Вербовская Анна Михайловна

Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море

Вербовская

ЛЕТУНЫ ИЗ ПОЛЕТАЕВО,

ИЛИ ВЕНЬКИНЫ МЕЧТЫ О СИНЕМ МОРЕ

Сказка

Часть 1. ЗА СЕМЬ ВЁРСТ КИСЕЛЯ ХЛЕБАТЬ…

Эх, дороги…

Л. Ошанин

Глава 1. Медный таз и лето.

Похоже, лето всё-таки накрылось…

Тут Венька, конечно, сказал бы «медным тазом». Да только где найти такой таз, под которым поместилось бы целое лето? Ну, разве что на бабушкиной даче.

Таз у Венькиной бабушки звонкий, как бубен, огромный, как корыто, неподъёмный, как чугунный котёл. Но уж бабушка, поверьте, разбазаривать свой таз не будет и ничего накрывать им не даст. Он ей для других дел нужен - бельё полоскать, капусту солить или варить на медленном огне густое и приторное клубничное варенье.

- Варенье-загляденье! – зовёт Веньку бабушка, - Иди, внучок, пробу снимать!

Только Венька клубничное не очень. Он больше специалист по булочкам и всяким сдобным пирожкам.

И вот теперь под этим медным тазом… в общем, кончилось Венькино лето, даже не начавшись. А вместе с летом испарилась заветная Венькина мечта - про синее море, жаркое небо, зелёные пальмы, запах магнолий, стрёкот невидимых ночных цикад, жёлтый горячий песок, тугой белый парус далеко на горизонте, разноцветного воздушного змея в небе, хрупкие ракушки под ногами…

…Венька лежит в темноте, подложив мягкую пухлую ладонь под не менее пухлую щёку, страдает и тоскливо прислушивается.

За окном по-жабьи квакают автомобили. Заливается соловьём заблудившаяся поздняя электричка. Тёплый майский ветер бесцеремонно врывается в комнату - беспечно, не зная Венькиных печалей, играет шторой, скользит по подушке, с любопытством перелистывает забытые на столе тетради и книжки со сказками. Где-то за стенкой радостно бурчит телевизор. Мажорно булькает в ржавых трубах вода.

С кухни доносятся приглушённые взволнованные голоса взрослых.

- Всё лето насмарку, – сокрушается мама, - Бедный Вениамин Иванович! Куда его теперь девать?

В свои неполные девять лет Венька до того солиден и толст, что его иначе как по имени-отчеству и не называет никто. Даже родители.

- И отпуск мне никто не даст. На старой бы работе непременно дали… А на новой… Раньше ноября не жди…

- И командировка эта совершенно некстати, - поддакивает маме папин тихий басок.

- Мог бы и отказаться…

- Да я знаешь, как отказывался, отнекивался, отбрыкивался и отпирался! Иванова, Петрова и Сидорова вместо себя начальству подсовывал. Ни в какую!

- Да…, - вздыхает мама, - И, главное, даже если б отпуск дали… денег-то всё равно нет. Чтоб на море ехать, денег нужно – целый чемодан…

- Если б телевизор с холодильником не купили…

- А как без холодильника-то? Протухло б всё.

- Что ж теперь Вениамин Иванович-то? Так он на море хотел…

Тёплая и солёная, как морская вода, слеза скатилась по Венькиной пухлой щеке. Море… слышал о нём Венька, что бескрайнее оно, голубое, прозрачное, как стекло. Гладкие серые камушки на берегу. Называются так смешно – то ли валька, то ли галька. Бурые цепкие водоросли. Юркие маленькие рыбки. Ещё там, говорят, бывают морские коньки. Они весело прыгают и скачут под водой, как настоящие крошечные лошадки. А теперь… теперь всё это протухло – и рыбки, и коньки, и водоросли… что с холодильником протухло, что без холодильника. Только и осталось радости – телевизор. Хоть по нему на пальмы с водорослями посмотреть…

- И мать, как на грех, разболелась, - продолжает рассуждать папа, - Опять её ревматизм скрутил.

Папина мать Веньке приходится родной бабушкой. Зовут её, как почти всех бабушек, Марусей. И если бы не скрутил её этот проклятый ревматизм, она бы обязательно взяла внука к себе на дачу. Ту самую, где медный таз, и квашеная капуста, и приторное клубничное варенье.

«Не очень-то хотелось, - думает Венька, заворачиваясь плотнее в одеяло, - Подумаешь, дача… что я там не видел».

Нет на бабушкиной даче ничего такого, чего бы Венька не видел и чего не знал. Да и на что там глядеть? Заросший тиной пруд. Участок шесть соток. Грядки с редиской, грядки с укропом, грядки с картофельной и морковной ботвой. Справа забор. Слева забор. За забором – сплошные старухи, которые на пенсии и им на работу не надо, и ещё всякая детсадовская мелкота.

Скукотища. Поиграть не с кем. На пруд одного не пускают. У старух только и разговоров, какая у кого уродилась малина и сколько кто банок с огурцами закрутил. А бабушка Маруся вдобавок вечно пристаёт к Веньке со своим вареньем и компотом из кислых антоновских яблок.

- А если его отправить в лагерь? Сразу на две смены, – доносится с кухни оптимистичный папин голос, - В лагере ребята. Кружки всякие-разные. Походы. Костёр до небес.

-Тю, спохватился! В лагерь! В профкоме все путёвки давно разобрали.

«И хорошо, что разобрали, - размышляет Венька под своим одеялом, - Подумаешь, лагерь… что я в этом их лагере не видел».

Если честно, не видел Венька в лагере ровным счётом ничего. Потому что ни разу в жизни в этом самом лагере не был. Но он точно знает, что там скукотища ещё хуже, чем на даче. Кружки там все ерундовские. А походы – вообще чушь, два круга вокруг забора и обратно. И ребята там, говорят, ужасные. Всё время дерутся, плюются и мажут друг друга зубной пастой по ночам.

- Слушай, а может… я тут вот что вспомнил… в общем, есть один, на крайний случай, вариант…

Глава 2. Крайний случай и запасной вариант.

На кухне заскрипели, задвигались, загремели табуретки. Зазвенели чашки. Чайник зашипел и зажурчал кипятком, заглушая и без того еле слышный разговор.

Венька от любопытства приподнялся в постели. Скинул одеяло, подкрался к двери, изо всех сил напряг слух. Только как ни старался он прислушиваться, его ушей достигали лишь сумбурные и невнятные обрывки:

- Деревня… Сима… простокваша… русалка на ветвях… ой-ой-ой… поезд… придорожный камень… Фима… Полетаево… касса… билет… нечисть всякая… ни за что… даль несусветная… Горыныч… воздух… жаба… ухабы… тюхи… Сима… адрес… письмо… дремучий лес… леший… учёный… домовой… только через мой труп… обойдёмся без трупов… Фима… метла… молодильные яблочки… подружки… мухи… кисель… речка… печка… курица… Сима…

И надрывный мамин голос:

- Как же он там, бедненький, один?!

- Не один! А с Фимой! С Фимой он не пропадёт!

Что за Фима? Какая Фима? Или какой? И ещё что-то было про Симу… Кто такие? Клоуны, наверное. Фима и Сима. Как Бим и Бом. Венька их видел в цирке. Один был весёлый, в рыжем парике и с огромным поролоновым носом, другой – печальный, с белым лицом и в широченных штанах. Только причём тут придорожный камень? И русалка на ветвях? И дремучий лес? Клоуны – они же в цирке, на круглой арене! Где ж им ещё, клоунам, быть?

Венька лежит на спине, закинув руки за голову.

- Трам-та-ра-пам!!! – звенят в его ушах литавры.

- Бум-бу-ру-бум!!! – гремит, выстукивает барабан.

Дудят дудки, трещат трещотки, на арену выбегают акробаты, борцы, жонглёры, стриженые подо львов пудели и послушные, как пудели, львы. Они притворно-грозно рычат, звонко кричат, взлетают под самый купол, кувыркаются через голову, вращают блестящий обруч, бросают ему, Веньке, бумажные цветы и посылают лёгкие воздушные поцелуи.

И Венька посылает поцелуи им в ответ. И ворочается под своим слишком жарким для лета одеялом. И кувыркается, и подпрыгивает, и мысленно жонглирует разноцветными мячами. Веселится и потирает в предвкушении пухлые руки.

Близкое лето уже не кажется ему таким тоскливым, а каникулы – беспросветно-бесцветными и безнадёжными. Что-то ждёт Веньку впереди… какие-то мётлы, курицы, неизвестные дали, ухабы и волшебные приключения. И в этих приключениях обязательно будут загадочные Фима и Сима, и дремучий лес, и учёный домовой, и молодильные яблочки, и непонятная русалка, которая почему-то на ветвях…

- Полетаево… Сима… Фима…, - бубнит сквозь дрёму Венька, - Фима… Сима… Полетаево… какие смешные названия и имена…

С тем и уснул.

Глава 3. Чемоданное настроение.

На следующее утро Венька проснулся с весёлым чемоданным настроением. А какое ещё может быть настроение, если прямо посреди комнаты развалился, вальяжно откинув крышку, старый, оббитый на углах чемодан. А из чемодана во все стороны свисают носки, штанины брюк, рукава свитеров и футболок, шнурки от кед и кроссовок, всякие махровые и вафельные полотенца и ещё в придачу носовые платки. И мама бегает вокруг, суетится, всё время что-то подкладывает и подсовывает внутрь.

- Резиновые сапоги на случай плохой погоды, - бубнит себе под нос мама, курсируя от шкафа к чемодану и обратно, - Сандалии на случай хорошей. Панамка на случай хорошей погоды. Шерстяная шапка на случай плохой. Куртка на синтепоне на случай…

Венька сидит у окна, подперев руками наползающие на глаза щёки, и мечтает, чтобы плохой погоды не было никогда вообще, зато хорошая чтобы была всё время.

- Шорты на случай хорошей погоды, - продолжает суетиться мама, - Непромокаемые штаны на случай…

- Урагана, тайфуна, цунами, смерча, шторма, бурана и землетрясения двенадцать баллов по шкале Рихтера, - поспешил вставить веское слово папа. Он как раз с вокзала вернулся, где для Веньки билет на поезд покупал, - Ты что, ребёнка на Северный полюс собираешь? Или в кругосветную экспедицию вместо Фёдора Конюхова? Как это всё поместится в чемодан?

- Можно взять другой, побольше. Ты билет купил?

- Верхняя полка! – папа достал из кармана длинный, розового цвета билет и гордо, как первомайским флажком, помахал им в воздухе, - Плацкартный вагон!

- Верхняя полка! – запричитала мама, - Упадёт! Расшибётся! Проголодается! Заблудится! Растеряется! Потеряется! Испачкается! Замёрзнет! Пропадёт!

- Не пропадёт, - заверил маму папа, - Мир не без добрых людей. Поднимут. Помогут. Поддержат. Накормят. Обогреют. Проводят. Найдут. Отряхнут. Приведут. Встретят.

- А кто? – робко подал голос Венька, - Кто встретит-то? И как я их узнаю?

Мама охнула и чуть не села мимо табуретки.

- Забыли!

- Забыли?! – не понял Венька и тоже, вслед за мамой, испугался неизвестно чего.

Адрес забыли? Фамилию? Внешние приметы?

Дожили! Отправляют родного сына неизвестно куда и к кому. Надоел им, наверное, Вениамин Иванович. Решили от него избавиться – раз и навсегда. Как в сказке про Гензель и Гретель. Увёл их отец в лес, и там бросил. А хитрая ведьма заманила детей в свой пряничный дом и чуть не съела. «Чуть», конечно, не считается. Но всё равно боязно и опасно. Вон какой Венька пухленький и аппетитный, как ватрушка. Вдруг тоже попадёт прямиком к старой злой ведьме. И съест его ведьма – даже косточек на память не оставит.

- Фиме сообщить про Вениамина Ивановича забыли! Когда поезд-то?

- Послезавтра. В девять утра.

- Не успеем! Письмо не дойдёт… а телефон? Какой там у них номер?

- Какой телефон? – присвистнул папа, - В такой глухомани? Там даже электричество ещё не провели.

- А как же? Что же? Куда же? – дрожащим голосом спросила мама.

Тут Венька до того перепугался, что даже забрался под стол.

- А голубиная почта на что? – веско сказал папа и Веньку из-под стола за шиворот достал.

Глава 4. Голубиная почта.

Про голубиную почту Венька что-то такое слышал. Только не помнит, что именно. Вроде как в доисторические времена голуби письма, газеты и всякие счета из жэка разносили заместо почтальонов. И телеграммы доставляли быстрее любого телеграфа. А в Англии даже состояли на службе Её Королевского Величества.

Только вот Венька, хоть он и Иванович, никакое не Величество и пока ещё даже не король. И голубей у него на службе нет. А если б и были… На что им, скажите на милость, марку приклеивать – на лоб? Или на нос? А письмо куда совать - под крыло? Так им же, голубям, крыльями махать надо, письмо выпадет. В клюв? Опять-таки – голубю есть-пить полагается. Вот увидит голубь лужу или крошки какие, откроет клюв и сразу же письмо-то – раз! - и потеряет.

- Для начала надо текст написать, - деловито сказал папа и вырвал из записной книжки листок белой бумаги. Потом согнул его пополам, потом ещё раз пополам, потом оторвал от этого пополама крохотный клочок, не больше спичечного коробка, - Ну?! У кого тут каллиграфический почерк?

Венька отвёл глаза и принялся беспечно насвистывать. Вроде как его, Вениамина Ивановича, тут вообще нету. Хотя на самом деле все знают, что он есть и что почерк у Веньки – ой-ой-ой какой. Никакие Фима с Симой не разберут. Потому что Венька пишет как курица лапой и к тому же с орфографическими ошибками.

Мама – та скромно потупилась. В школе она была лучшей ученицей и ошибок не делала никогда. Да и почерк у неё красивый – ровный, круглый, буковка к буковке. Только вот буковки эти - размером с блюдце каждая. И на папином листочке вряд ли поместится даже одна.

- Всё приходится делать самому! – сказал папа.

Гордо так сказал: мол, куда ж вы все без меня, знаменитого каллиграфиста, почерковеда и чистописателя.

- Ну, что в сим послании напишем?

- Обязательно надо номер поезда указать, и вагон, и что Веньку зовут Вениамином, - принялась загибать пальцы мама, - И фамилию тоже, вместе с отчеством. И как он выглядит. Что глаза у него голубые, а волосы…

Мама внимательным, изучающим взглядом оглядела Веньку с головы до ног. Вроде как первый раз его увидела и хотела запомнить получше.

- Волосы тёмные, рыжеватые такие слегка. На носу веснушки. Щёки круглые и большие. Уши…

- Ты будто фоторобот составляешь, - сказал папа, - Из серии «Их разыскивает полиция».

- Ну, должны же его как-то идентифицировать, - произнесла непонятное слово мама, - Чтоб не перепутать при встрече. Значит, уши такие лопухастые.

- Ничего не лопухастые, - обиделся Венька и прижал свои уши к голове руками, - Уши как уши.

- Уши как уши, - согласилась мама, - Руки как руки. Ноги как ноги. И кто, скажи пожалуйста, тебя по такому описанию узнает? Надо написать, какой рост…

- И вес, - подсказал папа, - И размер ботинок. И талии обхват. Его ж с линейкой встречать будут. И с весами.

- Дату! – вдруг истошно завопила мама, - Обязательно надо дату написать. Число и месяц. Когда он туда приезжает. Чтобы точно встретили, не забыли. И ещё что на мёд у него аллергия. От сметаны сыпь, а от грибов желудочное расстройство…

- Всё ясно, - поставил точку папа, - Значит, действовать будем так!

Он достал из кармана огрызок замусоленного карандаша. Прижал ногтем большого пальца свою бумажку.

«Вениамин Иванович, - мелко вывел папа, будто бусины по полю рассыпал, - Понедельник. Встречайте».

- А как же…, - попыталась заспорить мама, - номер вагона… лопухастые уши… на мёд аллергия.

- Вагон как-нибудь найдут. Уши у него вполне нормальные. А про аллергию…, - папа взял пинцет, аккуратно, словно фармацевт в аптечной лавке, поднял крошечное письмо в воздух и потряс им перед маминым носом, - Про аллергию и про мёд не поместилось.

Глава 5. Сарафанное радио.

После того, как письмо было готово, папа вышел на балкон, накрошил хлеба и закричал призывным громким голосом:

- Цыпа-цыпа-цыпа!

На его звонкий клич слетелись все: галки, грачи, утки, вороны, сороки, сойки, ласточки, стрижи, воробьи, синицы, трясогузки, парочка скворцов и три незнакомые птицы сомнительного пёстрого окраса.

- Кажется, дрозды, - прокомментировал их появление папа, на всякий случай подсыпав ещё и пшена.

Птицы, суетливо галдя и толкаясь, накинулись на папино угощение. Голубей среди них не наблюдалось.

- Голубь – птица ленивая, - объяснил папа, - Надо подождать.

В этот самый момент – фр-р-р-р! – на перила балкона опустилось сразу несколько голубиных экземпляров. Были среди них крупные, холёные - сизые с фиолетовым отливом. Были помельче, потемнее и вроде как даже слегка потрёпанные. Были однотонные, были с крапинками. И только один оказался белый, гордый, с воланами из перьев на ногах – как будто он был в штанишках.

Именно его папа – хвать! – и поймал за распушившийся хвост. Скотчем примотал к ноге свою записку. Пошептал что-то на ухо. Голубь подёргал шеей, понимающе моргнул.

Фр-р-р-р… в воздухе мелькнули белоснежные крылья, красные и сморщенные когтистые лапы. Голубь сделал прощальный круг над домом и взял курс на северо-восток.

- А он точно знает, куда лететь? – спросил на всякий случай Венька.

- А что если он вообще не долетит? – заволновалась мама.

- Почему это он вдруг не долетит? – папа в голубе не сомневался и верил ему почти как себе.

- Ну… лиса по дороге сожрёт. Или орёл заклюёт. Или молния ему прямо в голову ударит. Или…, - фантазия у мамы была очень богатая.

- На этот случай у нас есть вариант номер два.

- Чего два? – не понял Венька.

- Сарафанное радио.

Папа перегнулся через перила балкона и крикнул вниз, во двор:

- А Вениамин Иванович послезавтра от нас уезжает!

Во дворе на лавке в вязаной кофте поверх бесформенного цветастого сарафана сидела известная сплетница бабка Варвара.

- Куда это? – сразу навострила она свои большие уши, - Далеко ли?

Эта Варвара во дворе целыми днями просиживала, информацию собирала и дальше по цепочке её кому надо транслировала.

- К Симе! В Полетаево, в дремучий лес! Поезд двадцать восьмой! Вагон девятый! Верхняя полка!

Бабка Варвара вся завертелась, заюлила, замахала подолом сарафана, закрутила во все стороны острым длинным носом. Даже отсюда, с балкона, было видно, как у неё чешется язык рассказать обо всём по секрету всему свету.

- Вот и хорошо, - довольно потёр руки папа, - Дело сделано. Встретят Вениамина Ивановича, встретят, не волнуйтесь. Главное теперь – чтоб чемодан закрылся и на поезд не опоздать.

Глава 6. Осторожно, чемодан закрывается!

Чемодан с превеликим трудом, но закрылся – после того как мама с папой сели сверху, а потом ещё Венька немножко на крышке для верности поскакал.

И на поезд никто не опоздал. Потому что в день отъезда Венька проснулся на рассвете, в четыре утра. Он так переживал и волновался, что перебудил весь дом. И на вокзал приехали почти за два часа до отправления.

А по дороге из дома Венька всё тормошил и теребил папу, выспрашивал всякие детали и подробности.

- А про русалку на ветвях – это правда?

- Какую русалку? – сделал круглые глаза папа.

- Я в тот раз не спал, - смущённо признался Венька, - вечером… всё слышал. Сима… Фима… русалка… молодильные яблочки…

- А-а-а! – заливисто рассмеялся папа, - Так тебе, наверное, спросонья послышалось! Не русалка, а рыбалка! И не на ветвях, а на речке, текущей в полях! И не молодильные яблочки, а в холодильнике тапочки!

- Тапочки?!

- Тьфу ты, перепутал! Не тапочки, а тряпочки. В смысле, лампочки!

- Ну да, ну да, - согласился Венька, хоть и не понял ничего, и запутался ещё больше, - А как же…

Но тут под потолком вокзала загнусавил, завыл репродуктор:

- Вним-м-мание! Вним-м-мание! Начинается посадка! Поезд м-м-м-мадцать м-м-м-мосемь! Отправление с м-м-м-мо-мого пути!

- Какой поезд? – засуетились, заволновались вокруг люди, - вы не слышали? С какого пути?

- Повторяю! – ответил им сверху тот же голос, - Поезд ном-м-мер м-м-м-мадцать м-м-м-мосемь отправится с м-м-м-мо-мого пути!

- Ну что тут непонятного? – удивился папа, - Наш поезд. И путь наш. Вот же он.

Поезд был действительно тот самый, какой требовался. Он стоял, распахнув призывно двери, и пыхтел от нетерпения трубой.

Папа лихо закинул внутрь Венькин чемодан. Мама на прощание всплакнула. Вениамин Иванович тоже хлюпнул пару раз для приличия.

- Ты уж там это…, - напутствовала мама, размазывая по щекам тушь, - Того…

- И вообще…, - папа ободряюще хлопнул Веньку по спине, по плечу и вдобавок потрепал по макушке, - Как говорится… смотри там… в общем, ты понял.

Венька не понял совершенно ничего. Но переспросить не успел. Потому что проводница в красной шапочке велела всем провожающим иметь совесть и заканчивать со своим провожанием и обниманием. И плакать нечего – потому что ведь не на войну…

Тут двери вагона задрожали и захлопнулись со страшным грохотом. Мама с папой остались приплясывать и махать руками на перроне. А Венька медленно поехал, прижав нос к стеклу.

- Тра-та-та… тра-та-та…, - запели, застучали колёса. Сначала медленно и как бы нехотя. Потом всё быстрее, быстрее, быстрее.

Тра-та-та-та-та-та-та-та-та…

Заколыхались мерно вагоны. Зазвенела ложка в оставленном на столе стакане – как положено, в подстаканнике.

- Ох-хо-хо, - заохала на нижней полке старушка с носом-пуговкой и в круглых очках, - Грехи наши тяжкие. Поехали, помолясь.

Она, и правда, перекрестилась, пригладила ладошкой растрепавшиеся волосы и вдруг обратилась к Веньке:

- Я тут из дома огурчиков свежих взяла. И картошки наварила полкастрюли. Ты, сразу видно, поесть любишь. Может, поможешь, а?

Глава 7. Дальний путь и близкие попутчики.

Прав был папа. Люди вокруг Веньки оказались сплошь добрые, отзывчивые и приветливые – все как один. Они помогали ему застелить постель. Показывали, где тут в поезде туалет и как помыть руки. Водили гулять по длинным, устланным коврами, коридорам. Угощали и подкармливали варёными яйцами, холодными котлетами, курицей, помидорами, пряниками, бутербродами с колбасой и ранней импортной черешней.

В конце концов Венька до того объелся, что его раздуло и разморило совсем, и он полез к себе наверх спать. Залез, конечно, не с первого раза. Поначалу всё зад перевешивал, и Венька скатывался обратно вниз. Но на то вокруг и добрые люди, чтоб помогать.

- Э-э-эх!!! – сказали добрые люди, подхватили, подбросили, закинули Веньку на полку и укрыли его сверху одеялом.

И Венька уснул.

Хорошо спать в поезде – укачивает, потрясывает и убаюкивает, как в колыбели.

- Си-ма-си-ма-си-ма…, - стучат, выстукивают по рельсам колёса.

- Фи-ма-фи-ма-фи-ма…, - позвякивает, погромыхивает и подпевает вагон.

- Си-ма-фи-ма-си-ма-фи-ма…, - журчит, струится тихий разговор.

Пассажиры общаются, делятся впечатлениями и расспрашивают друг друга о разных делах и о жизни.

- Сирота, - сквозь сон долетает до Веньки голос бабушки с носом-пуговкой, - Точно, сирота!

- С чего это вы взяли? Сироты такими толстыми не бывают.

- С голоду! С голоду опух! Видали, как на еду набросился? Ох, грехи наши тяжкие…

- Да его, вроде, родители провожали.

- А может, это и не родители вовсе!

- А кто ж тогда?

- Ну, не знаю… Злодеи какие-нибудь. Разбойники. Нормальные родители родного мальца одного в такую даль не отпустят…

- А на вид нормальные люди… и парень ничего себе, хоть и толстый…

Тут Венька догадался, что разговор про него, окончательно проснулся и свесил голову с полки.

- Ты куда же, добрый молодец, путь держишь? – ласково поинтересовалась у него бабушка с носом-пуговкой.

- И кого роду-племени будешь? – спросил огромный и бородатый, похожий на сказочного богатыря, дядька.

- А почему у тебя такие большие щёки? – пропищала маленькая и худенькая, как Дюймовочка, девочка в коротком клетчатом платьице.

Со всех сторон на Веньку посыпались вопросы.

И всем он отвечал честно, подробно и весьма обстоятельно.

Щёки большие – потому что наследственность. У мамы его тоже - лицо румяное и круглое, и вообще худобой она никогда не страдала. К тому же Вениамин Иванович поесть любит. Особенно всякие пончики, булочки, бублики, ватрушки и пирожки. А это, как известно, уменьшению щёк не способствует.

Роду он хорошего. Племени – тоже. Звать его Венькой. По метрике – Вениамином Ивановичем. Папу, наоборот, Иваном Вениаминовичем. Или, по-простому, Иванушкой. А маму – Алёнкой.

А путь он держит далеко. Так далеко, что точно сам не знает куда. Деревня там ещё какая-то есть. То ли Вылетаево, то ли Отлетаево. А может, и вообще - Вертолётово. Венька на радостях позабыл.

- О-о-ох!!! – вздохнула на этих Венькиных словах старушка, - За семь вёрст киселя хлебать! Грехи наши тяжкие!

И снова три раза перекрестилась.

Но Венька велел старушке ни в коем случае не волноваться. Потому что, во-первых, не семь вёрст, а тысяча пятьсот километров. Во-вторых, никакой кисель он хлебать не собирается по причине стойкой к этому напитку неприязни. И, в-третьих, хоть он и едет неизвестно куда и не пойми к кому, ждут его там очень хорошие люди. А имена у них совсем уж замечательные – Сима и Фима.

- Ой! – заверещала Дюймовочка и от радости захлопала в ладоши, - Как интересно! Сима! Фима!

Венька с Дюймовочкой вполне согласился. И ещё рассказал ей, что Сима – клоун. И Фима – клоун. У них красные поролоновые носы и лохматые рыжие парики. Во всяком случае, у кого-то одного из них точно. Они недавно сбежали из цирка, потому что хозяин этого цирка очень плохо с ними обращался и полгода не выплачивал им зарплату. А бесплатно Фима с Симой работать никак не хотели. Потому что у них больная бабушка, вся вдоль и поперёк перекрученная ревматизмом, и ей надо покупать всякие разные таблетки и лекарства в пузырьках. К тому же Фима с Симой, как и Венька, очень даже любят поесть.

- Ой! – опять заверещала Дюймовочка, на этот раз от испуга, - Что ж теперь будет-то, а?!

Глава 8. Утро вечера мудренее.

Но Венька и Дюймовочке велел понапрасну не переживать. Всё у Симы и Фимы в порядке. Теперь они выступают в дремучем лесу, на свежем воздухе. На большой круглой поляне, под огромным куполом неба. И все лесные звери приходят на их выступление посмотреть: и белки, и ежи, и бурые лохматые медведи. И рукоплещут им, как самым великим в мире артистам. И приносят – кто орехи, кто ягоды, кто сметану, кто лесной цветочный мёд. И едят Фима с Симой ложками мёд, и нет у них на этот мёд никакой аллергии.

- А как же ты их найдёшь? – пробасил богатырь, - В дремучем-то лесу?

Пришлось Веньке и богатыря изо всех сил успокаивать. Мол, встретят его, Вениамина Ивановича. Встретят обязательно. Потому что – голубиная почта. И второй, запасной вариант – сарафанное радио. И он, Вениамин Иванович, в этом радио ничуть не сомневается. Потому что сарафан у Варвары красивый и новый, куплен в универмаге. Наверное, за много рублей.

Старушка покачала с сомнением головой и наказала всем сейчас же укладываться спать. Потому что поздно уже, и вообще утро вечера мудренее…

Чух-чух-чух… Тра-та-та… Ту-тук-ту-тук… стучал всю ночь, торопился поезд. За окном мелькали тёмные осины и ёлки, тихие деревни, уснувшие перелески и поля. Бежала за поездом, катилась по-над лесом, улыбалась загадочно с неба жёлтая круглобокая луна.

Только никто, кроме Веньки, этой красоты не наблюдал и не видел. Все в вагоне спали крепким честным сном.

Богатырь храпел напротив Веньки богатырским храпом, свесив с верхней полки исполинскую ногу.

Старушка спала внизу и выводила носом-пуговкой смешно и тоненько: тиу-пиу-тю-ю-ю-ю…

Дюймовочка свернулась калачиком, спрятавшись целиком под одеялом. Её и не видно было, и не слышно – такая она вся из себя тихая и маленькая.

- Хорошо! – вздохнул Венька и тоже вслед за всеми уснул.

…К Венькиной станции подъехали ранним утром, только-только светать начало.

Проводница потрясла его за плечо:

- Просыпаться пора! Тебе выходить! Готовься!

Тихо, стараясь никого не разбудить, скатился Венька колобком со своей верхней полки. Достал из-под низа чемодан.

- До свиданья, - пропищала сквозь сон Дюймовочка, - Фиме и Симе привет!

- Ну, бывай, - пробасил сверху богатырь.

А старушка потёрла спросонья глаза и перекрестила Вениамина Ивановича на прощание.

Венька так торопился, что даже не успел поблагодарить их всех как следует. Поезд лязгнул колёсами, заскрипел тяжело тормозами, дёрнулся, вздрогнул и остановился. Венька сопя доволок свой чемодан до двери. Пыхтя и приседая под тяжестью своей ноши, скатился с подножки. И тут же уткнулся прямо в живот какому-то странному и весьма подозрительному персонажу.

Глава 9. Ядовито-зелёный персонаж.

Персонаж был до того чудён и необычен, что у Веньки задрожали колени и перехватило дух от одного его безумного вида.

- Ой! – сказал Венька, задрав кверху голову, и уронил чемодан этому персонажу прямо на лапоть.

- Ох! – персонаж потёр ушибленную конечность и Венькин чемодан поднял.

Росту в этом самом персонаже было метра два, не меньше. Руки у него были красные, длинные и волосатые. Они торчали огромными кувалдами из коротких рукавов колючего пиджака, надетого прямо на голое тело. Штаны когда-то, видно, были полосатые. Но сейчас – от старости, частых стирок и ещё от того, что они все сплошь были покрыты неровными заплатами – полоски проглядывали еле-еле и цвет их был весьма непонятен.

Зато цвет волос… О! Именно это было самым странным, подозрительным и вместе с тем примечательным во всём облике этого, с позволения сказать, человека. Потому что волосы на его голове были зелёные. И не просто зелёные, а ядовито-зелёные. Жутко зелёные. Зелёные – вырви глаз.

Складывалось впечатление, что человеку вылили на голову пузырёк аптечной зелёнки. Даже не один пузырёк, а сразу целых три. И вдобавок как следует растёрли и размазали по всей его густой шевелюре – чтобы впиталось и прокрасилось хорошенько.

В довершение ко всему нос у человека был ярко-синий. Даже, скорее, иссиня-фиолетовый. Как сочная, перезрелая слива.

«Пьяница, - догадался Венька, - или сумасшедший. А может, то и другое вместе».

И в ужасе попятился назад, к вагону. Там, в вагоне, можно было спрятаться и отсидеться. Там был богатырь. И бабушка с носом-пуговкой. И…

Но машинист уже дал свисток. Двери за Венькиной спиной предательски захлопнулись. И поезд покатил себе дальше, оставив его наедине с ядовито-зеленым человеком.

- Ну, давай знакомиться, что ли, - просипел человек и приветственно протянул свою кувалду Веньке, - Тебя, я так понимаю, Вениамином Ивановичем зовут?

- А откуда вы знаете?

- Сорока-белобока кашку варила, деток кормила. Кормила-поила, хвостом крутила. Хвостом крутила, на нём новости носила. Вот как раз надысь про тебя и принесла. Вениамин Иванович, говорит, к вам едет. Щёки толстые, глаза голубые. Поезд двадцать восьмой. Вагон девятый, верхняя полка. Встречайте, говорит, обязательно.

Господи! Ну, конечно! Сарафанное радио! Как он только мог забыть!

- А голубь? – спохватился Венька, - Голубь-то долетел?

Отчего-то он вдруг за этого самого голубя испугался. А что если права была мама. И сожрала по дороге голубя лиса. Или орёл склевал. Или молния ему прямо в голову попала. И пропал бедный голубь ни за грош…

- Долетел! Что ему сделается? – с этими словами человек сунул руку в карман пиджака и вытащил оттуда сонную, слегка помятую белую птицу, - Ну, отдохнул? Отоспался? Лети давай домой, не задерживайся.

