжела поджала плечами – конечно, малоприятно, но, судя по хитрому взгляду на замызганном личике внучки соседки, ничего ужасного с ней не произо- шло.

Хотя, вероятно, вполне могло бы: этот мужик в кустах показал бы ей точно не котят.

И не кутят. И даже не крольчат.

А, думается, нечто совершенно иное.

– Что делается, что делается, – причитал кто-то рядом. – Вот раньше такого не было! А как Союз развалился, так все эти маньяки откуда-то и взялись!

– Да бросьте вы! – заявил кто-то из мужчин. – Чикатило, что ли, не при Советском Союзе детей кромсал? А о дяде Крюке слышали, он что, в царские времена жуть в соседней области наводил?[1]

Кто-то третий гаркнул:

– Все от культуры чужой, американской. Они нам эти ценности завезли!

– Точно, Чикатило ужас как любил читать Марка Твена, Теннесси Уильямса и Фолкнера, об этом он сам на суде заявил, как я мог забыть. Это его и испортило. Это ведь тоже американская культура.

Кажется, едкого сарказма соседка, так сожалевшая о распаде Союза, не понимала и так и усвоила сенсационную информацию о том, что маньяк Чикатило любил читать Марка Твена и даже какого-то Фолкнера. И, окромя всего, играл в теннис с каким-то Уильямсом – вот ведь нехристь!

Присутствие в их дворе милиции, причем, вероятно, долгое и спугнуло гопников, которые не решились сунуть сюда нос, как и прочие части своих гопнических организмов.

Проскользнув мимо встревоженных соседей, Анжела поднялась на третий этаж. В квартире она застала кавардак – сумки были уже собраны.

Главное, те самые сумки, в которых хранились их капиталы и которые в любой квартире были завалены барахлом, чтобы в случае проникновения воров те не нашли капиталов, уведенных у Артура.

– Мы что, сегодня уезжаем? – ужаснулась Анжела, а мама, завершавшая упаковывать зимние вещи, ответила:

– Нет, мы переезжаем. Хоть и на несколько дней, но прямо сейчас. Эта твоя глупая история из-за ухажера совсем некстати, дочка! Только навела на нас этих хулиганов, которые у нас во дворе ошиваются. Того и гляди, в квартиру залезут.

Ну да, и сумки с капиталами найдут.

– Мамочка, не из-за ухажера, а из-за субъекта, который хотел, чтобы я устроила в спортивном зале ему и его похотливым дружкам «черный стриптиз». Причем голый «черный стриптиз».

Мама, которая уже была явно в несколько взвинченном состоянии духа, в которое она всегда впадала незадолго до очередного переезда, заявила:

– Да, но все равно не следовало привлекать к нам внимание! Ты же знаешь.

Видимо, три пули в грудную клетку Артура – это не означало привлечь внимание.

Но этого говорить маме Анжела не стала, так как сочла, при всем при том, ее идею здравой: оставаться на старом месте сделалось опасно.

Милиция еще не покинула их двор, когда подрулил на «Волге» разбитной молодой парень из частного агентства по извозу, которого мама вызвала по телефону. Так как все кучковались около милицейского «уазика», то их отбытие практически никто не заметил.

– Что у вас тут менты, грабанули кого, что ли? – спросил парниша, попыхивая сигареткой в углу рта.

– Девочку пытались в парке изнасиловать, – произнесла Анжела.

О да, за прошедшие полтора года она уже отлично поняла, что означает это странное слово.

Подхватывая сумки, парниша с видом знатока заявил:

– Ну да, я о подобном случае на Заводской уже слышал. Значит, свой педофил в городе завелся! Вот бы поймать и в речке утопить!

Анжела при его словах подумала о гопнике, который сегодня едва не утоп.

– Нет, нет! Эти сумки я сама возьму! – заявила мама, вырывая сумки с их капиталами из рук парниши. – Это…

Воцарилась неловкая пауза.

– Это мои лекарства. Вы возьмите вот эти, с детской одеждой…

Парниша, пожав плечами, исполнил, как ему и было сказано.

Новая квартира, располагавшаяся – причем отнюдь не случайно – около железнодорожного вокзала, – была из разряда халуп: двухкомнатная, грязноватая, с желто-черной ванной и неисправным унитазным бачком.

– Ничего, шиковать нам не надо! – заявила мама, а Анжела вздохнула. Не так давно она прочитала «12 стульев» и «Золотого теленка». Ну, вот точно о них: подпольные миллионеры, которые ужасно боятся, чтобы никто не прознал об их богатстве.

Но зачем тогда оно, это богатство в дорожных сумках, если получать удовольствия от него нельзя?

Ну, не совсем так: были они и в Питере, и в Сочи, причем даже два раза, и жизнь вели там отнюдь не нищенскую. На курортах мало кто интересуется, откуда у матери-одиночки столько денег.

Но любой отпуск рано или поздно заканчивается, хотя Никитка и выпытывал у мамы, отчего они не могут остаться жить у моря навсегда.

В самом деле, отчего?

Ну да, сумки с капиталами.

– Сумки! – завопила мама, когда они, уже давно расплатившись с парнишей, поднявшим весь их скарб на пятый этаж и отпустив его с небольшими чаевыми, выпили сначала чаю, а потом принялись распаковываться.

– Что сумки? – не поняла Анжела: сумки с капиталами стояли в кладовке, куда она сама их и отнесла.

– Их должно быть четыре, а их только три!

Анжела, и сама прекрасно зная, что сумок должно быть четыре (вернее, три сумки и один чемоданчик на колесах), подошла к маме, которая держалась за край косяка кладовки.

В самом деле, было две сумки и чемоданчик. Одна сумка исчезла.

Та самая, в которой, по словам мамы, были ее лекарства.

– Их было четыре, мамочка! Я два раза пересчитывала! – заявила убежденно Анжела, которая всегда так делала.

Мама судорожно всхлипнула.

– И я тоже видела, что их было четыре! Значит…

Они переглянулись. Никитка, хлебавший чай на кухне, явно исключался.

– Значит, этот прохиндей из автоизвоза незаметно прихватил. И я маху дала, раскудахталась, привлекла к сумке ненужное внимание и дала ему понять, что там что-то ценное. А так снес бы в машину, ничего бы и не произошло.

Анжела, чувствуя, что у нее холодеют конечности, спросила:

– А что было в сумке?

Мама, мотая головой, произнесла:

– Золотые монеты, украшения и фунты!

Что же, похоже, ушлый парниша-таксист тоже стал миллионером.

Ну или почти.

Мама долго звонила по телефону из квартиры в автоизвоз, объясняя, что у нее пропала сумка и что ее прихватил один из шоферов.

Что было в корне неверно: диспетчерша сразу ей заявила, что их водители ничего не крадут и просто бросила трубку.

– И вообще, подавайте заявление в милицию! – гавкнула трубка после очередной попытки и запищала мерзким зуммером, словно отрывисто подхихикивая.

Анжела отлично знала, что обратиться в милицию они не смогут. Потому что как им описать содержимое сумки?

«Золото, драгоценности, бриллианты»?

Ну, в их случае – почти сто тысяч фунтов стерлингов (их менять мама еще не начала), куча дорогих украшений, в том числе бриллиантовое колье в виде бабочки с центральным красным камнем в виде сердца, и золотые монеты, в том числе антикварные?

– И что нам делать, мамочка? – спросила Анжела, и мама, оторвавшись от косяка, сказала:

– Уезжать, причем немедленно!

Анжела заявила:

– Ну, это все равно ворованное, значит, туда ему и дорога. У нас все равно денег еще куча. О чем тут горевать?

Мама, собираясь, сказала:

– Этот тип мне сразу не понравился, знаю я таких: весельчак, балагур, а сам норовит тебя облапошить. Ты не понимаешь, дочка: заполучив такое, он может сделать вывод, что у нас водится еще, что правда, и вернуться обратно!

Анжела с сомнением качнула головой. Да шофер от радости кипятком будет писать и, опасаясь того, что его самого привлекут к ответственности, даст деру.

С такими деньгами можно хоть куда дернуть.

– Значит, я на вокзал, благо недалеко! – заявила мама. – Покупаю билеты!

Они что, уедут в самое ближайшее время?

Планировалось же на следующей неделе, а выходило: уже на этой?

– Завтра! – отчеканила мама. – Или даже лучше сегодня!

Время было уже позднее, хотя и летнее, и солнце еще не село. Никитка, услышав, что они уезжают прямо сейчас, раскапризничался, как с ним бывает.

– Я ненадолго, ты за старшую. Никому не открывать. Поняла – никому!

Мама вернулась на удивление быстро, держа в руках четыре билета.

– Завтра в двадцать ноль шесть с третьего пути, – сказала она радостно. – Скорый поезд, у нас свое купе, причем удалось и четвертое место выкупить. Красота!

Узнав, что отъезд переносится на завтра, Никита моментально перестал хныкать и заявил:

– Мамочка, чур, я на верхней полке. Я уже взрослый, мне можно!

Анжела с мамой спорить не стала, однако ночью, ворочаясь на чужой, такой неудобной и ужасно скрипучей, кровати, даже заплакала.

Выходит, лучшее лето ее жизни вот так заканчивается – меньше, чем через сутки?

Получается, что да.

А как же Валька?

Поднявшись, Анжела отправилась на кухню и, не без труда разыскав свои тетрадки и ручку, принялась сочинять послание Вальке.

«Привет, поклонник Жюля Верна! А также Агаты Кристи и энциклопедии!»

Анжела начала с нового листа – энциклопедия была «Большая советская».

«Привет, поклонник Жюля Верна, а также…»

– Что ты в такой час делаешь? – спросила мама, забредая в ночной рубашке на кухню и щурясь на свет.

Быстро прикрыв послание Вальке, Анжела ответила:

– Из-за всей этой катавасии с сумкой заснуть не могу. И ты тоже, мамочка?

– Я так и знала, что рано или поздно нечто подобное случится! – заявила мама. – Надо было в большом городе, Питере, например, ячейку в банке снять и хотя бы эти злосчастные побрякушки, а также монеты там разместить.

Ну да, надо было, но что теперь об этом причитать? Тем более мама раньше сама отказалась от этой идеи, заявив, что ей придется регулярно ездить в один и тот же город и это может вызвать подозрения.

У кого?

Уж точно не у проводника скорого поезда до Питера.

– Мамочка, ну, давай за него порадуемся, парниша получил то, на что и не рассчитывал.

Мама взяла чайник и стала пить из носика – привычка, которую она не могла искоренить.

Занятно, что и Никитка поступал так же. А вот Анжела себе всегда брала чашку или стакан.

– Дочка, не к добру все это!

– Ну, мамочка, это как сказать: в определенной мере все же к добру. У парнишки теперь столько добра, что ни в сказке сказать, ни вслух произнести…

– Где ты таких выражений только набралась, дочка?

Анжела еле сдержала вздох.

У Вальки. Да, у того самого Вальки, которому она писала письмо – примерно, как пушкинская Татьяна Онегину.

«Я к вам пишу – чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать…»

Нет уж, презреньем ее Валька наказывать явно не станет.

Ей без него будет так плохо!

И почему только они снова, как перекати-поле, отправляются в путь? Миллионеры (теперь, с учетом исчезновения части богатства, уже, так и быть, не), они постоянно в бегах.

Когда же все это закончится?

– Мамочка, все будет хорошо! Может, парниша завтра сумку принесет, которую мы у него в багажнике забыли!

Анжела прекрасно знала, что не забыли и что сумка была, но затем исчезла из кладовки.

И забрать ее мог только парниша из автоизвоза.

Как ни странно, но слова Анжелы маму успокоили.

Та, поцеловав дочь в лоб, зевнула.

– Ты такая рассудительная, такая спокойная, не то что я, дочка. Видимо, в своего отца…

Ну да, то ли доблестно погибшего от трех вражеских пуль в грудь майора ГАИ, то ли сына ближайшего соратника Фиделя Кастро.

То есть ни в того, ни в другого.

– А кто он, мама? – спросила Анжела, и мама быстро произнесла:

– Ну ты же в курсе…

– Мамочка, может, расскажешь мне правду? Я большая и умная, ты это сама знаешь. Вы шумно разошлись?

Явно не собираясь открывать дочери тайну ее появления на свет, мама заявила:

– Вот приедем на новое место, обоснуемся, дочка, и я все скажу.

Так точно – не скажет. Этот тон и эти обещания мамы Анжеле были уже отлично знакомы.

– А что ты тут пишешь?

Нет уж, если у мамы были свои тайны от нее, то и у Анжелы могли быть свои от мамы.

– Да так, для школы…

– Июль же, дочка!

– Я обещала сдать и не сделала. Теперь хоть перед отъездом сдам.

– Ну ладно, отличница ты моя! Пиши свое сочинение! Только не засиживайся допоздна.

И, снова зевнув, мама удалилась.

Анжела бросила взгляд на пустой лист бумаги и почувствовала, что уже сформулированные фразы всплывают у нее в памяти.

«…Агаты Кристи и…»

Утром Анжела заявила:

– Это мой последний день в городе – значит, я имею полное право провести его как хочу.

Мама заворчала:

– К шести чтобы была дома!

– К семи, мамочка. Поезд в двадцать ноль шесть и наверняка безбожно еще опоздает. Тут до вокзала пять минут идти, а вещи у нас собраны. Так что к семи.

Мама добавила:

– И вообще – тут о каком-то педофиле толкуют, который девочек в кусты затаскивает. Будь предельно осторожна!

Анжела отмахнулась:

– Меня вот группка похотливых старшеклассников «черный стриптиз», причем голый, танцевать заставить хотела, а ты о каком-то педофиле из-под куста толкуешь, мамочка. И вообще, он только плохих и глупых девочек в кусты тащит, которые других «черными обезьянами» называют!

– А меня тоже называли черной обезьяной! – оживился Никитка, и пока мама стала выпытывать, кто и когда (оказалась, что все та же соседская внучка, несостоявшаяся жертва педофила из парка), Анжела ретировалась.

Валька открыл, когда первый звонок в дверь еще даже не смолк, а разносился эхом по длинной прихожей.

Он явно ее ждал, не исключено, даже побывал у нее на старой квартире – чтобы узнать, что «Ивановы – так они вчера вечером еще съехали. И даже ни с кем не попрощались».

– Ты! – В его голосе было столько облегчения, что Анжела поняла: ну да, он ее любит.

Как, выходит, и она его?

– Привет, – сказала она, вручая ему запечатанное послание, над которым работала до самого утра, от чего, однако, не почувствовала себя уставшей, наоборот, как на крыльях неслась к квартире Вальки.

Вальки, с которым она виделась сегодня в последний раз.

– Завтра прочитаешь, – сказала она с улыбкой на лице, чувствуя, что на душе кошки скребут.

Ну да, «в ночь ее поезд унес». Вот так и с ней будет, поезд их с мамой и Никиткой в ночь унесет, причем в ночь уже завтрашнюю, да что там, сегодняшнюю – только без миллиона алых роз, но с почти миллионом долларов в трех сумках.

Точнее, в двух сумках и одном чемоданчике на колесиках.

Хотя какая теперь, в сущности, разница: они должны были расстаться, и Валька об этом понятия не имел.

Как и обо всех перипетиях ее жизни.

Ну ничего, она недаром ему накатала целую поэму, перед которой меркнет письмо Татьяны Онегину.

Классика жанра – вероятно, бандитского.

Проследив, как Валька относит письмо к себе в комнату, Анжела, когда он вернулся, произнесла:

– А теперь айда к Демидычу! Я ему должна журнал вернуть!

Ну да, журнал «Дискавери», которой она даже толком просмотреть не сумела – но не уезжать же, прихватив чужую собственность.

А если Вальке вручить и попросить отдать, это моментально вызовет ненужные расспросы.

Автобус, который шел из города в Бабочки, высадил их на совершенно пустой остановке «Пионерлагерь».

Старик, явно не ожидавший их увидеть, был крайне рад.

– А, вот и мои внучата приехали – ну, не те, из Москвы, а другие, из центра! Ну что же, проходите, проходите…

Украдкой положив «Дискавери» на место (вручи она журнал деду, это вызвало бы все те же ненужные расспросы), Анжела вернулась на кухню, где Демидыч и Валька вели разговор о том, что из технических новшеств смог предвидеть Жюль Верн, а что оказалось фантастикой.

Заметив порхавшую в коридоре бабочку, Анжела встала и покинула мужскую компанию, намереваясь выпроводить незваную пеструю гостью наружу.

Неужели бабочки живут только один день? Валька точно знает, надо бы у него спросить…

Ну да, у бабочки хоть день имелся, а у нее считаные часы. Был же почти полдень, к семи ей требовалось быть дома.

Она и будет.

Бабочка, явно не желавшая выпроваживаться, не полетела на улицу, запорхала по лестнице на второй этаж. Отправившись за ней по скрипучим ступенькам, Анжела вдруг потеряла ее из виду.

Где же она?

Ах, вот она, присела, сомкнув крылышки, на ручке двери.

Анжела приблизилась к бабочке, желая ее схватить, и та вдруг снова взмыла под потолок.

Рука Анжелы по инерции опустилась на ручку, и дверь вдруг распахнулась.

Анжела тотчас забыла об этой бабочке, потому что заметила другую – огромную, черно-белую, смотревшую на нее с большой фотографии под стеклом на стене комнаты.

Помимо этого снимка на четырех стенах небольшой комнаты были десятки, нет, даже сотни других.

Животные и растения, здания и люди (причем одетые по давней моде), пейзажи и натюрморты.

И всего несколько фотографий крупным планом – молодого мужчины с усами, а также красивой женщины со смешной прической, лицо которое Анжеле показалось знакомым.

Ах да, именно ее фотографию, хоть и в уменьшенном размере, она видела тогда в фотоальбоме Демидыча. Он что-то сказал о своей первой жене…

Которая в войну погибла или что-то в этом роде.

Словно зачарованная, Анжела переходила от одной фотографии к другой и рассматривала каждую: от них всех исходила небывалая аура.

И пусть черно-белые, и пусть явно старые, и пусть даже отчасти пожелтевшие: они словно законсервировали кусочек прошлого, причем давно минувшего, и теперь, как куски янтаря, презентовали ей артефакты давно прошедшей эпохи.

Сердце Анжелы билось быстро-быстро: и отчего эти старые, простые, по сути, фотографии произвели на нее такое впечатление?

Ответа на этот вопрос она и сама не знала. Вот произвели – и все тут.

Или, быть может, дело не только и не столько в мотивах, многие из которых были весьма занятны, но и в том, что фотографии спустя много лет, вернее даже десятилетий, после того как были сделаны, все еще существуют, словно телепортируя часть прошлого и в настоящее, и в будущее, в котором они тоже продолжат существовать, когда ее самой, не исключено, уже давно не будет на свете.

Но о чем она только думает!

Вот, к примеру, эта красивая дама, фотографию которой она видела в альбоме Демидыча, его первая жена.

Она ведь умерла – в войну? Ну да, фашисты, будь они неладны, убили. А теперь сам Демидыч живет около заброшенного пионерлагеря, в котором бесчинствуют их современные, по большей части малолетние и все поголовно тупоголовые последователи.

Понятно теперь, отчего он туда с ружьем, заряженным солью, шастает и там этих бестолочей пугает.

Сняв одну из фотографий со стены, Анжела ойкнула – гвоздь, на котором она висела, выпал из стены, и пришлось лазить по полу, чтобы найти его и снова приладить.

Но держаться гвоздь в стене упорно не хотел, и фотография с шелестом полетела на пол, ударившись о который, жалобно хрустнула: стеклянная поверхность разлетелась на мелкие части.

Испугавшись, Анжела попыталась достать фотографию, к счастью, оставшуюся неповрежденной, однако порезала себе палец, в который вонзился длинный противный стеклянный осколок.

Именно в этот момент ее и застал Демидыч, который, вероятно, заметив долгое отсутствие юной гости, принялся искать ее по дому и обнаружил в своем личном фотографическом музее.

– Ой, извините, я не хотела, это случайно… – произнесла, чуть не плача, Анжела, ужасно боясь, что Демидыч рассердится и, чего доброго, выгонит их с Валькой взашей.

Ей-то все равно, она через несколько часов навсегда покинет этого город, но подводить Вальку, который о ее отъезде еще не знал, она не хотела: на Демидыча и в особенности на его домашнюю библиотеку парнишка явно имел большие планы.

А вдруг старик их не только выгонит, но и еще из ружья солью им в спины пальнет?

– Не шевелись! – приказал Демидыч и, выйдя, вернулся через минутку-другую с пинцетом, при помощи которого в одно мгновение вынул стеклянную занозу.

– Вот, от жены осталось.

И наложил сверху пластырь.

– От этой? – спросила Анжела, поблагодарив старика, и указала на фотографию красивой женщины с давно не модной прической.

Демидыч вздохнул:

– Нет, не от Ниночки, а от Танечки. Впрочем, теперь они, не исключено, подружки – на том свете!

– А Ниночку, вашу первую… Ее ведь… Фашисты убили?

Анжела даже испугалась, задав этот вопрос, потому что желваки Демидыча заходили, а борода словно даже распушилась. Взгляд при этом сделался колючим и неприязненным.

Хорошо, что появился Валька, который отправился на поиски своей подруги и хозяина.

– Ого, вот это да! – произнес он, уважительно присвистнув, явно горя желанием поближе рассмотреть фотографии.

Однако этому помешала реплика Демидыча, служившая ответом на вопрос Анжелы.

– Ну да, фашисты. И Ниночку замучили, и нашего сыночка.

– Вот гады! Это здесь… произошло? – в один голос воскликнули ребята.

Старик кивнул.

Анжела попыталась припомнить, когда эти края были оккупированы немцами. В истории она была далеко не сильна, однако все равно выходило: кажется, сюда гитлеровцы во время войны не дошли.

– Но как… Как такое может быть? – спросил, поправляя очки всезнайка Валька, очевидно, пришедший к тому же выводу. – Фашистов тут не было!

– Были, – ответил упрямо Демидыч. – Еще как были!

Раззадорившись, Валька заявил:

– Ну нет, после того как Шестая армия фельдмаршала Паулюса капитулировала под Сталинградом, немцы были вынуждены…

– А кто о немцах-то речь ведет? – прервал его Демидыч, и воцарилось напряженное молчание.

Старик же продолжил:

– То были немецкие фашисты, или нацисты, или и те, и другие, черт их разберет, пусть все в аду горят со своим фюрером и его подельниками. А тут шуровали свои собственные фашисты – местные.

– Это как? – не поняла Анжела, а Валька, снова поправив очки, тихо сказал:

– Это вы о репрессиях речь ведете?

Демидыч кивнул.

– Тут вот пионерлагерь стоит, заброшенный уже, в котором раньше ребятишки вроде вас резвились и жизнью наслаждались. А мало кто помнит, что до того, как его в шестидесятые годы тут построили, стояли тут другие заброшенные здания. Этап здесь был – тюремная пересылка для тех, кто срок получил и в места заключения направлялся. Нет, своего местного ГУЛАГа у нас не было, а всего лишь распределитель для тех, кого из соседних областей сюда свозили, чтоб дальше или в Сибирь, или в Казахстан…

Валька в волнении сказал:

– Но у нас об этом в школе на уроках истории не говорили…

Старик недобро усмехнулся:

– Ну хоть о репрессиях говорить разрешили, и то спасибо. В больших и страшных местах типа Колымы или Соловков даже памятники установили, музеи основали, а тут, на месте не самой крупной и далеко не самой важной пересылочной тюрьмы, пионерлагерь возвели, в котором теперь неонацисты гнездо свили…

Анжела вспомнила свои прежние глупые, такие детские страхи: ну да, думала, что из подвалов заброшенного пионерлагеря вампиры и зомби полезут, а там нацисты обитали, очень даже тебе живые, из плоти и крови, и даже с пропиской в городе.

– И через этот этап практически только политические и проходили. Знаете, кто такие политические заключенные?

Ребята кивнули.

– Враги народа, – сказал Валька, а Анжела добавила:

– Иностранные агенты…

Демидыч даже ногой от возмущения топнул.

– Тьфу! Сами вы враги народа и агенты иностранные. Хотя не вы, ребятки, а те, кто эти ярлыки выдумал и на невинных людей нацепил, не только им жизни разрушая и судьбы коверкая, но и зачастую жизни лишая.

Осторожно подняв с пола фотографию и сдув с нее мелкие стеклянные осколки, Демидыч сказал:

– Это моя Ниночка фотографировала. Талант у нее был, и она фотографом в одном толстом географическом журнале работала. И уж какой коммунисткой была! А потом раз – и на тебе, враг народа. Ну да, были у нее дома иностранные журналы – тот же «Дискавери», старейший в мире, о животных, растениях, природных феноменах в фотографиях. Так ведь даже официально через главреда ее собственного журнала выписывался. Ну, тот враг народа, Ниночка тоже. И еще почти вся редколлегия, за исключением одного зама и уборщицы!

Валька, любитель детективных коллизий, спросил:

– Это зам на всех донос настрочил, и их взяли?

Демидыч отмахнулся:

– Его неделю спустя арестовали. А доносы на них уборщица написала. Так она там, когда полностью новую редколлегию прислали, и тех тоже заложила. А сама еще до пенсии там полы мыла, и все ее боялись – намного больше, чем местных чекистов!

Ну да, по законам жанра, убийца – уборщица!

Демидыч добавил:

– Прожила много, правда, умирала страшно – от рака. Долго, говорят, мучилась. Ну, моей Ниночке, как я разузнал, мучиться не пришлось. Она ведь тут, прямо в этой тюрьме, где ее, осужденной по политической статье, к этапу готовили, и умерла: сердце у нее было слабое. И где-то здесь и закопали ее, как и других покойников. А потом и пионерлагерь возвели…

Теперь Анжела поняла, отчего старик отшельником поселился около того места, где умерла его первая, судя по всему, горячо любимся жена – и где была похоронена в безымянной общей могиле.

– Я в командировке тогда был, вернулся нескоро. А к тому времени Ниночка уже умерла, а сынка нашего в детдом отдали. А там он тоже умер, как и еще несколько ребятишек, от эпидемии, которой, конечно же, для отчетности никогда не существовало.

Демидыч положил фотографию на подоконник.

– Ладно, все эти дела давно минувших дней. Пойдем чай допивать…

Анжела то и дело посматривала на часы, ужасно жалея, что больше никогда не сумеет навестить Демидыча.

Ей было уже пора.

Улучив момент, когда Валька отправился выбирать себе новые книги из домашней библиотеки, Анжела произнесла:

– Спасибо вам, но я вот уезжаю…

– Заходи, когда вернешься! С внучатами моими познакомишься.

Анжела ответила:

– Нет, я не вернусь… Я навсегда уезжаю. Так уж получилось.

Старик ничего выпытывать не стал, только спросил:

– А дружок твой знает?

Анжела только вздохнула, и старик протянул:

– Сложно ему без тебя будет. Любит он тебя. Ну, со всем можно справиться и любые чувства обуздать. Мне после смерти Ниночки и сынка нашего тоже плохо было, но ничего, вот, доскрипел до семидесяти с лишком. Но знаешь, какой вопрос главный?

Анжела пожала плечами.

– Почему надо с любыми невзгодами справляться и чувства любые обуздывать. Например, потерю любимой жены и единственного сына. И не надо говорить, что время было такое или зато стране угля давали. Смерть моей Ниночки никому угля не дала. Она могла бы стать известным фотографом, но ее лишили этой возможности – по совершенно ложному обвинению. А я вот все думаю – кем бы наш сыночек стать мог, который в шесть лет от холеры умер?

Анжела вздрогнула: получается, сыну Демидыча и его Ниночки на момент смерти было столько же, сколько ее брату Никитке сейчас.

– Так что плохо будет твоему дружку. Но ты умная, найдешь, как ему сказать. А не можешь сказать – напиши! Я ведь тоже Ниночке долгие годы письма писал. Даже когда уже второй раз женился. Танечку я тоже любил, но и Ниночку любить не переставал. Вот такой я многолюбец!

– Я уже написала, – пробормотала девочка, и Демидыч вдруг впервые за все это время улыбнулся: широко, добро и тепло.

– Ну, тогда тебе подарок на прощание полагается. Не убегай!

Анжела и не думала, хотя пора уже было возвращаться в город.

Старик, уйдя с кухни, вернулся с кожаным футляром. Раскрыв его, он продемонстрировал Анжеле старый фотоаппарат.

– Чудом от Ниночки уцелел. Вообще-то его добрые соседи к рукам прибрали, когда ее арестовали, сыночка в детдом отвезли, а нашу комнату в коммуналке другим жильцам отдали. Но я его нашел и у этих добрых людей… гм… забрал.

Анжела не стала спрашивать, как именно забрал.

– У Ниночки два было, но второй как в воду канул. Но этот был ее любимый. Таким тогда снимал Стивен МакКрой, ведущий фотограф «Дискавери». «Лейка» IIIc K в серо-стальном исполнении «гектор».

Он назвал прочие технические детали, а Анжела как завороженная смотрела на фотоаппарат.

Раньше ее не тянуло фотографировать, а вот после посещения частного музея Демидыча с работами его жены…

Первой, объявленной врагом народа.

– Он твой теперь! Моим внучкам он без интереса, а продавать на барахолке не хочу. Ну и не желаю, чтобы после моей смерти его там продали. Держи!

Он протянул «Лейку» Анжеле, та взяла – и ощутила приятную прохладу и солидный вес фотоаппарата.

Наверняка сейчас никто таким не пользуется, но он, как и фотографии на стенах в комнате наверху, артефакт давнишнего прошлого.

И ей сразу захотелось оставить его у себя.

– Ну нет же, я не могу…

– Можешь! – заявил назидательно Демидыч. – Более того, должна! – И, смягчившись, добавил: – Я буду рад, если примешь в качестве прощального подарка. Не свидимся ведь уже. А в тебе я чувствую родственную душу – нет, не мне, а Ниночке моей…

Вернувшись на кухню, нагруженный стопкой книг Валька ахнул:

– Вот это да! Модель «Лейка» IIIc K в серо-стальном исполнении «гектор»! Я такой в прошлом году на выставке старинных фотоаппаратов видел, да и то на фото, а не как экспонат! Говорят, раньше это самая крутизна была, да и сейчас коллекционеры бешеные деньжищи за нее отваливают.

И затараторил, потеряв к фотоаппарату, который так много значил для Демидыча, а теперь и для Анжелы:

– Вот, я тут Жюля Верна, и Агату Кристи, и еще Джон Диксон Карр у вас есть, у нас его романов днем с огнем не сыщешь…

Пока старик вытаскивал из чулана походный рюкзак, чтобы загрузить туда книги, отобранные Валькой, Анжела отнесла фотоаппарат в комнату и положила на стол около книжных полок.

Стол был накрыт длинной вязаной скатертью – интересно, это работа первой жены или второй?

Или вообще купленное.

– Он тебе показал? – спросил Валька, а Анжела кивнула. Не говорить же, что старик ей подарил.

Иначе придется объяснять, отчего она подарок не взяла, а врать («не нужен мне этот хлам!») ей не хотелось.

Обняв на прощание Демидыча, Анжела даже поцеловал его в щеку.

– Спасибо вам за все. Фотоаппарат я принять не могу, оставила его там, около книг…

– Я и сам вижу, что он не при тебе. Ну, как знаешь. Значит, бывай, девочка! Удачи тебе в жизни. И помни – это при помощи фотоаппарата прошлое можно зафиксировать на пленку и перенести в настоящее и будущее. В настоящей жизни так не бывает.

Анжела всю обратную поездку размышляла над этими словами старика – что именно он хотел сказать этим? Что надо ловить момент и наслаждаться каждой секундой? Что все неповторимо и уни- кально?

Что машины времени не существует?

Хотя отчего, существовала же: тот же фотоаппарат, даже самый плохенький, мог сделать так, чтобы прошлое перенеслось в настоящее и будущее.

Валька же болтал без умолку, и Анжела ощутила, что вот-вот расплачется.

Она уезжает и даже не нашла в себе мужества сказать об этом тому…

Тому, которого любит!

Валька же ничего не подозревал, исходил из того, что они завтра снова увидятся.

Нет, уже нет.

– И, думаю, тогда в воскресенье к нему можно снова заглянуть? Он же такой крутой старик! И жизнь у него какая! И отчего его все боятся?

Наверное, потому что зачастую боятся не того, кого нужно. Как она выдуманных пионеров-зомби в развалинах пионерлагеря.

А не тех, кто в этих развалинах обосновался на самом деле: юных безмозглых нацистов.

Самых что ни на есть подлинных, которые, не исключено, ехали в одном с ними рейсовом авто- бусе.

Хотя нет, скорее, они должны ехать в противоположном направлении: не из «Пионерлагеря», а в него.

Валька порывался проводить ее домой, но Анжела, которая едва и сама по старой привычке не отправилась по предыдущему адресу, вовремя вспомнила, что живут они теперь в ином месте.

Хотя что значит «живут»? Ночь и день перекантовались, перед тем, как на поезд сесть – она к Демидычу поехала, Никитка во дворе возился, мамочка, вероятно, чахла над златом.

Все как обычно.

Как в первый и сейчас в последний раз в этом городе, который, как вдруг поняла Анжела, несмотря на все, на Кирилла и его похотливых дружков, на Зойку и ее папашу-прокурора, на гопников, страшноватую историю пересылочной тюрьмы и вообще некую затхлость и провинциальность, стал для нее родным.

Ну или почти.

– Тебе вон сколько тяжестей тащить, – заявила она, похлопав по рюкзаку, набитому книгами. – Так что езжай домой, читай!

Он не только книги прочтет, но и ее «письмо Татьяны к Онегину».

Только ее к тому времени уже в городе не будет – если поезд, конечно, не опоздает безбожно, как частенько происходило.

Не хватало еще, чтобы Валька приперся на железнодорожный вокзал, где они с мамочкой и Никиткой будут ждать свой скорый, опаздывающий на восемь часов.

– Помнишь, я тебе письмо дала…

Во рту у Анжелы пересохло от волнения.

Валька с серьезным видом кивнул.

– Не понял, что это значит, но я его сразу и прочту, как вот домой вернусь…

– Нет! Не сразу! Давай… давай завтра!

– Но почему? – произнес явно ничего не понимающий и не подозревающий Валька.

– Потому что… – Анжела попыталась лихорадочно сообразить. – Ну, потому что я об этом прошу!

Так себе причина, но если ее любит, то сделает.

Валька хитро прищурился:

– А одна секунда после полуночи – тоже завтра!

Ну, если поезд опоздает больше чем на четыре часа, то у Вальки будет шанс застать их на железнодорожном вокзале в зале ожидания на своих сумках и чемоданах.

Набитых сокровищами.

Причем украденными сокровищами.

Но шанса приехать на вокзал ночью у него не было – жил он от центра далеко, автобусы уже ходить не будут.

Не на такси же!

Хотя с Вальки станется.

– Давай завтра после шести утра! – произнесла Анжела.

– Но почему? – продолжал упорствовать Валька, и Анжеле пришлось прибегнуть к запрещенному приему.

– Завтра объясню. Вот прочтешь, приедешь ко мне – и объясню.

Не только к запрещенному, но и к подловатому.

Но зато действенному: Валька тотчас от нее отлип, и не он ее, а она его проводила на автобус.

На прощание – на самом деле на прощание! – она обняла его, да так сильно, что Валька перепугался.

– Эй, да ты мне шею сломаешь! И чего это ты такая стала?

Хотела поцеловать, но это было бы чересчур, он бы тогда точно заподозрил неладное и, еще чего, вскрыл бы ее послание сразу же по возвращении.

– История Демидыча так подействовала, – ответила Анжела. – Ведь он когда с женой своей прощался, уезжая в командировку, не представлял, что больше ее не увидит.

Как и она Вальку. И соответственно, и он ее.

– Ну, это какие времена были! Теперь все иначе, никаких фашистов, ни немецких, ни своих, доморощенных, тут точно нет! Или ты думаешь, кто-то может просто так, безо всякой причины, объявить тебя или меня врагом народа, иностранным агентом или вообще в тюрьму по фантастическому обвинению запихнуть? У нас это невозможно!

Не выдержав, Анжела все же чмокнула Вальку – мимолетно, но зато в губы.

Он оцепенел, а Анжела пояснила:

– Давно хотела сделать это.

Валька же, сняв очки, вдруг сам поцеловал ее – тоже в губы, но совсем не мимолетно. Какие-то бабки на остановке зашикали.

Но на людей, как и на то, что они стоят прямо перед подъехавшим автобусом, мешая из него выйти и войти, подросткам было решительно наплевать.

Оторвавшись от губ Анжелы, Валька заявил:

– И я тоже! Знаешь, я ведь так тебя люблю! Мне точно ехать? Я могу и на следующем…

– На этом! – едва не рыдая, ответила Анжела, и Валька в самый последний момент сумел-таки впихнуться в переполненный автобус, к тому же с массивным, забитым книгами рюкзаком.

Анжела долго провожала автобус глазами, а потом отправилась домой.

Хотя что значит «домой» – на съемную квартиру, где ее наверняка ждала мама.

Было без десяти семь.

Анжела сначала зашла в чужой двор, так как с ужасом поняла, что номера дома, в котором они поселились, не помнит.

Нет, дверь в подъезде была другая.

Когда она наконец отыскала нужный подъезд, то едва не попала под колеса «Волги», которая на всех парах уносилась прочь.

Автомобиль показался ей смутно знакомым. Ах, ну да, кажется, на этом автомобиле парниша, умыкнувший сумку с частью их сокровищ, вчера их сюда и привез.

Поднимаясь по лестнице на пятый этаж, Анжела размышляла о том, что мама наверняка разыскала этого прыткого типка и потребовала вернуть…

Нажитое непосильным трудом, так сказать.

Вот именно – так сказать.

На звонки никто не отвечал, и Анжела решила сначала, что перепутала на этот раз не двор или дом, а этаж и квартиру.

Но нет, именно эта дверь, и коврик соседский тот же – она запомнила.

С бабочками.

Отчего-то именно от этой детали Анжеле стало не по себе – а также от вида не бабочки, а огромного мохнатого ночного мотылька, который вдруг пролетел у нее над головой.

Мама могла выйти в магазин – только зачем? А если вышла, то дома бы остался Никитка, который уже наверняка вернулся со двора.

Тем более что уже был восьмой час – и хоть до вокзала рукой подать, им следовало все же уже туда направиться.

Заслышав внизу голоса, Анжела ощутила, что у нее отлегло от сердца.

Ну да, вот именно – мама же должна сдать квартиру! Наверняка заболталась.

Хотя мама никогда в таких случаях не забалты- валась.

К квартире подошла женщина средних лет, сопровождаемая молодым мужчиной с барсеткой и подростком в яркой кепке.

Обозрев Анжелу, женщина сказала:

– Вы ведь дочка (она взглянула в тетрадку, которая была у нее в руке) Елены Александровны Ивановой?

Анжела кивнула, а женщина продолжила:

– Мы пришли, как и договаривались, в семь, чтобы ключи забрать. Вы ведь уезжаете.

Анжела подтвердила и заметила:

– Мама с минуты на минуту будет здесь, в магазин вышла…

Но минуты шли, а мамы все не было.

Хозяйка квартиры, постепенно теряя терпение, сказала:

– Не люблю непунктуальных. Хотя твоя мама произвела на меня хорошее впечатление: приятная в общении, с детьми, славянской внешности…

Сопровождавший хозяйку квартиры молодой мужчина с барсеткой, все время таращившийся на Анжелу, громко хмыкнул.

– …поэтому и сдала на одну ночь, хотя обычно такого не делаю. Хорошо, что плата заранее внесена! Ну так что, где мама?

Сказать этого Анжела не могла и спросила, который час.

Почти половина восьмого.

И хотя ее мечта о том, чтобы опоздать на поезд, начала исполняться, ей было не по себе.

Где же мама?

– Так, ладно, ждать более не имеет смысла, мы войдем в квартиру и так!

Женщины выудила из сумки, висевшей у нее на локте, большую связку ключей (объектов недвижимости у нее было явно немало), и, перебрав бирки, вставила один из ключей в замочную скважину.

Дверь распахнулась.

– Нет, что это за свинство! – стала она возмущаться, входя в коридор. – Теперь понимаю, что вы решили с мамашей твоей комедию ломать. Она, поди, уже съехала, а тебя оставила мне зубы заговаривать. Вы что тут разлили, краску?

Молодой мужчина с барсеткой шагнул вслед за хозяйкой, а подросток, чуть старше Анжелы, примерно такого же типажа, что и Кирилл (смазливый, наглый и испорченный), взялся за ширинку и показал неприличный жест.

При этом с ехидной ухмылкой взирая Анжеле прямо в глаза.

– Нет, они за уборку платить будут, причем за профессиональную! Вы девчонку-то попридержите, не дайте ей свалить…

Подросток уже заблокировал лестницу, что вела вниз. Анжела показала ему средний палец. Поступать так было вообще-то не ее в правилах, но этот юный хам заслужил.

– Тетя Вера, – раздался голос молодого мужчины, – ты не трогай это. Потому что это не краска.

– Сама вижу, хотя липкое и вонючее. Это что, компот какой-то или варенье?

И дрожащий голос молодого мужчины после долгой паузы добавил:

– Кажется, это кровь.

После этих слов Анжела, и не думая прорываться мимо юного хама вниз, кинулась в квартиру.

И заметила большую черную лужу в прихожей.

Не черную: темно-бордовую.

– Натекло вот отсюда, из-под двери…

Молодой мужчина, отцепив барсетку от руки и вручив ее «тете Вере», указал на дверь ванной.

И в самом деле, из-под двери тянулся широкий ручеек, из которого образовалось небольшое озеро в прихожей.

– Ну да, пол тут поровней, еще Виктор Петрович, вечная ему память, обещал старый линолеум снять, подровнять и новый положить, но руки у него до этого не дошли…

Молодой человек вдруг прикрикнул на «тетю Веру»:

– Думаю, лучше ментов вызвать!

«Тетя Вера» охнула.

– Ну нет, мы с нерадивыми жильцами сами разберемся. Ментам надо еще отстегивать за помощь…

Мужчина (теперь без барсетки) распахнул дверь ванной и матерно выругался.

– Что там, что там? – закудахтала «тетя Вера», даже уронив от волнения барсетку и тетрадку на пол, причем так неудачно, что и то, и другое упало в лужу.

В лужу крови.

Из-за чего на сизовато-сиреневые обои полетели кровавые брызги.

Но молодой мужчина даже не заметил этого: на его лице был написан небывалый испуг.

И еще до того, как «тетя Вера» вдвинулась в ванную, Анжела увидела источник кровавого озера.

В ванне, спиной к ним, с перевесившейся через край головой, повернутой под крайне странным углом, сидела женщина: с растрепанными волосами, бледной кожей и глубоким, от уха до уха, порезом в горле, откуда, собственно, кровь и лилась, а затем капала на треснувший кафель, оттуда по неровному полу, так и не переделанному Виктором Петровичем (царство ему небесное!), по бороздкам между плитками сбегала под дверь, а оттуда – дальше, в прихожую.

Один глаз женщины был приоткрыт, а другой мутно и страшно таращился на них.

Женщина была мертва.

И этой женщиной была мама.

Анжела прекрасно помнила все, что последовало за этим: и собственный дикий вопль, и попытку прорваться к маме, чтобы обнять ее, не дать ее голове упасть на кафельный пол.

Отчего-то эта дикая мысль засела в сознании Анжелы.

Однако молодой человек отпихнул ее, а потом с силой швырнув о стену, да так, что затылок у Анжелы затрещал, а из глаз посыпались звезды, процедил ей в лицо:

– Ну что, негритяночка, не следовало тете Вере вас переночевать пускать. Вот не было, и опять. Теперь валандайся вот с трупяком.

И снова тряханул ее посильнее.

Анжеле так и не дали оказаться около мамы, которой она хотела помочь, хотя понимала: помочь уже нельзя.

С такими ранами не живут.

В итоге молодой человек сумел запихнуть ее в кладовку и закрыл дверь снаружи на шпингалет.

Тяжело дыша, Анжела сначала барабанила в дверь, которую никто и не думал открывать, а потом, догадавшись наконец включить тусклый свет, в изнеможении опустилась на грязноватый пол.

Ее взгляд упал на выпотрошенные, раскиданные по комнате вещи.

Кто-то извлек их из сумок, подготовленных мамой к их новому путешествию.

А вот три сумки с их богатствами, утром стоявшие тут же, пропали.

Вернее, две сумки и чемодан на колесиках.

А снаружи доносился командирский голос молодого человека – теперь уж точно без барсетки, оказавшейся в луже крови.

Крови мамы.

– Ты тут стой, карауль. Если негритяночка попробует выбраться, сам знаешь, что делать. А я пойду ментов внизу встречать…

И через пару секунд из-за двери раздался громкий голос подростка, столь похожего на Кирилла:

– Что, черная, попала? Хана тебе! И уж точно твоей мамке! Кто-то ей горло перерезал. Прямо Джек Потрошитель постарался. Скажи, а почему у тебя мать белая, а отец черный?

Милиция – надо отдать должное – весьма быстро освободила ее от более чем сомнительного общества «тети Веры» и сопровождавших ее лиц.

Пришлось покинуть квартиру, которая была местом преступления и заполнилась представителями правоохранительных органов, и переместиться во двор, в «уазик», как две капли воды похожий на тот, что стоял накануне в их бывшем дворе.

И в бывшей, кажется, жизни.

Наверное, даже и не кажется.

Девица в форме упорно спрашивала, есть ли у нее еще взрослые родственники, которые могли бы подъехать и присутствовать во время их беседы.

Ну да, отец, который был сыном сподвижника Фиделя Кастро.

В Гавану, что ли, позвонить?

– Ну хорошо, вы же заинтересованы, чтобы найти убийцу вашей мамы, поэтому говорите правду, и только правду! Это неформальная беседа, не более!

Анжела однословно отвечала на вопросы девицы в форме, которая, впрочем, была полна сочувствия и даже настойчиво предлагала ей то чаю из термоса, то конфетку, то шоколадку.

На обертке шоколадки была изображена вальсирующая пара – он белый, она черная, и имелась надпись: «Кофе с молоком».

Анжела сделала выбор в пользу чая – горячего, сладкого и крайне невкусного.

Сообщив все, что могла сообщить (когда в последний раз видела маму, когда вернулась, где и с кем была), Анжела вдруг произнесла:

– Ну да, это же тот самый… Водитель, который вчера нас привез! Он едва меня не переехал, когда я возвратилась…

Девица в форме насторожилась.

– Он вчера у нас еще сумку украл, а сегодня вернулся, чтобы…

Анжела замолчала.

Ну да, как и опасалась мама (над чем она сама смеялась) – вернулся, дабы забрать остальное.

И забрал. При этом убив маму.

– Сумку украл? Водитель частного извоза? Опознать сможете?

Анжела энергично кивнула.

– А что в сумке-то было?

Ну да, что? Нажитые непосильным трудом сокровища. То есть то, что они изъяли у Артура.

Артура, убитого мамой.

– Я… не знаю… Кажется, какие-то мамины украшения… Кажется…

Ну да, на десятки тысяч долларов, плюс золотые монеты, в том числе старинные.

– Вы в своих показаниях сказали, что пропали и другие вещи, а именно три сумки. В них тоже было что-то ценное?

Ну да, что-то в этом духе: полмиллиона долларов и прочая мелочовка…

– Я… я не знаю… мы собирались на поезд… Он ушел…

Ну да, давно ушел – если, конечно, не опоздал на восемь часов.

Ну вот, она и осталась в городе: только какой ценой!

Анжела заплакала, да так горько, что девица в форме стала ее утешать, а заглянувший в салон чин заявил:

– Оставь, она несовершеннолетняя. Нам отец нужен.

Анжела зарыдала еще сильнее.

– Мать замужем не была, – доложила девица.

– Ну ладно, не отец, так дядя, тетя, бабушка, дедушка! Какой-нибудь взрослый родственник имеется?

Подняв на него заплаканные глаза, Анжела простонала:

– Имеется, но я их не знаю! У меня только брат Никитка есть…

И тут, спустя столько часов после начала этого кромешного ужаса, который оказал кардинальное влияние на всю ее последующую жизнь, Анжела вспомнила о братце.

Никитка!

Никитку нигде найти не могли. Уже смеркалось, но толпа во дворе расходиться не желала. Когда прошел слух, что не только одну новую жилицу убили и ограбили (Анжела собственными ушами слышала, что «жилица теперь, стало быть, не жилица»), но и сын ее шестилетний исчез, то люди угрожающе загудели.

– Что творится, что творится! И людей посреди бела дня убивают и грабят в собственных квартирах, и дети пропадают!

Но Никитка не мог пропасть!

И тем не менее в те часы, когда он оказался один, без присмотра, он куда-то делся.

– Это все педофил, который девочек в парке в кусты тянет! Теперь и до мальчиков добрался!

– Да, да, педофил! А милиции все равно!

– И мэру нашему, и губернаторам! Что с них всех взять – евреи!

– Да что вы, и губернатор тоже? У него же фамилия украинская.

– Я вам руку на отсечение даю: еврей!

Фраза о руке на отсечение напомнила Анжеле о глубоком порезе в горле мамы.

Но было не до этого – если мама умерла (убита!) и ее тело как раз выносили под простыней судмедэксперты, то ей, как старшей сестре, требовалось позаботиться о Никитке.

Покинув «уазик», она стала опрашивать соседей. Но ведь их из этих соседей никто не знал – они всего одну ночь тут перекантовались!

Последнюю ночь в жизни мамы.

Одна из молодых женщин припомнила:

– Ну да, возился тут в песочнице темнокожий мальчик, по-нашему болтавший, как урожденный русский.

Никитка и был урожденный русский: только с темной кожей!

– А потом я своего сына на обед позвала, а темненький мальчик остался. А после обеда его в песочнице уже не было…

Больше, кажется, никто на Никитку внимания не обратил.

Воспользовавшись моментом, Анжела просто вышла со двора на улицу. Она должна, нет, она просто обязана найти Никитку.

Живого или…

Нет, конечно же, живого!

Она же знала своего любопытного братца – мог отправиться «в путешествие» по соседним, новым и посему столь завлекательным дворам.

Но во дворах окружающих домов Никитки не было. Сидели и галдели пенсионеры, лузгали семечки разместившиеся на детских качелях гопники, возвращались домой груженные сумками жильцы.

Гопники стали свистеть и улюлюкать вслед Анжеле, а та, понимая, что они информированы лучше всего, подошла к ним.

– Эй, фотомодель, хочешь поближе с нами познакомиться? Устрой нам стриптиз!

И что это всех этих гормонально неуравновешенных типков тянет на стриптиз, причем желательно черный?

– Я несовершеннолетняя, поэтому если хочешь попасть на зону за совращение малолетних и самому там стать объектом совращения, то могу устроить. Кто-то его сопровождать на зону и становиться объектом совращения со стороны тамошних старожилов намерен?

После истории с Кириллом и в особенности с преследованием со стороны натравленных на нее отцом Зойки хулиганами Анжела – при активной помощи крайне креативного Вальки – разработала тактику поведения с такими типами. По крайней мере, вербальную.

Гопники враз притихли, а Анжела обратилась к тому, который и сидел выше, и был старше, и явно являлся лидером этой гоп-компании.

– У меня пропал брат, шести лет. Никита… Никита Иванов. Мне надо его найти.

Гопник, через зубную щель сплюнув на песок, в котором днем возились детишки, отпил пивка и спросил:

– Ну, нехило. Но мы тут при чем?

Анжела продолжила:

– Это же ваши дворы, ваш квартал.

Хотя ударение надо поставить, конечно, на первый слог.

Главгопник снова хлебнул пивка из бутылки и затянулся.

– Ну, предположим.

– Так вы что, допустите, чтобы у вас дети в вашем квартале исчезали?

Один из «шестерок» подал тонкий голос:

– Тут вообще в соседнем дворе тетку замочили!

Ну да, замочили.

Анжела тихо произнесла:

– Это моя мама. А теперь и брат пропал. Больше у меня никого нет.

Отшвырнув щелчком окурок, главгопник произнес:

– Ни хрена себе! Не гонишь, девка?

Анжела махнула рукой. Ну да, что она хотела от этих дутых «крестных отцов» грязных провинциальных дворов.

Она пошла, а главгопник самолично нагнал ее.

– Мы ж не звери, с детьми связываться – самое западло. Может, он потерялся?

Анжела устало вздохнула:

– Может.

А может, и нет. Разговорчики о педофиле, который тянет девочек в кусты, не выходили у нее из головы.

И парк, в котором сей изверг пытался заполучить в свою власть соседскую внучку, ту самую, которая называла Анжелу черной обезьяной, был под боком.

– Ну что, поможем девке?

– А что нам с этого обломится? – квакнул кто-то, а главгопник дал этому умнику увесистый тычок.

– Трусы твоей бабушки! Ладно, расскажи, как зовут, может, фото есть?

Фото было, но не с собой, а в вещах на съемной квартире, заполоненной теперь милицией.

– Он… Он, как и я, не белый… – запнулась Анжела.

– А у тебя батя негр или метис?

Кто-то снова получил от босса тычок.

– Ему шесть лет… недавно исполнилось… В следующем году в школу пошел бы…

Интересно, в каком городе?

И Анжела зарыдала.

Надо отметить, что гопники оказались вполне себе джентльменами, хоть и из песочницы с окурками и шелухой из-под семечек. Один даже платок выискал, пусть и ужасно грязный и пропахший табаком.

– Значит, так, красотка, сделаем, что можем. Людишек потрясем, кто-то всегда что-то видел. Найти братана тебе не обещаю, но усилия приложим. Мамой клянусь!

От упоминания мамы Анжела, немного успокоившаяся, зарыдала вновь.

– А ночевать есть где? – спросил вполне себе по-человечески главгопник. Кто-то из его шайки хрюкнул, но предлагать ночевать у себя не стал – получать тычок ой как не хотелось.

– Есть! – ответила Анжела. – И спасибо вам, ребята. Вы и правда хорошие! И как мне с вами связаться?

Главгопник, которому, наверное, никто никогда не говорил, что он хороший, ответил:

– А мы тут по вечерам тусуемся, это наше место. Сюда и приходи…

Заметив возникших во дворе милиционеров, которые то ли ее искали, то ли потенциальных свидетелей, Анжела ретировалась через выход на другую улицу.

Она обошла все остановки, заглянула на железнодорожный вокзал – может, Никитка туда подался?

Но нет, никто темненького мальчика там не видел.

Как в воду канул.

И Анжела вспомнила купание на реке с Валькой.

До дома Вальки она бежала – и даже на это потребовалось около часа. Уже давно была ночь, когда она, ворвавшись в подъезд, из последних сил поднялась на второй этаж и стала беспрерывно звонить в дверь.

Та распахнулась, хотя и не сразу: на пороге стоял отец Вальки – в семейных трусах и с топором в руках.

Из-за его спины выглядывал сам Валька.

– Папа, как ты видишь, это ко мне!

Отец Вальки, с оглушительным грохотом швырнув топор в угол, заявил:

– Ну, дети! Что с вами переходный возраст творит! Проходи, Анжела!

Помогло, что у родителей Вальки она была на хорошем счету, уж сама не зная отчего.

– Мне надо… мне надо с тобой поговорить! – заявила Анжела.

Валька, дождавшись, пока отец скроется в спальне, откуда выглядывала, запахивая на груди пестрый халат, обеспокоенная мама, вдруг поцеловал Анжелу.

Долго, сочно и в губы.

– Извини, можешь мне пощечину закатить, но захотелось. Только топор не бери. Папа его еле в кладовке отыскал…

В семье Вальки в кладовке хранился топор, а в ее семье – сумки с непосильным трудом нажитыми сокровищами.

Хотя в какой семье: мама умерла, вернее, убита.

А Никитка исчез.

Семьи у нее никакой более и не было.