Фр-р-р… голубь оттолкнулся лапами от огромной, как аэродром, мозолистой ладони и исчез, растаял в бескрайнем голубом небе.

Венькин рот сам собой раскрылся от изумления. Это ж надо! Сработало! И радио, и почта эта голубиная. Прав оказался папа. Как всегда, прав. Значит, не зря он всё-таки Вениамина Ивановича в такую даль отправил. И всё обязательно должно быть хорошо.

- А вы, наверное, Сима?

Ну, как же он сразу не догадался?! Зелёные волосы. Сине-фиолетовый нос. Штаны полосатые. Клоун. Ну, конечно, клоун, кто ж ещё?

- Не-е-е…, - сипло протянул человек, - Я не Сима. А Сима – это не я.

«Загадками говорит», - подумал Венька. А вслух сказал:

- Ну, тогда вы, наверное, Фима?

Ясное же дело! Если он не Сима, а Сима – это не он, значит, остаётся одно. Фима его зовут. Конечно, Фима! Третьего не дано.

- Пантелеймон я.

- Ка-а-ак? – растерялся Венька.

- Пантелеймон Федулыч, местный извозчик. По-вашему говоря, таксист.

Глава 10. Одна ослиная сила.

- Ну, давай, что ли, свой саквояж, - с этими словами таксист подхватил Венькин чемодан и направился в сторону леса, - Кирпичи, что ли, везёшь? Так Симе они без надобности.

- Послушайте, - Венька семенил рядом с Пантелеймоном, подскакивая, подпрыгивая и пытаясь попасть в такт его широкому, размеренному шагу, - Я как раз насчёт Симы… вы, случайно не знаете…

- Конечно, знаю, - невозмутимо отвечал Пантелеймон, - Кто ж здесь Симу не знает? Отвезу тебя к Симе, не волнуйся. Отвезу в лучшем виде, с ветерком! Вот и экипаж мой. Прошу, как говорится, пожаловать.

- И-и-и-и-и-а-а-а-а-а!!! – завопил, застучал копытами серый с отливом ушастый осёл. Он стоял на опушке леса, запряжённый в телегу, и, видать, как раз Пантелеймона дожидался.

- Ну, садись, что ли, в моё такси! – Пантелеймон ласково похлопал осла по загривку, - Мощность – одна ослиная сила. В пересчёте на лошадиные это будет… м-м-м… м-м-м… много будет. И ещё чуть-чуть, самую малость. В общем, внедорожник последней модели.

Внедорожник горделиво покосился на Веньку, взмахнув хвостом и ярко сверкнув зеленоватым глазом.

- Знакомься, Василий, - сказал ослу Пантелеймон, - Это Вениамин Иванович. Мы с тобой будем звать его просто Веник. Веник бы, кстати, нам аккурат пригодился. Метлу-то опять дома оставили. И ты не напомнил, ослиная башка.

Василий виновато потупил свою ослиную башку, смущённо ковыряя копытом землю. Пантелеймон швырнул в телегу Венькин чемодан. Легко, как голубиное пёрышко, забросил туда же самого Веньку. Сам прыгнул рядом, сгрёб в одну руку вожжи.

- Н-н-но-о-о!!! Пошли-побежали-помчались! Н-н-но-о-о!!!

Осёл, и правда, сначала пошёл – не спеша и лениво переставляя ноги, прядя ушами, игриво помахивая тощим хвостом. Потом шаг стал быстрее. Потом ещё быстрее. Потом дорога повернула в лес, и осёл перешёл на бодрую рысцу. Телегу потряхивало. Чемодан в ней подскакивал. Веньку подбрасывало. И каждый раз он тихо ойкал:

- Ой! Ой! Ой!

- Н-н-но-о-о!!! – не обращая внимание на Венькины ойканья и кряхтение, кричал Пантелеймон Федулыч и размахивал над головой одновременно кнутом и вожжами, - Н-н-но-о-о, лети давай, залётный!!!

Тут осёл, и правда, как будто взлетел.

Федулыч стеганул кнутом. Осёл оттолкнулся всеми четырьмя копытами. Телега подпрыгнула. Чемодан подскочил в воздух. Веньку подбросило вслед за ним. Всё произошло так быстро - он даже испугаться не успел.

- Уи-и-и-и-и!!! – засвистел в ушах ветер.

- Н-н-но-о-о!!! – ещё громче закричал Федулыч, выпучил глаза, закрутил вожжами, как пропеллером, - Н-н-но-о-о!!! Василий, давай жару!

И Василий дал такого жару! Венька аж вспотел.

Осёл то летел по воздуху, словно степной орёл. То камнем падал на землю, как подстреленный лебедь. И тут же снова отталкивался копытами от земли. И взлетал. И падал. И отталкивался. И взлетал.

Телега взлетала и падала вслед за Василием, грохоча колёсами и оглоблями. Венька с чемоданом летели вслед за телегой, то подскакивая, то подпрыгивая, то взмывая в воздух, то шлёпаясь вниз.

«Когда же всё это кончится?» - думал Венька, еле успевая уворачиваться от парящего рядом чемодана, и потирая отбитые и ушибленные места.

- Ухабы, - спокойно пояснил Пантелеймон Федулыч. Он всю дорогу сидел неподвижно и прямо, как изваяние, как будто и вовсе не было этой безумной скачки, больше похожей на гонку с преследованием, - Самый неровный участок пути. Главное - вниз не смотреть.

- Почему? – полюбопытствовал Венька, и ему сразу до ужаса захотелось свеситься через край телеги и посмотреть, что там под ней творится.

Глава 11. Чувырлы и придорожный камень.

- Не смей! – прикрикнул на Веньку Пантелеймон Федулыч, подняв его за шиворот и сильно встряхнув для острастки, - К чувырлам, что ли, свалиться хочешь?

- К чувырлам?!

- К чувырлам, к чувырлам! - пробурчал Федулыч, почесав корявым пальцем в зелёной голове, - Они для того эти ухабы с канавами и нарыли, чтобы жертву караулить. Сидят там, под ухабами и ждут. А кто посмотрит на них сверху, того сразу схватят и сожрут с потрохами. И метлы у нас, чтоб защищаться, нет. Василий метлу дома забыл.

- А какие они, дядя Пантелеймон, эти чувырлы?

- Да бес их знает. Их же никто никогда не видел! Дураков, чтоб смотреть на них, нет.

Венька, конечно, тоже дураком не был. Поэтому он сидел в телеге, крепко зажмурив глаза – чтобы ненароком не увидеть чувырл и к ним, не дай бог, не свалиться. И даже не понял, что произошло, когда вдруг…

- Тпр-р-ру-у-у!!!

- И-и-и-и-а-а-а-а!!!

Василий коротко протрубил, дёрнул ушами и встал на месте, как вкопанный. Телега вросла колёсами в землю. Веньку в очередной раз подбросило и шмякнуло задом о собственный чемодан.

- Что случилось? – потирая ушибленное место, Венька выглянул из-за могучего плеча Пантелеймона.

Впереди, прямо перед ними, дорога раздваивалась и разветвлялась. У развилки лежал огромный гладкий валун. На валуне белым мелом были нарисованы корявые стрелки, указывающие совершенно в разные стороны, и ещё виднелись какие-то полустёртые надписи.

- Налево пойдёшь, - с трудом разбирая вкривь и вкось накарябанные буквы, прочитал Венька, - живот надорвёшь. Направо пойдёшь, клад великий найдёшь.

Дороги прямо не было вообще.

- Н-н-но-о-о!!! – Пантелеймон Федулыч причмокнул губами и решительно потянул вожжи налево.

- Куда вы?! – закричал ему Венька в самое ухо, - Читать разучились?! Налево пойдёшь, живот надорвёшь!

- Ха!!! – ответил Федулыч и ещё сильнее хлестнул осла по крупу, - Н-н-но-о-о!!! Пошли-поехали-побежали!!!

И Василий пошёл. Скрипя колёсами, поехала телега. Побежали, озорно отскакивая назад и куда-то в бок ёлки, осины, молодые дубки.

Венька вертел головой во все стороны и отказывался что-либо понимать.

- Нет там никакого клада, - вполне насладившись Венькиным изумлённым и недоверчивым видом, соизволил объяснить Пантелеймон, - Это всё тюхи-залепухи развлекаются. Они и камень придорожный невесть откуда притащили. И надписи пишут. Их это рук дело. Тюх этих нахальных.

- А какие они, тюхи? – с любопытством поинтересовался Венька.

Глава 12. Тюхи-залепухи и плюхи-щекотухи.

- Тюхи-то? – Пантелеймон по обыкновению поскрёб в ярко-зелёной голове и слегка призадумался, - А шут их знает, этих тюх-залепух!

- Как это?

- А вот так. Их же не видел никто! Дураков, чтоб смотреть на них, нет!

- Сожрут? – уточнил Венька, память у него была хорошая, и про чувырл он забыть не успел.

- Почему сожрут? – удивился Пантелеймон, - У них и рта нет, чтоб жрать!

- Откуда ж вы знаете, что рта нет? – хитро прищурился Венька, он, хоть и писал с ошибками, был весьма смышлён и догадлив, - Если их никто не видел?

-Знаю, и всё! – сердито насупился возничий, - Чтобы знать, видеть вовсе необязательно!

«Опять загадки», - подумал Венька и обиженно замолчал.

Так и ехали некоторое время, молчаливо сопя и отвернувшись друг от друга. Пантелеймон Федулыч подхлёстывал осла. Осёл стучал копытами. Венька ковырял угол чемодана.

- Тюхи эти, - в конце концов сжалился над Венькой Пантелеймон, - шалуны большие. Кто к ним попадёт, тому залепят, запылят глаза и заставят играть с ними в догонялки. Загоняют до смерти и отдадут чувырлам. Забесплатно.

- И что чувырлы??? – затаил дыхание Венька.

- Что чувырлы!!! – передразнил Веньку Пантелеймон, - Как будто сам не знаешь…

- Сожрут?!

- Эти сожрут, - безнадёжно махнул рукой Федулыч, - Сожрут обязательно. И потрохов не оставят. И метлы у нас, главное, нет… забыли метлу-то… всё Василий виноват…

- А зачем метла-то, Федулыч?

- Как зачем?! – Пантелеймон чуть шею от удивления не свернул и посмотрел через плечо на Веньку как на недоумка, - Отбиваться! Без метлы их никак не одолеть! А у нас, как на грех, нет… всё Василий…

- И-и-и-и-и-а-а-а-а-а!!! – громко протрубил осёл, то ли признавая за собой грех, то ли, наоборот, впадая в полную несознательность.

- Опа-а-асно у вас тут, - дрожащим голосом протянул Венька.

- Не-е-е, - усмехнулся Федулыч, - Здесь не опасно. Особенно если по сторонам не смотреть. А вот там…

Пантелеймон Федулыч показал кривым пальцем куда-то вдаль, где будто из-под земли вырастала огромная, сплошь покрытая лесом гора. Прямо посреди неё широко раскрытой пастью чернел прорытый сквозь гору туннель.

- …вот там опасно. Там плюхи-щекотухи балуют и хозяйничают. Там что с метлой, что без метлы… эх-х-х…

Пантелеймон хлестнул осла, и тот послушно прибавил шагу, бодро стуча копытами по утоптанной грунтовой дороге. Дорога вела прямиком к туннелю.

Глава 13. Нормальные герои всегда идут вперёд.

- Может, как-нибудь в объезд? – с робкой надеждой спросил Венька.

- Какой объезд? Нет тут никакого объезда. Одна дорога, через туннель.

- А как же… плюхи эти… щекотухи…

- Проскочим, – заявил Федулыч и привычно поскрёб в голове.

Уверенности в его голосе было мало. Прямо скажем, не было уверенности совсем никакой.

- И-и-и-и-а-а-а-а!!! – тоскливо прокричал Василий, понурив голову и перейдя с весёлой рыси на меланхоличную, безрадостную трусцу.

- Давай-давай! – прикрикнул на него Пантелеймон, - Не халтурь!

- И-и-и-и-а-а-а-а!!! – всхлипнул осёл и, смирившись с судьбой, послушно устремился навстречу неизбежности.

Алчный и грозный зев туннеля приближался стремительно и неумолимо. Вокруг с каждым шагом становилось всё темнее и темнее. Дорогу, по которой катилась телега, обступили цепкие длиннорукие ели, дрожащие трусливые осины, недобрые дуплистые дубы. Они сжимали тропу со всех сторон, грозили ветвями, подхлёстывали, подгоняли, торопили путешественников, нашёптывая им в уши и направляя в сторону безжалостного туннеля.

- Ха-ха-ха!!! - захохотала где-то наверху неизвестная, до жути смешливая птица.

- Х-х-ха-а-а! Х-х-ха-а-а! Х-х-ха-а-а! – прокатилось эхом со стороны совсем уже близкого входа в туннель.

Венька вздрогнул всем телом и изо всех сил прижался к тёплому боку Пантелеймона.

- Не боись, герой, - прошептал возница, - Главное, сам не засмейся. А не то…

«Живот надорвёшь», - вспомнилась Веньке предупреждающая надпись на придорожном камне.

Вот оно что! Вот, значит, в каком они смысле… От смеха! От смеха живот надорвёшь! Ну, это пусть они только попробуют! Не такой он, Венька. Не из смешливых. Не засмеётся он ни за что. И никто его здесь рассмешить не сможет.

- Фу-у-у-ух! – Венька шумно выдохнул, крепко сжал губы и вдобавок рот ладонью прикрыл, чтоб наверняка.

Тут же вокруг до ватной густоты спрессовался воздух, и всё растворилось и исчезло в сыром, дрожащем тумане. Телега, испуганно дребезжа и покачиваясь, вкатилась под мрачный свод туннеля.

- Ха-ха! Хи-хи! Хо-хо! Ох-хо-хо-хо! – тихие хихиканья, перешёптывания и вздохи отскочили от стен и полетели прямо в Веньку.

Что-то прошуршало, пронеслось рядом, подуло на волосы, задело щёку – то ли мягким пухом, то ли лёгким пером.

- Ой! – сказал Венька, едва не хихикнув, такое это перо было щекотливое и смешное.

- Тс-с-с-с-с!!! – прошипел Федулыч и тоже ойкнул, видно, и мимо него пронеслось, задело, пощекотало и унеслось, неведомое, невесомое и непойманное.

Плюх! – шлёпнулось что-то в телегу рядом с Венькой.

Плюх! – упало совсем близко от первого плюха.

Плюх! – ударилось о чемодан и с нежным чавканьем скатилось с него в устилавшую телегу солому.

Тут уже посыпалось, полетело сверху градом: плюх! плюх! плюх! плюх! плюх! плюх! плюх! плюх! Как будто сверху опустили щекотный мохнатый колпак.

Глава 14. Плюхи поют песни.

- Прикройся чем-нито! – тихим шёпотом предупредил Пантелеймон.

Поздно предупредил. Плюхи уже сыпались Веньке на голову, за шиворот, лезли за пазуху и в рукава.

- Щ-щ-щекотно! – простонал Венька, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться во весь голос.

Мягкие и мохнатые плюхи-щекотухи бесцеремонно ползали прямо по Веньке, дули ему в уши, щекотали бока, подмышки, шею. Венька отбрыкивался и отмахивался от них, как мог. Извивался всем телом, дёргался, дрыгал в разные стороны ногами. Отцеплял от себя пушистые податливые комки, отбрасывал их прочь, далеко в темноту.

Плюх! плюх! плюх! – падали в телегу всё новые и новые плюхи.

- Кх-х-ха! Кх-х-ха! – кряхтел и ворочался под их натиском Пантелеймон.

- И-и-и-х-х-ха-а-а!!! – жалобно кричал Василий, ему от этих плюх тоже порядком доставалось.

Плюхи продолжали щекотать, дразнить, выколачивать смех из несчастных страдальцев. Венька раздувал щёки, сдерживаясь из последних сил. И тут…

Плюхи-злюки-щекотухи,

Мохнатухи-желтобрюхи,

Поём песни, лезем в ухи,

Защекочем вас, свистухи!

Пантелеймон закашлялся особенно сильно. Венька зажал себе рот двумя руками и в изнеможении повалился на дно телеги. Плюхи запели громче. Голоса их звенели, как колокольчики, и, щекотно журча, втекали прямо в уши.

Бормотухи-стрекотухи,

Беспардонки-колотухи,

Колдуны-хохотуны,

Защеко-о-очем, свистуны!

Смех бурлил и клокотал в Венькиной груди, распирал его, рвался наружу и с тихим свистом вытекал через нос.

Животрёхи-пустобрёхи,

Полоумные матрёхи,

Шутовские колпаки,

Защеко-о-о-о-о-очем, дураки!!!

Первым, как ни странно, не выдержал Василий.

- И-и-и-и-и-и-ха-ха-ха-ха!!! – заржал осёл и помчался вперёд, весело взбрыкивая задними ногами.

Следом захохотал, сгибаясь пополам и держась руками за живот, Венька.

Потом подхватил Пантелеймон.

- Хи-хи-хи-хи-хи-хи!!! – захихикал он неожиданно тоненько, по-бабски, - Ой-ой-ой! Не могу! Ой! Животики надорву!

Трах! – отлетела от пантелеймонова пиджака пуговица.

Бах! – раскрылись замки у чемодана, и он застучал, загремел от смеха крышкой.

Ту-ту-у-у-у-у!!! – загудел, засвистел где-то совсем близко поезд.

Телега выскочила на белый свет, оставив позади туннель, назойливых плюх-щекотух и их дурацкие глупые песенки.

- Обошлось, - с облегчением вздохнул Пантелеймон, придерживая на голом животе полы оставшегося без единственной пуговицы пиджака.

- И-и-и-а-а-а, - устало выдавил из себя Василий, постепенно замедляя шаг и останавливаясь на опушке.

- Что это? – только и смог вымолвить Венька.

Он глядел вперёд и не верил своим глазам. Прямо перед ними тянулось, убегая за горизонт, ровное, как стрела, полотно железной дороги. Чуть левее белела за деревьями крыша станции. Той самой, на которой ранним утром Пантелеймон встречал его, Веньку.

Глава 15. Ослик бегает по кругу.

- Это как же понимать? – поинтересовался у Пантелеймона Венька, - Это что же? Мы, что ли, обратно приехали?

- Не обратно, - объяснил Веньке Пантелеймон, - А снова туда.

- То есть как?

- Это всё Василий виноват. Он осёл цирковой. По кругу ходит.

Василий скосил на Пантелеймона хитрый зелёный глаз и, кажется, ему подмигнул.

«Цирковой, значит, - подумал Венька, - Всё сходится. Цирк. Клоуны. Сима и Фима».

- Ну, поехали, что ли? – прервал Венькины мысли Федулыч.

- Опять?!!! – испугался Венька, - Снова обратно?!!! По кругу?!!!

Неужели ещё раз ухабы, и чувырлы, и придорожный камень? Ну, камень и чувырл он как-нибудь ещё переживёт. Но туннель с плюхами-щекотухами…

- Не-е-е, - засмеялся Пантелеймон, - Теперь куда надо поедем, в Полетаево. К Симе. А то ведь ждёт не дождётся, волнуется, поди, уже.

- И плюх-щекотух не будет?

- Не будет, - успокоил возничий Веньку, - На что они нам? Это мы с Василием тебе экскурсию, кха-ха-ха, устроили. Познакомили, так сказать, с местными достопримечательностями. А то приехал к нам смурной такой, надутый…

Венька ещё не решил, обижаться ему на эти Пантелеймоновы штучки или не стоит, а телега уже с грохотом перевалила через рельсы на другую сторону железной дороги и покатила себе по ровной, утоптанной и укатанной колее.

- Тут недалеко, - небрежно отпустив вожжи и лениво развалясь в телеге, пояснил Пантелеймон, - Через два дня на месте будем. А может, через полчаса. Как пойдёт. Правда, Василий?

Василий согласно кивнул головой и, легко перебирая ногами, пошёл себе вперёд, застучал копытами. Телега катилась ровно и гладко. Лес вокруг посветлел, стал звонкий и прозрачный. Защебетали, запели в ветвях птицы. Где-то недалеко зажурчал ручей.

Потом выехали в поле. Поднялись на пригорок. На горизонте блеснула широким, извилистым боком ленивая речка.

- Ты вот всё спрашиваешь, - подал голос Пантелеймон, хотя Венька ни о чём таком не спрашивал, а лежал себе на дне телеге, разморившись от пережитых приключений и блаженно глядя в яркое безоблачное небо, - Отчего у меня такая причёска зелёная.

Тут Федулыч замолчал и как будто задумался. Вроде как и сам он не знал, почему так вышло и с чего это он вдруг позеленел. Думал Федулыч долго, и Венька решил, что продолжения разговора не будет и начал уже потихоньку задрёмывать…

- Домовой это всё, - смущённо скребя в голове, признался наконец Пантелеймон, - Шалил, негодник.

- Какой ещё домовой? – не понял Венька.

- Обыкновенный. Как у всех. Я его, видишь ли, покормить забыл. Ну, раз забыл, другой забыл, третий. А он взял и отомстил неизвестно за что. Стащил где-то три пузырька аптечной зелёнки и, пока я спал, мне на голову вылил. Негодяй неблагодарный! – Пантелеймон сжал руку в огромный кулак и погрозил этим кулаком кому-то в воздух, - У меня ещё и борода зелёная была. Только я, чтоб не пугать людей, её подчистую сбрил.

«Мог бы и голову побрить», - подумал Венька. Но потом представил себе Пантелеймона – лысого, с синим, как слива, носом… нет, пусть уж лучше так будет, как есть.

- А нос синий, - продолжал свою историю Пантелеймон, - Так это он меня с печки столкнул.

- Кто?

- Ну, домовой же, господи! Кто ж ещё? Он, когда мне голову испачкал, с печки меня вдобавок спихнул, бандитская рожа. Ну, нос перевесил. Я на лавку упал. Носом приземлился. И вот…

Пантелеймон развернулся лицом к Веньке и выставил вперёд свою вполне созревшую сливу. Вот, мол, полюбуйся, мил человек, до чего теперь домовые распустились и что они с честными людьми творят.

Венька уткнулся в солому, подавившись смехом. Показалось ему на миг, что опять набросились на него плюхи-щекотухи. И снова он едва не расхохотался во весь голос. Но обижать Пантелеймона не хотелось. И Венька, закусив губу, кивал возничему затылком. Понимаю, мол, очень даже понимаю. Но ничем помочь не могу.

Пантелеймон занял привычную позицию, лицом к дороге, и хорошенько хлестнул кнутом Василия. Будто тот каким-то боком был в приключениях Пантелеймона виноват.

Венька меж тем выбрался из-под душной и колкой соломы.

- Пантелеймон Федулыч…

- Ась?

- Скажите… а вот Сима… это… что ли, правда, клоун?

Федулыч от неожиданности закашлялся, обернулся к Веньке, вытаращив глаза, и уставился на него в полном недоумении.

Глава 16. Клоуны и весельчаки.

Несколько минут Федулыч со Венькой ошалело смотрели друг на друга.

«Может, я чего не то спросил?» - подумал Венька и уже пожалел о заданном вопросе. Но тут Федулыч тихо крякнул, прищурил глаз и согласно затряс головой.

- Клоун, ха-ха. Клоун и есть. Ведёт себя… обхохочешься.

- Я смотрю, - сказал Венька, - у вас тут все весельчаки.

- Все до единого, - подтвердил Венькины предположения Федулыч, - даже Василий.

- И-и-и-и-и-ха!!! – Василий радостно взбрыкнул копытами и подпрыгнул метра на три вверх.

Телега взлетела вслед за ослом. Седоки с чемоданом – вслед за телегой.

- Но-но-но, - пожурил осла Пантелеймон, - Не балуй!

- А Фима? – Венька, хоть и прикусил во время этого полёта язык, прекращать свои расспросы не собирался, - Фима тоже клоун?

- Фима-то? – смущённо почесал правый бок Федулыч, - М-м-м…

Похоже, этот Венькин вопрос окончательно загнал его в тупик. Пантелеймон кряхтел, елозил в телеге, закатывал к небу глаза.

- Фима-то? – повторил он, с трудом подбирая слова и делая между ними километровые паузы, - Фима… Клоун… Наверное… Конечно… А как же… Раз Сима клоун… Куда Фиме деваться… Клоун… У нас тут вообще… Клоун на клоуне сидит и клоуном погоняет.

- А представление? – загорелся Венька, - Представление они мне покажут?

- Они?! – как будто удивился Федулыч, но тут же спохватился и весело закивал, - Покажут! Такое представление покажут! Закачаешься!

Пантелеймон чему-то усмехнулся. Подхлестнул легонько Василия. Василий побежал шибче. Телега закачалась. И Венька закачался, разлёгшись на дне и раскинув в стороны руки. И небо над его головой закачалось тоже – вместе с набежавшими невесть откуда белыми кучерявыми облаками.

Совсем уже скоро они приедут на место. И там наверняка будет такой белый шатёр. Называется шапито, Венька знает. Из шатра навстречу им выскочат Сима и Фима – в широченных брюках и с красными поролоновыми носами. Они обрадуются Веньке и станут смеяться, прыгать, стоять на голове и ходить на руках. И покажут своё лучшее в мире представление. И…

- А я вот тоже тебя спросить желаю, - бесцеремонно влез в Венькины фантазии Федулыч, - Что у тебя там, в чемодане? Тяжёлый, будто кирпичами или булыжниками какими набит.

- Понимаете…, - Веньке было как-то неудобно признаваться, и он теребил солому, ковырял край телеги, мучительно соображая, что бы такое сказать.

Врать было неудобно и стыдно. Говорить правду – ещё неудобнее. Подумает Пантелеймон, что Венька неженка и маменькин сынок. Засмеёт.

- Вещи там,- в конце концов решился Венька.

Глава 17. Платки и колпаки.

- Какие вещи? – не понял Пантелеймон, внимательно рассматривая раздувшиеся бока чемодана, - Что за вещи? Вторсырьё? Антиквариат?

- Одежда моя. Обувь всякая. Ну… что мама собрала.

- Да? – оживился Федулыч, - Одёжа? А на что тебе столько? Это ж надо, целый чемодан одёжи. С горкой.

Пантелеймон Федулыч цокал языком и недоверчиво качал головой. А Венька закатывал глаза, вспоминая, что же там насовала ему мама, и терпеливо перечислял:

- Трое штанов. Шорты, четыре штуки. Полотенца махровые, пять штук. Нет, кажется, шесть. Платки носовые…

- Платки? – заинтересованно переспросил Пантелеймон, - Как ты сказал, носовые? На нос их, что ли надевают?

Возница сипло рассмеялся собственной шутке и энергично потёр свою синюю сливу. Видно, живо представил, как бы он на свой нос платок намотал и какой при этом элегантный вид у него при этом получился.

- Не надевают, - Венька поразился дремучести Пантелеймона, в глубине души надеясь, что уж Сима с Фимой подобным недостатком не отличаются, - А сморкаются.

- В платок?! Сморкаются?! – оскорбился Пантелеймон и гневно зыркнул на Веньку бледно-голубым, как будто выцветшим глазом, - В наших краях платок на голове носят. А вы, городские охальники… тьфу!

Напрасно Венька пытался уверить Пантелеймона, что это совсем другие платки. И на голову, ввиду несерьёзного размера, надеть их никак невозможно. Пантелеймон лишь ворчал себе под нос, грозно шевелил бровями и время от времени, присвистывая, крутил скрюченным пальцем у своего зелёного виска.

- Ну, а ещё что там у тебя? – в конце концов снизошёл он, вернувшись к теме разговора, - Куда вы там ещё сморкаетесь?

- Ещё три свитера, - продолжил Венька, проигнорировав ехидное замечание Пантелеймона, - кеды, кроссовки, сандалии, резиновые сапоги. Куртка на синтепоне. Ещё есть лёгкая, навроде ветровки…

Пантелеймон слушал внимательно, пожимал плечами, удивлённо присвистывал и вскидывал брови. У него самого из одежды явно было только то, что надето на нём: полосатые штаны в заплатках и пиджак, лишившийся из-за плюх-щекотух последней пуговицы.

- …пять маек, трусы, футболки… не помню, сколько. Носки, простые и шерстяные. Шерстяная шапка. Панамка. Кепка с козырьком.

- Кха-ха-ха!!! – вдруг расхохотался, держась за бока, Пантелеймон, - Ха-ха!!! Ох-хо-хо!!! Ты слышал, Василий? Хи-хи-хи!!!

Василий явно всё слышал, до единого слова. Потому что тоже, вслед за Пантелеймоном, оскалил свои жёлтые зубы и заржал, запрокидывая голову:

- И-и-и-и-а-а-а-ха-ха-ха!!!

- Шапка-ха-ха! – веселился Федулыч, - Кепка-ха-ха! Панам-ха-ха-ка! У тебя ж вроде не три головы, как у нашего Горыныча. Зачем тебе, ха-ха, колпаков столько?

Венька обиженно поджал губы и отвернулся.

- Ладно, Веник, - миролюбиво сказал Пантелеймон и похлопал его по плечу, - не дуйся. Приехали уже. Вот оно, твоё Полетаево. Летают, значит, тут все. Полетают, полетают, и назад, как положено, возвратятся.

Впереди, на светлой солнечной опушке, виднелась изгородь. За изгородью – обычная приземистая деревенская избушка. Толстые брёвна в семь рядов. Маленькие, подслеповатые окошки. Из кирпичной трубы дым. И стояла избушка, как положено - к лесу задом, к путникам, естественно, передом.

Необычным в избушке был её цвет – крикливо-жёлтый, как яичный желток, весёлый, с яркими бликами и переливами. Ставни у окон были малиновые. А крыша выкрашена сиреневой краской, да вдобавок вся разрисована розовыми и голубыми цветочками.

С крылечка махала белым платком сухонькая, чуть сгорбленная старушка в потёртом оранжевом пальто и синих галошах на босу ногу.

– Никак, капитулирует, - шепнул Веньке Пантелеймон и повернулся всем телом к старушке, - Эй, хозяйка, что стоишь, флагом машешь? Принимай долгожданных гостей!

Часть 2. ДЕРЕВНЯ ПОЛЕТАЕВО И ЕЁ НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ОБИТАТЕЛИ.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях…

А. С. Пушкин

Глава 1. Старушка в оранжевом пальто и синих галошах.

- И-и-и-х-х-ха!!! – вскрикнули одновременно осёл Василий и старушка в пальто и галошах.

Василий – от того, что слишком сильно натянул Пантелеймон вожжи. Старушка, вероятно, от переизбытка чувств.

Она подпрыгнула, закружилась, как юла, на месте, кубарем скатилась с крыльца, пулей пролетела сквозь калитку, кинулась к телеге и вцепилась, как сумасшедшая, в Веньку.

- Внучок! Внучок любимый приехал! – заверещала старушка, обнимая Веньку и покрывая поцелуями его толстые щёки, - Наконец-то! Все глаза проглядела! Заждалась!

Она трясла Веньку, как грушу. Гладила его по голове. Ерошила волосы. Дёргала за уши. Тискала, тормошила, пошлёпывала по спине. Вырваться из её объятий было невозможно.

«Позвольте, бабуля! – хотел было сказать ей Венька, - Какой любимый внучок? Вы, наверное, сослепу обознались».

Но старушка так решительно схватилась одной рукой за Венькин чемодан, а другой стянула его самого с телеги на землю, что он и рта раскрыть не успел.

Между тем она пошарила в кармане пальто и вытащила оттуда какой-то гладкий предмет золотого цвета, очень сильно напоминающий по форме и размеру обыкновенное куриное яйцо.

- На, вот! – старушка с поклоном протянула золотое яйцо Пантелеймону, - За труды.

- Опять? – усмехнулся Федулыч, подышав на яйцо и протерев его о полу замызганного пиджака.

- Чем богаты, - вздохнула старушка и подсыпала ему в карман ещё и горсть сухого гороха, - Сам знаешь…

- Да уж куда там…, - согласился Пантелеймон, скребя в затылке, - Знаешь, что я тебе скажу… на бульон её давно пора, вот что!

Он взмахнул вожжами, хлестнул под зад Василия и, не попрощавшись, погнал своё такси дальше по дороге.

Минута – и ни телеги, ни осла, ни возничего уже не было видно за клубами сухой дорожной пыли. На опушке остались стоять только чемодан, старушка и онемевший от изумления Венька.

«Постойте! Пантелеймончик! Друг Василий! Куда вы? А как же Сима? И Фима? Зачем вы меня сюда завезли?!» - у Веньки аж ноги загудели, так ему захотелось броситься вслед за телегой, подальше от этого странного дома и полоумной старушки с её попугайскими пальто и галошами, безумными идеями и приставучими поцелуями.

- Пошли, что ли? – старушка подхватила чемодан, крепко взяла Веньку за руку и потащила его к дому, размахивая багажом и ворчливо бубня себе под нос, - На бульон! Ишь, чего выдумал! А жить на что? Бульон! Самого тебя на бульон, кикимора зелёная!

Венька плёлся рядом, еле живой от сверлящего и сжимающего все внутренности страха.

«Бульон! – думал Венька, - Из кого тут варят бульон? Может, из таких вот толстых, как я, заезжих мальчишек?».

Ему вдруг вспомнилась сказка. Та самая, про Гензель и Гретель. Всё, в принципе, совпадало: и расписной, почти что пряничный дом, и старая бабка в пальто и галошах, и…

- Проходи, проходи, - старушка отворила скрипучую калитку, и Венька оказался в заросшем густой травой и кустами дворе.

Посреди двора торчала старая кривая яблоня. Под яблоней почему-то была насыпана рыбья чешуя. По чешуе расхаживала, прихрамывая на одну ногу и лениво ковыряя и корябая когтями землю, полуощипанная рябая курица.

- Кыш! – притопнула то ли на курицу, то ли на яблоню старушка и повела Веньку в дом.

В доме оказалось на удивление чисто и тепло. Пахло мятой, только что вымытыми полами и свежими сдобными булками.

- Что у тебя там, в саквояже? Кирпичи, что ли? - старушка небрежно бросила Венькин чемодан в угол и засуетилась, забегала вокруг большого деревянного стола, - Садись, садись. Устал с дороги? Сейчас чай с киселём пить будем. Или, может, наварим бульону?

«Наварим бульону! - подумал Венька, - Из меня! Всё! Это конец!»

Ужас вспорол ему живот и подкатил к самому горлу. Голова закружилась. Взгляд затуманился. Последнее, что успел отметить Венька, - огромная, почти в полкомнаты, печь с жарко потрескивающими в ней поленьями и булькающая в тяжёлом медном котле вода.

В глазах у Веньки всё сделалось оранжевым, синим, зелёным, потом разом почернело, ноги его подкосились. И Венька грохнулся в тяжёлый глубокий обморок.

Глава 2. Наваристый бульон и скатерть-самобранка.

Очнулся Венька от того, что на его лицо частым дождём шлёпались холодные, острые капли. Он вздрогнул, провёл рукой по щекам, вытирая воду, и открыл глаза.

- Слава тебе, господи! – прошептала склонившаяся над ним старушка, - Очухался!

В руках она держала большую глиняную кружку, из которой, видно, и поливала Веньку водой. Глаза у старушки были большие и испуганные. А лицо – участливое и даже, кажется, заплаканное.

- Да ты, никак, припадочный, внучок? – ласково спросила она Веньку, - Или просто переутомился с дороги?

Старушка нагнулась ещё ниже, подсовывая под Венькину голову набитую соломой подушку. Венька вгляделся в её быстрые натруженные руки, маленькую жилистую фигуру, загорелое и улыбчивое морщинистое лицо. При ближайшем рассмотрении старушка уже не казалась такой чужой и страшной. Оранжевое пальто она к этому времени сняла и повесила у двери на гвоздик. Галоши стояли там же, на круглом пёстром половичке. По дому старушка передвигалась в мягких войлочных чунях. Седые с голубым отливом волосы были закручены в растрёпанный высокий пучок, напоминающий дулю. На весьма измятом фартуке яркого лимонного цвета, надетом поверх фиолетового в розовую полоску платья, крестиком был вышит красный петух.

На душе у Веньки потеплело от зародившейся слабой надежды. Но для верности он всё же спросил:

- А что, бабушка, вы из меня бульон варить не собираетесь?

- Из тебя? Бульон? – старушка обомлела и замахала на Веньку руками, - Господь с тобой! Ишь чего выдумал! Какой из тебя бульон?! Я ж вегетарианка!!!

- А как же… вы тут говорили… не желаешь ли, мол, бульону…

- Овощного! – рассмеявшись, воскликнула старушка, - Я ж бульон из овощей варю! Из репы всякой, турнепса, топинамбура. Хороший навар ещё брюква даёт. А для запаха – петрушки всякой, лебеды, крапивы.

Тут Венька успокоился окончательно и уселся на лавке, чувствуя, как в нём разгулялся и разыгрался аппетит. Старушка этому обстоятельству обрадовалась и принялась энергично метать всякую снедь на покрытый крахмальной скатертью стол.

- Давай, скатерть-самобранка, накорми-удиви путника заезжего, гостя долгожданного, - приговаривала она, подсовывая Веньке под нос широкую, наполненную чем-то густым и розовато-малиновым миску, - Первым делом киселю. Кисель для путника – главное дело. Ради чего ж ты, внучок, семь вёрст шкандыбал и пёрся, если не киселю моего похлебать?

Венька хотел было и ей объяснить, как давеча той бабушке с носом-пуговкой, что вообще-то не семь вёрст, а полторы тыщи километров. И что он терпеть не может и кисель, и какао с пенкой, и бабушки-Марусин компот из кислых антоновских яблок. И не ради киселя он в такую даль притащился, а чтобы с Симой и Фимой познакомиться и на их весёлое представление посмотреть.

Но старушкин кисель был столь необычный, непохожий на всё, что Венька видел и пробовал дома. И запах от миски шёл такой манящий и сладкий. И голод так громко и требовательно бурлил, бормотал и бурчал в животе. В общем, не стал ничего Венька говорить и объяснять, а просто взял со стола расписную деревянную ложку и…

Глава 3. Кисельная река, простоквашные берега.

- М-м-м-м-м-м…, - только и смог промычать Венька, перекатывая во рту что-то нежно-густое, восхитительно тающее на языке и вкусное необыкновенно, - М-м-м-м-м-м-м-м-м-м…

- А ты говорил, не хочу кисель, не буду кисель, - беззлобно проворчала старушка, забирая у Веньки опустевшую миску, - Ну, ладно, не говорил. По лицу было видно. Вкусно?

Венька сыто и удовлетворённо икнул, еле сдержавшись, чтобы опять не замычать.

- У нас же тут совсем другой кисель, не как у вас, - пустилась в многословные объяснения старушка, - Это у вас там бурда из порошка. А у нас кисельная река, простоквашные берега. Аккурат перед твоим приездом я на речку сходила. Свежего киселю зачерпнула. И простоквашка в самый раз. Накось, попробуй.

Старушка шваркнула перед Венькиным носом другую миску. На этот раз – с кремово-белой, студенистой, дрожащей, как осиновый лист, простоквашей.

- Эка простоквашка! – гордо сказала старушка, - В ней ложка стоит! Главное, далеко за ней ходить не надо. По бережку не спеша туда-сюда прошёлся, крыночку-то и набрал.

Ложка из простокваши, и правда, торчала фонарным столбом. Но всё-таки Венька был человек начитанный, и слова старушки по кисельную реку вызвали у него глубокое недоверие.

- Ошибаетесь вы, бабушка, - сделал замечание Венька, поглощая простоквашу с невиданной доселе скоростью, - В сказке было «молочная река, кисельные берега».

- Так то в сказке! – глубокомысленно произнесла гостеприимная старушка, продолжая швырять на стол то миску творога, то блюда с булками и пирожками, блюдца с земляничным вареньем, сушёными яблоками, грецкими орехами и печеньем, кувшины с морсом, взваром, душистым настоем из шиповника, - А у нас тут не сказка, а самая настоящая жизть. У нас тут, если хочешь знать, седьмая вода на киселе. Значит, ты теперь, опосля киселя, семь кружек жидкости выпить должен.

Венька, и без того сытый до последней осоловелости, послушно прихлёбывал травяной чай, квас, клюквенный морс, отвары из чабреца и брусничного листа, компот из прошлогодней сушёной малины… Семь кружек выпил, аж взопрел.

- Ну, как доехал? Что видел в пути? – расспрашивала старушка, не забывая при этом утирать Веньке вспотевший лоб и перемазанные вареньем щёки, щедро подливать, пододвигать и подкладывать.

Венька жадно ел, жевал, чавкал и причмокивал. И рассказывал, рассказывал, рассказывал – даже язык стал заплетаться и болеть.

Всё Венька старушке изложил и поведал. Про то, как маме не дали отпуск, и про папину командировку. И про холодильник с телевизором. И про голубиную почту и Варварино сарафанное радио. Ещё – про поезд, старушку с носом-пуговкой, Дюймовочку и богатыря. Не забыл он про телегу, зелёную поросль на голове Пантелеймона, придорожный камень и весельчака Василия.

Старушка внимательно слушала, подперев ладонью острый подбородок, и после каждого Венькиного слова кивала. Только когда речь зашла об ухабах, чувырлах и страшном туннеле с плюхами-щекотухами…

- Вот ведь рожа зелёная! – старушка в гневе вскочила с места и стукнула по столу сухонькой маленькой ладонью, как будто прихлопнула комара, - Кикимора болотная! И ишак его этот паскудный туда же, Василий кривоногий! Ишь чего удумали, паразиты! Куда ребёнка потащили, стервецы! Там же заповедные места! Туда вообще без метлы соваться нельзя!

Напрасно Венька пытался увещевать старушку, растолковывал ей, что, мол, экскурсия это была, знакомство с местными достопримечательностями.

- Я ему покажу, экскурсоводу крашеному! – грозилась тощим кулаком старушка, - Я его примечу оглоблей по хребту!

- А ещё, - дипломатично попытался переменить тему Венька, - Пантелеймон обещал меня к Симе привезти. Вы, случайно, не знаете…

- Ой! – старушка вдруг вся зарделась, как спелый помидор, и стыдливо прикрылась ладошкой, - Что ж это я? Представиться совсем забыла!

С этими словами она вышла из-за стола, церемонно сделала книксен и, выпрямившись, произнесла:

- Я это. Я Сима и есть. Будем, как говорится, знакомы.

Глава 4. Сима.

- А про тебя я знаю, что ты Вениамин Иванович, - бабушка Сима сунула кусок ватрушки в Венькин широко разинутый от изумления рот, протянула ему руку и пожала её официально и крепко, как на важном государственном приёме, - Сорока-белобока кашку варила, деток кормила, на хвосте новости носила…

Ну, про сороку-белобоку Венька уже от Пантелеймона слышал. Но вот чтобы Симой оказалась эта чокнутая старушенция… ну, дела…

- А Пантелеймон Федулыч говорил…

- Что?! – вмиг насупилась Сима, - Что говорила про меня эта басурманская аптечная морда?

- Ну… это… как вам сказать…, - Венька мучительно подбирал слова, как бы так помягче сформулировать, чтобы бабушку Симу вконец не рассердить и не обидеть.

- Так и сказать! – Сима упёрла руки в бока и выставила вперёд лоб, будто хотела Веньку забодать, - Говори-говори, не стесняйся! Всё равно ему зелёной башки не сносить. Оторву подчистую!

- Он говорил… говорил…, - чем заменить слово «клоун» Венька точно не знал, поэтому, собравшись с духом, выпалил, - Что вы цирковая артистка! Вот!

- Клоун, что ли? – уточнила Сима, облегчив тем самым Веньке задачу.

Тот только молча кивнул.

- Ну, правду говорил! – засмеялась Сима, - Только не совсем ещё клоун, учусь пока. А что избушка моя весёлая на шапито похожа, говорил?

- Нет, - честно признался Венька, - Этого не говорил. Обещал, что представление покажете. Такое, мол, представление, закачаешься!

- Ну, качайся! – разрешила бабушка Сима, - Я начинаю.

С этими словами она забежала за печку. Подождала с полминуты. Выкрикнула оттуда гулким толстым басом:

- Уважаемые зрители! Тра-та-та-та-та… это барабаны загремели… весь вечер на арене… ту-ту-ту-ту… а это уже дудки пошли… знаменитейший на весь мир… бэмц-бэмц… литавры, если кто не понял… клоун Сима! Встречайте!

Сима выскочила из-за печки в мешковатых штанах, старой драной войлочной шляпе и с вымазанными чем-то ярко-красным щеками – видно, успела там, за печкой, переодеться и как следует подготовиться. Крикнула «але-оп!» и пошла гоголем по горнице, выбивая пятками чечётку. Потом схватилась за подол, отвела руки в стороны и закружилась, завертелась, понеслась… У Веньки от этого мельтешения поплыло и зарябило в глазах.

«Сумасшедший дом», - подумал Венька.

А Сима опять забежала за печку, прокричала «второе отделение, всем оставаться на местах» и выскочила оттуда уже с балалайкой.

- Ба-а-арыня, барыня! – заголосила Сима, бряцая по струнам, - Ба-а-арыня, сударыня!

У Веньки окончательно пошла кругом голова, и даже начало чуть-чуть мутить и подташнивать.

А Сима небрежным жестом отбросила балалайку в сторону и встала вдруг в стойку, вытянув вперёд одну руку.

- Я ещё стихи сочинять могу. Лирические, душещипательные. Не веришь? Вот, послушай…

Солнце светом небо кроет, вихри вешние вертя,

В мою пёструю избушку заходи скорей, дитя.

Где ты, пухлая подружка буйной юности моей?

Выбрось горе, съешь ватрушку!

Сердцу будет...

- М-м-м-м-м…, - Сима защёлкала пальцами и скосила глаза к носу, - тут рифма какая-то должна быть… не подберу никак… Трулалей? Сто рублей? Пантелей? Тьфу ты! Опять лезет в голову зелёная глупая харя! Ну, как, защипало душу-то?!

Венька решил не расстраивать пожилую женщину, поэтому и умолчал, что стихи эти были написаны задолго до неё и что переврала она их безбожно. По тому, как Сима широко и призывно улыбалась и раскланивалась, было видно, что она весьма довольна собой и ожидает бурных аплодисментов.

- Браво! – сказал Венька, - Защипало очень сильно! Так защипало, что до сих пор чешется и свербит.

И пару раз из вежливости хлопнул в ладоши.

- Плохо радуешься, - вроде как обиделась Сима, - Чем бы тебя ещё удивить?

Венька не очень понимал, зачем его вообще всё время удивлять надо. Но Сима уже набрала полный рот воздуха, раздула щёки неимоверно, оттолкнулась легонько от пола и вдруг взлетела под самый потолок, как невесомый воздушный шарик.

- А-а-а-а-ах! – только и мог сказать Венька.

Вроде устал он уже за целый день удивляться, и привыкнуть бы уже должен. А вот под ж ты!

Сима немного поболталась наверху, хитро подмигнула оттуда Веньке, помахала слегка туда-сюда руками и зашагала неспешно по воздуху. Прошлась над печкой, покружила над столом, перемахнула через Венькину голову и опустилась рядом с ним на скамейку.

- Во как я могу! Понравилось?

- Да-а-а, - восхищённо выдохнул Венька, - Правду, значит Пантелеймон говорил…

- Что ещё говорил этот зелёный змий, упырь болтливый? – вскинулась Сима.

- Только в смысле полётов, - поспешил успокоить её Венька, - В Полетаево, говорил, все летают. Полетают, полетают и восвояси вернутся.

- Кто вернётся, а кто и не-е-ет, - загадочно пропела старушка.

Венька загадки не понял и на всякий случай решил переменить тему:

- А что же Фима? Фима-то где?

- Сейчас, - закивала головой старушка, - сейчас её позову.

И выбежала из горницы вон.

Глава 5. Фима.

- Тук-тук! Есть кто живой? – раздалось из сеней ровно через три минуты.

- Я живой! – крикнул в сторону голоса Венька.

Дверь тихо заскрипела, приотворилась и в щель просунулась полголовы – одна щека и маленький краешек носа.

- Войти можно? – вежливо и робко спросило полголовы.

- Наверное, - пожал плечами Венька, - Проходите, пожалуйста.

Дверь распахнулась и в комнату, осторожно ступая, бочком протиснулась старушка. Точно такая же, как первая, только чисто умытая, в скромном сером платье и кипенно-белом, тщательно выглаженном фартуке. На голове старушки была повязана такая же белоснежная, как фартук, косынка.

- Ты, я так понимаю, Вениамин Иванович, - негромким голосом произнесла старушка, - Сорока-белобока кашку варила…

- Да-да-да, - поспешил перебить старушку Венька, - так точно, варила, деток кормила. А вы, наверное…

- Фима, - глубоко, в пояс, поклонилась старушка.

- Тоже клоун? – решил уточнить Венька и тут же прикусил себе язык.

Старушка от этих Венькиных слов побледнела, потом позеленела, потом вся покрылась красными гневными пятнами.

- Ой! – испугался за старушку Венька, - Извините. Я просто решил… похожи вы очень. Я думал, вы как Сима…

- Как Сима…, - скорбно прошептала бабушка Фима, - В моём-то возрасте… на балалайке играть и через голову кувыркаться…

- Но ведь Сима…

- Вот пусть твоя Сима и скачет козой, и шутом гороховым рядится, - бабушка Фима неприязненно покосилась в сторону оранжевого пальто, болтающегося на гвоздике, и печально покачала головой, - А я женщина серьёзная, домовитая. Ну, как тебе угощение? Понравилось?

- Ещё как понравилось! – принялся нахваливать Венька, - И простокваша, и пироги, и булки-ватрушки всякие. А особенно кисель! Я такого киселю в жизни не пробовал! Свежий, прямо из речки!

- Из какой-такой речки?! – возмутилась бабушка Фима, вскинув брови, - Что за выдумки?! Я самолично его с утра варила! Клюкву на рассвете на болоте насобирала, всю перемыла-перебрала, через сито протёрла, сок отжала, сахару добавила…

Тут бабушка Фима принялась долго и нудно пересказывать Веньке скучные рецепты из кулинарной книги. Сколько крахмалу добавлять в кисель. Как отбрасывать из скисшего молока творог, и опару ставить для пирогов и булок, и определять готовность варенья, и что лучше всего в подполе хранить.

- А простокваша? – Венька очень надеялся, что хоть здесь-то окажется по-Симиному, а не так прозаично и приземлённо, как у Фимы, - Простоквашу-то вы где собирали, если не на берегу?!

- Господи, - тяжело вздохнула бабушка Фима, - совсем запудрила старая клоунесса тебе мозги. Молока я купила на ферме. Принесла в банке домой, в крынку перелила. На ночь на окно поставила. К утру – сверху сливки, внизу простокваша.

«Скучно-то как», - зевнул Венька и вдруг спохватился:

- А Сима-то куда подевалась? Долго её что-то нет!

- Надоела я тебе? – пригорюнилась бабушка Фима, - По Симе своей заскучал? Ну да ладно, сейчас кликну.

Фима ласково провела рукой по Венькиной голове и тихо выскользнула в сени.

«Что это они всё туда-сюда шастают?» - подумал Венька. И тут же дверь с грохотом распахнулась.

Глава 6. И снова Сима. Явление № 2.

- И-и-и-и-и-эх!!! – в комнату вихрем ворвалась Сима.

На сей раз она была одета в какой-то узбекский халат и расписные восточные шальвары. На плечи накинута цыганская шаль с кистями. Свою седую голову Сима украсила неким подобием тюрбана, смотанного из обычного вафельного полотенца.

- Не даёт с любимым внучком пообщаться, зануда! – сумасшедшая бабуля с размаху шлёпнулась рядом с Венькой на лавку, крепко прижала его к своему пропахшему пловом и благовониями халату и принялась жаловаться на Фиму, - Всё-то у неё по режиму да по распорядку. Туда не ходи, того не делай. Дом не крась, на крыше рисуй, по воздуху не летай. Не летай! Чего ещё выдумала, а?!

Сима с размаху хлопнула Веньку по плечу, как бы ища у него поддержки.

- Угу, - согласился Венька.

Действительно, отчего бы человеку не полетать, если уж очень ему этого хочется.

- Я ж весёлая! – Сима широко, во весь рот, осклабилась, демонстрируя свой жизнерадостный нрав, - Стихи сочиняю! Петь-танцевать люблю! Вот, дом разукрасила. Нравится?

- Угу, - опять кивнул Венька.

- А ей нет. Ничего ей не нравится. Пальто вот моё не нравится. Не по возрасту, говорит. Слишком ярко. А я так думаю, ярко – значит, весело. Радостно, значит. А от радости, знаешь, что бывает?

- Что?

- Летают люди от радости! Вот! Потому что радость, она что?

- Что?

- Окрыляет!!!

Тут Венька догадался незаметно заглянуть Симе за спину. Даже пальцем потрогал легонько. Думал обнаружить там что-то вроде крыльев. Ну, или хотя бы пропеллер. Как у Карлсона. Только вот тощая и сутулая Симина спина была плотно обёрнута и обтянута шёлковой шалью. И никакого подобия летательных приспособлений под этой шалью не прощупывалось и не наблюдалось.

- А хочешь, я и тебя летать научу?! – вдруг воодушевилась Сима, - Сдаётся мне, ты к этому делу способный.

Тут Венька тоже так воодушевился, что с лавки подскочил, как ужаленный.

- Меня? Летать? Ура!

Но тут же засмущался, голову свесил, весь, как свёкла, побагровел.

- Куда мне? Я ж толстый…

- Ха! – возмутилась Сима и подскочила с лавки, - Подумаешь, толстый! Толщина полёту не помеха! Ты нашу старуху Матрёну видал?! Бегемот бегемотом, а парит… что твой мотылёк! Вот, смотри на меня и повторяй.

Сима опять, как давеча, оттолкнулась пяткой от пола. Поднялась на полметра в воздух, протянула Веньке руку. Но тут…

- Ква-ква! Ква-ква-ква!! Ква-ква-ква-ква-ква!!! – раздалось откуда сверху, со стены.

- Это что же? – спохватилась Сима, - Неужто уже девять часов? Пора до ветру и спать укладываться.

Глава 7. Часы с квакушкой.

- Только, чур, я до ветру первая! – Сима озорно показала Веньке язык и резво выскочила вон из комнаты.

- Ква-ква…, - неодобрительно раздалось оттуда же, что и в первый раз.

Венька поднялся с лавки и пригляделся. Высоко на стене, под самым потолком, висели небольшие часы с болтающимися под ними гирями. На первый взгляд – обычные ходики. Такие, что имеются в любой деревенской избе. У них ещё прямо над циферблатом бывают маленькие дверки, каждый час они раскрываются, и наружу выскакивает крохотная птичка-кукушка.

- Ку-ку, - обыкновенно говорит кукушка, мол, спать пора. Или, наоборот, просыпайтесь, граждане, солнце на дворе, работа вас ждёт, никак не дождётся.

Только вот при ближайшем рассмотрении оказалось, что из окошка Симиных ходиков вместо кукушки выставила голову здоровенная, коричневато-зелёная, вся покрытая волдырями жаба. Она важно раздувала бока и выстреливала своим узким длинным языком, доставая им до часовых стрелок. Стрелками же для часов служили две ощипанные камышины разновеликой длины. Циферблат представлял из себя огромный и обгрызенный по краям лист кувшинки с кривыми цифрами, процарапанными ржавым гвоздём. Да и гири были не гирями вовсе, а свинцовыми грузилами – из тех, что прицепляют к леске рыбаки.

- Ква-ква-ква, - уставившись на Веньку водянистыми глазами и свирепо осклабив широченную пасть, напомнила жаба, - Ква-ква, ква-ква-ква-ква.

Венька в испуге попятился и…

- Ты ж хоть смотри, куда идёшь-то!

Посреди комнаты стояла бабушка Фима в своём чистеньком фартучке, привычном сером платье и с метлой в руке. На неё-то Венька и наткнулся с размаху спиной. И как это она так тихо вошла, что он не заметил?

- Опять всякая нечисть в доме, - скорбно произнесла бабушка Фима, - А ну, кыш! Брысь, проклятая! Пошла вон!

Она взмахнула своей метлой, пытаясь дотянуться до жабы. Но ходики висели слишком высоко, под самым потолком – Фиме никак не достать, даже метлой. Она подпрыгивала, кряхтела, тянула вверх худенькие ручки, тыкала в направлении часов своим орудием. Безрезультатно.

- Ква-ха-ха! – издевалась над её бесплодными усилиями жаба, насмешливо свесив со своей приступочки безобразную голову, - Ква-ква-ква-кха-кха!!!

- Изыди! – умоляла её снизу Фима, - Не доводи до греха, окаянная!

- А вы бы, как Сима, - предложил ей Венька.

- Что… как… Сима…, - еле слышно, одними губами, пролепетала бабушка Фима.

Кровь начала отливать от её лица. Щёки побледнели. Дышать она стала тяжело и редко – по всему видно, что собралась грохнуться в обморок.

- Вот так! – совершенно не заметив Фиминого состояния, Венька привстал на цыпочки и раскинул в стороны руки, как приготовившийся к взлёту самолёт, - Вот так Сима – р-р-раз-з-з!

Венька зажужжал, заревел, как настоящий аэроплан, побежал нарезать круги по комнате, постепенно сужая их вокруг Фимы.

- Потом вот так! – он часто-часто замахал руками, крепко прижав локти к пухлым бокам, - Потом…

Венька подпрыгнул – невысоко, на сантиметр. Выше он и не умел. Но зато очень громко. Взвизгнули половицы. Задребезжала на столе не убранная после ужина посуда.

- Я вообще-то не очень…, - честно признался Венька, - Сима лучше летает. Она и меня обещала…

- Ка-а-ак?! – ахнула Фима.

- Ква-а-а-а-ак!!! – жаба истошно заорала, неожиданно вывалилась из часов прямо на пол и грузно поскакала к двери, на выход.

- Ну, вот, сама ушла, - обрадовался Венька и обернулся к бабушке Фиме, - А вы переживали и волновались…

Но бабушка Фима уже совершенно не волновалась и ни о чём таком не переживала. Она тихо и смирно лежала посреди комнаты на коврике – в спокойном и аккуратном бездыханном обмороке.

- Ой! – страшным криком закричал Венька, - Ой-ой-ой!!! Помогите! Караул! Сима, на помощь!

Он стал носиться по дому из угла в угол, мучительно соображая и прикидывая, что ему делать, за что хвататься и как теперь бабушку Фиму в чувства приводить и спасать. Искусственное дыхание? Так Венька не умеет. Водой её как следует из ведра облить? Но откуда взять ведро? И воды простой нигде не видно. На столе только морс, и квас, и сладкий шиповниковый отвар. Ситуация складывалась критическая. И помочь здесь могла только Сима. Но она-то как раз всё не шла и не шла.

«Сима же до ветру отлучилась! – вспомнилось вдруг Веньке, - А ветер, он где? На улице, конечно!»

Тут Венька храбро поддёрнул штаны и бросился из избы, громко хлопнув за собой дверью.

На улице, и правда, бушевал и свирепствовал ветер.

Глава 8. Буйный ветер, сумасшедший дом.

Лишь только выскочил Венька из дому на крыльцо, ветер набросился на него зверем, ослепил, оглушил и надавал изрядных шлепков, тумаков и подзатыльников.

Никогда ещё Венька не видел такого могучего, разъярённого урагана. От его порывов дом весь дрожал и ходил ходуном. Низко мчались мрачные тучи. Всё живое спешило спрятаться и расползтись по щелям и укрытиям.

- У-у-у-и-и-и, - скулила, завывала и повизгивала буря.

Ветер гнул к земле и трепал макушки деревьев. Поднимал с земли сучья и листья, закручивая их в шальной стремительной воронке. Швырялся песком и мелкими камушками. Одним словом, хулиганил и шалил.

- Сима! – сложив ладони рупором, крикнул в бурю и сгущающуюся темноту Венька, - Си-и-и-ма-а-а!!!

- И-и-и-а-а-а!!! – передразнил Веньку ветер.

- Си-и-и-ма-а-а!!!

Ветер зло хлестнул его по щеке, потом по другой, взъерошил на голове волосы, забрался под футболку и ледяной рукой сдавил грудь.

- Си-и-и-ма-а-а!!! – задыхаясь от холода и ужаса, ещё раз крикнул Венька.

Никто ему не ответил. Лишь жалобно скрипела старыми сучьями яблоня. Да испуганно шуршали листьями кусты. И над всем этим летала, хохотала и залихватски свистела буйная разбойничья стихия.

И что теперь Вениамину Ивановичу прикажете делать? Сзади, в доме, валяется в обмороке странная, по всему видать сумасшедшая, старушка. Ещё одна, полоумная, улетела, видать, вместе с ветром. Где теперь её искать? Кого позвать на помощь?

- Си-и-ма-а, - в последний раз, без всякой уже надежды, проблеял Венька.

И повернул обратно, в дом. Там хотя бы тепло, топится печка. И пироги остались на столе. И ещё чуток недоеденной простокваши. И в кувшинах настой шиповника и сладкий морс. Боязно, конечно, из-за этой падучей старушенции. Зато сытно. Хоть и страшно. Но ведь аппетит – он же страха сильней.

Дрожа всем телом и глотая горькие слёзы, Венька проскользнул с крыльца в сени. Спотыкаясь в полутьме, добрался до двери в горницу. Взялся за латунную, в форме диковинной птицы, ручку и…

- И чем тебе моя Анфиска не угодила?

- Чем-чем, всем!

Из-за двери доносились голоса. Разговаривали двое. Венька в оцепенении замер и прислушался.

- Ты, гляжу я, неженка! Чуть что, сразу в конвульсиях!

- А что, нельзя?

- Кому и можно, а тебе заказано!

- Чего это?

- Мальчонка-то, похоже, припадочный - в тебя.

- Ты его как будто чему хорошему научишь!

- Уж я научу!

- Тоже мне, профессор!

- Я-то профессор! Можно сказать, академик! А вот ты…

- А я тогда доцент!

- Чего-о-о? Ха-ха-ха! Доцент – гони процент!

- Глупости говоришь! Вечно у тебя – то кисельная река, то простоквашные берега!

- А у тебя одни опарыши на уме!

- Не опарыши, невежда! А опара! По-вашему, простонародному, квашня. Её, значит, заранее, готовят. Для теста. Сначала, значит, муки берут, дрожжей маленько…

- Зануда ты!

- Я зануда?! А ты скоморох ряженый! Фуфела! Паучья сныть!

- Слов-то где таких понабралась, серый рваный чулок!

- Рва-а-аный?!!!

- Ну, ладно, штопаный. Всё равно чулок.

- А ты… ты…

За дверью послышалась какая-то возня и приглушённое пыхтение. Посыпались мелкие частые удары – бум-бум-бум, бам-бам-бам, блямс. Что-то упало, покатилось. Потом всё стихло. Превозмогая оторопь и страх, Венька тихо-тихо приоткрыл дверь и осторожно заглянул внутрь.

То, что он увидел, повергло его в шок и полнейшее изумление.

Посреди комнаты, на коврике, сидела вполне себе очухавшаяся бабушка Фима. Платье её было изрядно помято и потрёпано и задралось почти до самых колен. Фартук весь изгваздан и съехал куда-то набок. Косынки не было вообще. Вместо неё Фимину голову украшал давешний Симин тюрбан из вафельного полотенца. Самой же Симы почему-то нигде не было видно. Бабушка Фима была в комнате совершенно одна. Одна-одинёшенька. Одинокая как перст.

- Заходи-заходи, внучок, - пропела она, услышав скрип двери, - Не бойся.

Венька нерешительно протиснулся в дверь и застыл, не отваживаясь двинуться дальше.

- А… где…

- Сима-то? – уточнила догадливая старушка, - Да вот же она!

-Где? – не понял Венька.

- Ну, вот же, прямо перед тобой!

Венька повертел вокруг себя головой. Заглянул за печку. Присел на корточки и посмотрел под стол. Никого.

- Господи! – бабушка Фима с кряхтением поднялась на ноги, подобрала с пола валявшуюся там цыганскую Симину шаль и набросила её себе на плечи, - Неужель не понял?

Венька лишь отрицательно помотал головой.

- Раздвоение личности у меня! Я тебе и Фима, я тебе и Сима! Каравай, каравай, кого хочешь, выбирай!

Глава 9. Двойная личность.

Всё-таки оставались ещё у Веньки сомнения. Не ломает ли эта Фима перед ним комедию? Может ли такое быть, чтобы две такие разные личности уживались в одном-единственном человеке?

- А мы и не уживаемся, - пробурчала старушка, - Сам видишь. Ругаемся, каждый день по пять раз.

- Значит, всё-таки не унёс Симу ветер? А то я было так испугался…

- Я ж тебе не Мэри Поппинс, чтоб по ветру на зонтике колыхаться. Мне для полёту штиль нужен. То есть полная ясность и в небе чистая голубизна. И зонтика у меня нету. Сломался. Починить некому.

Бабушка поглядела на Веньку со значением, будто чего-то от него ожидая. Но Венька зонтики чинить не умел, намёки не понимал, поэтому и красноречивые старушкины взгляды совершенно проигнорировал.

- Как же всё-таки так? – никак не мог он взять в толк, - Чтобы и Сима, и Фима одновременно?

- Не одновременно, - терпеливо пояснила старушка, - а по очереди и по настроению. Радость в душе накопилась, просит полёта или шалости какой, так это, значит, я сегодня Сима. Дела одолели, суп требуется сварить аль пол подмести – Фима я. Фима как она есть. Мы друг друга, как бы это сказать…

Она прищёлкнула досадливо пальцами, подбирая вылетевшее из памяти слово. Потом прислушалась к чему-то внутри себя. Кому-то кивнула согласно головой.