– Пойдем, пойдем… – сказал Валька, взял ее за руку и отвел в свою комнату, в которой она уже бывала много раз.

Около дивана, на котором он спал, солидными стопками высились полученные от Демидыча книги.

– На тебе лица нет. Ты что, пешком шла? – ужаснулся Валька, а Анжела, опускаясь на диван, подтвердила:

– Бежала.

Поперхнувшись, Валька исчез, пообещав приготовить ей чаю.

Лишь бы не такого, как в милицейском «уазике».

Сцепив руки и не опираясь спиной на диван, Анжела ждала его. Письмо Валька еще не прочитал, было «всего лишь» тринадцать минут второго.

Надо бы отыскать это послание и уничтожить его.

И, повернув голову, она вдруг заметила свое письмо на вершине одной из книжных «вавилонских башен».

Распечатанное и с разворошенными страницами.

Вернулся Валька с большим бокалом ароматного чая в одной руке и корзиночкой с пряниками в другой. Ногой прикрыв дверь, он сказал:

– Родаки все еще не заснули, ну ничего, нам мешать не будут. Я их выдрессировал.

О подобных скрытых талантах Вальки Анжела не подозревала.

Вручив бокал Анжеле, корзиночку с пряниками Валька поставил на одну из книжных стопок.

Рядом со стопкой, увенчанной ее письмом.

– Прочел? – спросила Анжела.

Валька кивнул:

– Прочел.

И не сказал ничего более, взяв пряник и начав меланхолично его поглощать.

Анжела хлебнула чаю – слишком горячий.

– Ты… ты из-за меня осталась? Не уехала из-за меня? – спросил он внезапно, а Анжела поняла, как должно было выглядеть ее полуночное появление у него на квартире.

Она одумалась и принеслась, дабы… Дабы в начале второго ночи пить отличный чай и жевать пряники.

Впрочем, она только чай пила – пряники жевал пока что только Валька.

– Из-за мамы, – сказал она, снова отпивая чая. – И из-за Никитки. – И добавила: – Нас ограбили, забрав все… все, что мы взяли тогда у Артура…

Об Артуре он ведь знал из ее послания «Татьяна Онегину».

– Маму убили. А Никитка исчез – бесследно.

Ночь она провела на диване Вальки, тот перебрался в зал. Когда утром Анжела вышла на кухню, то родители Вальки, которых сын уже ввел в курс дела, собирались на работу. Они наперебой стали уверять ее, что помогут всем, чем могут, и что их дом – это ее дом.

От этого было только хуже.

Выпроводив родаков наконец восвояси, Валька уселся на табуретку около Анжелы, пившей чай и проигнорировавшей сырники.

– Это мама для тебя пекла специально, ты же любишь…

Ее мама тоже пекла. Теперь не будет.

– Спасибо, но мне только чай.

Валька обеспокоенно заявил:

– Тебе нужно поесть, ты такая изможденная! Не можешь же ты только чаем питаться?

Анжела пожала плечами – ничего, кроме чая, ей в самом деле не хотелось.

– Почему? Могу. Тебе наверняка известен какой-нибудь бельгиец или финн, питавшийся шестнадцать лет только чаем. Ну или что-то подобное.

Грустно улыбнувшись, Валька вздохнул.

– Я тебе вчера не сказал, но мне очень… Мне очень, ужасно и чертовски жаль. Очень-очень-очень…

Все же решившись взять сырник, Анжела поправила:

– Сегодня.

– Что?

– Я говорю, что это было уже сегодня – я пришла к тебе в начале второго.

Валька согласно кивнул и заметил:

– Во-первых, тебе надо снова объявиться в милиции, иначе они решат, что у вас вся семья пропала.

Анжела спокойно заметила:

– Мама не пропала, а была убита. Хорошо, ты прав. А во‑вторых?

Валька несколько смешался.

– Во-вторых, нам нельзя рассчитывать на то, что они найдут… тех, кто во всем виноват. Мы должны сами действовать!

Анжела, посмотрев на Вальку, вдруг осознала, как сильно его любит.

– Да, мы и будем действовать сами, – сказала она. – И обязательно найдем тех, кто маму убил. И Никитку отыщем – живого и невредимого!

Но все это были слова, потому что Анжела понимала: произошедшего уже не изменить.

Она и не надеялась изменить, всего лишь хотела не допустить еще худшего.

Поэтому после завтрака, сопровождаемая Валькой, она отправилась в городское управление милиции, где вызвала небольшой переполох. Заявив, что она – та самая Анжела Иванова, у которой вчера убили маму и у которой пропал младший брат.

Их даже провели в комнату с большим портретом Ильича, где тетенька с рыжими кудряшками и сочувственным взглядом поила их киселем собственного приготовления.

Наконец появился какой-то чин, хотя и весьма молодой, и, принеся свои соболезнования, причем весьма искренние, заметил:

– Только вот пропадать никуда больше не надо! И вообще, без самодеятельности!

Анжела и Валька еле заметно переглянулись.

– У вас имеются в городе родственники? – спросил он, и Анжела честно ответила:

– Нет.

У них, выходило, вообще нигде родственников не было, не только в этом городе.

Ну, за исключением отца – сына ближайшего соратника Фиделя Кастро.

Валька быстро перебил ее:

– Конечно же, да! Я – ее брат… Дво… Троюродный! Жить она будет у нас, родители на этом настояли. И, если надо, они и опеку оформят – и над Анжелой, и над его братом, когда его найдут. А его ведь ищут?

Чин вдруг выпалил:

– Брат? А что с братом?

После такого «жизнеутверждающего» разговора с местной милицией Валька, когда они оказались на свежем воздухе, заявил:

– Нет, надо точно все в свои руки брать! Итак, нам нужна штаб-квартира… Дома родители только под ногами крутиться будут…

– А они точно… точно согласны, чтобы я у вас оставалась? – спросила Анжела, и подросток развеял все ее сомнения.

– Точнее не бывает! Я им сказал, что им надо согласиться, они и согласились. Да и не звери же, в конце концов! Но если мы будем вести свое расследование, то нам нужна, как и всем заправским следователям, штаб-квартира. А, понял! Ну да, мы ее у Демидыча устроим!

– У Демидыча? – протянула Анжела, и Валька пояснил:

– Ну да, он тут в городе, похоже, единственный вменяемый взрослый. Ну что, к нему поехали?

Демидыч был крайне рад снова увидеть их, при этом странно взглянув на Анжелу – еще бы, ведь они с ней накануне распрощались раз и навсегда.

Однако когда Валька, взяв на себя функции рассказчика, поведал ему о произошедшем, старик посуровел и под конец заявил:

– Помощь какая нужна? Вот любую от меня и получите!

Расхаживая по его гостиной, Валька вещал, расчерчивая линии по развешанным на стенах белых листах.

– Итак, подозреваемый «А» – это шофер! Ты его видела, когда возвращалась, а что он у вас во дворе делал? Точно, вернулся, чтобы забрать остаток!

Демидыч, не знавший историю о нажитых непосильным трудом сокровищах, спросил, какой такой остаток.

Не растерявшись, Валька ответил:

– Ну, то есть то, что ему не принадлежит, я хотел сказать!

В сущности, если водитель что-то и забрал, то это принадлежало не им, а Артуру. А тот ведь тоже все это не самым праведным путем нажил.

И дело не в ценностях было, о которых они милиции ни слова не сказали. А в необходимости найти и покарать убийцу мамы.

И конечно, отыскать пропавшего Никитку.

– Работает он на частную компанию по доставке пассажиров «Прокачу с ветерком!». Вроде солидная контора, там должны отвечать за действия тех, кто на них трудится. Номерной знак его автомобиля ты, конечно, не запомнила, но ничего, выяснят…

– Отчего же не запомнила, – возразила Анжела. – Запомнила. И даже милиции сообщила!

Валька записал номер на одном из листов и, посмотрев на вычерченные им схемы, заявил:

– Но тогда картина вырисовывается благоприятная…

И, смутившись, быстро посмотрел на Анжелу.

– Я не то в виду имел, извини… Просто тот, кто… кто виноват в гибели твоей мамы, уже, в сущности, идентифицирован. Теперь надо найти твоего братца!

А вот в этом была загвоздка. Анжела еще не теряла надежды, что Никитка отправился в путешествие и вскоре его обнаружат в чужом дворе, на берегу реки или вообще мирно спящим где-нибудь в собачьей конуре.

Если милиция соизволит его искать.

Она сообщила о том, что подключила к поискам Никитки местных гопников.

Валька, явно не одобривший это ее решение, поморщился.

– Ну, этим доверять нельзя. Но не помешает. Итак, что мы имеем?

Согласно его схеме, они имели, в сущности, одного подозреваемого: некого отчасти мифического педофила, который пытался затащить нескольких девочек в кусты.

Валька заметил:

– Правда, смущает меня то, что в одном случае были… белые девочки, а в другом – темный мальчик. Я кое-что читал, и если они действуют по схеме, то редко от нее отходят, хотя и такое, конечно же, случается!

Анжела, которой было невыносимо слушать и в особенности думать о том, что Никитка оказался во власти педофила, заявила:

– Мы должны учитывать возможность, что он просто потерялся! И что никакой педофил тут ни при чем!

О, как бы ей этого хотелось!

Демидыч мудро заметил:

– Ну, если уж на то пошло, с ним могло случиться что-то непредвиденное без всякого участия какого-то растлителя малолетних. В больницы звонили, нет ли у них такого мальчика, к ним доставленного?

– Лично обойдем! – заявил уверенно Валька. – У меня список имеется. И вообще, надо бы листовки изготовить для поиска Никитки. У тебя фото есть? Жаль, что у меня компьютера дома нет…

Демидыч подал голос.

– Зато у меня есть! Можете здесь работать.

За фото пришлось отправляться на съемную квартиру, в которой остались вещи. Та, конечно же, была опечатана, так что пришлось долго и муторно звонить, объяснять, согласовывать, ждать, пока кто-нибудь приедет и вскроет печати, дабы Анжела могла забрать из квартиры пару вещей.

В том числе и фотографии из Сочи, с их совместного отдыха.

Последнего совместного отдыха.

И уже к вечеру макет листовки с фотографией Никитки, его данными и описанием того, когда и как он пропал, был готов.

– А теперь в копировальный центр! – заявил Валька. – И завтра сами будем по почтовым ящикам разносить их и везде расклеивать.

Уже было темно, когда Анжела свернула в знакомый уже двор – гопники, как всегда, восседали на детской площадке, лузгали семечки, тянули пивко и курили.

– А это что за лупоглазый? – спросил главгопник, который был явно рад узреть Анжелу. Он имел в виду сопровождавшего ее Вальку.

– Мой троюродный брат, – заявила Анжела, а кто-то из «шестерок» загоготал.

– А чего он не черный, как ты?

Главгопник дал ему подзатыльник, а Валька, поправив очки, заметил:

– Ну, по той же причине, по которой твои родители – умные люди, а ты нет. Гены!

«Шестерка» полез было с кулаками, но главарь его осадил.

– Сам на рожон полез, так что сиди и молчи в тряпочку. Ну что, братана не нашла?

Анжела отрицательно качнула головой. Главгопник сплюнул в песок и сказал:

– Да, дело дрянь. Хотя и то, что мамку у тебя прирезали, тоже мало хорошего. Ну что, парни, поведаем, что сумели раскопать?

И один из «шестерок» рассказал:

– В общем, есть тут, в районе керамического завода, один мутный типок, фамилия – Груздев…

– Не Мухоморов или Поганкин? – хохотнул кто-то.

– Ну, его в натуре Груздем кличут. Работает слесарем, но уже привлекался за мелкое воровство. И про него давно слушок ходит, что неравнодушен он к маленьким девочкам. А это вообще полный зашквар!

– А адрес этого Груздя известен? – спросил Валька, и главгопник снова сплюнул на песок.

– Ты нас за фраеров держишь, что ли, лупоглазый? Ясен перец, что знаем, где живет. Только мы не тебе помогаем, а твоей сеструхе!

Анжела отметила, как неприязненно главгопник обращается к Вальке. Он что, в нем конкурента рас- познал?

Только в чем – в борьбе за ее благосклонность?

Ей только, собственно, этого еще не хватало: дуэли ее поклонников. И это в то время, когда у нее умерла мама и пропал брат.

Была убита – и был, не исключено, похищен.

– Спасибо вам большое, ребята, – произнесла Анжела. – Вы нам здорово помогли!

Отхлебнув пивка, главгопник сказал:

– Да не за что, сеструха. Вот, мы тебе данные этого Груздя даже распечатали, держи!

И протянул ей смятый лист.

– Ну, ты это, не пропадай! Заходи к нам!

– Только одна, без лупоглазого! – добавил кто-то.

– Что за отвратительные типки! – заявил с возмущением Валька, когда они ушли со двора.

Анжела же так не считала: ну да, ребята, конечно, оригинальные, но и она сама со своими тайнами и происхождением, и Валька с его увлечениями тоже были своеобразными.

Главное – мирно сосуществовать и друг другу помогать.

– И вот это мы отнесем в милицию! – заявила Анжела, помахивая бумажкой с данными Груздева.

Валька же сказал:

– Отнесем – и сами к нему наведаемся. Представь, что он…

Валька смешался.

– Что он братца твоего сейчас удерживает. Надо вызволять!

Для начала они занесли данные Груздева в ближайшее отделение милиции, где его принял скучающий дежурный, заявив, что «куда надо, передам».

А затем ребята отправились по адресу Груздева в район керамического завода.

У подъезда, в котором тот обитал, не было ни говорливых пенсионеров, ни потягивающих пивко гопников.

Там вообще никого не было.

– Ну что, двинемся прямо в логово? – спросил Валька. – Потому что наше главное оружие – неожиданность!

Они вошли в темный подъезд и приблизились к двери квартиры на первом этаже – там и обитал слесарь Груздев.

Валька забарабанил в двери.

– Груздев, открывайте! Правоохранительные органы!

Никто им открывать и не подумал, хотя в квартире явно царила паника, что можно было услышать через закрытую дверь. А затем послышался приглушенный звук, словно от падения, и чей-то протяжный стон.

– Он через окно пытается вылезти! – догадался Валька, и они вылетели на улицу.

Оказалось, не через окно, а через балкон. Груздев, невзрачный, щуплый, тип с неприметным, прыщавым острым лицом и глубокими залысинами, в сущности, совсем еще не старый тип, прижав к себе ногу, лежал на асфальте, пытаясь подняться и мыча.

– Груздев, вы пытались бежать, тем самым признав свою вину! – заявил Валька, подскакивая к нему.

– Какая вы, к черту, милиция? – выдохнул Груздев и даже перестал подвывать и попытался встать на здоровую ногу. – Вы же дети!

Валька как следует тряханул Груздева и заявил:

– А вы же к детям неравнодушны, не так ли? Где мальчик?

Груздев немедленно ощетинился.

– Какой такой мальчик?

– Вижу, что врете! Тот, которого вы со двора увели. Ее брат Никитка, шести лет.

Груздев заныл.

– Да за кого вы меня принимаете! И вообще, кто вы такие, местные следопыты, что ли? А я-то в самом деле решил, что менты пожаловали!

– А если так, то почему пытались через балкон бежать?

– У меня с ментами взаимная неприязнь. И вообще, дети, идите вы…

Он выдал малоприличное слово.

Валька же положил ладонь на поврежденную при падении на асфальт ногу Груздева, и тот взвыл.

– Вывихнули или даже сломали? Вам требуется квалифицированная медицинская помощь. И мы вам ее немедленно организуем, если вы скажете, где мальчик!

– Да не знаю я, о чем вы толкуете, дети! Без понятия, где какой-то мальчик!

Валька поднял с асфальта лежавшую там связку ключей.

– От вашей халупы, Груздев? Вот мы и проверим, говорите ли вы правду или, как я подозреваю, врете. Может, даже и мальчика там найдем!

Когда они вторгались в квартиру Груздева, открыв ее его же собственными ключами, Анжела все надеялась: они обнаружат там Никитку.

Пусть и не невредимого, но живого.

Но в квартире Груздева, обставленной на старушечий манер (вышитые скатерти с бахромой, фарфоровые собачки, куклы на диване, старинный торшер), царил идеальный порядок, а никаких следов Никитки не было.

– Надо все внимательнейшим образом осмотреть! – заявил, войдя в роль великого сыщика, Валька, а сквозь открытую балконную дверь до них донесся раздраженный голос лежащего на асфальте Груздева.

– Эй, дети, вы права не имеете! Я сам на вас заяву накатаю! И вообще, вызовите «Скорую»!

Но прежде чем юные следопыты действительно вызвали «Скорую» и милицию, они осмотрели квартиру Груздева.

Никаких следов Никитки там не было. Зато в спальне, в шкафу, обнаружили пачки фотографий. Взяв одну в руки, Валька тотчас с отвращением отбросил ее.

– Фу, какая мерзость! Это точно уголовка!

Подняв фото, Анжела мальком взглянула на него.

– Я и не знала, что такое бывает, – протянула она. – И кто-то такое фотографирует?

Вероятно даже, при помощи профессиональной камеры.

– Детская порнография! – отчеканил Валька, запихивая фотографию обратно в шкаф. – Тут таких фото куча! Так, где полотенце, чтобы не стирать отпечатки?

Он быстро просмотрел фотографии и произнес упавшим голосом:

– Фото только девочек, и ни одного мальчика. Значит, он действует строго по схеме.

Ну да, а раз так, то иметь отношения к исчезновению Никитки Груздев, начавший орать под окном, требуя медицинской помощи, не мог.

Вернувшись к слесарю-педофилу, Валька произнес:

– Груздев, вы же понимаете, чем вам это грозит!

Тот осклабился.

– Если что и нашли, так это не мое. Вы, детишки, сами и подкинули!

– С вашими, Груздев, отпечатками пальцев?

Тот притих.

Валька же продолжал допрос с пристрастием.

– Вы наверняка знаете других… с подобными склонностями. Кто из них… специализируется на мальчиках?

И словно случайно опустил руку на поврежденную ногу слесаря.

Груздев заорал благим матом.

– Никого не знаю, ни с кем не общаюсь! Мамой клянусь!

Анжела снова подумала о своей маме – горячо любимой и совсем-совсем мертвой…

Груздева они сдали на руки приехавшей, причем весьма оперативно, милиции. Валька, отдавая милиционерам ключи, сказал:

– Вы в особенности в шкаф в спальне загляните – там много интересного фотоматериала.

Им не оставалось ничего иного, как вернуться к Вальке домой. Родители того были как на иголках – время было позднее, а «дети» все еще где-то шлялись.

Отправив родителей спать, Валька вещал на кухне:

– Итак, Груздева, думаю, можем исключить.

Анжела, так надеявшаяся отыскать брата в квартире слесаря, уныло кивнула.

– Он однозначно педофил, но специализируется на девочках, о чем свидетельствуют все эти мерзостные фото у него в квартире. Других педофилов он, похоже, не знает.

Анжела снова кивнула.

– Значит, нам надо искать дальше! Какого-нибудь отца семейства, который давно лелеял в душе черный план и решил его осуществить…

Анжела заплакала, а Валька засуетился.

– Извини, родная, глупость сморозил! Все будет хорошо.

Сквозь слезы Анжела ответила:

– Никакую не глупость, а правду говоришь.

И ничего уже не будет хорошо – это она знала точно.

А на следующий день их принял не кто иной, а папаша Зойки, прокурор города. Тот самый обходительный тип, с которым Анжела уже имела сомнительное удовольствие не так давно лично общаться.

И который, не исключено, натравил на них гопников.

Ребят доставили к нему в обширный кабинет в центре, где товарищ прокурор, облаченный в навевающую ужас форму, принял их, сидя за массивным столом. Он внимательно смотрел на них сквозь очки без оправы, переводя взгляд с одного юного гостя на другого.

Явно давил своим авторитетом и запугивал.

Первым нарушил молчание Валька.

– А врагов народа в свое время тоже в этом кабинете допрашивали? – поинтересовался он. – Здание прокуратуры ведь все то же, если я не ошибаюсь…

Товарищ прокурор, вздрогнув, усмехнулся.

– Не ошибаешься, Валентин Геннадьевич! – сказал он ласково. – Тут допрашивали, а некоторых потом в подвале расстреливали. Тех, которые заслужили!

Валька запальчиво сказал:

– Никто не заслужил, а обвинения были липовые!

Товарищ прокурор заерзал.

– Ну ладно, я не для этого велел вас сюда привести, чтобы о сталинских чистках беседовать.

– А вот я не против! – заявил Валька. – Почему у вас до сих пор нет мемориальной доски жертвам репрессий?

Зойкин папаша поднялся и мягко прошелся по кабинету.

– Итак, дети, вы что-то развели бурную детальность, которая вовсе ни к чему.

Валька не сдавался.

– Мы вам целого педофила отыскали, пока вы баклуши били…

Товарищ прокурор, развернувшись, просверлил его глазами.

– Выбирайте выражения, Валентин Геннадьевич! Мы не на перемене в школе, в конце концов, а в городской прокуратуре!

На перемене в школе, где дочка прокурора издевается над неугодными и принимает комплименты от своей подобострастной свиты?

Валька притих, а прокурор, довольный произведенным эффектом, продолжил:

– За то, что помогли нам взять Груздева, честь вам и хвала. Но он давно у нас был в разработке, мы и сами его вот-вот задержали бы…

Валька фыркнул:

– Ну да, до такой степени был в разработке, что девочек по паркам в кусты регулярно таскал. Он хоть сознался?

Прокурор подтвердил.

– Дает показания. Да, это он, его уже опознала одна из потерпевших.

Уж не внучка ли соседки, та самая, которая называла Анжелу «черной обезьяной»?

И Никитку тоже.

– Так что он понесет заслуженное суровое наказание!

Валька заявил:

– Одного педофила вы с нашей помощью отыскали. Надо найти другого, который… который похитил брата Анжелы!

Прокурор раздраженно ответил:

– Найдем. И не вам, дети, указывать нам, профессионалам, что и как делать. Не путайтесь под ногами, вам самим будет дороже. Педофил мог бы на вас напасть, когда вы к нему заявились, и что тогда?

– А мы могли бы найти у него в квартире очередную жертву и помочь ей освободиться! – парировал Валька.

– Но не нашли же!

Да, не нашли. Как и не отыскали Никитку.

Прокурор обратился к Анжеле:

– Я знаю, что между тобой и моей дочерью имеются кое-какие разногласия…

Ну да, вы всего лишь натравили на нас гопников, а ваша дочурка ненавидит меня невесть за что – а так, в сущности, все в ажуре.

Говорить это Анжела не стала, но это и не требовалось: товарищ прокурор и так все сам понимал.

Сверкнув очками, он сказал:

– Но это все в прошлом! Мне крайне жаль, что все так повернулось.

И кажется, даже не лукавил. Хотя кто его там знает.

– А как с шофером, которого Анжела своими глазами видела?

Прокурор мягко заметил:

– Валентин Геннадьевич, не надо нас учить нашей же работе. Да, уже опросили. У него алиби.

Валька никак не мог этому поверить.

– Что значит алиби? Анжела его своими глазами видела!

Прокурор пропел:

– Вот прямо его и видела? И может это под присягой подтвердить? Точно его, не кого-то другого? Или просто автомобиль марки «Волга», похожий на тот, на котором ее семья за день до этого переезжала?

Анжела была вынуждена признать, что он прав – да, она не могла сказать со стопроцентной точностью, что за рулем был именно тот водитель, что их тогда привез. И сообразила, что даже не помнит, какого цвета был автомобиль, который она видела.

И его номерной знак, в отличие от «Волги» шустрого шофера, она не запомнила.

– А что за алиби? – продолжал настаивать Валька, и прокурор заявил:

– Тайна следствия! Но, так и быть, скажу, что очень и очень солидное. Он выполнял в то время, когда убийство имело место, заказ, и это могут подтвердить свидетели.

– Врут! – заявил Валька. – Ну, может, не специально, просто время перепутали. Да и время убийства что, с точностью до получаса известно? Ему на «Волге» туда-сюда смотаться ничего не стоило, город у нас небольшой…

Отец Зойки заявил:

– Может, мне уйти в отставку, а вы, Валентин Геннадьевич, на мое место сразу взгромоздитесь?

Валька заверил, что пока у него нет диплома о высшем юридическом образовании, так и быть, не взгромоздится.

– Ну и на том спасибо, Валентин Геннадьевич. Алиби мы, конечно, досконально проверим, но причин сомневаться в его подлинности нет. Заказ был многочасовой, так что никуда смотаться подозреваемый не мог. А время убийства установила судмедэкспертиза, так что мы работаем вполне себе по всем правилам.

Валька все же не сдавался.

– Может, ошиблась? Или неточно определила?

– Вы, Валентин Геннадьевич, не только на мое место метите, но и на место главного судебного медика города, так вас понимать?

Анжела заметила:

– Пусть он в… в убийстве моей мамы не виноват, однако он точно у нас сумку спер!

Прокурор, сверкнув стеклами очков, ответил:

– Это, без сомнения, попадает под действие Уголовного кодекса. Но это точно он?

Валька встрял с советом:

– Вот ваша задача это из него и вытрясти! Он мог сумку своим дружкам-шоферам сбагрить, а те решились пойти на «мокруху».

Прокурор поморщился:

– Валентин Геннадьевич, давайте без модных нынче блатных выражений, не люблю этого. Ну, предположим, подозреваемый унес у вас сумку. Но почему кто-то должен возвращаться и грабить и тем более убивать вашу матушку?

Валька не нашелся что ответить – не рассказывать же прокурору историю о том, кого убила и ограбила сама мама.

При деятельном участии Анжелы.

– В сумке было что-то ценное? – не сдавался прокурор, и Анжела ответила неопределенно:

– Ну, мамины украшения…

Ну да, бриллиантовое колье, прочие побрякушки, а также золотые монеты, в том числе антикварные.

Нажитые непосильным трудом сокровища.

– А какие? Списочек не можете нам предоставить?

Прокурор явно знал свое дело.

Анжела ответила, что не может.

– И это были очень ценные вещи? И ваша мама запросто их возила собой в сумке? А что было в других сумках, которые пропали, также украшения вашей мамы?

Анжела вдруг поняла: он допрашивает их – для того и позвал.

При помощи Вальки еле отделавшись общими туманными фразами, Анжела поняла: еще немного, и она проговорится.

И что тогда?

– Ну хорошо, – сбавил вдруг обороты прокурор. – Не знаете, что мама возила в сумках, значит, не знаете. У вас такое горе: и мама умерла, и брат пропал…

Валька, пользуясь подвернувшейся возможностью, быстро сменил крайне щекотливую тему.

– Найдите Никитку! Вы обязаны! После того… после того, что вы нам причинили…

Он намекал на историю с Зойкой и гопниками.

Прокурор, одарив его ледяным взглядом, снова уселся за массивным стол.

– Понятия не имею, о чем это вы, Валентин Геннадевич. Мы всегда работаем профессионально.

Ну да, в особенности если речь идет о том, что припугнуть врагов своей избалованной дочурки.

– Но если у этого шофера есть алиби, то вы должны работать в других направлениях!

Прокурор поднялся.

– Вы явно метите на мое место, Валентин Геннадьевич. Мы делаем все, что должны. А вот вам, ребята, не советую лезть со своими дилетантскими расследованиями, только помешаете нам и сами еще под удар попадете!

Это что – отеческое наставление или скрытая угроза?

Оказавшись снова на улице, Валька передразнил прокурора:

– «А вам, ребята, не советую лезь со своими дилетантскими расследованиями!» Мы им подозреваемых поставляем, а они их отпускают!

Анжела сказала:

– Груздева они уже в любом случае не отпустят…

– Груздева, быть может, и нет, а вот этого шоферюгу? А ведь это он был, ведь так?

Анжела и сама не знала, кого тогда увидела за рулем «Волги».

– Он едва не заставил меня признаться в том… в том, что в сумках были крайне ценные предметы. И тогда бы пришлось объяснять, откуда они там…

– Пусть ищут убийц твоей мамы, это их святая обязанность.

Анжела похолодела:

– А если найдут? И те поведают, что было в сумках?

Ну да, бриллианты, золотые монеты и так, по мелочи.

Валька сказал:

– Ну, ответы на эти вопросы могла бы дать твоя мама, но…

Он смешался, а Анжела завершила его мысль:

– Но она умерла…

Потянулись однообразные летние дни: жаркие, полные неги и такие безнадежные.

Следствие, казалось, не сдвигалось с места, по крайней мере, официальное. Жила Анжела на квартире у Валькиных родителей, которые в сыне души не чаяли и ни в чем ему не возражали.

Но большую часть времени они проводили в штаб-квартире: доме Демидыча.

Тот ждал со дня на день приезда своих московских внуков, хотя даже звонил дочери и поведал об ужасах в их провинциальном городке.

– Ну, педофила поймали, так что причин для беспокойства нет…

– Одного, но не второго! Как и убийцу и грабителя! – заявил Валька, а Анжела добавила:

– А что… что, если Никитку похитил не… не педофил?

И Валька, и Демидыч с интересом воззрились на нее.

Анжела же продолжала:

– Кто сказал, что… что это деяние растлителя малолетних…

Как бы она хотела, чтобы это было не так!

– В исчезновении Никитки может быть виноват и совершенно иной человек.

– Но кто? – спросил Валька, а Анжела выдала то, о чем думала последние дни:

– Кому-то мог потребоваться ребенок – и он взял чужого…

Валька тотчас отмел эту версию.

– Тогда надо младенца похищать или маленького ребенка, но не шестилетнего смышленого мальчика!

Анжела продолжила:

– Или кто-то мог случайно сбить Никитку, а потом…

Эти слова давались особенно тяжко.

– Потом просто зарыть его… его тельце где-то, чтобы никто не узнал о ДТП со смертельным исходом.

Валька стал убеждать ее, что такое невозможно – но уж слишком горячо.

– Ну и всегда могло случиться еще что-то! – заявила Анжела, а Валька спросил:

– Но что именно?

Этого никто не знал.

После этих рассуждений следопыты приуныли. Листовки, которые они расклеили и распихали по почтовым ящикам, не дали никакого результата – слишком много было звонков от тех, кто видел, как таинственный мужчина волок темнокожего мальчика по направлению к своему автомобилю.

Звонки принимал Демидыч, номер телефона которого и был указан в листовках, и он продемонстрировал ребятам тщательно зафиксированные телефонные сообщения.

– Думаю, нам есть чем заняться! – подытожил Валька. – Вперед и с песней, прорабатываем каждый телефонный звонок…

Вперед и с песней – это было любимое выражение мамы.

Уныние отступило, уступив место эйфории, однако вскоре вновь сменившейся унынием.

Все эти телефонные наводки ни к чему не привели.

– Если кто-то и видел что-то, то невесть где и невесть при каких обстоятельствах! А если уж слишком все точно и даже с именем, то можно быть уверенным, что это намеренная ложь. Зачем люди так поступают?

Демидыч пояснил:

– Люди ошибаются. Люди хотят помочь. Люди выдумывают. Люди хотят кого-то очернить.

Так оно и было, и оптимизма это не внушало.

Однако прорыв принесла вовсе не акция с листовками и телефонными звонками и даже не действия милиции, а совсем иное.

В тот день Анжела и Валька вновь навестили старика, что делали каждый день: еще бы, ведь их штаб-квартира располагалась в его доме.

Анжела была одна на кухне, налив себе в большой бокал чаю, рассеянно думала о том, что ничего, в сущности, их расследование не дало.

Выявили, конечно, педофила Груздева, и это наверняка спасло многих детей – но не могло вернуть Никитку.

Не говоря уже о том, что не было ясно, кто же причастен к убийству мамы, если не тот шустрый шофер, у которого было крепкое алиби.

И которого она видела выезжающим со двора.

Или все же не видела?

Анжела и сама уже ни в чем не была уверена.

Хлебнув чаю, она посмотрела в окно – и тут ее взор упал на кухонный стол.

Мороз прошел по ее коже.

Там лежало кое-что небольшое – и до боли знакомое.

Потому что это была пряжка от ремешка на шортах Никитки. Тех самых, в которых он был в день своего исчезновения.

Анжела, заметив эту вещицу, выронила бокал с чаем, который, упав, раскололся и выплеснул содер- жимое.

В этот момент Демидыч и Валька, весело балагуря, вошли на кухню.

– Откуда… откуда это у вас? – прошелестела Анжела серыми губами, уставившись на старика.

В ее взгляде были мука, ужас и недоверие.

Неужели Демидыч…

Старик, ничего не понимая, взял пряжку и покрутил ее.

А затем объяснил, что обнаружил ее прошлой ночью в одном из подвалов пионерлагеря, куда заглянул, увидев там огоньки, чтобы прогнать собравшихся там молодых болванов.

– Это же Никиткина пряжка! – уверенно заявила Анжела, а Валька, осторожно схватив вещицу салфеткой, произнес:

– Ладно, отпечатков пальцев, думается, уже не осталось, но все равно надо быть осторожными. Может, это просто идентичная?

Анжела перевернула пряжку – на обратной стороне была выцарапана большая кривая буква «Н».

– Это Никитка сделал! – закричала она. – Это его!

И уставилась на Демидыча, который под ее взглядом, казалось, съежился.

Валька заявил:

– Где вы нашли пряжку, можете показать?

Демидыч отвел их на территорию бывшего пионерлагеря, где они спустились в подвальное помещение одного из заброшенных блоков.

Стены подвала были покрыты изображениями свастики, непотребными надписями и сатанинскими знаками. Там, на грязном полу, где валялись пустые бутылки, железки и камни, Демидыч и обнаружил пряжку.

– Вот здесь, – произнес он, тыкая в угол. – Здесь она и была!

Анжела внимательно наблюдала за стариком: могла она ему верить или нет? Это он утверждал, что нашел ее здесь, а что, если…

Что, если все было иначе?

И она вспомнила все те странные и зловещие слухи о Демидыче. О том, что он убил свою семью.

Она же знала, что это не так, что его первая жена стала жертвой репрессий, а сынок умер от дизентерии в детдоме.

Умер в возрасте Никитки, но это ничего, ровным счетом ничего не означало.

И вообще, это все известно со слов Демидыча – не более того. Конечно, она видела фотографии, но все это можно…

Подделать. Инсценировать. Намеренно презентовать.

Чтобы что? Вызвать к себе жалость?

Анжела не верила, более того, не хотела верить, что старик причастен к исчезновению ее братика.

Более того, она знала, что он не мог быть к этому причастен – но иррациональные страхи обуяли ее душу.

Откуда у него пряжка?

Объяснение было самое банальное: он ее нашел и принес домой.

– Вот тут и лежала, – продолжал Демидыч, вороша палкой, которая была у него в руке, мусор на полу подвала. – Да, точно, именно тут!

Правда или нет?

Анжела бросилась руками разгребать мусор, надеясь найти еще что-то, принадлежавшее Никитке.

Они вместе обшарили подвал, но ни на что так и не наткнулись.

– Вы точно здесь ее нашли? – спросил с сомнением Валька, а Демидыч даже прикрикнул на него.

– Вы что, мне не верите? Эх!

И, махнув палкой, стал подниматься по лестнице из подвала наверх.

Оставшись одни, ребята посовещались.

– Ты думаешь, это он? – спросил Валька, и Анжела честно ответила:

– Нет, не думаю!

Вернее, не хотела и думать: старик ей нравился.

– А ты?

Валька честно признался:

– По всем детективным канонам, он и должен быть главный злодей! Помогает главным героям, а в итоге выясняется, что он…

Мерзкий педофил, похитивший Никитку?

Нет, на мерзкого педофила Демидыч решительно не походил.

– Но если он и правда тут пряжку нашел, то где ремень, к которому она крепилась? – спросила Анжела.

Пнув осколок бутылки носком кроссовки, Валька заметил:

– Она могла случайно попасть сюда…

– С неба, что ли, упасть?

Валька признал, что это маловероятно.

А потом, присмотревшись к знакам на стенах, произнес:

– Кого Демидыч тут обычно шугает?

Намалеванные знаки красноречиво свидетельствовали, что тут ошивались неонацисты и сатанисты.

– А что, если…

Он смолк, но Анжела потребовала, чтобы Валька продолжил. Тот вздохнул и продолжил:

– Сама суди, братик у тебя… ну, не такой, который соответствует антропологическим канонам этих сумасшедших нациков.

Анжела произнесла:

– Ну да, у него, как и у меня, кожа не того цвета…

Валька жарко заявил:

– Конечно, того! И вообще, никаких человеческих рас не бывает, это уже давно и убедительно доказано, а все, кто утверждает обратное, ни в биологии, ни тем более в генетике ни рылом ни ухом. Но…

Он снова смешался, а затем продолжил:

– Но в их больных представлениях – не того. И они могли…

Он сделал паузу, и Анжела сама завершила его мысль.

– Завлечь сюда Никитку, чтобы… Чтобы избавиться от того, кто не должен, по их милым представлениям, населять ни их город, ни вообще планету Земля!

Валька кивнул.

– Ну, не завлечь, а, к примеру, всего лишь похитить и привезти сюда, а затем…

Поняв, что начинает болтать лишнее, быстро добавил:

– То же могли сделать и сатанисты. Они… Они, к примеру, решили принести жертву и…

Анжела крикнула:

– И не нашли ничего более умного, чем остановить свой выбор на моем брате?! Но это же… Это же просто абсолютное сумасшествие!

Валька, соглашаясь, кивнул:

– Ну да, молиться черным силам и устраивать все эти мессы могут только идиоты и неучи. Иногда и те, и другие. О нациках вообще молчим. Но нельзя исключать, что это вполне возможный вариант…

Да, Анжела его и не исключала.

– А Демидыч? – спросила она. – Ты думаешь, что он… Что он может быть причастен?

Валька решительно отмел все подозрения в адрес старика.

– Вот уж точно нет! И не потому, что он мне нравится. И тебе, я это вижу, тоже. Его дом не похож на дом педофила, сатаниста или неонациста!

– Ты точно знаешь, как такое жилище выглядит?

– Нет, но сама посуди: если бы он и был причастен, то точно бы не хранил пряжку на кухонном столе!

Анжела была с ним полностью согласна: да, не хранил бы.

Если только не хотел, чтобы она ее увидела. Но зачем это Демидычу?

– Нет, не верю! – заявила она. – Пойдем к нему, а то он ведь обиделся…

Старик сначала не хотел с ними говорить, но Анжела принесла ему свои извинения, а Валька добавил:

– Мы все на взводе, а Анжела больше других: у нее и маму убили, и брата похитили…

Демидыч, поглаживая бороду, сменил гнев на милость.

– Я и сам мог бы поумнее быть. Сразу же видно, что вещица в подвале инородная. Ну, я это и понял, потому и взял, чтобы внучатам своим потом отдать.

Приезд московских внучат отложился из-за событий в городе на неопределенный срок.

– Ну что же, значит, мы на верном пути.

Валька подтвердил:

– Да, надо только узнать, как пряжка туда попала, и тогда мы узнаем, кто стоит за похищением Никитки…

Демидыч загудел:

– Это мы узнаем, я вам обещаю! Ох уж эти фашистики и сатанистики, которые там обосновались! Я им покажу!

И показал, причем той же ночью. Потому что когда Анжела и Валька приехали к старику на следующее утро, то застали его в компании с щуплым, затравленным подростком с синеватым, с жидкими усиками, лицом и длинными немытыми черными волосами, свисавшими прядями.

– Это ваш внук? – спросил с порога Валька, в Демидыч недобро усмехнулся.

– Будь он мой внук, ему бы несладко пришлось. Нет, не мой, а чужой. Прошу любить и жаловать – Слава, местный сатанист.

Подросток, чуть старше ребят, заявил:

– Вы меня у себя удерживать права не имеете, я несовершеннолетний!

Валька со знанием дела произнес:

– Но четырнадцать тебе уже есть?

Смерив его высокомерным взглядом, Слава ответил:

– Семнадцать почти!

Валька расплылся в улыбке.

– Отлично, значит, к уголовной ответственности уже можешь быть привлечен.

Съежившись, Слава произнес:

– Ладно, чего пристали? Мне домой пора, а то предки волноваться начнут…

Демидыч заявил:

– Не ври! Сам рассказывал мне, что твои родители день и ночь пьют по-черному и твоего отсутствия никто не замечает.

Сатанист Слава заявил:

– А вам какое дело? И вообще, что вам нужно?

Подойдя к юному адепту загробных сил, Анжела сказала:

– Мне братика надо найти. Ты же слышал, он пропал…

Сатанист Слава, кивнув, вздохнул:

– И что вы от меня хотите? Мы все рано или поздно попадем в лапы князя тьмы…

Грохнув кулаком по столу так, что чашки подскочили, Демидыч заявил:

– Вот сунуть бы тебя на часок в пересыльную тюрьму для политических, по-иному бы запел. Цени то, что имеешь, а не выдумывай всяческий бред!

Валька же спросил:

– Жертвы приносите своему князю тьмы?

Сатанист Слава несколько кокетливо опустил глаза.

– Ну, не без этого…

– Человеческие?

Парень аж вздрогнул.

– Конечно же нет! Мы что, идиоты?

Вопрос так и повис в воздухе, не получив ответа.

– Ну, кошака или щенка. В основном крыс… Знаешь, как крысу ловить тяжело? В особенности если она в угол забьется и на задние лапы станет, до последнего защищаясь?

– И как же ты справляешься с такой озверевшей крысой? – спросил иронично Валька, а сатанист Слава, принимая его интерес за чистую монету, охотно пояснил:

– Ведром накрываю. Я на охоту на крыс с оцинкованным ведром хожу. У соседки спер.

Сатанист Слава осклабился, явно довольный собственной изобретательностью.

Демидыч хмыкнул:

– И вам животных не жаль? Даже крыс?

Сатанист Слава вздохнул:

– Зато Хозяину приятно! И он нас за это своей милостью вознаграждает.

Какой, интересно – чахлыми усиками?

Но и этот не заданный вопрос тоже повис в воздухе.

– А кто детей похищает? – вдруг спросил Валька. – Мальчиков. Ты ведь в курсе, не так ли?

Сатанист Слава стал от всего открещиваться.

– Без понятия! Ничего не знаю, не ведаю!

Демидыч снова ударил по столу.

– Не ври! Понимаю, ваш рогатый хозяин – мастер изощренной лжи, но тебе до него далеко.

Сатанист Слава наконец сдался.

– Ну, слышал я кое-что… Мы ведь подвал делим с нациками. То они там, то мы. А иногда вместе: они вверху, мы внизу. Странные, очень странные субъекты.

– Гиммлер был помешан на эзотерике, – произнес Валька. – И не только он…

Облизав тонкие обветренные губы, сатанист Слава продолжил:

– Ну и слышал я, как они обсуждали, что неплохо бы…

Он беспокойно взглянул на Анжелу.

– Ну!

– Что неплохо бы устроить в городе переполох, похитив какого-нибудь темненького мальчишку. Потому что город русский, а там развелось невесть кого…

И вновь облизал губы.

Демидыч смурно посмотрел на их гостя и спросил:

– И кто же эти умники?

Сатанист Слава ответил:

– Да много там кого есть… Но я их всех и не знаю, а если и знаю, то по кличкам. А вам какое дело?

Валька быстро спросил:

– Они же в пионерлагере встречаются, так ведь?

– Ну да, там же такое раздолье!

Действительно, раздолье: для всех, у кого страшные помыслы и всего несколько извилин.

– И ведь у каждого там свои, так сказать, мероприятия?

– Ну, примерно. А что? Участие принять хочешь?

– А когда у ваших соседей там очередной их слет?

Сатанист Слава посмотрел на Вальку и осклабился:

– А вот не знаю!

Тот не сдавался.

– Уверен, что знаешь. Так когда?

Демидыч поднялся во весь рост. И пусть ему за семьдесять, все равно старик он был представительный.

– А ну, живо говори, поганец!

Сатанист Слава быстро заблеял:

– Ну хорошо, мы по фазам луны ориентируемся, а они по какому-то там своему календарю. Согласовываем наши встречи, чтобы не мешать друг другу…

Трогательная забота: сатанисты не хотят мешать неонацистам – и наоборот!

– Ну вот, к примеру, они завтра ночью там встречаться будут, после нас…

Старик сел, и сатанист Слава спросил:

– Ну, я теперь свободен?

Пришлось в самом деле его отпустить, хотя Демидыч порывался посадить сатаниста в погреб, но Валька его отговорил.

– И так незаконно его удерживали, он в милицию заявление накатать может.

Сатанист, пишущий заявление на ветерана!

– И пусть пишет, мне все равно!

– Шум просто поднимется, и тогда никакой встречи нациков в пионерлагере точно не будет…

Уже понимая, что Валька что-то задумал, Анжела спросила:

– А для чего нам этот их слет нужен?

Валька торжественно заявил:

– Чтобы взять их там с поличным и вытрясти у них информацию, причастны ли они к исчезновению твоего братца!

План, что ни говори, был неплохой, но опасный. Если Демидычу и удалось шугнуть при помощи ружья, заряженного солью, сатанистов, существ пусть и ночных, но весьма пугливых, то с нациками надеяться на такое не стоило.

Валька и Демидыч на полном серьезе стали обсуждать, как они устроят засаду и как будут штурмовать логово нациков, что они сразу же окрестили «спецоперацией по денацификации».

Анжела прервала их мужские разговоры.

– Это же опасно!

Старик и подросток переглянулись.

– Ну, не без этого, однако мы будем соблюдать осторожность…

Анжела крикнула:

– Я не позволю, чтобы вы подвергали себя риску! А если у них оружие?

Что было вполне возможно.

Валька резонно спросил:

– И что делать прикажешь, в милицию, что ли, обращаться?

– Да хотя бы и так! – ответила Анжела.

– Ну нет, они их всех без разбору заметут, а нам надо парочку из них сюда привести и с ними по душам поговорить!

Тут в голову Анжеле пришла занятная идея.

– Вам нужна помощь! – заявила она, и оба в один голос заявили, что ее на свою «спецоперацию по денацификации» уж точно не возьмут.

– А я вас и спрашивать не буду, – ответила Анжела. – И вообще, я знаю, кто нам может помочь!

Ну, конечно же, главгопник и его «шестерки»!

Их она застала, как обычно, во дворе: они сидели, лузгали семечки, курили и потягивали пивко.

Завидев Анжелу, главгопник расплылся в улыбке, и Анжела поняла: если бы не все его сомнительные манеры, а также висловатый спортивный костюм, то это был бы парень как парень.

– О, красотка к нам пожаловала, значит, ей помощь нужна!

А как он, интересно, догадался?

– Да, нужна, – не стала скрывать она. – А вы поможете?

Главгопник ответил:

– Это о поисках твоего братана базар идет? Да не проблема! Пацан сказал – пацан сделал!

Анжела поняла, что не просчиталась, обратившись к местной гоп-компании.

И сообразила, что даже имени главгопника не знает, не говоря уже о его «шестерках».

Однако ж было не до таких церемониальных мелочей.

– К исчезновению моего брата, по всей видимости, нацики причастны. Они в заброшенном пионерлагере встречаются…

Гопники переглянулись, а главгопник по любимой привычке сплюнул в песочницу.

– И завтра вечером у них там свой слет. Мы одни с ними не справимся, ваша помощь не помешала бы. Поможете с ними в разговор вступить?

Главгопник, затянувшись, обвел взором свою гоп-компанию.

– Ну что, парни, поможем фотомодели? Да и нациков ведь мы на дух не переносим, не так ли?

Гопники подтвердили это одобрительным гудением.

И главгопник произнес, глядя прямо в глаза Анжеле:

– Так что делать-то требуется?

…Совещание проходило на кухне дома Демидыча – дым стоял коромыслом, причем в прямом смысле, так как собравшиеся там гопники курили.

Новый триумвират, принимавший стратегические решения – Валька, Демидыч и главгопник, – консолидированно высказались за то, чтобы Анжела в «спецоперации по денацификации» участия не принимала.

– А то мало ли чего, – подытожил Валька, и Анжела с этим была в корне не согласна.

Ну ничего, пусть решают что хотят, она поступит, как сама считает нужным.

Поэтому она, листая старые выпуски журнала «Дискавери», сидела у книжных полок и прислушивалась к обсуждению на кухне.

– Значит, так и поступим! – раздался голос Демидыча. – А теперь марш на улицу и там курите, черти!

Гопники, явно признав старика авторитетом, послушно исполнили его приказание.

Появившийся Валька радостно потер руки.

– План отличный! Мы их всех там в кольцо возьмем, а потом заставим сдаться!

Анжела поморщилась:

– Вы в войнушку играете, а дело, между прочим, серьезное…

Валька быстро поцеловал ее в щеку и примирительным тоном добавил:

– Поверь, все будет хорошо!

Участники «спецоперации» с явным нетерпением ждали ночи. Анжела же продолжала листать «Дискавери» – странно, но фотографии успокаивали ее нервы.

Она и не заметила, как около нее оказался главгопник.

– А старик этот крутой мэн, – произнес он, и Анжела кивнула.

– А этот дрыщ – твой хахаль, что ли?

Хахаль – так мама говорила!

Журнал выпал из рук Анжелы. Был ли Валька ее ухажером?

– Ну, допустим. – Она с подозрением уставилась на главгопника.

Тот стушевался.

– Ну, точняк, ничего. Только он того, тебе не подходит! Тебе парень посолиднее нужен!

На себя, что ли, намекал?

Их разговор так ничем и не закончился, потому что Валька заявил, что им необходимо провести последнее стратегическое совещание во дворе перед началом «спецоперации».

Демидыч, в нем участия не принимавший (кормить курей надо было), появился перед Анжелой, положив на стол уже знакомый ей чехол с фотоаппаратом.

– Он твой, не забывай!

Вынув фотоаппарат из чехла, Анжела произнесла:

– Он для вас наверняка много значит…

– А теперь для тебя много будет значить!

Развернувшись, старик удалился, а Анжела все размышляла, догнать старика и обнять или не делать этого?

«Спецоперация по денацификации» началась, когда Демидыч, вернувшись с территории пионерлагеря, заявил, что да, в подвале одного из зданий идет «мероприятие».

К прикорнувшей на софе Анжеле обратился Валька:

– В общем, мы пошли, а ты постарайся отдохнуть…

– Уж постараюсь! – заявила саркастически Анжела и демонстративно отгородилась от Вальки жур- налом.

Она осталась в доме одна. Внимая тиканью часов, Анжела быстро соскочила с софы.

Ну да, пусть думают, что она намерена их покорно ждать – куда уж там! Братик ее, а не их – и она имеет полное право участвовать в пресловутой «спецоперации».

Выждав тягостные пять минут, она вышла на улицу и, вдохнув свежий летний воздух, отправилась по направлению к пионерлагерю.

Страшно ей ничуть не было, ни когда она миновала ржавые, как будто кладбищенские, ворота, ни когда шествовала мимо таращившихся на нее черными пустыми глазницами зданий, мимо страшных стеклянных бабочек на ржавых железных прутах на бывшем огороде, мимо заброшенного фонтана с фигурой пионера с горном.

Может, так бы и заблудилась, но хорошо, что одно из зданий было слабо освещено – именно там и проходил шабаш.

Около здания, в темноте, к которой ее глаза давно уже привыкли, Анжела заметила фигуры гопников.

Не подходя к ним, она затаилась у пересохшего фонтана. Кажется, она вовремя пожаловала, потому что, судя по крикам и грохоту, «спецоперация» началась.

– Руки вверх! Никто никуда не разбегается!

Мимо Анжелы пронеслась темная фигура – вероятно, кому-то все же удалось убраться восвояси.

Она не отказала себе в удовольствии ухнуть из-за фонтана, а потом замогильным голосом просвистеть:

– Еще раз сюда пожалуешь, я тебя съем!

И утробно захохотала.

Тот, кто улепетывал, повалился на землю, фантастически быстро поднялся и дунул дальше, к воротам, с такой скоростью, что Анжела поняла: одним нациком стало меньше – сюда он никогда не наведается ни днем, ни уж точно ночью.

Переполох длился недолго, до Анжелы донеслись вопли, всхлипывания и ругательства.

– Так, так, никуда не драпаем, не под Сталинградом! Давай, колись и говори все, что знаешь, об исчезновении темнокожего мальчика!

Чей-то плаксивый голос заверещал:

– Да ничего я не знаю, мамой клянусь!

Анжела подумала об убитой маме.

Внезапно вдали раздались заунывные завывания сирен. А через некоторое время на территорию пионерлагеря влетели милицейские автомобили.

Анжела ничего не понимала – о том, чтобы привлекать ко всему делу милицию, речи не было. Но как та узнала о «спецоперации» на территории пионерлагеря?

– Всем стоять! – раздался повелительный голос, усиленный мегафоном. – Никто не двигается с места!

Воспользовавшись всеобщей сумятицей, Анжела ретировалась и вернулась в дом Демидыча. Туда же уже под утро пожаловал сам старик, а также Валька – видок у них был слегка потрепанный.

– Ну как «спецоперация»? – спросила саркастически Анжела, и Валька вздохнул.

– Все отлично шло, но потом милиция возникла и все испортила! Они всех нациков погрузили в свои «уазики» и увезли, а нас промурыжили…

Анжела удовлетворительно заметила:

– Ну, значит, они из них вытрясут признательные показания, так ведь?

Демидыч заявил:

– Не знаю, что они там из них вытрясут! Но, по крайней мере, больше эти сопляки тут шляться по ночам не будут!

Замели, как выяснилось, не только нациков, но и гопников: милиция особо разбора не делала. Демидыча отпустили, потому что его знали, а ему удалось убедить правоохранителей, и что Валька, которого он своим внучком назвал, к произошедшему не причастен.

– А до того, как милиция пожаловала, вам удалось получить информацию о… о Никитке? – спросила Анжела.

Валька развел руками:

– Нет, времени мало было. Но если кто и знает что-то, так это их вожак, наглый такой парень, его первого и увезли. Фамилия у него – Заяц!

– Чисто арийская, – добавил Демидыч. – Ничего, до этого Зайца мы еще доберемся.

– А как же наши помощники-гопники? – задала вопрос Анжела. – Что с ними теперь будет?

Валька ушел от щекотливой темы, заявив:

– Меня вот занимает, как милиция там оказалась. Ее кто-то предупредил!

Анжела и сама это понимала. Те, кому удалось сбежать при начале «спецоперации», сделать этого явно не могли: и времени прошло мало, и телефона рядом не было.

– Значит, им кто-то стуканул! – заявил Валька, а Демидыч нахмурился:

– Не люблю я все эти блатные выражения, но это так!

И Валька поправил очки:

– Только вот кто?

Этим же вопросом задавался и главгопник, с которым Анжела встретилась в знакомом дворе на следующий вечер – ряды его «шестерок» значительно поредели, некоторых еще держали в милиции.

– Зато нациков отпустили всех и практически сразу! – Главгопник от возмущения аж два раза в песочницу сплюнул. – Причем их даже и не допрашивали, зато с моими парнями обращались как с преступниками!

– Точно кто-то стуканул, но кто? – придерживался он точно такого же мнения. – Найду сволочь – мало не покажется.

Анжела же произнесла:

– Спасибо вам!

Главгопник расплылся в улыбке. Наверняка его не так часто в жизни благодарили.

– Да не за что. Ничего, посидят мои парни, их рано или поздно выпустят. Плохо только, что про братана твоего так ничего не узнали…

Что правда, то правда: никакой новой информации о Никитке не появилось.

– И все равно спасибо, – сказала Анжела, а главгопник, вдруг становясь обычным застенчивым парнем, спросил:

– А ты в кафе-мороженое со мной пойдешь?

О предложении главгопника, от которого она отказалась, Вальке Анжела ничего не сказала: тому бы вряд ли понравилось.

В конце концов, ведь ее ухажером был именно он.

Демидыч же, задействовав кое-какие имевшиеся у него связи, поведал то, что ему стало известно.