- Да-да, спасибо! Дополняем и уравновешиваем! Уравновешиваем мы друг друга, вот! А вообще-то меня Серафимой зовут. Это по святкам. А по батюшке – Ферапонтовна. Выходит, Серафима Ферапонтовна я. Твоя бабушка. Вот так!

…Посуда давно была уже вымыта и сложена Фимой в сундук. И пол подметён. И жаба Анисья несколько раз из-за окна дребезжащим голосом вопила. Напоминала, что ночь на дворе и честные люди все давно уже спят.

А Венька с Серафимой Ферапонтовной всё сидели рядышком на лавке и тихие разговоры вели, о смысле жизни и всяких родственных делах беседовали.

- Как там Ванятка поживает? Здоров ли? Дюже ли богат? – спрашивала Веньку Серафима и кокетливо поправляла выбившийся из-под тюрбана голубовато-седой локон.

- Ванятка? – переспрашивал Венька, - Это кто ж такой? Не знаю.

- Ка-а-ак?! – Серафима всплёскивала сухонькими, похожими на птичьи лапки, руками и шутливо грозила тонким пальчиком, - Отца родного не знаешь? С глаз долой, из сердца вон?

- Отца знаю, - по обыкновению рассудительно и серьёзно отвечал ей Венька, - Только его Иваном Вениаминовичем зовут.

- Ну! Я и говорю, Ванятка. Ванюша, Ивашка, племяш мой любимый, озорник. Я ж Маруське, мамаше его, прихожусь сестрой многоюродной. Тебе, значит…

Серафимовна Ферапонтовна запрокинула к потолку лицо и принялась усердно шевелить губами, подсчитывая все ближние и дальние колена в её кривой и весьма разветвлённой родственной цепи.

- Тебе я, выходит, семиюродная бабушка.

Венька так далеко в родословные дебри никогда ещё не забирался. Поэтому и не мог оценить всей важности семиюродного родства. Бабушка как бабушка. А уж семи… или семидесятиюродная… какая, собственно говоря, разница?

Глава 10. Имена и маски.

- Имечко вот только у вас… Сер… Фер… понтовна, - спотыкаясь и тормозя на каждой букве, пожаловался Венька, - Пока выговоришь, язык сломаешь. Можно я буду звать вас просто Сима? Как раньше.

- А как же! – подпрыгнула от радости старушка, - Конечно! Валяй! Давай! Называй!

И закружилась, завертелась в весёлой кадрили, дробно топоча ногами и припевая в такт:

- Си-ма, Си-ма, Сима-Сима-Сима!

Но тут же как будто вдруг споткнулась, осеклась, застыла на месте и печально повесила голову.

- А что же Фима? Чем тебе Фима плоха? Имя-то какое! Как песня. Фи-и-и-ма-а-а…

- Ква-ква-а-а-а-а!!! – жалобно подхватила за окном изрядно уже промёрзшая жаба Анисья, - Ква-а-а!!!

- А ну кыш, отсюдова, нечисть!

Фима погрозила окну маленьким кулачком. Отвернулась. Схватилась за метлу.

Но тут же эту метлу со стуком отбросила и обернулась к окну с широкой озорной улыбкой.

- Анисьюшка! Свет очей моих! Радость моя болотная! Что сидишь там, скучаешь? Давай к нам! Петь будем, танцевать, веселиться!

Старушка резво кинулась распахивать окно, чтобы впустить полуночную жабу. Вытянула вперёд руку, ухватилась за щеколду… Но вдруг рука её слабо повисла, взгляд погрустнел.

- Вон! Пошла вон! – прокричала она, пятясь от окна, - Нечисть болотная!

«Этак и я с ними вместе того и гляди рехнусь», - с тоской подумал Венька.

Между тем на лице старушки Симина и Фимина маски начали сменять друг друга с ужасающей, какой-то феерической быстротой.

- Спать! – строго приказывала Веньке Фима.

- Куролесить! – вопила Сима ему в самое ухо.

- Завтра с петухами вставать, - ворчала Фима, - воду носить мне поможешь, грядки от сорняков полоть…

- Летать научу! – многообещающе подмигивала Сима, - На кисельную реку сгоняем! С Горынычем тебя познакомлю. Хоть он человечишко, конечно, так себе, пустой.

Венька не знал, кого слушать. Спать ему ложиться или танцевать? Песни петь или по воду тащиться? Он сидел на лавке, как замороженный истукан, и ждал, когда же всё это закончится.

Оно и закончилось. Как всё когда-нибудь кончается на свете.

- Уф-ф-ф!!!

Утомившись от самой себя, раздвоенная бабушка вновь превратилась в целую Серафиму Ферапонтовну, выдала Веньке чистое полотенце, велела хорошенько умыться и зубы почистить как следует.

- Укладывайся! – показала ему на печку.

- Мне бы…, - засмущался Венька, - Мне в другом каком-нибудь месте. Очень уж я высоты и жара боюсь.

На самом-то деле вспомнился Веньке рассказ Пантелеймона. Как его домовой с печки столкнул. Вдруг и его тоже… об скамейку носом… Будет Венька, как возничий, ходить с синей сливой посреди лица.

- В другом так в другом, - Серафима возражать не стала и постелила ему на лавке, у стены.

Венька снял штаны, футболку, аккуратно положил их на стул. Кеды поставил рядышком, около лавки. И, отчаянно зевая, повалился головой на мягкую пуховую подушку.

- А домового нашего не бойся, - ласково дуя ему в лоб, прошептала Серафима, - Он у нас тут смирный. Мухи не обидит. Не то что доброго гостя…

Глава 11. Мужичок в пиджачке и лакированных штиблетах.

Может, приснилось это Веньке. Может, привиделось. А может, на самом деле так оно и было, как есть. Только ровно в час ночи, лишь громко один раз проквакала Анисья, к лавке, на которой тихо и мирно задрёмывал Венька, подошёл прямо по воздуху… нет, скорее, подкрался на цыпочках мужичок.

Был тот мужичок маленький, тощенький и даже как будто слегка полупрозрачный. И одет весьма странно. Сверху – отутюженный, с искрой, пиджак глубокого синего цвета. Под пиджаком – крахмальная рубашка. Галстук-бабочка на шее. На ногах – до нестерпимого блеска вычищенные лакированные штиблеты. Зато вся его нижняя часть…

Вся нижняя часть незнакомца была облачена в потрёпанные, дырявые, с ободранной бахромой штаны. В общем, в лохмотья. Пояс штанов был подвязан обыкновенной бельевой верёвкой,

Волосы на его голове были длинные и все заплетены в множество тонких седых косичек. Борода сверкала яркой рыжиной и тоже заплетена в косу, но всего одну.

- Можно у вас тут ненароком с краешку присесть? – вежливо поинтересовался мужичок у Веньки и, не дожидаясь ответа, по-хозяйски расположился у него в ногах, - Спишь, что ли? Ну, спи, спи.

Веньке разрешения на сон от мужичка не требовалось. Он и так спал, по привычке подложив ладонь под толстую щёку. Спал, и снилось ему, что прямо по воздуху подкрался к его кровати мужичок в пиджачке и лакированных штиблетах. Уселся в его ногах, как у себя дома. И повёл с Венькой витиеватые разговоры.

- Заскучал я что-то, - обратился к спящему Веньке ночной незваный гость, - Душа моя неприкаянная притомилась. Мечется, мечется, покою не знает. Неизбывная грусть навалилась на меня. Затуманились мои думы. Кручина скрутила моё сердечное естество… во… во… во, полетела, зараза! Ах, ты…

Дз-з-з-з-з-з-з!!! - что-то промелькнуло в слабом, выбеленном и размытом лунном свете.

Бах!!! - тщедушное тело мужичка рванулось вперёд, как будто им выстрелили из берданки.

Хлоп!!! - твёрдая, как карающий меч, рука с оттяжкой прибила это «что-то» на столе, не оставив ему ни единого шанса на спасение.

- Фу-у-у-ух!!! – довольный проделанной работой, мужичок вернулся на лавку и показал Веньке только что убитую муху, - Видал?

Венька видал. Потому что этот похожий на выстрел хлопок выбил из него весь сон. И сидел теперь Венька рядом с мужичком на лавке, тёр глаза и совершенно не понимал, что происходит.

- Муха, говорю, - мужичок гордо сунул свою добычу под самый нос Веньке, - Я тут на них лучший охотник. У меня и значок от охотничьей организации есть.

Мужичок был именно такой, каким приходил к Веньке во сне: тот же блестящий пиджак, драные, с бахромой, штаны, начищенные лакированные штиблеты. Только теперь Венька заметил, что на лацкане его пиджака сияет круглый, до блеска отполированный значок с нарисованной на нём навозной мухой и надписью по кругу «Отличнику мухобойного труда».

- А вы, собственно, кто? – поинтересовался Венька.

- Сам-то как думаешь? – вместо ответа спросил мужичок.

«Никак я не думаю. Ну вас всех с вашими загадками», - хотел сказать Венька и чуть было не завалился обратно спать.

- Домовой я тутошний, - не дождавшись от Веньки никаких гипотез и предположений, объяснил мужичок, - А ты Вениамин Иванович. Я знаю.

- Все знают. Сорока-белобока кашку варила, деток кормила…

- Какая ещё сорока?! – возмутился домовой, - Какие, к лешему, детки?! Что ты мне тут голову морочишь?!

- Ну…, - растерялся Венька, - Здесь все так говорят. Потому что сарафанное радио…

- Какое-какое радио?! – домовой схватил себя за бороду, выпучил глаза и уставился на Веньку как на слабоумного, - Сарафанное?!!! Скажи ещё, подштанниковое, дуралей! Надо ж, чего выдумал! Не знаешь, что радиосигнал по волнам передаётся? Они так и называются, радио-волны. Потому что радио – оно как море.

- Как море?! – воодушевился Венька, - Скажите пожалуйста!

- Скажу, - кивнул мужичок, - Вот смотри, на море бушуют волны, так?

- Говорят…, - вздохнул Венька, - я не видел.

- Для того, чтобы знать, видеть вовсе и не обязательно!

«Вот и Пантелеймон так же сказывал», - вспомнилось Веньке.

- Радио это бушует и волнуется тоже, - продолжил свою учёную лекцию мужичок, - Волнуется себе, волнуется, потом – раз! – и волну свою как пульнёт! Вроде как из ружья. Опять же, в виде радиовещательного сигнала. А ты говоришь…

- Я не знал, - смутился Венька, - Мы этого ещё в школе не проходили.

- Не проходили! А мозги тебе на что дадены? Там, в мозгах, кстати, такие кривые извилины. У тебя есть?

Венька смущённо потупился и пожал плечами.

- У меня точно есть! Прямо чувствую, как они там извиваются и шевелятся. Даже щекотно, - мужичок хихикнул и дёрнул себя сразу за несколько косичек на голове, - А между извилинами - тоже волны. Только не радио, а другие. Специальные такие волны. Называются – биополе.

- Откуда вы столько всего знаете? – восхищённо поинтересовался у домового Венька.

- Ты уши мои видал?

- Ну-у-у-у-у…

- А ты посмотри, посмотри получше. Можешь даже потрогать, - домовой вытянул шею по направлению к Веньке и придвинул своё огромное мясистое ухо к нему поближе, чтобы Венька мог как следует его разглядеть, - Я ж подслушиваю!

- Что?

- Всё! Всё подслушиваю, подглядываю, вынюхиваю… Нос у меня тоже хорошей величины, не заметил? Я им столько… о… о… о… ещё одна, паскудница, полетела!

Хлоп!!! И новая муха замерла бездыханно под меткой рукой домового.

Глава 12. Очень добрый домовой.

- А бабушка Серафима говорила, - заметил Венька, - что вы даже мухи не обидите.

- Не обижу! – подтвердил домовой, - Никогда в жизни не обижу ни единой мухи!

- Но ведь вы же… только что…

- Что я только что? Что я такого сделал? – обиженно поджал губы домовой, - Давай мы лучше у неё самой спросим. Эй, муха! Я тебя чем-нибудь обидел?

Убиенная муха, поднятая домовым за крыло высоко в воздух, безмолвствовала.

- Ну, вот! – радостно провозгласил домовой, - Она не в обиде! И ты не мели чепухи. Лучше давай с тобой посплетничаем.

- Сплетничать нехорошо. Мама говорит…

- Мама правильно говорит, - согласился домовой, - Но иногда, немножечко, самую малость, для поднятия тонуса, нужно! Как же можно жить совсем без сплетен?!

- Мы же дома как-то живём.

- Скучно живёте!

- И о чём же мы будем с вами сплетничать?

Венька-то сам сплетничать вовсе не умел. Даже ни разу в жизни не пробовал.

- Для начала я тебя спрошу, - домовой потёр руки и довольно заёрзал на лавке, усаживаясь поудобнее, - Вот, к примеру, кто тебе нравится больше, Сима или Фима?

- Сима, - не раздумывая ответил Венька, - Она весёлая, смешная, на балалайке играет.

- Ну да, ну да, - закивал головой домовой, - На балалайке играет, по воздуху аки по суше ходит, нечисть всякую тащит в дом. То эту склизкую Анисью, то всяческих мохнатых пауков. А мне, страдальцу…

Тут домовой громко всхлипнул и так треснул себя кулаком в грудь, что у него развязался и шлёпнулся на пол галстук-бабочка.

- Душа у меня слишком нежная, - вытирая грязным пальцем совершенно сухой глаз, объяснил Веньке домовой, - Не выношу я этого гнуса. Ни жаб. Ни мух… ух… ух… ух…

Хлоп!!! Третья муха пополнила скорбную коллекцию домового. А он меж тем отряхнул преспокойно руки и невозмутимо продолжал:

- С Фимой-то мне лучше. Фима дом приберёт. Киселю наварит. Пирогов напечёт.

В этом смысле Венька был совершенно с домовым согласен. Убирала Фима чисто. Готовила вкусно. Только вот…

- Только вот зануда она, - продолжал свои размышления домовой, - Скучная какая-то. Всё у неё по распорядку. Мух не обижай. Колотушкой по ночам не колоти. А если у меня именно ночью душа колотушек просит?!

С этими словами домовой вытянул из-за пазухи какой-то предмет, очень сильно напоминающий скалку.

- Бах! – шмякнул этой скалкой себя по голове.

- Бам-м-м!!! – пошёл от головы звон, заполняя собой всю, до самого дальнего уголка, избушку.

- Ох-х-х-ох-ох!!! – заворочалась за печкой старая Серафима.

Веньке стало немного не себе. Не тот ли самый это домовой, что давеча облил аптечной зелёнкой беднягу Пантелеймона? Что, если он сейчас и Веньку… Ведёт себя мужичок как-то странно. За мухами гоняется. Лупит чем ни попадя по голове.

- Ну, домовые-то разные бывают, - как бы прочитав Венькины мысли, продолжил плести свои мудрёные сплетни мужичок, - Вот, слыхал я, один тут на днях… та-а-ак разозлился! Облил своего хозяина чем-то. То ли коровьей жижей, то ли поросячьей мочой…

- Зелёнкой, - подсказал мужичку Венька.

- О! – обрадовался тот, - Точно! Гляжу, и ты уже тут всё знаешь. Хорошо собираешь сплетни, хитрец!

Домовой заговорщицки подмигнул Веньке и укоризненно погрозил ему пальцем.

- Только я домовой не из таких! Я добрый! Очень добрый! Наидобрейший из всех самых добрых домовых!

- Ну, да. А мухи?

- Опять?! – рассердился домовой, - При тебе же допрос вёл с пристрастием. Муха не в обиде, со всем согласная, и вообще сама напросилась. Сама! Понял? А я добряк. Меня так и зовут, Добрыней.

- Ух, ты! – Венька обрадовался известному имени, будто старого знакомого встретил, - Добрыня Никитич?

- С чего это Никитич? – оскорбился домовой, - Что ещё за выдумки такие? Добрыня Добрыньевич я. Потому что папку моего тоже Добрыней звали. Это у нас семейный бзик такой – всех по мужицкой линии Добрынями называть. Добрые мы все. И добро всяко-разное любим. Вот, гляжу, у тебя туфли больно хорошие.

- Какие туфли? – не понял и даже слегка обиделся Венька.

Что он, девчонка, что ли, - туфли носить.

- Парусиновые, - домовой Добрыня показал на Венькины кеды и облизнулся при этом плотоядно, - Я парусиновые страсть как люблю. В них ноги не потеют.

- А-а-а!!! Так это кеды!

- Кеды, говоришь? Ну, ладно! Поздно уже. Спать тебе, наверное, пора. Да и мне… это… вот…

Не договорив последней фразы, Добрыня заволновался всем телом, заколыхался в воздухе и растворился в ночной темноте, не оставив после себя даже тени.

- Ах-х-х, - вздохнул с облегчением Венька, рухнул на подушку и тут же провалился в глубокий крепкий сон.

…Наутро, когда Венька проснулся, натянул на себя футболку и штаны и полез под лавку за обувью, оказалось, что из оставленных с вечера двух кед в наличии имеется только правый. Левый же исчез в неизвестном направлении.

Глава 13. Одна парусиновая туфля.

- Бабушка Серафима! – крикнул из-под лавки Венька, - Вы случайно кеда моего не видели?

- Деда? - переспросила Серафима, - Какого деда? Ты ж, вроде, приехал один.

- Не деда, а кеда!!!

Вот ведь незадача! Она ко всему прочему ещё, оказывается, глуховата.

- Что за зверь такой – кеда? Не слышала о таком никогда.

- Во-первых, не кеда, а кед, - по возможности попытался объяснить Серафиме Венька, - А во-вторых, по-вашему это называется «парусиновая туфля».

- А! Туфля! – обрадовалась бабушка Серафима.

И Венька тоже обрадовался вслед за ней. Видела, наверное, бабушка его кед. Просто не знала, как это называется. А теперь узнала, и сейчас пойдёт, и принесёт Веньке его недостающую обувку. Наверняка где-то за печкой завалялась.

- А шут её знает, твою керосиновую туфлю, - беспечно махнула рукой Серафима и подхватила вёдра, за водой идти.

«Шут-то как раз не знает, - печально подумал Венька, - а вот этот странный Добрыня-домовой…»

Слишком уж подозрительно он на Венькины кеды косился. Облизывался ещё так жадно. Ручонки свои вездесущие потирал. Он это! Точно, он!

Но почему тогда он не взял сразу правый и левый? Ног у Добрыни вроде полный комплект. Зачем ему один Венькин кед мог понадобиться? И для чего он второй Веньке оставил? Может, это и не домовой вовсе? А кто тогда?

Странно всё это, очень странно.

Венька облазил всю горницу. Заглянул под стол. Отодвинул лавку. Потыкал под печку кочергой.

- Ну, всю пыль животом собрал? – весело спросила вернувшаяся с полными вёдрами Серафима Ферапонтовна, - Умывайся давай, причёсывайся, туда-сюда, скоро завтрак завтракать будем!

Напевая и пританцовывая, она легко опустила вёдра на лавку, подкинула в печку берёзовой коры и поленьев, чиркнула спичкой, разожгла весёлый трескучий огонь.

- Трудись-трудись, топись-топись, варись-варись, - приговаривала бабушка Серафима, между делом подливая воду в большой пузатый самовар, доставая с полки сахар и муку, гремя горшками и ухватами.

«Интересно, кто она у нас сегодня? – Венька задумчиво вглядывался в Серафимино лицо и платье, прислушивался к её песням и ласковому, беззлобному ворчанию, - Вроде бы Фима. Вон, и воды принесла, и дров, видать, уже с утра наколола. Но уж больно на Симу похожа. Не отличить».

Платье на Серафиме было нежно-голубого цвета, в мелкий бордовый цветочек. Сверху платья – давешний жёлтый фартук с вышитым красным петухом. Только на этот раз фартук был выстиран, выглажен, и петух с него смотрел гордо и даже слегка нагловато.

«То ли Сима, - глубокомысленно размышлял, елозя во рту зубной щёткой, Венька, - То ли Фима. То ли Фима, то ли Сима».

Не придя ни к какому выводу по поводу личности хозяйки избушки, Венька вытер полотенцем умытое лицо, вытянул из-под лавки правый кед и вышел с ним на воздух, на крыльцо.

- Красота! – вздохнул Венька, обведя счастливым взглядом утренний, весь в росе, сад, и с силой зашвырнул правый кед куда подальше, в сторону яблони.

Оно и правда, зачем ему один кед нужен-то, когда ног у него всё-таки целых две.

- Спасибочки! – колокольчиком прозвенело оттуда, куда Венькин кед прилетел, а прилетел он прямо в яблоню, в тёмную глубину её кроны, - Вот так уважил! Вот так угодил! Век тебе этого не забуду!

Что такое? Яблоня разговаривает! Ну, дела…

Глава 14. Груша на яблоне.

Мелкими осторожными шажками Венька приблизился к дереву. Всмотрелся в спутанные сучковатые ветки, запылённую тёмно-зелёную листву. Сквозь листья, почему-то густо вымазанные в прилипшей к ним рыбьей чешуе, кое-где просвечивали небольшие краснобокие яблоки. Чешуя блестела на коре, тихо хлюпала и похрустывала под ногами.

- Эй! – тихо позвал Венька.

- Чего тебе? – пропел всё тот же колокольчик, - Всё равно не отдам! Что с возу упало, то всё моё! И не проси!

- Это вы про кед, что ли? – догадался Венька, - Да берите себе на здоровье! Я его всё равно выбросил. Мне он не нужен.

- Не нужен?! – в голосе колокольчика появились строгие басовые нотки, - Такой чудесный тряпочный лапоток?!

Листья задрожали. Ветки раздвинулись. Над толстым кривым суком показалось удивлённое женское лицо.

- Как тебя звать-величать? – спросило лицо, внимательно разглядывая босые Венькины ноги и с хрустом пережёвывая яблоко.

- Вениамин Иванович, - солидно, с поклоном, ответил Венька, - Вы разве не слыхали? Радио-волны! И ещё сорока-белобока кашку варила, деток кормила…

- Радио я не слушаю. Сюда антенна не достаёт. А с птицами вообще не дружу. Зачем мне эти наглые конкурентки?

Ветки закачались сильнее, расползаясь в стороны. На голову Веньке шлёпнулся огрызок, посыпалась чешуя. Через сук перекинулся и свесился наружу огромный серебристый рыбий хвост.

- Мать честная! – обалдел от увиденной картины Венька.

- Какая я тебе мать? Ты что-то, Вениамин Иванович, путаешь. Бездетная я. А зовут меня тётя Груша. Русалка я. Здесь квартируюсь.

- Где? – не понял Венька.

- На яблоне!

- Груша на яблоне! Ха-ха!

- Что смешного? – надулась русалка, - Полное моё имя Агриппина Селивёрстовна. А на яблонях вообще все русалки живут. Где ж нам ещё жить прикажешь?

- Вообще-то в речке, - поделился Венька своими познаниями в области литературы и сказочного народного фольклора, - В пруду каком-нибудь, в болоте.

- В речке! – насмешливо фыркнула тётя Груша, - В клубничном киселе бултыхаться! Увольте! А в болоте склизкая Анисья, я её боюсь. Да и плавать я совсем не умею!

- Как?!

Первый раз такое Венька слышал. Чтоб русалка боялась жаб и воды. Чудеса!

- А какого водяного я вообще мокнуть должна? – возмутилась Агриппина Селивёрстовна, - Я из аристократических русалок. Из летучих.

Тётя Груша взмахнула мощным хвостом, звонко шлёпнула им по стволу яблони и перелетела чуть повыше, на другую ветку. Ветка громко хрустнула и чуть под Агриппиной Селивёрстовной не подломилась.

- Отъелась я здесь, на Серафимкиных яблочках, - пояснила это происшествие русалка и важно похлопала себя по упитанному животу.

Была она созданием весьма дородным и, говоря откровенно, весьма немолодым. Когда-то ярко-зелёные волосы теперь уже изрядно поседели. Изумрудный цвет глаз потускнел и поблёк. Щёки побледнели, сморщились и немножко обвисли. Чешуя шелушилась и осыпалась нещадно. Да и хвост плоховато двигался, со скрипом. По всему видать, от ревматизма. А может, от подагры, кто его там разберёт.

- Хочешь, угощу? – русалка покопалась среди ветвей, открутила от черешка румяный сочный плод и щедрым жестом протянула его Веньке.

- Ах ты, рыбья нечисть! Щучий пузырь! Акулья пасть! – послышалось сзади, с крыльца, - Кыш с моей яблони! Пошла вон!

Мимо Венькиного уха копьём просвистела длинная метла и, запутавшись в ветвях, повисла высоко над землёй.

Венька обомлел и обернулся.

Позади него топотала ногами и грозила кулаком в сторону яблони вся растрёпанная и раскрасневшаяся от гнева бабушка Сима.

Глава 15. Молодильные яблочки.

- Не очень-то они, твои яблоки, помогают! - русалка показала Симе зелёный язык, швырнула в неё огрызком и быстро спряталась за толстым суком.

- А что ж ты их жрёшь, как прорва, без меры?! – крикнула Сима русалке в ответ.

- Витамины! – веско парировала Агриппина Селивёрстовна и, вертя хвостом, уползла в безопасное место, вглубь кроны.

- Витами-и-ины…, - проворчала Сима, обращаясь уже, скорее, к Веньке, - Врёт она всё! Помолодеть, видишь ли, хочет, русалка-ветеранка! Рыбка-пенсионерка! Престарелая макрель!

- А-а-а!!! – догадался Венька, - Яблочки-то…

- Ну, конечно! Молодильные они! У меня они все наперечёт. Я из них и компот себе варю, и сок отжимаю, и масочки всякие делаю. Знаешь, если на мелкой тёрочке натереть, на салфеточку положить и… впрочем, тебе рано ещё, не нужно. В общем, кожа после этих масочек – м-м-м-м-м…

Сима легонько похлопала себя ладонями по щекам, демонстрируя, какое у неё молодое и упругое после молодильных яблочек стало лицо.

- Это ж как драгоценность, на вес золота! А она всё тырит и тырит, тырит и тырит, управы на неё нет!

- Мне разрешено! – прозвенело колокольчиком с высоты, из яблочной кроны.

Надо сказать, что голос у русалки, в отличие от её внешности, был очень молодой и весьма приятный.

- Кем это тебе разрешено, сомий плавник, карпова икра, головастик недоделанный?

- Ты, бабка Сима, не ругайся. Особенно при мальце. А разрешено Горынычем. Кем же ещё?

- Ну, да, - мрачно кивнула Сима, - Он один тут у нас печати на всё шлёпает и разрешения раздаёт.

- У меня и справка есть! С подписью и гербовой печатью, как полагается!

Совершенно от этой своей печати осмелев, тётя Груша перелетела чуть пониже, уселась на длинную крепкую ветку и принялась раскачиваться на ней, как на качелях.

- Ля-ля-ля, - беспечно напевала русалка, дирижируя сама себе рукой с зажатым в ней яблоком, - Ля-ля-ля! Ля-ля! Тру-ля-ля!!!

За те несколько минут, что Агриппина Селивёрстовна скрывалась среди яблоневых веток, с ней произошла буквальная метаморфоза и явное преображение. Теперь её макушку украшал правый Венькин кед кверху подошвой. Нахлобучен он был на манер царской короны. Очевидно, обувка не налезла русалке на хвост, потому она и приспособила её на голову. Свисавшие с кеда шнурки обвивали русалочью причёску и уши и были завязаны у неё под подбородком на маленький игривый бантик. Вид её при этом был весьма самодовольный и надутый от гордости.

- Ну, её, охальницу. Тьфу. Идём отсюда, - раздался вздох над Венькиным ухом, - У нас ещё де-е-ел!!! Воды вскипятить, пшено перебрать, муку сквозь сито просеять.

Удивлённый Венька обернулся и ахнул. Перед ним стояла печально-серьёзная и чем-то очень озабоченная Фима. Волосы её были аккуратно прибраны под косынку, фартук разглажен. В руках она держала небольшую плетёную корзинку.

- Пойдём Корябу проведаем. Поможешь мне.

Глава 16. Коряба.

«Когда ж она уймётся с этими своими раздвоениями? – с досадой подумал Венька, - Не уследишь за ней. То мётлами швыряется и бранится, как извозчик. То какие-то Корябы у неё. Помогай ещё ей, видишь ли. Сказать, что ли, что живот болит?».

Но Фима не Сима. Она своё дело знает. Её на мякине не проведёшь.

Крепко схватила она Венькину руку – боялась, наверное, что он вырвется и убежит. Но бежать Веньке было некуда. Да он и не собирался, если честно. Просто не очень хотелось ему с Фимой куда-то идти. Скучно с ней. С Симой-то веселее, хоть и опасливо немножко.

- Снеслась, поди, уже, Коряба-то, - объяснила Фима, не выпуская Венькиной руки, - Надо яиц для омлета набрать. Если получится, конечно.

Для омлета – это хорошо. Омлет Венька очень даже любит.

- А куда мы идём-то?

- Да вот, в сарайчик. У неё там насест.

Вместе они обогнули яблоню, прошли между грядками с капустой, завернули за смородиновый куст.

- Сейчас-сейчас, - приговаривала Фима, - Тут недалеко.

- Ко-ко-ко-о-о-о-о, - подхватило где-то рядом, внизу, под самыми ногами, - Ко-ко! Ко-ко-ко-о-о!!!

На вытоптанной площадке перед ветхим, покрытым соломой сараем важно расхаживала рябая курица - кривобокая и вся какая-то неухоженная и пыльная. Та самая, которую Венька видел в день приезда.

- Ну, давай, что ли. Приступай, - Фима протянула Веньке свою плетёную корзинку и повернула прочь, - А я пошла опару ставить. Гости сегодня у нас. Надо уважить.

- Ко-ко! – курица проводила Фиму красным сердитым глазом, покосилась на Веньку и задумчиво поковыряла землю длинным хищным когтем, - Ко-ко! Ко-ко-ко!!!

Как приступать и с какой стороны к этой ощипанной Корябе подъехать, Венька не имел ни малейшего представления. Он попытался обойти её с боку. Курица встопорщила перья и громко, по-змеиному, зашипела, нацелив на Венькину босую ногу свой могучий, как у ястреба, клюв.

- Ишь, ты! – сказал Венька и попробовал зайти к ней в тыл с другого фланга.

Коряба подпрыгнула высоко в воздух, растопырила в стороны крылья и загородила своим телом подступ ко входу в сарай.

- Ты что? – растерялся Венька, - Совсем спятила? Сбрендила? Сошла с ума? Белены объелась?

Услышав такие в свой адрес оскорбления, курица моментально перешла из обороны в яростную атаку. Мелко перебирая ногами и пригнув низко к земле тонкошеюю голову, она чуть ли не по-пластунски быстро поползла в Венькину сторону.

- Но-но! – в испуге прикрикнул на неё Венька, - Но-но-но!

Но курица не лошадь. На неё такие понукания воздействия не имеют.

- Ко-ко! Ко-ко-ко-о-о-о-о-о!!! – издала Коряба грозный боевой клич и, похлопывая себя по бокам крыльями, пошла на Веньку тараном, как бронированный танк.

Тут уже у Веньки коленки подкосились окончательно, и он осел на землю, судорожно шаря вокруг себя руками. Чем бы таким эту агрессоршу остановить? Что бы в неё этакое запульнуть и бросить?

Венька нащупал в кармане твердобокий плод и вспомнил про тёти-Грушино угощение. Молодильное яблоко!

Бамс! – полетело яблоко прямиком в куриную голову.

Фр-р-р-р-р!!! – истерично захлопала крыльями Коряба и…

И тут случилось неожиданное.

Вместо того, чтобы упасть недвижно или хотя бы попытаться Веньке отомстить, курица вдруг вцепилась когтями в это яблоко, как в драгоценный подарок. Обхватила его любовно крыльями. Навалилась на него всем телом, прижала к земле.

- Кво-о-о-о-о-хо-хо!!! – довольно заквохтала Коряба, отщипывая клювом здоровенные куски и поглощая их с жадным аппетитом, - Кво-ко-о-о-о-хо-о-о-о!!!

Похоже, она совершенно забыла и про Веньку, и про сарай, и про свою с таким рвением оберегаемую кладку.

«Вот ведь женщины! – неодобрительно подумал Венька, - Только бы им молодиться!».

Впрочем, ему это было только на руку.

Стараясь ступать совершенно бесшумно, он обошёл увлечённую яблоком Корябу и тихонько проскользнул в сарай.

Поначалу-то он там вообще ничего не заметил. После яркого дневного света царивший в сарае полумрак показался особенно глубоким, тёмным и безжизненным. Пахло сухими дровами, сеном и тёплым куриным помётом. Едва шуршала солома под ногами. Сквозь рассохшуюся щелястую крышу пробивался широкий и яркий луч.

Вот в свете этого воздушного солнечного столба Венька и увидел… увидел и обалдел, схватившись за голову.

- И зачем же я, дурак, правый тёте Груше отдал?! Она же не вернёт теперь! У неё ведь, что с возу упало, всё её!

…Прямо в центре сарая, в круге нежного и переливчатого солнечного света, как ни в чём не бывало стояла Венькина пропажа. Левый кед. Правда, совершенно без шнурков и с вываленным наружу языком.

Кед был доверху набит куриными яйцами необыкновенного золотого цвета.

Глава 17. Снесла курочка яичко…

- Что ты там приволок? – вскричала бабушка вернувшемуся с добычей Веньке.

За то время, что он провёл в борьбе с сумасшедшей Корябой, у Серафимы успело произойти очередное перевоплощение. И теперь вместо спокойной и домовитой Фимы в избушке вовсю царила и хозяйничала её полная противоположность.

- А я тут репетирую! Новое представление к приходу гостей готовлю! – объявила Сима, - Але-оп!

Она взлетела в воздух реактивной ракетой, перекувырнулась три раза через голову, вихрем пронеслась вокруг Венькиной головы, спрыгнула на пол, вцепилась в Веньку, крепко прижала его к груди и лишь только после этого с любопытством заглянула в корзинку.

- Десять штук! – произвела Сима молниеносный подсчёт, – Это при нынешней цене на золото… по текущему грабительскому курсу… сколько ж это в рублях-то будет…

- Они что, правда…, - с любопытством поинтересовался Венька, - Из чистого золота?

- Две тысячи триста шестьдесят восьмой пробы! – гордо ответила Сима, поплевав на яйцо и поскребя его ногтем по боку, - Только моя Коряба такие несёт, рекордсменка! Матрёнины-то куры не такой чистоты золотишко выдают. А у Нюрки вообще – сплошь медь да серебро.

Сима скривила физиономию, выражавшую полное презрение к таким неказистым курам, которые всё больше по меди, и запустила руку в корзинку.

- Вот какие драгоценности наша Коряба на-гора выдаёт, - приговаривала она, любовно поглаживая и перебирая золотые яйца, - Кормилица наша! Не яички, а настоящий клад! Золото! А… а… а это что такое?!

Симина рука вынырнула из корзинки с зажатым в ней яйцом. Яйцо было не блестящее и золотое, а матовое, светло-коричневого с крапинками цвета. То есть совсем обыкновенное.

- Снесла курочка яичко! – совершенно расстроилась Сима, - Накося! Поздравляю!

- Яйцо как яйцо, - вступился за Корябу Венька, - свежее, нормальное, простое.

- Вот именно! Снесла курочка яичко, не золотое, а, туды её растуды, простое! Последнее время всё чаще за ней такое стало водиться. Халтурщица! Бракоделка!

- Но ведь все курицы…

- А-а-а!!! – с досадой махнула рукой Сима, схватила корзинку с яйцами и полезла с ней в подпол, прятать в сундуке.

Тут же из-за печки показалось огромное волосатое ухо и не менее внушительных размеров нос.

Глава 18. Двое старших.

- Ага! – сказал большой любитель добра Добрыня, внимательно проследив за Симиными действиями и направлением, куда она корзинку с яйцами понесла.

- Эй, ты! – крикнул Венька, заприметив домового.

- А ты мне, Вениамин Иванович, не тычь, - обиженно вздёрнул тот свою рыжую бороду, - Я тебе всё-таки не простолюдин Кузьмич. Невежливый ты, как я погляжу, Вениамин Иванович.

- Извините, Добрыня Добрыньевич, - поспешил исправить свою оплошность Венька, - Больше не буду. Я просто спросить собирался.

- Я, конечно, не справочное бюро. Но для тебя, так и быть, исключение сделаю. Начинай своё интервью.

- Что?

- Ну, задавай вопросы.

- У меня, собственно говоря, один вопрос-то.

- Для интервью маловато. Я уж приготовился. Извилины завил, распрямил и из последних сил напряг.

- Да я просто узнать хотел. Это вы сделали?

- Что опять? В чём я перед тобой всегда виноват? За мух я уже отчитался!

- Вы стащили и подкинули Корябе мой кед?

- Какой мопед? – Добрыня мгновенно впал в полную глухоту и несознательность, даже для достоверности уши в трубочку закрутил, - Нету никакого мопеда. Ступа была. Телега была. Ковёр-самолёт когда-то тоже существовал, но его моль давно съела. Ты вообще, Вениамин Иванович, о чём?

- Вы тут Ваньку-то не валяйте! – рассердился Венька на домового.

- Веньку, говоришь, не валять? И когда это я тебя, Вениамин Иванович, валял? Что ты ерунду придумываешь и следом своим надо мной, как кувалдой, размахиваешь?!

- Я?! Следом размахиваю?! – возмутился Венька, - Что вы, Добрыня Добрыньевич, за чушь несёте?

- А что ты меня тут допрашиваешь, как подследственного? Стало быть, под следом я у тебя! А ты, Вениамин Иванович, изверг!

Добрыня дёрнул себя двумя руками за седые косички, и из его глаз фонтаном, как у клоуна, брызнули потоки жалостливых слёз. Потом достал из-за пазухи скалку и…

И-и-и-и-и!!! – тонко заскрипела и откинулась со слабым стуком крышка подпола. На поверхности показалось нахмуренное Фимино лицо.

- Снова сплошь золотые. Простое всего одно. Из чего ж омлет-то готовить?

Венька тоже огорчился – омлет он очень сильно любил, особенно с горошком и сыром. И не пришло ему даже в голову, что на Корябино золото столько куриных яиц и омлетов накупить можно! Было бы из-за чего переживать!

- Чем же гостей радовать и угощать? – причитала Фима, хлопоча у печки, - Неужели брюквой простой и пареной репой?

Бах!!! – грохнуло из-за печки.

Бам-м-м!!! – пошёл по всей избе звон.

- Ты, я смотрю, уже средь бела дня своей колотушкой колотишь? – рассердилась на домового Фима.

- А-а-а-а-а-а!!! – во весь голос зарыдал за печкой Добрыня, - Не хочу пареную репу! Сосисок хочу! Колбасы!

- Ладно-ладно, - смягчилась Фима, - Не реви. Пойду в лавку схожу. Куплю чего-нибудь.

Она сняла с крючка плетёную авоську. Сунула в карман кошелёк. Повернулась к Веньке и строго погрозила ему пальцем.

- Пока не вернусь, будешь за старшего.

- Я за старшего! – раздался из-за печки оскорблённый вопль, - Я!!! Я старше него!!! И вообще!!!

Бах!!!

Бам-м-м!!!

- Ну, хорошо, - печально вздохнула Фима, - оба за старшего. Дом стерегите. Дверь никому не открывайте. Только званым дорогим гостям.

С тем и ушла.

Венька остался сидеть на лавке, мучительно соображая – что ему делать, если кто-нибудь в Фимино отсутствие всё-таки придёт. И как он узнает, званый это гость или незваный, дорогой или так себе, не очень.

…Ровно через пять минут после того, как затихли Фимины шаги, в дверь громко и очень настойчиво постучали.

Глава 19. Незваный гость.

- Иди давай, открывай! – раздался Добрынин голос из-за печки, - Слышишь, стучат!

- А чего я-то? – огрызнулся Венька, - Вы хотели за старшего быть. Вот и идите сами.

- Я уже расхотел. Фима сказала, ты старший. А я вообще послушный домовой. Всегда свою многоуважаемую Фиму слушаюсь и почитаю. Почти как родную мать.

Между тем в дверь колотили и колотили, как будто молотком или кувалдой. Грохот стоял такой, словно дом целиком запихнули в мешок с камнями, и так и трясли всё вместе, перекатывали.

- Иди-иди, - продолжал командовать домовой, - Чего расселся квашнёй?

- Есть!!! – прогремел снаружи густой жутковатый голос, - Пить!!! Спать!!!

Веньке стало совсем не по себе. Даже в животе от страха закрутило.

Точно ли это дорогой гость? А если даже и дорогой, то званый ли? А если званый, то кем и куда?

- Так и быть, - сжалился над Венькой домовой, - Пойдём открывать вместе. Я, как старший, в щёлочку подсмотрю, всё тебе обскажу подробно, а ты уже потом щеколду отодвинешь и откроешь. Делов-то!

Венька не стал напоминать Добрыне, что тот вроде бы старшим быть расхотел. Он и так был домовому благодарен безмерно, что он согласился Веньку до входной двери проводить.

Вместе они тихонько прокрались через сени. Добрыня прижал к замочной скважине прищуренный левый глаз.

- Мужик какой-то, - прошептал он, хорошенько сквозь скважину приглядевшись, - Росту большого. Метра два. Ручищи - ого-го! Ножищи – лучше вообще не смотреть. И, главное дело, волосы у него сплошняком зелёные. Как зелёнка аптечная, честное слово.

- Пантелеймон! – чуть не закричал Венька, чрезвычайно обрадовавшийся этому описанию, - Драгоценный мой Федулыч! Разлюбезный мой друг!

Он вдруг почувствовал, как за то время, что возничего не видел, по нему несказанно соскучился.

Не раздумывая ни секунды, Венька дёрнул шпингалет, отодвинул задвижку, рванул изо всех сил дверь!

- Ах! – только и смог сказать он, увидев перед собой незваного гостя.

А в том, что гость был незваный, сомнений теперь не осталось никаких. И как только Венька опять в обморок от ужаса не грохнулся?! Какая сила его на сей раз удержала?!

Добрыня, тот сразу же за сердце схватился, прошептал беззвучно «свят, свят, господи!» и растворился в воздухе, оставив Веньку с визитёром наедине.

- Есть!!! Пить!!! Спать!!! – прогремел незваный гость и сделал шаг навстречу Веньке.

Венька, свою ошибку уже осознав и совершенно в ней раскаявшись, попятился от него вглубь сеней.

Ничего общего с Пантелеймоном Федулычем у этого исполинских размеров чудовища не оказалось. Ну, разве что волосы зелёные. Да и то – у возничего они были только на голове, а у незваного гостя щедрой порослью покрывали всю поверхность его могучего тела. Волосатым и зелёным было абсолютно всё: руки, ноги, торс и, что самое ужасное, лицо.

- Есть!!! – заорал гость ещё громче, закрыв от Веньки весь белый свет и продолжая на него надвигаться, - Пить!!! Спать!!!

Он шёл на Веньку, чуть покачиваясь, страшно улыбаясь круглым и плоским, как блин, лицом и размахивая тяжёлыми руками. Венька пятился, пятился, пятился… пока, наконец, не упёрся спиной в дверь, ведущую в горницу.

«Слава богу!» - подумал Венька и в предвкушении близкого спасения принялся нащупывать за спиной дверную ручку.

Пальцы, правда, у Веньки очень сильно тряслись и дрожали. И, наверное, из-за этого дверная ручка всё не находилась и не находилась. А потом вдруг нащупалась, отыскалась и даже как будто сама в Венькину руку легла. Он схватил её крепко. Нажал посильнее. Спиной на дверь в горницу навалился…

- М-м-м-м-м, - промычал Венька от ужаса и досады.

Дверь в горницу была крепко заперта. Видно, Добрыня постарался. Обезопасил, как ему Фима наказывала, дом.

- Есть!!! – раздалось над самой Венькиной головой, - Пить!!! Спать!!!

Чудище разинуло над Венькой свою огромную, как пещера, пасть. Венька почувствовал, как ему на макушку упали густые склизкие капли. В нос ударил зловонный запах гнили и болота.

«Всё! – успел подумать Венька, - Чувырлы меня не сожрали. Бульон из моих костей не сварили. Так эта гадина сейчас живьём… с потрохами…».

Он зажмурил глаза и приготовился к скорой кончине.

Глава 20. Следы преступления.

Бах!!! Бам-м-м!!! – прогремело где-то совсем рядом.

«Опять своими колотушками колотит, - вспомнился Веньке домовой, - А этот зелёный упырь всё тянет. Всё чего-то ждёт. Ел бы уж, что ли, скорей».

Только время шло, а Веньку всё никто не ел и не ел. И вроде бы даже и не собирался. Он приоткрыл один глаз. Потом второй.

Зелёное чудище мешком валялось на полу, раскинув в стороны огромные шерстяные руки. На фоне дверного проёма темнел тонкий скрюченный силуэт с поднятой кверху кувалдой.

Как будто сквозь туман, вгляделся Венька в спасительные очертания. Всё ещё не до конца веря своим глазам, сделал слабый шаг навстречу.

- Сима!!!

Давясь рыданиями и весь дрожа от пережитого страха, Венька бросился на грудь своей родной и любимой семиюродной бабушке.

- Я это, я!!! Успокойся!!! – ласково хлопала и поглаживала его Сима рукой по спине.

В другой руке она всё ещё держала здоровенный пудовый окорок, потрясая им, словно булавой.

- Спа… си… бо, Си… ма…, спа… си… бо!!! – всхлипывал Венька, вцепившись в старушку.

- Вовремя я вернулась! – Сима обвела взглядом беспорядок в сенях, взъерошенного Веньку, застывшее на полу чудовище, - Натворили, смотрю, вы тут дел!

- Да! – спохватился Венька, - Как у вас так быстро вернуться получилось? Десяти минут не прошло!

- Так я же лётом! – объяснила Сима, с трудом пристраивая окорок обратно в авоську, - Лётом быстрее! Это только глупая Фимка всё пешком ползает да на своих двоих шкандыбает. Улитка безмозглая. Черепаха неповоротливая. Унылая гусеница, драный лапоть и серый чулок.

«Ну, началось!» - подумал Венька.

И в этот самый момент внутри горницы щёлкнул и застенчиво повернулся замок. Дверь медленно приотворилась. В образовавшейся щели показались мясистое ухо и солидный Добрынин нос.

- Он это всё виноват! – домовой ткнул пальцем в Веньку, - Всё он! Я ему говорил, не открывай, мол! Предупреждал, что лешие в это время года опасны.

- Лешие? – ахнул Венька, - Так это, стало быть…

- Ну, да! – подтвердила Сима, - Леший и есть. Заблудился, наверное. От своих лешаков лесных отбился. Вот к нам в деревню и забрёл. Только что нам теперь с этой тушей делать? Как следы преступления замести? Скоро ж гости званые придут.

- Спрятать! – предложил домовой.

Общими усилиями навалились, приподняли лешего за плечи и отволокли его в горницу, в самый дальний угол. А сверху ещё тряпочкой прикрыли, чтобы не очень бросался в глаза.

- Ах, ты! – спохватилась бабушка Сима, - На столе-то пусто! Покидать чего-нито надобно. А то гости званые сейчас придут. Вот прямо сейчас. Буквально с минуты на минуту.

И точно! В эту самую минуту, как только начала Сима вынимать из авоськи колбасу, сосиски, окорок, шпроты, сардины в консервных банках, сыры, ветчину, тушёнку, изюм, финики, курагу, конфеты в коробках, спаржу в целлофановых пакетах, замороженную вишню, зелёный горошек, маслины, торт, карамельную пасту, пачки печенья, мандарины, апельсины, ананасы, кокосы, связку бананов, виноград, галеты, пирожные, масло сливочное, майонез, шоколад… Как только стала она всё это доставать из бездонной авоськи и горой вываливать на застеленный белоснежной крахмальной скатертью стол…

Бам!!! Трам!!! Та-ра-ра-ра-рам!!!

Снаружи, скорее всего на крыльце, раздался страшный, неземной природы грохот. Как будто случился конец света или, по меньшей мере, обрушилось сразу полдома.

«Ещё один леший?» - похолодел от страха Венька и нырнул поскорее под стол.

Но бабушка Сима почему-то этого грохота совсем не испугалась. Даже наоборот. Она выудила Веньку из-под стола и, крепко держа его за шиворот, радостно взлетела вместе с ним к потолку. Венька и рта раскрыть не успел. А Сима уже бросила его прямиком на лавку и весело захлопала в ладоши.

- Званый гость прилетел! Бабка Матрёна пожаловала! Она это, старая плутовка! Точно! Её фирменный стиль!

И в ответ на недоумённый взгляд Веньки пояснила:

- Матрёна только приземляется плохо. А летает очень даже хорошо.

И поспешила в сени – открывать бабке Матрёне дверь.

Глава 21. Гости званые.

- Поломала я там у вас маленько кой-чего, - пробасила бабка Матрёна, вплывая в горницу величавой тяжёлой поступью.

- Ничего-ничего! – поспешила успокоить её Сима, - Мы люди привычные. Иди-ка, Добрыня, кое-как почини.

Добрыня послушно схватил молоток и горсть гвоздей и, ворчливо жалуясь на тяжесть рабского труда и своё подневольное положение, вылетел на крыльцо – приколачивать разбитые вдребезги ступеньки.

Через полминуты вернулся – без гвоздей и без молотка.

- Починил? – спросила Сима.

- Починил!

- Кое-как?

- Кое-как!

- Вот и молодец! Садись за стол, пировать будем!

- Пирова-а-а-а-ать?! Без меня-я-я-я-я?! – по-комариному пропищало совсем рядом, за окном.

Блямс!!! – со звоном распахнулась форточка.

Вжик!!! – шмелём влетело внутрь что-то маленькое, кругленькое, в цветастом на голове платочке.

- Нюрка!!! – разом завопили Сима и бабка Матрёна.

И кинулись эту Нюрку в воздухе ловить, обнимать, расцеловывать в макушку и осторожно гладить пальчиком по спинке.

- Бабка Нюра! – бабушка Сима представила нового гостя Веньке, - А это внучок мой…

- Знаю! – пискнула бабка Нюра, - Вениамин Иванович! Как не знать?

- Наслышаны, наслышаны, - подхватила толстым басом бабка Матрёна, - Сорока-белобока кашку варила, деток кормила, на хвосте новости носила…

- Ну, хоть при мне-то чушь нести постеснялись бы, - брюзгливо проворчал домовой, подцепляя на вилку огромный кусок ветчины, - Объяснял вам, старым двоечницам, объяснял… Про радио-море и радио-волны, как они там в циклическом зефире завихряются, колобродят и друг в друга сигналами пуляются. Всё без толку. Неучи и чумички!

- В общем, как говорится, будем лично знакомы, - совершенно игнорируя Добрынины дерзости и колкости, пробасила бабка Матрёна и протянула Веньке здоровенную, как утюг, ладонь.

Венька сидел, широко открыв рот, и таращил на неё глаза, как на диковину.

А посмотреть там было на что! Ох, было!!!

Всем своим внешним видом бабка Матрёна очень сильно смахивала на бегемота. И фигура - внушительных, небывалых размеров. И руки – коротенькие, жирные, с пальчиками навроде сарделек. И ноги – как у мамонта или слонопотама.

Но главным в бабке Матрёне было вовсе не огромное тело, а её выдающихся размеров голова. Почти без шеи, голова эта лежала сразу на туловище, расплывшись толстыми щеками по плечам. Причёски видно не было, она вся спряталась под маленьким ситцевым платочком, чудом державшимся на самой макушке. Из-под платочка смешно торчали Матрёнины крошечные уши.

- Что, нравлюсь? – широко улыбнулась бабка Матрёна.

И улыбка была у неё… Какая же удивительная у Матрёны была улыбка! Хоть и вытянутая до ушей, хоть и тонкогубая, редкозубая и даже кривоватая слегка…. Но вот поди ж ты – улыбнулась Матрёна, и сразу в красавицу превратилась, будто лампочка у неё внутри включилась, а в душе канарейки запели и одуванчики пышным цветом расцвели.

- Знаю, о чём спросить меня хочешь, - продолжала Матрёна, обращаясь к Веньке, - И сразу дать тебе ответ могу.

«Вот ведь, все тут про всё за меня додумывают, и что меня интересует, знают наперёд», - недовольно подумал Венька.

А Матрёна потрепала его ласковой мягкой рукой по голове и, улыбнувшись ещё шире, продолжала:

- Ты думаешь: как же, мол, она, такая корова…

«Ну, положим, не корова, а бегемот», - мысленно поправил Матрёну Венька.

- Как же, мол, размышляешь ты, такой бегемот…

«Поосторожнее надо, с мыслями-то», - испугался Венька и постарался не думать вообще.

- В общем, мозгуешь сидишь: как я летать могу, такая большая и пышнотелая. И каким образом воздух меня на себе выдерживает. Угадала?

Венька застенчиво потупился и молча кивнул.

Глава 22. Про балерин и водолазов.

- А это не воздух вовсе, - объяснила Веньке бабка Матрёна, - Мечта моя меня в полёте держит и вниз упасть не даёт. От земли отрывает и вверх, к облакам, уносит.

- Как так?

Венька не понял, что это – шутка, аллегория или просто так, для красного словца.

- Вот ты, Вениамин Иванович, мечтаешь о чём-нибудь? – вместо ответа поинтересовалась бабка Матрёна.

- На море хочу, - честно признался он.

Даже чуть слезу не пустил, вспомнив, что маме не дали отпуск, а у папы длительная командировка. И ещё про телевизор с холодильником, скучную дачу и бабушки-Марусин ревматизм.

- Ну-у-у!!! – со смехом протрубила бабка Матрёна, - Какая ж это мечта?!

- А что же это, по-вашему? – надулся на Матрёну Венька.

Очень уж от этих насмешек обидно ему стало. И сразу все его зелёные пальмы, жёлтый песок и тугие белые паруса съежились, скукожились, помутнели, отодвинулись вдаль и даже как-то измельчали, по Матрёниной прихоти перестав быть мечтой.

- Не сердись, Вениамин Иванович, - попросила бабка Матрёна и снова осклабилась, заулыбалась, расплылась, - Просто у тебя мечта слишком простая. На море-то мы с тобой сто раз слетаем. Плёвое дело!

- У тебя, Матрёна, всё плёвое дело, - влез в разговор домовой, - А вот ежели Вениамин Иванович вообще летать не умеет, как он с тобой на это море самое попадёт?

- Запросто! Нет таких людей, чтоб летать не умели и научиться не могли. Даже, вон, тётка Груша хвостом помахивает, с ветки на ветку перелетает. А всё потому, что у неё тоже мечта!

- Да уж! Мечтательница! – проворчала бабушка Сима, - Воровка она, а не мечтательница! Пиранья!

- У каждого своя мечта, - продолжила бабка Матрёна, - Может, она мечтает помолодеть.

- Имеет право, - вступился за русалку домовой.

- Имеет. Отчего же не иметь. Только совсем она свихнулась на своей молодости. Молодится и молодится, молодится и молодится. Будто ей больше делать нечего.

- Хи-хи! – тонюсеньким голоском хихикнула бабка Нюра, - Не выйдет у неё ничего!

- Почему это? – удивился Венька.

- Потому что совесть надо иметь! Ей уже девятьсот лет вот с таким вот гаком и с хвостом. А выглядит на семьдесят пять, как девчонка. Куда ж ей ещё-то? В головастика, что ли, превратиться решила? Поумерила бы свои аппетиты!

- Вот я…, - ударилась в воспоминания Матрёна, - С детства, знаешь, кем мечтала стать?

- М-м-м-м-м…,- задумался Венька, - Поваром? Кулинаром? Продавцом колбасы на рынке?

- Господи-и-и!!! – раздражённо пропищала бабка Нюра, - Неужели так трудно догадаться? Ну, посмотри! Посмотри как следует на неё!

- М-м-м-м-м… Грузчиком? Боцманом? Тяжелоатлетом?

- Балериной! – бабка Нюра схватилась крошечными пальчиками за подол своей малюсенькой юбки и закружилась, завертелась на лавке юлой, - Фуэте Матрёна хотела крутить! Танец маленьких лебедей танцевать! Вот это мечта так мечта! Не то что…

Бабка Нюра как-то враз остановилась, замерла, осела, сморщила своё маленькое мышиное личико и пустила одинокую слезу.

И все сразу кинулись её утешать и уговаривать, что и у неё мечта будь здоров. Всем бы такую! Да не у каждого смелости хватит.

- А что за мечта у бабки Нюры такая? – шёпотом поинтересовался Венька у бабушки Симы, - Что в ней такого особенного?

- Мечта как мечта, - пожала плечами Сима, - И особенного ничего нет. Хочет, видишь ли, наша Нюра стать водолазом! Чтоб с аквалангом и в гидрокостюме по дну пруда пешком ходить!

- Чтоб глубоко, значит, погружаться! – уточнила бабка Нюра, - Вот такая у меня глубокая мечта!

- Есть!!! – пушечным выстрелом прогремело из дальнего угла, из-под тряпки, - Пить!!! Спать!!!

Все так и подпрыгнули. А Венька с бабой Нюрой, так вообще – затряслись и залезли от страха под лавку.

Глава 23. Леший Самсон.

Пока в избушке шёл спор-разговор и дым стоял коромыслом, леший преспокойно очнулся, глаза протёр и тихо теперь сидел себе в углу, зевал, покачивался маятником из стороны в сторону. Время от времени он тяжко вздыхал и вскидывал взгляд вверх, на жабу Анисью, сидевшую на часах. Смотрел он на неё с превеликим, надо сказать, интересом. То ли съесть хотел. То ли просто завязать полезное знакомство.

Анисья лешего игнорировала, и от тоски он громко икал и выкрикивал своё шаманское заклинание:

- Есть!!! Пить!!! Спать!!!

- Вот ведь животное! – покачала головой бабка Матрёна, поглядев на всё это безобразие, - Только бы утробу свою набить и спать завалиться!

После долгих расспросов и уговоров удалось всё-таки выяснить, что у лешего есть имя. Довольно необычное для этих мест - Самсон. Оказалось, что в своей семье он был самый младший, низкорослый и считался изгоем. Не вышел, как говорится, ни телом, ни делом. Мышей и птиц ловить не умел. Север и юг не различал. В породах деревьев путался.

- Какой же ты леший? – говорили ему родственники лешаки, - Если в лесу, как у себя дома, не ориентируешься?

Никто Самсона не любил, не кормил и сказки на ночь не рассказывал. Только шпыняли и еду отбирали все кому не лень. Поэтому единственной мечтой его было – наесться хоть раз в жизни до отвала и выспаться на пуховой перине всласть.

- А-а-а-а-а-а!!! – вспомнив о своей несчастной, убогой жизни, Самсон зарыдал и уткнулся в огромный, как парашют, Матрёнин подол, - А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

И всем сразу стало его жалко. Даже Веньке, хоть он и натерпелся от лешего – страшно вспомнить!

- Вот ведь, - философски заметил Добрыня, - что бывает с человеком, когда его не любят!

- Какой же он человек! – тонко усмехнулась бабка Нюра, - Это ж нелюдь! Упырь! Волосатая тварь!

- Если упырь, его и полюбить нельзя?! – вконец рассердился Добрыня, - Скажи ещё, что домовые тоже нелюди! Твари мы, домовые! Упыри! Ну, скажи, скажи!

- Что ты, что ты, - испугалась бабка Нюра и нырнула в спасительный Матрёнин рукав, - Домовые – лучшие из людей! Самые что ни на есть человечные из человеков! Вот взять хотя бы тебя, Добрынюшка…

- Не надо меня брать, - отмахнулся от грубой Нюриной лести Добрыня, - Лучше за собой следи. А полюбить можно всех и каждого. Даже Самсона.

- Ага! – встрепенулась бабушка Сима, - Как будто ты кого-нибудь окромя своих мух любишь.

- Мух я не люблю. Я их давлю, - резонно заметил домовой, - Они летают, а я давлю. Они летают, я давлю. Они летают…

- Летают они, видишь ли, - ни к селу ни к городу произнесла хозяйка, - Летать каждый дурак может. А ты сначала выполни долг.

- Какой-такой долг? – возмутился Добрыня, - У меня долгов нет. Я тебе, Сима, двадцать рублей в прошлый четверг отдал, забыла?

- С-с-с… С-с-с… Сима?! – задохнулась от возмущения Фима. Только теперь все заметили, что с Серафимой произошла очередная метаморфоза и теперь на лавке сидело её занудное, деловитое воплощение, - Не смей!

- Ни в коем разе, - покладисто кивнул Добрыня.

- У каждого долг свой, - продолжала занудствовать Фима, - У меня – дом блюсти и в порядке содержать. У Корябы – яйца нести. У Вениамина Ивановича – стариков и родителей почитать.

- Тяжёлый ты всё-таки, Фима, человек, - подала голос Матрёна, - Потому и не летаешь. Брала бы со своей Симы пример.

- С-с-своей? С-с-си… С-с-си… С-с-симы?! – пошла пятнами бабушка Фима.

«Как бы опять не сковырнулась и не грохнулась», - с тревогой подумал Венька.

- Лёгкий человек и живёт легко, - продолжала бабка Матрёна, - радуется, веселится, над землёй парит.

- Кто тут над землёй парит?! – раздался с порога строгий голос, - Опять вылеты совершаете без моего разрешения и согласования карты маршрутов?! Разгоню я вашу шайку-лейку, ох, разгоню!

Глава 24. Горыныч.

Венька сразу и не сообразил, что произошло.

Все повскакали со своих мест, как будто им кипятком под зад плеснули, и уставились на вошедшего в избу сердитого дяденьку.

Дяденька этот был черноус и чернобров. На голове имел фетровую шляпу. Одет был в серый костюм с фиолетовой рубашкой. Под мышкой держал пухлый кожаный портфель.

В общем, дяденька как дяденька. Обыкновенный – хоть и сердит. Одно только непонятно - как он в дом-то попал? Неужто Добрыня входную дверь запереть забыл, когда крыльцо починял после Матрёниного посадочного манёвра?

Как бы то ни было, начали его за стол приглашать, всякие разные блюда предлагать и вообще ублажать, кто чем может.

Добрыня с поклоном пододвинул ему стул. Бабка Матрёна шляпу приняла и держала её на вытянутых руках, как большую драгоценность. Фима, как всегда, подкладывала, подносила, подливала и чистое полотенце протягивала – чтобы рот утереть. А если понадобится, то и нос заодно.

- Тебя, я знаю, Вениамином Ивановичем зовут, и проживаешь ты здесь без прописки, - немного наевшись и откинувшись вальяжно на стуле, дяденька ткнул в Веньку указующим пальцем, - А я Афанасий Горыныч буду. Слыхал?

- Вы-ы-ы?! – ахнул Венька, - Горы-ы-ыныч?!

- Ну, да, - небрежно поковыряв в зубах и повертев в пальцах зубочистку, кивнул серый дяденька, - Дед.

- Какой же вы дед? – ещё больше удивился Венька.

Дяденька был, конечно, не молод. Но не так уж и стар, даже по Венькиным меркам. Лет ему было, наверное, тридцать. От силы – сорок пять. У него, по всему видать, и детей-то пока ещё не народилось.

- Дед – это фамилия, - деловито откашлявшись, объяснил Веньке гость, - Афанасий – имя. Горыныч – отчество. Представляю здесь местную администрацию в качестве её головы. Ещё вопросы будут?

Вопросов у Веньки была масса. И про странное отчество. И про фамилию. И, главное, про голову. Вернее, про три головы. Где они? Куда он их спрятал? Или Пантелеймон всё наврал? Но задавать такие вопросы Венька постеснялся. Неудобно было как-то при всех. Потому и промолчал предусмотрительно.

- А у меня вопросы будут! Касается всех!!!

Афанасий Горыныч отодвинул решительным жестом опустевшую тарелку, встал из-за стола, сверкнул тёмными глазами и грозно нахмурил чёрные, как вороново крыло, брови.

- Что тут у вас за собрание?! И почему ничего со мной заранее не согласовано и на административной комиссии по протоколу не утверждено?! Где заключение сан-мед-вет-под-вот-как-экспертизы?! Кто разрешил?! Почему не подали заявку?! Где справка с моей заверенной подписью и гербовой печатью?!

Все сидели, опустив глаза, и ковыряли ногами половицы.

- Разгоню я вас всех! Всех до одного! Совсем распустились! За разрешениями на полёты не приходят! Летают, понимаешь, куда их душа пожелает! Дорогу в канцелярию забыли! Я вас за эти полёты оштрафую! Арестую!! Лицензии лишу!!!

Горыныч ещё раз сверкнул глазами, в гробовой тишине промаршировал через всю горницу в обнимку с портфелем и исчез за печкой.

Глава 25. Три головы и цистерна чернил.

С полминуты в горнице было тихо. Потом из-за печки раздался стук. Потом Горыныч чем-то там поскрипел. Потопал очень громко. Крикнул «ать-два!». И вышел совершенно другим человеком. Волосы у него теперь были белёсые, как сноп соломы. Брови выгоревшие. Глаза лучистые, добрые и голубые, словно незабудки.

«Что ж это такое у них тут творится?! – ужаснулся Венька, - У одной, как в калейдоскопе, личность меняется. У другого – целая, как бы это сказать… голова!».

- Родной мой народ! – произнёс обновлённый Горыныч ласковым, улыбающимся ртом и раскинул как бы для объятий руки, - Что ж это вы? Дорогу в свою любимую канцелярию забыли? Или боитесь чего? Знаете ведь, как я к вам отечески отношусь! Всё вам разрешу, всё подпишу, печатей нашлёпаю и справки выдам, какие захотите. Приходите за справками! Торопитесь, налетайте!! Я жду вас, мой народ!!!