– Всех нациков отпустили, причем практически сразу и даже толком не допросив, едва доставили их в отделение. А вот некоторых наших помощничков до сих пор удерживают, вменяя им мелкое хулиганство.

– В отношении адептов радикальных расовых идей? – усмехнулся горько Валька. – Но это же сущее безобразие!

Поглаживая бороду, Демидыч сказал:

– Оно так и есть. Только вот все на свои места стало, когда я узнал, какая фамилия у бывшего начальника отделения, куда их всех увезли, и подполковника, нынешнего заместителя начальника городской милиции. Сами догадайтесь какая!

Ребята пожали плечами.

– Заяц! – Старик поднял в воздух указательный палец. – И это, судя по всему, папаша главы нациков! Он, правда, с мамашей в разводе, но сыночка опекает, похоже, по полной программе!

А вскоре вскрылось, что милиции их заложил один из гопников, который был отдаленным родственником этих самых Зайцев: что молодого, что взрос- лого.

Об этом доложил главгопник, навестив их в доме Демидыча, где Анжела и Валька проводили практически все свободное время.

– Он и сам по себе был мутноватый, а теперь я удостоверился, что он еще и на ментов работает! – подвел итог главгопник злым голосом, который предателю явно ничего хорошего не сулил.

Валька уже давал объяснения.

– Значит, папаша прибыл на выручку сынку и его подельникам и увез к себе в бывшее отделение, где его слово, как предполагаю, до сих пор имеет вес, чтобы потом их практически сразу без составления протоколов о задержании и отпустить. Так выходит, что папаша с ними заодно!

Главгопник осклабился:

– Я знаю, где этот младший Заяц живет. И в какую «качалку» ходит. Думаю, там его накрыть надо и по душам поговорить!

– Я хочу при этом присутствовать! – заявила Анжела, и оба ее ухажера – явный и тайный – в один голос заявили:

– Ну уж нет!

Поэтому пришлось довольствоваться тем, что мужской разговор с младшим Зайцем провели Валька, главгопник и его «шестерки».

Анжела была сама не своя – а что, если… Если этот Заяц сообщит, что это он со своими подельниками похитил Никитку и…

Ей так хотелось, чтобы Никитка был жив, однако требовалось смотреть правде в глаза: прошло уже около двух недель с момента его исчезновения.

Вернувшись, Валька живописал встречу с младшим Зайцем, с которого быстро удалось сбить спесь, поскольку тот оказался более чем трусливым созданием.

– Все своим папашей-ментом грозил, а потом даже плакать стал. Неприятный типок!

Анжела в волнении спросила:

– Он… он что-то сказал?

О Никитке и его исчезновении.

Валька вздохнул:

– Ничего определенного. Ну, были у них планы устроить акцию похищения, но они хотели наведаться в общежитие, где выходцы с Кавказа живут. Но так, по его заверениям, и не успели это сделать.

– Точно, черти! – сказал Демидыч, а Анжела закрыла глаза.

– Значит, к исчезновению Никитки они отношения не имеют?

– Вот этого я бы исключать все же не стал, потому что не особо верю этому Зайцу. Врет, как дышит, типичный нацик. Мы его отпустили, он уверен, что опасность миновала, а парочка людей нашего дворового друга за ним будут следить. Так что если рыльце в пушку, то не исключено, он попытается замести следы. И мы так сможем выйти на Никитку! Если это они его удерживают…

А через день Валька в возбуждении доложил:

– Так и есть, похоже, Заяц нам нагло врал! Он к своим побежал, и они засуетились. А потом на квартиру отправились, где подозрительные субъекты обитают. Поэтому мы сейчас вот вторую «спецоперацию» разрабатывать станем, как их всех там накрыть! Милицию впутывать смысла не имеет, папаша Зайца всем нашим планам помешает. Сами справимся!

Как ни настаивала Анжела, но ее от участия в разработке новой «спецоперации» отстранили.

– Ну сама посуди, не женское это дело, – заявил Валька. – Мы все сами сделаем. В этот раз стукача в наших рядах не будет. И узнаем, где же Никитка.

Поэтому ее даже под вечер отослали из дома Демидыча на автобус в город – а ведущие стратеги, Демидыч и Валька, остались в доме старика, чтобы обсудить детали.

Главгопника решили привлечь только на заключительном этапе, во время фазы осуществления, чтобы никто из его людей снова не выдал замыслов.

Доехав на автобусе до города, Анжела все думала о том, что не исключено, они в ближайшие часы отыщут Никитку.

Может, живого, а может быть…

Думать об этом совсем не хотелось.

Только вот почему ей все время не позволяют участвовать во всех этих стратегических заседаниях, хотя речь шла о ее брате. Только потому что она девчонка?

И тут Анжела приняла решение – она имеет полное право участвовать в обсуждении и составлении плана.

И не только имеет, но и примет!

Поэтому, несмотря на то что уже темнело и даже собирался дождь, она, едва прибыв в город, вовсе не направилась домой к Вальке, где с момента гибели мамы и исчезновения Никитки и жила.

А, пересев в последний автобус, который шел в направлении пионерлагеря, поехала обратно.

Нет уж, если они желают заниматься стратегическим планированием, то только вместе с ней!

Так им и скажет – и пусть Демидыч с Валькой делают с ней что хотят!

Пока автобус был в пути, пошел дождь, превратившийся в настоящий ливень к тому моменту, когда Анжела в гордом одиночестве вышла на «Пионер- лагере».

Ливень был такой сильный, что она в считаные секунды промокла до нитки, когда по знакомой тропке направилась к дому Демидыча.

В небе сверкали молнии, а где-то за лесом виднелось оранжево-рыжее полыхание: гроза была знатная.

И только проносясь по черному лесу бегом, Анжела вдруг поняла, что полыхание это вовсе не от молний на небе, а от чего-то другого. Там, с другой стороны леса, что-то горело.

А там ведь был пионерлагерь!

Только горел, как поняла она вскоре, вовсе не он. Полыхал дом Демидыча. Выбежав к нему, Анжела увидела, как тот, похожий на гигантский факел, гудел и стенал, объятый оранжевыми и красными языками пламени, несмотря на ливень, впрочем, уже затихающий.

В тот момент, когда она выбежала из леса и поняла, что именно видит перед собой, крыша дома провалилась, выбрасывая снопы искр в черное, бездушное, словно сошедшее с ума небо.

Анжела хотела было броситься в дом, но не смогла: это было бы совершеннейшим самоубийством. От дома ведь, по сути, уже ничего не осталось: только стены, которые продолжали полыхать.

По ее лицу, и так мокрому от ливня, бежали слезы, и Анжела все смотрела по сторонам, крича во тьму:

– Валька! Демидыч!

Но никто ей не отвечал.

Пожарники приехали уже под утро на пепелище – к тому времени ливень давно закончился, пели птицы, всходило солнышко.

А от пепелища, которым раньше был дом Демидыча, поднимался сизый горький дым.

Анжела ночью, по трассе, сбегала в располагавшуюся примерно в шести километрах ниже по реке деревню Бабочки, где, к счастью, ей в одном из домов открыли, а затем отвели на почту, откуда она наконец-то смогла позвонить по телефону пожарным.

Прекрасно понимая, что уже давно и безвозвратно поздно.

Отказавшись от возможности переночевать у незнакомых деревенских жителей, Анжела побежала обратно к дому Демидыча.

Все надеясь, что обнаружит там старика и Вальку, которые, к примеру, сумели спастись. Или ушли в заброшенный пионерлагерь, чтобы проинспектировать одно из зданий, где собираются сатанисты и нацики. Или вообще сами поехала за ней в город на мотоцикле с люлькой, чтобы поделиться своими стратегическими планами.

Или, или, или…

Но никакого Демидыча и никакого Вальку Анжела на пепелище не увидела. Все, что находилось в доме, было уничтожено пламенем.

Подоспела уже и милиция, и пожарники перебрасывались с ее представителями фразами.

– Похоже на взрыв баллона с газом, но это еще предстоит экспертам выяснить.

Взрыв баллона с газом?

– Нами обнаружены человеческие останки, судя по всему, двух мужчин, подростка и старика…

Анжела дико закричала.

В отличие от событий, которые последовали за смертью мамы и исчезновением Никитки, все, что имело место после пожара в доме Демидыча, она помнила плохо.

После пожара, унесшего жизни и самого Демидыча, и Вальки: именно их останки и были обнаружены на пепелище.

Анжелу, у которой началась истерика, доставили в одну из городских больниц, где поместили в отдельную палату.

Медицинский персонал был очень добр и предупредителен, а инъекции, которые делали Анжеле, действенны: она большую часть времени спала, провалившись в тяжелый медикаментозный сон.

Помнила только, как ее посещали заплаканные и все еще не верящие до конца в произошедшее родители Вальки. О чем она с ними говорила, если вообще говорила, Анжела решительным образом сказать не могла.

Был кто-то и из милиции, но тут Анжела сама решила ничего не говорить, сославшись на то, что ничего не помнит, и ее оставили в покое.

Наконец ей разрешили выходить из палаты и даже прогуляться в большом парке больницы. Именно там, когда она сидела на лавочке и смотрела куда-то вперед, ни о чем не думая (потому что боялась своих мыслей), ей и нанес визит нежданный гость.

– Здорово! Это тебе!

На лавочку около нее опустился кто-то в накинутом на плечи белом халате.

Это был главгопник.

Он сунул Анжеле в руки букетик несколько привядших полевых цветов и массивный пластиковый пакет.

– Это фрукты и сладости, я узнавал, тебе можно!

Анжела, даже не заглядывая в пакет, произнесла:

– Ты через забор перелез?

Она была уверена, что главгопник именно таким образом проник на территорию больницы.

Тот усмехнулся, качнув бритой головой.

– Обижаешь, мать! Все чин чинарем, через всех этих теток на входе, с журналом для посетителей и белым халатом, который там выдают. Ну, как у тебя дела?

Анжела перевела взгляд с главгопника на здание больницы.

– Не знаю. Мне ничего не хочется. Мне все равно.

Тот заявил:

– Ну, понятно, что у тебя на душе кошки скребут после такого…

Кошки скребут? Если и скребут, то кошки эти размером с тигра – саблезубого!

– Знаешь, я тоже припупел, когда услышал, что старик и твой хахаль погибли во время пожара…

Не было у нее больше хахаля – Валька же умер. Сгорел на пожаре. Или, вероятно, задохнулся.

И почему тут одно за другим: мама, Никитка, Демидыч, Валька.

Анжела уже не сомневалась: все они мертвы. В том числе и братик, которого она надеялась когда-то отыскать живым и невредимым.

Да, все они мертвы, а она все еще живет и даже получила в подарок большой пакет с фруктами и сладостями.

– Ну, мне реально стремно стало! Потому что хахаль твой тебя любил, это сразу было понятно. И пусть лупоглазый тебе был не самой хорошей парой, но он явно о тебе заботился…

Повернувшись к главгопнику (и вспомнив, что имени его она не знала), Анжела произнесла:

– Ты пришел, чтобы мне это сказать?

Вообще-то человек ее навестил – единственный, кто о ней заботился и кто о ней думал.

Родители Вальки больше не появились, но их она упрекнуть ни в чем не могла: у них имелись иные заботы.

Совершенно иные.

Главгопник смутился:

– Ну, нет. Ты того, извини, если чего. Не умею я с бабами толком общаться. Стеснительный я, в общем!

Главгопник – и стеснительный? Анжела даже слабо улыбнулась – впервые за все эти дни в больнице.

Кстати, сколько она уже там провела? Этого она не знала.

Тот же продолжал:

– И вообще, этот пожар уж слишком к месту был. Знаешь, такое ведь случайно не происходит!

Каменея, Анжела все же сумела выдавить из себя:

– Это ж был взрыв газового баллона…

Она помнила, о чем говорили пожарники и милиция.

– Да, газ там рванул, это так, но было ли это причиной пожара? Нет, не было! Потому что это был поджог!

Анжела так вцепилась в лавку, что пальцы у нее побелели.

– Поджог? – прохрипела она. – Ты уверен?

Главгопник мрачно кивнул.

– Есть у меня кое-какие связи и в ментовке, и у пожарных. Да, поджог, однако это неофициальная версия, потому что сверху приказано учитывать только одну: несчастный случай и возгорание в результате взрыва газового баллона. То есть никто не виноват, два трупа есть, но что поделать, се ля ви, как говорится…

Анжела хотела знать одно – кто!

Даже не кто устроил поджог, хотя и это тоже: а кто отдал приказ разрабатывать версию о несчастном случае.

– Кто приказал? – прошептала она, и главгопник усмехнулся:

– Товарищ прокурор города!

Ну да, отец Зойки! Но почему?

– Он не хочет… не хочет нового шумного дела, поэтому списывает все на случайность?

– Ну, он ведь может заработать эти, как его, лявры, если раскрутит дело и отыщет виновных, но он явно не горит желанием…

Горит… Как дом Демидыча… В ее мозгу снова вспыхнули картинки той ужасной ночи.

– Лавры, – поправила она автоматически. И тут с интересом взглянула на главгопника.

Имени которого она так и не удосужилась за все это время узнать.

Тот же продолжал:

– Но он кого-то явно покрывает! И сама подумай, кого! Добавлю только, что он в школе учился вместе с зайцем! А потом они вместе элитный дачный кооператив «Овраг» основали.

Ах, ну да, не зайцем, а Зайцем, заместителем начальника городской милиции.

– Значит… – Анжела попыталась мыслить логически. Так же, как это сделал бы Валька, большой любитель классических детективов.

Тех самых, которые он брал для прочтения из личной библиотеки Демидыча.

Библиотеки, которая, как и коллекция фотографий, сгорела вместе с домой.

И с самим Демидычем. И с Валькой.

– Значит, прокурор покрывает Зайца!

Главгопник кивнул:

– Ну да. Они все одна шайка-лейка. Члены одного дачного кооператива под названием «Мафия». Это, как его, коррозия…

– Коррупция.

– Она самая! Только зачем прокурору покрывать Зайца? Из-за того, что тот с ним в одном классе штаны протирал или на даче у оврага шашлычок жарил?

Уж точно нет. Или чтобы оказать Зайцу услугу – и сделать того своим должником, одновременно имея на него компромат.

Или же…

Что бы сказал Валька?

– Они все заодно! И в плане коррупции, и, не исключено, в плане все этой коричневой мерзости, которая творится на задворках города!

Главгопник подтвердил.

– Говорят, что сынок Заяц через своих нациков вербует дебилов, которые потом, со временем, переходят в распоряжение папаши Зайца. Ведь под тем ходит своя собственная ОПГ, и это не для кого не секрет. Мне тоже туда предлагали вступить, но я дурачком прикинулся, что не просекаю, о чем базар, и от меня отстали.

Анжела с интересом посмотрела на главгопника.

– А разве стать крутым бандитом – не твое жизненное кредо?

Тот осклабился:

– Чтобы потом в возрасте не позднее двадцати шести лечь на местном кладбище в первом ряду, под уродливым монументом из черного мрамора, на котором ты сам изображен в полный рост? Нет уж! Лучше уж тогда сразу в адвокаты подаваться – они и гребут не меньше, и живут дольше, и всеми уважаемы, и теми, кто «в законе», и самим законом!

А главгопник был очень даже себе на уме.

– Как тебя зовут? – задала Анжела наконец вопрос, который должна была задать вообще-то уже давно.

Тот, заулыбавшись, ответил:

– Ну, Вэл. Ну, это мои меня так кличут. А вообще Валька!

Так у нее появился Валька – новый Валька.

Когда Анжела вышла из больницы, все похороны уже состоялись: и Вальки, ее первого и единственного Вальки, и Демидыча.

И мамы.

На могиле мамы, скромной и в углу большого кладбища, она побывала с новым Валькой.

Валькой номер два.

Даже к Демидычу наведалась.

А вот Вальку, ее Вальку номер один, она так и не посетила: не смогла.

Заглянула и на пепелище, где, пройдясь по черным, прогоркло пахнущим, развалинам, обнаружила массу рамок с обугленными фотографиями.

Коллекцией Демидыча и работами его первой жены, Ниночки.

Повезло ей отыскать даже одно фото, только закопченное, но не превратившееся в труху.

Это была большая черно-белая бабочка.

Это фото Анжела взяла с собой.

После выписки она вернулась домой к Вальке, хотя это было неверно.

Валька-то умер.

Точнее, судя по всему, был убит.

Как и Демидыч. Как и мама.

Как и Никитка.

И никто из их убийц ни выявлен, ни задержан, ни предан суду, разумеется, не был.

Поэтому она отправилась домой к родителям Вальки.

Те приняли ее крайне радушно, однако Анжела сразу поняла: они еще не осознали всего масштаба горя, которое свалилось на них со смертью их единственного сына.

Стопки книг Демидыча, которые Валька взял у старика для прочтения, так и лежали у кровати ее хахаля.

Обнаружив свое собственное послание Вальке, в котором она изливала ему душу, Анжела скомкала его, а потом, выйдя на балкон, разорвала на мелкие клочки и пустила по ветру.

Так-то лучше.

Лучше?

Нашла она и фотоаппарат, который подарил ей Демидыч – фотоаппарат его первой жены. Она оставила его тогда в комнате Вальки.

А потом Валька умер.

– Ты можешь жить у нас сколько хочешь! Ты ведь подруга нашего Вали!

Подруга, которая втянула его в дело, стоившее ему жизни.

Ему и Демидычу.

Прокашлявшись, отец Вали важно заявил:

– И мы говорили с органами опеки, ты же несовершеннолетняя. Маму ты потеряла, как и мы потеряли нашего сына. Твой братик…

Он замялся, и жена переняла эстафету.

– Ну, не будем об этом, Гена. В общем, тебе или в детдом, или в семью! И мы хотим тебя удочерить!

Отец же добавил:

– Ты будешь нам вместо Вали!

Анжела осталась у них жить, хотя чувствовала, что это неправильно. Родители Вали цеплялись за последнюю соломинку: она была подругой их сына, который умер.

Значит, если удочерить ее, то это будет связь с погибшим ребенком.

Ну или что-то в подобном духе.

Она была для них чужая – и они были для нее чужие.

Но Анжела согласилась: ей ведь элементарно некуда было идти.

Да и в детдом не хотелось, хотя бы потому, что у нее в городе были еще дела.

Найти убийц.

Вальки. Демидыча. Мамы.

И отыскать Никитку.

Валя номер два, он же главгопник, виделся с ней каждый день.

Конечно, это был другой Валя, и его она уж точно не любила, но с ним было так…

Спокойно.

– Значит, так, – объявил ей Валя номер два. – Думаю, нам надо сделать то, что собирались и до всей бучи: прижать к ногтю младшенького Зайца.

Его они выловили около «качалки», откуда тот, свежий и разгоряченный, с большой сумкой и уже попыхивая после спортивных нагрузок сигареткой, вышел вразвалочку.

И оказался припечатанным к стене под аркой Валькой номер два.

– Слышь, паря, сигаретки не найдется? – спросил он тоном, как умеет спрашивать только главгопник, и Заяц полез дрожащей рукой в карман, откуда выпала пачка дорогих сигарет.

– Вот-вот, берите…

Отшвырнув ногой пачку, Валя номер два щелчком выбил у парня сигаретку изо рта и продолжил:

– Щедрый ты какой! Хочешь попасть в реанимацию?

Тот испуганно закачал головой.

– Ну, тогда расскажи нам все, что знаешь о похищении мальчика!

Нацик заныл:

– Да знаешь, кто у меня батя? Он тебя в порошок сотрет!

Валя номер два логично заметил:

– Но если я тебя самого до этого в порошок сотру, какая тебе от этого польза? Ладно, значит, в реанимацию хочешь…

Заяц затараторил:

– Ну, хотели мы какого-нибудь черномазого ребенка похитить, шухер навести. Ничего бы мы ему, конечно, не сделали, зачем нам это? Мы что, изверги? А пусть валят из нашего города! Он только для нас!

Анжела, подошедшая к дрожащему парню, заметила:

– Да вы изверги. Самые настоящие. Белого цвета. И кстати, это мой город тоже.

Ну да, стал ее – после всего случившегося.

– Но мы только хотели, ничего не сделали! Мамой клянусь!

Отчего они все клянутся мамой, а не папой? С учетом того, что покрывал этого оболтуса именно папаша, он должен был клясться как раз им.

– Не ври. Вы же похитили ее брата!

– Никакого ее брата мы не похищали! Мы ребенка кавказцев хотели похитить, а она из Африки…

Анжела поправила:

– Ну, вообще-то из средней полосы, но это для не разбирающихся в географии примерно одно и то же. Ладно, оставь его!

Валя номер два постращал еще младшего Зайца, но тот стоял на своем: хотели ребенка похитить, но так этого и не сделали.

Наконец он отпустил его, и Заяц, прихватив свою сумку, удрал.

– Кажется, не врет.

– Похоже на то. Но если не он и его нацики, то кто?

Вопрос был без ответа.

А на следующий день, когда Анжела вернулась домой (не к себе, а к родителям Вальки, которых она, несмотря на их желание ее удочерить, своими не считала), то заметила на улице массивный черный джип с тонированными стеклами.

Когда она проходила мимо него, дверь джипа открылась, и уже знакомый ей голос произнес:

– Залезайте, Анжела Викторовна, поговорить надо!

«Викторовна» – такое отчество у нее было согласно поддельному свидетельству о рождении.

За рулем джипа находился сам прокурор города, а по совместительству и отец Зойки.

Едва она села, джип тронулся с места.

– Мои самые искренние соболезнования в связи с гибелью вашей матушки, – пропел прокурор, игнорируя красный сигнал светофора. – Да и брат ваш исчез…

Анжела холодно заявила:

– Благодарю за ваши искренние слова! Но вы бы лучше занимались поисками похитителей моего брата, а не меня по городу возили.

– Ну, можем поехать и за город, – предложил прокурор с улыбкой. А затем, дав газу, произнес:

– У вас одна трагедия за другой… Матушку убили и ограбили, братец исчез. Одноклассник и лучший друг сгорел вместе с сумасшедшим стариком…

Анжела отчеканила:

– Ваша дочка на меня ополчилась, вы на нас гопников натравили. Да, так себе лето.

Лето в бабочках.

Прокурор хохотнул:

– Люблю юморных людей! Ну да, Анжела Викторовна. Или не Анжела Викторовна…

Анжела вздрогнула. Ему что-то известно об их прошлой жизни?

Прокурор же продолжал:

– Вы и ваша матушка были дамами с массой загадок. Приезжаете-уезжаете, живете неизвестно на какие средства. Вот и нас собрались покинуть, но не судьба.

– Чего вы хотите? – прервала его излияния Анжела, а прокурор заявил:

– Это вы чего хотите? Вы, Анжела Викторовна, и ваш гоповатый дружок. То в пионерлагере облаву инициируете, то вот к людям на улице пристаете и реанимацией им грозите…

Так и есть, младший Заяц наябедничал. Но почему тогда в джипе сидит не его папаша-мент, а сам прокурор города?

Ну да, все очень просто: они в одной связке, и главный во всей этой шайке-лейке не папаша-Заяц, а папаша Зойки.

Этот обходительный и велеречивый толстяк, который вез ее невесть куда.

А куда, собственно? Анжеле сделалось не по себе.

– Значит, зайчик к вам прискакал и поплакался…

Прокурор усмехнулся:

– Что-то в этом роде! Знаете, Анжела Викторовна, чего я не люблю больше всего?

Анжела на свой страх и риск предположила:

– Ложиться спать, не поужинав?

– Ну и это тоже. Но больше всего я не люблю, когда возникают проблемы – причем на пустом месте. А вы и ваш гопничек их мне устраиваете.

Анжела крикнула:

– Расследуйте убийство моей мамы, Вальки и Демидыча, а не запугивайте меня!

– Ну, одно другому не мешает. Хотя, если уж на то пошло, очень даже мешает. Вы хотите, чтобы убийство вашей матушки расследовали? Но тогда ведь может вскрыться ой как много чего неприглядного, в том числе и о вашей матушке. Да и кто знает, и о вас самой!

Анжела поняла, что он ей откровенно угрожает.

– Конечно, правоохранительные органы приложат все усилия. Потому что убивать людей уголовно наказуемо. Причем для всех уголовно наказуемо!

Он что-то знал?

Тон прокурора смягчился.

– Так что давайте договоримся – вы не будете лезть на рожон, как вы это делаете последние недели, а доверите вести расследование профессионалам.

Это он себя, что ли, и заместителя начальника ментов города Зайца, отца зайчика-неонацика и поставщика новых рекрутов для ОПГ папани, в виду имел?

– А вам доверять можно? – спросила резонно Анжела, и прокурор уверил:

– Нужно, Анжела Викторовна! Потому что мы ищем убийц вашей матушки, можете мне поверить!

Анжела верила слабо.

– Вальку и Демидыча убили – не исключено, что ваш Заяц и его люди. Потому что мы ему и его криминальным замыслам мешали.

Прокурор вздохнул:

– Да, он точно не святой, но на такое преступление не пойдет. И вообще, с чего вы взяли, что это не банальный несчастный случай – взрыв газового баллона?

– Но говорят, что именно он…

Прокурор ее перебил:

– О вас и вашей матушке, пусть земля будет ей пухом, тоже много чего говорят. Так нежели всему верить?

Он знал – или только пытался взять на испуг?

– Не забывайте, у вас еще братик пропал. Это ужасное, гадкое, бесчеловечное преступление. Если, конечно, мы вообще имеем дело с таковым. Ведь ребенок мог и в люк провалиться, и в воду упасть, и просто в лесу заблудиться…

– В центре города, в трех минутах ходьбы от железнодорожного вокзала? – спросила Анжела.

Прокурор же подхватил мысль:

– Он мог сесть в поезд и уехать невесть куда. И ищи его свищи на другом конце нашей необъятной родины!

Конечно, оно могло быть и так – а могло статься, что прокурор просто выгораживал сына своего подельника Зайца.

– Вот вы и должны узнать, что с моим братом произошло! Его могли… похитить… – заявила Анжела.

Прокурор вздохнул:

– Одного педофила, который девочек в кусты тянул, вы нам добыли, за что вам честь и хвала. Но только не говорите, что в нашем милом городе есть второй, специализирующийся на черненьких мальчиках!

В «нашем милом городе» были помимо этого и сатанисты, и неонацисты, и высокопоставленный милиционер, возглавляющий ОПГ.

И даже сомнительный прокурор, который тоже наверняка много в чем замешан – и является помимо всего прочего отцом дурноватой дочурки, склонной к издевательствам над одноклассниками и целенаправленному нарушению Уголовного кодекса.

– Могли, – согласился прокурор, – и мы работаем над выяснением того, кто это сделал. Возможность найти ребенка живым все еще имеется.

Как бы ей хотелось в это верить!

– Но своей самодеятельностью вы только всему мешаете. Так что не надо буянить, не надо больше никаких засад и облав устраивать! Сами видите, к чему такое приводит…

Анжела возразила:

– Так я же думала, что это был взрыв газа, а из ваших слов следует, что…

Что преднамеренный поджог, то есть убийство?

– Этого я не говорил! – быстро вывернулся папаша Зойки. – Просто канализируйте вашу кипучую энергию в иное русло. Это отеческий совет, не более того. Надеюсь, мы друг друга поняли?

Анжела ничего не отвечала и заметила, что они подъезжают к дому родителей Вальки.

– Ну вот и отлично! Значит, больше не будет никаких неприятных сюрпризов, и мы обо всем договорились. Значит, и проблем с опекой не будет!

А что, могли бы быть?

На этом их разговор и завершился, и Анжела была уверена: прокурор приезжал не для того, чтобы ее подбодрить, а чтобы запугать.

И что, ему это удалось?

– Отличные новости! – заявил Валька номер два, когда они встретились на набережной и отправились есть мороженое – то, что он так давно предлагал.

Куда угодно, но только не в то кафе, где она была с другим Валькой.

– Тот хмырь из частного извоза, который вас подвозил и сумку стырил. И которого ты позднее уезжающим со двора видела…

Анжела произнесла:

– Ну да, подозреваемый номер один, но у него железное алиби. Он весь день был на другом заказе…

Валька номер два загадочно улыбнулся:

– А вот это нам и предстоит узнать! Но не у него, все равно правды не скажет, а у диспетчера этого извоза, через которого все заказы проходят.

Анжела воззрилась на Вальку номер два. Похоже, в дедуктивных способностях он не уступал Вальке номер один.

Хотя, в отличие от него, никакие детективы, тем более классические, не читал.

Если вообще что-то читал.

– А он… он нам скажет?

– Не он, а она. Она – троюродная тетка одного из моих кентов. Живет неподалеку, приходит по вторникам с работы около десяти вечера.

А было начало седьмого.

– Так что у нас полно времени, чтобы сначала мороженым закусить. Может, вот сюда зайдем?

Они как раз шествовали мимо кафе, в котором она была с Валькой номер один.

– Нет! – вырвалось у Анжелы, а Валька номер два, не задавая лишних вопросов, ответил:

– Да не проблема. Может, вон там, у мороженщицы?

С Валькой номер два было совсем по-другому: книжек он не читал, энциклопедическими сведениями не обладал, очков не носил.

По-другому, но также хорошо.

Не так, конечно, как с Валькой номер один, но Анжела даже не заметила, как пролетели часы, которые им требовалось провести в ожидании возвращения с работы диспетчерши.

Валька номер два знал массу анекдотов, уморительных историй и был умелым пародистом. Анжела даже на время забыла, что за последние дни потеряла стольких людей, которых любила.

Но реальность снова встряхнула ее, когда они оказались около обшарпанного панельного девятиэтажного дома в малопрестижном районе города.

Там обитала диспетчерша. Та самая, что настырно бросала трубку, когда ей звонила мама, желая сообщить, что один из их водил – грабитель.

– Вот, это она, – произнес Валька номер два, кивая на средних лет полную женщину, которая вперевалку подходила к дому. В руках она держала большую сумку.

Анжела одернула его.

– Только без… без ваших дворовых штучек!

Валька номер два улыбнулся:

– О, тут нужен иной подход…

И из гопника вдруг превратился в обходительного, услужливого юношу.

– Тетя Клава! – произнес он, бросаясь к диспетчерше. – Давайте я вам помогу, чего вам так надрываться!

Так как тон у него был любезный, тетя Клава не стала вопить и пытаться отбиться от неизвестного бритоголового типа в спортивном костюме, который вдруг подвалил к ней в сгущающейся темноте.

– Я же одноклассник Сережи! Я еще на день рождения к нему раньше приходил, а вы такие вкусные блинчики пекли. А борщ у вас – просто пальчики оближешь!..

Валька номер два начал забалтывать потерявшую бдительность тетю Клаву, умело вовлекая ее в разговор.

Анжела отдала ему должное: у Вальки номер один так ни за что не получилось бы.

– И он так все время вас хвалит. Говорит, что мать у него надрывается на работе, а платят мало. Наверняка ведь мало?

Тетя Клава энергичным кивком головы подтвердила:

– Да как еще мало! Жмоты – эти буржуи, на которых тружусь! Шофера гребут по полной, да еще чаевые, а мне что в диспетчерской перепадает? Кукиш с подсолнечным маслом…

– Точно, точно, буржуи, что с них взять. Но вообще извоз – опасная штука. Шоферов вон и ограбить, и убить могут.

Тетя Клава фыркнула:

– Могут, но у нас что-то ни одного не прибили пока. Они могут и прикорнуть, и по своим делам смотаться, а я сиди себе и заказы принимай и переопределяй…

Валька номер два умело ввернул:

– А что, бывает, что отлучаются, а вы ему, так сказать, алиби обеспечиваете?

Анжела разговор слышала, так как стояла за деревом, около которого Валька номер два и задержал диспетчершу, явно желавшую перемыть косточки плохим работодателям и коллегам.

– Ну, так каждый день! И если надо, то ко мне все лезут. Мол, Клавочка, помоги! А потом или конфеты суют, а у меня ведь диабет, или цветы, а у меня хронический гайморит!

И она хлюпнула носом.

– А что они там обтяпывают, поди, тоже никто не знает?

– Да кто что! Один неучтенного клиента подбрасывает, другой себе на дачу стройматериалы везет, третий ребенка из школы забирает, четвертый к любовнице заскакивает…

– Так такой вот шофер и грабануть, и кокнуть кого может, а потом вашим алиби и прикроется!

Тут произошло неожиданное: тетя Клава, до этого весьма словоохотливая и явно не спешившая домой, видимо, к опостылевшей семье и тамошним унылым делам, вдруг подхватила стоявшую на земле сумку и молча отправилась восвояси.

– Тетя Клава, куда же вы?

– Нечего мне тут с тобой болтать! Да и не помню я тебя, чтобы ты у Сереженьки на днях рождениях был.

Диспетчерша скрылась в подъезде, а Валька номер два произнес:

– Резво она скрылась, когда речь о самом интересном зашла…

Выйдя из-за дерева, Анжела разочарованно заметила:

– Но она ничего такого не сказала!

Валька номер два усмехнулся:

– Она бы в любом случае не сказала, так как не дура и явно будет держать язык за зубами. Но ты реакцию видела? То-то и оно! Значит, обеспечивала и другим алиби, а когда я об убийствах завел речь, смылась. Испугалась. Значит, нет доверия этому алиби!

Анжела была вынуждена признать: вышло неплохо. Хоть признания и не было, однако поведение «тети Клавы» указывало на то, что ей есть что скрывать.

И что она, не исключено, помогает обеспечивать алиби убийце.

– А где сам этот шустрый малый? – произнесла задумчиво Анжела. – Неплохо бы с ним поговорить…

Валька номер два усмехнулся:

– Да, неплохо бы, только вот он исчез!

Анжела недоверчиво посмотрела на своего собеседника.

– Это как – исчез?

А тот пояснил:

– А очень просто. Работал-работал, а потом раз – и не работает больше. Уволился по собственному еще на прошлой неделе. Я ведь уже наведался к нему домой – нет его там. И никто не знает, куда он делся и когда вернется. Одним словом, чудеса в решете!

Все это было крайне странно.

– Значит, он причастен к происходящему? – произнесла с бьющимся сердцем Анжела, и Валька номер два пояснил:

– Думаю, что да. Или он, прихватив добычу, скрылся. Или…

Анжелу бросило в жар.

Вот именно – или.

Валька номер два продолжал:

– Однако я пытаюсь выяснить, куда он скрылся и как нам его найти. Кто-то же должен что-то знать и что-то видеть. Не мог он просто так исчезнуть!

Как Никитка?

Анжела, запинаясь, произнесла:

– Скажи, а почему… Почему ты это делаешь?

– Что? – удивился Валька номер два, и девушка пояснила:

– Ну, помогаешь мне…

Главгопник отвел взгляд, и Анжеле все стало ясно. Ну конечно, он делает это не ради торжества справедливости, а ради нее самой.

Он, как и Валька номер один, к ней неравнодушен.

А вот она сама?

На сердце у нее было пусто, ей хотелось одного: найти Никитку, живого и невредимого.

Однако что-то ей подсказывало – этому не бывать.

– Ты думаешь, мы сможем отыскать шофера? – спросила она, и Валька номер два самоуверенно заявил:

– Найдем, куда он денется. Не мог он просто раствориться в природе, ведь так? Так что пара дней, ну, неделя, и мы узнаем, что с ним случилось?

Но, как показал следующий день, никакого времени в их распоряжении элементарно не было.

Потому что на следующий день Анжела напрасно ждала Вальку номер два на набережной, где они договорились встретиться – на встречу он не явился.

А ведь она не ведала, где он живет, знала только, где он тусует со своими корешами.

Туда она и направилась, однако так как время было еще не вечернее, то ни одного гопника во дворе не отыскала.

Хоть и знала она его недолго, но убедилась, что Валька номер два – человек слова. Может, с ним что-то произошло?

Бесцельно прошлявшись до вечера по городу, она снова заглянула во двор – и, к своему облегчению, заметила на карусельке гоп-компанию.

И только подойдя, поняла, что Вальки номер два среди них нет.

– Привет, – сказала она, подходя к подросткам. – А где Валя? Я хотела сказать: Вэл?

Один из гопников, сплюнув на песок, ответил:

– Менты его утром замели. Увезли с собой – и с тех пор не возвращался.

Анжеле стало не по себе.

Домой к родителям Вальки номер один она вернулась, когда уже начало темнеть. И даже не обратила сначала внимания на милицейский автомобиль, который стоял около дома.

Когда она подошла к подъезду, оттуда выскочили два дюжих служителя порядка.

– Анжела Иванова? – произнес один из них, и Анжела, понимая, что отрицать бессмысленно, кивнула.

– Вам необходимо проехать с нами. Прошу вас!

– Но в чем дело? – спросила она, и другой тип ответил:

– Новости о вашем брате…

Анжела с готовностью уселась в «уазик», который затарахтел по улице.

Напряжение последних дней дало о себе знать, и ее неудержимо стало клонить в сон. Неужели они узнали что-то новое о Никитке?

Может, и Вальку номер два милиционеры с собой забрали, потому что он тоже к расследованию причастен?

Разморенная монотонной тряской, она провалилась в сон.

– Просыпаемся! – Кто-то грубо тормошил Анжелу за плечо. Открыв глаза, она не сразу смогла сообразить, где находится.

Во всяком случае, точно не у отделения милиции, а у какого-то серого казенного дома, у которого ее ждали две женщины и мужчина.

– Выходим, выходим! – заявил один из милиционеров, и Анжела подчинилась.

Одна из женщин шагнула к ней и произнесла:

– Меня зовут Валерия Аркадьевна, я – заместитель директора! Рада приветствовать тебя у нас, Анжела!

Но только вот куда она угодила? Этого Анжела не понимала.

Милиционеры сунули мужчине какие-то бумаги, а тот, кивнув, заявил:

– Да, не беспокойтесь, мы о ней позаботимся.

И «уазик» затарахтел в обратном направлении, оставив Анжелу с этими людьми.

Приветствовавшая ее женщина любезно сказала:

– Давай, я проведу тебя по нашему заведению. Это твой новый дом, тут тебе будет хорошо. Мы все – одна большая, дружная семья!

Все еще ничего не понимая, Анжела произнесла:

– Но куда меня привезли? Милиционеры сказали, что есть новости о моем брате. Он ведь пропал. Вы об этом знаете?

Женщины переглянулись, а вперед выступил мужчина, заявивший:

– Меня зовут Борис Васильевич, и я – воспитатель вашего отряда. Пойдем, пойдем…

И только тут Анжела разглядела вывеску над серым зданием.

«Детское воспитательное заведение № 4»

Ее привезли в детский дом.

Шествуя по коридорам за заместительницей директора и начальником отряда (вторая женщина куда-то делась, прихватив бумаги, врученные милиционерами), Анжела все еще никак не могла свыкнуться с мыслью, что попала в это самое детское воспитательное заведение.

К тому же № 4.

Что ей тут делать, ведь родители Вальки номер один планировали оформить опеку, и она должна была остаться у них в семье.

– Наш детский дом – старейший в области! Он – лучшее заведение во всем регионе! У нас на попечении сто сорок шесть ребят. Теперь, после того как ты пополнила наши ряды, сто сорок семь…

Анжела перебила повествование заместительницы директора.

– Но почему я к вам попала?

Та, обернувшись, произнесла:

– Понимаю, многим об этом тяжело говорить, а в твоем случае особенно. Еще бы, твоя мама ведь погибла, а больше родственников у вас нет.

Так-то оно так, однако имелись еще родители Вальки!

– Так вот, продолжаю. У нашего заведения имеются многочисленные награды. Так, мы награждены орденом…

Анжела закричала:

– Почему я сюда попала?!

Воспитатель Борис Васильевич, нахмурившись, заявил:

– Не вопи, ты больше не дома. Придется привыкать к нашим реалиям. Веди себя адекватно. Ты попала сюда, потому что ты – сирота и несовершеннолетняя.

Анжела закричала еще громче:

– Это мне отлично известно! Это мою маму убили, а не вашу! И моего брата похитили! Но почему я к вам попала? У меня есть…

Новые родители?

– …люди, которые хотят оформить опеку надо мной, я у них живу! Не нужен мне ваш детский дом № 4.

Даже старейший в регионе и награжденный орденом. Хотя если старейший, то отчего тогда № 4, а не № 1?

Воспитатель косо взглянул на заместительницу директора, и та, вздохнув, сказала:

– Такое бывает, причем, увы, нередко.

Анжела продолжала кричать:

– Что бывает?

Та ответила:

– Что люди берут на попечение подростка, но потом принимают иное решение. Да тебя, собственно, никто еще и не взял, а только намеревались. Однако твои потенциальные новые родители приняли иное решение. Они подписали бумаги, что не будут брать над тобой опеку. Поэтому ты оказалась у нас.

Анжела все еще не могла поверить – родители Вальки отказались от нее.

Но почему?

Впрочем, не все ли равно. Наверное, они поняли, что подружка их горячо любимого умершего сына его им не заменит и что им не нужна такая обуза.

И так она оказалась в детском доме № 4.

Лучшем в регионе и награжденном орденом.

Однако ведь еще утром все было в полном порядке, они ей ничего не сказали – а когда она ушла гулять, приняли иное решение?

Что-то не сходится!

И вообще, почему ее привезли сюда милиционеры? Уж не из того ли отделения, которым раньше заведовал подполковник Заяц?

– Я хочу с ними поговорить! – потребовала Анжела.

Заместительница директора переспросила:

– С кем?

– С моими родителями… То есть с людьми, которые хотели взять меня к себе! Они мне ничего не сказали!

Та качнула головой:

– Ну да, такое бывает. Ты ведь уже не ребенок, а взрослая девочка и понимаешь, что люди могут передумать. Не надо их винить, они просто боятся взять на себя ответственность.

Анжела закричала:

– Я хочу с ними поговорить! Дайте мне возможность позвонить им!

И поняла, что даже их номера телефона не знает.

Заместительница директора продолжила:

– Ну что же, а сейчас Борис Васильевич познакомит тебя с твоим отрядом. У нас тут особое деление, ты принадлежишь к старшей возрастной группе девочек…

Анжела, развернувшись, побежала по коридору к выходу.

Покинуть детский дом № 4 ей не удалось – входная дверь была элементарно заперта. Тогда Анжела стала дергать ручку окна, пытаясь открыть его – она приняла решение, что в детском доме № 4 она не останется.

И пусть он лучший в регионе и награжден орденом.

Это какое-то ужасное недоразумение!

Заместительница директора, воспитатель и прочие взрослые, толпясь вокруг Анжелы, пытались ее убедить, но она наконец, справившись с окном, распахнула его. И, взгромоздившись на подоконник, выпрыгнула на улицу.

Ее схватили во дворе и под руководством Бориса Васильевича снова затащили в здание.

Анжела извивалась и визжала. Она знала только одно – тут она задерживаться не станет.

Если родители Вальки не хотят брать над ней опеку, то пусть скажут ей это в лицо!

Ее затащили в кабинет и заперли там. Успокоившись, Анжела прислушалась – сквозь дверь до нее долетели фразы.

– Ну и особа нам досталась! Она что, психованная?

– Похоже на то! И зачем ее к нам сбагрили?

– Ну, сама ума не приложу. Тут и прокурор даже лично звонил, просил позаботиться. Мол, у нее мать убили.

– Может, она мать сама и кокнула? Ведь похоже!

– Да уж, она нам всю дисциплину испортит!

– Ну да, к тому же черная. Только такой нам не хватало для полного счастья.

– Это точно! Сразу виден бунтарский нрав! Гены ее африканских предков, что ли, о себе знать дают…

Удивительно было даже не то, что педагоги отпускают расистские замечания, к этому Анжела уже привыкла, а то, что прокурор звонил.

Ну да, прокурор – папаша Зойки.

Тот самый, который ее накануне увещевал и так хотел, чтобы она перестала вести расследование.

Свое собственное, независимое.

Расследование, из-за которого погибли Валька и Демидыч.

И другой Валька был увезен милиционерами.

Как и она сама.

Ее они доставили в детский дом № 4, лучший в регионе и награжденный орденом.

А куда другого Вальку?

Анжела осмотрелась. Нет, тут ей делать нечего. Не понравился ей этот детский дом № 4, лучший в регионе и награжденный орденом, и оставаться она тут не намерена.

Но выпускать отсюда ее, похоже, никто не собирался.

Она безрезультатно дергала оконные ручки – створки, похоже, были заколочены.

Тогда Анжела взяла стул и изо всех сил ударила им по стеклу.

Выбираясь наружу, она сильно порезалась. От ее внимания не ускользнуло, что ребятня, как совсем маленькие, так и взрослые, внимательно наблюдали за ней, столпившись около окон на других этажах детского дома.

Оказавшись во дворе, Анжела оглянулась. И увидела, что к ней спешит группка преподавателей, возглавляемая воспитателем Борисом Васильевичем.

– Стоять! – закричал он. Поднял руку и приложил к губам свисток. По двору разнеслась противная резкая трель. – Стоять!

Но как раз стоять Анжела и не собиралась. Кто-то из ребят, столпившихся у окон, крикнул:

– Налево, налево! Там выход на улицу.

Анжела устремилась налево, слыша, как за ней грохочут каблуки педагогов. Перед ее глазами предстала арка, забранная решетками, которая была перетянута цепью с замком.

Однако между решеткой и сводом арки имелся зазор, и Анжела стала карабкаться вверх.

Она оказалась на желанной свободе – и вдруг поняла, что и с обратной стороны решетки ее ждут.

Заместительница директора и прочие члены педагогического коллектива, окружив ее, не дали Анжеле дальше уйти.

– Пропустите меня! – заявила девочка. – Я тут не останусь!

Подоспевший Борис Васильевич заявил:

– Очень даже останешься. И не таких уламывали!

Видимо, за это детскому дому и дали тот самый орден.

Он схватил ее за руку, намереваясь оттащить ее обратно в казенный дом.

Извернувшись, Анжела укусила его, а потом начала долго и протяжно кричать.

Дверь помещения без окон, куда ее запихнули, открылась. На пороге возник пожилой, внушающий доверие мужчина.

Анжела, сидевшая в углу, неприязненно посмотрела на него.

– Добрый вечер. Ты хотела отсюда уехать – что ж, ты уезжаешь! Пройдем со мной, автомобиль ждет нас.

Не веря тому, что услышала, Анжела была настороже – она не думала, что устроенное ею представление сработало.

Но мужчина не обманул, они в самом деле миновали долгие коридоры и вышли к входной двери.

Там поджавшая губы заместительница директора передала мужчине документы.

– Нет, такая воспитанница нам явно без надобности! У нас дети как дети, вполне нормальные, а не такие сумасшедшие, как она!

Анжела показала ей язык, отчего на душе сделалось немножко легче.

Мужчина распахнул дверцу автомобиля и сказал:

– Ну, залезай!

Анжела спросила:

– А куда мы поедем, обратно в город?

– Залезай-залезай! Я тебе по пути все расскажу…

Анжела заупрямилась:

– Я хочу знать, куда вы меня везете! Если обратно в город, то да!

Мужчина вздохнул и развернул документы:

– Ну, вот сама посмотри, потому что, если я тебе скажу, ты ведь еще не поверишь. А тут черным по белому написано…

Анжела подошла к нему и бросила взгляд на убористый машинописный текст. Пришлось вчитываться, чтобы понять, куда ее направляют.

И вдруг она ощутила легкий укол в шею. Анжела ойкнула, повернулась – и поняла, что у нее перед глазами все плывет.

А затем потеряла сознание.

Очнувшись, Анжела поняла, что находится в медицинской палате.

Ну, или где-то в подобном месте.

Только вот как она тут оказалась?

Чувствуя, что ее шея затекла, Анжела попыталась пошевелиться – и поняла, что привязана к кровати, на которой лежит.

Она начала кричать.

Практически мгновенно дверь распахнулась, появился дюжий молодой медбрат, который, бросив на нее взор, стал готовить инъекцию.

– Нет, не хочу! Что вы делаете? Где я?

Тот, введя ей раствор невесть чего, произнес:

– Там, где тебе будет хорошо. Ты только не ори. А теперь поспи.

И Анжела вновь провалилась в сон.

Когда она пришла в себя, то ощутила в голове туман, а во всех конечностях тяжесть. Уже кто-то другой подал ей поднос с едой, обильной и невкусной, и Анжела отказалась.

– Не хочу, – произнесла она, но медбрат заявил:

– Тогда придется сделать еще один укольчик!

Анжела стала запихивать еду себе в рот.

А после еды он протянул ей пластиковый бокальчик с несколькими таблетками.

Две белые и одна розовая.

Анжела вздрогнула.

– Запей водой! Вот так! А теперь высуни язык!

Анжела послушно высунула. Медбрат остался доволен. Когда он ушел, закрыв за собой дверь, она быстро вынула таблетки из-под языка.

Мама ведь научила ее, как не глотать всякую гадость.

Только вот куда она попала?

Это выяснилось на следующий день, когда ее отвели по нескончаемым коридорам, перегороженным тяжелыми дверьми с решетками, к тому добродушному мужчине, который и забрал ее из детдома № 4.

Лучшего в регионе и награжденного орденом.

На этот раз он был в белом медицинском халате и белой же шапочке: типичный доктор.

– Присаживайся, – сказал он любезно. – Ну как, освоилась?

– Почему я здесь? – спросила Анжела. – И куда я попала?

Доктор ответил:

– Это два разных вопроса! Ты сюда попала, потому что вела себя неадекватно. А мы специализируемся на тех, кто так себя ведет. А это – место, где тебе помогут и приведут в нормальное состояние, чтобы ты могла вернуться в свое новое обиталище, детский дом!

Ну да, лучший в регионе и награжденный орденом.

– Это что, сумасшедший дом? – спросила Анжела, а доктор ответил:

– Ты присаживайся-присаживайся. Ну что за выражения, право! Разве ты сумасшедшая?

Анжела с уверенностью ответила:

– Нет!

Доктор ласково взглянул на нее:

– А раз так, то и нет необходимости, чтобы ты оказалась в сумасшедшем, как ты выражаешься, доме. Логично же?

Она не могла не согласиться, что да, логично. Но это не отменяло вопроса, где же она оказалась.

– А раз так, то давай с тобой поговорим. Итак, как давно у тебя начались такие приступы беспричинной ярости?

После беседы, во время которой Анжела вдруг уверилась, что попала в такое место, где лучше не буянить, ее отвели обратно в палату. По пути она заметила нескольких пациентов и отвела взор.

Ну да, ее точно в какое-то психиатрическое заведение запихнули.

Еще бы, с учетом того, как она себя вела…

Медбрат протянул ей таблетки.

– Запей водой!

Сделав вид, что глотает их, Анжела осушила бокал.

А ночью, отвернувшись к стене, беззвучно плакала.

Так прошла то ли неделя, то ли целая вечность: она даже сказать не могла. Наконец во время очередной беседы с добродушным доктором, который, как она поняла, был тут самым главным, она услышала:

– Ну что же, наша терапия явно возымела успех, тебя удалось стабилизировать. Значит, на выписку!

Анжела похолодела. В сущности, тут, в психиатрическом отделении, было не так-то и плохо.

– Меня снова отправят в детский дом № 4? – спросила она. – Я туда не хочу!

Добродушный доктор энергично закачал головой с белой шапочкой.

– Нет, нет, туда ты не вернешься. Так что причин для беспокойства нет. Все будет хорошо, все будет хорошо…

Он ее не обманул – на следующий день за Анжелой приехали. Забиравшие ее люди, веселые и с прибаутками на устах, ей понравились.

Привели ее в большой старинный дом, правда, полуразвалившийся, однако располагавшийся посреди бесконечного сада.

Комната у нее была большая, просторная, окнами выходившая в этот самый сад.

Почти что пятизвездочный отель.

– Через час обед, а потом прогулка! – заявил один из ее сопровождавших.

Устроившись в комнате, Анжела убедилась, что окна открываются легко и что, в случае необходимости, можно беспроблемно выбраться в сад.

Но где она, собственно, оказалась?

Понимать это она начала, когда на обед ее сопроводили в большое помещение, где находились обитатели этого заведения – в основном подростки, однако некоторым было явно за тридцать, а возраст прочих она вообще не могла точно определить.

Кто-то безучастно смотрел в свою тарелку, кто-то, мыча, поглощал еду, кто-то неадекватно смеялся, кто-то бил ложкой по столу и хихикал.

Сидевший около нее молодой человек произнес:

– Ты хлеб тут не ешь.

– Что? – произнесла Анжела.

– Не ешь, – повторил он. – Иначе превратишься в бабочку.

И хихикнул.

После обеда последовала прогулка. Пройдясь по саду, Анжела миновала пациентов сего заведения, которые вели себя более чем странно.

Ну да, добродушный доктор не обманул: в детский дом № 4 ее не вернули. А вместо этого засунули куда-то в заведение для психов.

И что, она тут останется навсегда?

Стена, окружавшая сад, была высоченная и поросшая плющом. А что, если забраться по нему наверх?

– Бежать бессмысленно, – раздался позади нее голос. Обернувшись, Анжела увидела парня, который с блаженной улыбкой смотрел на нее.

– Я и сам пытался, но поймали. Они тут хорошие, не обижают. Ну, иногда бьют, но мы это заслужи- ваем.

– Заслуживаем? – спросила Анжела, и пациент закивал:

– Ну да, потому что мы ведь все сумасшедшие. И я, и они все. И ты.

Анжела сердито ответила:

– Я точно не сумасшедшая!

Ее собеседник мягко возразил:

– Еще какая. Иначе бы тут не оказалась. Ведь сумасшедшие не знают, что они сумасшедшие. А раз ты не знаешь, то ты сумасшедшая.

Логика была не подкопаешься.

– Я не сумасшедшая! – заявила Анжела, и пациент добавил:

– Конечно-конечно, не сумасшедшая! Только ты никому не говори, все равно не поверят. Я тоже ведь знаю, что я не сумасшедший, но держу это при себе. Потому что все равно знаю: меня скоро заберут.

– Меня тоже! – уверила его Анжела.

Может, родители Вальки передумают и все же решат взять над ней опеку.

Ну да, над особой, которая так буянила, что оказалась невесть где. Хотя почему: невесть.

В специализированном стационарном заведении для тех, кому требуется психиатрическая помощь и постоянный уход.

– А тебя кто заберет? – спросил пациент, и Анжела уверенно ответила:

– Мои родители…

Те, которых у нее не было.

– А тебя?

Пациент с гордостью ответил:

– Меня – мои соплеменники из созвездия Южной Мухи! Кстати, не хочешь со мной туда отправиться?

– Что?

– Ну да, я в курсе, что Южной Мухи давно уже нет, как и Северной, и что созвездие называется просто Муха, а раньше вообще-то Пчела.

– Что?

Парень забормотал:

– Все дело в том, что когда их звездолет вылетел за мной, отмененные теперь названия созвездий были еще вполне себе действующими! – И понизил голос: – Знаешь, когда это произошло? Так и быть, я сейчас открою тебе страшную тайну!

Попытку бежать Анжела предприняла через три дня, когда поняла, что в действительности начинает сходить с ума.

Все тут было так чинно-благородно, так размеренно, так уютно.

И так безнадежно и страшно.

Она уже поняла, что, в отличие от психиатрического отделения, куда ее поместили для купирования «острой фазы», сюда ее отправили надолго.

Не исключено, навсегда.

Она пыталась вести дискуссии с персоналом, но ее и слушать никто не хотел. Еще бы, имелось же направление, подписанное добродушным доктором в белой шапочке – и все тут.

К ней не только не прислушивались: ее слова не воспринимали всерьез.

Поэтому, обойдя в течение первых двух дней парк, Анжела отыскала место, где стена пониже и плющ погуще. И душной ночью, когда все спали (впрочем, откуда-то из дальнего крыла слышались хохот и подвывания, но так было, вероятно, всегда), она, распахнув окно, вышла в сад.

Была прелестная летняя ночь. Анжела подошла к стене и, вцепившись в плющ, стала забираться наверх.

Как же все оказалось просто!

Перепрыгнув с противоположной стороны и оказавшись в незнакомом месте, она задумалась о том, куда ей сейчас идти.

И одежда на ней была неподходящая, об этом она не подумала.

Она двинулась куда-то по улице.

Через несколько минут ее нагнал автомобиль, дверца которого распахнулась.

– Подвезти? – с улыбкой спросил ее сидящий за рулем, в котором она узнала одного из медбратьев.

Анжела побежала.

Ее поймали, скрутили и, сделав сразу две инъекции, доставили обратно. И поместили уже не в ее милую комнату, а в темный бокс без окон, обивка которого поглощала все звуки: кричи не хочу.

Анжела не хотела, но все равно кричала. И, поняв, что это бессмысленно, свернулась калачиком и зас- нула.

В себя она пришла от света, который бил в глаза. На пороге бокса она заметила несколько темных фигур. На мгновение она даже решила, что это пришельцы из созвездия то ли Северной, то ли Южной Мухи (или даже Пчелы), которые все же приземлились в саду этого заведения.

Но оказалось, что это два медбрата и незнакомая ей женщина средних лет с волевым лицом.

– Вот ты где, Анжела, – произнесла она. – Потребовалось время, чтобы тебя отыскать, но я отыскала. Меня зовут Нина Ивановна, и я – дочь Ивана Демидовича. Он много мне о тебе по телефону рассказывал. Я приехала, чтобы забрать тебя к себе.

Все, что последовало за этим, походило на чудесное пробуждение после кошмарного сна. Дочка Демидыча, приехавшая в город уже после гибели своего отца, потратила много времени, чтобы разыскать девочку, о которой отец ей так много рассказывал.

Нина Ивановна, которая велела Анжеле называть ее на ты и по имени, была особой целеустремленной и себе на уме: вся в отца.

И когда они ехали в купе мягкого вагона в Москву, рассказала Анжеле о том, как нелегко было напасть на ее след.

К тому времени все было позади: и темный бокс в психиатрическом интернате, расположенном в старом парке, и детский дом № 4, лучший в регионе и награжденный орденом.

И пепелище, оставшееся от дома Демидыча.

И мертвый Валька номер один, на могиле которого Анжела так и не побывала. И Валька номер два, о котором она узнала, что тот находится под следствием по делу о хулиганстве и мелком воровстве.

Нина же приехала в город, где жил ее отец, когда ей стало известно, что тот погиб при пожаре.

– Только пожар… Он не был случайный! – заявила Анжела, помешивая горячий чай, принесенный проводницей, и не веря в то, что все позади.

Нина, отхлебывая свой, сказала:

– Я тоже так думаю. Мой отец был непростым человеком. Однако я его очень любила. В городе же его боялись, а некоторые ненавидели. Он не стеснялся ворошить прошлое и напоминать людям об их грехах…

Анжела, запинаясь, поведала ей историю своего знакомства с Демидычем, а также основную канву событий последних дней и недель.

В подробности относительно причин гибели мамы она вдаваться не стала, да Нина и не спрашивала.

Зато ее живо заинтересовала судьба пропавшего Никитки.

– Мне очень жаль, что так произошло. И с твоей мамой, и твоим другом, и с моим отцом. Но в особенности с твоим братом. Но миновало уже шесть недель…

Шесть недель с момента исчезновения Никитки!

– Я же сама выросла в этом городе и знаю, как там все устроено. Милиция ищет твоего брата, но не думаю, что найдет.

Анжела уставилась в окно, за которым проносились сельские пейзажи.

– То, что вы сами пытались его найти, конечно, хорошо, но это ни к чему не привело…

Ну, только к гибели Демидыча и Вальки. И к уголовному делу в отношении другого Вальки.

И к ее собственному пребыванию в психиатричке.

– Я говорила с родителями твоего друга, теми самыми, которые хотели взять над тобой опеку.

Нина помолчала и добавила:

– Их от этого отговорили.

– Но кто? – воскликнула Анжела, а Нина сказала:

– Прокурор города.

Ну да, конечно же, отец Зойки! Так и есть, он все организовал – у него достаточно влияния и возможностей.

– Но это даже к лучшему. Как я поняла, они решили взять над тобой опеку, поддавшись первому импульсу после гибели сына. Еще бы, ты была единственным связующим звеном. Не думаю, что тебе было бы с ними хорошо…

Анжела тоже так не думала.

– Поэтому отдохнешь у меня, в Москве, осмотришься, освоишься. И, если захочешь, останешься!

Анжела посмотрела на Нину:

– Вы это серьезно?

Та кивнула:

– Даже очень. Только называй меня на «ты». Мой отец просил меня по телефону помочь тебе, если… если с ним что-то случится. Оно и случилось.

Анжела кивнула:

– А как же Никитка? И все, что произошло в городе? Как же убийство моей мамы…

Нина горько ответила:

– В этом городе счастья не будет. Мой отец всю жизнь пытался найти ответы на вопросы, которые его мучили, и так и не нашел. И в итоге сам и погиб. Какой смысл ворошить прошлое?

В действительности, какое?

В особенности если у тебя такие противники, как подполковник Заяц и стоящий за ним прокурор?

– Правды все равно не узнаешь, а справедливости не добьешься. Мой отец искал ее и погиб. Твой друг искал и тоже погиб. Другой друг оказался под следствием. Тебя саму они запихнули сначала в детский дом, потом в психиатрическую больницу, а под конец в специализированный интернат. Думаешь, как долго ты бы там протянула?

Анжела вспомнила обитателей этого заведения.

– Наверное, пока пришельцы из созвездия Мухи, что Южной, что Северной, не забрали бы…

Нина усмехнулась:

– Считай, что это я за тобой прилетела и я тебя забрала.

Анжела не могла не задать этот вопрос.

– Но почему? Потому что… вас отец попросил обо мне заботиться?

– Мы же на ты. В том числе и поэтому. Но в первую очередь, потому что это правильно. Я могу тебе помочь, конкретно тебе, и я помогаю!

Анжела вздохнула. Рассказать или нет?

То, что у нее было на душе – и те тайны, которые были известны только маме и ей самой?

– Думаю, тебе надо кое-что узнать обо мне.

Нина улыбнулась:

– Не думаю.

Анжела все же настаивала:

– Но я должна сказать, что было в прошлом. Дело в том, что моя мама…

Нина допила чай и сказала:

– Твоя мама умерла, и я не стараюсь заменить тебе ее. И то, что было между вами, это было между вами, а не между мной и тобой. У нас будет своя собственная история.

– Но…

Нина умела быть непреклонной – прямо как Демидыч.

– Никаких «но»! Нам не обязательно играть в мать и дочь. Меня устроит, если мы станем по- другами!

Анжела задумалась. Нина была права. Мама умерла, Валька умер, Демидыч умер.

Никитка пропал. Другой Валька оказался под следствием.

И все не без ее участия.

Ведь все могло быть иначе!

Могло, но в итоге вышло именно так.

А вот с Ниной все может быть иначе.

И наверняка будет.

– Так что ты скажешь? – спросила Нина. – Ладно, тебе не обязательно давать ответ немедленно. Давай сходим в вагон-ресторан перекусить!

Анжела же уже знала ответ.

– Да, я буду рада попытаться!

Более всего она боялась встречи с мужем Нины, а также ее детьми, теми самыми внучатами, о которых с гордостью вел речь Демидыч.

Как они-то отнесутся к тому, что у них появится новый член семьи, к тому же человек, которого они до этого не знали.

Более того, какая-то Анжела с отцом-африканцем.

Муж Нины, Виктор, высокий бородатый мужчина, сразу ей понравился.

Недаром она по поддельному свидетельству о рождении – Викторовна: как в воду глядели.

– Привет, Анжела! – сказал он, встречая их на вокзале. – Первый раз в Москве?

– Вообще-то я тут родилась и жила до двух лет, но ничего не помню! – ответила она с улыбкой.

С детьми было сложнее.

Старшая девочка, которую, как и мать, звали Нина, была ровесницей Анжелы – и весьма заносчивой особой. Когда Анжела вошла в ее комнату, та, сидя за собственным компьютером, в больших наушниках, заставила ее долго ждать, а потом наконец произнесла:

– Ты что, не видишь, что я занята?

Младший, Ваня, названный в честь деда, был полной противоположностью Нине и сразу признался:

– Ты такая классная и уж точно не такая зануда, как моя сестра!

После первых двух недель, полных разнообразных столичных впечатлений, Нина как-то вечером спросила Анжелу:

– Ну и каков твой вердикт? Ты хочешь, чтобы мы стали твоей семьей?

Анжела ни за что не хотела отправляться обратно, в город, где умерли мама, Демидыч и Валька. И где пропал Никитка.

Чтобы оказаться там в детдоме № 4, лучшем в регионе и награжденном орденом.

Или даже в специализированном интернате в парке, окруженном стеной.

Да и не только поэтому не хотела – а потому что, несмотря на все, она уже освоилась.

И ей было здесь хорошо.

– Вы уже стали! – заявила она.

И даже ничуть не лукавила. А если даже и лукавила, то совсем немного.

Новый учебный год начался у нее в той же школе, что и у Нины, ее обретенной сестры.

И в том же классе.

Что, вероятно, было задумано для того, чтобы облегчить ей фазу привыкания, но в итоге все только затруднило.

Потому что Нина всем своим видом демонстрировала ей, что презирает ее и не хочет иметь с ней дела. Анжела сама слышала, как та на переменах говорила:

– А, эта наша обуза… Нет, она даже не бедная родственница – вы же видите, что с ней у нас нет общих корней. Так, очередная сумасшедшая идея моей взбалмошной мамочки!

Анжелу так и подмывало что-то сказать этой избалованной девчонке, которая о реальной жизни не имела ни малейшего представления, однако она не стала этого делать.

Потому что это наверняка не понравится ее новым родителям.

В классе ее приняли с любопытством, а когда речь зашла о ее отце, то Анжела, не желая снова возвращаться к истории о сыне соратника Фиделя Кастро, и так уже вышедшего из моды, заявила:

– Он – известный в своей стране человек, но он умер. Как и моя мама.

Как и ее брат.

Ее история вскоре стала известна всей школе и вызвала всеобщее сочувствие. И это только очень откорректированная версия всего произошедшего.

А если бы они знали подлинную!

К ней даже подошел один из всеобщих любимцев, спортсмен по имени Кирилл (от этого Анжела вздрогнула) и предложил:

– Может, в «Макдоналдс» вместе сходим?

Вспомнив другого Кирилла, Анжела настойчиво, но вежливо отказалась:

– Нет, спасибо!

– Точно нет? – приуныл тот, но Анжела осталась непреклонна.

А сестричка Нина после этого устроила ей скандал: как оказалось, на Кирилла она сама положила глаз. А он подбивал клинья к «бедной родственнице»!

– Ты такая гадина! Все тебя любят, а на самом деле ты подлая и двуличная! – бросила она ей в лицо.

– Спасибо за незаслуженно высокую оценку моих способностей, – заметила Анжела. – Но переплюнуть тебя в этих качествах у меня явно не получится!

Не зная, что и возразить, сестричка только бессильно фыркнула.

Анжела поняла: она обрела заклятого врага. Неужели история с Зойкой и тем Кириллом фатально повторяется?

Зато с младшим ее братом, Ваней, отношения складывались великолепно – кажется, в Анжеле он обрел ту самую старшую сестру, которой ему так не хватало. Чем-то, даже внешне и по характеру, Ванька напоминал Вальку – даже имена были созвучные: такие же очки, такая же начитанность, такая же тяга к классическим детективам.

А еще ей казалось, что Ванька влюбился в нее, а вот это уже было лишнее. И вовсе не потому что она, как ни крути, стала его «старшей сестрой» (ведь кровного родства никакого и не было), а потому что и дружба, и тем более любовь к ней принесли большому количеству людей только горести.

А то и вовсе смерть.

Поэтому с Ванькой она намеренно обращалась как с несмышленышем, хотя разница была всего в полтора года. Он ужасно обижался, страшно злился, а потом окончательно смирился.

Как-то перед Новым годом Нина позвала к себе Анжелу и положила перед ней кипу документов с печатями и подписями.

– Теперь ты официально наша дочка! – сказала она и порывисто обняла девушку.

Та, закусив губу и чувствуя, что у нее наворачиваются на глаза слезы, на мгновение отвернулась.

Нина наверняка считала, что эта новость, без сомнения, отличная, так ее пробрала.

А на самом деле Анжела думала о той, другой, жизни, которая у нее могла бы быть и которой она была лишена.

Но другая жизнь, как и все, кого она любила и кто ей был дорог, навсегда остались в этом провинциальном городе, куда они попали, в сущности, случайно: пропустили нужный поезд и сели на шедший в противоположном направлении.

Мама. Валька номер один. Демидыч. Даже Валька номер два.

И конечно же, Никитка.

– Пришлось для этого опять съездить на родную сторону, – заметила Нина. – Хотя ужасно этого не хотелось. Но зато добилась того, чего хотела!

Ну да, Нина этого хотела – а она сама, Анжела, тоже?

Было бы странно так рассуждать: Нина и ее семья приняли ее как родную. Даже, как ни крути, противная Нина-младшая тоже была отныне ее сестрой.

– Увы, о твоем брате ничего нового, – добавила Нина. – И они намерены закрыть дело…

– Закрыть? – воскликнула Анжела. – Но они же его не нашли?

Нина тяжело вздохнула:

– Я говорила с одним очень предупредительным чином. Да, он все понимает, история ужасная, но… Сроки, отчетность, внутренний распорядок. В общем, как он выразился под конец, это типичный «висяк» без малейших шансов на раскрытие. Если только…

Она смолкла, и Анжела, предчувствуя недоброе, потребовала от нее продолжить:

– Если только – что?

– Если только не появятся новые обстоятельства. Например, если… Если найдется тело…

И хотя Анжела внутри себя давно смирилась с тем, что Никитка не просто исчез, но и умер, она не могла думать о нем как о мертвом. Как о теле, которое могут случайно найти.

Как о жертве умышленного жесткого преступления.

– Побывала я и у родителей того мальчика, твоего друга…

Вальки!

– У них же кое-какие вещи твои остались, мы так поспешно тогда уезжали, что не было возможности забрать. Они передают тебе привет и даже новогодний подарок собрали…

Анжела отрезала:

– Мне от них ничего не нужно!

Зла на них она не держала, но и иметь ничего общего с ними не желала.

Нина вздохнула:

– Ну, я так и подумала, поэтому подарок отдала проводнику в поезде, он был очень тронут. Зато смотри, что я привезла.

Она положила на диван кожаный чехол, и сердце Анжелы радостно забилось.

– «Лейка» IIIc K.

В серо-стальном исполнении «гектор». Ну да, фотоаппарат, подаренный ей Демидычем, остался на квартире родителей Вальки. Уж не думала она, что ей доведется когда-то его получить обратно.

– Отец в последнем со мной телефонном разговоре несколько раз подчеркнул, что фотоаппарат своей первой жены тебе подарил. И чтобы я не смела его забирать и передаривать кому-то из его родных внуков. Я знала, как он был ему дорог, и не имею ничего против.

– Точно? – спросила Анжела, и Нина подтвердила:

– Точнее не бывает. Нине он наверняка не нужен, Ваня техникой тоже не интересуется. Жаль, что папина библиотека вся сгорела…

– Не вся! – заявила Анжела. – У Валькиных родителей кое-что осталось! Он у Демидыча взял почитать, а потом…

Нина нахмурилась:

– Они мне об этом ничего не сказали. Ну что же, придется их попросить выслать книги в Москву наложенным платежом.

Нина вынула фотоаппарат из футляра. Надо же, он ведь ей несколько раз даже снился.

Так же, как и Валька, и мама, и Демидыч.

И даже Валька номер два.

Единственным, кто к ней никогда в сновидениях не приходил, был Никитка.

– Какая крутая вещица! – воскликнул Ванька, когда Нина презентовала ему фотоаппарат. А Нина-младшая, также присутствовавшая при этом, скривилась.

– Фу, какая-то древняя рухлядь! Не то что сейчас «Поляроид»! Вжик – и фото готовое вылазит.

Ванька с умным видом произнес:

– Такие фото выцветают и крошатся мгновенно. А сделанные этой старой рухлядью могут столетиями храниться.

Анжела добавила:

– Он твоей бабке принадлежал, у нее была обширная коллекция удивительных фотографий. Жаль, что все пропало.

Не все, одно фото с бабочкой осталось, она его на пепелище нашла – но пришлют ли его вместе с книгами родители Вальки?

– А, эта… – махнула рукой Нина. – Нет, это не моя бабуля, а дедова первая жена. Она врагом народа была и иностранным агентом! Ее расстреляли за это, кажется!

Переубеждать Нину было бесполезно и, дивясь тому, какая у нее в голове мешанина из исторических фактов и глупых россказней, Анжела заметила:

– Ее не расстреляли, она умерла в пересыльной тюрьме.

Девица зевнула.

– Ну, не умерла бы, так расстреляли бы. Все равно враг народа он и есть враг народа. Хорошо, что и сынок их умер, а то бы наверняка тяжело пришлось…

Ванька словами выразил то, что у Анжелы было на языке.

– Ты феерическая дура, Нинка! Тебя вообще-то в честь нее назвали!

Та надулась.

– В честь мамы меня назвали, маленький идиот!

– А маму в чью честь? Не в честь бабушки Тани, нашей родной, а Ниной, в честь дедовой первой жены. То есть тебя назвали в честь врага народа и иностранного агента. Может, ты и сама врагиня всего просвещенного человечества, Нинусик?

Первые фото «Лейкой» IIIc K в серо-стальном исполнении «гектор» Анжела сделала на Новый год. Хорошо, что она отыскала на Соколе фотоателье, где старый мастер, подивившись представленному ему фотоаппарату, осмотрел его, устранил пару неполадок и заявил, что в остальном он в отличном состоянии.

И даже предложил Анжеле купить его у нее за двадцать долларов, но она отказалась. Как и от тридцати, и от пятидесяти, которыми он под конец соблазнял ее на сделку.

И не в деньгах было дело, а в воспоминаниях.

Своих и чужих.

А также в том, что ее тянуло испробовать «Лейку» IIIc K в серо-стальном исполнении «гектор».

Серия новогодних фото вышла неуверенная, смазанная, какая-то блеклая.

Анжела, чувствуя азарт, дала себе слово, что исправит это, а потом даже записалась в кружок фотодела, в котором, за исключением ее, состояли лишь только мальчишки.

Нина, прознав про новое хобби своей сестры (которую таковой не считала и при каждом удобном и в основном неудобном случае громко об этом говорила, преимущественно в школе), выразила свое фи.

– Ну да, ты еще устройся в обувную мастерскую. Но понимаю, вам, провинциалам, важно быть в состоянии работать руками. Потому что головой не умеете!

– А ты ею еще и ешь! – заявил Ванька. Он в подобных семейных разборках всегда был на стороне Анжелы. – Ну и красишь то, что на ней растет, в кошмарный цвет выделений болотной кикиморы!

Новый цвет волос Нины был действительно несколько эпатажен.

Именно Ванька отыскивал для Анжелы объекты для съемок – она искала не сколько необычные места, сколько нетипичные ракурсы обычных предметов.

И знала, что, как и Нине, первой жене Демидыча, ей нравится больше фотографировать предметы, здания, животных и природу, а не людей.

Тут у Ваньки было настоящее чутье – сам он фотографировать не тянулся, а когда взял камеру в руки и едва ее не грохнул на асфальт, вообще зарекся.

Зато воображения у него было хоть отбавляй, и его советы Анжела быстро научилась ценить.

– А вот воробья, только вид сзади. И на веревке, на которой чужие трусы висят. Или вон тот валун, но так, чтобы он на животное походил. Или посмотри, на скамейке: белка, которая пытается засунуть голову в пивную жестянку…

Вместе с книгами от родителей Вальки пришла и спасенная с пепелища единственная фотография Нины: большая черно-белая бабочка на черно-белом подсолнухе.

Сколько ни смотрела на нее Анжела, не могла налюбоваться: какая простота композиции и четкость исполнения, а в то же время непонятная загадочность и даже скрытая мистика.

Как это только у автора вышло?

Анжела и сама была бы рада научиться, но что-то не получалось, да и в кружке фотодела такому не учили.

Под фотографию бабочки она заказала рамку и повесила ее у себя в комнате над кроватью.

Нина-младшая, комната которой была завешана отечественными и зарубежными идолами попсы и кинематографа, открыто над ней смеялась.

– А почему бабочка, а не гусеница?

Ванька ей объяснил:

– Потому что бабочка – она и есть гусеница, пусть и бывшая. Или ты не знала, Нинусик?

Кажется, Нинусик, в школе не особо преуспевавшая, в самом деле не знала, откуда берутся бабочки.

К лету у Анжелы уже накопилось приличное количество негативов с отснятыми кадрами, однако за исключением двух-трех они ей не нравились. Ванька уверял, что это очень круто, но она ему не верила, считая, что это слова влюбленного в нее подростка.

Ближе к каникулам в школе объявили, что идет муниципальный ученический творческий конкурс. Можно было представить рисунок, эскиз, гравюру или фотографию. Каждый класс должен был представить как минимум одну из категорий.

И едва классная это перечислила, Нина тотчас подняла наманикюренную руку.

– Нина, ты хочешь принять участие? – искренне удивилась классная: Нина художественными талантами, если речь не шла о новомодной прическе или крутом прикиде, не отличалась.

– Да нет же, зато она хочет! У нас весь дом ее работами завален. Там наверняка масса шедевров!

И коварная сестрица указала на побелевшую от ужаса Анжелу.

Классная, ринувшись на нее, как коршун на добычу, заявила:

– Отлично! Значит, материал уже имеется? Тогда мы можем предоставить прямо хоть завтра!

Анжела с трудом из себя выдавила:

– Но я не могу, там нет ничего подходящего…

Нина заверещала:

– Есть, есть! Например, задница дворовой кошки. Или тетка в красных легинсах, которая ногой в лужу наступила. И самый главный шедевр – собачья кучка, над которой всходит солнце!

Класс грохнул, и учительница нахмурилась:

– Это в самом деле такие мотивы?

Были и такие, но Нинка, конечно же, все переврала. И вообще, солнце над собачьей кучкой не всходило, а заходило.

И вообще, и Ванька, и сама Анжела считали это одной из лучших работ.

Нина кивнула, и классная тяжко вздохнула.

– Гениально! – пропел кто-то из дружков Нины. – А разрешите вопрос задать?

Классная устало махнула рукой.

– Почему задница кошки, а кучка собачья? Какой-то когнитивный диссонанс!

Класс снова грохнул.

А Анжела даже была рада, и пусть издеваются, лишь бы отстали от нее со своим конкурсом.

– Значит, ничего путного нет? – спросила классная, и Анжела не знала, как ответить и что дать. Она считала, что есть, причем много, но не желала повышенного внимания к своему хобби.

Потому что это было ее – и только ее.

И занималась фотографией она для себя, а не для всяких конкурсов.

– Нет, – заявила она, и классная переключила свое внимание на новую жертву, к своему несчастью, выжигавшую по дереву.

Ванька, узнав о том, что Анжела в конкурсе участвовать категорически отказалась, был безутешен и пытался ее переубедить.

– Но там действительно много крутого! Это даже не школьный уровень, а выше!

Анжела резонно заметила:

– Во-первых, не верю. А во‑вторых, какой-нибудь Джексон Поллок свои картины тоже не в школе выставляет!

– И не может, потому что еще в пятидесятые годы умер! – заявил всезнайка Ванька. – И вообще, он художником был, а ты фотограф.

Но переубедить Анжелу ему было не под силу, и та с облегчением восприняла новость о том, что на муниципальный конкурс от их класса делегировали несчастного мастера по выжиганию, а от нее отстали.

Каково же было ее изумление, когда ей пришло по почте приглашение на торжественную церемонию оглашения победителя муниципального конкурса. Сначала Анжела ничего не понимала, а потом, сообразив, потребовала от Ваньки объяснений.

Тот раскололся быстро.

– Ну да, а что здесь такого? – заявил он. – Ведь в конкурсе все могут принимать участие, а у тебя талант есть! Вот я и послал им несколько твоих работ!

Этих работ, как выяснилось, было семнадцать.

Анжела обиделась на Ваньку не на шутку. Еще чего, это ее творчество, и он им не распоряжается.

Она дулась на него два дня, даже не разговаривала и не удостаивала вниманием, а тот в итоге пришел мириться.

– Извини, пожалуйста, – сказал он, – но если хочешь от меня услышать, что мне жаль, то не услышишь. Потому что мне ничуть не жаль! Ну так что, пойдем с тобой на оглашение победителей?

Анжела, давно его уже простившая, заявила:

– Вот уж точно нет! Нечего мне там делать, потому что первый приз получит какой-нибудь мастер выжигания по дереву.

– А ты можешь второй получить! – заявил тот, явно волнуясь. – Или хотя бы третий!

В итоге уломал.

Но Анжела не получила ни третье, ни второе. Слушая имена победителей и рассеянно наблюдая за тем, как им вручают грамоты и подарки, она думала о том, что Ванька явно переоценил ее способности.

Да и она сама, получается, тоже.

Со сцены же донеслось.

– И первое место занимает… Дайте, пожалуйста, золотой конверт…

– Пойдем! – заявила Анжела и зашагала к выходу. Делать на этом шоу ей было нечего. И вообще, зря она согласилась сюда прийти и выставить себя на всеобщее посмешище.

Ей бросилось в глаза, как люди толпятся около стендов, на которых висели ее работы, те самые, которые Ванька тайком отправил на конкурс.

И, замерев около них, переговариваются друг с другом.

Анжеле стало не по себе, ее даже холодный пот прошиб.

Неужели все так плохо, что это привлекло пристальное внимание людей, которые обсуждают недостатки?

– И первое место занимает…

Ведущий все еще тянул время. Ванька нагнал Анжелу в холле.

– Ну, извини, пожалуйста!

Та, не в состоянии долго на него злиться, ответила:

– Теперь в классе все надо мной смеяться будут. Еще бы, когда станет известно, что я подала работы на конкурс и мне дали приз в категории «Уродство года» или что-то подобное.

– Да не будут смеяться! Люди в восторге от твоих работ! Сама видела, как они около них толпятся и друг с другом мнениями обмениваются.

Анжела этому не верила – все это сказки, она же слышала, как люди нещадно критикуют ее творения.

Слышала – или вообразила себе, что это так?

– Ну, иди, сама убедись в том, что это так! – сказал он, и Анжела вернулась в зал.

Там царило всеобщее оживление, победителя уже огласили, однако ведущий крутил головой, потому что на сцену за первым призом никто подниматься не спешил.

И тут кто-то указал на Анжелу.

Ведущий обратился к ней с широченной улыбкой.

– Ты – Анжела Иванова?

Девушка вздрогнула и развернулась, чтобы вновь ретироваться. Хорошо, что Ванька насильно удержал.

– Анжела, тогда прошу на сцену, первый приз ждет тебя!

Она не верила его словам. Это что, плохая шутка?

Ну или очень хорошая?

Оказалось, что нет – как стало известно позднее, жюри единогласно приняло решение дать первый приз именно ей.

Тем семнадцати работам, около которых теперь собрались люди и которые на конкурс тайно от нее послал Ванька.

– Вот, держи, – ведущий вручил ей грамоту. – А вот и твой приз!

Им оказался громоздкий неуклюжий магнитофон.

– Ты хочешь что-то сказать?

Он сунул ей под нос микрофон.

– Нет, не хочу! – пробормотала в него Анжела, вызвав всеобщее веселье и гром аплодисментов. Наверняка все подумали, что эту шутку она придумала заранее.

– Самая гениальная речь, которую я слышал в своей жизни! – заявил ведущий. – Приветствуем победительницу Анжелу Иванову!

И в зале снова зааплодировали. Чувствуя, как кровь приливает к лицу, стоящая на сцене Анжела поняла: это ведь ей аплодируют.

Ей и ее фотографиям.

Магнитофон она отдала Ваньке.

– Это же ты подал от моего имени заявку, значит, заслужил. И вообще, многие мотивы ты выбирал, это нечестно, что наградили только меня!

Ванька отнекивался.

– Но снимала-то ты! Я даже если бы захотел, никогда бы не смог заснять мотивы, мной предложенные, так, чтобы первое место в конкурсе занять. И дело не в месте, конкурс – ерунда. Ты видела, как люди на твои работы реагируют?

Анжела видела, и ей было страшно.

Отчего они все думают, что у нее талант?

Ошибаются же!

Нина-младшая, после того как директриса на линейке, приуроченной к окончанию учебного года, торжественно объявила, что в муниципальном конкурсе победила Анжела, рвала и метала.

Причем не в переносном, а самом прямом значении: Анжела застала ее в своей комнате, как «сестрица» методично брала ее работы и, разрывая их на мелкие части, подбрасывала клочки в воздух.

– Тоже мне, художница! Да все это никому не нужно. Кошачья задница да кучка собачьего дерьма!

Вступать врукопашную с озверевшей «сестрицей» Анжела не стала.

– Ну, не забывай, что у меня негативы есть и я в любой момент новые фото напечатать могу, – заметила она иронично.

И, присоединившись к Нине, стала вместе с ней рвать собственные работы и подбрасывать в воздух клочки.

Нина, вся в слезах, крича, что «негритянка меня намеренно провоцирует!», убежала жаловаться родителям.

Мама Нины, постучав, вошла в комнату Анжелы и несколько оторопела – весь пол был усыпан клочками фотографий.

– Нина мне сказала… – начала она, но потом ее внимание привлекли нетронутые фотографии. Она взяла в руки одну, другую, третью.

– Это твои работы? – спросила она недоверчиво, и Анжела тяжело вздохнула.

– Знаю, что плохо, но лучше не могу…

Нина заявила:

– Нет, это не плохо. Это хорошо, очень хорошо!

Девушка не могла поверить. Неужели… Неужели и Нина тоже так считает.

Мама Нины громко крикнула:

– Ниночка, подойди!

Заплаканная ябеда притащилась и крикнула:

– Накажи ее, мамочка! Она меня обидела, она меня высмеивала. И вообще, в нашей семье все развалилось, как она тут возникла.

Мама Нина строго спросила:

– Это ты разорвала фотографии?

Нина-младшая заныла:

– Она их тоже рвала, я не вру…

– Не юли! Ты начала их рвать?

«Сестричка» заревела, а мама Нина, подходя к Анжеле и целуя ее, сказала:

– Если бы ты, моя родная дочь, умела так фотографировать, я бы ужасно гордилась. Но ты не умеешь. А вот Анжела умеет. И знаешь что? Я тоже ужасно горжусь! А теперь бери веник и совок и собирай то, что здесь устроила.

– Но мамочка, я не буду… – заявила сквозь слезы Нина-младшая, и мама Нина вздохнула.

– Тогда и на вечеринку к Кириллу сегодня не пойдешь…

«Сестричка» быстро выбежала и вернулась с веником и совком, принявшись усердно сгребать клочки фотографий.

А когда мама Нина вышла, злобно заявила:

– Я тебе этого никогда не прощу, черномазая!

Анжела благодушно ответила:

– А вот я тебе уже простила, бледнолицая!

Нина-младшая заревела вновь.

Ванька просветил Анжелу:

– Завидует она тебе! И таланту твоему, и тому, что ты хорошо учишься. И что я тебя обожаю…

Или что он даже любит ее?

– И что мама всегда на твоей стороне. Ну и цвету твоей кожи она тоже завидует!

Анжела отрицательно качнула головой:

– Вот уж чему точно не поверю!

– Завидует, завидует! Ниночка же у нас теперь на супермоделях помешалась. И любимая у нее – Наоми Кэмпбелл, хотя она в этом никогда не признается.

Отношения с «сестричкой» так и остались: напряженные.

А затем последовало лето – первое после того, прошлогоднего.

Отнявшего у нее и маму, и Вальку, и Демидыча. И даже Вальку номер два

И Никитку.

Это же лето было совершенно иное – вместе с Ванькой Анжела почти все время проводила вне дома, отыскивая и фотографируя все новые и новые мотивы.

Опять же, можно было не видеться с «сестричкой», которая вместе со своей компанией то пропадала на пляже в Серебряном Бору, то с одной вечеринки на другую переезжала.

Даже не думая взять с собой Анжелу.

А как-то в доме раздался звонок – на связи был какой-то чиновник муниципалитета. Оказалось, что он, отец одной из участниц школьного конкурса, присутствовал на церемонии награждения и был впечатлен работами Анжелы.

– Мы предлагаем вам устроить персональную выставку! В здании бывшего дворца пионеров!

Анжела быстро положила трубку. А когда телефон зазвонил во второй раз, долго ее не брала.

Наконец, сорвав ее, он произнесла:

– Извините, нас разъединили…

– Ничего страшного! Так что, мы открываем на следующей неделе, сумеете предоставить нам свои работы?

Анжела сумела.

Вместе с Ванькой она отобрала шестьдесят наиболее интересных фотографий, запретив Ваньке распространяться о том, что ее работы будут выставляться для всеобщего обозрения.

– Не хочу, чтобы об этом кто-то узнал!

Ванька со смеху покатился.

– Но ведь не только узнают – их выставлять будут для всеобщего обозрения!

Анжела все равно запретила говорить родителям.

И даже на открытие не пришла, сославшись на простуду. А сама, здоровая и невредимая, сидела дома.

Ванька пригрозил, что все сам расскажет маме Нине и отцу, и тогда Анжела решилась. Как-то вечером, за ужином, она, уже подготовившись, решила было поведать о том, что уже неделю как в бывшем районном дворце пионеров идет ее персональная выставка фотографий, но инициативу вдруг перехватила «сестричка».

Ибо та, и не подозревавшая о персональной выставке Анжелы (иначе бы наверняка выпала в осадок), во всеуслышание провозгласила:

– Я стану топ-моделью! Тут вот модельные скауты приезжают, всех к себе зовут. Ищут новые таланты для подиума!

Мама Нина скептически заметила:

– Но почему ты, дочка, решила, что новый талант – это ты?

«Сестричка», которая с некоторых пор отказалась от хлеба, сев на модельную диету, но при этом не отказывала себе в удовольствии полакомиться тортом, кивнула на Анжелу:

– Так что, ее, что ли, возьмут?

Ванька быстро заявил:

– Ну хотя бы! Может, Анжелу уже и взяли!

«Сестричка» закричала:

– Вы всегда на ее стороне, хотя я ваша родная дочь и сестра, а она так, с боку припеку! И вообще, я пойду на встречу со скаутами.

Оказалось, что требовалось согласие родителей, так как «сестричка» была еще несовершеннолетняя, и мама Нина все медлила с принятием решения.

– Ну, зачем тебе это? И вообще, прошлый учебный год ты окончила так себе, а тебе в следующем году в вуз поступать…

«Сестричка» заныла:

– Вот если бы она пожелала, ты бы сразу согласилась. А мне, родной дочери, такие мучения устраиваешь!

Мама Нина усмехнулась:

– Но Анжела же не пожелала. Она адекватно умеет оценивать свои способности.

Ванька же заявил:

– И может, у Анжелы вообще для вас крутая новость есть!

Он подмигнул ей, явно подвигая на то, чтобы она поведала о персональной выставке, но Анжела незаметно показала ему кулак.

Если она сейчас снова завладеет всеобщим вниманием, то «сестричка» ее точно ночью топором зарубит.

– Но ведь идея Нины отличная! – произнесла она, кривя сердцем. Но чего только не сделаешь, чтобы дома был мир.

– Ты считаешь? – спросила скептически мама Нина, и Анжела подтвердила (сама такого мнения не придерживаясь):

– Да, именно так! Ее ведь наверняка заметят и возьмут на работу в агентство! У нее имеется талант…

В итоге мама Нина, подумав, дала согласие на то, чтобы Нина-младшая отправилась на встречу с модельными скаутами.

Ванька потом передразнивал Анжелу.

– «Ее заметят»! Еще бы, как такую корову, как Ниночка, не заметить-то! «Ее возьмут в агентство». Поломоек, что ли? Зачем ты мать на эту глупую мысль навела? И вообще, ничего о своей выставке не сказала! Я сам скажу!

Анжела снова показала ему кулак, теперь в открытую.

– И не думай. Иначе разговаривать с тобой перестану!

Ванька вздохнул:

– Ну, ты сама-то выставку свою посетить намерена? Они там все прикольно сделали. И люди ведь приходят, потому что у тебя есть талант – в отличие от моей помешанной на модельной карьере сеструхи! Так что, заглянешь туда?

Анжела согласилась и через пару дней, набравшись мужества, отправилась туда.

Но вначале дома имела место кошмарная, практически вселенская трагедия: Ниночка месте с мамой сходила-таки к модельным скаутам, где, отстояв в очереди больше трех часов, минуту или что-то около этого представляла свои потрясающие способности будущей топ-модели.

Вердикт был вынесен мгновенно, единогласно и бесповоротно: нет, Ниночка им не требовалась.

Вернувшись домой, та, закатив дикую истерику, заперлась у себя в комнате и врубила, несмотря на поздний час, на полную мощность «Металлику».

Ванька саркастически заметил:

– Клаудии Шиффер из нее не получилось. Придется переквалифицироваться в управдомши. А что, это Ниночке по массивному плечу!

Соседи сверху, явно недовольные громкой музыкой в столь поздний час, активно застучали по батареям.

Заметив перед бывшим дворцом пионеров гигантскую очередь, Анжела не на шутку перепугалась – эти галдящие девчонки, они что, все хотят ее выставку посетить?

Ванька ее успокоил.

– Нет же, это очередь к тем самым модельным скаутам, которые тут два дня принимают, вчера и сегодня. Ниночка тут своими телесами крутила. Все надеялась, что ее сразу в Париж заберут, на неделю высокой моды. Куда там!

У Анжелы отлегло от сердца – хорошо, что «сестричка» тут уже накануне побывала, а то еще столкнуться могли бы!

Проходя по помещениям, в которых были вывешены ее работы, Анжела с гулким сердцем рассматривала немногочисленных посетителей и прислушивалась к их разговорам.

А ведь им в самом деле нравилось!

– Говорят, что у автора будет скоро своя выставка за границей, – заметил кто-то вполголоса.

Анжела усмехнулась. Ну да, ей мечтать об этом – это как ее «сестричке» тщиться пойти по стопам Клаудии Шиффер и Наоми Кэмпбелл.

Не получится.

– А кто автор? Сразу чувствуется хорошая выучка и нестандартное мышление.

И одна из посетительниц обратилась к Анжеле, таращившейся на них:

– Вы не подскажете, чьи это работы?

Она позорно сбежала прочь.

Ванька, ждавший ее около лестницы, самодовольно произнес:

– Ну что, убедилась, что это круто? Так когда ты скажешь родителям?

Спускаясь по лестнице, Анжела уверенно заявила:

– Никогда. И ты не смей. Вот закончится – и слава богу.

Неужели то, что она делает, могло понравиться кому-то, кроме нее самой и влюбленного в нее Ваньки?

Выходило, что да.

– Но почему ты так сопротивляешься? У тебя же точно есть талант!

По лестнице они прошли мимо нижнего этажа, который был забит молодыми девицами и их родителями, в основном мамашами, которые сопровождали своих дочерей на встречу с модельными скаутами, принимавшими за закрытыми дверями, в большом актовом зале.

От разговоров с Ванькой у Анжелы голова разболелась, хотелось одного: попасть на свежий воздух.

Миновав вереницу страждущих, которые мнили себя новыми топ-моделями, Анжела вышла на улицу.

Ванька не унимался.

– Нет, а я считаю, что родители должны знать правду! Еще бы, у них дочь такая талантливая, а ты это от них скрываешь!

Анжела не стала на это ничего отвечать: решение она уже приняла. И тут раздался чей-то голос:

– А ведь он прав, дочь у ваших родителей действительно талантливая.

Обернувшись, Анжела заметила высокого мужчину во всем черном, который вместе с изящной дамой неопределенного возраста с седыми волосами и в затейливых очках курил на крыльце дома пионеров.

Они что, тоже были на ее выставке? Вряд ли!

Приблизившись к ней, мужчина обошел ее со всех сторон, внимательно ее рассматривая, отчего Анжеле стало не по себе.

– А ты как думаешь? – спросил он женщину в затейливых очках, и та, дымя сигаретой, склонила голову.

– Ну-ка, пройдись!

Анжела непонимающе уставилась на них.

– Что?

Мужчина, усмехнувшись, произнес:

– Ты можешь пройтись как по подиуму?

Ах, вот оно что! Похоже, эти странные люди, приставшие к ней на крыльце дома пионеров, имели отношение ко всей этой модельной канители.

– Не могу! – ответила Анжела честно и намеревалась уже было спуститься по ступенькам, но Ванька ее удержал.

– Она в самом деле не может, но ведь не это главное, не так ли? – заявил он, поправляя очки (и при этом так походя на Вальку).

Мужчина и женщина переглянулись.

Ванька же продолжал:

– Вы же модельные скауты? А у Анжелы точно талант есть!

Мужчина протянул:

– Это я вижу. Но талант – одно, а профессиональные навыки – другое. Если пришла сюда, то будь добра иметь хотя бы некоторое представление о том, что нам нужно!

Анжела в сердцах заявила:

– Да не приходила я сюда! Точнее, приходила, но не к вам! Это все большое недоразумение. У меня там, наверху…

Она осеклась.

Ванька же вставил:

– У нее там своя персональная выставка фотографий. Вы не были? А зря! Настоятельно советую!

Дама в затейливых очках, оторвавшись от перил, подошла к Анжеле и оценивающе уставилась на нее.

– Я была. Зашла на пять минут, когда туалет в этом ужасном здании искала. Неплохо, надо сказать! Такого я даже в Нью-Йорке не видела!

Анжела оторопела – что та говорит? И при чем тут Нью-Йорк?

Наверное, она имела в виду туалет, который она в этом ужасном здании искала?

Дама тем временем обошла Анжелу и произнесла:

– Да, очень необычный типаж. И такой, главное, востребованный. У тебя отец из Африки?

Вопрос покоробил Анжелу.

– А если я скажу, что из Азии? – с вызовом заявила она, и дама, продолжая курить, усмехнулась.

– Поверю, потому что в жизни может быть всякое. Да, и характер у нее тоже есть, и это самое важное.

Да о чем это она?

– Значит, пройтись как по подиуму не можешь? – спросила дама, и Анжела хмыкнула.

Даже если бы могла, не стала бы этого делать.

– Ничего, научим. Потому что фактура имеется. А это главное. Мишель, внеси ее в список.

Она обратилась к мужчине в черном.

Тот протянул Анжеле визитную карточку темно-красного цвета.

– Это что? – спросила она, а тот ответил:

– То, ради чего все эти девицы готовы друг друга удушить. Входной билет в наше модельное агентство. Раз наш босс сказала, что тебя надо внести в список, значит, будем с тобой работать!

Анжела и не думала брать визитку.

– А мне не надо, чтобы со мной работали!

Ванька быстро перехватил визитку.

– Она передумает! – пообещал он модельным скаутам. – Вам когда лучше звонить, днем или вечером?

Мужчина рассмеялся:

– В любое время дня и ночи!

По пути домой Анжела все пыталась отобрать у Ваньки визитку, чтобы разорвать ее и выбросить, но тот упорно увиливал.

– Сама посуди, там сотни девиц наподобие нашей Ниночки, и всех этих отсылают домой несолоно хлебавши. Точнее, не по подиуму походивши. А тебя случайно увидели – и сразу разглядели в тебе талант!

Анжела заявила:

– Ну да, потому что в отличие от всех этих собравшихся девиц у меня кожа несколько более темная. Понятно, что я на их фоне выделяюсь.

– Да если и так, то что? У них же глаз наметанный, они могут распознать, кто, если огранить, станет бриллиантом, а кто так и останется куском бутылочного стекла. Так ты им позвонишь?

Анжела упрямо ответила:

– И не намерена. И вообще, я слышала про все эти агентства. Отбирают девушек якобы для подиума, а в итоге все это оказывается борделем для «новых русских»!

Ничего такого она не читала, выдумала на месте, однако Анжела не намеревалась перезванивать этим странным людям.

Ванька тяжело вздохнул.

– Вот смотри, участвовать в муниципальном конкурсе тоже не хотела, а кто заявку подал?

Пришлось честно признать:

– Ты.

– И оказался прав?

Отрицать это было бесполезно.

– Оказался.

– Ну а тогда что ты все сопротивляешься? У меня же чутье есть! У тебя вот талант в фотографии и наверняка в модельном бизнесе, а у меня другой, устроительский!

Анжела долго смеялась и назвала Ваньку «главным устроителем Москвы».

– Значит, позвонишь им?

– Нет!

Но все же позвонила, потому что Валька обрабатывал ее в течение недели, и Анжела в конце концов сдалась. Что она теряет, если обратиться туда.

– И вообще, там ведь крутятся и фотографы, может, ты с ними сойдешься!

Этот аргумент убедил ее окончательно.

Ее пригласили в модельное агентство, которое располагалось на Крымском Валу. Она отчего-то представляла себе некое подобие резиденции, по которой будут порхать облаченные во все замысловато-воздушное девицы-модели, но оказалось, что модельное агентство занимает всего две небольшие комнатки и никаких девиц, за исключением одной весьма солидной, с синими волосами и во всем черном, исполнявшей одновременно роль секретарши, бодигарда и подавательницы кофе, там не было.

Все та же седая дама в замысловатых очках, на этот раз других, также во всем черном, неизменно курившая, встретила ее.

– Ну да, я тебя помню. Кстати, я потом еще раз поднялась наверх и посетила твою выставку. Повторюсь – я и в Нью-Йорке такого не видела. И в Париже тоже нет. И в Венеции. У тебя определенно есть талант!

Мороз продрал по коже Анжелы: одно дело самой это предполагать или получить приз на школьном конкурсе, а другое – услышать из уст человека, который, судя по всему, имел об этом некоторое представление.

– Впрочем, мы тут иным занимаемся. Итак, ты хочешь с нами работать?

Анжела пожала плечами.

Дама расхохоталась.

– Вот ведь честный ответ! Люблю тех, кто не лукавит. А то все эти стоны и излияния, что они спят и видят, как бы попасть под мою опеку… Кстати, ты в курсе, кто я?

Анжела опять пожала плечами.

– Мне принадлежит самое успешное модельное агентство России «Регина».

И вот эти две комнатушки с синевлаской – самое успешнее модельное агентство России?

Пустив ей в лицо дым, дама (которую и звали Региной) продолжила:

– Другие понанимали себе княжеских дворцов с лепниной и уверены, что этим дешевым шиком кого-то поразят. Может, тех дурочек, которые к ним выстраиваются в очереди. Но очереди ко мне все равно будут длиннее. Что самое главное в модельном бизнесе?

Она внимательно посмотрела на Анжелу.

Та, понимая, что ей устроили испытание, задумалась. Бесконечные ноги? Грациозные движения? Ангелоподобная внешность?

– Думаю, контакты. Моделей много, а домов моды мало. Как сделать так, чтобы тебя взяли на показ? Для этого нужны контакты.

Дама, подойдя к столу, закурила новую сигарету.

– А ты умна. И нестандартна. И явно с талантом. Ну что же, думаю, мы сработаемся. Но модельную походку ты не тренировала?

Анжела отрицательно качнула головой.

– Птенчик! – позвала дама.

Появился синеволосый птенчик, та самая массивная девица во всем черном.

– Покажи ей!

Анжела уставилась на птенчика – она-то думала, что модели просто обязаны быть тощими как жердь, а этим идеалам птенчик явно не соответствовал.

И устыдилась своих мыслей, когда увидела, с какой грацией птенчик двигается по небольшой комнатушке.

Ну да, наверняка и при взгляде на Анжелу у многих в голове срабатывают стереотипы, которые к ней отношения не имеют.

Так и с синевласым птенчиком.

– Сможешь повторить? – спросила Регина, и Анжела неуверенно ответила:

– Ну, не думаю…

– А ты не думай, а делай! Птенчик, покажи ей еще, а потом пусть она сама попробует!

Анжела попыталась скопировать изящную, от бедра, походку птенчика, но вышло явно плачевно. На лице Регины застыла скептическая мина.

– Да, не фонтан, но ничего. Птенчик и Мишель тебя научат.

Мишелем, как помнила Анжела, звался высокий мужчина в черном, обративший на нее внимание на крыльце дворца пионеров.

– Но главное даже не это.

Регина снова пустила ей в лицо сигаретный дым.

– Ты сама-то хочешь?

Анжела не знала, что ответить. Вообще-то до своего сюда прихода нет. Но теперь ей стало интересно.

– А когда я познакомлюсь с фотографами? – произнесла она, все еще помня фразу о том, что сказала Регина.

Ну да, фотографы – профессиональные, имеющие вес и влияние.

Те, которые смогут ей помочь советом и словом.

А выйти на них можно, окунувшись в этот мир глянца и мишуры.

Регина расхохоталась:

– До этого тебе еще придется поработать над собой, но мы поможем. Ну что же, готовим контракт? Ты несовершеннолетняя, поэтому подписывать будут родители.

Анжела долго мялась, прежде чем сообщить об этом Нине. В итоге выложил все Ванька, который был на седьмом небе от счастья – еще бы, его план сработал!

Он считал, что это был его план: сделать из Анжелы супермодель.

Мама Нина была удивлена, но не более того.

– Не знала, что тебя это тоже влечет. Но если предлагают заключить договор, то почему бы и нет. Но учти, школа пострадать не должна!

Зато «сестричка», проведав, что Анжела подписывает договор с модельным агентством, устроила подлинную истерику.

– Подлюга! Мерзавка! Двуличная скотина! – бушевала она. – Это моя мечта, а не твоя, ты ее у меня украла! Мамочка, она тайно ходила на пробы в модельное агентство!

– Неправда, – возразил Ванька. – Это случайно так получилось. Анжела и я были на ее выставке во дворце пионеров, и этот тип в черном из агентства сам на нее обратил внимание…

Мама Нина нахмурилась:

– На какой такой ее выставке?

Пришлось рассказать.

Мама Нина поцеловала Анжелу в лоб.

– Ну что же ты нам-то ничего не сказала! У тебя целая собственная выставка!

Оказывается, мама Нина накануне побывала там и внимательно рассмотрела все работы. Папа Виктор тоже посетил экспозицию, а вот «сестрица» наотрез отказалась, заявив, что лучше выпрыгнет из окна, чем отправится туда.

Ванька при этих словах даже распахнул окно и предложил ей немедленно осуществить задуманное.

– Ну, не хотела вас беспокоить… – ответила Анжела, сама понимая, что это звучит глуповато.

И в самом деле, почему она скрывала?

Может, потому что сама не до конца в себя верила.

Или потому что тайно хотела, чтобы выставку посетила ее мама – ее настоящая мама.

Но мама была мертва – ее убили.

И ее единственной и настоящей мамой была Нина.

Та прижала Анжелу к себе.

– Как же я горда, что моя дочка – такая талантливая!

Она снова поцеловала ее.

– Но вот Нине, кажется, это не очень нравится… – заметила Анжела.

Мама Нина улыбнулась:

– Нине никогда ничего не нравится! И иногда я думаю, что ты даже в большей степени моя дочь, чем она. Спасибо, что ты у нас есть!

Анжела потом ночью долго плакала – нет, не от горя, а от счастья.

Тренировки с Мишелем и птенчиком оказались весьма утомительными. Анжела с ужасом поняла, что не умеет двигаться и не обладает грацией. И, узрев себя, заснятой на пленку, сделала неутешительный вывод: она похожа на нелепую куклу с длинными руками и ногами.

Однако она старалась, прикладывая максимум усилий, и, надо же, к концу первой недели уже начало что-то вырисовываться.

А к концу первого месяца Анжела вполне уверенно почувствовала себя на «языке» – настоящем подиуме одного из столичных домов моды, где состоялся первый показ.

Узнав об этом, «сестричка» устроила попытку самоубийства – театральную, конечно же: погрузившись в ванную, она стала громко кричать оттуда, что перережет себе сейчас вены.

И в итоге доигралась, порезавшись отцовской бритвой, которую стащила у него, начав после этого так дико вопить, что даже соседи сбежались.

После того как Нине-младшей перевязали раны и отправили спать, Анжела сказала Ваньке:

– Мы вот смеемся над ней и считаем ее нелепой, а она страдает. И страдает из-за меня.

Ванька отмахнулся:

– Не нелепой, а туповатой. Даже, если уж на то пошло, перерезать себе вены не смогла!

Это он так шутил.

– Но ведь получается, что я играю ее роль и живу ее жизнью…

Ванька горячо заявил:

– Ничего подобного! У нее ни таланта, ни природных данных. А у тебя они имеются!

И все же после постановочной попытки суицида Анжела попыталась поговорить с «сестричкой».

Не вышло.

Едва она завела с ней разговор, та фыркнула ей в лицо:

– Ненавижу тебя, черномазая! Ты к нам пришла и принесла раздор и несчастья! Чтоб ты умерла!

Анжела потом долго думала над словами «сестрички».

Ну да, она бы, может, и хотела умереть, если бы могла этим воскресить тех, кто умер раньше нее.

Маму. Демидыча. Вальку.

И Никитку.

После этого невеселого разговора, который ясно дал ей понять, что с «сестричкой» у нее никогда не будет ничего общего, ей впервые приснился брат.

Веселый и беззаботный, он бежал по лугу, над которым порхали бабочки.

А потом раз – и куда-то провалился. Она подошла к краю ямы, чтобы помочь ему выбраться, только никакой ямы там не было.

А бабочки продолжали порхать, устремляясь ей в лицо, щекоча волосы, забиваясь в нос.

Анжела проснулась, рыдая и понимая, что вся подушка мокрая.

Все, кого она любила, были в прошлом.

Но нет же, имелась ведь еще мама Нина. Ванька. Даже папа Витя.

Ну и «сестричка».

Хотя нет, если уж на то пошло, Ниночку Анжела не любила.

И вероятно, поэтому и чувствовала себя виноватой.

Последний, выпускной, класс школы Анжела совмещала с работой в модельном агентстве. Деньги ей платили не такие уж большие, однако это были первые гонорары – ее собственные.

«Сестричка» с ней больше вообще не разговаривала, и даже мама Нина, переживавшая конфликт между ее дочерьми, не могла ничего поделать.

Наступало время выпускных экзаменов, к которым Анжела, помня заветы мамы Нины, честно готовилась.

И в разгар подготовки ей позвонила Регина и сказала:

– У нас есть новый заказ на тебя! Очень и очень престижный. В следующую среду!

Анжела ответила:

– Не могу, я сочинение пишу…

Регина, помолчав, сказала:

– Заказ из Парижа. Жан-Поль Годо, слышала о таком?

Еще бы, один из известнейших и величайших модельеров на свете!

– Один из его людей был во время твоего последнего показа в «Лужниках» и сообщил об этом мэтру. И он сам мне звонил, желая, чтобы ты выступила на его показе в Милане. Такое бывает нечасто. Точнее, раз в жизни.

– Но я сочинение пишу… – повторила Анжела.

О звонке Регины и предложении из Парижа она сказала только Ваньке. Тот немедленно заявил:

– Да что там выпускное сочинение, тебя в Милан зовут!

Анжела резонно ответила:

– Ну да, один раз позвали, и все на этом. А если сочинение не буду писать, то выпускной завалю. А я маме Нине обещала…

Ну да, обещала, что школа страдать не будет.

Валька передразнил:

– Это прямо как в анекдоте про актера, которому Спилберг звонит и предлагает главную роль в своем новом блокбастере. «Но как же елки?» Думаю, Спилберг ему второй раз не позвонил, а взял кого-то другого!

– Но у меня сочинение! – повторила упрямо Анжела, и Ванька загорелся идеей:

– А давай школу заминируем!

– Ты что, с ума сошел?