Народ безмолвствовал. Только Нюра прокралась к Веньке на плечо и шепнула тихонько ему в самое ухо:

- В канцелярию в прошлом месяце чистой бумаги завезли - целый самосвал. И чернил полную цистерну. Надо ж ему теперь всё это как-то оприходовать, израсходовать и перед начальством о проделанной работе отчитаться. Вот он и придумал – бумагу с чернилами на всякие разрешения и лицензии изводить. И всем на что ни попадя справки с печатью выдавать. На полёты, охоту, отдых, работу, урожай, неурожай, дым из трубы, ловлю бабочек и блох…

- Мне на убой мух беспрепятственно дал, - шепнул в другое Венькино ухо Добрыня, - Самолично подписал. Собственной административной рукой. Он вообще-то добрый, наш Горыныч. Всё разрешит, что попросишь. Главное – хорошенько попросить, без капризов и кандебоберу. Кандебоберов наш Горыныч не любит.

«А если я просить не хочу? - подумалось Веньке, - Если я так хочу бабочек ловить, без спросу?».

Между тем Афанасий Горыныч снова побывал за печкой и вышел оттуда совершенно лысый, но с рыжими тараканьими усами и хитрым лицом. Под мышкой у него был зажат неизменный портфель, а в руке - кипа каких-то непонятных бумажек.

- Задёшево продам! Любые справки, дипломы, сертификаты, разрешения, допущения, аттестаты, выписки, направления, освидетельствования, диссертации, курсовые, сочинения, анализы, кардиограммы и рентгенограммы! Всё, что хотите! Берите! Даром отдаю! Почти что бесплатно!

Горыныч хитро подмигивал, заговорщицки кивал и совал свою продукцию всем прямо в руки. Брали неохотно, всё больше отказывались – у каждого и так эти разрешения уже некуда было складывать, хоть печку ими топи.

- Ах, так! – Горыныч быстренько, бочком, бочком, прокрался за печку, постучал там опять чем-то, поскрипел и вернулся в горницу чернобровым и темноглазым, каким в первый раз появился, - У кого не будет справки, оштрафую! За просрочку лицензии каждый получит направление в административную комиссию! Указания будут разосланы в ближайшее время в соответствии с пропиской!

- Круг замкнулся, - тихо прокомментировал происходящее домовой, - Опять первую голову надел.

- Что?! – не понял Венька.

- У него их вообще-то три: начальственная, сочувствующая и коммерческая. Он их в портфеле хранит и с собой всё время носит, чтоб не закатились куда и не потерялись. И по мере надобности одну голову на другую меняет. Не при всех, конечно, чтоб людей не смущать.

- Образцы всех блюд, - продолжала начальственная голова, - сдадите на экспертизу! За справкой о результатах экспертизы попрошу явиться с двух до шести в экспертную комиссию. Маршруты полётов согласуете с часу до трёх в маршрутной комиссии. Непрописанного жильца необходимо прописать с десяти до двенадцати в жилищной комиссии. И чтоб никаких…!!!

В этом месте Афанасий Горыныч дал петуха и схватил себя за горло – в том месте, где голова обычно к шее прикрепляется.

- …никаких уроков без лицензии! Никакого репетиторства без моей личной резолюции! Особенно в смысле лётной школы и высшего пилотажа!

- А вот это мы ещё посмотрим!

- Ах-х-х!!! – сказали все сразу хором, потому что такого поворота событий никто не ожидал.

Глава 26. Именины сердца.

Со скамейки вдруг решительно поднялась Фима, подскочила к Горынычу и встала напротив него как бравый солдат – с воинственным лицом и с метлой наперевес.

- В моём доме он мне указывать будет!

Бабушка Фима оттолкнулась метлой от пола и деловито взлетела под самый потолок.

- Ах-х-х!!! – сказали все ещё раз, потому что такого кульбита ожидали ещё меньше.

- Бумагу с чернилами некуда девать? – строгим директорским тоном обратилась к Горынычу Фима сверху, из-под самого потолка, - Лучше б книжки умные писал! Больше бы пользы от тебя и от бумаги было!

- О-о-о! О-о-о! О-о-о! Полетела зараза… полетела…

Охотничий инстинкт не дал Добрыне усидеть на месте. Молниеносно выхватив скалку из-за пазухи, он пулей бросился вперёд, замахнулся…

- Вот ведь! – сокрушённо вздохнул домовой, снимая убитую муху со лба Горыныча, - Куда зараза залетела! На административную, с позволения сказать, голову!

Пошатываясь, придерживая одной рукой чуть не слетевшую с плеч голову, а другой крепко прижимая к себе портфель, Афанасий Горыныч Дед с трудом нащупал дверную ручку. Подёргал её, потряс, наподдал дверь боком и, не попрощавшись, выскочил вон.

- Иди-иди, - проворчал Добрыня, - Головы свои береги, не растеряй по дороге.

- Что теперь будет? - испуганно пискнула бабка Нюра, - Ой, что-то будет!

- Жалобу на нас пошёл писать, - уверенно пробасила Матрёна.

- Не жалобу, а повесть, - сказала, спустившись с потолка, хозяйка избушки, - Или даже целый роман.

- Ах-х-х!!! – сказали все в третий раз, только теперь разглядев, что перед ними вовсе не Фима. И даже не Сима. А целая, невредимая и на части неделимая…

- Серафима Ферапонтовна!!! – закричали гости хором, как будто только сейчас первый раз её разглядели и увидели, - Ура!!!

И кинулись её поздравлять, обнимать и целовать в обе щёки.

- День рождения у неё сегодня, - шепнула бабка Нюра Веньке, - Именины сердца. Сто пять лет и четыре с половиной месяца.

- Ой, - смутился Венька, - Я не знал. И подарка не приготовил…

- Зато я приготовила! – радостно закричала Серафима, - Напекла для вас, наварила, нажарила!

И принялась метать на стол булки, пироги, ватрушки, кисели, простокваши, варенье, соленья, мочёную бруснику и яблоки. Тарелки, кружки, миски, кувшины, блюда, корзины заполнили весь стол.

- Угощайтесь! – хлопотала хозяйка, - Прошу, дорогие гости, к столу!

Глава 27. Пир горой.

Особо уговаривать никого не пришлось. Все расхватали тарелки, ложки и вилки и с рвением принялись за дело. Гора еды, выросшая посреди стола стараниями хозяйки, убывала с молниеносной быстротой.

Матрёна одобрительно работала челюстями и кивала мощной головой. Она загребала всё, что попадалось под руку: шпроты в банках, апельсины, маслины, торт, пачки печенья, связки бананов, майонез, конфеты, галеты, виноград, шоколад – и тащила прямиком себе в рот.

Бабка Нюра бесстрашно выгрызала середину из ватрушки.

Домовой Добрыня орудовал ножом и вилкой, как настоящий английский лорд. Возьмёт с блюда шматок ветчины, ножиком аккуратно кусочек отрежет и в рот его. И сидит, глаза к потолку закатив, дегустирует. Да ещё Веньку поучает и о хороших манерах разговор с ним ведёт.

- Нож держат в одной руке, - объясняет Добрыня, - а вилку совсем в другой. То есть, получается, что в разных руках их держат. Не в одной и той же. А дичь вообще без ножа едят. С ножом – только всякие олухи.

- А где тут дичь? – никак не мог взять в толк Венька.

- Дичь – это ты, Вениамин Иванович. Потому что этикета не знаешь и чавкаешь, как хряк на свиноферме.

На самом деле домовой, конечно, всё перепутал. Потому что чавкал вовсе не Венька, а горячо и любовно обнявший свою миску Самсон. Он сидел в своём дальнем углу и чавкал, хрюкал, мычал, сопел и даже постанывал от удовольствия. А бабушка Серафима без устали подкладывала ему всё подряд: и сосиски, и карамельную пасту, и курагу, и пирожные, и замороженную вишню, и зелёный горошек. Леший зачёрпывал еду своей огромной, как ковш, пятерней. Опрокидывал её в широко распахнутую пасть. И опять зачёрпывал, опрокидывал, зачёрпывал, опрокидывал, зачёрпывал. В конце концов до того наугощался и напробовался всего подряд, что отвалился пузом кверху и решил, наверное, что оказался в раю.

В довершение картины жаба Анисья выпрыгнула из своих часов и скакала теперь по Самсоньей голове, как по родному болоту, громко квакая от удовольствия.

- Ква! Ква! Ква!

- Ура! Ура! Ура!

И появилась невесть откуда балалайка. И забренчала на ней Серафима, запела свою «барыню». А Матрёна – руки в боки - отплясывать пошла. Платочек с головы сдёрнула и ну им махать, такт отбивать. А под платочком у Матрёны была, оказывается, косичка. Маленькая, тоненькая, как крысиный хвостик. Но Матрёне очень даже шла и голову её украшала.

Добрыня – тот всё больше фокусы показывал. В основном, конечно, с мухами. Поймает, в кулак зажмёт, дунет, плюнет, ладонь раскроет, а мухи-то и нет! То ли улетела, то ли ещё куда подевалась – домовой своих секретов никому не раскрывал.

Потом ещё Серафима стихи читала. Не такие, как в первый раз, а нормальные, из книжки. Про царя Салтана, князя Гвидона и царевну Лебедь. Иногда, конечно, слова забывала.

Кто-то что-то там поёт,

И чего-то там грызёт,

А яички не простые,

Все скорлупки золотые…

В общем, путала литературу с действительностью и ни к селу ни к городу приплетала везде свою золотоносную Корябу.

«Ну и пусть, - думал Венька, глядя на бабушку с умилением и любовью, - Сто пять лет женщине, имеет право и подзабыть. Главное, чтобы больше не раздваивалась и всегда такой, как сейчас, оставалась».

Впрочем, она вовсе и не думала раздваиваться! Зачем ей теперь это было надо, когда вокруг расцвела такая красота и гармония.

Да и сама Серафима Ферапонтовна в своём цельном обличии стала несказанно хороша! И всё было при ней – кураж и домовитость, лёгкий нрав и деловой ко всему подход, радость и печаль, хозяйство и праздник, клоунада и уютный быт, в общем полное, можно сказать, равновесие и совершенство. Особенно в смысле полёта.

Взлетала Серафима теперь легко, без выкрутасов и резкостей. И парила плавно. Скользила высоко, под потолком, свободной птицей.

- Я не я буду, если тебя, Вениамин Иванович, летать не научу, – пообещала она торжественно Веньке.

Часть 3. НЕБЕСНАЯ РЕКА, ВЫСОКИЕ ОБЛАКА.

Всё выше, и выше, и выше

Стремим мы полёт…

П. Герман

Глава 1. Уроки волшебного пилотажа.

Поначалу-то у Веньки вообще ничего не получалось.

И подпрыгивал он, часто-часто мельтеша руками. И, лёжа на животе, старательно гудел, перекатывался с боку на бок. И, уцепившись двумя руками за яблоневую ветку, свисал сарделькой, бултыхал в воздухе босыми ногами.

Серафима была терпелива.

- Ты, главное, радость большую представь. Как будто она у тебя вот тут, прямо перед глазами.

Венька зажмуривался и представлял себе море – синее, огромное, до самого горизонта.

- Теперь глаза пошире распахни и стремись к этой радости. Тянись к ней всей душой.

Венька выпучивал глаза, что есть силы. Щёки раздувал. Набычив лоб, вытягивал туловище в струнку.

- Да ты не животом тянись, а душой! Где у тебя душа-то?

Про это Венька ничего не знал. Даже приблизительно не догадывался. Он хлопал себя по бокам, груди, коленкам. Недоумённо пожимал плечами.

- В пятках у него душа, - комментировала происходящее бабка Матрёна, - Совсем ты его своей радостью запугала.

Так уж с самого начала повелось, что посмотреть на Венькины упражнения все собирались. И каждый считал своим долгом помочь Веньке дельным советом.

- А давай я тебя с крыши столкну, - участливо предлагал Добрыня, - Ка-а-ак дам тебе пинка! Ты ка-а-ак полетишь!

- Две простыни между собой надо связать, - озабоченно пищала бабка Нюра, - Так, чтобы длинная верёвка получилась. Потом одним концом к Вениамину Ивановичу прикрепить. Другой через яблоню перебросить. И ка-а-ак ухватиться всем вместе! Ка-а-ак потянуть!

- Ага! – колокольчиком звенела из яблоневой кроны тёти-Груша, - Через себя перекидывай и тяни! А моё дерево не трожь!

Приезжал на своей телеге Пантелеймон. Тоже хотел поучаствовать.

- Вот, - смущаясь, говорил старый возничий и протягивал Веньке огромную связку весёлых, разноцветных воздушных шаров, - Может, так попробуешь?

Венька хватался крепко-крепко за толстый шнур. Пыхтел, подскакивал, семенил и отталкивался ногами. Шары стремились в небо, переливались, шуршали надутыми боками над Венькиной головой. Волочили его вперёд, тщётно пытаясь оторвать от земли.

- М-м-м-да-а-а!!! – Пантелеймон чесал в зелёной голове и задумчиво смотрел в то самое небо, куда никак не удавалось подняться Веньке, - Маловато купил. Сэкономил. В следующий раз сразу сто штук возьму!

Веньке оставалось только горько вздыхать.

- Не печалься! – успокаивала его бабушка Серафима, - Всё со временем придёт. Всё получится. Главное – к радости стремиться и крылья не опускать.

Крылья! Были бы они у Веньки, и разговору не было бы!

Глава 2. Крылья из воска и разбитый нос.

- Хочешь, я для тебя с Корябы перьев понадёргаю? – предложил неутомимый на выдумки Добрыня, - Воском их все промеж собой склею, тебе к спине примотаю…

- Ага! - криво усмехнулась Матрёна, - Сказал ерунду! Воском!

- А что? – с подозрением покосился на неё домовой.

- Что-что! Взлетит Вениамин Иванович к самому солнышку…

- Хорошо!

- Солнышко воск нагреет…

- Ещё лучше!

- Воск-то от нагрева расплавится…, – фыркнула Матрёна, - А ещё учёный…

- Это я знаю! – не желал сдаваться домовой, - Температура расплавления воска три тысячи пятьсот шестьдесят четыре градуса по Цельсию-Фаренгейту. И его переплавление означает переход из полутвёрдой фазы в полужидкую, то есть…

- Бросил бы ты, Вениамин Иванович, вообще это дело, - встрял в Добрынино заумство Пантелеймон, - Разве по земле ходить плохо?

- Хорошо, - согласился Венька, - Только на земле не полетаешь…

- Да зачем тебе летать-то? На твёрдой земле, оно надёжнее. Не упадёшь!

- Не упадёшь… хо-хо-хошь! – засмеялась, закудахтала бабка Матрёна, - Ты на свой нос-то посмотри!

- Это несчастный случай! – рассердился Пантелеймон, - С кем не бывает!

- Со всеми бывает, - неожиданно поддержал Пантелеймона Добрыня, - Вот со мной тоже был случай. Очень несчастный. Шёл я как-то по земле, шёл… шёл, значит, я, шёл… по родной земле, по матушке, шёл я… долго шёл… всё шёл, шёл, шёл…

- Куда шёл-то? – пискнула бабка Нюра, - Чего искал?

- Неважно, - махнул рукой домовой, - Не об этом сейчас речь. Главное, шёл я по твёрдой земле. Не летел! А шёл! Шёл своими ногами. Шёл себе и шёл…

-Ну, шёл ты, - Пантелеймон заподозрил в словах Добрыни какой-то подвох, но пока ещё не понимал, к чему он клонит, - И что?

- И то! Шёл, шёл, а потом – раз! – и упал!!!

- Тьфу ты! – прямо-таки взбесился возничий, - Вечно вы, домовые, с вашими шуточками!

- Это не шуточки, – усмехнулся Добрыня, - а, можно сказать, правда жизни. Иногда и на земле люди себе в кровь носы разбивают. А бывает, в небо взлетают живы-живёхоньки, целы-целёхоньки и парят там себе в полной безопасности.

- Э-э-эх! – горестно махнул рукой Пантелеймон.

- Е-е-е-э-э-эх-хо-хо!!! – эхом отозвалось, прогремело и прокатилось по всей деревне.

Из-за Серафиминого дома медленно и плавно выплыл, задевая брюхом кроны деревьев, мохнатый зелёный дирижабль. На спине у дирижабля расселась, задрав морду к небу, абсолютно счастливая жаба Анисья.

Глава 3. Любовь и картошка.

- Это что ж такое творится, и как же это прикажете понимать?!

Бабушка Серафима всплеснула от удивления руками, наблюдая невиданную доселе картину.

Матрёна, увидав этакое безобразие, застыла мраморным изваянием, широко раскрыв свой кривозубый рот.

Бабка Нюра, наоборот, рот захлопнула, губы крепко сжала и глаза изо всех сил зажмурила, чтобы они на такое окаянство не смотрели.

Добрыня весело потирал руки в предвкушении скандала.

Венька спрятался за Добрыню.

Тётя Груша скрылась в яблоневых ветвях, чтобы её, не дай бог, не заметили.

- Е-е-е-э-э-эх-хо-хо!!!

Самсон – а это был именно он – облетел вокруг яблони, сделал лихой вираж над сараем, чиркнул толстым животом по Матрёниной макушке и весьма довольный собой приземлился у дома, перед крыльцом.

- Е-е-е-э-э-эх-хо-хо!!! – воскликнул он в третий раз, поцеловал в макушку Анисью и обвёл присутствующих тупым влюблённым взглядом.

У Веньки от зависти аж живот свело и в боку колотьём закололо.

«Это что ж такое выходит и получается?! Какой-то Самсон… дикий леший, к тому же безмозглый… тварь болотная, упырь окаянный… а вот поди ж ты… над землёй парит, как птица невесомая… а я?!!!».

- А ты, Вениамин Иванович, тоже в кого-нибудь влюбился бы, что ли…, - как будто отвечая на невысказанный Венькин вопрос, философски заметил Добрыня.

- Зачем? – не понял Венька, - И в кого?

- Да в кого угодно! – беспечно махнул рукой домовой, - Хоть в бабку Матрёну! Или, вон, в Нюрку! Невест тут полная деревня.

Матрёна возмущённо покрутила пальцем у виска. Нюрка покраснела всем своим крошечным личиком и чуть в обморок от избытка чувств не упала. А Серафима набросилась на домового с упрёками:

- Ты чему ребёнка учишь? Любовь – это тебе не картошка!

- Ну, да, - согласился Добрыня, - у картошки крыльев нет, она не летает.

- У картошки клубни, - поделилась своими агрономическими познаниями бабка Нюра.

- И ботва, - вставила бабка Матрёна.

- А на ботве колорадский жук, - добавила Серафима.

- Вот он как раз летает, - вспомнила Нюра, - Потому как крылья имеет.

- Тьфу на вас! – рассердился Добрыня, - Разве ж Вениамин Иванович на жука похож?

-Ну, вообще-то…, - прищурив глаз, бабка Нюра пригляделась к Веньке, - Есть что-то такое… немножко…

- А при чём тут жук и Вениамин Иванович? – спохватилась Серафима.

- При том, что мы Вениамина Ивановича летать учим! Забыли? А окрыляет что? Любовь! А вы раскудахтались: жуки! картошка! Тьфу на вас ещё раз!

- Е-е-е-э-э-эх-хо-хо!!!

Самсон оттолкнулся огромными лапами от крыльца и взмыл в воздух вертикально, как ракета.

- Ква-а-а-а-ха-ха-ха!!! – весело подпрыгнула на его башке Анисья и вцепилась покрепче в густую зелёную шерсть.

- Что и требовалось доказать! – провозгласил Добрыня, проводив влюблённую парочку взглядом, - Видали, что любовь с людьми творит?!

Глава 4. Полурыба и коварная жаба.

- Ты уже и Анисью в люди записал? – усмехнулась бабка Матрёна.

И все её дружно поддержали. Потому что рассматривать жабу в таком ключе как-то не очень получалось.

- А кто такие, по-вашему, люди?! – возмущённо вскричал домовой, - Те, у кого две руки, две ноги, посередине живот для еды?!

- А если у меня две руки, а нога одна? – обиженно прозвенела из яблони Агриппина Селивёрстовна, - Я, что ли, нелюдь? Или полулюдь?

- Не нога у тебя, а рыбий хвост, - резонно заметила бабка Матрёна, - Значит, рыба ты, а не человек.

- Полурыба! – уточнила дотошная бабка Нюра, - Сверху-то она всё же с руками. Как настоящая женщина.

- Почему «как»? Я и есть настоящая! – упрямилась тётя Груша, - А хвост вообще не в счёт. Главное, чтоб душа была в человеке.

- А у тебя есть? – продолжала насмехаться Матрёна, - Где ж она? Что-то не видать отсюда.

Русалка растерянно взглянула на Матрёну, неуверенно похлопала себя по животу, по пухлым бокам.

- Сердце у меня есть! – вдруг обрадовалась тётя Груша, что-то там у себя, в русалочьем теле, нащупав и определив, - Стучит, как отбойный молоток! Кто хочет удостовериться и послушать?

- Я! – выскочил вперёд Добрыня, - Я хочу послу…

- У-у-у-у-у-у-у-ух!!! – ухнуло, пронеслось, упало из середины неба.

- Бах-х-х-х-х-х-х-х!!! – шмякнулось об землю с диким грохотом.

- Е-е-е-э-э-э-ох-ох-ох!!! – застонало, запричитало, заревело бурными рыданиями.

- Что?! Что такое?!! Что случилось?!!!

Все бросились к горемыке Самсону, окружили, стали гладить по трясущейся голове, обнимать, слёзы утирать и тёплым одеялом укутывать.

- А где ж Анисья? Куда ты, олух, свою принцессу подевал?

- Е-е-е-э-э-э-ох-ох-ох!!! – ещё пуще принялся рыдать и убиваться леший, - Е-е-е-э-э-э-ох-ох-ох!!!

С превеликим трудом удалось выяснить, что Анисья оказалась никакой не принцессой, а пустомелей и вертихвосткой. И не было у неё никакой любви к Самсону изначально. Потому что единственное, что она в жизни любила – своё тухлое болото. А лешего просто использовала – как опору и средство быстрого передвижения. Неохота ей было самой к месту жительства прыгать, свои лапы в грязи пачкать и мозоли на них набивать.

- Вот ведь гадина! – возмутился Добрыня и, словно позабыв всё, о чём он только что с таким упоением толковал, повернулся с нравоучением к Веньке, - Ты, Вениамин Иванович, не влюбляйся никогда и ни в кого. Даже не вздумай!

Глава 5. Глупости и неразумности.

- Глупости это всё! – неожиданно заявила Матрёна.

- Что глупости? – насторожился Венька.

- Любит… не любит… плюнет… позабудет… картошка… козья ножка… вздохи при луне…

- Ну, давай теперь ты, Матрёна, - разозлился домовой, - Умную мысль скажи!

- Я уже говорила, никто не слушал.

- А ты ещё раз скажи!

- Мечта Вениамину Ивановичу нужна для полёту.

- У меня есть! – выкрикнул Венька, - Синее море!

- Нормальная нужна.

- У меня нормальная!

- Это тебе так кажется… по малолетству и неразумности. Сам не знаешь, о чём надо мечтать.

- Мечтать надо о великом, - согласился с Матрёной Добрыня.

- Хочешь, как я, водолазом стать? – заискивающе заглянула Веньке в глаза бабка Нюра, - Чтобы вместе в гидрокостюм залезть, скафандр напялить…

- Скафандр у космонавта, - возразил Добрыня, - Кстати, хорошая мысль! Может, тебе, Вениамин Иванович о космосе помечтать немножко? Или, как я, о мухах?

- Чего о них мечтать? – возмутилась бабушка Серафима, - Мух и без твоих мечтаний везде навалом!

- Так я ж мечтаю их всех перебить! Чувствуешь разницу? Ощущаешь?

Серафима разницу не ощущала и не чувствовала.

- Ты бы, Вениамин Иванович, побольше об уроках мечтал, - посоветовала она Веньке, - об оценках отличных, грамотах всяких и примерном поведении.

Предложенная Серафимой мечта была, конечно, великой и практически несбыточной. Но брать её на вооружение Веньке почему-то совершенно не хотелось.

- Может, я всё-таки про море немножко помечтаю… синее… солёное… жёлтый песок на берегу.

- Глупости! – возразила Матрёна, - Давай лучше, как я, балериной…

- Я мальчик. Какая ж из меня балерина?

- А какой из Нюрки водолаз? Тут так мечтать надо, чтобы не сбылось! В этом вся хитрость!

«Зачем тогда она вообще нужна, мечта эта? – печально подумал Венька, - Если не сбудется…»

И сразу ему стало скучно. Расхотелось летать. И мечтать. И думать о чём-либо. Он присел на крыльцо рядом с тоскующим Самсоном, привалился к его мохнатому боку и даже как будто задремал.

Глава 6. Сыр-бор и страсти-мордасти.

А вокруг в это время кипели нешуточные страсти.

Каждый спешил Веньке мечту сочинить получше и позаковырестее.

Для начала Добрыня предложил принять Веньку в общество мухобоев и даже готов был на собственные сбережения приобрести для него отличную, последней модели, мухобойку.

- «Муха кверху брюхом» называется, - объяснял всем домовой, - Ручка из ивовой лозы. Рабочая поверхность из конского волоса. Бьёт без промаха. Сама. В смысле, самонаводящаяся. Как почувствует от мухи тепловое излучение… как нагреется… как распалится…

- Сейчас я распалюсь! – пригрозила Добрыне бабка Матрёна, - Прихлопну тебя, как насекомое. Нет, чтобы путное чего выдумать!

- Что попутное? – раздалось из-за забора, от калитки, - Я как раз на станцию, за почтой. Может, надо чего по пути?

Узнав из-за чего сыр-бор, Пантелеймон с охотой подключился к общему собранию:

- Пусть он почтальоном стать возмечтает. Оформится в правлении, как положено. Будет каждый день на станцию за газетами ездить.

- А ты за него зарплату будешь получать, - усмехнулась бабушка Серафима, - Знаем мы тебя, тебе лишь бы ничего не делать, а деньгу загребать лопатой.

- Какой лопатой? – обиделся Пантелеймон, - Всего лишь маленьким совочком. Посмотри на мой костюм выходной. Даже пуговицу не на что купить. У меня и денег-то нет.

- А у Вениамина Ивановича будут! – вновь вмешался Добрыня, - Потому что я ему придумал таку-у-ую мечту!

- Ха!!! – скептически сказала бабка Нюра в полном к Добрыне недоверии.

- Банкиром Вениамин Иванович будет, - продолжал домовой, игнорируя бабку Нюру как неразумную, - Будет сидеть себе в кресле, ноги на стол. А деньги будут сами на него с неба сыпаться.

- Что-то я, сколько летала, - засомневалась бабка Матрёна, - денег в небе не видела.

- Не там летала, значит, - хихикнула бабка Нюра, - не теми маршрутами.

- А ты, выходит, теми! То-то, я смотрю, у тебя денег куры не клюют.

- Да у неё кура вообще только медные яйца несёт, - встряла в разговор Серафима.

Лучше бы, конечно, она этого не делала.

Потому что тут-то и началось самое интересное.

С криком «моя кура! что хочет, то несёт!» бабка Нюра кинулась на Серафиму. Матрёна подставила ей подножку, Нюра шмякнулась оземь и проехала на пузе до самой яблони. Тётя Груша заголосила, будто её режут. Добрыня вытащил из-за пазухи колотушку и принялся исступлённо долбить себя по затылку.

Пантелеймон в сердцах сплюнул, стеганул что есть сил кнутом Василия. Василий затрубил нечеловеческим голосом, подпрыгнул в воздух вместе с телегой. Телега загрохотала, заскрипела всеми четырьмя колёсами.

Такой получился тарарам!!!

В довершение картины жаба Анисья, вернувшаяся со своего болота, задрала морду кверху и громко проквакала тринадцать раз. Потом немного подумала и ещё один маленький квак добавила.

Глава7. Сорок семь часов пополудни.

- Это что ж получается? – спохватилась бабушка Серафима, - Тринадцать часов с половиною? А у меня обед не готов…

- Не-е-е…, - успокоил её Добрыня, - Не с половиной. Час с четвертью, не больше.

- А по-моему, полпервого, - высказала предположение бабка Матрёна.

- Ты уши-то прочисть! – пискнула осмелевшая Нюра, - Четырнадцать раз она квакала. Значит, ровно двенадцать часов пополудни. И ещё два.

- Неровно! – прозвенела из яблони тётя Груша, - Неровно ты квакаешь, Анисья! Плохо! Ну-ка, давай ещё раз!

Анисья задрала морду и послушно проквакала снова. Сорок семь раз подряд, а то и все сорок восемь. Чем запутала всех окончательно.

- Это ж сколько получается времени? – не могла взять в толк бабушка Серафима, - Обед-то готовить пора? Или рано ещё?

- Поздно уже! – возразила бабка Матрёна, - Слышишь, сорок семь часов проквакало. Спать пора укладываться.

- Какой спать? – возмутилась бабка Нюра, - Солнце высоко ещё!

- Если по солнцу смотреть, - прищурил глаз Добрыня, который лучше всех разбирался в астрономии и всяческих околонаучных приметах, - То выходит… получается… если по орбитальной солнечной астролябии и лунному надиру… по азимуту в зените… причём апогей со вчерашнего дня находится в перигее… получается, что сейчас ровно один час и двадцать семь с тремя четвертями минут пополудни или без десяти полночь.

- Ну, да, - кивнула бабушка Серафима, - Конечно. Ты соврёшь, недорого возьмёшь. Только поди тебя проверь…

«…верь …верь …верь», - зазвенело, застучало молоточками в тяжёлой, сонной Венькиной голове. Он заворчал в полудрёме, заворочался, пристраиваясь поудобнее к тёплому шерстяному боку Самсона. Вздохнул, окончательно проваливаясь в сон.

- Верь, Вениамин Иванович, верь.

Венька потряс головой и протёр глаза. Прямо перед ним вырос… или выросла… в общем, стояла… Кто такая? Она замерла навытяжку, как оловянный солдатик, только ружья не хватало… господи, да кто же это, в конце концов?

Венька снова протёр глаза и ещё сильнее потряс головой, чтобы привести мысли и зрение в порядок.

- Верь, говорю, в меня, Вениамин Иванович.

Ба! Да это же Дюймовочка! Та самая девчонка, что он встретил в поезде.

- Не Дюймовочка я, а Прасковья! То есть Прося, – поправила Веньку девчонка из поезда и кокетливо сдвинула набекрень свою маленькую красную шапочку.

Глава 8. Воздушная лестница.

- В тебя? – удивился неожиданному явлению Венька, - Почему это я должен в тебя верить?

- Тьфу ты! Опять перепутала! Она велела сказать «в себя». То есть, должно было выйти «верь в себя, Вениамин Иванович»!

- А-а-а, - сказал Венька, - Понятно!

Хотя на самом деле ничего ему понятно не было. Ни одного слова.

- Пойдём! – приказала Дюймовочка-Прося и решительно потянула Веньку за рукав.

- Куда?

- Туда!

Прося подняла маленький пальчик и показала наверх, в сторону неба.

- Зачем?

- Затем!

Довод был вполне ничего себе, весомый. Венька послушно поднялся, потянулся, разминая затёкшие бока.

- Ну, не знаю, - глядя на эти самые упитанные бока, с сомнением покачала головой Прося, - Приведи, говорит, да приведи. А получится ли?

- Что получится?

- Тяжёлый ты, говорю! Можешь не дойти.

- Куда не дойти-то?

Венька никак не мог уяснить, что происходит, и от этого начал сердиться.

- Туда! – Прося тоже начала сердиться, ещё больше Веньки, - Сказала ж тебе уже!

- А ты откуда вообще взялась?

- Оттуда! - она опять ткнула пальцем в небо, - Ну, идёшь ты или нет?

- Ну, пошли, раз так, - кивнул Венька.

Прося очень Венькиной сговорчивости обрадовалась и сразу вцепилась в его тёплую мягкую ладонь. Дёрнула. Повлекла за собой. Венька сделал шаг, другой, спустился с крыльца, шагнул ещё раз, и ещё, и ещё, и ещё…

И тут Венька догадался, что они уже и не по земле вовсе идут, а как будто бы поднимаются по лестнице. Он даже обернулся и вниз посмотрел.

Батюшки-светы!!!

Серафимин дом уменьшился и стал не больше обувной коробки. Яблоня превратилась в кустик герани – из тех, что в изобилии растут у бабушки Маруси на подоконнике. Все люди и нелюди выглядели теперь как маленькие куколки, с которыми девчонки играют в дочки-матери и укладывают их спать, накрыв носовым платком вместо одеяла.

- Как же это? – спросил Венька, - Что же это?

- Лестница. Не видишь?

Венька не видел. Потому что лестницы никакой и в помине не было. Крепко держась за руки, они с Просей поднимались словно по воздуху. Хотя вроде и по ступенькам. Во всяком случае, Венька ощущал под ногами… что-то такое чувствовал… то ли затвердевший туман, то ли сгустившийся кислород. Он ещё раз внимательно посмотрел себе под ноги. Ничего.

«Может, из стекла?» - подумалось Веньке. Он вообще любил всему находить правильное объяснение, поэтому и топнул со всей силы правой ногой.

- Ай! – закричала Прося.