– Ну, не по-настоящему, конечно, я просто с утра позвоню и скажу, что там бомба. И сочинение перенесут! А ты и в Милан смотаться сумеешь…

Анжела потребовала от него, чтобы о подобных глупостях он немедленно забыл.

А разговор о Милане с ней завела мама Нина.

– Мне звонила Регина, – сказала она, и Анжела окаменела.

– И рассказала о предложении Жана-Поля Годо…

Анжела быстро заявила:

– Никуда я не полечу, это же безумие!

Мама Нина сказала:

– Да, безумие. Но в данном случае безумие – отказываться от такого шанса. Регина позвонила вашей директрисе.

Она сделала долгую, полную драматизма паузу.

– А у той ведь дочка сама мечтает о карьере модели. Ну, дочка получит возможность продефилировать перед Региной, а сочинение вы будете писать в пятницу!

Анжела обомлела, а мама Нина продолжила:

– Заграничный паспорт у тебя, слава богу, уже имеется.

Его сделали, как только она начала работать с агентством.

– И у меня, кстати, тоже. Я полечу с тобой – в Милан!

Анжела не могла поверить, что то, о чем она и мечтать не могла, вдруг исполнилось.

Мама Нина и она сама оказались в Милане.

Показ коллекции Жана-Поля Годо был грандиозным событием. Проходил он в одном из палаццо, который был декорирован под фабричный цех. Анжела не рискнула задать вопрос: если был нужен фабричный цех, то отчего нельзя было сразу в таком шоу и устроить?

Мэтр – невысокий, стильно одетый, вечно занятый – даже перебросился с ней несколькими словами по-английски.

– О, вы та самая красавица из Москвы! Как хорошо, что вы приехали. Вы – просто чудо!

Мама Нина, присутствовавшая при этом разговоре, была потрясена, а Анжела небрежно сказала:

– Наверняка он подобное каждой говорит!

Сам показ коллекции был для тех, кто присутствовал в зале, незабываемым событием, а для моделей, которые всего несколько мгновений шествовали по подиуму, а большую часть времени торопливо переодевались за сценой и терпеливо ждали своей очереди, рутиной.

Но только не для Анжелы. Оказавшись на подиуме, под светом юпитеров, она растерялась. Однако на автомате прошлась туда-обратно и вернулась.

Уфф! Кажется, все прошло хорошо – даже аплодисменты заслужила, хотя они, конечно, предназначались не ей, а тому платью от Жана-Поля Годо, которое она демонстрировала.

Еще три выхода.

Во время последнего она и упала: даже сама не поняла, как это произошло. Оказавшись на скользкой поверхности подиума, Анжела поднялась, с вымученной улыбкой сделала еще шаг – и снова упала.

Все, в Милан ее больше никогда не пригласят.

Лучше бы писала сегодня в школе выпускное сочинение, ей-богу.

Сразу после окончания показа Анжела, быстро натянув свою повседневную одежду, скрылась из гардеробной.

Никакой тебе афтерпарти, никакого шампанского и болтовни с мэтром на вечеринке.

Тем более шампанского Анжела все равно не пила.

Мама Нина принялась ее утешать, а Анжела заявила:

– Ну, карьера моя закончилась, не успев начаться. Когда у нас самолет в Москву? Мне еще надо к сочинению подготовиться…

На выходе из палаццо их перехватила одна из помощниц мэтра.

– Жан-Поль хочет с вами поговорить! – сказала она и сверкнула, как показалось Анжеле, весьма злобно стеклами очков.

Пришлось вернуться в зал, забитый разношерстной публикой из мира моды, и к ним подплыл мэтр с бокалом шампанского в руках.

– Это грандиозный успех! – произнес он, и Анжела еле сдержала вздох: зачем издеваться-то над ней?

Он протянул бокал шампанского Анжеле, а та передала его маме Нине.

– Это было так плохо? – спросила Анжела.

Хорошо, что за прошедший год она существенно подтянула свой английский и могла на нем вполне сносно изъясняться.

– Это было грандиозно! – заявил мэтр. – Твое падение – это финальный аккорд в симфонии буйства и экзальтации. Это то, чего не хватало. Я решил – теперь на моих показах модели всегда будут падать. Надо разработать драматургию!

Анжела не верила своим ушам: она-то считала, что все испортила, а мэтру это очень даже понравилось.

– Кстати, ты ведь знакома с директором итальянского «Вог»?

Анжела знакома не была.

– Она от тебя в полном восторге! Я тебя представлю!

Сочинение, перенесенное на пятницу, Анжела написала на «отлично».

На вручение аттестатов и выпускной она не пошла – присутствовала на новом показе другого модельера, на этот раз в Париже.

В конце лета Анжела сказала маме Нине:

– Ты не против, если… если я сниму собственную квартиру?

Та, обняв ее, даже прослезилась.

– Конечно же, нет! Я ведь так за тебя рада!

Как оказалось, заказы от иностранных модельеров приносят доход – и весьма существенный.

Ванька накупил глянцевых журналов, где, пусть и в числе прочих, и далеко не на первых страницах и уж точно не на обложке, имелись фото Анжелы.

– Моя сестра – супермодель! Это так круто!

Анжела мягко его поправила:

– Модель, но уж точно не супер. Одна из многих. Очень многих. И уж точно не новая Наоми Кэмпбелл.

Та красовалась на обложке одного из журналов, купленных Ванькой.

– Может, еще и нет, но скоро станешь.

Анжела в этом сомневалась: нет уж, то, чем она занималась, было приятным и щекотавшим нервы занятием. И даже весьма прибыльным.

Но не по ней!

– Не стану. Однако если пока получается, почему бы и не поработать?

С «сестренкой» все было гораздо сложнее. Нина-младшая по-прежнему наотрез отказывалась с ней общаться, и Анжела даже испытывала перед ней вину, хотя понимала: причин для этого никаких нет.

Войдя в комнату «сестренки», в которой громыхала музыка, она увидела, что Ниночка красит ногти на ногах.

– Стучать надо, корова черномазая! – заявила та, даже не глядя в ее сторону.

Анжела усмехнулась:

– Разве коровы бывают черномазые?

«Сестричка» буркнула:

– Бывают, и ты – лучший тому пример! Чего приперлась? Катись в свой Париж!

Несмотря на крайне нелюбезный тон, Анжела не уходила.

Ну да, она, не помышляя об этом, стала моделью, а только этого и желавшая Нина – нет.

И она сдала выпускные на одни «пятерки», а «сестренку», лишь бы избавиться от нее, с трудом вытянули на «трояки».

– Хочешь со мной в Венецию полететь? – спросила она.

Следующий показ мод должен был произойти именно там.

Хмыкнув, Нина заявила:

– Да катись ты сама в свою Венецию! Мне и в моем Митино хорошо!

Анжела так не думала, но ползать перед «сестренкой» на коленях не намеревалась.

– Ну а то есть возможность. Но если не хочешь, то не буду настаивать…

Нина, перестав красить ногти, вдруг заволновалась:

– А с чего ты взяла, что не хочу? Хочу!

И полетела с ней в Венецию.

Там, в ренесанссном кардинальском палаццо на Канале Гранде, вела она себя как агнец божий, даже стала несколько более любезной. А узрев издалека также присутствовавшую там, на показе, Наоми Кэмпбелл, чуть в обморок не грохнулась.

Ту, что было весьма отрадно, она явно не считала «черномазой коровой».

– Хочешь, познакомлю? – спросила Анжела, а «сестренка» едва язык не проглотила.

– А ты с ней знакома?

Ну, не то что знакома, но мир подиума тесен.

– И с ней, и с Клаудией Шиффер. Вон и она, кстати.

Наблюдая за тем, как на приеме после показа «сестренка» болтает с каким-то смазливым итальянцем, Анжела успокоилась: кажется, мир!

Как выяснилось, нет, потому что Регина через пару дней (они были уже снова в Москве) презентовала ей выпуск одного из итальянских бульварных изданий, заголовок которого гласил: «Моя сестра-супермодель украла у меня славу и лишила мечты!»

И рядом красовалась ее собственная фотография – та самая, из Милана, где Анжела упала на подиуме.

Оказалось, что Нина наговорила на приеме всякой ерунды своему собеседнику, который оказался прытким журналистом, все на детектофон записавшим и тиснувшим в «желтом листке», на который трудился.

В статье Анжела предстала бездушным монстром, сестрой-чудовищем и вообще моральным кроко- дилом.

А также крайне расчетливой особой, которая намеренно внедрилась в дружную семью Нины и планомерно разрушила ее.

В общем, ни слова правды.

Ни слова – и целый разворот с бьющими на эффект фото.

«Сестричка» сначала все полностью отрицала, однако, припертая к стенке неопровержимыми фактами, раскололась.

– Ну да, поговорила я с этим милым молодым человеком… Тем более он и по-русски немного болтал. И что вообще я такого сказала?

– Ну, всего лишь представила меня чудовищем и страшилищем, – заметила Анжела, а Ниночка с вызовом заявила:

– А ты что, не такая?

Дискутировать об этом не имело смысла.

– И вообще, он сказал, что хорошо с тобой знаком и что это ты попросила его со мной поговорить. Он тебя по имени называл!

Аргумент был, вне всякого сомнения, на убой.

Никакого такого журналиста из итальянского бульварного издания Анжела, конечно же, не знала и точно уж не просила его поговорить с Нинкой.

Примитивный трюк, на который попалась ее недалекая «сестричка».

– А что, – осведомилась невинным тоном Нинка, – теперь твоя карьера разрушена? Ах, какая жалость, какая жалость! Вот только все начиналось – и вот. Невезуха, что называется!

И Анжела поняла: Нинка была бы очень рада, чтобы именно так оно и вышло. И наговорила бы прыткому журналисту еще больше, знай, что он все, извратив, напечатает в своей газетенке.

Но ей пришлось разочаровать «сестричку».

– Нет, это даже пошло на пользу моей карьере. Теперь заказы сыплются как из рога изобилия – еще бы, я ведь та самая жуткая особа, о которой писали в прессе. Так что у меня к тебе предложение – не можешь ли дать еще пару-тройку, а лучше даже дюжину «разоблачительных» интервью обо мне иностранным изданиям?

Все было далеко не так, однако интерес к персоне Анжелы после публикации действительно несколько увеличился.

Но Нинке-то знать об этом вовсе не обязательно! И Анжела не отказала себе в удовольствии немного приврать – ей было приятно наблюдать за вытянувшимся лицом «сестрички», на котором была написана беспомощная ярость.

Пусть та особа недалекая, но она явно желала Анжеле своими «откровениями» намеренно навредить – и прекрасно это осознавала.

Так, собственно, все и началось: отправным пунктом настоящей карьеры Анжелы стало это скандальное интервью в итальянской «желтой» прессе.

Год первый и второй пролетели как в чудесном сне. Анжеле исполнилось восемнадцать, и она стала совершеннолетней, получив возможность подписывать все договоры самостоятельно. На показ коллекции в Париже Анжела пригласила всю свою семью, однако Нинка, конечно же, не прилетела, сославшись на то, что у нее «есть дела и поважнее». Зато мама Нина, папа Витя и Ванька наблюдали за тем, как она дефилирует во время демонстрации новой коллекции одного из известнейших модельных домов в мире. Анжела купила себе квартиру в Москве, а также завела с мамой Ниной разговор о том, чтобы приобрести новое жилье и им: побольше, в престижном районе. Мама Нина не согласилась. Анжеле пришлось даже отказываться от некоторых заказов: так их было много. Ее дважды звали замуж, бесконечное количество раз предлагали «приятно провести время», а могущественный личный ассистент одного из модельеров во время приема откровенно приставал к ней, распустив руки. Пришлось охладить его пыл сразу двумя бокалами холодного шампанского: его и своим собственным. Исколесив Европу, Анжела, наконец приземлилась в Нью-Йорке.

Там, в одном из небоскребов с видом на Центральный парк, имела место фотосессия: работа, превратившаяся для Анжелы в рутинное занятие. Однако фотограф был не абы какой, а один из известнейших в мире, один из наиболее престижных – с ним она еще не работала.

Имя его было Стивен МакКрой, и Анжела помнила, что так же звался и фотограф, чьи фото появлялись в свое время в журнале «Дискавери». Однако это было много десятилетий назад, до Второй мировой или после нее, и этот Стивен МакКрой никак не мог быть тем.

Но, может, он был его сыном или даже внуком?

О Стивене МакКрое говорили, что он может положить начало карьере «звезды» – или ее завершить. Что он сумасбродный. Что с ним нелегко работать. Что никто его не любит и все боятся. Что все хотят у него сняться.

Она ожидала увидеть какого-то внушающего трепет, подавляющего авторитетом, с командирскими замашками и повелительным голосом великана, но вместо этого узрела средних лет мужчину с короткими седеющими волосами и темными глазами. Говорил он тихо, однако никогда своих команд не повторял. Из себя не выходил и не кричал, однако если кто-то не исполнял его волю, просто начинал игнорировать эту персону. Съемки проводить предпочитал ночью и терпеть не мог опозданий. Всегда работал с одним и тем же помощником и был помешан на мелочах.

Так было и в тот раз: Стивен МакКрой то и дело смотрел на часы, в то время как модели, в том числе и Анжела, переминались с ноги на ногу – они были готовы к фотосессии, которая, однако, все не начиналась.

Наконец выяснилось, что помощник Стивена попал по пути на съемки в аварию и его увезли в больницу.

Выйдя вперед, фотограф тихо произнес:

– Я буду работать с ним или не буду работать вовсе!

Представитель издания, для которого и проводилась фотосессия, был в ужасе и попытался переубедить Стивена, но все было тщетно.

Никакие сроки, никакие проблемы, никакие неустойки его не интересовали.

Выходило, что нью-йоркская фотосессия отменяется.

Пока представитель издания продолжал, срываясь на крик, в соседней комнате дискутировать с неизменно невозмутимым Стивеном МакКроем, Анжела подошла к расставленной, но еще не подключенной аппаратуре.

Что же, такой крутой техники в фотокружке, конечно же, не было, однако она за прошедшие два года много наблюдала за фотографами, проводившими шутинги, и даже усвоила их примочки и трюки.

Потому что хобби пришлось забросить, и свою «Лейку» IIIc K она вынимала крайне редко.

А как хотелось бы!

Ну да, Стивен МакКрой был, похоже, из разряда фотографов, которые мнили себя демиургами – его дело было создавать мир иллюзий, а всеми необходимыми для этого техническими прибамбасами занимался его верный ассистент.

Интересно, а вот если тот в автокатастрофе, не дай бог, погибнет, то Стивен что, вообще завершит свою карьеру?

Поэтому Анжела, помня, как это делали другие фотографы или их ассистенты, принялась сноровисто подключать то один, то другой кабель, переставлять софиты и подготавливать площадку к фотосессии.

– Ты что делаешь! – пришли в ужас прочие модели. – Он же сейчас заявится, орать на нас будет! Он этого не любит.

Ну да, Стивен МакКрой был известен тем, что не любил, когда кто-то учил его, что и как надо делать, и вообще вмешивался в творческий процесс.

Но она-то вмешивалась не в творческий, а в логистический.

Однако все равно было боязно – Анжела помнила, что он как начинал чужие карьеры, так их и завершал.

– Орать он не станет, – подключая последний кабель, сказала Анжела. – Он ведь никогда не орет.

Ну, разве что сделает так, чтобы ее больше никто никуда не приглашал.

Наконец появился Стивен МакКрой, как всегда, невозмутимый, за которым бежал явно находившийся на грани нервного срыва представитель издания.

– Но Стивен, ты не можешь так просто все завершить!

Тот, не глядя на него, кратко произнес:

– Могу.

А затем уставился на расставленную и подключенную технику. Обойдя ее по кругу (представитель издания продолжал стенать), Стивен МакКрой наконец поднял глаза на моделей и произнес лишь:

– Кто?

Те (некоторые даже натурально дрожа) стали наперебой уверять его, что ничего не трогали и ни к чему не прикасались.

Только Анжела, стоявшая чуть поодаль, молчала.

Стивен МакКрой повторил свой вопрос:

– Кто?

Наконец представитель издания, до которого наконец дошло, что что-то очень даже не в порядке, прекратил причитать и глуповато произнес:

– Но что, собственно, случилось?

Игнорируя его, Стивен МакКрой еще тише спросил в третий раз, но тон его не предвещал ничего доброго – ни для кого.

– Кто?

Понимая, что терять уже нечего и если она сама не признается, то на нее просто укажут пальцем, Анжела произнесла:

– Это сделала я, мистер МакКрой. Теперь мы можем приступить к съемкам?

Взор фотографа, колючий и неприязненный, уперся ей в лицо. Он смотрел и смотрел на нее не отрываясь, но и Анжела решила, что отводить взор не будет.

Они так и играли в «гляделки» некоторое время, а потом у кого-то зазвонил мобильный телефон, и Стивен первым отвел взгляд.

Выходит, что выиграла она.

Или, с учетом того, что МакКрой не на шутку зол и наверняка разрушит в отместку ее карьеру, проиграла?

– Так мы можем начинать, мистер МакКрой? – спросила она почтительно еще раз. – Извините, что не спросила вашего разрешения, но вы были углублены в… в крайне оживленную беседу…

Анжела бросила красноречивый взгляд на онемевшего представителя издания.

– Мне кажется, что я сделала все правильно, по крайней мере, с технической стороны. Если это не так, то готова вам помочь.

И замолчала.

Всеобщее молчание длилось пару минут, которые показались целой вечностью. Внезапно Стивен МакКрой повернулся к представителю издания и произнес:

– Мы проведем фотосессию. Однако она принимать в ней участия не будет.

Он явно имел в виду Анжелу.

Представитель издания, даже не пытаясь прийти ей на помощь, с готовностью заявил:

– Да, да, не будет! Ну что же, дамы, занимаем свои позиции! Итак…

Чувствуя, что ей обидно до слез (и дав себе слово, что не расплачется, иначе покажет тем, что этот надменный тип сумел ее ранить), Анжела демонстративно осталась на съемочной площадке, наблюдая за происходящим.

Как бы оно там ни было, но в работе Стивен МакКрой был настоящим профессионалом, и Анжеле, понимавшей, что, для чего и как он делает, доставляло сущее удовольствие наблюдать за его выверенными и ловкими движениями.

Что не меняло того незыблемого факта, что он был невыносимым, злопамятным и мерзким субъектом.

Который к тому же не мог разрушить ее карьеру, а, похоже, уже разрушил ее.

Всего одной фразой, причем короткой.

И все делали вид, что это в порядке вещей: ни представитель издания, ни тем более другие модели за нее не вступились.

Ну да, Москва слезам не верит. Нью-Йорк, впрочем, тоже.

«Это всего лишь бизнес, беби».

Наверняка Нинка подпрыгнула бы до потолка, стань она свидетельницей произошедшего, а Анжела решила: и пусть он загубит все заморские контакты – будет сниматься, как до этого, в Европе. А если его связи и там имеют вес, то вернется в Москву.

А если…

После завершения фотосессии Анжела в числе прочих моделей направилась к выходу, а Стивен МакКрой вдруг произнес:

– Останьтесь.

Она сразу поняла, что эта фраза обращена к ней.

Представитель издания пожал плечами, делая вид, что ни при чем – мол, твоя проблема, ты с ней и разбирайся. Прочие девицы, уставшие и голодные, упорхнули.

Она осталась один на один с этим странным типом на шестьдесят каком-то этаже одного из нью-йоркских небоскребов в начале четвертого ночи.

Или уже утра?

– Разбирайте это! – МакКрой кивнул на технику.

Анжела оторопела. Что это он себе позволяет, она что, его ассистент?

И поняла: многие бы наверняка полжизни отдали бы, чтобы занять место ассистента самого Стивена МакКроя.

Да и она сама, вероятно, тоже: несмотря на всю свою модельную карьеру, которая позволяла ей и мир посмотреть, и подзаработать, причем весьма солидно, но которая, как понимала Анжела, рано или поздно закончится.

Еще до того, как она станет второй Наоми Кэмпбелл и начнет зарабатывать столько же, сколько и та.

Хотя ее карьера, вероятно, уже закончилась: и тот, кто ее закончил, стоял рядом и наблюдал за тем, как она отключает и сматывает провода и разбирает технику.

Длилось это достаточно долго, и Анжела ощутила голод и жажду. А также дикую усталость: сначала перелет через Атлантику вкупе с джетлагом, потом эта фотосессия посреди ночи, затем все эти неприятности.

Ну и крах карьеры, не успевшей, в сущности, еще как следует и начаться.

Сложив последний треножник, Анжела шумно вздохнула и иронично произнесла:

– Вы довольны, мистер МакКрой?

Обернувшись, она вдруг поняла, что одна. Фотограф, пока она со всем этим возилась, взял да и исчез.

Оставив ее на шестьдесят каком-то этаже небоскреба посреди Нью-Йорка.

Анжеле сделалось страшно.

Она обошла все апартаменты, некогда бывшие огромной квартирой – может, он куда-то отлучился?

Ну, или спать на стоящем посреди одной из комнат гигантском желтом диване завалился?

Только никакой мебели в апартаментах не было.

Стивен МакКрой бесследно исчез.

Разозлившись, Анжела подошла к двери – и к своему ужасу, заметила, что она приоткрыта.

Это кто-то выходил и забыл запереть – или вошел?

И поняла: ей надо уходить как можно быстрее.

Только сможет ли она посреди ночи выбраться из небоскреба, может, тут все двери заблокированы.

И что тогда?

Внезапно за дверью послышались шаги. Анжела отпрянула, решив, что если на нее, как в заправском фильме ужасов, нападет маньяк в хоккейной маске и с кривым ножом, то отбиваться она будет громоздкими софитами на треножниках.

Мало не покажется.

Шаги приблизились, дверь пошла в сторону, и Анжела увидела Стивена МакКроя, который входил с двумя бумажными стаканами.

– Кофе, – произнес он. – Черный, без сахара.

Анжела закричала:

– Вы где были?!

На что фотограф невозмутимо ответил:

– Ходил покупать кофе. Так поздно они уже не доставляют, но тут круглосуточно внизу работает одна забегаловка.

И протянул ей стакан.

А затем они просто стояли около панорамного окна, за которым раскинулся еще погруженный в ночь и переливающийся мириадами огней мегаполис.

Попивая при этом кофе.

Не самый лучший причем.

Анжела ничего не говорила, решив, что пусть Стивен МакКрой первым заведет беседу. Он же просил ее остаться – так чего он от нее хочет?

Уж не того ли, чтобы она разобрала его технику, так как он лишился ассистента?

Молчание уж слишком затянулось, и Анжела произнесла первой:

– А Стивен МакКрой, тот, который работал на «Дискавери», ваш дед?

Фотограф ответил странным тоном:

– Отец. Но он умер.

Она и не думала, что тот еще жив.

Опять воцарилось молчание, которое наконец прервал сам Стивен.

– А вы почему спрашиваете?

– Потому что у меня есть один экземпляр «Дискавери» с его фотографиями.

Она даже взяла его с собой в Нью-Йорк, так как всегда возила его с собой в багаже: в качестве талисмана, что ли.

И того единственного предмета, который остался у нее от Вальки и Демидыча.

И, как ни странно, от Никитки.

И даже мамы.

Ответ сына фотографа «Дискавери» огорошил ее.

– Не верю.

И он отошел от панорамного окна.

Нет, что это значит: «не верю»? Она что, по его мнению, врет?

Выходило, что да.

Тут ее прорвало.

Топнув ногой, Анжела заявила:

– Да кто вы такой, чтобы верить мне или не верить! Великий фотограф, перед которым трепещут! И что? Вас боятся, а вам это нравится! Ведете себя как большой обиженный ребенок. К тому же невоспитанный. Я спасла ваш заказ – думаете, если бы вы в самом деле не провели фотосессию, то у вас не было бы неприятностей? Даже у Стивена МакКроя могут быть неприятности! И вы это отлично знаете. И вообще, я вам помогла, а вы меня даже не поблагодарили. А теперь стоите и молчите. И обвиняете меня во лжи. Это вообще никуда не годится!

Кажется, она наговорила много лишнего – и уж явно не то, что следовало бы говорить такому человеку, как Стивен МакКрой.

Но почему, собственно, и нет?

– Спасибо, – произнес МакКрой. – Я хотел вас проверить. И убедиться, что вы умеете обращаться с техникой.

И вновь замолчал.

– Убедились? – спросила сердито Анжела. – Чрезвычайно за вас рада! Мне пора. За фотосессию я ничего не получу, потому что вы отменили мой заказ. Получается, в Нью-Йорк просто так смоталась. Ну да, почему бы и нет. Но мне пора – мой рейс ждать не будет, а своим личным самолетом я пока что не обзавелась.

Ну и явно уже не обзаведется: благодаря Стивену МакКрою.

– И вообще, кофе просто ужасный!

Она выбежала прочь и, чтобы дать улетучиться гневу, не поехала вниз на лифте, а все шестьдесят с чем-то (семь!) этажей пронеслась вниз по лестнице.

Задыхаясь, она толкнула дверь и оказалась в выложенном мрамором фойе небоскреба.

Там ее ждал Стивен МакКрой.

– Вы что, меня тут караулите? – спросила она, и фотограф подтвердил:

– Да.

Ну, болтливым его, по крайней мере, назвать было нельзя.

– А зачем?

Он протянул ей сумочку.

– Вы забыли.

Ну да, точно, забыла!

– Вас подвезти?

Анжела заявила:

– Нет, спасибо, не надо. Было приятно с вами познакомиться, мистер МакКрой. Все же вы столь же ужасный, как и кофе, которым потчуете других.

И как его жена или любовница, или кто у него там есть, такого только выносят!

Поймав такси, Анжела велела везти ее в отель недалеко от Грамерси-парк, где, опустошив мини-бар и приняв душ, завалилась спать: до отлета было еще десять часов.

Разбудил ее стук в дверь – тихий, но настойчивый.

Что, комнату пришли убирать – но она же и так через несколько часов выезжает? Заспанная, Анжела прошлепала к двери, распахнула ее – и увидела на пороге Стивена МакКроя.

В руке он держал картонку с двумя бокалами кофе.

– Черный, без сахара. И на этот раз лучший, какой есть в Нью-Йорке.

Он не обманул: кофе действительно был великолепен.

Анжела испытывала неловкость, принимая гостя в своем номере: и вещи разбросаны, и сама она еле в халат завернуться успела, и гостя только в кресло и посадить-то можно, а самой пришлось сесть на кровать.

Жила она все же не в президентском люксе.

А вот фотограф, казалось, не испытывал ни малейшего дискомфорта – впрочем, судя по всему, он его вообще никогда не испытывал.

Бывают же такие самодостаточные и самоуверенные люди!

И Стивен МакКрой был явно из их числа.

Попивая кофе, он ничего не говорил, а Анжела, сидя на кровати, тоже молчала.

И зачем он заявился – чтобы напоить ее самым лучшим кофе в Нью-Йорке?

И на том спасибо.

– Я поговорил. Гонорар вам выплатят полностью. Проблем не будет.

И на этом, собственно, тоже.

Наверное, ей следовало его поблагодарить, но Анжела ограничилась только кивком головы.

Это он ей устроил все проблемы и сам же их решил.

Вот и отлично.

Значит, он может теперь уйти восвояси?

– Вы говорили о журнале с фотографиями моего отца…

Ах, ну да! И он заявился к ней, не дав толком выспаться, чтобы увидеть его? Он что, думает, что она возит старый журнал с собой?

Ну да, возит.

Анжела вытащила выпуск «Дискавери» со дна чемодана и протянула его Стивену. Тот бережно взял его и принялся листать.

– Знаете, ведь любовь к фотографии мне привил отец. Я был поздним ребенком от его четвертого брака. Остальные дети, мои сводные братья и сестры, намного старше меня и выбрали совсем другие профессии. И только один я пошел по стопам отца.

Анжела заинтересованно уставилась на фотографа. Это было самое длинное изречение, которое она от него за все это время услышала.

– Я начал собирать журналы с его работами, когда он уже умер. Он ведь разбился, летая на своем любимом пропеллерном самолете. Наверное, ему стало в полете плохо, а приземлиться он уже был не в состоянии. У меня есть почти все номера «Дискавери», но вот этого нет. Их не так-то просто найти. Некоторые экземпляры я украл из провинциальных библиотек.

Ей показалось или он даже хихикнул?

И надо же, кто бы мог подумать, что великий и ужасный Стивен МакКрой ворует старые журналы из провинциальных библиотек.

– И вас не поймали? – спросила Анжела, и Стивен усмехнулся:

– Нет, не поймали. Потому что если я задумаю и осуществлю преступление, то меня точно не поймают.

Ну да, хорошо что старые журналы из провинциальных библиотек спер, а не банк решил грабануть или парочку Пикассо или Дега из апартаментов мультимиллионеров на Верхнем Ист-Сайде вынести.

Да, очень хорошо.

Анжела произнесла:

– У меня вам его красть не понадобится. Я вам его дарю.

Ну да, это всего лишь старый, потрепанный журнал, не более.

И пусть он был связующим звеном с Демидычем и Валькой. Мамой. И даже Никиткой.

Может, лучше от этого связующего звена наконец избавиться?

– Вы мне его дарите? – произнес Стивен МакКрой, на лице которого возникло то, чего Анжела ранее там не наблюдала: изумление и радость.

Ну да, могла бы продать за пять тысяч долларов, а то и за десять.

И, самое смешное, этот «звездный» фотограф, человек явно не бедный, купил бы у нее.

Тогда за двадцать?

– Дарю. Спасибо за кофе. Мне скоро пора в аэропорт. А еще я хотела бы прежде принять душ и собраться…

Она ясно дала ему понять, что он может оставить ее в покое.

Бай-бай, мистер МакКрой!

Анжела отправилась в душ, где провозилась достаточно долго, а когда вышла обратно, то увидела Стивена МакКроя по-прежнему сидящим в кресле.

Хорошо, что она хоть в халате была, а не голой!

– Мистер МакКрой, – возмутилась она, – что вы тут делаете?!

– Вас жду, – ответил он с обезоруживающей прямотой. – Я могу отвезти вас в аэропорт.

Нет уж, лучше на такси доберется – тем более деньги за заказ у нее теперь, получается, есть, так что все в полном порядке.

Не считая того, что один из самых известных фотографов в мире торчит у нее в номере, сидя в кресле и не давая ей одеться и собраться, чтобы успеть на рейс.

– Или вы останетесь здесь. И станете моей ассистенткой.

Ошарашенная услышанным, Анжела произнесла:

– Но у вас же есть ассистент!

– Есть, но ему придется провести долгое время в больнице. К тому же я уже давно хотел найти себе нового…

Настало время вернуть ему его собственную надменную фразочку.

Анжела провозгласила:

– Не верю!

Стивен вздохнул:

– Ну, может, и не хотел, однако я чувствую, что мне нужны перемены. Так, как раньше, продолжаться не может.

Не может?

– Ну, любой и каждый из вашего круга сочтет за счастье стать ассистентом самого Стивена МакКроя.

Она не преувеличивала.

– Да, это так. Но я хочу именно вас.

Звучало двусмысленно, и Анжела поплотнее запахнула халат, затянув пояс посильнее.

– А почему, мистер, МакКрой?

– Называйте меня Стивен.

– Назову, если вы объясните, почему нужна именно я, неопытная особа, а не какой-нибудь мастер на все руки!

Стивен встал и подошел к окну. Стоя к ней спиной, он сказал:

– Профессионалы меня быстро утомляют. У вас есть талант, я это понял. В вас есть страсть, я это увидел. Я научу вас тому, что знаю сам.

Заманчивое предложение, но Анжела не понимала, отчего он ей его делал.

И, повернувшись, Стивен МакКрой пробормотал:

– И вообще, вы мне нравитесь!

В Москву Анжела все же вернулась, правда, другим рейсом. Она приняла решение, и его следовало сообщить Регине лично.

Как, впрочем, и маме Нине и Ваньке.

– Я начинаю учебу в Америке, – сказала она Регине, которая заявила:

– Отлично! Значит, будем плотно окучивать американский рынок!

Анжела пояснила:

– Нет, я хотела сказать – я больше не стану принимать заказы. Я начинаю учебу.

В подмастерьях у самого Стивена МакКроя.

Регина была потрясена.

– Но у тебя еще долгая карьера впереди, ты только начала по-настоящему зарабатывать…

Что правда, то правда, но Анжела понимала: до Наоми Кэмпбелл, Клаудии Шиффер и Синди Кроуфорд ей ой как далеко.

И такими, как они, ей стать не суждено, как бы она ни старалась.

А карьера модели… Ну да, еще несколько лет, а потом?

Богатый муж, крикливые дети?

Или бедный муж и крикливые дети?

Или вообще без мужа и крикливые дети?

В худшем случае, даже и без крикливых детей.

А так она будет работать с человеком, который является одним из лучших, если не лучшим, в своей профессии.

В той, которая, если она приложит усилия, станет и ее собственной.

Потому что Стивен обещал: она превратится не просто в его ассистентку, она сделается его ученицей.

Однако Анжела была непреклонна – нет, больше она заниматься модельным бизнесом была не на- мерена.

– Так где же ты учиться начинаешь? В университете «лиги плюща»? Ради чего ты бросаешь все это?

Ради возможности стать не просто фотографом, а самым классным фотографом и печататься в «Дискавери».

Этого Анжела говорить не стала, потому что Регина уж точно бы не поняла.

– И вообще, у меня… у меня появился человек, который…

Она замялась.

Стивен, может, и питал к ней нежные чувства – а вот она к нему?

Регина заявила:

– С этого и начинать надо было. Понимаю, нашла себе богатого ухажера в Штатах. Мой тебе совет: брачный договор! И выбивай из него побольше!

Вот уж о чем о чем, а о подобном Анжела точно не думала.

Мама Нина приняла новость спокойно, однако Анжела видела, что ей сложно свыкнуться с мыслью, что ее дочка уезжает так далеко.

– Ты уверена? – спросила она, а Анжела, обняв ее, ответила:

– Я знаю!

И да, она знала: наверняка.

А вот Ванька понял моментально, заявив:

– У самого Стивена МакКроя будешь учиться? Вау! Это же так круто! И правильно, что так делаешь. А то твои подиумы через пару лет все равно бы закончились, и что тогда? А так ты станешь самой крутой и известной!

Анжела ответила, что вряд ли.

Ванька уверенно кивнул:

– Станешь-станешь. Только когда станешь, возьмешь меня в свои ассистенты?

Поправив ему очки, Анжела пообещала:

– Обязательно возьму!

И даже с «сестричкой» Нинкой успела перекинуться парочкой слов. Та, разнюхав, что карьера модели Анжелы подошла к завершению, сама заявилась к ней на московскую квартиру и провозгласила:

– Что, выгнали с позором? Так тебе и надо, черномазая корова!

Анжела не стала делать критических замечаний в адрес «сестренки», которая за последние годы значительно прибавила в весе и раздалась вширь.

И выяснять, кто из них именно корова.

– Сама ушла. Ты же знаешь, что надо уходить на пике славы. Вот я и завершила свою карьеру. Кстати, приедешь ко мне в Штаты, где я буду теперь учиться у самого известного в мире фотографа?

Дверью «сестренка» хлопнула так, что аж штукатурка посыпалась. А Анжела с чистой совестью завершила все свои дела в Москве.

Оставалось, конечно, ее прошлое, заточённое там, в городе, где умерла мама, умер Демидыч, умер Валька.

Были убиты.

И пропал Никитка.

Но изменить прошлое она была не в состоянии, зато вот будущее: вполне.

Больше всего она опасалась, что Стивен передумает.

Человек он был скрытный, сложный, себе на уме.

Потому что: тогда как?

Однако он встретил ее в аэропорту Лос-Анджелеса, где и находилась его основная резиденция, и в качестве приветствия произнес:

– Боялся, что ты передумаешь!

Надо же, и он тоже!

Анжела ответила:

– Ну что, когда мы начнем?

Годы с третьего по пятый были заполнены новыми, интересными, волнующими вещами. Начав с самых азов, Анжела постепенно добралась до вершин. Стивен, как и обещал, делился с ней секретами своего мастерства – однако ей было важно добиться всего самой, в том числе и признания. Ее первые работы появились сразу в нескольких журналах, а одна из фотографий была выдвинута на категорию «Фото года» в категории «Мегаполис». Первое место в итоге получил кто-то другой, как и второе, и третье, но и четвертое – тоже совсем неплохо! Жили они в Лос-Анджелесе: Стивен в своем особняке, она на съемной квартире. Кажется, он был влюблен в нее, но она не знала, влюблена ли она в него. Впрочем, он ее не торопил. У него имелось и ранчо в Неваде, доставшееся от отца, где он, как и отец, держал свой собственный самолет, будучи страстным пилотом, а также квартира в Нью-Йорке, где у него было много заказов. Однако Анжела дала себе слово: она будет обеспечивать себя сама, а не жить за счет Стивена. Но он и не предлагал. Важным моментом для него были социальные проекты, в особенности в странах третьего мира – они месяцами находились в поездках, делая тысячи фотографий, часть выручки после продажи которых отправлялась нуждающимся. Анжела видела, с каким состраданием Стивен относится к бездомным детям, и была потрясена, узнав, как щедро он поддерживает различные инициативы. Однако при этом не чурался он и «быстрых денег», которые можно было заработать на модельном фотошутинге или фотосессии со знаменитостями. Анжела и сама постепенно обрастала новыми контактами, не обрывая старых – не меньше двух раз в год она летела в Москву, к своей семье: той, которая у нее осталась.

Наверное, так бы продолжалось и дальше, если бы не их полет на двухмоторном самолете Стивена в Неваде. Они приехали туда в один из редких моментов, когда был перерыв между заказами, и Стивен предложил ей сделать фото Сьерры-Невады в лучах заходящего солнца.

За штурвалом был он сам, Анжела сидела позади. У нее аж дух захватило, когда она увидела раскинувшийся под ними пейзаж. Заснеженные горы, бесконечное плоскогорье, темно-сизое небо и лучи закатывающего солнца.

Внезапно Анжела ощутила: такой счастливой, как в эти минуты, она никогда в жизни еще не была. Дело было и в природе, и в том, что фотографии, как она была уверена, выходили сенсационные.

И в том, что перед ней сидел человек, к которому она… Ну да, пожалуй, испытывала нечто большее, чем просто дружеские чувства.

Она Стивена любила?

Они пошли на последний круг, и вдруг что-то хрюкнуло, а потом один из пропеллеров вдруг заглох.

И из-под крыла повалил черный едкий дым.

Стивен крикнул (что было вообще-то не в его правилах, но иначе в кабине услышать друг друга было просто невозможно):

– Небольшая техническая неполадка, но я сумею посадить, не беспокойся!

Она, что странно, и не беспокоилась, уверенная, что он справится.

Тем более что земля была уже недалеко.

Тут вдруг заглох и второй пропеллер, и из-под него тоже пошел дым.

И вот тогда ей сделалось страшно. Ведь отец Стивена погиб вот так, летая на самолете, неужели и сын…

Стивен посадил самолет, у которого отказали оба двигателя – и хоть при приземлении в пустыни их знатно тряхануло, ничего фатального не слу- чилось.

Помогая Анжеле выбраться из кабины, Стивен сказал:

– Мы от ранчо примерно в сорока милях. Федеральное шоссе – вон там.

Последние лучи заходящего солнца сверкнули над горными пиками.

Анжела внезапно подошла к Стивену и, положив ему руки на плечи, поцеловала в губы.

– А давай мы никуда не пойдем и переночуем здесь?

И она указала на кабину самолета.

Именно там они впервые и занялись любовью, а потом, уже утром, после возвращения, продолжили это восхитительное занятие в спальне ранчо.

Впрочем, не только в спальне.

Так и начались их отношения, выходившие за рамки отношений учителя и ученицы.

Год шестой был полон планов, проектов и перспектив. Стивен предложил ей выйти за него замуж, но Анжела отказалась. Кажется, он расстроился, однако не стал настаивать – а ее устраивало все как есть. Анжела же не хотела, чтобы все воспринимали ее как жену Стивена МакКроя. Впрочем, так ее воспринимали как его подругу – разве это было лучше? Наверное, да. Анджела взяла себе псевдоним: была Анжела Иванова, а стала Анжела Джонс. Ну да, как ей, рабыне с плантации хлопка в штате Алабама, когда-то и предсказывали – в той далекой, давней, прошлой жизни. Мама Нина навестила ее, и они провели упоительную неделю вместе сначала в Нью-Йорке, а потом в Лос-Анджелесе. «Сестренка» Нинка вышла замуж и развелась, Ванька заканчивал юридический и забрасывал ее сообщениями по электронной почте, писал, что он скучает по ней и готов в любой момент стать ее личным ассистентом. Но пока что она сама была ассистентом Стивена, и собственный ассистент ей не требовался. Круг ее клиентов расширялся, ее фотографии получили сразу несколько престижных премий, однако среди «Фото года» снова не смогли занять первые позиции.

Стивена пригласили в Британию, дабы сделать фотографию членов королевского семейства.

Анжела не отказала себе в удовольствии отправиться вместе с ним, хотя у нее были свои заказы – и она поняла, что, в сущности, из разряда ассистентов она сама постепенно переходила в разряд…

Мэтров? Ну, тогда уж мэтресс!

Может, ей в самом деле требовался уже собственный ассистент, и она могла вызывать к себе Ваньку? Но ведь ему надлежало стать солидным адвокатом, открыть свой кабинет и защищать клиентов.

Так же, как и ей, по мнению некоторых, следовало вышагивать по подиуму и нести на своих плечах (или иных частях тела) чужие дизайнерские разработки.

Но она хотела совершенно иного – как, наверное, и Ванька.

Однако понравится ли это маме Нине и тем более папе Вите, который платил за учебу сына на престижном факультете столичного вуза?

Обо всем этом она думала, оказавшись в Виндзорском замке, где и надлежало сделать актуальные фотографии августейшего семейства.

До этого всех его членов Анжела, как и прочие смертные, видела по телевизору. А теперь, кажется, ей предстояло узреть их воочию.

Королева была намного ниже, чем предполагала Анжела, и, как и сам Стивен, по большей части, поджав губы, молчала – в немногословности они не уступали друг другу.

Поправляя мантию, ниспадающую с трона (ее величество надлежало увековечить как с диадемой и в мантии, так и в обычном платье), Анжела заметила, что туфли королевы без каблуков.

Поймав ее взгляд, королева произнесла:

– На каблуках ноги устают через час. Запомните, моя дорогая, истинное оружие королевы, это вовсе не это…

Она указала на свою сказочную бриллиантовую диадему.

– И не это…

Она постучала по трону.

– И даже не это…

Королева посмотрела в сторону своей сумочки, лежавшей на кресле в углу салона, где происходила фотосессия.

– А вот это!

И она приподняла королевскую ножку в добротной, классического пошива, туфле без каблуков.

Сын королевы, наследник престола, бывший муж той самой «принцессы сердец», так трагически погибшей, наоборот, тарахтел без умолку, проявляя ко всему интерес и явно желая всем понравиться.

Муж королевы, герцог в блистательной форме адмирала, шлепнул Анжелу по коленке, но та сделала вид, что не заметила этого, хотя другим клиентам такого поведения не спустила бы.

– Милая моя, вы или ваши предки из Африки? – спросил герцог, известный своим эпатажным поведением.

Сладко улыбнувшись, Анжела ответила:

– Мы и наши предки все из Африки, ваше королевское высочество, если верить ученым, специализирующимся на эволюции человека. И ваши предки, ваше королевское высочество, получается, тоже. Я же родилась в Москве.

Единственная дочка ее величества, как две капли похожая на мать, только помоложе, постоянно вещала о своей заболевшей любимой кобыле и все рвалась навестить ее – эта забота о четырехкопытном любимце Анжеле очень импонировала.

Были и несчитаные принцы, дети наследника престола и погибшей столь трагически «принцессы сердец», причем у старшего, еще подростка, как поняла Анжела, в будущем явно наклевывались проблемы с волосами.

Более всех запомнился ей шумный и краснолицый второй сын королевы, которого все звали дядя Кларенс (в ранге герцога), который, во‑первых, опоздал, во‑вторых, распространял явное алкогольное амбре, в‑третьих, заставил всю августейшую семью, собравшуюся для общего снимка, снова ждать, громогласно заявив, что ему «нужно пи-пи», в‑четвертых, перевернул один из софитов, в‑пятых, рассказал непристойный туповатый анекдот, над которым никто, кроме него самого, не засмеялся, в‑шестых, нежно поцеловал в щечку свою матушку и, в‑седьмых, нагло шлепнул пониже спины Анжелу, причем практически у всех на глазах.

– Отличная попа, моя сладкая! – заявил он, подмигивая ей, а Анжела ледяным тоном отрезала:

– А вот у вас, ваше королевское высочество, так себе. Надо бы спортом регулярно заниматься да меньше есть.

Когда все фото со всеми требующимися мотивами были сделаны, ее величество велела подать чай. Чопорный дворецкий вкатил столик на колесах с фарфоровыми чашками, а также крохотными сэндвичами.

Хватая сразу три, дядя Кларенс заявил:

– Кто успел, тот и съел!

И снова загоготал в полном одиночестве над своей так называемой шуткой.

А когда ее величество, церемонно поблагодарив Стивена и Анжелу, удалилась (а вслед за ней и прочие члены августейшего семейства), подзадержавшийся около столика и поглощавший оставшиеся сэндвичи дядя Кларенс вдруг заявил, обращаясь к Анжеле, собиравшей оборудование:

– Моя сладкая, может, ты хочешь, чтобы я тебе Лондон показал?

Вот уж чего Анжела не хотела, так это того, чтобы дядя Кларенс показал ей Лондон. Потому что отчего-то не сомневалась: одним Лондоном этот экскурсионный тур не ограничится.

Дядя Кларенс был готов показать ей и многое другое.

Но вместо сурового отказа Анжела восторженно воскликнула:

– О, ваше королевское высочество, вы так бесконечно добры! Мы и мой муж примем ваш предложение с великой радостью! Нам крайне лестно иметь такого гида, как вы, ваше королевское высочество. Прямо сейчас и поедем?

Узнав, что поедет и Стивен, дядя Кларенс сразу сник, что только укрепило Анжелу в подозрениях, что показать он ей намеревался не только Лондон.

Но и, видимо, его предместья.

Но ей было интересно, как дядя Кларенс выпутается из щекотливого положения. Вышел он из него с поистине королевским самообладанием.

Икнув, дядя Кларенс заявил:

– Ах, сладкая моя, я же забыл, что у меня сегодня еще этот дурацкий дом престарелых. Надо дементных стариков утешать, спрашивать, сколько фрицев они в Первую мировую подстрелили и всякое такое. Так что извини, давай в другой раз. Будешь в Лондоне одна, позвони. Это мой личный номер.

И он протянул ей визитку с замысловатым гербом, вероятно, своим собственным.

Дядя Кларенс явно выделил интонацией слово «одна».

– Я живу и работаю в США, ваше королевское высочество, и в Лондоне в первый раз…

Так уж вышло, что в Британии она до этого визита не бывала.

Дядя Кларенс расплылся в улыбке.

– Но не в последний, моя сладкая! Я сам в Штаты часто наведываюсь, у меня там хороший друг есть. У него собственный остров у побережья Флориды. Может, туда махнем?

Анжела ответила:

– Ваше королевское высочество, во Флориде ураганы.

Тот, не понимая едкого сарказма, стал предлагать другие варианты, а Анжела, которой это порядком надоело, заметила:

– Ваши дементные старики, которые жаждут поведать вам, скольких фрицев они подстрелили в Первую мировую, ждут вас, ваше королевское высочество.

Когда они наконец покинули Виндзорский замок, Стивен сказал:

– Королева крайне мила.

Что правда, то правда.

– А вот дядя Кларенс очень приставуч.

И это тоже было правдой.

Год седьмой принес еще больше работы. Фото Анжелы наконец-то удостоилось второго места в конкурсе «Фото года» в категории «Затерянные места». Стивен вновь сделал ей предложение, и она приняла его – поженились они безо всякой помпы, пригласив на церемонию на ранчо в Неваде только самых близких: с его стороны нескольких друзей, с ее – маму Нину и Ваньку. Ванька вырос, возмужал и отпустил усы. В костюме он смотрелся ослепительно, однако сразу же заявил, что готов стать ее ассистентом, стоит ей только свистнуть. Анжела была уверена, что не свистнет. Но говорить об этом Ваньке не решилась. Они обсуждали со Стивеном тему ребенка и пришли к выводу, что это может подождать несколько лет, пока она окончательно не выстроит свою карьеру. Найдя в ящике визитку дяди Кларенса с его личным номером, Анжела выбросила ее в мусор. Стивен предложил ей основать фонд для помощи нуждающимся детям третьего мира, и Анжела немедленно согла- силась.

Кроме того, в тот год, известный своим зудом, она сделала два открытия. Первое касалось ее отца. Того самого, который попеременно был то сыном ближайшего соратника Фиделя Кастро, то героически погибшим от бандитской пули майором ГАИ.

Вернее, как выяснилось, и не тем, и не другим.

После недолгого пребывания на «острове свободы» (серия снимков древних, но все еще на ходу автомобилей кубинской столицы) она вечером перед отлетом заглянула в один из местных баров. В глаза ей бросился не первой свежести молодящийся местный житель, который явно заигрывал с пожилыми белокожими туристками.

Не желая стать жертвой этого местного жиголо, Анжела заказала коктейль и, усевшись у барной стойки спиной ко всем прочим посетителям, ощутила усталость.

От коктейля ее стало клонить в сон, и она уже собралась было отправиться в гостиничный номер, как вдруг усталость как рукой сняло – ее взгляд задержался на одном из черно-белых фото, масса которых висела на стенах бара.

На одном из фото была изображена ее мама.

Решив, что это галлюцинация, Анжела сползла со стула и дрожа подошла к стене, сняла с нее эту фотографию. Но нет, сомнений быть не могло! Так и есть, это мама в компании с моложавым, белозубым, темнокожим мужчиной.

И хотя Анжела никогда фото своего отца не видела, она сразу поняла: это он.

– Откуда… откуда это у вас? – спросила она срывающимся голосом у бармена, вдруг с ужасом понимая – а ведь по возрасту и по внешности он вполне мог быть этим самым улыбчивым спутником мамы, только много лет спустя.

Ее отцом.

Бармен, меланхолично полируя стойку, заметил:

– Из коллекции хозяина. Это, кажется, его бывшая русская жена…

Хозяина?

– Он… он умер? – выдавила из себя Анжела, уверенная, что это так.

Бармен кивнул на кого-то у нее за спиной.

– Живее всех живых. Вот же он, богатых белых леди на абордаж берет!

Обернувшись, Анжела уставилась на этого сразу ей не понравившегося бывалого жиголо, который, в самом деле, так и льнул к богатым туристкам.

И это… ее отец?

Тот, заметив ее пристальный взгляд, подмигнул и на неплохом английском произнес, явно принимая ее за американку:

– Мисс, вы прелестны, как заря над океаном. Ваш папа наверняка гордится такой красоткой!

Наверняка!

Анжела пулей вылетела из бара, а всю ночь, так и не сумев сомкнуть глаз, напряженно думала: дать ей отцу вторую попытку или нет?

Отцу, который уж точно не был ни сыном ближайшего соратника Фиделя Кастро, ни тем более погибшим от бандитской пули майором ГАИ.

Он был старым, смешным, вполне себе живым ловеласом, для которого ее мама – всего лишь один из множества женских трофеев, фото которых горделиво украшали стены его бара.

Перенести вылет?

Вылет она не перенесла и, повидав, хоть и мельком, своего отца, решила оставить все как есть.

А ее отцом был по-прежнему либо сын ближайшего соратника Фиделя Кастро, умерший таким молодым, либо погибший от бандитской пули майор ГАИ.

Пусть каждый выбирает, что удобнее.

Второе же открытие было совершенно иного рода.

Оказавшись в Нью-Йорке для выполнения одного заказа, Анжела слишком поздно узнала, что он отменяется, так как клиент передумал – впрочем, сполна заплатив неустойку.

В Нью-Йорке она останавливалась в небольшой (ну хорошо, не такой уж и маленькой) квартире в Сохо. Обычно она редко туда заглядывала, да и в Нью-Йорк если и наезжала, то надолго не задерживалась: она предпочитала Восточному побережью Западное. Да и вообще, хоть первая встреча со Стивеном и произошла именно там, и все завершилось в итоге благополучно, Нью-Йорк она с тех пор невзлюбила, уж почему, сама сказать не могла.

А вот Стивен частенько бывал в «большом яблоке», так как у него в Нью-Йорке имелась обширная сеть заказчиков, а также старые друзья и знакомые.

Войдя в квартиру, Анжела заметила солидную порцию почты, которую бросали в прорезь во входной двери. Мельком просмотрев письма, она отложила их в сторону, но один адрес привлек ее вни- мание.

Это был тот же самый адрес, что и тогда, во время первой ее фотосессии в Нью-Йорке, когда она познакомилась со Стивеном. Адрес она тогда запомнила, ведь с ним было так много связано такого, что изменило ее тогдашнее настоящее и последовавшее за ним будущее.

Следовательно, и актуальное настоящее тоже.

И вот именно оттуда Стивену и пришло послание.

Анжела повертела письмо в руках и отложила в сторону. Однако через какое-то время (она даже уже приняла душ и перекусила) ее разобрало любопытство и она снова взяла письмо в руки.

Что бы это могло означать?

Понимая, что поступает нехорошо и, более того, вообще недопустимо, она попыталась открыть конверт, не надрывая его – и, надо же, это получилось.

Отодрав полоску, она вздохнула. Ей стало стыдно за саму себя, но с любопытством, перемешанным со странной жгучей взвинченностью, она поделать ничего не могла.

Анжела вынула из конверта несколько листов бумаги и разочарованно вздохнула.

Кажется, годовое уведомление домоуправления о пересчете оплаты коммунальных услуг.

Однако оно в самом деле пришло с того адреса, где проходила ее первая фотосессия. И адресовано оно было мистеру Стивену МакКрою.

При всем при том, что квартира в Нью-Йорке, по ее сведениям, у Стивена была одна: та самая, в Сохо, в которой она находилась.

Забравшись на диван с ногами, Анжела принялась изучать документы. Стивену возвращалась немаленькая сумма – за него можно было порадоваться.

Только вот выходило, что у него была нью-йоркская недвижимость, о которой она не имела понятия.

Конечно, человек он более чем обеспеченный, имеет право покупать себе квартиры и дома, где ему заблагорассудится.

Но было бы неплохо, если бы он об этом хотя бы словом обмолвился.

Может, она у него недавно, и вообще, он решил ей сделать подарок?

Ей снова сделалось стыдно.

Ну нет, ни о какой квартире в Нью-Йорке она его не просила, и Стивену было отлично известно, что город она не особо жалует.

Так что причин тайно покупать квартиру для нее у Стивена не было. Да и не в его это стиле: романтичным Стивена, при всем уважении к нему, назвать было уж точно нельзя.

Но зачем ему тогда квартира, о которой она не имела понятия?

Впрочем, это исключительно его дело.

Анжела запихала письмо обратно в конверт, заклеила его и положила под прочую корреспонденцию.

Она поступила так, как явно не следовало поступать. И вообще, Стивен давно взрослый и имеет право делать, что ему заблагорассудится.

А вдруг эта квартира ему нужна как любовное гнездышко, в которой он встречается с женщиной?

Мысль была абсурдная, однако чем больше Анжела о ней думала, тем вероятнее она ей казалась.

Ну нет, наверняка имелось и иное объяснение, совсем простое! Никакой любовницы у Стивена точно не имелось!

Может, любовник?

Анжела фыркнула. С сексуальной жизнью у них в браке проблем не было. И вообще, если бы Стивену требовался любовник, то зачем бы он женился на ней? Он настолько независим и обеспечен, что мог бы позволить себе завести любовника сразу, без женитьбы на ней.

В то, что он ведет тайную, двойную, жизнь она ни секунды не верила: не нужно ему это. Любил бы кого-то другого, так бы с самого начала и поступил – успеху в профессии это точно не помешало бы.

Она перебрала все возможные варианты и никак не могла сообразить, для чего же Стивену вторая нью-йоркская квартира?

Фотографическая студия? Но она у него имелась и здесь, в Сохо.

Место для светских приемов? Их Стивен, как и она сама, чурался. А если что-то иногда и устраивал, то, опять же, здесь.

Место для встречи с клиентами? Все это можно было сделать в каком-нибудь ресторане или даже забегаловке (тут Стивен был неприхотлив), или, в конце концов, в фойе респектабельного отеля.

Что-то еще?

Вот именно, что-то еще.

Не выдержав, Анжела снова открыла конверт и вытащила оттуда документы. А затем сделала копию каждого листа – благо в этой нью-йоркской квартире стоял мультифункциональный принтер.

Интересно, имелся ли подобный в другой?

Она даже съездила по указанному адресу, желая убедиться, что не ошиблась. Нет, не ошиблась: все тот же небоскреб, на шестьдесят каком-то (седьмом!) этаже которого тогда и проходила фотосессия.

Походив около прозрачных дверей, Анжела бросила взгляда на консьержа за стойкой.

И что она ему скажет? Что она жена мистера Стивена МакКроя и что он должен пропустить ее в его квартиру?

Ключи у консьержа вряд ли были, но не исключено, что факт ее тут появления в итоге дойдет до Стивена – и что тогда?

Ну да, она может вызвать мужа на откровенность, но для этого предпринимать бесплодную попытку проникновения в его вторую нью-йоркскую квартиру вовсе не требуется.

Не требуется?

Вернувшись в Лос-Анджелес, Анжела через какое-то время завела разговор с мужем о ценах на нью-йоркскую недвижимость, которые в последние годы взлетели до небес.

– Как хорошо, что у нас там уже есть квартира! – произнесла она, исподтишка наблюдая за Стивеном. – А то пришлось бы сейчас покупать, вряд ли бы осилили!

Стивен кивнул.

– Или, может, в качестве объекта для спекуляции прикупить, пока такая возможность еще существует? А потом с выгодой продать?

Стивен снова кивнул.

– О, ты думаешь, что можно? Обратиться к маклеру по недвижимости?

Наконец супруг изрек:

– Ну нет, одной квартиры нам там вполне хватит. Потому что связываться со всеми этим объектами спекулятивных сделок с недвижимостью как-то не с руки. Да и вообще, бум, как говорят, уже сходит на нет…

Он ясно и четко давал ей понять, что никакой другой квартиры у него в Нью-Йорке нет – и быть не может.

«Одной квартиры нам вполне хватит».

И это при том, что у него имелась там вторая!

Но о ней Стивен не обмолвился ни словом.

Забыл?

Ну уж нет! Не столько у него было уж, в конце концов, объектов недвижимости, чтобы он, как рассеянный российский олигарх, мог просто забыть о какой-то второй нью-йоркской квартире.

Он просто упорно не желал о ней ничего говорить.

И весь вопрос был в том: почему?

И ответа на этот вопрос у Анжелы не было.

Она даже дошла до того, что стала считать, как часто муж бывает в Нью-Йорке. И это если учитывать его поездки туда, которые ей были известны.

Он ведь вполне мог заглядывать на Восточное побережье, не ставя ее в известность.

Интересно, он так поступал?

Выходило, что наезжал он туда не реже раза в месяц, иногда даже и двух.

А если на самом деле гораздо чаще?

Только вот зачем: чтобы навестить любовницу во второй нью-йоркской квартире? Или даже любовника?

Уж если на то пошло: так как сама она в Нью-Йорк приезжала редко, то он мог принимать и любовницу, и любовника в их квартире в Сохо.

Или вообще встречаться с ними в отеле!

Но тогда зачем ему вторая квартира?

Ответа у Анжелы не было.

Странно, но эта тайна, вроде бы и тривиальная, начала сказываться на их отношениях. Анжела заметила, что наблюдает за Стивеном, поймала себя на том, что копошится в его вещах. Пытается найти доказательства того, что у него есть кто-то на стороне.

Похоже, она начала сходить с ума.

Чтобы окончательно не сдвинуться по фазе, Анжела решила раз и навсегда решить проблему.

Конечно, она бы могла задать Стивену вопрос в лоб, но тогда придется объяснять, как она узнала о второй нью-йоркской квартире.

Ну, может соврать, что случайно открыла письмо, предназначавшееся ему.

Только он сможет возразить, что это не так: никаких вскрытых писем, адресованных ему, он, конечно же, не находил.

Потому как предназначавшееся ему письмо от домоуправления она тогда, во второй раз, тщательно заклеила, разгладила и спрятала под остальные – чтобы создалось впечатление, что она всем скопом положила корреспонденцию на имя Стивена на комод, даже не просматривая ее.

Получалось, что она его обманывала. Получалось, что да.

Но и он ведь ее, как ни крути, тоже!

Поэтому Анжела обратилась к частному детективу.

В отличие от разного рода детективных романов и фильмов, в жизни сыщиком оказался не сумрачный, похожий на Хамфри Богарта мужчина, а молодая, веселая афроамериканка.

Запинаясь, Анжела попыталась ей изложить проблему, ужасно злясь на саму себя.

Ну да, занимается тем, что шпионит за собственным мужем.

Однако детективша мягко прервала ее излияния.

– Вам надо, чтобы мы узнали все, что можно, о второй квартире вашего мужа? Да проще простого!

Анжела облегченно вздохнула и выписала чек.

Небольшое досье она получила около месяца спустя: на эти недели, как ни странно, ей удалось полностью забыть о своих подозрениях и наслаждаться прежней жизнью со Стивеном.

Досье, как и было оговорено, пришло ей до востребования в одно из почтовых отделений в Лос-Анджелесе, а сама Анжела получила на мобильный телефон сообщение о том, что на ее имя поступила корреспонденция.

Она забрала ее в тот же день.

Стивена как раз в Лос-Анджелесе не было: он уехал выполнять очередной заказ. Послание от детективного агентства жгло Анжеле руки.

Вскрывать или выбросить в мусорное ведро?

Внезапно раздался телефонный звонок – на связи был Стивен.

– Привет, я из Нью-Йорка, – сообщил он ей. – Решил здесь задержаться на день, прилечу обратно завтра. Ты же не против?

Раньше ей и в голову не пришло бы задаваться вопросом, что он делает в Нью-Йорке и отчего намерен задержаться там на день.

А сейчас пришло.

Она поболтала со Стивеном, задав в разных вариациях сразу несколько наводящих вопросов и узнав, что он намеревается все время провести в нью-йоркской квартире и отдохнуть.

Только вот в какой именно – в своей первой или второй?

И если отдохнуть: то с кем?

После разговора с ним Анжела решительно вскрыла пришедшее от детективного агентства послание.

Она просмотрела собранные сведения. И обомлела. У Стивена имелась квартира площадью двести с лишним метров на шестьдесят седьмом этаже того самого небоскреба. Прилагался даже план.

Выходило, что он купил ту самую квартиру, в которой тогда проходила легендарная фотосессия.

И сделал он это уже шесть или семь лет назад.

То есть практически сразу после их знакомства.

Анжела попыталась мыслить логически. Ведь могло так получиться, что муж купил шикарную квартиру в небоскребе в качестве подарка для любимой жены.

И, скажем, ремонтирует ее, чтобы презентовать в качестве приятного сюрприза.

Но не семь же лет – конечно, найти в Нью-Йорке фирму по ремонту было не так-то просто, однако за семь лет уж точно получилось бы.

Как и нанять того, кто бы занялся интерьером и всеми прочими делами.

Да и Стивен был уж точно в курсе: обрадовать ее гигантской квартирой в Нью-Йорке он не смог бы.

И тем не менее квартира у него была, и Стивен упорно отрицал ее наличие.

Анжела поняла, что должна во что бы то ни стало проникнуть в эту квартиру – в ту, где она когда-то уже была, когда та была абсолютно пуста.

И что-то подсказывало ей, что в этот раз все иначе.

Пользуясь отсутствием Стивена, она перерыла его вещи, стараясь отыскать ключи или что-то подобное.

Но ничего не нашла.

Но если сам он сейчас находился в Нью-Йорке, то ключи были, разумеется, при нем.

Чтобы иметь возможность попасть в нью-йоркскую квартиру: вторую.

Ту самую, которой у него не было и которой он владел уже шесть лет.

Когда Стивен вернулся, Анжела, воспользовавшись возможностью, осмотрела его вещи, с которыми он был в Нью-Йорке.

Однако ключей снова не обнаружила.

Выходит, или он их где-то прятал, или вообще не брал с собой в Лос-Анджелес, оставляя где-то в Нью-Йорке.

Например, в квартире: первой.

Внепланово приехав в Нью-Йорк (и ничего не сказав об этом мужу), Анжела методично, не переворачивая все вверх дном, но от этого не менее тщательно, обыскала их квартиру.

И, опять же, ничего не нашла.

Сидя на кухне и попивая кофе, она не знала, как поступить. У Стивена имелась вторая квартира, и она хотела знать, что же в ней располагалось.

И кого он там принимал.

Может, обратиться к представителям преступного мира, чтобы те помогли вскрыть квартиру? Только вот как – дать объявление в интернете, что ей нужен вор-домушник?

Не исключено, что могла помочь веселая детективша, которая собрала для нее досье о квартире номер два Стивена.

Своими мыслями Анжела не гордилась, но поделать с собой ничего не могла.

Продолжая обдумывать проблему, она обнаружила, что кофе в жестяной банке закончился. А ведь ей так хотелось хлебнуть обжигающего черного напитка – без сахара.

Ну да, Стивен весь кофе выпил, когда в очередной раз наведывался в Нью-Йорк.

Надо бы купить новый.

Или сходить вниз и взять уже готовый, в стаканчике, только вот готовили тут кофе из рук вон плохо. А то заведение, в котором продавали лучший в Нью-Йорке кофе и где Стивен когда-то купил «нектар богов» для нее и для себя, закрылось.

Отчего-то если что-то закрывается, то всегда то, что лучше.

Ставя банку на кухонную полку, Анжела заметила в глубине вторую, похожую, жестянку, только с несколько иным рисунком.

Может, там что-то имеется?

Оказалось, что да: однако не кофе, а связка ключей, а также электронная карточка для лифта и подземного гаража.

И хотя не было никакой бирки или указания на то, от чего это ключи, Анжела сразу поняла: от второй нью-йоркской квартиры.

Уже вечерело, а завтра утром она вообще-то намеревалась вылететь обратно в Лос-Анджелес.

Она подавила в себе желание немедленно отправиться в небоскреб и позвонила Стивену.

– Я задержусь по делам на день в Нью-Йорке, – сказала она ему, и муж сообщил, что и сам вернется в Лос-Анджелес со своего заказа на день или два позднее.

Ну что же, тем лучше!

Смешно будет, если они там столкнутся: что же, будет о чем поговорить.

Ночь она провела тревожную, то и дело просыпалась и еле дождалась утра.

А с утра первым делом отправилась к небоскребу.

Нет, через парадный вход проникать не стала – тогда о ее визите, не исключено, доложат Стивену.

А вместо этого, воспользовавшись имевшейся электронной карточкой, попала в здание через подземный гараж.

А оттуда поднялась на искомый шестьдесят седьмой этаж.

Причем пешком – и не потому что не хотела пользоваться лифтом, а потому что пыталась совладать с волнением, которое ее охватывало по мере приближения к цели.

Когда наконец она подошла к двери, решение уже созрело окончательно.

Она могла в любой момент, на каком угодно этаже, развернуться и уйти – и специально дала себе такую возможность.

Однако она ею не воспользовалась, зная, что должна побывать в квартире.

И, вынув ключи, попыталась вставить один из них в замочную скважину.

Подошел первый же.

Состояние квартиры мало чем отличалось от того, в котором она видела ее в последний раз. Все тот же гигантский желтый дизайнерский диван, на котором тогда проходил шутинг. Ну да, немного мебели прибавилось, однако она была расставлена кое-как и создавалось упорное впечатление, что никто в этой квартире не жил.

И уж точно не было оно тем самым пресловутым любовным гнездышком.

У Анжелы даже отлегло от сердца, но любопытство только усилилось. Если квартира практически необитаема, то зачем она Стивену?

В одной из комнат стоял большой кожаный диван, на котором валялся плед, а также пара носков.

Точно такие же носки были у Стивена – в Лос-Анджелесе.

На кухне стояли два бокала, имелась жестянка с кофе и кофейная машина, мусора в мусорном ведре не было, а в холодильнике нашлись только напитки, а также замороженные пиццы.

Если и гнездо, то не любовное, а, скорее, заядлого холостяка.

Он что, приезжает сюда, чтобы побыть в одиночестве, потому что ему так опостылела их семейная жизнь?

Тогда развестись было бы проще.

И вообще, мог бы отдыхать от нее в другой нью-йоркской квартире: даже такой состоятельный человек, как Стивен, не стал бы приобретать вторую квартиру за энное количество миллионов, чтобы иметь возможность пожить немного без супруги.

Но, выходит, стал.

Анжела прошлась по пустынным комнатам еще раз, ничего не понимая. Ну что же, выходило, что у Стивена есть миллионная недвижимость в Нью-Йорке, и упрекнуть его в этом было как-то не с руки.

Была и была, но она так и не приблизилась ни на шаг к разгадке того, зачем.

И только во время третьего круга ей в глаза бросилась несуразица. Имелся большой желтый диван, оставшийся от фотосессии, диван кожаный, всего один (что опровергало теорию о встрече с кем-то!) стул, вешалка на колесиках, на которой висели несколько черных маек и черный же свитер.

Причем все эти предметы располагались в разных комнатах.

И в самой дальней находился массивный шкаф с зеркальной раздвижной дверью.

В шкаф Анжела заглядывала – там ровным счетом ничего не было.

Только вот зачем тут вообще шкаф, если одежды как таковой нет? А если и есть, то висит она на вешалке на колесиках в другой комнате?

Вряд ли Стивен исходил из того, что ему понадобится этот зеркальный колосс, занимающий целую стену: одна его установка была муторным занятием.

Или он рассчитывал, что заполнит его с годами вещами? Но прошло семь лет, и если исходить из того, что шкаф тут появился вскоре после покупки квартиры, то он семь лет или около того стоял пустой.

Но, черт побери, почему?

Распахнув зеркальную дверцу во второй раз, Анжела снова убедилась, что в шкафу ровным счетом ничего нет.

Нет же, что-то все же было, она просто не обратила внимания – в углу лежал скомканный, старый шерстяной носок.

В единственном экземпляре.

Подняв его, Анжела вдруг увидела, что носок в углу лежал не просто так, кем-то случайно забытый одиноко брошенный.

Он прикрывал собой некое подобие…

Кнопки?

Ее как током ударило. Выйдя из шкафа, Анжела убедилась в том, что стена, к которой он примыкает, причем идеальным образом, как будто не стоял около нее, а был буквально вмонтирован в нее, не внешняя, а внутренняя.

Шагами измерив стену и выйдя в коридор, Анжела наморщила лоб.

Что-то не сходилось.

Еще раз.

Так и есть, имелось небольшое расхождение, которое можно было объяснить только тем, что там, внутри стены, имелась тайная комната.

Надежно прикрытая массивным шкафом с зеркальной дверью.

Ну да, в подобного рода квартирах богачей частенько наличествовали «комнаты паники», в которых можно было переждать нападение грабителей.

Или использовать те, к примеру, в качестве комнаты-сейфа.

Только вот излишними страхами Стивен не страдал, а что хранить ему в сейфе, Анжела понятия не имела.

Никаких фамильных сокровищ у мужа не было, и никакой затерянный шедевр Рафаэля или Рембрандта в его семье из поколения в поколение не передавался.

Как, впрочем, и подлинник императорской короны Романовых, случайно прикупленный отцом Стивена в 1928 году на барахолке в штате Миннесота.

Она нажала кнопку.

Задняя панель шкафа совершенно беззвучно отъехала в сторону, причем произошло это так неожиданно, что Анжела отпрянула в сторону и даже ушиблась головой о внутренности шкафа.

Перед ней предстала металлическая дверь.

Без ручки.

Только вот как ее открыть?

Заметив электронный замок, Анжела вдруг сообразила, что электронных карточек в жестянке из-под кофе она обнаружила две.

Одной открывался подземный гараж, другой же, как она была уверена, приводился в движение лифт.

А что, если…

Она приложила к электронному замку сначала одну карточку.

Безрезультатно.

Затем вторую.

Тихо щелкнув, дверь открылась.

А в той комнате, которая располагалась за ней, автоматически включился свет.

Чувствуя, что у нее во рту пересохло, Анжела осторожно открыла дверь – и ее глазам предстало небольшое, два на два метра, квадратное помещение, типичная «комната паники».

Шагнув в нее, Анжела осмотрелась.

В углу имелся компьютер, причем новейший. Перед ним стояло удобное кресло. Тут явно кто-то проводил много времени. Что же, понятно кто: Стивен.

А и с одной стороны, и с другой тянулись полки, на которых стояли альбомы с фотографиями.

Анжела вдруг поняла: ну да, это же наследие отца Стивена, того самого легендарного фотографа из журнала «Дискавери».

Только дело в том, что все наследие отца, в том числе и экземпляры старых журналов (некоторые из которых были украдены в провинциальных библиотеках!), хранились на ранчо в Неваде.

И Анжеле ничего не было известно о другой части архива, которая располагалась бы в ином месте.

Например, в нью-йоркской квартире, существование которой Стивен от нее утаил.

Анжела взяла в руки один из альбомов.

Она ждала его – причем зная, что это встреча ничего хорошего не принесет.

Из Нью-Йорка Анжела вылетела обратно в Лос-Анджелес, где обыскала их тамошний особняк.

Но никакой «комнаты паники» с иным тайным архивом там не было. Может, тогда на ранчо в Неваде?

Она отправилась туда.

Оттуда же она и позвонила Стивену, который к тому времени уже вернулся в Лос-Анджелес.

Нет, в Нью-Йорке они так и не встретились.

– Привет, – сказал он. – А я думал, что ты встретишь меня здесь…

Ну да, она тоже много что думала, но теперь это уже не имело значения.

Ни малейшего.

– Я на ранчо, – сказала она. – Ты не мог бы присоединиться ко мне?

Стивен непонимающе произнес:

– Ну вообще-то у меня новый заказ в Гватемале, я послезавтра уезжаю, думал, что мы проведем время вместе.

– Вот здесь и проведем! Приезжай. Я жду.

Она в самом деле ждала. Хотя в то же время страшилась того, что предстояло.

Наконец под вечер того, рокового дня Стивен появился на ранчо. Припарковав свой джип, он вошел в дом и крикнул:

– Я приехал!

Анжела, наблюдавшая за тем, как он парковался, отодвинув занавеску на кухне, громко ответила:

– С приездом!

Пройдя на кухню, он застал ее стоящей со скрещенными на груди руками у стола.

Стивен подошел к ней, чтобы поцеловать, однако она увернулась.

И тут его взгляд упал на то, что лежало на кухонном столе перед Анжелой.

Это был один из альбомов, прихваченных ею из нью-йоркской квартиры: его второй.

Той, о существовании которой ей нельзя было знать.

И теперь Анжела понимала почему.

И от этого ей было страшно.

Очень страшно.

– Что это? – спросил Стивен странным голосом, дергаясь, как будто его хлыстом ударили.

Внимательно наблюдая за мужем, Анжела ответила:

– Ты ведь знаешь.

Он и в самом деле знал. Причем очень хорошо знал.

Стивен протянул к альбому руку, но потом отдернул ее и отошел от Анжелы на несколько шагов.

Он взглянул на нее, и она ужаснулась тому, каким сделался его взгляд: колючим, жестоким и надменным.

Это был Стивен, которого она не знала.

Однако, как она убедилась, она много чего не знала о Стивене МакКрое, одном из самых известных фотографов в мире.

И собственном муже.

– Откуда…

Его голос звучал глухо и срывался.

– Откуда это у тебя?

Он имел в виду фотоальбом.

Анжела не стала юлить – это время безвозвратно прошло.

– Из нью-йоркской квартиры, Стивен. Из твоей второй нью-йоркской квартиры. Из той, существование которой ты от меня все эти годы скрывал.

И небеспричинно.

Стивен словно зачарованный смотрел на фотоальбом, а потом своим тихим, будничным тоном произнес:

– Как ты туда проникла?

Он не отрицал – а всего лишь желал узнать, как она туда проникла.

Что же, вот он весь, Стивен: сам прагматизм и логика.

А если брать в расчет содержимое «комнаты паники», еще и клубок тайных, преступных страстей.

Потому что то, что Анжела обнаружила на страницах фотоальбомов, было ужасно.

Поистине ужасно.

– При помощи твоих же ключей, которые ты хранишь в кофейной жестянке.

Стивен долго молчал, а потом произнес:

– Надо было выбрать место понадежнее.

И это все, что он мог сказать ей?

Похоже, что да.

По крайней мере, он был честен: хотя все эти годы лгал ей.

Место было неплохое, даже очень хорошее: не ищи она ключи целенаправленно, то даже обнаружив их случайно, не придала бы этому значения.

А Стивен бы наверняка что-то придумал в оправдание, чему она бы поверила.

Ошибкой было направлять письма домоуправления второй нью-йоркской квартиры на адрес первой.

Хотя, если уж на то пошло, там письмо имело меньше всего шансов быть ею замеченным, в отличие от особняка в Лос-Анджелесе или ранчо в Неваде.

Так что Стивен вполне себе все продумал.

Вполне.

– Стивен, – произнесла мягко Анжела, хотя давалось ей это с большим трудом, – тебе требуется помощь, причем профессиональная.

Она имела в виду не только врача, но и адвоката.

Потому что бесчисленные страницы всех этих альбомов были заполнены гнусными снимками деткой порнографии.

И Стивен не только собирал эту мерзость – он и сам активно принимал в ней участие, потому что на некоторых фотографиях Анжела распознала его: нет, он был достаточно умен, чтобы не делать снимки своего лица.

Однако снимал другие части тела, которые она узнала.

Все это было ужасно, бесконечно ужасно.

– Ты так считаешь? – произнес он тихо. – Может, ты и права, однако я сам думал над этим. Многие годы думал! И пришел к выводу, что никакая помощь мне не требуется, потому что меня все равно не вылечить!

И поэтому решил предаться своим тайным кошмарным страстям.

Тем, которые снедали его все эти годы и о которых она, его жена, не имела ни малейшего представления.

Ни малейшего.

Анжела повторила:

– Тебе нужна помощь, и еще не поздно…

Хотя наверняка поздно: он был, судя по всему, не только потребителем, но и активным производителем, и участником.

И эти альбомы были только вершиной темного айсберга: где-то имелись еще и негативы. А также навороченный компьютер в «комнате паники», о содержимом жесткого диска которого Анжеле и думать не хотелось.

Не хотелось.

– Поздно, – усмехнулся Стивен. – Уже очень поздно.

Усмешка вышла кривой и злой.

Анжела задала вопрос, который мучил ее все это время после обнаружения предмета истинной страсти ее мужа.

– Зачем ты женился на мне?

Стивен не отвечал. Что же, это было тоже ответом.

– Понимаю, тебе требовалось своего рода прикрытие. И я им стала!

А ведь она любила его – и, не исключено, все еще продолжала любить: по инерции.

Попробуй разлюби в одночасье, даже если знаешь, что твой муж – педофил.

И занимается тем, что…

Что растлевает детей, по преимуществу темнокожих мальчиков. Впрочем, в альбомах были фотографии и девочек.

Поэтому-то он и выбрал ее в жены?

Анжела избегала определенных мыслей, но об одном она не могла не думать: о своем брате Никитке.

И о том, что он тоже мог попасть в руки такого вот Стивена.

В руки, из которых он не вырвался уже живым.

А что с этими несчастными детьми – неужели…

Стивен не стал отрицать, да это было бы бесполезно.

– Нам же вместе было хорошо, ведь так? – произнес он. – Более того, нам вместе и есть хорошо! Так зачем же ты все разрушила?

Разрушила – она?

А может, он сам? А может, вообще все строилось на изначально гнилом фундаменте?

– Я подам на развод. Завтра же. Ты ничего изменить не сможешь.

И пусть она мало что получит, ведь она заключила, как и советовала когда-то ушлая Регина, брачный договор, по которому ей, впрочем, в случае развода по ее инициативе доставались какие-то крохи. Но не нужны ей его деньги!

Ни доллара.

Стивен кивнул и быстро спросил, кивая на альбом:

– А… это?

Ну да, а это? Вот, собственно, и все, что его интересовало. Узнают ли другие о его криминальных склонностях.

И о тех ужасных преступлениях, которые он совершал…

Как долго – годы, десятилетия, почти всю свою сознательную жизнь?

– Это закончится. Потому что так больше продолжаться не может. Ты не смеешь ожидать от меня, что я буду поддерживать тебя или хотя бы молчать. Это преступления, более того это десятки, да что там, сотни преступлений. Эти дети живы?

Стивен впервые проявил хоть какие-то эмоции.

– Да за кого ты меня принимаешь! – заявил он, против своего обыкновения, повышая тон. – Я что, какой-то маньяк, который убивает детей?

Ну да, вот именно: маньяк. Который, быть может, и не убивает, но растлевает.

Хотя Анжелу не удивило бы, если бы и убивал тоже.

Кто-то же похитил тогда Никитку: похитил, надругался и…

И убил.

– За маньяка, который, быть может, и не убивает, в этом я не совсем уверена, однако занимается кошмарными, больными, ужасно преступными деяниями. Стивен, тебе нужна помощь. Ты должен обратиться в полицию.

Стивен гортанно рассмеялся.

– Чтобы я стал обвиняемым в «процессе века»? Чтобы все мое художественное наследие оказалось разрушенным, более того, преданным забвению? Чтобы меня упекли лет эдак на триста в федеральную тюрьму?

Ну да, примерно для этого. Причем триста – это еще самый нижний предел.

Стивен отрезал:

– Да ни за что! Я не обращусь в полицию!

Анжела, глядя ему прямо в глаза, произнесла:

– Тогда это сделаю я. Впрочем, ты можешь сначала проконсультироваться с адвокатом. Но он тоже посоветует тебе явиться с повинной.

И повторила:

– Стивен, ты болен. Тебе нужна помощь. И я готова оказать ее тебе.

Тот заявил:

– Я думал, что ты намерена со мной развестись!

Да, намерена, потому что жить с ним под одной крышей она была не в состоянии.

И пусть она его любила и все еще любит. И пусть секс с ним был чарующим.

Это не отменяло того, что Стивен был монстром.

И что она, пусть сама того и не ведая, помогала этому монстру в течение последних лет творить свои кошмарные деяния.

Все его командировки в страны третьего мира, вся его помощь обездоленным и нуждающимся детям…

Он так свои грехи замаливал или просто создал себе великолепную возможность, чтобы находить все новые и новые жертвы?

Если честно, то Анжела не хотела точно знать.

– Мы разведемся. От тебя мне ничего не нужно. Но я помогу тебе.

Да, процесс будет на всю страну, более того, на весь мир. И ее имя тоже окажется замаранным. Может, даже решат, что она знала и покрывала преступления Стивена.

Но важно лишь одно: чтобы все это как можно быстрее прекратилось.

Как можно быстрее.

– Учти, осудят не только меня, но и тебя. А что, если я скажу, что мы занимались этим вместе?

Анжела продолжала смотреть ему в глаза. И как она могла продолжать его любить?

Получается, могла.

– Мне придется доказывать, что ты лжешь. И что намеренно очерняешь меня. Думаю, в итоге докажу.

– Но от тебя все равно многие отвернутся! И твоя карьера будет разрушена! Потому что если закончится моя, то закончится и твоя!

Ну да, он ее создал – и он же ее и уничтожит.

Так и есть, Стивен был давно и сильно болен.

И вряд ли ему можно вообще помочь.

Они продолжали смотреть друг другу в глаза.

– Может, есть шанс, что я все прекращу, мы разведемся, никто ни о чем не узнает, мы продолжим наши карьеры…

Нет, шанса не было. Она не сможет с этим жить, хотя бы потому, что у нее не будет уверенности, что Стивен прекратит.

Да он наверняка и не прекратит.

– Я о тебе финансово позабочусь…

Хочет купить ее своими миллионами? Да пусть ими подавится!

– Нет, – возразила Анжела твердо. – Так и быть, сначала твой адвокат, быть может, врач. А потом полиция.

Ну да, и «процесс века», и бесчинствующая пресса, и разрушенная карьера.

Но так она хотя бы положит конец тому кромешному ужасу, который обитал в «комнате паники» нью-йоркской квартиры Стивена: второй.

Стивен отвел взгляд.

Он согласен на ее условия?

Тут Анжела заметила, что муж перевел взгляд на кухонный стол. Проследив его, она похолодела.

Его взгляд был прикован к торчащим из деревянной колоды ножам.

Стивен сильнее ее, но она будет сопротивляться. Однако, опять же, он сильнее ее.

Ранчо стоит обособленно, ближайшие соседи – милях в семи-восьми. И то если они вообще дома: кажется, они приезжают сюда не так часто, работая где-то в Техасе.

Ори – не ори, никто, кроме грифов, которые потом будут питаться ее брошенным в пустыне телом, ее предсмертных криков не услышит.

Главное, чтобы больно не было.

Интересно, а всем этим несчастным детям разве не было больно?

А Никитке?

Все эти мысли пронеслись в ее голове в считаные доли секунды, еще до того, как муж метнулся к столу.

Анжела бросилась ему наперерез, но Стивен был быстрее.

В его руке что-то блеснуло, но это был не нож, который он и не думал хватать.

Это были висевшие на крючке над колодой с ножами ключи от ангара, в котором находились самолеты.

Он выбежал с кухни, захлопнув дверь и закрыв ее на замок торчавшим с обратной стороны ключом.

Пока Анжела открывала окно и вылезала наружу, Стивен уже добежал до ангара, открыл его и уселся за штурвал самолета.

Анжела подоспела, когда муж уже вырулил оттуда, набирая скорость.

Он что, решил бежать в Мексику, чтобы там осесть?

Самолет взмыл в воздух, и Анжела смотрела ему вслед, понимая, что нужно звонить в полицию.

У них есть еще шанс перехватить его на границе.

Однако в этот момент превратившийся в точку самолет вдруг резко спикировал, а несколькими мгновениями позднее вдалеке взметнулись рыжие языки пламени и прогремел взрыв.

О гибели в авиакатастрофе самого известного фотографа в мире Стивена МакКроя сообщили все ведущие СМИ. Речь ведь шла не только о гибели в расцвете сил и творчества гениального творца, но и о том, что он погиб точно таким же образом и практически на том же самом месте, что много лет назад и его отец, другой легендарный Стивен МакКрой.

Следствие пришло к выводу, что причина в том, что пилот, хоть и весьма опытный, не справился с управлением и, попав в штопор, уже не смог избежать столкновения с землей.

В «Нью-Йоркере» вышла хвалебная статья о карьере Стивена, «Лос-Анджелес таймс» посвятила ему всю первую полосу, а Анжела даже получила письмо с соболезнованиями из Белого дома.

Похороны были в узком семейном кругу, а если точнее, присутствовала только она одна, когда урну с прахом Стивена поместили в могилу его родителей.

В причине гибели Стивена никто не сомневался, более того, многие усматривали мистические параллели с судьбой его знаменитого отца.

Как будто небо забрало и одного, и другого.

Анжела же знала: если и забрало, то не небо, а твердая земля невадской пустыни. И если в отношении отца Стивена это, с большой долей вероятности, был несчастный случай в результате сердечного приступа за штурвалом, то в случае с его сыном – самоубийство.

Да, Стивен избежал наказания за свои ужасные преступления, намеренно спикировав на самолете вниз.

Эффектная смерть, в самом деле, произведшая эффект разорвавшейся бомбы.

Ну, или разбившегося самолета «Piper Seneca V PA34».

Смерть, которая позволила Стивену избежать больших неприятностей и необходимости лицезреть крах собственной блистательной карьеры.

Он сбежал на самолете, только не в Мексику, а на тот свет.

Оставив ее мучиться вопросом, как же поступить.

Анжела хотела все равно обратиться в полицию и предать огласке все то, что ей стало известно. Ведь доказательства многочисленных преступлений Стивена были у нее на руках.

С собой он их забрать не успел.

Но потом отложила это до похорон. А потом до конца следствия.

А когда следствие вынесло вердикт о несчастном случае, не стала этому возражать, хотя отлично знала: это не так.

Да, в ее силах было разрушить посмертную славу Стивена, хотя ему самому от этого уже не будет ни жарко, ни холодно.

С учетом его смерти в пламени рухнувшего на землю самолета, все же, скорее, жарко.

Однако он был прав: она погубила бы не только его репутацию, но и свою собственную. И Стивен был мертв, с него уже спросить не получится.

А вот с нее – вполне.

Поверят ли ее заявлениям о том, что она ничего не знала?

Или станут предполагать, что она была в курсе все эти годы или, кто знает, даже ассистировала Стивену в его преступлениях, как когда-то и в работе.

Выходило, что Стивен был прав: если правосудие ей и поверит, что не факт, что то же сделает и общественность.

И мертвый Стивен, словно хохоча из пожиравшего его адского пламени, того самого, в котором он погиб, спикировав вниз, отомстит ей и заставит нести ответственность за его преступления, к которым она была непричастна?

Но попробуй убеди в этом весь мир!

Анжела понимала: эту схватку она сможет только проиграть.

Значит, требовалось молчать?

Она долго думала над решением, которое ей надо было принять.

Ибо какое бы она ни приняла, оно было сопряжено с тяжелым моральным выбором. И было бы неправильным.

Анжела в итоге приняла решение не принимать решения.

Хотя понимала, что это попытка обмануть саму себя: она не пошла в полицию, она не обратилась в прокуратуру, она не проконсультировалась у адвоката.

А вместо этого оплатила услуги специальной фирмы по уничтожению конфиденциальных документов, которая доставила, а затем вывезла на вторую нью-йоркскую квартиру Стивена особый контейнер, в которой она самолично запихала разорванные на мелкие клочки сотни, если не тысячи, фотографий из всех имевшихся в «комнате паники» альбомов.

Выходило, что она стала соучастницей Стивена, хотя бы и невольной.

Выходило, что так.

Жесткий диск компьютера, который был надежно защищен паролем, она самолично разрубила топором, а потом по частям выбросила в разные мусорные контейнеры.

Она бы смогла нанять кого-то, чтобы он вскрыл пароль и она получила бы доступ к данным компьютера Стивена, но что бы это дало?

Она бы увидела все эти ужасные фотографии, но в цифровом виде.

Более всего ее занимал вопрос, действовал ли Стивен один или в сообществе себе подобных.

На фотографиях никого другого, кроме детей-жертв и самого Стивена, не было, но это ничего не означало.

Анжеле было понятно, что она совершила массу федеральных преступлений, уничтожив ценные улики и покрывая мертвого педофила.

Который был по совместительству ее мужем.

Мужем, который после своей смерти, по всеобщему мнению, наступившей в результате ужасного несчастного случая, оставившим ей по завещанию, о наличии которого она и не подозревала, все свое состояние.

В том числе и нью-йоркскую квартиру: вторую.

Деньги его, которых было весьма немало, Анжеле не требовались, у нее имелись свои.

Как и работа, которую она сохранила благодаря умалчиванию тех фактов, что были ей известны.

А ее карьера после гибели Стивена резко пошла вверх – словно лучи его славы и признания осветили и ее саму.

Это была цена сделки с дьяволом?

Выходило, что да.

В первую очередь Анжела продала нью-йоркскую квартиру Стивена (вторую), а деньги передала благотворительному фонду, основанному мужем для помощи детям третьего мира.

Какая кошмарная ирония судьбы: выручка от логова, в котором Стивен хранил свои преступные секреты, жертвами которых были несовершеннолетние, пошла на пользу другим детям.

Но, видимо, таков был странный круговорот жизни.

А в случае со Стивеном еще и смерти.

Анжела дала себе слово: она не предаст преступления Стивена огласке, однако использует все его деньги, до последнего доллара, на помощь тем, кто нуждался.

И она основала новый фонд, специализирующийся на помощи детям – жертвам сексуального насилия.

И назвала его – нет, не в честь Стивена, это было бы ошеломляюще цинично, а в честь своего брата, Никитки.

А затем позвонила в Москву Ваньке и спросила:

– Мне нужен надежный помощник на постоянной основе. Ты еще не передумал?

Годы восьмой, девятый и десятый, а также большая часть одиннадцатого пошли под знаком совершенно новой карьеры: причем не только для нее одной. Тайну об истинной подоплеке гибели Стивена Анжела не поведала никому, даже Ваньке, который, в одночасье отказавшись от своей адвокатской московской карьеры, сделался ее ассистентом. Мама Нина его поддержала, папа Витя был категорически против, а о мнении «сестренки» Нинки история стыдливо умалчивала. Ванька, как оказалось, уже готовился к новому витку своего жизненного пути, твердо веря, что однажды раздастся телефонный звонок – и Анжела сообщит ему, что он ей требуется. Так, в сущности, и произошло. Анжела не могла поведать ему правду, настолько ужасной она была. Нет, она полностью доверяла Ваньке, знала, что он не предаст и не выдаст. Однако, рассказав ему все то, что ей было известно и что сотворил Стивен, а после его гибели и она сама, она сделала бы его соучастником против воли, а на это она пойти не могла. Ванька уже прочитал кучу умных книжек по азам фотографии, а также просмотрел все видео по этой тематике на новой интернет-платформе YouTube. Он был истинным самородком и схватывал все на лету – даже объяснять не приходилось. Анжела была уверена: в его годы она была гораздо более неповоротлива и менее сообразительна.

Сама она отказалась от большего числа гламурных заказов, решив сменить профиль. На некоторые такие заказы (все же именно они были наиболее прибыльными!) она все же соглашалась, но гораздо, гораздо реже, чем раньше. Так не было нужды вступать в разговор о трагической судьбе своего супруга, погибшего в расцвете сил и таланта.

О, если бы они все знали…

Но, конечно, не знали: и этому поспособствовала она сама. Анжела иногда думала, что совершила чудовищную ошибку, не предав огласке все те сведения, которые стали ей известны.

Но теперь все улики были ею же уничтожены, и она стала подельницей покойного Стивена. Все его помнили, чтили, о нем искренне горевали – и она была единственной, кто знал правду.

Знала – и молчала.

Новым направлением ее творчества стали флора и фауна, дикая природа, погодные феномены, геологические раритеты и чудеса архитектуры и техники.

Люди постепенно исчезали из ее работ, и Анжела понимала: с животными, растениями, тайфунами, вулканами, заброшенными монастырями и старыми шахтами ей намного спокойнее.

От них не исходила такая опасность, как от представителей рода человеческого.

Спустя несколько месяцев после смерти Стивена сразу несколько ее работ удостоились первого места как «Фотография года» по версии журнала «Дискавери» в разных категориях.

А в одной сразу первого и третьего.

На следующий же год в одной из категорий она заняла все три призовых места.

После этого ей позвонил издатель «Дискавери»: в отличие от подавляющего большинства медиа, журнал принадлежал не крупному инвестору или гигантскому межнациональному конгломерату, а на сорок процентов некогда могущественному в газетном бизнесе, а теперь давно утратившему свое влияние и в особенности капиталы благородному семейству, на треть – сотрудникам и на треть – подписчикам и мелким акционерам.

Издатель, праправнук человека, основавшего «Дискавери» во второй половине девятнадцатого века, долго хвалил ее работы, а потом сделал предложение:

– Нам прекрасно понятно, что ваши работы дорого стоят, однако мы предлагаем вам поработать на нас в качестве штатного корреспондента!

Она была согласна и на внештатного!

И свои лучшие фотографии Анжела сделала именно в этом качестве, получив заветное и столь престижное удостоверение фотографа «Дискавери».

Такое же было раньше и у Стивена МакКроя – нет, не ее мертвого и насквозь преступного мужа, а у его легендарного отца.

Анжела вместе с Ванькой исколесила весь мир, побывав на всех континентах, даже в Антарктиде, где ей удалась серия снимков из жизни императорских пингвинов.

Были они и в тропиках, и в пустыне, и северных лесах, и в южных болотах.

Анжела не уставала поражаться красоте этого мира – и тому, как человек планомерно и жестко уничтожает его.

Может, без людей этот мир был бы лучше?

Во всяком случае, без людей определенного пошиба и с определенными криминальными задачами: такими, например, как ее покойный супруг.

К концу второго года их более чем плодотворной работы (количество подписчиков «Дискавери» после того, как в нем начали регулярно публиковаться работы Анжелы, возросло больше чем наполовину), издатель пригласил ее на ланч, к завершению которого признался:

– Сотрудничество с вами для нас – подлинная удача! Но…

Он замялся.

– Хоть наши доходы благодаря вам и пошли вверх, мы не в состоянии постоянно оплачивать ваши услуги. Банковские проценты рванули вверх, а нам надо как-то выплачивать старые кредиты! Это моя вечная головная боль!

Анжела сделала глоток минеральной воды. А что, если сказать издателю, что она готова работать на «Дискавери» бесплатно?

Вряд ли поверит, а ведь это было так: благодаря своим редким, эксклюзивным, но столь высокооплачиваемым гламурным работам она могла вести независимый образ жизни.

И без особняка в Лос-Анджелесе, без ранчо в Неваде и без квартиры в нью-йоркском небоскребе на шестьдесят седьмом этаже.

Это были заказы для того, чтобы имелось на что жить, и отрабатывала она их с полной отдачей, но без душевного трепета.

А вот работа на «Дискавери» и была тем, чем она жила – да, это и стало ее жизнью, и представить себе существование без этого в будущем Анжела уже никак не могла.

– Думаю, мы с вами договоримся о новых условиях.

Нет, она была уверена.

Издатель назвал сумму. Конечно, негусто, она за одну гламурную работу может получить столько же, сколько в «Дискавери» за год.

– Вижу, что вас это не устраивает, – вздохнул издатель, который, как прекрасно понимала Анжела, при всей своей увлеченности все же был отпрыском длинной вереницы капиталистов и дельцов.

Она ведь навела ради собственного интереса справки: дела в «Дискавери» шли не так плохо, как это старался ей представить собеседник.

Особой прибыли журнал не приносил, но и убытков, в отличие от предыдущих лет, уже не было. После того как там начали публиковаться ее работы, подтянулись новые крупные рекламодатели, и «Дискавери» уже нашел свою нишу в интернете.

– Предлагаю вам вот что, – заметила Анжела. – Я приму ваше более чем щедрое финансовое предложение…

Это был сарказм.

– Но займу должность креативного директора «Дискавери»!

Эту должность занимал сам издатель, впрочем, не особо уделявший внимание новым трендам и продвижению бренда, пусть старинного и раскрученного, но несколько запылившегося и широкой публикой игнорировавшегося.

Издатель кашлянул и сказал:

– Ну, эта должность уже занята…

Ну да, им самим.

– Я в курсе. Но, как и любая должность, она ведь может вдруг сделаться вакантной, не так ли?

Издатель вздохнул:

– Речь может идти только о срочном договоре, например, на два года…

Анжела так и знала, что он клюнет. Хотел обвести ее вокруг пальца, а в итоге она сама заманила его в свои сети.

– Нет, о бессрочном. С увольнением только в том случае, если за это проголосует не меньше двух третей акционеров.

То есть к своим голосам издателю, чтобы сковырнуть ее, потребуется еще почти столько же, а собрать их крайне малореально.

– Ну, это же поистине диктаторские полномочия!

Анжела мило улыбнулась:

– То есть вы хотите сказать, как у вас?

В итоге он согласился на все ее условия, и Анжела стала креативным редактором «Дискавери» не только фактически, но и вполне практически определяя редакционную политику.

Остаток года одиннадцатого, весь двенадцатый и отчасти тринадцатый были годами трансформаций: и в журнале, который подвергся значительным изменениям, все больше ориентируясь на интернет-аудиторию, и в личной жизни Анжелы.

Она отлично знала, что Ванька был влюблен в нее все это время. Она относилась к нему с нежностью, как к брату – он ведь и был ее братом, пусть и не по крови.

Потому что по крови у нее был только один брат: Никитка.

Она любила Ваньку, но представить, что он станет ее любовником, более того, мужем, Анжела была решительно не в состоянии.

Во всяком случае, какое-то время.

У нее были мимолетные связи, меняющиеся приятели, которые возникали и столь же быстро исчезали: она же мало времени проводила на одном месте.

Зато вот Ванька все время сопровождал ее. Отпустив бородку и заматерев, он превратился в эдакое подобие то ли Джеймса Бонда, то ли Индианы Джонса.

Ну да, именно что Джонса: она ведь для всех тоже была – Анжела Джонс.

То есть Иванова.

Зачастую они были вместе дни, а то и месяцы напролет, спали в одной палатке, тряслись в одном джипе и сидели в зарослях, карауля орангутанга или тигра, плечом к плечу.

Ну, приходилось в кое-каких южноамериканских отелях, куда их забрасывали путешествия, спать не только в одном номере, но и в одной кровати: безо всякого напряга и без малейшего стеснения.

Но и без секса, конечно же.

Однако Анжела чувствовала, что в ней нарастает чувство к Ваньке, который был всегда рядом, на которого она могла положиться и который не раз, не два и даже не три уберег ее от больших неприятностей.

А один раз даже спас.

Дело было в Центральной Африке, в душном отеле где-то в глуши, даже на карте толком не нанесенной: охота за гигантскими квакшами, считавшимися давно вымершими, но якобы снова там появившимися, привела их туда.

Квакш они в итоге так и не нашли, зато очутились в этом заброшенном местечке, где, однако, имелся если не отель, то своего рода пансион.

Занятно, что в этот раз Анжела не выделялась среди местного населения, а если кто и бросался в глаза, так это хоть и загоревший, однако все еще белолицый Ванька.

Посреди душной ночи (пришлось даже распахнуть окно, ибо нормально дышать иначе было невозможно) раздался грубый стук в дверь. Кто-то на местном варианте английского произнес:

– Администрация отеля, открывайте!

Вскочившим с кровати Анжеле и Ваньке стало понятно: это кто угодно, только не администрация отеля.

Оружия они с собой не возили, так как однажды, в другой стране и по другому поводу, едва не поплатились свободой и, не исключено, жизнями за то, что у них был с собой старый револьвер.

Который в данный момент очень бы им пригодился: именно чтобы не поплатиться и сейчас свободой и, вероятно, своими жизнями.

Стук продолжался, дверь уже дрожала – и тут, к своему ужасу, Анжела заметила большую оливково-крапчатую змею, которая перетекала через раскрытое окно снаружи к ним в комнату.

Кажется, это была одна из самых ядовитых, одна из тех, о которых их предупреждали во время поездки сюда.

Именно она и любила питаться этими самыми гигантскими квакшами, на след которых они так и не напали.

Наверное, вот такая гладкая мадам, длиной никак не меньше метра, всех слопала.

Мгновенно забыв об опасности за дверью, Анжела указала пальцем на змею, которая уже грациозно перебралась с подоконника на пол.

Заметив незваную гостью, Ванька не растерялся, схватил стоявший в углу сачок, привезенный ими и предназначавшийся вообще-то для ловли квакш (также ядовитых), и, уверенно орудуя им, подцепил змею.

Та, рассерженно шипя, головой запуталась в сетке, обвившись своим гладким крапчатым телом вокруг рукоятки сачка.

– А теперь открой мне, пожалуйста, дверь! – попросил спокойным голосом Ванька, и Анжела выполнила его просьбу, рванув в коридор.

Она распахнула дверь и узрела стоящих на пороге грозного вида субъектов в военной униформе с оружием наперевес.

На менеджеров отеля они явно не походили, скорее на местных гангстеров, которые решили проведать ночью невесть как забредших сюда иностранцев.

– Какая крошка! – заявил один из них, имея в виду Анжелу (она, с учетом времени суток и духоты, была одета только в трусики и бюстгальтер).

– Действительно, вот какая! – заявил Ванька и сунул прямо в лицо этому воинственному типу грозно шипящую и наконец-то выпутавшуюся из сетки и распахнувшую свою пасть с колеблющимся раздвоенным языком змею.

Раздался дикий вопль – змея, как молния, бросилась на ценителя красоты Анжелы и приземлилась у него на груди. Мельтеша руками, как лопастями мельницы, он попытался сорвать пресмыкающееся, шипящее, как неисправный патефон, однако был ею, судя по протяжному вою, укушен.

Наконец ему удалось отбросить змею, которая оказалась на шее его соратника по оружию и ночным ограблениям.

Анжела немедленно захлопнула дверь, а пока из коридора слышались вопли, проклятия, а потом даже и выстрелы, сопровождаемые новыми, еще более интенсивными, воплями и стонами (кто-то явно решил пристрелить змею, но в итоге, кажется, попал в товарища), Ванька крикнул:

– Уходим!

– Но как?

В самом деле, коридор был блокирован новоявленной группой Лаокоона.

– Через окно!

Анжела уставилась на то самое окно, из которого приползла змея.

– А что, если там еще одна или даже две?

Впрочем, времени на раздумья не было – может, в ночи их и поджидала одна из самых ядовитых змей Африки, но в коридоре-то палили те, кто был в данный момент намного опаснее любого пресмыкающегося.

Прихватив сумку с самой ценной аппаратурой, Ванька залез на подоконник, а оттуда выбрался на крышу. И протянул Анжеле руку.

– Доверься мне!

И она доверилась.

На крыше они, слава богу, с новыми змеями не столкнулись, а перебрались оттуда на крышу близлежащего дома, откуда по балконам спустились вниз.

Около отеля царил переполох, слышались крики и выстрелы.

Внезапно около них возникли несколько человек, один из которых произнес:

– Думаю, вам все же следует задержаться!

Их проводили в местный полицейский участок, где заперли в обезьянник – самый настоящий, потому что в этой камере в самом деле время от времени содержались обезьяны, являвшиеся из леса и безобразничавшие в поселке.

Сидя за решеткой на голом бетонном полу, Анжела и Ванька рассуждали о том, как их убьют: пристрелят или растерзают.

– Лишь бы змею сюда не сунули! – пришли они к выводу.

Наконец (долгое ожидание и стресс дали о себе знать, и они в итоге даже прикорнули), когда уже начало рассветать, около обезьянника возникла делегация.

Дверь с невыносимым скрипом пошла в сторону, и Анжела, всматриваясь в сумрачные лица местных жителей, возглавляемых шефом полиции, поняла: ничего хорошего ждать не стоит.

– Выходите! – произнес шеф, и Анжеле от его тона стало страшно. – Выходите!

Сопротивляться было бессмысленно, и они покинули обезьянник. И вдруг раздались аплодисменты – они предназначались им.

Расплывшись в улыбке, начальник полиции заявил:

– Вы помогли нам расправиться с бандой, которая терроризировала наш городок уже несколько лет! Один умер от укуса змеи, второй впал в кому, им как раз шаман занимается, а оставшиеся пытались позорно бежать, но были пристрелены лично мной!

И он похлопал по кобуре на поясе.

Такой судьбы тем, кто заявился к ним ночью в номер, Анжела уж точно не хотела, но, кажется, бандиты давно уже сидели в печенках у местных жителей, и те, воспользовавшись подходящим моментом, решили с ними расправиться.

Получается, если бы бандиты не пришли к ним ночью (которую она и Ванька могли и не пережить) и в комнату к ним не вползла змея, то все закончилось бы иначе.

Не исключено, намного трагичнее – но не для бандитов, а для них самих.

– Вы были посланы нам высшими силами! Мы давно их просили принести нам избавление от этой нечисти, и вот в городке появились вы.

И одна из женщин заголосила:

– Это – посланцы высших сил!

Разубеждать местных жителей было делом бесполезным, и хотя Анжеле и Ваньке было непонятно и даже неприятно, что их считают посланцами высших сил и чествуют, как будто они спустились с неба, не оставалось ничего иного, как подыграть.

В их честь даже устроили праздник, завершившийся пиром и магическим ритуалом, а местный шаман (в мирской жизни по совместительству доктор) заявил:

– Вы можете оставаться здесь как угодно долго!

Подобное в планы Анжелы и Ваньки не входило, однако, воспользовавшись тем, что все относились к ним крайне благожелательно, удалось сделать серию снимков местного магического ритуала.

– Просите всего, чего хотите! – объявил начальник полиции, и Анжела попросила вернуть им аппаратуру, оставшуюся в номере гостиницы, что и было немедленно сделано.

Ванька же спросил:

– И расскажите, где тут обитают квакши!

До этого все жители клялись и божились, что квакши давно вымерли и их тут нет.

Шаман, поманив их за собой, сказал:

– Они там, где их никто не трогает. Но я, если вы не будете их тревожить, покажу вам это место…

Так им удалось сделать фотографию гигантских квакш, считавшихся вымершими еще с начала двадцатого века – определенно «Фотография года».

Когда они наконец покинули городок, то джипу пришлось затормозить, потому что дорогу им переползала оливково-крапчатая змея.

– Думаешь, та же самая? – спросил Ванька, и Анжела уверенно ответила:

– Попрощаться приползла!

А оказавшись в столице провинции и в настоящем кондиционированном отеле, без змей, вползающих в окно, они занялись на застеленной белоснежным бельем кровати тем, чем хотели заняться: любовью.

– Знаешь, я ведь так безумно тебя люблю! – признался ей Ванька, хотя открытием это для нее не было.

Поцеловав его, Анжела ответила:

– И я тебя тоже!

Да, и она его тоже!

В конце того года, года тринадцатого, они отправились на подводные съемки, которые требовали особой отдачи и специальных навыков: даже им не так часто приходилось таким заниматься.

У побережья Флориды уже давно велись поиски затонувших галеонов, один из которых, груженный сокровищами, о небывалой стоимости которых ходили фантастические слухи, и был найден консорциумом, который специализировался на подобного рода бизнесе.

Материал был эксклюзивный, и один из инвесторов консорциума являлся акционером «Дискавери» и к тому же университетским другом издателя.

Кому же, как не Анжеле, могла достаться честь первой опуститься с аквалангом и камерой к лежащему на не слишком большой глубине и некогда полностью погребенному под многометровым слоем песка, теперь, впрочем, специальными машинами расчищенного, испанскому галеону.

Сделав серию уникальных снимков под водой, она занялась артефактами на плавучей платформе: бесформенными кусками слипшихся воедино серебряных монет, тускло мерцающими золотыми дублонами, отлично сохранившейся корабельной посудой, рындой с названием галеона и эфесом шпаги, в который был вмонтирован крупный рубин.

Апофеозом коллекции подводных сокровищ был массивный золотой перстень с гербом сбоку и безупречным квадратным изумрудом: с большой степенью вероятности он принадлежал зятю испанского вице-короля, который был послан своим тестем к мадридскому двору и утонул во время штурма с ушедшим на дно галеоном.

Анжела знала, что публика обожает подобные драгоценные вещицы, хотя ее саму гораздо более занимала история крошечного золотого крестика, обувной, прямо как новенькой, пряжки и кружки, из которой кто-то пил добрых четыреста лет назад.

Она как раз завершала серию снимков, когда раздался чей-то встревоженный крик.

Выйдя на палубу, она заметила людей, столпившихся около одного из участников экспедиции по подъему с океанского дна сокровищ: он сидел, тяжело дыша и не реагируя на обращенные к нему вопросы.

– Его медуза ужалила, – сказал кто-то.