И Венька тоже закричал – благим матом и не своим голосом. Потому что нога его по колено провалилась будто сквозь желе. И он болтался теперь наперекосяк между землёй и небом, безуспешно пытаясь ухватиться за что-нибудь твёрдое.

- А-а-а-а-а-а!!! – истошно орал Венька.

- Ка-а-а-а-ар!!! – шарахались от него пролетающие мимо вороны.

- Пых-х-х-х-х!!! – пыхтела Прося, с трудом вытягивая его из воздушной прорехи обратно на лестницу.

- Фу-у-у-у-х! – выдохнул Венька, оказавшись Просиными стараниями в относительной безопасности.

- И зачем я согласилась? – заругалась та, - Приведи, говорит, да приведи! Тяжесть такую! Сама бы и тащила!

- Да куда приведи-то?

- Увидишь, - буркнула Прося, - Больше так не шути.

Какие уж тут шутки? Веньке было не до них совершенно. Только сейчас он ощутил, как тяжело дышать и каким разреженным с каждым шагом становится воздух. И неприятно щекочет в животе, в груди, в горле и вообще везде. И всё страшнее и страшнее смотреть вниз, туда, где остались бабушка Серафима, и Матрёна, и Нюра, и милейший Добрынюшка-домовой.

«Где же вы, мои любимые друзья? На кого меня покинули? Тьфу ты, совсем наоборот! Это ж я вас покинул! И зачем я это сделал, простофиля доверчивый!».

Так Веньке вдруг захотелось обратно, что он даже от встречи с Самсоном не отказался бы. Главное, чтоб поближе к земле и к Серафиминым плюшкам-ватрушкам. Зачем он на уговоры этой аферистки поддался? Куда она его тащит? И не повернуть ли, пока не поздно, назад?

Венька дёрнул руку, пытаясь высвободиться из крепкой Просиной хватки.

- Поздно! – ехидно заметила она, - Пришли!

- Вот так встреча! – раздался голос, совсем близко и в то же время откуда-то сверху, - Какими в наши края судьбами?

Венька задрал голову и чуть с воздушной лестницы не свалился от увиденной картины. Прямо над ним висело облако – белое, воздушное и густое, как молочное суфле. С края облака свешивались чьи-то маленькие ноги в полосатых вязаных чулках.

Глава 9. Ветродуйная бабуля.

- Ну, и чего ты тут выдумываешь? – огрызнулась Прося в сторону облака, - Сама привести просила. А теперь «какими судьбами»!

- Ты, внученька, бабуле-то не груби!

Теперь из-за облака выглянула маленькая рука. В руке была огромная оцинкованная лейка.

- Р-р-разойдись!!! – весело крикнули сверху, и на Веньку с Просей, словно душ, хлынул тёплый летний дождик, - Мне цветочки полить надо!

- Врёт, - шепнула Прося Веньке, уворачиваясь от тонких вездесущих струй, - Цветочки она с утра поливала. А сейчас просто так. Хулиганит.

«Да кто она-то?» - хотел спросить Венька, но не успел. Потому что в ту же секунду лейка исчезла и вместо неё – бум!!! – ему на голову упал конец толстой пеньковой верёвки.

- Ой! – сказал Венька.

- Залезай! – крикнули с облака и оттуда, сверху, за верёвку подёргали.

- Как залезать? – растерялся Венька.

- А вот так!

Прося подпрыгнула, ловко вцепилась в верёвку руками, обхватила её ногами, подтянулась, перехватила руки, ещё подтянулась… Раз! – и она скрылась в молочном тумане. Два! – и голова её уже вынырнула из-за облака с высунутым острым языком.

- Эй, ты! Не трусь!

Венька и не трусил вовсе.

Хотя… если честно… очень даже трусил. Потому что не приспособлен был к лазанию совершенно. Хоть смейся, хоть плачь, хоть волком скули. Он и так подступался к верёвке, и этак. Хватал её, в руках вертел-перебирал, повисал толстым недвижным кулём, ногами дрыгал.

- Ты не виси! – кричали ему два голосу сверху, - Ты подтягивайся руками!

Подтягивайся! Скажут, тоже! У Веньки и руки-то для этого не предназначены, чтоб подтягиваться. И по физкультуре всегда тройка с большим минусом выходила.

- Ладно! – там, наверху, устали ждать и решили действовать самостоятельно, - Ты, главное, держись! Сейчас дёрну!

Ух-х-х-х-х!!! Веньку, и правда, дёрнуло и подбросило в воздух. Лестница уплыла из-под ног. Ладони сразу вспотели и заскользили вниз по верёвке, обдираясь в кровь и цепляя занозы.

- А-а-а-а-а-а-а!!! – завопил Венька, отпуская руки.

- А-а-а-а-а-а-а!!! – заорали наверху, подхватывая его за шиворот и втягивая в какую-то молочно-туманную воронку, - Ещё летать не научился, а туда же, крыльями машет!

Венька так и не понял, как оказался на облаке. Оно было мягким, как гагачий пух. Податливым, как пластилин. Сладким, как воздушный нежный зефир.

- Обжора! – засмеялась над Венькой Прося.

Ну, да. Не удержался, отщипнул малюсенький кусочек. Венька вообще всё привык на вкус пробовать.

- Понравилось? – спросил тот самый голос, что с облака до этого кричал и с внучкой своей пререкался.

Господи! И как же Венька сразу этот голос не узнал! Ведь показалось, что где-то слышал…

- Ну, да, Вениамин Иванович, я это! – рассмеялась бабушка с носом-пуговкой, - Вижу-вижу, узнал старую знакомую. А я в тот раз, в поезде, представиться-то забыла! Авдотья Свиридовна я. Для своих - ветродуйная баба Дуня. Сейчас ка-а-ак дуну! Ка-а-ак засвирищу!

Тут баба Дуня и в самом деле как дунула! Как засвиристела!

У-у-у-у-у-у-у!!! – загудел буйный ветер, закружился вихрем, подхватил белое облако, погнал его, волчком завертел.

Бам-м-м-м-м!!! – ударило совсем рядом.

Трам-м-м-м-м!!!

Та-ра-рам-м-м-м!!!

И тут же сверкнуло, вспыхнуло, озарило всё небо сиреневыми сполохами.

Глава 10. Грозовых дел мастер.

- Молодец, сынок!!! – развеселилась баба Дуня, - Греми давай!!! Молоти-колоти!!!

И сразу снова грохнуло, прокатилось раскатами, расцвело ярким заревом поверх далёкого тёмного леса.

Веньке стало так страшно, что он нырнул поглубже в облачную перину, зарылся в неё с головой.

- Не бойся, - крикнула ему Прося, - Папка это мой. Он здесь грозовых дел мастером работает.

- Что-что? Грозных поделок фломастером?

От испуга Венька так законопатил себе уши туманной облачной пеной, что и слышал-то теперь с трудом.

- Кузнец он! Молнии кувалдой куёт, громы из наковальни выколачивает. Да вон же он, отсюда видать!

Венька осторожно, с опаской, высунул из облака голову. На соседней туче виднелся атлетического вида человек. Туча была иссиня-чёрная. Человек – огромный, бородатый и похожий на сказочного богатыря.

- Да это же…, - Веньке снова вспомнился поезд, бегущая по-над лесом луна, исполинский храп с верхней полки.

- Сынок мой, - гордо закивала головой Авдотья Спиридоновна, - Гераклид Аполлонович, собственной персоной.

В тот же миг раздался гром и могучая персона Гераклида Аполлоновича засияла красным светом, затрепетала, будто он весь превратился в огромный факел.

- Вдарил! – восхищённо прошептала баба Дуня, - Сейчас ка-а-ак жахнет!

И точно! Баба Дуня как в воду глядела. Жахнуло так, что Веньку подбросило в самое небо.

Ба-бах!!! – ударила молния совсем рядом.

Тр-р-р-р-рам-та-ра-рам!!! – прокатились по небу оглушительные раскаты.

Гераклид Аполлонович снова поднял свою кувалду.

- Погоди! – крикнула ему баба Дуня, - Дождику подолью!!!

И принялась лихо размахивать во все стороны своей садовой лейкой.

«Вот оно что! – догадался Венька, - Они, стало быть, тут циклонами командуют и за погоду отвечают. Ну и семейка!».

А Гераклид меж тем продолжал колотить по наковальне, вспыхивать молниями, грохотать, перекатывать гром.

- У-у-у-у-у-у-у!!! – ещё раз дунула со всей мочи баба Дуня.

Всё вокруг Веньки закрутилось, завертелось, зашкворчало, заскрежетало, завыло, заюлило. И вновь его подбросило, и обратно уронило, и спружинило, и подбросило ещё раз, и через голову перевернуло.

- Что-то побледнел ты? – участливо поинтересовалась у него ветродуйная бабуля, - Аль не видал никогда настоящей грозы?

- Н-н-не… н-н-не… н-н-не…, - от пережитых волнений и встряски в животе Венька стал сильно заикаться, - н-н-не...

- Домой тебе, пожалуй, пора, - вздохнула баба Дуня, - Загостился у нас… а ну-ка, внучка!

Прося послушно стянула с бабушкиной ноги разноцветный полосатый чулок и взмахнула им в сторону земли. Чулок стал расти, расти, удлиняться, вытягиваться – пока не превратился в пологую гладкую радугу, одним концом упирающуюся прямо в Серафимино крыльцо.

- Приходи ещё, - попросила Прося Веньку, - А то мне до зимы делать нечего.

- Как это?

- Ну, это ж я зимой вьюгой свищу и порошу гоняю, в ребят снежками пуляюсь. А сейчас снежков нет. Скучаю я…

- Дай, что ли, обниму тебя на прощание! - Авдотья Свиридовна отбросила в сторону свою лейку, отчего она тут же вылила на землю целый ливень воды, - Когда ещё свидимся?

Она прижала к груди Веньку и шепнула ему в самое ухо:

- Хорошая у тебя мечта, Вениамин Иванович! Просто замечательная!

- А откуда вы…

- Ты, главное, верь в неё, в мечту эту. И в себя верь. А на море синее я бы тоже посмотреть не отказалась…

Тут она подвела Веньку к краю облака, усадила на радугу и толкнула в спину хорошенько.

У-у-ух-х-х!!! – засвистел в ушах ветер.

Уи-и-и-и-и!!! – полетел, заскользил Венька вниз по радуге.

- Верь! – кричала ему сверху баба Дуня, - В себя, главное, ве-е-ерь!!!

- …верь, - раздался над Венькиным ухом Серафимин голос, - Проверь, говорю, часы-то! Часа три уже, поди, пополудни, а внучок всё спит и спит, как убиенный.

Венька глубоко вздохнул и в нос ему забились клочья шерсти, нещадно пропахшей болотной тиной. Он открыл глаза. Голова его всё так же лежала на зелёном плече Самсона. Сверху смотрели встревоженные и сморщенные лица Матрёны, Нюры и Серафимы. Домовой Добрыня, как веером, размахивал над Венькой своей мухобойкой, пытаясь привести его в чувства.

Глава 11. Печная труба и чистая совесть.

- Очухался! Ну, и слава богу!– всплеснула руками бабушка Серафима, - А я уж думала, опять у тебя припадок!

- Долго ж ты, Вениамин Иванович, спал! – пискнула бабка Нюра.

- Тот крепко спит, - заметила на это Матрёна, - у кого совесть чистая.

- У меня! У меня чистая! – подскочил с места Добрыня, - Я, знаешь, сколько спать могу! Сплю и во сне совесть свою до блеска ваксой и керосином начищаю! Целыми днями!

- Днями спишь, а ночами колобродишь, - проворчала Серафима, - колотушкой своей стучишь.

- А как же без колотушки?! – от возмущения домовой даже подпрыгнул и кубарем пять раз вокруг себя перевернулся, - Как без неё жить? Вот я сейчас…

Добрыня поискал у себя за пазухой, вытянул инструмент, руку отвёл в нужную позицию…

Бам-м-м!!! – грохнула об Добрынину голову колотушка, будто выстрелила.

- А-а-а-а-а-а-ах!!! – ахнули все хором.

Потому что Венька… неуклюжий, толстый Венька… тот самый Венька, что ни прыгать, ни бегать, ни через козла на физкультуре перескочить…

В общем, взлетел он от удара этой колотушки, будто его катапультировали. До самой крыши долетел и завис в районе печной трубы, как лёгкий воздушный шарик.

- Как же так, Вениамин Иванович? – встревожилась бабушка Серафима, - Как это у тебя получилось?

- Не зна-а-аю…, - крикнул Венька сверху слабым голосом.

- Я знаю! – самоуверенно заявила бабка Нюра, - Ничего он не ел со вчерашнего дня. Потому пустота в нём и образовалась. А там, где пустота, там и невесомость.

- Много ты про невесомость понимаешь! – взвился от негодования домовой, он вообще конкуренции не терпел в учёных вопросах, - Невесомость бывает только в космических дырах. Потому что там весов нет и взвесить не на чем. А у нас тут хоть и дыра глухоманная, а весы какие-никакие имеются. Вон у меня за печкой безмен завалялся. Хоть сейчас притащу и твоего Вениамина Ивановича по всем правилам завешу. Если достану, конечно. Что-то он высоко для первого раза забрался.

И правда, высоковато. Венька парил едва живой над домом и с ужасом смотрел вниз.

- Ай! Ай-ай-ай! Помогите! – вопил он, бултыхаясь в воздухе, как в проруби, - Снимите! Спасите!

- А ты, Вениамин Иванович, за трубу! – подсказал Добрыня, - За трубу схватись, к ней подтянись, толстым боком прижмись. Труба тёплая! Заодно и погреешься.

Венька дёрнулся в сторону печной трубы. Принялся загребать руками, дрыгать ногами – вроде как вплавь собрался.

- Правее! – командовал снизу Добрыня.

- Левее! – подсказывала бабка Нюра.

- Прямо! – корректировала Венькин полёт Матрёна, - Туловище вместе с головой вперёд нацель и никуда не сворачивай!

Только всё это было без толку. Венькины телодвижения и полётом-то можно было назвать с большой натяжкой.

- Ох-х-х… ах-х-х… ух-х-х…, - кряхтел Венька, елозя по воздуху на пузе и не продвигаясь вперёд ни на миллиметр.

- Правее! Левее! Прямее! – не унимался хитрый Добрыня и аж подпрыгивал от удовольствия, - Ой!!!

Получив от Серафимы подзатыльник, он сразу присмирел и посерьёзнел.

- Чего, хозяюшка, изволите?

- Хватит над дитём издеваться! Спасать внучонка надо!

Спасать – дело хорошее. Все разом за него и взялись: от земли оттолкнулись и в полной боеготовности на выручку Веньке устремились. Бабка Матрёна взлетела, как сверхзвуковой самолёт – с грохотом, клубами пыли и завихрениями. Домовой долго около земли вертелся, крутился, выкаблучивался и круги над двором нарезал – вроде как разведку производил и план местности изучал досконально. Нюрка – та с тихим жужжанием стартовала и первая до Веньки добралась. Уселась ему на спину, за шею ухватилась и заверещала победно:

- Спасла! Спасла! Я первая!

- Где ж ты его спасла-то? – Серафима вовремя подлетела и спихнула бабку Нюру с Венькиной спины, - Задушишь его, дурёха!

Тут и остальные до места происшествия добрались. Общими усилиями Веньку подхватили, простыню под него подсунули и спустили вниз, как в мягкой колыбели. Даже русалка тётя Груша помогала – за один конец простыню держала, хвостом размахивала и стройный стан изгибала, в общем, молодую прыть свою всем демонстрировала.

- Ну, внучок, с почином! – поздравила Веньку бабушка Серафима, лишь только они оказались на земле.

А бабка Нюра весело чирикнула:

- Ничего! Лиха беда начало!

- Бе-е-е… а-а-а… о-о-о…, - тряс головой Венька и, с трудом приходя в себя, глаза на своих спасителей таращил, - Ко-о-о… е-е-е… и-и-и…

- Ну, да, - закивала бабка Матрёна, - Первый блин, как говорится, комом… зато второй…

- Ой! – заверещала Серафима, на ноги вскочила и с криком «блины мои, блины!» в дом бросилась.

Глава 12. Первый блин комом, второй – друзьям и знакомым.

К счастью, блины Серафимины сгореть до конца не успели. Так только, чуток по краям обуглились. Ну да ничего, есть можно. Венька-то после такого потрясения сразу на них набросился: и со сметаной ел, и с вареньем, и с гречишным мёдом.

- Выдумала всё мама. Нет у меня никакой аллергии, - приговаривал Венька, обмакивая в жбан с мёдом то ли десятый, то ли двадцать пятый блин.

Да только кто их, те блины, считал-то?

- Ешьте, гости дорогие, угощайтесь, - приговаривала Серафима, - Такой праздник у нас!

Гости и ели, и угощались, и квасом-морсом Серафимины блины запивали. И гостей был полон дом: и Матрёна, и бабка Нюра, и Пантелеймон в обнимку с ослом Василием. Даже Афанасий Горыныч не побрезговал - на пять минут заглянул. Только в этот раз был Горыныч тихий, головы свои, как перчатки, не менял и почём зря не ругался. И засиживаться долго не стал, потому как ему роман сочинять было надо.

- У меня там ещё полсамосвала бумаги чистой осталось, - печально пожаловался он Веньке, - да чернил четыре бочки. Надо это всё как-то оприходовать. Вот, целыми днями и пишу.

- Про что пишешь-то? – поинтересовалась бабушка Серафима.

- Про жизнь, - вздохнул Горыныч, шляпу свою нацепил, портфель к животу прижал и бочком-бочком к двери направился.

- Ты бы лучше про нас написал! – пискнула ему вдогонку бабка Нюра.

- Что про вас писать? – тоскливо усмехнулся Горыныч, со скрипом прикрывая за собой дверь, - Скучно у вас. Ничего интересного…

- У на-а-ас?! Ничего-о-о?! – возмутилась бабушка Серафима, - Да у нас Вениамин Иванович сегодня в воздух взлетел! Праздник у нас! Радость-то какая!

И стали тут все Веньку поздравлять, обнимать-целовать, по спине хлопать, за щёки щипать и за уши, как именинника, дёргать. В общем, как будто он настоящий герой или подвиг какой совершил. Веньке стало даже не по себе.

- Славься, наш славный летун! – вопил на весь дом Добрыня, восхваляя Веньку.

А Матрёна с Нюркой тут же подхватывали:

- Лети, наш летучий хвастун!

Про хвастуна – это они, конечно, загнули. Никаким хвастуном Венька не был. Даже наоборот. Он краснел, бледнел, смущался и не мог выдавить из себя ни слова. Молчал, даже когда все вокруг опять взялись за старое и к нему, как банные листы, приставать стали.

- Интересно, - задушевным голосом допытывалась у Веньки бабка Матрёна, - Что же всё-таки за мечта великая тебя в небеса подняла? В балет со мной пойдёшь или водолазом, как Нюрка, будешь?

- Водолазом! – подпрыгивала Нюрка, - Водолазом!

- Признайся, я никому не скажу, - подкрадывался сбоку домовой, - В кого влюбился-то? Неужто в тётю Грушу?

- Отстаньте вы от человека! – отгоняла всех от Веньки бабушка Серафима, - Не видите, радость ему выпала и крылья дала!

А Венька и сам не понимал, как это всё произошло и почему он вдруг оказался в воздухе. Просто – раз! – ударил Добрыня колотушкой, и в тот же миг какая-то сила подняла его, Веньку, оторвала от земли и вверх подбросила. А уж что это за сила была, он осмыслить не мог. И управлять этой силой не умел. И что с ней делать дальше, не ведал.

«Попробовать, что ли, ещё раз?» - подумалось Веньке.

Подумалось, да не осуществилось. То ли блинов он объелся и отяжелел сверх меры… то ли случайность в тот раз вышла… но только как ни пыжился Венька, как ни старался свой зад от скамейки оторвать…

- Может, всё-таки, пинка, - доверительно шепнул Добрыня, заметив Венькины бесплодные усилия.

- Нет уж, я сам!

Он вообще-то гордый был, Венька. Хоть и толстый. А может, как раз, наоборот, именно поэтому.

- Ну, сам так сам, - согласился Добрыня, - Только я бы на твоём месте получше ручонками махал. Вроде как бабочка крылышками. Или как муха… ха… ха… ха…

Хлоп! – домовой прихлопнул задремавшую на кувшине с морсом муху.

Бдзы-ы-ынь! – кувшин упал на пол, разлетевшись на мелкие кусочки.

Блямс! – подкинуло Веньку к самому потолку и оставило его там колыхаться беспомощно.

- Что делается! – поразилась Серафима.

И все поразились. И удивились несказанно. А бабка Матрёна мудрёно заметила:

- Это уже не мечта, а на постном масле ерунда получается!

- Тут лекарь нужен, - предположила бабка Нюра.

- Не-е-е, - возразила Матрёна, - Не лекарь, а доктор.

- Дантист! – уточнил Пантелеймон.

Глава 13. Доктор Таблеткин и лекарь Бубенцов.

Доктор Таблеткин прикатил на своём тарантасе сразу – как только бабка Нюра за ним в соседнюю деревню слетала. Прикатил, руки с мылом вымыл и стремянку потребовал, чтоб до Веньки достать.

Стремянки у Серафимы не нашлось, поэтому поставили для доктора стул. На стул – табуретку. На табуретку – маленькую приступочку.

- Приступайте, - сказали доктору Таблеткину, - Осмотрите нашего Вениамина Ивановича со всех сторон хорошенько, почему его ни с того ни с сего кверху подкидывает, и что у него там внутри не в порядке.

Доктор Таблеткин тонкую длинную ногу на стул задрал. Со стула перелез на табуретку. С табуретки – на маленькую приступочку. Да только пока он лез, Веньку сквозняком отнесло в сторону, к печке, и у Таблеткина до Веньки дотянуться не получилось.

Пришлось всю конструкцию разбирать: приступочку с табуретки снимать, табуретку – со стула, стул переставлять в новое место. И снова: на стул табуретку, на табуретку – приступочку. На приступочку – доктора Таблеткина. Только пока он так второй раз карабкался, Венька успел за печку уцепиться, на неё перекатиться и кубарем с вниз на лавку свалиться.

- Что за пациент такой! – возмутился доктор Таблеткин, - Неуловимый!

Он свесил ногу с приступочки, чтобы перелезть с неё на табуретку. Второй ногой шагнул с табуретки, чтобы оказаться побыстрее на стуле. Стул зашатался. Табуретка поехала. И…

Бам-м-м-мс!!! – рассыпалась под Таблеткиным вся пирамида, до единой досочки.

Шмяк-бряк!!! – с грохотом шлёпнулся доктор на пол.

Блямс!!! – подбросило Веньку вверх, в предыдущую позицию, и к потолку всем телом прижало.

- А-а-а-а-а-а!!! – заплакал Венька от собственной беспомощности.

- У-у-у-у-у-у!!! – взвыл доктор Таблеткин, потирая ушибленную ногу.

- Ох-х-х-х-х!!! – тяжело вздохнула бабушка Серафима, - Что ж теперь делать? Кто нам Вениамина Ивановича вылечит?

- Я вылечу!!! Дзынь-дзынь!!!

С этими словами в дверь влетел запыхавшийся лекарь Бубенцов.

Был Бубенцов очень старый, весь, до последнего волоска, седой и даже слегка местами лысый. Видел он по древности лет плохо. А слышал – того хуже, почти совсем ничего. Он для того и ходил везде со своими бубенцами, позвякивал ими, слух свой проверял – не исчез ли до конца.

- Дзынь-дзынь!!! – прозвенел лекарь, - Где больной?

- Я тут! – крикнул с потолка Венька, - Снимите меня!

- Снять, дзынь-дзынь, легко…, - задумчиво ответил лекарь, - Вылечить, дзынь-дзынь, трудно…

- Утяжелительных таблеток ему! – предложил доктор Таблеткин, - Чтоб ноги от земли оторвать не мог!

Он как раз на лавке лежал, где ему бабушка Серафима ушибленную конечность травяными мазями растирала и бинтами из липового лыка обматывала.

- Вот тебе бы ноги и оторвать, - ласково предложила она доктору, - чтоб не дурил, а людей лечил как следует…

- Да чего его лечить-то, Вениамина Ивановича? – возмутился Добрыня, - Разве ж это болезнь?

- Ка-а-а-ак? – заорал сверху Венька, - Как это не болезнь? А что же это? Вылечите меня скорей! Помогите!

- Ну, вот! – захихикал Добрыня, - Какой же это больной? Он же здоров как бык! Вопит, как кит! Порхает, как мотылёк!

- Порхать-то порхает, - заметила бабка Нюра, - Да приземлиться не может…

- Стало быть разладилось что-то в механизме. Подкрутить надобно.

- Подкрутить, дзынь-дзынь, так подкрутить!

Лекарь Бубенцов с кряхтением потёр поясницу, со скрипом согнул и разогнул ноги, подпрыгнул…

Дзын-н-нь!!! – и вот он уже болтается под потолком рядом с Венькой, вертит его из стороны в сторону, с живота на спину переворачивает, руки-ноги подкручивает-выкручивает-перекручивает.

- Ай! – вопит Венька, - Ой! Ой-ой-ой!

- Да ты не лекарь, а костолом! – заругалась бабушка Серафима и Веньку у лекаря Бубенцова отняла.

И вовремя – чуть Венька всех своих рук и ног не лишился.

Положили его на лавку – рядом с доктором Таблеткиным. С другой стороны Бубенцова пристроили – он совсем без чувств остался после того, как его Серафима отругала да Добрыня в придачу как следует скалкой по бокам отходил.

- Бульоном их отпоить, что ли, - предположила бабушка Серафима и пошла поскорее печку дровами растапливать.

- Никакого бульону! – хрипло прогремело из сеней, - Только касторка!!!

- Ах!!! – сказала бабушка Серафима и от неожиданности выронила полено.

Бах!!! – полено с громким треском стукнулось об пол.

Блямс!!! – сдёрнуло Веньку с лавки и обратно к потолку подкинуло.

- Или, в крайнем случае, свинцовые примочки!

Глава 14. Сами с усами.

- Данилов Амфибрахий Акакиевич, - представился вошедший в горницу амбал, по-офицерски щёлкнув каблуками, - Дантист.

«Ну, и имена тут у них у всех, - подумал Венька, с беспокойством разглядывая с потолка кудрявую рыжую шевелюру дантиста и его выдающийся нос, - Кто такие выдумывает?».

- Деревня…, - прокомментировал Венькины мысли Добрыня и на всякий случай спрятался от дантиста за печкой.

- Приступим?! – грозно сказал Амфибрахий Акакиевич, доставая из кармана огромные зубодёрные щипцы, и обвёл всех присутствующих долгим изучающим взглядом, - Где пациент?!

- Кхе-кхе, - из-за печки высунулась хитрая физиономия домового.

- Кхо-кхо, - за физиономией последовала длинная тощая рука.

- Кха-кха, - рука поиграла в воздухе пальцами, сформировала из них сначала кулак, потом кукиш, потом вытянула вперёд указующий перст и ткнула им в сторону потолка, в то место, где в полной беспомощности завис Венька.

- Ну-ну, - сказал дантист Данилов, задрав к потолку лицо и с интересом рассматривая удивительного пациента, - Ну и ну…

И потянулся к Веньке со своими огромными щипцами.

- А-а-а-а-а-а-а!!! – обезумевший от ужаса Венька рванул от дантиста в сторону, сделал круг под потолком, перекувырнулся через голову, врезался в стену, отскочил, врезался в другую стену, пролетел над столом, врезался в печку, ухватился за неё, скатился вниз и спрятался за бабкой Матрёной, прикрывшись её огромным, как парус, фартуком.

- Куда ж ты, пациент? – растерялся Данилов, щёлкая в нетерпении щипцами, - Давай зубы!

- Не дам!!! – завизжал Венька из-за Матрёны, - Не отдам!!! Мои зубы!!!

Тут уж за него все вступились: и бабушка Серафима, и Нюра, и осёл Василий с Пантелеймоном.

- И-и-и-а-а-а!!! – сказал Василий и устрашающе щёлкнул жёлтыми зубами.

- Не тронь мальчонку, изверг! – согласился с Василием Пантелеймон.

- Шли бы вы отсюда, Амфибрахий Акакиевич, - вежливо предложила дантисту Серафима, - А то, может, на дорожку с вареньем и с сахаром чайку?

- От чайку не откажусь. Только без варенья и без сахара. От этого бывает кариес. А от кариеса одно средство, - Амфибрахий потряс в воздухе своими страшными щипцами и убрал их в карман, за ненадобностью, - Я-то думал, тут больной…

- Я не больной! – высунул голову Венька и тут же опять за Матрёной спрятался, - Я очень здоровый!

- Он не больной, - подтвердил домовой, - Он падучий.

- Наоборот, - поправила Добрыню бабка Матрёна, - Летучий он, наш Вениамин Иванович.

- Учусь ещё…, - поскромничал невидимый из-за Матрёны Венька.

- Учится, - кивнула бабка Нюра, - Скоро научится, профессором будет.

- Так вам не врач, значит, нужен, - предположил дантист Данилов.

- Не врач, - согласилась Серафима, - И не нужен.

И культурно всех за порог выпроводила: и Таблеткина, и Данилова, и лекаря Бубенцова.

- Обойдёмся без зубодёров, костоломов и шарлатанов, - заявила Серафима, закрыв за ними дверь, - Сами справимся, не развалимся!

- Cами! - скептически поднял бровь Добрыня, - Сами те, которые с усами!

Вытащил из кармана пучок пакли и приклеил его себе аккурат под самым носом.

- То-то! – грозно зыркнул домовой в сторону притихших старушек, – У вас ни у кого усов нет, стало быть, вы само-учки и само-дуры!

- А ты, Добрыня, само-свал! – возразила на это бабушка Серафима, - Вечно сваливаешь всё добро не пойми куда, не найти после тебя ничего.

- Я само-учитель! – гордо пнул себя кулаком в грудь Добрыня, - Сам учить Вениамина Ивановича сейчас буду!

- Само-званец ты! И само-хвал!

- А ты, бабка Матрёна, само-бранка! – огрызнулся Добрыня, - Вечно бранишься, почём зря. А я, коли на то пошло, само-держец! Сейчас поймаю Вениамина Ивановича и держать его буду, пока летать не научу. И будет у нас Вениамин Иванович само-лёт!

С этими словами домовой пошарил у себя за пазухой. Вытянул оттуда свою скалку. Взмахнул ею, как волшебной палочкой…

…И осторожно, тихонечко так ею себя по голове стукнул.

Глава 15. Ненаучный эксперимент.

Вроде бы совсем легонько и ударил-то Добрыня.

Бам, - и всё.

Но и от этого несерьёзного удара подбросило Веньку в воздух. Правда, совсем невысоко – на полтора аршина всего-то. Взлетел Венька чуть-чуть над лавкой и завис между потолком и полом.

- Видали?! – обрадовался Добрыня.

- Сто раз уж как…, - буркнула Матрёна.

- Что и требовалось доказать!

- Досказать?

- Тьфу! – рассердился Добрыня и в сердцах грохнул колотушкой как следует.

Тут уж Веньку подкинуло к самому потолку и, можно сказать, об него расплющило.

- Может, хватит над мальцом измываться? – закричали все на домового и бросились скалку у него отнимать.

Но Добрыня скалку держал крепко и цепко.

- Неучи вы! – кричал он, грозно размахивая своим оружием, - Это же экспорт! Тьфу, экспромт! В смысле, эксперимент!

- Что за экскремент? – переспросила непонятливая бабка Нюра.

- Проверка, - пояснил домовой, - То есть опыт. Провожу взаимосвязь между Вениамина Ивановича летучестью и силой произведённого мною удара. То есть как высота и угол подъёма зависят от громкости звука и уровня его звуковых децибел.

- Де… что? – тихо поинтересовалась Нюра у бабки Матрёны, - Ничего не понимаю, что говорит.

- Дебил, говорит, - объяснила ей бабка Матрёна.

- Кто?

- Про себя это он. Очень само-критичный.

- Само-вольные вы что-то! – рассердился домовой, - Само-управством занимаетесь! Мешаете само-учить!

- Учи! – фыркнула Матрёна, - Кто не даёт?

- Я и учу! – сказал Добрыня, - Ты теперь, Вениамин Иванович, туда-сюда по воздуху ногами пройдись и руками загребай, как вёслами.

- Не могу-у-у, - проскулил из-под потолка Венька, - Не получается.

- От Данилова-дантиста вон как по всей избе удирал, еле тебя поймали.

- Так я его щипцов испугался!

- Стало быть, Вениамин Иванович, придётся тебя как следует напугать.

- Это ещё зачем?! – возмутилась бабушка Серафима.

- Исключительно для дела. Вениамин Иванович, он ведь от стуку воспаряет, а от испугу туда-сюда летать начинает. Факт, наукой непознанный и необъяснимый, но установленный фигурально и доказанный экспериментально. Лично мной.

- Экс… пери…, - забормотала бабка Нюра, - опять ничего не поняла.