Тут несчастный потерял сознание, и Ванька шепнул Анжеле:

– Если это «португальский кораблик», то плохи дела: зачастую такая встреча заканчивается для человека смертью…

Начальник экспедиции тем временем куда-то звонил, требуя предоставить вертолет, а потом заявил:

– Береговая охрана сейчас на другом задании, к нам они могут прибыть не раньше чем через час…

Глядя на бледного, распластавшегося на платформе участника экспедиции, ужаленного медузой, Анжела понимала: часа у него нет.

Тут кто-то указал вдаль, где находился частный остров.

– У них же имеется гидросамолет, он туда часто прилетает! И обычный, чартерный, кстати, тоже – там посадочная линия имеется.

Начальник экспедиции моментально принял решение.

– Кому принадлежит остров?

Никто этого точно не знал: называли имя русского миллиардера, эпатажного рэпера и известной голливудской дивы.

– Да хоть самому Делберту Грампу – помогите погрузить пострадавшего в моторку, мы отправляемся туда немедленно.

Он имел в виду скандально известного нувориша, который недавно заявил, что намеревается баллотироваться в президенты.

Начальник посмотрел на Анжелу.

– Если это в самом деле русский миллиардер, вы сможете с ним поговорить?

– А если Делберт Грамп? – осведомилась она и прыгнула в лодку. – Впрочем, с ним мне тоже приходилось сталкиваться.

Встреча с Делбертом Грампом, который пожелал увековечить свое разношерстное семейство, в основном детей от разнообразных жен, на гигантской фотографии в стиле Ренессанса, прошла не так уж гладко: громогласный невоспитанный миллиардер с президентскими амбициями начал приставать к Анжеле, и это в присутствии своей жены – бывшей модели из Восточной Европы, с которой Анжела к тому же была шапочно знакома по старым подиумным временам.

Анжела, потрепав миллиардера по пухлой щечке, заявила, что исполнять его заказ не намерена и, игнорируя его вопли и угрозы засудить ее на многие миллионы, под благосклонным взглядом улыбающейся супруги Грампа удалилась прочь.

Да, если владелец острова – Грамп, то ничего хорошего не жди – такой и умирающего в лодке может самолично ногой отпихнуть обратно в океан.

Значит, придется отпихнуть самого Делберта и экспроприировать его самолет для срочной доставки ужаленного медузой на материк.

Когда они подошли к причалу частного острова, напоминавшего внешне рай в представлении поклонников креационизма (пальмы, бесконечный пляж, бирюзовый океан), к ним уже спешил облаченный в черную (несмотря на жару) униформу человек из обслуги.

Начальник экспедиции, быстро объяснив ситуацию, потребовал оказать им помощь. Впрочем, к тому времени к пирсу направлялся элегантный мужчина во всем белом, породистое лицо и улыбка которого показались Анжеле смутно знакомыми.

Ну да, как оказалось, это был Джерри Уайтсток, овеянный легендами мультимиллионер, занимавшийся рискованными биржевыми сделками и являвшийся для многих своего рода бизнес-гуру. Кажется, и на своих книгах, поясняющих, как сколотить ни на чем состояние, он сам сколотил весьма солидное состояние – в придачу к своим многим миллионам, заработанным на бирже.

Все вместе и позволило ему стать владельцем личного острова у побережья Флориды, на котором они сейчас и находились.

С самим Уайтстоком Анжела знакома не была, однако делала когда-то, еще в те времена, когда Стивен был жив, серию гламурных фото для могущественной кураторши из Метрополитен-музея, говорливой француженки, о которой шептались, что она – любовница того самого Джерри Уайтстока.

Мультимиллионер, который в личном общении был крайне предупредителен и ничуть не заносчив, не стал канителиться и заявил, что самолично сядет за штурвал гидросамолета и доставит пострадавшего в клинику на материк.

Уже десять минут спустя гидросамолет, разбежавшись по глади океана, поднялся в воздух, унося с собой жертву медузы и начальника экспедиции.

Анжела же, которую Джерри Уайтсток узнал, хотя знакомы они не были, осталась: хозяин острова настоятельно попросил ее дождаться его возвращения и строго-настрого приказал слуге исполнять все прихоти столь известной гостьи.

Еще бы, как упомянул мультимиллионер, он с детства читал «Дискавери», выписывал его и сейчас и был поклонником работ Анжелы.

Так как пренебрегать желаниями спасителя было негоже, Анжела отправилась вслед за слугой на остров, где ее провели в выстроенный в замысловатом, соответствовавшем антуражу острова, стиле особняк.

Там ее встретила уже знакомая ей кураторша Метрополитен-музея. Ну да, прическа другая. Но все те же резкие жесты, те же звенящие золотые браслеты-обручи на тонких руках. Как же ее звали…

– Мадлен! – напомнила та, целуя Анжелу в щеку на правах старой знакомой, которой, конечно же, не была.

Но Анжела знала: ее, известного фотографа, в мире богатых и знаменитых считали за свою.

Хотя к этому миру она уже давно не принадлежала и вряд ли вообще когда-то была его частью.

– Хотите что-то выпить или, быть может, перекусить? – щебетала француженка, говорившая по-английски бегло, но с явным акцентом.

Может, специально культивировала, чтобы подчеркнуть свое происхождение? Потому что от своего собственного Анжеле за эти годы удалось избавиться.

А ведь когда-то она ненавидела в школе английский! Только сколько в ее жизни было этих самых школ, когда она с мамой кочевала по стране. С мамой и Никиткой.

Отчего она вспомнила эти давние истории, сидя на плетеном кресле, что стояло на гигантской террасе выстроенного явно талантливым архитектором дома мультимиллионера Джерри Уайтстока на острове вблизи побережья Флориды?

Видимо, надо было занять чем-то мозг, потому что слушать нескончаемую болтовню Мадлен, позвякивающую золотыми браслетами, было решительно невозможно.

Если бы не прохладный безалкогольный коктейль, то ее мозг от этого потока слов просто вскипел бы.

– О, Джерри такой душка! Несмотря на то что у нас гость, причем важный, я бы сказала, очень важный, он всегда готов помочь тем, кому требуется помощь. А этому несчастному ведь она требуется, не так ли? Нет, я не купаюсь в океане, вы меня туда и на аркане не затащите! Джерри надо мной смеется и плавает там два раза в день, на рассвете и перед закатом, а я окунаюсь только в бассейн. У нас тут ведь даже два бассейна, хотите покажу? Ах, медузы! В океане ведь и акулы водятся. Вот вы слышали, что на днях было нападение акулы там, на побережье? Со смертельным исходом! Поэтому я и говорю Джерри, что…

Тут на террасу вышел человек, которого Анжела в своей жизни уже видела. И который пытался к ней приставать.

И это был вовсе не скандальный миллиардер с политическими амбициями Делберт Грамп.

Она едва не подавилась коктейлем, узрев его королевское высочество, герцога Кларенса.

Любимого сына британской королевы.

С момента их последней (как, впрочем, и первой!) встречи он погрузнел и сделался еще более краснолиц – этому явно способствовало виски, бокал с которым дядя Кларенс как раз опрокидывал в себя.

– Вот и наш гость! Разрешите представить, его королевское высочество…

Дядя Кларенс отмахнулся рукой с зажатой в ней пустым бокалом.

– Ах, я тут на отдыхе от всей этой королевской мишуры. Мне может кто-то налить еще? Я же в отпуске!

Мадлен самолично набулькала ему в бокал виски, и дядя Кларенс с удовольствием снова отправил к себе в желудок сразу половину содержимого.

Подойдя к Анжеле уже несколько нетвердой походкой, он, икнув, произнес:

– Отличная попа, моя сладкая!

Ну да, он наградил ее той же фразочкой, которую адресовал ей много лет назад. Причем, судя по его осоловелому, стеклянному взгляду, дядя Кларенс ее не узнал.

Еще бы, сколько поп он за эти годы облапал!

Ну, раз так, то не грех вернуть ему комплимент – как и тогда, в Виндзорском замке.

– А вот у вас, ваше королевское высочество, так себе.

Поперхнувшись остатками виски, дядя Кларенс подозрительно уставился на нее.

Кажется, начинает припоминать?

– Мы с вами уже сталкивались, моя сладкая?

– О да, ваше королевское высочество!

Снова икнув, дядя Кларенс заявил:

– Для тебя я просто Эдвин! Оставим все эти церемонии для моей мамочки, да хранит ее господь! Пусть она проживет сто сорок лет. Знаешь почему? Не потому что я ее любимый сын, а потому что мой старший братец, принц Уэльский, тогда окочурится раньше нее и никогда королем не станет!

Мадлен мастерски подлила герцогу еще виски, и тот отсалютовал бокалом Анжеле.

– За здоровье ее величества королевы, моей любимой матушки!

Осушив бокал до дна, он заявил:

– Мой братец будет плохим королем. Как бы ему, как и вашим Бурбонам, голову на плахе не отрубили! А вот я был бы отличным монархом, ведь так?

Мадлен стала щебетать, уверяя дядю Кларенса, что он стал бы лучшим королем в истории Британии.

Лениво потягивая коктейль, Анжела подумала о том, что не зря приняла для себя решение держаться подальше от подобной гламурной тусовки.

Как бы ей хотелось снова оказаться на платформе в океане и продолжить серию фотографий поднятых со дня предметов.

А вместо этого она была вынуждена точить лясы с уже изрядно набравшимся любимым сыном британской королевы, который откровенно завидовал старшему брату, наследнику короны, и жаловался на вечную нехватку денег, выделяемых ему правительством.

Не поэтому-то ли он предпочитал ошиваться у богатых заморских друзей на их частных островах у побережья Флориды?

Наконец-то вернулся Джерри Уайтсток и начальник экспедиции: с хорошими новостями. Пострадавшего передали врачам, его состояние было тяжелым, но стабильным, и жизни, кажется, уже ничего не угрожало.

– В честь чудесного спасения и чудесного спасителя мы организовываем сегодня праздничный ужин! – заявила Мадлен. – Пойду отдам распоряжения на кухню…

Анжела тихо спросила у начальника экспедиции, когда они вернутся обратно, а тот ответил, что они не могут отвергнуть предложение человека, который спас жизнь члена команды, и убраться восвояси, так и не отужинав.

Анжела считала, что очень даже могут.

За ужином, который, надо признать, был выше всех похвал, она откровенно скучала, хотя хозяин дома был великолепным рассказчиком и балагуром. Пришлось и ей поведать парочку историй из своих путешествий – например, о змее, ставшей их спасительницей, в Африке.

Впрочем, умолчав, какие это имело последствия для ее отношений с Ванькой. Как же ей его не хватало!

Дядя Кларенс, клевавший носом, вдруг оживился.

– Я вспомнил, где видел твою отличную попу, моя сладкая! У мамочки, в Виндзоре!

Анжела мило ему улыбнулась:

– И не только видели, ваше королевское высочество, но даже поглаживали ее против моего желания.

Джерри громко рассмеялся и велел подавать десерт.

После десерта и очередной порции славословий в адрес хозяина острова наконец-то засобирались.

Освежившись напоследок в туалетной комнате, Анжела, замерев перед зеркалом, в сердцах сказала по-русски:

– Чтобы вам было пусто, ваше королевское высочество!

И показала собственному отражению язык.

Так-то лучше.

Внезапно приоткрылась дверь напротив, и оттуда выглянула бледная девушка с заплаканными глазами.

– Помогите мне, – сказала она быстро и тоже по-русски. – Помогите мне, пожалуйста!

И, всхлипнув, закрыла дверь.

В этот момент в коридоре раздался грохот: это дядя Кларенс, упившись вдрызг, зацепился ногой о ковер и полетел на пол.

Понимая, что девушка, говорившая с ней в особняке американского мультимиллионера и его французской подруги по-русски и, более того, только что попросившая ее о помощи, не была галлюцинацией или призраком, Анжела подошла к двери и дернула ручку.

Дверь не поддавалась.

Постучав, она сказала по-русски:

– Вам нужна помощь? Вам плохо? Вызвать врача?

Тут к ней присоединилась звенящая золотыми браслетами Мадлен.

– О, вы говорите по-русски? – спросила она с сильным французским прононсом, но вполне удобоваримо.

– Я родилась и выросла в России. А вы тоже говорите?

Мадлен вскинула вверх руки, звеня браслетами.

– Моя специализация – Шагал и Малевич!

Анжела перешла на английский.

– Кажется, тут кому-то требуется помощь…

Мадлен, ловко оттесняя ее от двери, произнесла, сверкая темными глазами:

– С чего это вы взяли?

– Но…

Анжела запнулась. Говорить или нет?

Не нравилось ей все это. Ну да, благодушный, готовый тотчас помочь страждущему хозяин-миллионер. Его экспансивная, болтливая подружка. Опрокидывающий в себя один бокал виски за другим английский герцог, завидующий старшему брату-наследнику престола и считающий себя более подходящим претендентом на корону.

Все вроде бы безобидно: типичный флоридский джетсет.

Но откуда здесь испуганная девица, в сущности, еще подросток, просящая о помощи по-русски?

И почему по-русски, и почему у нее?

По-русски – потому что услышала ее фразочку, обращенную к собственному отражению в зеркале.

А к ней…

Ну да, к кому же еще: она на острове оказалась совершенно случайно, сопровождая пострадавшего. А так компания здесь была одна и та же: миллионер, его подруга и герцог-пьяница.

Ну и слуги, которые явно «не замечали» того, за что им не платили.

Или, быть может, им специально платили, чтобы они не замечали?

– Мне показалось, что кому-то нужна помощь, – заявила Анжела, а Мадлен, явно не желающая подпускать ее к двери, затараторила:

– О, помогать – это настоящая страсть Джерри! Вы сами видели, как он спас человеку жизнь! Он подлинный герой! А на этом райском острове никому не нужна помощь. А если бы и была нужна, то мы ее тотчас оказали бы. Вот, к примеру, когда у одного из наших садовников случился приступ аппендицита, Джерри, как и сегодня, лично слетал с ним на материк. И даже оплатил операцию и последующую терапию из своего кармана, хотя совсем не должен был. А хирург в клинике заявил, что если бы не реакция Джерри, то несчастный бы умер. Но нам тут смерти не нужны, потому что в раю надо наслаждаться жизнью, а не умирать. Вот, к примеру, вдова табачного короля, которая умерла в своем поместье на материке…

Мадлен явно ее забалтывала, оттесняя от двери.

Анжела прервала ее:

– И все же мне кажется, что там кому-то нужна помощь…

Снова звон браслетов, снова смешной акцент Мадлен:

– Ах, вы ошибаетесь! Ирина, дочка повара, чудит! Он с женой развелся и взял с собой малышку, а она по матери скучает. Ну, Джерри такой душка, что выделил ей собственные апартаменты…

Анжела не верила ни единому ее слову.

Она решила обратиться к самому Джерри, однако он первый обратился к ней: Мадлен явно уже успела переговорить с ним.

– Вас, как я слышал, ввели в заблуждение? Дочка повара – такая неуравновешенная девочка! Что поделать, бедняжка остро переживает развод родителей…

Анжела невинно спросила:

– Повар у вас русский?

Джерри, не знавший, что девушка обратилась к ней на русском, заявил:

– Нет, нет, он канадец, из Квебека!

Ага, и его дочка говорит на чистом русском?

Судя по реакции, Джерри был в курсе – и, подобно Мадлен, не намеревался говорить правду.

Анжела понимала, что поделать ничего не может: не прорываться же к двери, которая к тому же была заперта.

Оставалось только еще раз церемонно поблагодарить Джерри Уайтстока и на моторке вернуться обратно на платформу.

Там Анжела пересказала то, чему стала свидетельницей, Ваньке. Тот задумался.

– Это может быть не так драматично, как тебе представляется. Может, это в самом деле дочка повара…

– Который родом из франкоговорящего Квебека?

Ванька резонно ответил:

– Он мог жениться на русской или украинке, которая привезла с собой дочку от первого брака.

Анжела не сдавалась:

– И при разводе неродная дочка по имени Ирина досталась отчиму?

– А почему бы и нет? Если он повар, работающий на миллионеров, то получает явно больше жены. Да и девочка может любить его больше, чем родную мать.

– Они сказали, что девочка скучает по матери после развода! Если бы она была с ней в плохих отношениях, то не стала бы просить о помощи первую попавшуюся особу!

То есть ее саму.

Ванька рассмеялся:

– Сдаюсь! У тебя ведь имеется своя собственная версия, я ведь прав?

Он был прав – да, имелась.

– Этот райский уголок может быть вполне для кого-то и адом. Это ведь уединенное место, попав на которое, просто так не сбежишь. Ты полностью зависишь от воли хозяина и его окружения. Там может происходить все, что угодно…

Ванька спросил:

– Джерри Уайтсток – богач и известная личность. Его подружка – куратор в Метрополитен-музее. В гостях у них сын британской королевы. Вряд ли это та компания, которая может удерживать кого-то силой и, более того, причинить кому-то вред!

То же самое все думали и о Стивене.

Если бы они только знали.

И если бы Ванька знал.

А он не знал, потому что она до сих пор не рассказала.

Может, настала пора?

Но от мысли о том, что придется поведать ужасную правду, Анжеле стало плохо – пришлось даже прилечь.

Нет, похоже, с правдой надо повременить, тем более что ее правда не поможет решению чужих проблем.

Только вот как поступить?

Со спутникового телефона, который имелся на платформе, она позвонила в полицию Флориды и сообщила о том, что на острове, принадлежащем Джерри Уайтстоку, удерживают силой молодую девушку по имени Ирина и что ей требуется помощь.

И даже стала свидетельницей того, как мимо платформы к райскому острову Джерри промчался катер береговой охраны.

Впрочем, спустя какое-то время он поехал в обратном направлении, и Анжела все гадала: смогли ли они оказать помощь этой девушке.

Или нет.

А через час к ним на собственном катере пожаловал облаченный, как водится, во все белое, улыбающийся и загорелый Джерри Уайтсток.

Начальник экспедиции лично показал ему поднятые со дня океана находки, и мультимиллионер, выражая свой восторг, примерил перстень с изумрудом.

– Какой, однако, камешек! Мадлен бы была от такого в восторге. Нет, что ни говори, а четыреста лет назад люди знали толк в жизни.

Затем он обратился к Анжеле, желая увидеть сделанные ею фото.

Показав ему цифровые снимки, Анжела начала что-то объяснять, а мультимиллионер прервал ее.

При этом любезная улыбка с его загорелого лица улетучилась без следа. Уступив место угрюмой гримасе.

Такую она уже у кого-то видела.

– Это ведь вы натравили на нас копов!

Это был не вопрос, а утверждение.

– Хорошо, что в этих местах меня уважают. Но все равно пришлось пустить их в дом и даже провести по кое-каким помещениям.

Наверняка не по всем.

– Никакой девушки по имени Ирина они, разумеется, не нашли и, извинившись, отбыли восвояси.

И тут Анжела вспомнила: точно такую же угрюмую гримасу она видела на лице Стивена, когда поведала ему, что ей стало о нем известно.

Поэтому, решившись, она спросила:

– Вы спрятали ее в одной из многочисленных дальних комнат вашего эксклюзивного особняка? Или вообще в другом доме, который имеется в вашем личном раю?

Джерри Уайтсток, на лице которого возникла улыбка, только не доброжелательная, а хищная, от которой пробирало до костей, тихо произнес:

– Вы ошибаетесь.

Анжеле стало страшно. А что, если…

Если полиция не нашла никакой девушки по имени Ирина, потому как ее на острове уже не было.

Ведь остров лежит в океане, а в нем водятся охочие до человеческого мяса акулы.

Как ей поведала болтливая и вечно громыхающая браслетами Мадлен.

– Куда вы ее дели?

Джерри, вперив в нее взгляд, смотрел не мигая ей в лицо.

Как и Стивен, он любил играть в «гляделки».

Подходя к ним, начальник экспедиции, который был, конечно же, не в курсе их визуальной дуэли, произнес:

– А вот отличный образчик военного искусства первой половины семнадцатого века, который мы нашли буквально на днях…

Отвлекшись, Джерри отвел взгляд – выходило, что выиграла она.

Анжела попыталась заняться сортировкой сделанных фотографий, однако не смогла: руки у нее дрожали.

– Никакой Ирины на моем острове никогда не было!

Она вздрогнула, подняв взор на нависшего над ней Джерри Уайтстока.

– Я ее видела. Она просила… просила меня о помощи…

Она же сама видела, с какой готовностью владелец острова откликнулся на чужую беду. Так отчего же в случае с Ириной он ведет себя совершенно иным образом?

Совершенно иным.

Мультимиллионер облизнул губы.

– Вы слишком много выпили за ужином.

И это при том, что она к алкоголю вообще не притрагивалась – в отличие от дяди Кларенса.

Ну да, дядя Кларенс ведь может подтвердить, что на острове имелась девушка по имени Ирина…

Если его королевское высочество ее вообще видел и соизволил обратить на нее свое августейшее внимание, причем в то время, когда это внимание, как и сознание, не были омрачены дикими дозами алкоголя, которые Мадлен вливала в него литрами.

– О чем он с тобой говорил? – спросил Ванька, подходя к ней, когда Джерри Уайтсток отбыл восвояси.

Анжела качнула головой: позже.

– Нам надо узнать, кто такая Ирина и где она сейчас. И как ей можно помочь.

Потому что Анжела знала с самого начала: просто так эту историю она уже не оставит.

Вернувшись на материк, она позвонила той самой нью-йоркской детективше, которая собирала для нее информацию о квартире Стивена: квартире с «комнатой паники».

Та порекомендовала пару заслуживающих доверия флоридских коллег, и к одному из них Анжела и обратилась.

Тот сумел раздобыть требуемую информацию в считаные дни (Анжела все еще оставалась во Флориде, так как фотосессия артефактов с затонувшего галеона еще не завершилась – вернее, она сама решила не завершать).

Джерри Уайтсток ее не обманывал: никакая девушка по имени Ирина на него не работала и в состав обслуживающего персонала не входила.

Там вообще не было кого-то с русскими или восточноевропейскими корнями.

А вот повар, и это правда, был уроженцем Квебека – и открытым геем.

Значит, Джерри поведал ей правду? Анжела не сомневалась: конечно же, нет!

Детектив, с которым она встречалась в забегаловке, кашлянул:

– Если речь идет о гостье, прибывшей с материка, то узнать, кто это и как ее зовут, весьма и весьма затруднительно. Мистер Уайтсток в основном сам привозит своих гостей на гидросамолете, которым и управляет.

Та же страсть к самолетам, что и у Стивена!

– Однако если гостей много или они высокого уровня, как, к примеру, герцог Кларенс, сын британской королевы, который пребывает у него на острове с частным визитом, то нанимается чартерный рейс из Майами. А у меня хорошие связи среди работников частных чартерных компаний…

Вечером того же дня он позвонил Анжеле:

– Бинго.

И объяснил:

– Один из стюардов, с которым я имел конфиденциальный разговор и который не готов подтвердить это официально, сообщил, что примерно неделю назад доставлял на остров Джерри Уайтстока его королевское высочество, герцога Кларенса…

Ну да, большого любителя виски, считавшего себя лучшим наследником престола, чем его старший брат.

– В самолете также были Мадлен Дюбуа, подруга Уайтстока, и молодая блондинка, которую Мадлен называла «Ирина». Она говорила по-английски как на родном, разве что с практически незаметным акцентом…

Так и есть – и музейная кураторша, и ее друг-мультимиллионер наглым образом врали ей.

– Пилот обратил внимание на девушку, потому что она напомнила ему его собственную дочь. И он еще подумал, что свою собственную дочь ни за что бы не отпустил в подобную поездку. Потому что Мадлен в течение всего перелета накачивала девицу спиртным, так что к моменту приземления на острове она еле держалась на ногах. И когда самолет сел, то произошло следующее.

Детектив сделал драматическую паузу.

– Герцог Кларенс, также поглощавший спиртное в большом количестве, впрочем, вполне себе еще державшийся на ногах, все же мужчина он весьма солидный, подхватил девушку на руки и вынес ее по трапу наружу.

Картинка была удручающая.

– А остров эта Ирина не покидала? – спросила Анжела, на что детектив ответил:

– Этого пилот не знает, потому что если и покидала, то не на самолете их компании. Но это еще не все…

Он снова сделал паузу и наконец выложил:

– Вечером того же дня, когда на острове побывала полиция, уехавшая, впрочем, как мы все знаем, ни с чем, там приземлился самолет, не нанятый ни у одной из местных чартерных фирм, и, пробыв в этом райском местечке менее получаса, взял курс на материк.

Анжела, чувствуя, что ее колотит, спросила:

– И кому этот самолет принадлежит?

– Как оказалось, некой венчурной компании, мажоритарным владельцем которой является как думаете, кто?

Анжела не думала, а уже точно знала.

– Наш друг Джерри Уайтсток.

И детектив опять сказал:

– Бинго!

Ну да, встревоженные появлением полиции и явным интересом Анжелы к судьбе Ирины, которой на острове якобы не было и которая там очень даже была, Уайтсток и его подружка Мадлен не рискнули прибегнуть к услугам чартера, а использовали самолет, который фактически принадлежал самому мультимиллионеру, пусть и опосредованно, через компанию.

– А можно ли проследить, куда он вылетел и где приземлился? – спросила Анжела, и детектив ответил:

– Ну конечно же, ведь все перемещения, хоть огромного, хоть крошечного, воздушного судна регистрируются радарами, а на специальном сайте можно даже отследить маршрут полета и время вылета и приземления…

Похоже, этого Джерри и Мадлен не учли.

– Приземлился он, что занятно, вовсе не в аэропорту Майами, а на небольшом частном аэродроме, откуда меньше чем через четверть часа полетел обратно в Техас, откуда и прибыл во Флориду.

Наверняка сбросил груз и был таков.

– Но и это еще не все! – провозгласил детектив.

И на этот раз без малейшей паузы произнес:

– С этого частного аэродрома примерно час спустя стартовал еще один самолет, который – вы будете долго смеяться! – принадлежит другой фирме, фактическим владельцем которой является Джерри Уайтсток. И он взял курс на Чикаго!

Ага!

Там он благополучно приземлился, а затем вылетел туда, откуда прибыл в Майами, то есть в Неваду…

В Неваду, где у Стивена было ранчо…

– И мы подходим к самому интересному: что же произошло потом! Куда доставили девушку, которую, как я предполагаю, с пересадкой в Майами вывезли в Чикаго?

Как ни трагично, но Анжеле было уже понятно: ничего хорошего с Ириной на райском острове Джерри Уайтстока не произошло.

От трупа избавиться на острове проще простого: вывезет в океан на катере, и об остальном позаботятся акулы.

Те самые, о которых ей втолковывала явно озабоченная этой темой Мадлен.

Это свидетельствовало в пользу того, что Ирина умерла.

Была убита?

Но из-за наличия экспедиции по поиску сокровищ с затонувшего галеона недалеко от острова выбрасывать труп, который могли отыскать другие, было бы крайне рискованно.

Почему она постоянно думает о трупе? Ирина наверняка была еще вполне себе жива, иначе бы не затеяли они всю эту чехарду с различными самолетами и пересадками.

И это говорило скорее в пользу того, что Ирина еще жива.

А вот эта сцена, когда наклюкавшийся краснолицый дядя Кларенс выносит ее, еще более наклюкавшуюся, вернее, намеренно споенную хитрой кураторшей Мадлен, на трап чартерного самолета, вызывала у нее дрожь.

Она опять подумала о ранчо Стивена в Неваде, хотя, вероятно, стоило подумать о его нью-йоркской квартире.

– В тот же день и час в аэропорту Чикаго появился медицинский автомобиль для перевозки тяжелобольных – он был заказан неустановленным лицом.

Джерри или Мадлен.

– И это при том, что никакого инцидента, требовавшего вмешательства парамедиков и тем более транспортировки тяжелого больного, например, в клинику, в аэропорту зафиксировано не было.

Так и есть, медицинский автомобиль требовался для финальной перевозки Ирины.

Но куда?

– Тут не все так просто, я еще работаю над тем, чтобы выудить информацию, и я ее заполучу, но мне понадобится время. Потому что контактов к этой фирме по предоставлению медицинских автомобилей у меня нет, в лоб, как я действовал с чартерными компаниями во Флориде, спрашивать не могу. Однако удалось установить, что конечная точка маршрута транспортировки располагалась в городке Гленко, в округе Кук. Милое, идиллическое местечко, как я узнал, и недалеко от международного аэро- порта…

Хорошо тем, что оттуда можно доставлять в этот городок любого и каждого, вывезенного с острова, не исключено, в одурманенном состоянии.

Оставив Ваньку с экспедицией во Флориде и сославшись на внезапный важный заказ, Анжела вылетела тем же вечером в Чикаго.

Во время полета ей было так плохо, как никогда, и она уже думала, что чем-то отравилась, поэтому обратилась к врачу.

Тот, осмотрев ее и проведя нехитрый анализ, произнес:

– Поздравляю – вы беременны!

Анжела была ошарашена: она беременна?

Ну да, выходило, что ей предстояло стать матерью.

А вот отцом предстояло стать тому человеку, который остался на другом конце страны: Ваньке.

Анжела не сомневалась, что у нее будет сын.

У них будет сын.

И как она его назовет? Вернее, как они его назовут?

Валентин – как Вальку? Иван – как Демидыча и отца.

Или Никитой?

Вариантов было множество, однако Анжела точно знала, какое имя уж точно не даст сыну.

Их с Ванькой сыну.

Стивен.

Ну и Джерри с Эдвином наверняка тоже.

Анализ крови подтвердил: да она беременна, и, главное, она сама этого не замечала.

Или не хотела замечать, так как работа для нее все эти годы стояла на первом плане?

Теперь будет на втором.

Или, с учетом Ваньки, на третьем.

Чувствуя себе вновь вполне сносно, Анжела арендова в аэропорту автомобиль и отправилась в городок Гленко, округ Кук.

Даже не городок, а деревушка, как гласила приветственная табличка при въезде в Гленко. Это было сонное, насчитывавшее около девяти тысяч человек, местечко с уютными домиками и ухоженными улочками, расположенное на берегу озера Мичиган,

Типичное место обитания среднего класса и тех, кто рангом чуть повыше.

Но уж точно не мультимиллионеров и герцогов.

Место, в котором невозможно себе представить облаченного во все белое, загорелого мультимиллионера Джерри Уайтстока, его экспансивную, бренчащую браслетами подружку Мадлен и накачавшегося виски дядю Кларенса.

Как, впрочем, и девушку Ирину, которую в спешном порядке эвакуировали с райского острова у побережья Флориды и привезли отчего-то сюда.

Но ведь привезли!

Теоретически Ирина могла находиться в любом из этих милых домиков, но практически – точно нет.

Если ее доставили сюда, значит, с какой-то вполне определенной целью и во вполне определенное место.

Но куда?

Это Анжела и намеревалась выяснить, медленно ведя автомобиль по сонным улочкам деревушки Гленко, округ Кук.

Она не ожидала, конечно, что Ирина бросится под колеса ее автомобиля, но считала, что сумеет напасть на след.

Получилось, что нет. Она могла быть и вон там, и вот тут, и даже прямо здесь. В доме, церкви или в дальних помещениях ресторана или пансиона.

Понимая, что ей самой неплохо подумать о ночлеге, Анжела подрулила к одному из таких пансионов – и вдруг заметила дорожный указатель.

Привлекла ее не столько надпись, сколько порхавшие по указателю разноцветные бабочки – нарисованные, конечно же.

Чувствуя, что ее руки вспотели, она вчиталась в текст на указателе.

«Клиника д-ра Шметтерлинга – в полутора милях».

Шметтерлинг, как знала Анжела, по-немецки значило «бабочка».

Она развернулась и поехала в указанном направлении. И уже скоро увидела ответвление шоссе, вдоль которого тянулись липы – подъезд к старинному, величественному, похожему на средневековый замок зданию.

Въезд на территорию «клиники доктора Шметтерлинга» преграждали высоченные кованые ворота, увенчанные камерами наблюдения.

За воротами она увидела идиллический ландшафтный парк.

Но ее внимание занимали витые изображения на воротах.

Это были чугунные бабочки.

Раздался звонок мобильного, на связи был детектив.

– Джерри Уайтсток входит в правление директоров клиники для лечения психических расстройств доктора Шметтерлинга. Крайне респектабельное, хотя и закрытое для посторонних заведение, которое специализируется на лечении людей, имеющих не просто деньги, а большие и очень большие деньги.

То самое, по воротам которого порхали бабочки.

И в которое – Анжела уже не сомневалась – и доставили девушку по имени Ирина.

Расположившись в пансионате, Анжела расспросила о клинике доктора Шметтерлинга.

Словоохотливая владелица пансиона охотно поведала:

– Там всякие «шишки» лечатся, политики да «звезды», которые слишком много пьют или наркотики глотают. Однако все шито-крыто, никогда никого из них не увидишь! Никаких скандалов, никаких проблем. Шериф строго следит, чтобы клинике репортеры не докучали своим вниманием. Но говорят…

Она понизила голос.

– Говорят, что туда богатые наследнички помещают тех, кто стоит между ними и денежками. Ну, надоело ждать, пока бабка, владеющая миллионами, окочурится, вот и не нанимают киллера, а сюда ее сдают. Она тут живет, в этой роскошной тюрьме, ее недееспособной признают, а наследнички все к рукам прибирают…

Ну да, Анжела могла себе представить, что членом правления директоров именно такой клиники, с виду респектабельной, а по сути криминальной, является биржевой жонглер Джерри Уайтсток.

И сюда же, в клинику доктора Шметтерлинга, привезли с райского острова девицу Ирину.

Потому что, как сказала владелица пансиона, войти туда можно, а вот выйти…

Очень сложно – это для обычных пациентов.

А для необычных нереально.

Значит, если Ирина не могла покинуть клинику, то выходило, что она, Анжела, должна была попасть туда.

И помочь девушке, которая попросила ее об этом.

Вечером Анжела поболтала по телефону с Ванькой, ничего ему, однако, о факте своей беременности не сказав.

Не могла же она ставить его в известность об этом знаменательном событии, которому надлежало изменить и его, и ее жизнь, вот так, находясь за тысячи километров друг от друга.

Скажет, когда в ближайшие дни снова заключит в свои объятия.

– Я тебя люблю, – сказал он на прощание, и Анжела ответила:

– И я тебя тоже!

Нет, не я, а мы: она сама, разумеется – и их сыночек, который был у нее в животе.

Что же, после того как она узнала, где находится Ирина, предстояло действовать – и проникнуть на территорию клиники доктора Шметтерлинга.

Только вот как?

Вряд ли если она позвонит в ворота, те откроются и ее пропустят вовнутрь.

В клинике незваных гостей явно не ждали – тем более в такой клинике.

Значит, предстояло что-то придумать.

И она придумала.

Поэтому ночью, с ноутбуком на коленях, она зашла на страницу клиники, отыскала электронный адрес пресс-службы и отправила небольшое послание.

Оставалось только ждать.

Пресс-служба клиники работала оперативно, и ответ пришел уже следующим утром.

Положительный!

Уже во второй половине дня Анжела сделала то, что так хотела осуществить: позвонила в ворота клиники и приветливо помахала рукой в камеры наблюдения.

Ворота медленно открылись.

Она в автомобиле покатила по дороге мимо аккуратно подстриженных газонов и деревьев и кустарников, из которых садовники сделали милых животных. И вспомнила выражение Вальки, что убийца в классическом детективе – всегда садовник.

Ну, этой клиники это вряд ли касалось.

У порога старинного замка, в котором и располагалась клиника, ее встретила молодая улыбчивая женщина, протянувшая ей руку.

– Мисс Джонс? – произнесла та, встречая Анжелу. – Добрый день! Должна сразу сказать, что я с большим удовольствием читаю «Дискавери»!

Анжела поступила так, как единственно могла поступить: отправила пресс-службе запрос со своего электронного адреса журнала с восторженным комментарием относительно архитектурных особенностей здания, в котором располагалась клиника, окружавшего его парка и запроса о том, чтобы провести эксклюзивную съемку для дальнейшей публикации фотографии в новом номере «Дискавери».

Она поймала их на том, на чем, наверное, только и могла поймать: на тщеславии.

Не зря же это один из смертных грехов.

Девица из пресс-службы самолично провела ее по парку, и Анжела сделала ряд фотографий – и правда занятных.

– Какой необычный дом! – заявила наконец она. – Великолепный образчик историзма!

Работница пресс-службы усмехнулась:

– О, вы считаете, что это творение девятнадцатого века в стиле семнадцатого? Нет, это подлинный французский замок, который стоял когда-то в долине Луары, был куплен первым владельцем поместья, разобран по кирпичику и перевезен на корабле за океан!

Анжела быстро заявила:

– Читатели «Дискавери» будут в полном восторге! Я ведь могу сделать несколько снимков интерьеров?

Работница пресс-службы извинилась, отошла, позвонила куда-то по мобильному, а затем пропела:

– Да, конечно же, это не проблема!

Они, вернувшись к замку, вступили в просторный величественный холл.

Отчего-то Анжелу пронзило воспоминание: примерно такой же был и в особняке Артура.

Пожилой солидный человек в белом халате встретил их – оказалось, что это заместитель главного врача клиники.

Он, как и сотрудница пресс-службы, был большим поклонником «Дискавери».

– Для нас такая честь визит такого известного фотографа, как вы!

Гм, а что бы сказал входивший в совет директоров Джерри Уайтсток, узнай он о ее визите?

Вряд ли был бы в таком уж восторге, однако он явно не отдавал никаких распоряжений не пускать ее сюда, потому что и предположить не мог, что она вообще сюда когда-либо наведается.

– Поверьте, и для меня тоже! – парировала Анжела. – И для меня тоже!

Она сделала ряд снимков холла, ее провели по большому коридору, обшитому темными дубовыми панелями и уставленному рыцарскими доспехами.

– Какие у вас чудные цветной витражи! – заявила она, в очередной раз нажимая на спусковой крючок своей камеры. – Наверняка у вас в замке имеются и другие мотивы!

Как оказалось, имелись – ее даже провели в ту часть здания, где располагались управленческие структуры.

Анжела увидела, что вход на территорию собственно клиники отгорожен при помощи массивных дверей, отпиравшихся при помощи специальной ключ-карты.

Которой у нее, конечно же, не было.

Она попыталась вытянуть у заместителя главного врача информацию о пациентах, и тот благодушно рассказал несколько баек о «звездах», что проходили здесь лечение, впрочем, не называя ни единого имени.

– Великолепно! – заявила она. – А где у вас еще есть витражи? Наверняка там!

И она указала на одну из дверей, которая вела на территорию с пациентами.

– Да вы правы, однако, думаю, ваш визит туда слишком взбудоражит тамошних обитателей. Знаете ли, они далеко не всегда уравновешенны…

В особенности если их похищают и силком привозят через всю страну, запирая, конечно же, против твоей воли, пусть и в элитном, расположенном в привезенном из-за океана французском замке, сумасшедшем доме.

– Но мы не можем упустить такую возможность! – заявила Анжела. – Неужели вы не сделаете исключение для читателей «Дискавери»?

И лукаво посмотрела на заместителя главного врача.

Шествуя по коридорам клиники, Анжела удивилась: практически ни единого пациента вне своих апартаментов она не увидела. Только сновал обслуживающий персонал, толкавший тележки с едой, лекарствами и бельем.

Похоже, это был не только элитный сумасшедший дом, но и тюрьма.

– История нашей клиники восходит к самому доктору Рихарду Шметтерлингу, который еще до всемирно известного Зигмунда Фрейда разработал теорию о влиянии подавленных сексуальных желаний на человеческую психику…

Анжела бросила быстрый взгляд внутрь одной из комнат, дверь которой была как раз открыта: обстановка как в пятизвездочном отеле, однако пациент покоился на гигантской кровати.

И кажется, был даже к ней прикреплен при помощи ремней.

Милое, однако, ничего не скажешь, местечко.

Слушая вполуха повествование доктора, она делала снимки, однако не интерьеров, а расположения коридоров и комнат.

– А что у вас там? – спросила она, указав на дверь, которая вела в другое крыло – в ней, в отличие от прочих, небольшого, забранного стеклом с мелкой сеткой окошка не было.

Заместитель главного врача улыбнулся:

– Отделение для особых случаев, куда мы, однако, попасть не сможем…

Анжела вдруг поняла: если Ирину где и держали, то, вероятно, именно там.

Наконец после двух с лишним часов ее визит подходил к концу. Она многое увидела, но на след Ирины так и не напала.

Не спрашивать же в лоб, где они держат похищенную девушку?

Если и спросит, то вряд ли скажут. Да и она знала где: в отделении для особых случаев.

– Вы не возражаете, если я сделаю еще несколько снимков парка? Например, вон той милой беседки и мостика!

Она махнула рукой в глубину парка, а работница пресс-службы посмотрела на часы.

– Да, конечно же. Однако у меня сейчас совещание…

Анжела заверила ее:

– Рада, что вы уделили мне столько времени! Я недолго и как только сфотографирую эту милую беседку и мостик, то покину территорию клиники!

Пожелав ей всего самого наилучшего и заверив, что пресс-служба получит экземпляр «Дискавери» с фотографиями клиники, Анжела проводила особу взглядом.

Наконец-то оставила ее одну.

Она двинулась в направлении беседки, даже сделала ряд фотографий, то и дело посматривая в направлении клиники.

Как бы туда проникнуть?

Ее взгляд упал на садовника, который трудился над одним из кустов.

Ну да, убийца – садовник.

Она заметила карточку-ключ, которая висела на куртке рабочей формы, которую садовник снял и повесил на свою тележку.

Подойдя к нему, Анжела поздоровалась и завела ни к чему не обязывающий разговор.

Садовник, по-английски говоривший с трудом, ничего о пациентах, конечно же, не знал, в особенности о тех, которые являлись заключенными отделения для особых случаев.

Однако когда она отошла прочь, то прихватила с собой его карточку-ключ, которую ловко отцепила от куртки.

Продолжая щелкать камерой, Анжела вновь приблизилась к клинике-замку.

Хотя то тут, то там имелись камеры наблюдения, она сомневалась, что за ней вели слежку – работники клиники опасались того, как бы пациенты не сбежали, а не того, что кто-то проникнет извне.

Ее взгляд упал на еще одного садовника, который выходил с груженной инструментами тележкой из подсобного помещения.

Туда-то она и устремилась, когда садовник удалился прочь, и, оставив в углу громоздкую и привлекавшую к себе внимание камеру, провела по электронному замку ключ-картой.

Пискнув, дверь открылась.

Она попала в помещение, в котором пахло свежескошенной травой – и на стене висело несколько курток садовников.

Надев одну и напялив фирменную кепку, более или менее скрывавшую ее лицо, Анжела нашла в подсобке внутреннюю дверь, которая вела в помещения клиники.

Интересно, имеют ли садовники туда доступ?

Оказалось, что имели.

Она попала в какой-то бесконечно длинный коридор и зашагала по нему к заветной двери вдали.

Сможет ли она ее открыть?

Оказалось, что нет – карточка уже не действовала.

– А вы что здесь делаете? – услышала она подозрительный голос у себя за спиной и, обернувшись, увидела средних лет особу в белой униформе.

Анжела ответила, намеренно коверкая фразы, и женщина медленно произнесла:

– Вам сюда нельзя! Вам туда! Работать в саду!

Анжела, то и дело благодаря ее, направилась в обратном направлении.

И миновала одну из комнат, в которой такая же особа из персонала застилала свежим бельем кровать.

А ее куртка с болтавшейся на ней ключом-картой висела на стоявшей в открытых дверях тележке.

Быстро схватив куртку, Анжела надела ее – и, убедившись, что подозрительная особа, отправившая ее к выходу, вне поля зрения, снова зашагала к двери.

На этот раз та поддалась.

Примерно помня расположение коридоров, Анжела попыталась сориентироваться.

Кажется, ей туда.

Вывернув из-за угла, она заметила уже знакомую ей подозрительную особу, к счастью, стоявшую вполоборота и разговаривавшую с тем самым заместителем главного врача, который провел для Анжелы экскурсию.

Нет, ей явно не туда.

Анжела свернула в другую сторону, вышла на лестницу, поднялась на этаж выше – и наткнулась на одиноко стоявшую тележку с бельем.

Толкая ее перед собой, она двинулась по коридору.

Мимо нее несколько раз проходили работники клиники, бросавшие на нее мимолетные взгляды, однако ничего не заподозрившие.

Анжела приблизилась к знакомой двери без забранных сеткой окошек.

Сработает ли карточка или нет?

Сработала.

Она попала на территорию отделения для особых случаев.

Интерьером тут не отличался от того, что она уже видела. Та же роскошь богатого отеля, те же рыцарские доспехи в углу и цветные витражи.

Только двери апартаментов были массивные и явно хорошо запиравшиеся.

И ни единого пациента в коридорах.

Она подошла к одной из дверей и приложила к ней свою карточку.

На этот раз безрезультатно.

Как же ей узнать, где содержится Ирина и, главное, попасть к ней?

Анжела продолжила толкать тележку по коридору. Внезапно одна из дверей открылась, и из комнаты вывезли кровать на колесиках, на которой покоился пристегнутый к ней ремнями пожилой, находившийся без сознания пациент.

Один из медиков, бросив взгляд на Анжелу, отрывисто произнес:

– Уберите здесь!

Они покатили кровать по коридору, а Анжела смотрела на пол.

Потому что на нем лежала ключ-карта – видимо, отцепилась от одежды одного из врачей, а тот и не заметил.

Быстро подняв ее, она обернулась – и, не заметив ни единой живой души, подошла к одной из закрытых дверей.

Та при помощи карточки открылась.

Пациентом оказалась не первой свежести женщина, лицо которой ей было знакомо – кажется, некогда известная актриса: она спала, к ее руке по капельнице поступала прозрачная жидкость.

Анжела перешла к другой двери.

Так, открывая дверь за дверью, она пыталась отыскать Ирину, однако той нигде не было.

В одном из апартаментов она напоролась на абсолютно лысого мужчину, который сидел на кровати и читал книгу по астрофизике – правда, держал он ту вверх тормашками.

– Я тебя тут раньше не видел, – произнес он быстро. – Ты пришла, чтобы увезти меня в скопление Бабочки?

Скопление Бабочки? Ну да, что-то астрономи- ческое!

Похоже, некоторых пациентов содержали в отделении для особых случаев все же не без причин.

– Рейс туда уже отбыл, придется подождать до следующей недели, – ответила Анжела, и пациент, вздохнув, уставился в книгу.

Как, интересно, он ее читал.

– Они тут меня не любят. И плохо обращаются. И пичкают лекарствами!

– Да, они нехорошие, – согласилась Анжела. – А где новенькая?

Мужчина хитро посмотрел на нее и произнес:

– Не знаю!

Анжела была уверена, что знал.

– Ну, у меня есть возможность взять вас на внеплановый рейс на Альфа-Центавру, который стартует завтра ночью…

Пациент быстро захлопнул книгу.

– Куда именно?

Анжела растерялась. Что она знала о скоплении Бабочки? Да ровным счетом ничего!

Пациент продолжил:

– Рейс на объект NGC 6405?

Анжела кивнула и строго заметила:

– Но только если у вас есть допуск на этот уровень! Он у вас есть?

Пациент расплылся в улыбке:

– Есть, есть! Я так и знал, что за мной придут! Я говорил этим олухам, которые меня тут мучат, а они не хотели верить. И вы пришли!

Ну да, пришла, но не для того, чтобы забрать его в скопление Бабочки, на объект NGC 6405.

– А когда рейс? В два двадцать два?

Анжела ответила:

– Нет, в три тридцать три. Так где же новенькая?

Блаженно закрыв глаза, мужчина произнес:

– Три тридцать три! Три тройки, итого девять…

Открыв глаза, он произнес:

– Вы заберете меня отсюда?

Чувствуя угрызения совести за то, что дарит этому полагавшемуся на нее и явно нуждавшемуся в помощи человеку надежду, Анжела ответила:

– Да, они вас заберут. Они знают, что вам тут не место. Но для этого скажите, где новенькая.

– Ее тоже заберут?

Анжела подтвердила энергичным кивком головы:

– Да, ради этого меня сюда и послали.

– Я так и знал, я так и знал! Она явно непростая, я знаю, кто она!

Анжела похолодела.

– Принцесса империи из скопления Бабочки, за которой они охотятся! Ее злой дядя перехватил власть, отстранив ее от трона. Они прячут ее на Земле!

– Вы в курсе? – спросила Анжела, и пациент заявил:

– Они меня тоже отправили сюда в ссылку. Ведь я – ее жених, принц из соседнего скопления Птолемея и ее троюродный кузен!

Ну а почему, собственно, и нет?

– Тогда скажите, где она! – спросила Анжела, и мужчина заявил:

– Они ее не здесь прячут, а этажом выше. Там только очень важные пациенты!

Поблагодарив его и надеясь, что он не обманул ее и ничего не выдумал, Анжела открыла дверь.

– Так завтра в три тридцать три?

Попасть на этаж выше можно было только при помощи лифта – лестница туда уже не вела.

Нажав последнюю кнопку, Анжела уставилась в глаз камеры наблюдения – а что, если сейчас поймут, что она самозванка?

Двери лифта бесшумно распахнулись.

Она опасалась, что ей тоже придется открывать одну дверь за другой в поисках Ирины, но дверей на небольшом верхнем этаже было всего три.

Интересно, за двумя из них также ждут рейса в скопление Бабочки?

Анжела подошла к самой дальней двери и провела карточкой по замку.

Безрезультатно – видимо, доступ сюда был даже и не у всех врачей.

Она потерла карточку об одежду, провела еще раз, не веря, впрочем, в успех: карточка сработала, и дверь бесшумно распахнулась.

И увидела лежащую на кровати Ирину, которая, впрочем, находилась без сознания и была подключена к капельнице.

Убедившись, что она жива и даже, кажется, невредима, Анжела отключила ее от капельницы.

Девушка зашевелилась.

Потребовалось достаточно много времени, чтобы она пришла в себя.

– Где я? – пробормотала она по-английски, а затем по-русски?

И уставилась на Анжелу.

– Ты помнишь меня? – спросила та, и Ирина медленно кивнула.

– Я пришла, чтобы помочь тебе! Поэтому нам надо действовать быстро и слаженно…

Анжела не знала, сколько у них времени и как быстро заметят, что Ирина исчезла из своего заточения или что, к примеру, у той отключена капельница, подававшая нечто седативное.

Она втолкнула кровать на колесиках, на которой лежала укрывшаяся с головой одеялом Ирина, в лифт, и нажала кнопку нижнего этажа.

Однако лифт остановился на этаж выше, и в кабину зашел уже известный ей заместитель главного врача, сопровождаемый молодым доктором.

Анжела опустила лицо, опасаясь, что тот ее узнает, однако, похоже, начальство не имело привычки обращать внимания на низший персонал.

Лифт поехал дальше, и заместитель главного врача произнес:

– И я этой сексапильной негритоске показал наши владения! Впрочем, она была мила и все щелкала своим фотоаппаратом. Я бы не прочь был отвести ее к себе в кабинет и тоже отщелкать!

Мужчины, которые вели откровенные разговоры, ничуть не стесняясь присутствия кого-то постороннего, скабрезно рассмеялись, а Анжела злорадно подумала, что этот напыщенный тип понятия не имеет, что эта самая «негритоска», которую он желал завести к себе в кабинет и «отщелкать», стоит к нему спиной!

И заметила, что Ирина под одеялом мелко дрожит.

Впрочем, врачи клиники этого не заметили и первыми вышли из кабины. Анжела, с трудом повернув кровать на колесиках, толкала ее по коридору.

И заметила в его конце ту самую особу, которая видела ее в униформе садовника.

Открыв первую попавшуюся комнату (пациентка мирно спала в своей кровати, прикрепленная к капельнице), Анжела произнесла:

– Думаю, придется менять средство передвижения.

И ее взгляд задержался на стоявшем в углу кресле на колесиках.

На нем она и вывезла Ирину по коридору, теперь уже снова пустому, через дверь в подсобное помещение для садовников.

– Сможешь идти самостоятельно? – спросила она, забирая из угла свою камеру, и девушка, попытавшись встать, отрицательно качнула головой.

Анжела, придерживая ее за талию, помогла той встать.

– Значит, придется пересесть на тележку.

Громыхающую тележку Анжела толкала по направлению к своей припаркованной машине.

Осмотревшись (какая, однако, идиллия! Прямо королевская резиденция, что и неудивительно, ведь она похищала принцессу, правительницу целой звездной империи!), Анжела быстро распахнула дверцу автомобиля и помогла Ирине выбраться из-под тележки и более или менее незаметно сесть на заднее сиденье.

Прикрыв ее прихваченным из клиники одеялом, Анжела произнесла:

– А теперь вперед.

Ирина же тихо произнесла по-русски:

– Большое вам спасибо! Вы из полиции?

Ворота долго не хотели открываться, и Анжела внезапно с ужасом заметила, что к ее автомобилю, еще не покинувшему территорию клиники доктора Шметтерлинга, катится небольшой, использовавшийся персоналом для перемещения по парку, гольф-кар.

Оттуда выпрыгнула уже знакомая ей сотрудница пресс-службы. Анжела, холодея, поняла: они обнаружили, что Ирина исчезла!

– Вот, это для вас! – произнесла пресс-дама, протягивая Анжеле флешку. – Там брошюра с историей нашей клиники, наверняка пригодится для вашего репортажа в «Дискавери»!

– Крайне любезно с вашей стороны! Конечно же, я использую это!

Наконец ворота распахнулись, и Анжела крайне медленно вырулила прочь.

Главное – не привлекать внимания, главное – не терять головы…

Флешку она выбросила в окно, как только они миновали указатель, и произнесла:

– Можешь выбираться. Сейчас мы заедем в ресторан, чтобы ты могла подкрепиться…

Ирина ответила:

– Нет, нет, я хочу как можно быстрее уехать отсюда! Они точно не догонят нас?

И заплакала.

Они все же остановились перекусить, однако лишь когда уже давно покинули территорию штата и ехали в направлении Западного побережья. Анжела арендовал новый автомобиль, побольше и поудобнее для ее спутницы, а также купила кое-какую одежду, чтобы Ирина, облаченная в больничную ночнушку, не привлекала всеобщего внимания.

Она настойчиво предлагала той связаться с семьей или обратиться в полицию, но Ирина в ответ только начинала плакать.

Наконец, ночью, будучи единственными посетителями какого-то ресторанчика вдоль хайвея, Анжела сказала:

– Тебя наверняка ищут.

Ирина ответила:

– Мама недавно умерла, с американским отчимом я не общаюсь, а мой парень меня бросил…

Заметив, что девушка более или менее пришла в себя, Анжела спросила:

– И как получилось… Как получилось, что ты оказалась на острове?

Ирина вздохнула:

– Она сама заговорила со мной в кафе, предложив хорошо и быстро подзаработать…

– Она?

– Мадлен!

Ага, которая, вероятно, исполняла роль поставщицы девиц для своего дружка Джерри Уайтстока.

– И что было дальше?

Ирина, которой слова давались с трудом, произнесла:

– Она познакомила меня с ним… Он был мил, во всяком случае, вначале… Но потом… Потом он навалился на меня и…

Она снова заплакала, а Анжела не стала торопить ее.

– Ты совершеннолетняя? – спросила она, и Ирина отрицательно качнула головой, пояснив:

– Восемнадцать мне исполнится только через три месяца…

Ага, значит, Джерри Уайтсток занимался тем, что подбирал при помощи своей подружки Мадлен несовершеннолетних девиц и склонял их к сексу.

Причем, и в этом она не сомневалась, Ирина была далеко не первой жертвой. Но, вероятно, последней.

За это он отправится за решетку – до конца жизни.

– Джерри бил тебя?

Отхлебнув кофе (который был для этого местечка удивительно хорош), Ирина оторвала руки от лица.

– Джерри не бил, он всегда был добрый. Если я выполняла то, что он хотел. А вот другой – да! Ему хотелось бить и мучить меня.

Анжела вспомнила Артура, который был садистом и маньяком.

– Но кого ты имеешь в виду, если не Джерри?

Наверняка эта сволочь сдавала несчастных, оказавшихся в его власти, другим сволочам.

Как и Артур хотел поступить с ней.

Ирина вздохнула:

– Его. Эдди.

– Эдди? – переспросила Анжела. – Это его дружок-банкир или кто-то в этом роде?

Ирина же пояснила:

– Нет, нет, Эдди. Тот, который из Лондона, герцог, который мне сказал, что у него мать-королева. Я его в интернете видела, на балконе Букингемского дворца, в красивой военной униформе. Они привезли меня на остров, где Эдди насиловал меня.

Она имела в виду его королевское высочество герцога Кларенса.

Прибыв в Лос-Анджелес, Анжела связалась со своим адвокатом, а тот дал ей телефон прокурора округа.

– Добрый день, – сказала Анжела. – Думаю, что у меня есть для вас полезная информация. В моей квартире находится несовершеннолетняя, которую Джерри Уайтсток, известный мультимиллионер, и его подручная, Мадлен Кремьё, похитили и удерживали, в то числе, на своем острове мистера Уайтстока около побережья Флориды, подвергая и до этого, и во время этого сексуальному насилию. Но это еще не все. На самом острове ее подвергал как физическому, так и сексуальному насилию герцог Кларенс, сын британской королевы. Вы можете нам помочь?

Весть об аресте Джерри Уайтстока стала новостью номер один – не только в США, но и по всему миру. Кадры того, как его, загорелого, облаченного во все белое, шагавшего по причалу босиком, с наручниками на запястьях, усаживают в катер береговой охраны после масштабного многочасового обыска на частном острове, обошли все каналы мира.

А новостью номер два стала информация о том, что герцог Кларенс, второй сын британской королевы, в спешном порядке покинул США, где находился с частным визитом – и это после того, как его безуспешно пытались задержать, что не удалось по причине юридических формальностей и наличия дипломатического паспорта, который внезапно обнаружился у его королевского высочества. Однако его личный самолет еще не приземлился в Великобритании, как американские прокуроры сообщили, что будут требовать экстрадиции герцога в США для участия в качестве обвиняемого в грандиозном процессе.

В центре которого, по первым сведениям, стоял Джерри Уайтсток, в течение даже не лет, а уже десятилетий занимавшийся тем, что подвергал сексуальному насилию молодых женщин и даже несовершеннолетних девушек. После вести о его аресте сразу несколько из них обратились к прессе и заявили о том, что в свое время стали жертвами и молчали, так как их запугали и заплатили за все то, что сотворили с ними.

К тому времени Ванька уже вернулся в Лос-Анджелес, и Анжела поведала ему все, что произошло с ней в течение последних дней.

Ну, почти все – она так еще и не сказала, что беременна и что они станут родителями.

Это она приберегла для романтического ужина вдвоем.

Ирина находилась в надежном месте, став участницей программы по защите свидетелей, и Анжела была крайне за нее рада: благодаря этой смелой девушке был положен конец многолетним злодействам Джерри Уайтстока.

– А его мадам так пока что и не нашли? – спросил Ванька, вынимая из холодильника шампанское.

Анжела кивнула:

– Мадлен, которой на момент появления на острове полиции там не было, сбежала, прослышав об аресте подельника. Впрочем, ее ищут и наверняка скоро найдут.

Откупоривая бутылку шампанского, Ванька поцеловал Анжелу и произнес:

– Так выпьем же за тебя, наследницу традиций мисс Марпл! И расскажи мне в подробностях, как ты обвела вокруг пальца этих идиотов из клиники!

В клинике доктора Шметтерлинга тоже прошел обыск, и вскрылось, что ряд пациентов там удерживался против своей воли и, более того, потому что за это щедро платили их желавшие от них избавиться родственники.

Анжелу особенно занимала судьба того лысого пациента, который ей помог и который считал, что за ним прибыли из скопления Бабочки.

Ну что же, не совсем из скопления Бабочки, а из ФБР, и не в три тридцать три, а в несколько иное время, но ему удалось сделать то, о чем он так долго мечтал: покинуть ненавистную клинику.

Похоже, его алчных родичей, которые жаждали добраться до его солидного состояния, ждали очень большие проблемы.

И на этот раз они бы отдали все, чтобы иметь возможность сбежать в скопление Бабочки, на объект NGC 6405 или даже любой иной.

Но такой возможности у них явно не было.

– Нет, я не буду пить, – произнесла Анжела, отодвигая от себя бокал с шампанским.

Настало время сказать Ваньке, что он станет отцом!

Отцом ее, нет, их ребенка.

Сына, которого они назовут…

Как, собственно?

Вот это они смогут обсудить сейчас – хотя нет, чуть позднее, после того как займутся любовью.

– Не будешь? – спросил озадаченно Ванька, а Анжела мягко улыбнулась:

– Знаешь, мне надо тебе кое-что сказать…

Раздался звонок в дверь, и Ванька заявил:

– Наш заказ прибыл! Пять сек, и я буду весь твой!

Он босиком бросился к двери, а Анжела улыбнулась.

Как же она любит Ваньку!

Поглаживая живот, она поняла, что и их безымянного малыша, конечно же, тоже.

Как они его назовут?

Грянул выстрел.

Сама не помня, как она оказалась в коридоре, Анжела в прострации уставилась на лежащего на полу Ваньку – с по-детски распахнутыми глазами и зияющей, нереально огромной раной в груди, из которой хлестала кровь.

А в дверях стоял вовсе не курьер из службы доставки, а Мадлен.

С дымящимся ружьем в руках, которое она с усмешкой перезаряжала.

– А теперь твоя очередь, сладкая моя! – произнесла она с аффектированным французским акцентом и навела дуло на живот Анжелы.

Там, где был ее сын.

Спасло Анжелу то, что у одного из соседей, бывшего военного, была отличная реакция. Услышав первый выстрел, тот самый, который убил наповал Ваньку, он выскочил из своей квартиры и, заметив перезаряжавшую ружье особу, недолго думая, кинулся на нее со спины, выбил оружие и лишил ее возможности осуществить то, для чего находившаяся в бегах Мадлен пожаловала в Калифорнию: убить ту, которая разрушила ее с Джерри многолетнюю криминальную идиллию: Анжелу.

Однако Ваньку спасти было невозможно: от несовместимой с жизнью травмой, сопровождавшейся гигантской кровопотерей, он умер мгновенно.

Врач «Скорой» так и сказал об этом Анжеле, и она была благодарна, что он не ходил вокруг да около.

Впрочем, те ужасные минуты, которые последовали за тем, как сосед обезвредил бесновавшуюся Мадлен, и до прибытия медиков Анжела провела на полу, прижав теплую, мягкую руку мертвого уже Ваньки к своему животу.

Там, куда целилась Мадлен – и где плавал их сын.

Впрочем, на свет появилась дочь.

Годы с четырнадцатого по девятнадцатый были полны работы, материнских забот и не проходившей, не притуплявшейся ни на мгновение боли.

Внешне Анжела была все та же, а вот внутри… Со смертью Ваньки что-то в ней оборвалось, и она знала, что, как раньше, уже никогда не будет.

Никогда.

Джерри Уайтсток до процесса не дожил – покончил с собой в тюрьме. Мадлен же дотянула, получив за соучастие в ряде преступлений, в том числе сексуальное насилие над несовершеннолетними, а также убийство Ваньки сто двадцать лет заключения с правом подавать апелляцию на досрочное освобождение через половину отбытия срока.

То есть через шестьдесят лет, что с учетом сорок девятого дня рождения, который она отметила во время процесса, представлялось вряд ли возможным.

Ирину Анжела с тех пор больше не видела, но и не сожалела об этом. Как, впрочем, и о том, что помогла девушке, положив начало всей той цепочке, которая привела к смерти Ваньки.

К его убийству.

У нее теперь была дочь, которую она назвала Ниной.

Мама Нина, ставшая теперь бабушкой Ниной, исправно посещала их в Лос-Анджелесе. Анжела с головой ушла в работу, путешествуя по всему миру – и всюду брала с собой дочку.

Она дала себе слово, что не оставит ее ни на мгновение.

Все находили, что после трагедии работы Анжелы стали еще более зрелыми и впечатляющими.

А вот мнение других ее не интересовало, как и все те премии, которые регулярно получала и она сама, и ее фотографии.

Дядя Кларенс сумел-таки избежать участи Джерри Уайтстока благодаря связям своей мамочки, лучшим в мире адвокатам и многомиллионной компенсации Ирине и прочим девушкам, которые вдруг объявились.

Королевская семья Великобритании на фотосессии Анжелу более не приглашала.

Но Анжела бы туда и не поехала, а вместо этого колесила по миру, неустанно забираясь в самые дальние уголки, даже не ради новых впечатлений, не ради небывалых фотографий и уж точно не ради премий.

А пытаясь убежать от своего прошлого.

Что, как она быстро убедилась, невозможно.

Бессонными ночами, подходя к окну, она открывала его, слушая шелест волн раскинувшегося рядом океана. И всматривалась в черное, бездонное, мерцающее бриллиантами звезд небо.

Где-то там находилось скопление Бабочки, которое, как она теперь знала, прочитав о нем все, что только имелось, представляло собой рассеянное звездное скопление в созвездии Скорпиона, расположенное от Солнечной системы на расстоянии тысячи шестисот световых лет. Центральной звездой скопления Бабочки являлся, как следовало из специализированной литературы, оранжевый гигант класса К под названием ВМ Скорпиона, так называемая полуправильная переменная звезда, то есть «пульсирующая звезда со значительными неправильностями в изменении своего блеска».

Как будто раскрывавшая и закрывавшая свои крылья бабочка.

Пациент доктора Шметтерлинга был уверен, что его хотят забрать туда и что его ждет там новая, гораздо более хорошая, чем на Земле, жизнь.

И кто знает, может, там, на райской планете, вращавшейся вокруг этого оранжевого гиганта класса К, и находился теперь Ванька.

А также мама и Демидыч. И Валька. И даже Никитка…

Чтобы узнать это, ей требовалось преодолеть всего лишь тысячу шестьсот световых лет.

Когда же за ней прилетят, чтобы забрать туда. В три тридцать три?

Никого, кроме дочери Нины, в жизни Анжелы после гибели Ваньки не стало. Вероятно, мог бы кто-то появиться, однако она уже поняла: все, кто рядом с ней, рано или поздно уходят.

В скопление Бабочки, на планету, вращающуюся вокруг оранжевого гиганта класса К.

Им повезло, их туда забрали – а вот ее саму нет.

Путешествуя по всему миру, Анжела ждала только одного: когда же они снова заявятся оттуда, чтобы забрать у нее очередного человека, который ей дорог и которого она любит?

Ее дочь.

Но Нину, как приняла для себя решение Анжела, она им не отдаст: пусть и ее саму забирают тогда тоже.

Однако они обхитрили ее: забрали в итоге Нину, но другую – не малышку, а бабушку ее дочери.

Получив известие о том, что у мамы Нины обнаружили тяжелую форму рака, Анжела тотчас вылетела с дочерью в Москву.

Нет, на этот раз у них ничего не выйдет. И пусть они пытаются утянуть маму Нину в свой звездолет, чтобы навсегда забрать в скопление Бабочки: она не позволит им этого сделать.

У нее есть деньги, у нее есть связи, у нее есть друзья среди лучших врачей мира.

В том числе и онкологов.

Она не отдаст пришельцам маму Нину.

– Мамочка, а бабушка умрет, как и папа? – спросила ее внезапно дочь, и Анжела, прижав Нину к себе, ответила:

– Нет, бабушка не умрет!

И почувствовала, что дрожит.

Нина же с непоколебимой пророческой уверенностью, свойственной пятилетним, заявила:

– А я думаю, что умрет. Я так ее люблю и буду плакать. А ты, мамочка, тоже?

Когда они прибыли в Москву, то выяснилось, что дочка оказалась права: пока они добирались до российской столицы, мама Нина умерла.

Ее убил отнюдь не рак, с которым они, не исключено, могли бы и справиться или хотя бы отсрочить неизбежный финал.

Банальный сердечный приступ стал для нее роковым: когда вернувшийся домой папа Витя нашел ее, было уже поздно.

Умерла она третьего марта, около трех часов дня, и Анжела поняла: так и есть, они забрали ее в своем звездолете в скопление Бабочки в три тридцать три.

После похорон и нескольких дней с папой Витей, который резко постарел и никак не мог смириться с утратой жены (как в свое время и со смертью сына), Анджела поняла: пора обратно.

Она после многих лет встретилась с «сестренкой» Нинкой: та, мать четверых детей, грузная, крикливая, аляповато одетая, сразу начала стыдить ее:

– Ты такая богатая, а маме помочь не смогла!

Анжела не стала ей объяснять, что сделала бы все возможное, чтобы вылечить маму Нину.

Но звездолет в скопление Бабочки стартовал, как ему и положено, в три тридцать три.

– А ты у нас теперь всемирная знаменитость! – сказала сестрица с явной завистью. – Просто украла у меня то, что мне предназначалось!

Не объяснять же Нинке, в самом деле, что никто у нее ничего не крал: ну, не было ей на роду написано стать сначала моделью, а потом открыть для себя мир фотографий.

– Зато у тебя четыре ребенка, – ответила Анжела, причем совершенно искренне и ничуть не желая задеть ту.

«Сестренка» Нинка скривилась:

– Издеваешься? Эти четыре рыла плюс мой бездельник-муж мне так надоели! Думаешь, легко их на себе тащить?

Ну да, она, хоть и получив существенное финансовое влияние, явно намекала на то, что этого недостаточно.

Наверное, если бы пришельцы предложили бы Нинке забрать ее отпрысков и супруга, та сама запихнула бы их в звездолет в направлении скопления Бабочки.

– Твоя жизнь, конечно, удалась, но я тебе не завидую!

По тону было понятно, что ой как завидует.

– Знаешь почему? Потому что вокруг тебя все мрут! Первый твой муж. Потом наш Ванечка. Твоя маман в провинции. Моя мамочка Нина…

Ну да, а еще Демидыч, Валька. И конечно, Никитка.

– Ты прямо черная дыра, которая всех засасывает и смерть на всех насылает!

Черная дыра – или оранжевый гигант класса К в скоплении Бабочки?

Внезапно Анжела поняла: а «сестренка» Нинка, в сущности, права.

– А теперь отца на произвол судьбы бросаешь!

Анжела понимала, что все дело опять упирается в деньги.

– Ты ведь позаботишься о нем? Сколько тебе в месяц нужно?

«Сестренка» Нинка назвала фантастическую сумму, львиная доля которой, как не сомневалась Анжела, пойдет на укрепление благосостояния самой Нинки, ее мужа и их четырех детей.

Ну хоть кому-то ее деньги принесут счастье.

– Я удвою ее, ты ведь не против?

Бродя по аэропорту в ожидании посадки на их рейс, Анжела думала о том, что ее дочь – единственное, что у нее осталось.

А что, если с ней что-то случится?

И если они тоже решат забрать ее в скопление Бабочки?

Внезапно Анжела поняла, что дочки нигде нет. Мучительный, иррациональный страх разрывал ее сердце.

Неужели… Неужели они прилетели и за ней?

Она ощутила безмерное счастье, когда обнаружила дочку в магазине дьюти-фри завороженно рассматривающей большой пластмассовый звездолет.

– Мамочка, а они забрали бабушку на таком, чтобы отвезти к папе?

Что она спросила?

– Мамочка, купи!

Присев перед дочкой на колени, Анжела потребовала:

– Что ты сказала о бабушке? Кто ее забрал?

– Мамочка, ты сочиняешь! Я ничего такого тебе не говорила!

Анжела даже дернула дочку, да так, что та захныкала.

– Мамочка, мне больно! Почему ты стала такая?

Да, ребенок прав – в самом деле: почему?

Анжела не понимала – она ослышалась или Нинка действительно задала вопрос, который мучил ее саму.

Может, у нее начались слуховые галлюцинации, и она выдает желаемое за действительное?

– Мамочка, купи!

Пришлось купить громоздкий и явно предназначавшийся для мальчиков пластмассовый звездолет.

Завладев им, дочка тут же успокоилась и принялась с ним играть. Анжела посматривала на нее: не исключено, ей известно про созвездие Бабочки гораздо больше, чем она и подумать может?

Объявили посадку на их рейс: следовало поторопиться.

Выходя из дьюти-фри, Анжела, увлеченная своими мыслями и наблюдениями за Нинкой, наткнулась на стопку глянцевых журналов, полетевших вниз.

Судорожно собирая их и складывая обратно, Анжела заметила спешащую к ним продавщицу. Поблагодарив ее за помощь, Анжела взяла за руку Нину.

– Пора на наш собственный звездолет.

Но пока что не в скопление Бабочки.

И тут ногой она задела последний экземпляр журнала, лежавший все еще на полу. Анжела всмотрелась в фотографию на обложке: стандартную, сделанную в крикливо-пафосном стиле типичного гламурного издания.

Особа, казавшаяся ей странно знакомой, в бальном платье и с ожерельем на груди. И надпись «Я служила сцене, а теперь буду служить народу!»

Но привлекла ее отнюдь не эта дурацкая надпись и даже не казавшееся знакомым лицо молодой женщины, а ожерелье на ее шее.

Ну да, теперь ей стало понятно, кто эта надменная особа. Но Анжела узнала не только женщину, но и колье у нее на груди.

Оно ей было знакомо: бриллиантовое, в форме бабочки, с красным камнем посередине.

– Мамочка, мамочка, нам пора! – тянула ее дочка за руку, а Анжела, словно окаменев, стояла и держала в руках этот журнал.

– Ну, мамочка! Наш звездолет улетает!

В итоге их «звездолет» улетел из Москвы (правда, не в направлении скопления Бабочки) без них.

Город встретил их бравурным маршем – поезд из Москвы, в котором Анжела вместе с Ниной прибыла туда, пришел даже раньше, чем было обозначено в расписании.

Пришлось, конечно, выдумывать и немного приврать, чтоб объяснить дочке, отчего они пока что не летят обратно, домой, к океану и ее друзьям.

А вместо этого направляются в то место, куда Анжела все эти годы стремилась попасть меньше всего и которое иногда, теперь все реже и реже, являлось ей во снах: пусть и не страшных, но тревожных.

И уж точно не счастливых.

Наплела что-то о том, что их «звездолет сломался» и что его чинят, а пока это происходит, им надо смотаться…

Да, куда?

В тот самый город, где умерли все, кто был ей дорог?

Не только.

По сути, в прошлое.

Привокзальная площадь изменилась: ларьки и палатки куда-то исчезли, уступив место какому-то патриотическому фонтану, впрочем, в начале марта еще не работавшему.

Сам вокзал, некогда обшарпанный, явно подвергся серьезному ремонту и походил теперь на сказочный домик из сахара, леденцов и пряников.

Тот самый, в котором жила ведьма-людоедка.

Пропали и пятиэтажные дома около вокзала, а вместо них возникло однотипное и безликое «элитное жилье», как гласил большой рекламный щит с улыбающейся семьей: отец, мать и дочка с сыном.

Семьей, которой у ее дочери никогда, вероятно, не будет и которой не было у нее самой.

А подле того щита Нина заметила другой, помассивнее и побольше, тоже, по сути, рекламный.

На ней была изображена та же молодая, уверенная в себе дама, чье лицо она увидела в аэропорту на обложке гламурного издания.

Только дама была на этот раз в деловом костюме, а ее шею охватывала скромная нитка жемчуга (впрочем, наверняка настоящего и совсем не дешевого), а не бриллиантовое колье в форме бабочки с красным камнем-сердцем посередине.

«Мой город – мои горожане! Забота о вас – цель моей жизни!»

Кто ей только такие лозунги-то измыслил?

Ей, этой особе, то есть Зойке.

Ну да, это была Зойка, которая на удивление мало изменилась за прошедшие годы, хотя из капризного подростка превратилась в капризную дамочку.

Зойка, которая натравила тогда на Анжелу с Валькой хулиганов.

Зойка, у которой папаша был прокурором города и приложил все усилия, чтобы Анжела не смогла установить правду о гибели Вальки и Демидыча.

Зойка, которая, как узнала Нина в интернете, сделала неплохую карьеру в сопливых сериалах и была уже много лет завсегдатаем различного рода слезливых ток-шоу.

Зойка, которая внезапно открыла в себе политический талант и год назад, при массивной поддержке из Москвы, стала мэром города, того самого, в который Анжела вернулась.

Наконец Зойка, фамилия которой теперь была Заяц – она вышла замуж за отпрыска местного милицейского чина – сынка, который в бытность свою подростком являлся предводителем нациков, а теперь, окончательно облысев, стал, явно не без помощи папочки, самым крупным предпринимателем области.

Да, та самая Зойка, которая носила колье, украденное когда-то мамой Анжелы у Артура, а затем бесследно исчезнувшее – прихваченное предполагаемым убийцей мамы, так и не найденным.

Зойка, которая – и ради этого Анжела и вернулась в город своего прошлого – или что-то знала, или была напрямую причастна к смерти мамы, а также Вальки и Демидыча.

– Мамочка, а ты здесь родилась? – спросила Нина, с любопытством крутившая головой по сторонам: так много всего нового, необычного.

Анжела медленно произнесла:

– Нет, я родилась не здесь.

Зато здесь умерли люди, которые были ей дороги.

И чтобы узнать об этом правду, она спустя столько лет и пожаловала сюда.

Она не без облегчения увидела, что того дома, где была убита мама, уже не существует: на его месте торчала «элитная» многоэтажка. Кто-то прогуливался с коляской, кто-то парковал автомобиль.

А мама лежала на местном кладбище – и за все эти годы она ни разу не побывала там.

– Тут… тут жила твоя бабушка… – произнесла она, и Нинка спросила:

– Бабушка Нина? Которая умерла?

Анжела покачала головой:

– Бабушка Лена.

Дочка оживилась – смерть мамы Нины (для нее, конечно же, бабы) она восприняла несколько безучастно, все еще не понимая до конца, что это означает.

Или понимая слишком хорошо?

– А мы сейчас к ней поедем?

Везти дочку на кладбище к маме Анжела не намеревалась.

– Нет, она тоже умерла…

Дочка вздохнула:

– То есть ее тоже унес звездолет? А почему бабушки всегда умирают, мамочка?

Вопрос был далеко не такой уж и праздный.

Наверное, потому что все рано или поздно умирают.

По интернету Анжела заказала номер в лучшей местной гостинице – причем самый дорогой. Персонал встретил их едва ли не с поклонами – не так часто, видимо, в суперлюксе кто-то селился.

Номер оказался вполне себе сносным, состоявшим из трех комнат, в одной из которых – с зеркалами на потолке – стояла гигантская кровать-сексодром, заправленная черным бельем.

Они что, если клиентов нет, сдают это под съемки порнофильмов?

Такой вариант также не исключался.

Еще в поезде Анжела списалась с агентством нянь, и те прислали ей к назначаемому часу студентку Женю. Анжела выбрала ее, хотя ей предлагали и классический вариант: средних лет, с двумя образованиями и особым педагогическим подходом.

У Жени же были розовые волосы, кольца в ушках и носу и один глаз синий, а другой – зеленый.

– А это у тебя настоящие? – спросила ее с любопытством Нина, и Женя ответила:

– Контактные линзы! Хочешь, цвет сменю?

И она стала доставать из рюкзака другой комплект линз.

Сразу поняв, что Женя с Нинкой общий язык найдут и что доверить ей дочку она может, Анжела как бы невзначай спросила:

– А ваша новая мэрша… Что о ней говорят?

Женя, глаза которой на потеху Нинке уже были желтыми, расхохоталась:

– Знаете, как у нас говорят? «Прискакала Зойка Заяц, не клади ей в ротик палец! И другое не клади – вмиг откусит, не гунди! Город наш – кочан капусты, чтобы Зойке было пусто! Она схрумкает всех нас – в полсекунды и зараз!»

Дальше шло уж совсем малоприличное, и Женя декламировать не стала.

И добавила:

– Ну, я сериалы, в которых она снимается, не смотрела. Глянула в интернете один такой под названием «Пуд любви» – какая-то муть! Страдания, любовь-морковь, диалоги, которых в жизни никогда не бывает. Да, актриска она явно не из лучших. Ну и мэр такой же. Только вот благодаря своему папочке так высоко забиралась.

Ну да, папочка Зойки по-прежнему тянул прокурорскую лямку, однако уже не города, а всей области.

– Все строительные подряды теперь через фирму ее мужа идут.

Того самого хлипкого паренька-нацика, который теперь превратился в объемного лысого мужика.

Интересно, по-прежнему нацика?

– А про него что говорят?

Женя процитировала другой стишок:

– «Прискакал к нам Коля Заяц. Говорят, что он мерзавец. Верно, верно говорят, а еще он – нацик, брат. И таких здесь целый полк, вот откуда, нам не в толк. Фашики как на подбор, и у каждого топор. А у некоторых «калаш», вот такой он город наш. Правят нами эти твари, мы их всех в гробу видали. Всех их скопом и отдельно, всех стрелять их огнестрельно. Вот где нам «калаш» и нужен, топором их всех не сдюжишь. На фонарь их, на забор: город наш – сплошной Гоморр!»

И снова пошло малоприличное.

Анжела рассмеялась, и легкий стресс, в котором она пребывала, как рукой сняло.

Ну да, семейство прокуроров-зайцев за прошедшие годы полностью подмяло под себя город и, вероятно, даже и всю область.

Милые, так заботящиеся о местных жителях, здешние коррупционеры со связями среди нациков.

Все бы ничего, если бы не колье на шейке Зойки.

И Анжела прибыла, чтобы узнать, откуда оно у нее, бывшей одноклассницы и даже какое-то время подруги.

Оставив Женю с Нинкой в самом дорогом номере лучшей местной гостиницы, Анжела отправилась по делам.

Впрочем, дело у нее было одно: узнать, кто стоит за смертью мамы, Вальки и Демидыча.

Но, похоже, она и так это знала.

И, узнав, сделать так, чтобы виновные понесли за это ответственность.

С этим было сложнее.

Она миновала Театральную площадь, прошлась по парку (еще один патриотический фонтан и снова неработающий), обогнула планетарий – и приблизилась к массивному, новому зданию городской администрации.

Раньше здесь стояло типовое здание горисполкома брежневских времен, теперь же возвышался небольшой, сочетавший в себе различные стили замок. А вот чугунноголовый памятник Ильичу так и не убрали, и он на постаменте с местами отодранными гранитными плитами продолжал, сжимая одной рукой свою пролетарскую (или, быть может, вполне буржуазную и вывезенную из благословенной Швейцарии) кепку, а другой указывать рукой куда-то вдаль.

Вероятно, в светлое будущее, которое не довелось застать ни ему самому, ни кому-то другому.

Или, может, он указывал в направлении скопления Бабочки или пытался затормозить улетавший без него звездолет, а его жест все просто интерпретировали абсолютно неверно?

Интересно, а Ильич тоже переселился туда, на планету, вращающуюся вокруг оранжевого гиганта класса К в этом самом скоплении Бабочки?

Как она уже выяснила в интернете, мэр города Зоя Аркадьевна Заяц была крайне занятым человеком, и попасть к ней на прием по личному вопросу можно было только в последний четверг месяца, с пятнадцати до семнадцати часов.

Причем занять электронную очередь на ближайшие месяцы было невозможно.

Ненавязчивый местный сервис.

Хорошо, что около Ильича была скамейка, и Анжела уселась на нее, вынув мобильный и принявшись ждать.

Как она и предполагала (собрав предварительно сведения на местных форумах), Зойка не особо утруждала себя городскими делами.

В начале шестого (уже стемнело) к зданию, вернее, к замку городской администрации подкатил лимузин.

А через несколько минут показалась и она, мэр Зоя, в прелестной дорогущей шубке, с крошечной дизайнерской сумочкой на плече, с тонкой папочкой в руках, на которых сверкали перстни.

Колье на ее шейке на этот раз не было – вероятно, дресс-код не позволял.

Массивный тип тащил за госпожой мэршей два портфеля, явно набитых служебными бумагами.

Ну да, Зойка отправляется к себе домой, на шикарную (опять же, интернет помог!) дачу за городом, вернее, в небольшое – или не такое уж небольшое – поместье, чтобы там продолжить работать удаленно.

Как же иначе!

Встав с лавки, Анжела двинулась в сторону мэрши. Но едва она успела приблизиться, как около нее возник милиционер, перегородивший ей дорогу.

– Вам сюда не положено!

– Кем не положено? – осведомилась Анжела. – А если я положу, пойдет?

Пока блюститель порядка кумекал, что она имела в виду, Анжела приветливо помахала рукой Зойке, которая, как она поняла по выражению ее холеного, теперь несколько трясущегося лица, уже узнала старую знакомую.

– Привет, Зоя, – сказала она. – Мои поздравления по случаю твоей ослепительной карьеры. Мы можем поговорить?

Массивный тип с портфелями рявкнул:

– На прием записывайтесь!

Анжела развела руками:

– У вас не прорвешься. Или специально так сделали? – И добавила:

– Но я – старинная подруга Зои Аркадьевны, ведь так? Нас связывает очень многое!

Вообще-то только одно: ожерелье в форме бабочки с красным камнем-сердцем посредине.

Зойка, уже совладав с первым испугом (а это был именно испуг, а не удивление или растерянность), произнесла:

– Пропустите ее!

Анжела приблизилась к Зойке и с уважением взглянула на два портфеля с бумагами.

– Это ты с собой работу взяла или по пути хотела в мусорку бросить?

Тип, державший эти портфели в руках, хмыкнул, а Зойка сказала, впрочем, излишне нервно:

– Да, да, Виталик, все в порядке. Это моя старая…

Она замялась, явно не зная, как назвать Ан- желу.

Та произнесла:

– Ну, не такая и старая, если на то пошло – не старше тебя! И, в отличие от тебя, ботокс себе еще не коловшая и не думающая это делать!

Идеальный лоб и несколько похожий по очертаниям на рыбий рот Зойки выдавали ее деятельное увлечение уничтожением морщин.

Мэрский, иностранной сборки, лимузин нес их вперед, и Анжела, заметив, что шофер отгорожен от расположившейся на заднем сиденье хозяйки темным стеклом, похлопала по дорогущей кожаной обивке и произнесла:

– Зебра-то настоящая?

Зойка процедила:

– Тебе ли не знать, ты же у нас теперь топ-селебрети, всяких зверушек фотографируешь. Поди, и зебр тоже.

Анжела вздохнула:

– Не без этого. Поэтому скажу откровенно: тебя надули. Выдали за зебру имитацию. Бывает…

Зойка дернулась.

– А ты хорошо устроилась! – продолжила Анжела, а мэрша заявила:

– Да и ты, собственно, неплохо. И вообще, ты что, приперлась из своей заграницы, чтобы мне это сказать?

Анжела снова вздохнула:

– Она такая же моя, как и твоя. Ведь у вас там ряд объектов недвижимости, у тебя, твоего мужа и твоего папы. Перечислить?

Зойка крикнула:

– Ты что, в микрофонах вся, что ли? Или при помощи смартфона записываешь наш разговор?

Анжела продемонстрировала ей своей мобильный – он был выключен. А затем отогнула ворот свитера.

– Мне устроить, как говаривал твой дружок Кирилл, «черный стриптиз»? Кстати, что с ним, тоже небось высоко взлетел?

Зойка, уже не так истерично, ответила:

– Да не низко. Но неудачно женился, такое бывает. Стал бы моим мужем…

– Плохо, вероятно, предлагала. Смотрю, никого вы не забыли. А вот был такой сатанист Слава (припомнила она персонажа из далекого прошлого). Он у вас, случайно, не в архипастыри подался?

Сатаниста Славу Зойка, увы, не знала.

Анжела же бесцеремонно схватила сумочку Зойки и распахнула ее.

– Может, это ты меня записываешь, я тоже хочу проверить!

Зойка отпихнула ее руку, которая успела залезть в недра сумочки.

– Ишь чего!

Анжела выудила пачку презервативов.

– О! Это для тесного общения с твоим референтом Виталиком?

Отобрав презервативы, Зойка швырнула их обратно в сумочку и переставила ту в другое место.

– Что тебе надо, негритоска?

Анжела улыбнулась:

– Узнаю старую добрую Зойку. Такая же расистка и такая же двуличная тварь. Но теперь в ранге мэрши.

– Заткнись! Я все своим горбом заработала!

Ну да, ну да… Конечно!

– Горб у тебя тогда, выходит, как у верблюда. Кстати, как поживает твой папочка-прокурор и твой муж-нацик? Вы теперь втроем заправляете городом или, бери выше, областью?

Зойка гордо ответила:

– У нас дружная патриотическая семья!

Анжела усмехнулась:

– Потому ты и возишь в сумочке презервативы для тесного общения с референтом Виталиком. Кстати, ваша дружная семейка – сборище коррупционеров?

Зойка заявила:

– Это все наветы иностранных врагов.

– Понимаю. Видимо, они и купили вам три виллы в Испании, одну в США и еще по одной в Италии и Андорре. Мне бы таких врагов!

Зойка, уже окончательно расслабившись, сверкнула перстнями.

– Думаешь, что этим сведениям кто-то поверит? Они никому не интересны!

– В этом ты, увы, права. Ваша восхитительная семейка десятилетиями дербанит город и теперь уже и всю область, и это никого не занимает. Но, быть может, иные сведения общественность заинтере- суют?

Зойка ответила:

– На испуг берешь? Нет у тебя на нас ничего!

– Как сказать… Но на тебя есть – у тебя самой. К примеру, бриллиантовое ожерелье в форме бабочки с красным камнем-сердцем в центре.

Зойка уставилась на нее.

– И что?

Анжела, чувствуя, что ей становится сложно дышать, ответила:

– И то, что в том числе и ради него, убили мою маму. А потом сожгли Вальку и Демидыча. Это ты и люди твоего папаши-прокурора сделали?

Зойка разом потеряла самообладание.

– Что за бред! Ты мне стародавний «висяк» пытаешься подпихнуть, но не выйдет!

– Откуда ожерелье?

– Муж купил!

– Да, у кого? Когда? Чек имеется?

Зойка, тяжело задышав, уставилась на нее:

– Ты говоришь, что твою мамашу ради него грохнули.

– Нет, не только ради него, но в том числе ради него.

– Вы же голь перекатная, откуда у вас могли быть такие вещи. Вы что, сами кого-то грабанули?

– А если и так?

– Ага, значит, у вас у самих рыльце в пушку!

Анжела сказала:

– Речь не о нас, а о вас. Думаю, все было так. Шофер такси тогда, украв сумку, в которой было в том числе и это ожерелье, ошалел от счастья. И либо один пришел за прочим, либо слил информацию местному криминалу. А тем уже тогда, как и сейчас, заведовал твой папа-прокурор. Так ведь?

Зойка зло рассмеялась.

– Хочешь, чтобы я признание сделала? Я не дура! Может, на тебе на самом деле микрофон!

– А может, на тебе?

– Ладно, признания ты от меня не добьешься. И вообще, кто сказал, что это то же самое колье? Может, просто похожее?

– То самое! Там красный камень сбоку немного поцарапан. Давай посмотрим, в каком состоянии камень в твоем.

Зойка дважды стукнула по перегородке из темного стекла, и автомобиль затормозил.

Раскрыв дверь, Зойка заявила:

– Иди прочь! Никакого признания не будет. Ты сама сказала, что мы под собой город держим. Так что даю тебе двенадцать часов, чтоб свалить отсюда. Иначе придется очень и очень несладко!

– Это угроза?

Зойка хихикнула:

– Это реальность, негритоска, которую тебе не изменить. Ну, катись к черту!

– Гм, то есть на общественный прием к твоему папе-прокурору?

Когда лимузин, обдав ее едким облаком выхлопных газов, укатил прочь, Анжела включила смартфон.

Никаких микрофонов на ней в самом деле не было.

Однако два – новейшие разработки одного азиатского стартапа, крайне чувствительные и с большим радиусом охвата – находились теперь в салоне лимузина Зойки: один она прицепила на дно сумочки, другой под сиденье.

Пока мило болтала с мэршей.

Открыв специальное приложение, Анжела заметила, запись того, что говорится в лимузине, уже идет. Через наушники до нее донесся визгливый голос Зойки:

– Папа, она все знает! И ко мне приходила, угрожала!

Послышался глухой голос папаши-прокурора:

– Что она знает?

– Все! И что ты ограбление ее мамаши тогда организовал, и что этого парня с дедом мой благоверный, пусть ему и всем его любовницам будет пусто, по твоему приказу кокнул, хату их подпалив…

Анжела закрыла глаза – ну да, чтобы послушать, не требуется быть рядом.

К тому времени когда она вернулась в гостиницу, Зойка, позвонившая по телефону из салона лимузина сначала отцу, а потом и мужу, наговорила много чего занятного.

Очень много…

Дочка уже спала, а Женя копошилась в своем мобильном.

– Мы теперь лучшие подруги! – доложила Женя. – У вас классная дочь!

Анжела ответила:

– Мы вполне можем на ты. Кстати, у вас есть в городе оппозиция или независимые журналисты?

Женя хмыкнула:

– Были, но все сошли на нет. Единственный, кто еще как-то держится, хотя и в подполье, это главный редактор одного из изданий, которое не так давно тоже закрыли. У него свой интернет-ресурс.

– С ним можно завтра встретиться?

Женя улыбнулась:

– А зачем откладывать, если можно сегодня? Я могу договориться, ты с ним встретишься, а я с Нинкой посижу. Дело в том, что это мой двоюродный брат…

Двоюродный брат Жени, в отличие от сестры, волосы в яркие цвета не красил и пирсингом не увлекался, однако все же был похож на сестру.

Они встретились в том самом кафе на набережной, где она когда-то бывала с Валькой – и откуда они через черный ход убегали от гопников.

И хоть снаружи оно практически не изменилось, внутри все было совершенно иначе.

Двоюродный брат Жени, тоже Женя, торопливо поглощая поздний ужин, говорил:

– Эта семейка тут все держит, и уже сколько лет. Вот прокурор дочку мэром сделал, а зятя в губернаторы метит. А там уже и внучата подрастают, им всем тоже нужны хлебные места.

– И это никого не занимает?

Женя ответил:

– В вертикаль они встроены плотно, нужный процент тому, кому надо, заносят вовремя. Недоброжелатели у них есть, но они против них не идут, так как шансов нет. Ага, вот и моя правая рука, которая всем в интернете заправляет…

Он приветствовал молодого мужчину с короткими, правда, уже седеющими, волосами в стильном черном пальто, который молча уселся за их столик. Мужчина так внимательно смотрел на Анжелу, что та смутилась.

– Мы знакомы?

Тот, кивнув, ответил:

– Вообще-то да!

Она никак не могла вспомнить, кто он. И тут собеседник, вдруг присев на корточки, сплюнул на пол и несколько гнусаво произнес:

– Ну чё, в натуре, значит, корешу твоему помочь нациков прищучить?

И Анжела поняла: ну конечно, это же Валька – Валька номер два, ее краткосрочное знакомство, главгопник из соседнего двора.

Но как же разительно он изменился!

– Но ты… Ты совсем другой человек! – выдохнула она, и Валька ответил:

– Да, пока в колонии сидел, многое понял и о многом подумал, а выйдя за ум взялся…

Так и есть: она уехала в Москву, удочеренная мамой Ниной, а Валька номер два загремел по воле Зойкиного отца в колонию для несовершеннолетних.

Анжеле стало ужасно стыдно – о Вальке номер два она все эти годы думала меньше всего.

– Таким ты нравишься мне больше, – добавила Анжела, и Валька заметил:

– Мне это многие говорят. Впрочем, говорили, так как того, старого, уже не помнят. А ты сделала крутую карьеру!

– Ты тоже.

– Ерунда. Ты – фотограф с мировым именем, а я так, провинциальный айтишник, который на досуге помогает в борьбе с местными коррупционерами.

Положив на стол свой мобильный, Анжела сказала:

– У меня есть кое-что на прокурора и его дочку…

Женька заявил:

– Да у нас у самих горы всего, но это никого абсолютно не интересует! Народ не возмущаться будет, а скорее завидовать – вот ведь верткие люди, смогли себе и своим жизнь в шоколаде устроить!

Протягивая один наушник ему, а другой Вальке, Анжела сказала:

– Это, думаю, может заинтересовать.

Из самого дорогого номера лучшего отеля в городе они съехали рано утром – вернувшись к рассвету, Анжела застала обеих девиц, и маленькую, и большую, спящими.

Не стоило недооценивать угрозы Зойки – она наверняка предпримет усилия, чтобы уничтожить внезапно возникшую на ее пути опасность.

Ну или ее папаша.

– Солнышко, нам пора, – сказала Анжела, беря сонную дочку на руки.

– Мамочка, мы куда? – спросила та, протирая глазки, а Женя, зевнув, поинтересовалась:

– В самом деле, куда в такую рань?

Они переехали на дачу к Вальке – небольшую, но уютную, где многое, как оказалось, он сделал своими руками.

Вот вам и главгопник.

А потом был «военный совет», и решали, что делать с записями разговоров Зойки с папашей, мужем, референтом Виталиком (спала, как выяснилось, она все же не с ним, а с шофером), а также ее заместителем, который, помимо социалки, судя по всему, был ответственен за физическую расправу с неугодными.

Причем мощные крошечные микрофоны продолжали транслировать разговоры в режиме реального времени, а через приложение на смартфоне их можно было слушать в радиусе до двадцати километров.

Наговорили Зойка и ее собеседники много чего, и никаких сомнений не было: за смертью мамы, Вальки номер один и Демидыча стояли прокурор и его люди.

А теперь его дочурка замышляла расправу с «этой негритоской».

– То есть со мной, – сказала Анжела. – Думаете, выдать серию статей не получится?

Женька отмахнулся:

– Все СМИ работают на них, никто не возьмется публиковать, а сразу донесет.

– Может, в интернет выложить?

– Заявят, что фейки.

– И что же тогда? Неужели правда никому не нужна?

Кашлянув, Валька номер два выразительно посмотрел на них:

– Кто сказал, что об этом должна узнать широкая общественность и, всколыхнувшись, в едином мощном порыве смести воровскую власть?

Женька почесал кадык:

– Этого у нас в городе не произойдет никогда. Народ, почесав репу, будет продолжать безмолвствовать.

Анжела заявила:

– Тогда прокурор, его дочурка и ее муж будут править вами вечно! А после них – молодое прокурорское поколение!

Валька качнул головой:

– Есть тут люди, которые этим положением вещей очень недовольны. Не потому что они все такие уж честные и принципиальные, а потому что их прокурор прочно от кормушки отодвинул. А им тоже хочется…

Женя заявил:

– Работать с врагами прокурора, которые, заняв его место, станут такими же или еще хуже? Ни за что!

– Ну, может, станут, а может, и не станут. Он-то всегда таким останется и только испортится. Почему бы не дать шанс и другим?

И подвел итог:

– Если клан прокурора кто и сможет сковырнуть, то только эти люди, которых мы снабдим нужной информацией.

Женька продолжал бушевать:

– Ни за что! Это такие же коррупционеры, только им меньше повезло…

Но в итоге согласился.

В течение последующей недели царило затишье, и после того, как все записи были через посредника переданы лютым врагам прокурорского клана, ничего не происходило.

Анжела, живя на даче у Вальки, случайно открыв не ту дверь, наткнулась на занятное собрание: все издания журнала «Дискавери», начиная с того самого номера, в котором появилось ее первое фото.

А на стенах – «фотографии года». Ее фотографии года.

– Ты что, годами это собирал? – спросила она у Вальки, а тот, глядя в пол, ответил:

– Ну, я хотел найти тебя. А когда узнал, где ты, тебя там уже не было…

Он пошел багровыми пятнами, и Анжела вдруг поняла: да он же любит ее. Не только тогда любил, много лет назад, но и все годы.

И даже сейчас!

– Извини, понимаю, что выгляжу как маньяк какой. Я немедленно все уберу…

Анжела жестом остановила его.

Нет, с маньяками она в своей жизни наобщаться уже успела. И Валька номер два был не из их числа.

– Нет, оставь как и есть. Ты… ты очень хороший…

Валька номер два скупо улыбнулся:

– Да нет, так себе. Бывают и лучше.

Бывают, но все они мертвы…

А Валька номер два жив.

И почему все еще номер два – просто Валька!

– Знаешь, это так греет душу, что ты сумел все эти годы помнить обо мне. А у меня тут мама похоронена, и я за все годы там ни разу не побывала…

Взяв ее за руку, Валька номер два сказал:

– Пойдем!

Она не стала спрашивать куда, так как доверяла ему.

Даже больше, чем в свое время Вальке номер один.

Он привез ее на кладбище, к могиле мамы, где Анжела была всего единожды.

Могила ухоженная, со свежими цветами.

Чувствуя, что слезы катятся у нее из глаз, Анжела прошептала:

– Это ведь ты… Ты все эти годы…

Валька – никакой не номер два, а просто Валька! – ничего не ответил, а Анжела, уткнувшись ему в грудь, все плакала и плакала.

А когда они вернулись на дачу, то выяснилось, что процесс пошел.

Слухи в городе ходили разнообразные, будоражащие. В особенности когда мэрша Заяц вдруг ни с того ни с сего подала в отставку, мотивировав это «семейными причинами».

Они у нее были, ведь ее папочку-прокурора области накануне сняли с должности, а потом он вообще умер. Вроде от инфаркта, но, как судачили, застрелился, когда его пришли арестовывать.

Кое-кто намекал, что не застрелился, а застре- лили.

А потом последовал еще один арест – на этот раз супруга бывшей мэрши. Который, как вскрылось, не только манипулировал с госзаказами и отчетностью, но и щедро спонсировал местных нациков.

А когда речь зашла о причастности покойного прокурора к организации мощной ОПГ и даже не к десяткам, а сотням разнообразных преступлений, в том числе и убийств, Зойка вдруг ударилась в бега.

Казавшаяся незыблемой империя, лишившись центра притяжения, разваливалась на глазах, и новые хозяева города накладывали лапы на самые лакомые кусочки.

Весна еще толком не настала, а все уже было кончено.

– Ты довольна? – спросил Валька Анжелу, и та вздохнула:

– Те, кто виноват в гибели мамы, Демидыча и Вальки номер… ну, твоего тезки, или умерли, или под следствием…

– Или, как наша бывшая мэрша, арестованы при попытке незаконного пересечения границы.

– Однако им если что и предъявят, так это не причастность в смерти мамы, Демидыча и твоего тезки – улик нет, исполнителей в живых тоже уже нет, сколько лет прошло…

– Но зато они понесут ответственность за иные вещи, может, даже и похуже…

Что правда, то правда.

– А вот исчезновение твоего брата… – начал Валька.

Анжела сказала:

– Ну да, они ко всему причастны, но только не к этому! Но всех тайн не разгадать.

И, посмотрев на Вальку, вдруг поняла, что…

Что он ей очень нравится?

Или что, может быть, она за это время влюбилась в него?

Самой прямой была Нина, задавшая ей вопрос:

– Мамочка, Валя будет теперь моим папой?

И заметив колебания Анжелы, заканючила:

– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, мамочка! Мы тут останемся?

Анжела отрицательно качнула головой. Нет, тут им делать больше нечего.

– Тогда давай возьмем Валю с собой! У нас дом на океане большой, всем места хватит! – И добавила: – Он же сказал мне, что любит тебя!

Ну да, это было очевидно. Вопрос только в том: а она его?

В тот жаркий день конца июня они наведались в интернат для психически больных подростков, тот самый, куда ее в свое время заперли.

Выяснилось, что бывшая мэрша вывела его из муниципальной собственности и продала фирме собственного мужа: дело было, конечно, не в психически больных детях, а в том лакомом участке, на котором располагался интернат и где предстояло возникнуть элитным загородным коттеджам.

Незаконную сделку задним числом суд отменил, и Анжела, прихватив фотоаппарат, в сопровождении Вальки (Нина осталась с двумя Женями, которые души в ней не чаяли и которых хитрая девочка тоже предложила забрать с собой), бродила по запущенному саду интерната, делая фотографии полевых цветов.

По сути, это место с разваливающимся домом мало чем отличалось от старинного французского замка с ландшафтным парком, клиники доктора Шметтерлинга: и там, и там пациентам жилось несладко.

Анжела решила, что сделает репортаж об обитателях провинциального интерната для психически больных детей и подростков.

И что будет помогать им – не одновременно, а на постоянной основе.

Она зашла в здание. Когда-то оно казалось ей огромным, а на самом деле было не такое и гигантское.

От времени, что ли, скукожилось?

Она прошла по длиннющему коридору и обнаружила тот бокс, куда ее запирали.

Кажется, он использовался до сих пор.

Кто-то из руководства заваливал важную гостью фразами, а Анжела даже не слушала. Ее глаза ловили детали.

Трещина в стене, а в ней – паук. Мимолетная улыбка бритого наголо хрупкого мальчика. Пожилая санитарка, выливающая содержимое ведра на истертый линолеумный пол, чтобы начать его драить.

Жизнь, как она есть.

Но как не должна быть?

Они прошли в большое помещение, где, явно проинструктированные, питомцы занимались склеиванием поделок.

– Вот это Алеша. Он у нас уже семнадцать лет. У него…

Внезапно Анжела увидела, как стоявший у стенки худой, с угреватым лицом, мужчина, уставившись на нее, вдруг попятился, а потом вдруг развернулся и кинулся бежать прочь.

– Он меня испугался? – спросила удивленно Анжела. – Но я его даже не знаю!

Хотя его лицо показалось ей знакомым.

Дама, проводившая экскурсию, пояснила:

– Это Родионов, толковый наш санитар, уже давно тут работает, ребята в нем души не чают…

Внезапно раздался стук – и Анжела увидела, что деревяшка, являвшаяся заготовкой поделки, вывалилась из рук одного из подростков.

Опустившись перед ним на корточки, Анжела тихо спросила:

– Ты так не считаешь?

Подросток, тяжело дыша, судорожно задергал головой.

Анжела прижала подростка к себе.

– Он… он плохой… Он… ночью делает со мной и другими вещи, которые нам не нравятся… Ночью, но иногда и днем тоже. И утром. Он сказал, что о них нельзя говорить, иначе нас всех навсегда отправят во взрослую дурку…

И тут Анжелу как током ударило. Она вспомнила, откуда ей знакомо лицо этого санитара Родионова.

Только знала она его много лет назад под иным именем.

– Это же Груздев! – крикнула она. – Не Родионов, а Груздев! Тот самый, которого взяли за то, что он девочек в кусты затаскивал.

И которого они допрашивали, подозревая в причастности к исчезновению Никитки. И сделали вывод, что он отношения к этому не имеет.

Не имеет?

Груздев специализировался тогда на девочках, а в интернате развращал в том числе и мальчиков. Как ее муж Стивен: его жертвами были дети обоего пола.

А они тогда, решив, что если Груздева тянет к девочкам, то Никитку он тронуть не мог.

О, ведь ей еще много лет назад был дан такой ужасный пример, что очень даже мог, а она это не сочла нужным заметить!

Выходит, что тот человек, на которого они вышли с самого начала, этот Груздев, который звался теперь Родионовым, видимо, чтобы получить под фальшивым именем доступ к детям, к которым под своим настоящим, с учетом своей судимости по педофильской статье, подобраться никак не сумел бы, вполне мог…

Вполне мог быть похитителем Никитки.

Похитителем и убийцей.

– Задержите его! – закричала Анжела, все еще прижимая к себе плачущего мальчика, жертву Груздева-Родионова. – Он же уйдет!

Валька резко сорвался с места и бросился в парк.

Никуда Груздев-Родионов не ушел, хотя и пытался: Валька настиг его у ворот, повалил на пол и притащил обратно.

И пока местная милиция невыносимо долго ехала в расположенный черт знает где интернат, Анжела имела возможность побеседовать с ним.

– Вы меня узнали, – сказала она.

Ну да, ее сложно не узнать – «черномазая корова», как сказала бы «сестренка» Нинка.

– Узнал, – заявил тот. – Ты же за братиком своим приехала?

Валька схватил его за ворот.

– Говори! – закричал он, но Анжела грозно посмотрела на него, и он отпустил санитара.

Санитара, который годами измывался над несчастными психически больными детьми.

– А если нет? – осклабился тот, а Анжела пожала плечами:

– Тогда так никто и не узнает. Вас отправят в колонию, и там вам хана. Первый раз вам удалось там выжить, во второй не выйдет. А вот если вы сознаетесь в убийстве, то вас отправят в специализированную колонию, где вы будете сидеть в одиночке.

Груздев (Родионов, как потом выяснилось, была девичья фамилия его матери) поразмыслил:

– За одно нет, а вот за серию?

Выходит, что он не только Никитку убил, а и других?

И никто в городе на это не обратил внимания?

Но кто в этом городе вообще на что-то обращал внимание.

Груздев же тем временем порозовел.

– Да, да, сознаюсь во всех! Меня точно тогда в этот, как его «Черный дельфин» отправят, а не на обычную зону.

Анжела, не глядя на него, спросила:

– Моего братика убили вы?

И, не выдержав, вперила в него взгляд. Нагло глядя ей прямо в глаза, Груздев ответил:

– Ну да!

Продолжая играть с ним в гляделки, Анджела воскликнула:

– Но почему? Вы же… вы же специализировались на девочках?

Груздев заявил:

– Ну а тут увидел черненького мальчика, и меня аж до костей пробрало!

Все еще глядя на убийцу своего братика, Анжела тихо спросила:

– И где… где вы его… похоронили?

Тот ответил:

– Там, где и других. На территории заброшенного пионерлагеря. Там, где железные бабочки. У каждого своя…

И Анжела отвела взгляд, так как слезы непрерывным потоком лились по щекам.

Она и Валька побывали на территории пионерлагеря еще до того, как началась эксгумация тел жертв.

Руины стали еще страшнее и будто больше, словно размножившись: как такое может быть?

Каждый последующий шаг давался Анжеле труднее предыдущего.

Она спросила Вальку, который держал ее за руку:

– Ты поедешь с нами?

Тот приобнял ее.

– С вами хоть на край Вселенной!

Туда, в скопление Бабочек, на неприметную планету, вращающуюся вокруг оранжевого гиганта типа К?

Туда, где мама, Валька, Демидыч, мама Нина. И Никитка.

Они замерли около свежих траншей с понатыканными в них железными, уже полностью проржавевшими бабочками, на крыльях и усиках которых тут и там все еще сверкали так и не отвалившиеся за все эти десятилетия кусочки разноцветного стекла.

Никита и другие жертвы лежали там, под ними. И у каждого была своя бабочка.

Хотя нет, неправда: их всех давно унес звездолет – туда, где было хорошо. И куда рано или поздно он унесет и ее саму: то ли в два двадцать два, то ли в три тридцать три.

Кто знает, может, она тогда встретится со всеми обитателями далекой планеты, вращающейся вокруг оранжевого гиганта типа К в скоплении Бабочки?

Если и да, то нескоро. Потому что у нее была Нина. У нее был Валька. И даже Женька и Женька.

Не считая папы Вити, «сестренки» Нинки, ее мужа и их четырех детей.

А также дом у океана и весь мир в придачу.

Уткнувшись в щеку Вальки, Анжела прошептала:

– Спасибо тебе за все. Большое-большое спасибо.

– За что? – удивился тот, а Анжела, целуя его, ответила:

– Спасибо! Ты сам знаешь, за что. И знай – я так тебя люблю!

Да, звездолет на планету в скоплении Бабочки может пока что подождать: долго-долго.

А откуда-то сбоку, из смежного леска, донеслись голоса скрытых от их глаз отдыхающих:

– Лето-то в этом году какое странное. Без бабочек.

Примечания

1

См. роман А. Леонтьева «Часовня погубленных душ».

Content

Антон Леонтьев
Сад мертвых бабочек

Примечания