- А чего тут понимать-то? – встряла бабка Матрёна, - Испугаем сейчас Вениамина Ивановича до полусмерти. Он со страху-то штаны перепачкает и торпедой от нас усвистит.

В общем, стали все по очереди Веньку пугать и страшным страхом стращать. Исключительно для дела. Никакой-такой личной неприязни.

Глава 16. Страшный страх, ужасный ужас.

Первым вызвался пугать Пантелеймон.

- Мне ещё на станцию за почтой…, - извиняющимся тоном объяснил он, - тороплюсь очень. Так что, Вениамин Иванович, не обессудь.

Пантелеймон подставил поближе табуретку. Залез на неё прямо в лаптях. Шевелюру зелёную растрепал как следует. И потянулся к Веньке ушибленным носом, со временем пожелтевшим и похожим теперь уже не на сливу, а больше на сухой осенний лист.

- Р-р-ры-ы-ы!!! Страшно?

- Хи-хи!

- Не стра-а-ашно?!

- Да кто тебя боится, дурья башка? Ты даже с собственным домовым справиться не можешь! – не выдержала бабка Матрёна, - А ну, дай я страшный страх покажу!

Матрёна подхватила юбки, оттолкнулась ногой, ввинтилась юлой в воздух, затрясла щеками:

- Бр-р-р-р-р-р!!!

- Хи-хи-хи!!! – захихикал Венька.

- А вот так?

Она растянула руками в стороны свой и без того огромный рот. Оскалила кривые зубы. Высунула толстый малиновый язык.

- Ш-ш-шашно? – прошамкала шепеляво.

- Хи-хи-хи!!! Ха-ха-ха!!! – затрясся от смеха Венька.

- А вот я сейчас такой ужас устрою!

Бабка Нюра схватила со стола деревянную ложку и принялась размахивать ею перед самым Венькиным носом. Не дождавшись нужного результата, облетела его со всех сторон и стала этой самой ложкой тыкать Веньку в его упитанные бока.

- У-у-ужа-а-асно-о-о?!!! – ведьмой выла над Венькиным ухом бабка Нюра.

- Ужа-ха-ха-ха!!! – смеялся Венька, - Ужасно щекотно! Ха-ха-ха!!!

- Какая-то побочная реакция, - задумчиво почесал в голове Добрыня, - Вместо сильного страха у подопытного возникает неудержимый смех…

- Сейчас я Вениамину Ивановичу стихи свои почитаю, - предложила свои услуги бабушка Серафима, - Очень кошмарные. Из раннего.

Она торжественно встала посреди избы. Руку отвела в сторону – вошла в образ. И завыла толстым басом:

Буря мною небо кроет, как чурбан меня вертя.

Поломает, не отстроит. Испугайся ты, дитя!

Полоумная старушка жуткой юности твоей

Врежет страшной колотушкой,

И прискачет…

- М-м-м-м-м…, - Серафима закатила к потолку глаза, целиком погрузившись в поиски забытой рифмы, - Пантелей? Дуралей?

- Бармалей! – подсказал с потолка Венька, - Вы снимать-то меня отсюда, хи-хи, будете?

- Последнее средство! – подскочил с лавки домовой, размахивая своей мухобойкой, - Представь, Вениамин Иванович, что ты муха!

Добрыня размахнулся, что есть силы, и…

Бам-м-м-м-м-м-м-м!!! – прокатилось по небу, стекая вниз, к земле, и отскакивая горохом от крыши.

- Ты, Д-д-добрыня, д-д-давай не д-д-дури, - дрожащим голосом попросила Серафима.

- И не ду-ду-думаю…, - тоненьким голоском ответил ей Добрыня.

Ба-ба-бах-х-х-х-х-х!!! – ударил за окном ещё один страшный раскат грома.

- Что творится! – пропищала бабка Нюра и от испуга залезла к Матрёне за пазуху.

А творилось, и правда, что-то невообразимое.

Венька, который только что неподвижно висел в воздухе и пошевелиться не мог, вдруг отлепился от потолка. Взмахнул руками, словно легкокрылая бабочка. Пролетел над Матрёной. Щёлкнул по носу Добрыню. Сделал круг над горницей. И спокойно приземлился на лавку рядом с бабушкой Серафимой.

Трам-тарарам-м-м-м-м-м!!! – прогремело, разорвалось в потемневшем небе, и избушку враз накрыло грозой и тёплым летним ливнем.

Глава 17. Люблю грозу…

- Тук-тук-тук, - барабанил, отстукивал морзянку дождик по звонкой черепичной крыше.

- Так-так-так, - поддакивали льдинки-градинки, весело барабаня в окно.

- Тик-так-тик-так, - добросовестно отсчитывала время жаба Анисья, - Ква-ква-ква!!!

И так легко от всего этого стало Веньке: от чистого дождя, умывшего землю; уютного жабьего кваканья и похрапывания лешего Самсона; запаха Серафиминых блинов и ватрушек; надёжных и верных друзей, рассевшихся рядом на лавке…

Так стало Веньке легко, и хорошо, и весело… Его прямо распирало всего от этого веселья и лёгкости, от земли отрывало, тянуло ввысь… Хотелось летать, парить, кружиться в невесомом танце…

- Э-э-э-э-э-э-эх!!! – залихватски крикнул Венька и даже свистнуть попытался, но не получилось с первого раза, - Йо-хо-хо!!!

Он оторвался от лавки. Покружил над столом, вокруг горницы. Пролетел мимо печки. Поцеловал Серафиму в щёку. Помахал всем рукой и вылетел из избы вон.

- Куда? – выскочила на крыльцо Серафима, - Простудишься!

- Лечить не будем! – погрозил Веньке из печной трубы Добрыня, - Сам заболеешь, само-лечись!!!

И спрятался в трубу обратно – дождь вокруг лил нешуточный.

- Вернись, Вениамин Иванович! - упрашивали через форточку Матрёна с бабкой Нюрой, - Такая непогода! Промокнешь, радикулит заработаешь или воспаление лёгких!

- Инфлюэнца! – поправлял их домовой, - Плеврит, бронхит и дефтерит!

Только Веньке до этих инфлюэнцей не было никакого дела.

- Я скоро! – весело крикнул он и рванул в небо, навстречу ливню и чёрным грозовым тучам.

Дождь омывал его ласковыми струями, вспышки грозы освещали путь. Но Веньке совершенно было не страшно. Он ведь сразу, как только гром ударил, всё вспомнил и обо всём догадался. Ветродуйная бабушка. Девочка Прося. Грозовых дел мастер.

- Верь в себя, - сказала в тот раз баба Дуня.

Вот Венька и поверил.

- Поверил! – крикнул он, пролетая мимо тёмного, налитого дождём облака, на котором резвилась, размахивая во все стороны лейкой, Авдотья Свиридовна.

Баба Дуня послала ему воздушный поцелуй, но отвлекаться от дела не стала – слишком большая в этот раз у неё была лейка, и очень уж много надо было вылить из неё воды.

- Поверил! – окликнул он могучую фигуру Гераклида Аполлоновича, размахивавшего своей огромной кувалдой.

Грозовых дел мастер одобрительно кивнул и жахнул хорошенько по наковальне.

Тр-р-р-р-рам-та-ра-рам!!! Ба-бах-х-х-х-х-х-х!!! – прокатилось по всей округе.

- Прилетай ещё! – замахала полосатым чулком Прося, подпрыгивая и приплясывая рядом с отцом, - Лучше зимой! Вместе покуролесим!

Венька помахал ей рукой и полетел обратно – очень уж его дома ждали и волновались.

- Ну, вот, - всплеснула руками Серафима, когда Венька влетел в окно весь, до последней нитки, мокрый, - Так я и знала!

- И я знал, - съехидничал Добрыня, - что от дождя бывает сырость.

Стали дружно Веньку полотенцами растирать, одеялами укутывать и чаем горячим поить – чтоб не вздумал разболеться. А Венька ничего такого и не думал. Так только, кашлянул разок да чихнул раз пятнадцать…

- Будьте, Вениамин Иванович, здоровы! – хором сказали ему бабушки Серафима, Матрёна и Нюра.

Тут и домовой глаза закатил, за горло двумя руками схватился, на лавку завалился и ногами дрыгнул, будто помирает. Очень уж захотелось ему, чтоб и ему уши полотенцами растёрли и здоровья пожелали да богатства хорошего.

Только никто этих Добрыниных фокусов даже не заметил. Потому что все в это время в окно смотрели. Там, на подоконнике, сидел большой белый голубь. Сидел, головой вертел и гулькал призывно.

- Пора, видать, собираться, - сказала Серафима и подзатыльник Добрыне дала, чтоб не разлёживался.

Глава 18. Короткие сборы.

Собирались недолго. Пять минут – и все дела.

Венька-то поначалу за свой городской чемодан ухватился. Вытащил его, как мама, на середину комнаты. Крышку открыл. Побросал свои штаны и майки. Кроссовки из-под лавки достал.

- И куда ты, Вениамин Иванович, намылился? – поинтересовался у него Добрыня.

А Венька и не мылился вовсе. Сказала бабушка Серафима пора, значит пора. Ей сто пять лет, она лучше знает.

- Может, тебя ещё и не возьмут.

- Это тебя не возьмут! – огрызнулся Венька.

- Я домовой. Стало быть, при доме. Если меня брать, только вместе с избушкой. Серафима на своём горбу не дотащит.

- Есть!!! – раздалось из угла под часами, - Пить!!! Спать!!!

- Слыхал?! Кто, кроме меня, за этим упырём следить будет? И за мух я ответственный. Так что летите уж без меня.

Домовой картинно схватился за голову и театральным жестом смахнул с щеки несуществующую слезу.

- А куда? – шёпотом спросил у него Венька, - Куда лететь-то?

- Так! – Добрыня вытащил из кармана штанов огромный морской компас, свёрнутую рулоном карту, длинную деревянную линейку, - Курс зюйд-вест. Потом повернёте налево, в направлении зюйд-зюйд-ост. Через пятьсот миль и тридцать кабельтов поворот на зюйд-зюйд-вест-ост-норд-норд. Короче… если лететь со скоростью восемнадцать румбов за пятнадцать минут и шесть секунд…

Добрыня смял карту и сунул её в печку. Подумал немного и отправил туда же линейку. Ещё подумал. Покрутил в руках компас. И опустил его обратно в карман.

- В общем, через неделю на месте будете.

- На каком месте-то?

- Не скажу!

Сам, небось, не знает, вот и насмехается. Венька поджал губы и надулся.

- А ты не обижайся, Вениамин Иванович! С обидой далеко не улетишь. Обида, она кандалами вниз тянет. Гирями стопудовыми. Так же и зависть.

- Какая зависть? – ещё больше обиделся Венька, - Кто тут кому завидует?

- Ты мне завидуешь. Видел я, как ты на мой компас завистливо смотрел. Глазами моргал, носом нервно дёргал…

- Ну, Вениамин Иванович, готов? – раздался из сеней Серафимин голос.

Венька исподтишка показал Добрыне кукиш, захлопнул чемодан и с трудом поднял его за ручку.

- Ты что? – удивилась, входя в горницу, Серафима, - С этим добром лететь собрался?

- А то как же? – растерялся Венька, - Тут тёплые вещи, смена белья.

- Добро всяко-разно, оно тоже вниз тянет, - пояснил Добрыня, - Похуже зависти и обиды. Так что лучше сдай мне свой багаж на хранение. У меня не пропадёт.

Глава 19. Прощание с Полетаево.

Цап! – домовой выдернул чемодан из Венькиных рук.

Хлоп! – откинулась крышка подпола.

Шнырь! – Добрыня нырнул вниз вместе с чемоданом.

Через полминуты появился снова, уже налегке.

- Ну, как, Вениамин Иванович? – поинтересовался с хитрой довольной улыбкой, - Полегчало?

И правда, так легко стало вдруг Веньке – без чемодана и всякого спрятанного в нём добра. И обида сразу прошла. А зависти у него и не было никогда – это Добрыня всё выдумал.

- Когда вылетаем? – нетерпеливо спросил Венька у бабушки Серафимы.

- Да прям сейчас!

Только прям сейчас не получилось.

Потому что вся деревня, прознав про предстоящий перелёт, прощаться потянулась.

Пантелеймон пришёл нарядный, в новом пиджаке – с пуговицами.

- Видал? – гордо вертелся возничий перед Венькой, - Блестят, как медали!

Горыныч принёс готовый роман в двадцати девяти томах.

- Почитайте в дороге, - скромно потупился, протягивая весомый плод своего творчества, - Не сочтите за труд.

- Не сочтём, - пообещала бабушка Серафима и для интересу раскрыла седьмой том на триста двадцать пятой странице, - Ишь ты… мудрёно!

Вся страница сверху донизу была испещрена непонятными знаками. Вернее, одним знаком, повторенным много раз и изображавшим то ли букву «З», то ли цифру «3». То же самое было на четыреста седьмой странице, и на восемьдесят четвёртой, и в третьем томе, и в восемнадцатом, и в двадцать четвёртом.

- Всё про мою жизнь, - скромно прокомментировал Горыныч.

- Ну, и ладно, - сказала бабушка Серафима, - будет чем Добрыне печку топить в наше отсутствие.

Жаба Анисья притащила с болота целый жбан клюквы. Курочка Коряба золотых яиц полный кед снесла. Агриппина Селивёрстовна тоже жадничать не стала – молодильных яблочек пяток пожертвовала да с соседнего куста крыжовника надрала полную кружку.

Другие соседи тоже несли – кто пучок укропу, кто букет ромашек, кто берёзовых веников для бани.

- Спасибо, - говорила всем Серафима и кланялась в пояс, - Добрыне в хозяйстве всё сгодится.

- Всё сгодится, - кивал домовой, сверкая глазами, - Всё берём, всё принимаем и в подпол прячем. Добро шибко любим. Оттого никуда и не летаем.

Фр-р-р-р-р-р!!! – вспорхнул за окном белый голубь и устремился в лазурную высь.

- Теперь точно пора, - объявила Серафима, расцеловалась со всеми на прощание, крепко взяла Веньку за руку и вслед за голубем вылетела из дома.

Глава 19. Курс зюйд-вест, или шмундер-бундер-цугундер.

- Ну, куда нам путь держать и каким лететь курсом? – набирая высоту, поинтересовалась Серафима у Веньки, - Что там тебе Добрыня про это трындел?

- Кажется… м-м-м… курс зондер-шмуттер-унтер-винтер-зингер-штоллен… в общем, что-то в этом роде…

Всё-таки с непривычки тяжело было Веньке и мозгами шевелить, и за Серафимой поспевать – очень уж она резво летала.

- Этак мы с твоим курсом знаешь, куда залетим? В какую-нибудь шмундер-бундер-цугундер-пупперляндию!

- Ну, тогда… тогда…

Венька и так напрягал память, и этак прикидывал. Но ветер свистел в ушах. Небесная синева будоражила ум. Облака клубились вокруг и отвлекали внимание.

- Курс зюйд-вест! – весело протрубило справа.

- Зюйд-зюйд-ост! – пискнуло слева и пронеслось перед глазами, шмелём облетело сбоку, сверху, поднырнуло снизу, под пузом.

- Бабка Нюра! – несказанно обрадовался Венька, - Бабка Матрёна!

Точно! Они это были – добрые Серафимины и Венькины подружки.

- Куда ж вы без нас? – игриво ущипнула Веньку бабка Матрёна.

- А мы без вас? – Нюра шлёпнулась Веньке на спину и ногами пришпорила, как ездовую лошадь.

- Поимейте совесть! – прикрикнула на них Серафима, - Вениамин Иванович первый раз в такой дальний путь вылетел! Как бы не грохнулся с перепугу!

Но Венька грохаться и не собирался.

- Ого-го! – кричал он во весь голос, - Эге-ге! А-га-га!!!

Тут же за ними пристроились дикие гуси. Целая стая с вожаком во главе.

- Га-га-га!!! – кричали гуси, - А-га-га!!!

- Перелётные, - кивнула на гусей бабка Матрёна, - тоже к осени на юг подались.

- Тоже? – переспросил Венька, - Значит, и мы…

- И мы перелётные, - согласилась Матрёна.

- Как птицы?

- Как старушки! – рассмеялась Серафима.

- Три перелётные старушки-хохотушки и один очень толстый летун-хлопотун, - уточнила бабка Матрёна.

«На себя бы посмотрела», - с обидой подумал Венька и тут же…

У-у-у-у-х!!! – камнем рухнул вниз.

Но Матрёна, хоть и похожа на бегемота, проворная оказалась, как стриж.

Раз! – бросилась пулей вслед за Венькой.

Два! – ухватила его поперёк туловища.

Три! – легко подбросила кверху, к облакам.

- Обиделся? – рассмеялась весело, - Вижу, что обиделся. Ты уж, Вениамин Иванович, не серчай. Небезопасно.

А Венька уже и не серчал вовсе. Да и чего уж тут обижаться, если Матрёна ему только что жизнь спасла!

- Зюйд-вест! – прикрикнула строго Серафима, - От винта!

Мол, нечего расслабляться. Берегите силы. Далеко ещё.

- Ну, от винта так от винта, - сказала бабка Матрёна и вперёд вырвалась, вроде как гусиный вожак.

Глава 20. Журавлиный клин и перелётные старушки.

Справа и чуть сзади от Матрёны пристроилась бабка Нюра. Слева расположилась Серафима. Венька занял позицию сразу за Матрёной. В общем, настоящий журавлиный клин получился. Даже лучше.

- Курлы! Курлы! – кричали летящие параллельным курсом журавли и от зависти сворачивали шеи.

- Вперёд смотрите! – предупреждал их Венька, - Нечего глазеть!

Но журавли пораскрывали клювы и совсем забыли про свой курс.

Бах-х-х!!! – падали они один за другим, - Бах-х-х!!!

Столько у Матрёны сразу работы образовалось!

Вжих! Вжих! – сновала она меж облаками, подхватывая непутёвых птиц и обратно в небо закидывая.

- Курлы! Курлы! – благодарили журавли и летели дальше, смотря прямо перед собой и вытянув вперёд головы.

А старушки с Венькой-летуном продолжали лететь своим курсом.

- Зюйд-вест какой-то, - бормотала себе под нос Матрёна, - Знать бы ещё, что это такое.

- Что-то на иностранном языке, - предполагала бабушка Серафима, - Только непонятно, на каком.

- А какой ты-то знаешь? – спрашивала её бабка Матрёна.

- В школе английский учила.

- Значит, никакой…

- Может, Вениамин Иванович нам с басурманского переведёт? – пищала провокаторша бабка Нюра, - Ась, Вениамин Иванович? Иль не слышишь?

А Венька, и правда, ничего не слышал. Он пристроился в кильватере у бабки Матрёны и парил над землёй, раскинув широко в стороны руки. Матрёна своей мощной грудью путь прокладывала, воздушные потоки разгоняла, и лететь за ней было легко и приятно. Правда, не видно впереди почти ничего, кроме могучего Матрёниного зада.

Но Венька вперёд и не смотрел. Он летел себе доверчиво, подныривая под облака, и сверху землю разглядывая.

Землю такую он до этого и не видал ни разу. Она нарядная была и торжественная. Как будто на праздник приоделась.

- Ух, ты! – захлёбывался от восторга Венька, провожая взглядом скользящую под ним кудрявую зелень лесов, ровные квадраты полей, ниточки дорог, причудливо изгибающиеся блестящие реки.

Долго так они летели. Может, три дня. А может, неделю. День прогонял ночь и гасил звёзды. Солнце сменяло луну. Холмы чередовались с долинами. Потом и они исчезли, уступив место чему-то огромному, коричневому, непонятному. Как будто сердитый великан в сердцах скомкал необъятный лист бумаги и так его, скомканный, и выбросил за ненадобностью.

- Что это? – удивился Венька.

- Горы! – крикнула бабушка Серафима, - Ты дальше, дальше смотри! Вперёд!

А там, впереди… О! неужели?

У Веньки сердце замерло, ухнуло, подскочило вверх и забилось часто-часто.

- Ах! – ахнул Венька, завидев вдали бескрайний ярко-синий простор, и головой врезался прямо в зад резко затормозившей Матрёне.

Глава 21. Старуха с разбитыми корытами.

Море оказалось точно таким, каким и представлял его себе Венька.

Оно бриллиантами сверкало на солнце, играло шипучими волнами, радостно пенилось, облизывая берег.

Берег был сплошь усыпан гладкими круглыми камушками – галькой.

На гальке, вытянув в сторону моря усталые ноги, сидела и пряла пряжу высокая суровая старуха с прямой спиной и в белом платочке.

- Старика своего жду, - мрачно сказала старуха в ответ на расспросы полетаевских жителей, - на Акулий утёс пошёл невод закидывать.

- Уху на ужин планируете? – уточнила деловитая и хозяйственная Серафима.

- Золотую рыбку на желание.

- Не советую, - улучив момент, шепнул старухе Венька, - У разбитого корыта останетесь.

- Вон их сколько, - скорбно кивнула старуха куда-то вдаль, в сторону ветхой землянки, - Уже складывать некуда.

Венька поглядел, куда она показывала, и ахнул. Весь двор, и вокруг, за забором, и дальше, сколько видел глаз – всё было завалено старыми, растрескавшимися и разбитыми вдребезги корытами. Они были сложены в штабеля высотой с дом. И на землянке сверху лежали, прямо на продавленной крыше. И, прислонённые к изгороди, проломили её в нескольких местах.

- Куда вам столько? – удивился Венька.

- Мне не надо, - тяжело вздохнула старуха, - Только он каждый день тащит и тащит… тащит и тащит… тащит и тащит…

В это время вдалеке, у спрятанного за туманом утёса, появилась высокая худощавая фигура. В одной руке она держала невод, в котором что-то блестело на закатном солнце и отчаянно трепыхалось. Другой рукой фигура придерживала прямоугольный тёмный предмет, с натугой волоча его по берегу.

- Ну, вот! – скорбно произнесла старуха, - Опять!

Меж тем фигура приближалась, приближалась и в конце концов превратилась в статного белобородого старика, одетого в выгоревшие на солнце штаны и холщовую рубаху.

- Бог с тобою, золотая рыбка! – пропел старик в сторону невода, запустил в него руку и вытащил на божий свет изумительной красоты и размеров рыбину, - Твоего мне откупа не надо…

- Не надо…, - горьким эхом прошелестела старуха, с кряхтением поднимаясь на ноги.

- Ступай себе в синее море. Гуляй там себе на просторе.

- Гуляй-гуляй, - подтвердила старуха, отобрала у старика корыто и тяжёлой старческой поступью направилась к землянке.

Старик поворотился к морю, размахнулся, зашвырнул рыбу куда подальше. Почесал в затылке, задумался о чём-то своём, потряс головой и тоже поплёлся к своему ветхому жилищу.

Глядь! На пороге сидит его старуха, а перед нею разбитое корыто.

- Вот так и живём! – приветствовал он только что замеченных им полетаевских гостей, рассевшихся на пороге рядом со старухой, - Что загадали, то и получили. Мечты, как говорится, сбываются! И вы, дорогие гости, присоединяйтесь.

Глава 22. Край исполненных мечтаний.

Вот так и вышло, что поселились полетаевцы у старика со старухой в землянке, как в гостинице. И зажили там все вместе припеваючи.

Старик ежедневно отправлялся на Акулий утёс удить рыбу. Старуха пряла свою пряжу.

Бабка Нюра водолазный костюм с фотоаппаратом на барахолке приобрела и расхаживала в нём по морскому дну – пузыри пускала и подводную флору и фауну изучала и фотографировала.

Матрёна устроилась в местный театр оперы и балета. Примой там стала, фуэте каждый вечер на сцене крутила и аншлаги невиданные собирала.

Серафима открыла на пляже кафе. Беляши пекла, шашлык на углях делала – отдыхающим и всяким командировочным по сходной цене продавала. Как оказалось, это и было её заветной мечтой. Только она до поры до времени никому об этом не говорила.

- Я пеку, люди радуются, - хвасталась бабушка Серафима, - Радуются да ещё деньги за это платят. Я деньги получаю, радуюсь ещё больше и ещё лучше, соответственно, готовлю. Люди покупают, ещё больше денег платят, радуются безмерно. Я с этой кучей денег иду на базар, ещё больше продуктов закупаю, больше готовлю. Люди больше покупают, больше едят, больше радуются и больше денег платят. Я…

- Ты не отвлекайся! – кричала с морского дна бабка Нюра, - Все беляши твои подгорят!

Венька – тот всё время на пляже проводил. Строил из камушков крепости и замки. В море купался. Прыгал на волнах. Нырял. Под водой всяких-разных рыбок рассматривал. На морских коньков любовался. Ракушки собирал.

И так каждый день.

Каждый день.

Каждый день.

Прошла неделя. Другая. Месяц закончился. Следующий за середину перевалил.

А старик всё ходил с утра на Акулий утёс за золотой рыбкой. Старуха всё пряла и пряла свою пряжу. Матрёна фуэте, как динамо-машина, накручивала. Венька купался. Бабка Нюра в скафандре по дну морскому бродила. Серафима выручку считала и беляшей всё больше и больше пекла.

По вечерам старик возвращался с разбитым корытом, отпускал в море рыбку. Старуха сматывала пряжу, тащила корыто домой, усаживалась рядом с ним на крыльце и на закат печально смотрела. И мокрый, весь в мурашках, Венька смотрел. И Матрёна смотрела, обложившись подаренными букетами. Нюрка сидела тихо, в обнимку со своим водолазным шлемом. Серафима приходила с подносом беляшей, угощала всех и присаживалась рядом.

- Хорошо-о-о! – протяжно вздыхала бабка Нюра.

- Благолепственно! – вторила Матрёна.

- Мечта, а не жизнь! – самодовольно размышлял старик.

- Не жизнь, - кивала старуха, - а сплошная каторга.

- Ка-а-аторга?! – возмутился старик, - Я тебе каждый день золотую рыбку…

- А я каждый день у разбитого корыта…

- О чём мечта-а-ала…, - ехидно протянул старик.

- И то верно, - заметила бабушка Серафима, - Вот, исполнились все наши мечты и желания. А дальше… дальше-то что?

- А дальше всё! – потёр руки старик, - Финита ля комедия!

- Финики, говоришь? – переспросила бабка Нюра, - Или, может, компот из инжиру?

- Сказочке, говорю, конец!

- Коне-е-е-е-ец?!!! – ахнули все хором.

Бам-м-м-м-м-м!!! – ударило сверху, из набежавших не пойми откуда туч.

Трам-та-ра-рам!!! – рассыпалась, развалилась пирамида из разбитых и расколотых старухиных корыт.

Хрясь!!! – Нюрин шлем пустой тыквой обернулся и раскололся напополам. Матрёнины цветы все превратились в колючий чертополох. Беляши на подносе хвосты отрастили, зашуршали, задвигались и серыми мышами в разные стороны разбежались. Синее море посерело, смялось, скукожилось и стало листом старого потрёпанного картона.

Уи-и-и-и-и-и-и!!! – налетел ураганный ветер.

Всё вокруг утонуло под водопадом ливня и погрузилось в кромешную, беспросветную тьму.

Глава 23. Излётная.

- Вовремя мы! – раздался над самым Венькиным ухом знакомый звонкий голосок, - Ещё чуть-чуть и всё! Не спасли бы!

- Сами виноваты, - пробасил откуда-то издалека другой голос, тоже как будто где-то слышанный, - Размякли! Успокоились! Из мечты истукана сделали!

- Да-а-а…, - вздохнул кто-то третий, - Мечту гвоздём к стене не приколотишь. За ней лететь надо. Стремиться. Всем сердцем парить.

Шлёп! – Веньке на лоб упало что-то мягкое, прохладное, влажное слегка.

Он пощупал лоб, провёл по нему рукой, открыл глаза…

- С возвращением! – приветствовала его ветродуйная бабушка Дуня.

Она рядом с Венькой на облаке сидела, по обыкновению свесив вниз ноги в полосатых чулках. И здесь же, на этом самом облаке, расположилась та самая девчонка, Прося. За ней – Серафима с бабкой Нюрой. Около бабка Матрёна улеглась на животе, рассматривала сверху незнакомую ей местность. Чуть поодаль, на соседней туче, занял позицию у наковальни Гераклид Аполлонович – грозовых дел мастер.

- Вот спасибо! – низко поклонилась спасителям бабушка Серафима, - То-то я чувствую, ноги свинцом наливаться стали. Руки отяжелели. От земли оторваться не могу…

- И я! – запищала бабка Нюра, - И я тоже! По дну в скафандре хожу, а в небо не подымаюсь. И, что самое главное, не хочется! Перестало тянуть в небо с некоторых пор…

- А я всегда говорила! – встряла с нравоучениями бабка Матрёна, - Если мечта несбыточная, человек летает. А как только сбудется, всё! Конец! Правильно тот старик сказал.

- Всё от человека зависит! – отвечал на это Гераклид Аполлонович, - Мечта, она разная бывает… у кого-то сбывается… у кого-то не достигается… кто-то успокоится и на лаврах почивать станет... кто-то дальше летит… тут главное крылья никогда не опускать.

- За мечтой лететь надо, - подтвердила Прося, - Всё время. Вот так!

Она раскинула в стороны руки, шлёпнулась с облака на воздух и Веньку за собой поманила. И Венька шлёпнулся. И с непривычки через себя два раза перекувырнулся – слишком уж отвык за это время от полётов. Но потом всё же выправился, выровнялся и полетел вместе с Просей – легко и свободно, как в сказке.

- У-у-у-у-у-у-ух!!! – звонко кричала Прося.

- Э-э-э-э-э-э-э-эх!!! – в упоении вопил Венька.

- До свиданья, Вениамин Иванович! – махали ему снизу, с облака Серафима, и бабка Нюра, и Матрёна.

- А вы? – обернулся к ним Венька, - Как же вы?

- А мы полетали и хватит. На следующий год опять. А теперь в Полетаево возвращаться надо. Там хозяйство… Добрыня с Самсоном скучают…

- И я буду скучать!

- Мы тебе письма писать станем и весточки присылать! С голубиной почтой! А теперь лети! Лети, Вениамин Иванович! Тебе пора!

И Венька полетел. Всё выше, выше, выше…

Вот уже и Прося окончательно отстала и к своим воротилась. И не видно стало никого на облаке. И все облака растворились далеко внизу. В небе зажглись звёзды. А Венька всё летел и летел. И ветер дул ему в спину, подгонял и свистел в ушах…

Эпилог.

- Что-то ветер разыгрался, - сказала мама, закрывая плотнее окно, - всю ночь дул, дул… так до утра и не успокоился. Все книжки перевернул, карандашницу опрокинул… Просыпайся, Вениамин Иванович! Лето началось!

- Мама?! – удивился Венька, потягиваясь и протирая глаза, - А я, знаешь…

- Знаю-знаю, - перебила его мама, - Вот билеты. Двадцать восьмой поезд. Девятый вагон.

- Верхняя полка? – уточнил на всякий случай Венька.

- Сейчас проверим…, - мама достала из кармана фартука розовые прямоугольники билетов, поднесла поближе к глазам, - У папы верхняя. У нас с тобой нижние.

- Мы что…, - изумился Венька, - Все вместе… в Полетаево…?

- Какое Полетаево? – пожала плечами мама, - Вроде, Морское называется… В общем, на море едем. Как ты хотел.

- На море! – подскочил Венька, сбрасывая с себя одеяло, - Ура! А как же… папе отпуск не дали… тебя ревматизм скрутил… у бабушки Маруси командировка…

- Что с тобой, Вениамин Иванович? – переполошилась мама и на всякий случай пощупала Веньке лоб, - Заболел? Плохо спал? Сны страшные снились?

- Я не спал, мама, - признался Венька, - Я… я летал.

- Это хорошо, - кивнула мама, - Во сне летаешь, значит растёшь.

Во сне! Скажет, тоже… Какой же это сон, когда он вот так, взаправду, над облаками. Сейчас он маме покажет… сейчас-сейчас…

Венька выкарабкался из-под одеяла, раскинул в стороны руки, оттолкнулся пяткой, запутался в простыне, кубарем скатился с кровати, врезался головой в мамин живот.

- Совсем ошалел от счастья, - вздохнула мама и пошла собирать чемодан.

Венька остался сидеть на полу в полном недоумении. Неужели всё-таки приснилось? А как же бабушка Серафима? И Добрыня? И жаба Анисья? И все остальные? Они что – тоже…

- Ква-ква-ква!!! – проквакали далеко за стенкой часы с боем.

- Бам-м-м-м-м-м!!! – прогремела, ударила вдалеке знакомая колотушка.

- Бах!!! – с треском раскрылась и тут же захлопнулась форточка.

Разбойник-ветер засвистел, закружился вихрем, грохнул в стекло.

- Ура!!! – радостно закричал Венька, подбегая к окну и вглядываясь в появившуюся в облаках точку.

Точка приближалась с каждой секундой, росла, росла, пока не превратилась в галочку, из галочки – в птичку.

Подгоняемый ветром, к Веньке летел, распушив хвост и трепеща крыльями добрый вестник - белый, как облако, голубь.

Content

Вербовская Анна Михайловна Летуны из Полетаево, или Венькины мечты о синем море