Владимир Михайлович Бехтерев

Психика и жизнь. Внушение

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Психика и жизнь

Философские воззрения на природу душевной деятельности

Внутренний мир человека, называемый в философии душой или духом, в физиологии сознанием или вообще психической сферой, представляет собой одно из тех явлений, которые всегда привлекали к себе пытливый ум человека. Этим именно и следует объяснить то обстоятельство, что уже со времен глубокой древности и до позднейшего времени создавались различные воззрения на природу души и на отношения ее к телу – воззрения, в основе своей опирающиеся почти исключительно на умозрительный метод.

Все эти воззрения сводятся к двум главным, из которых одно может быть названо дуалистическим, или дуализмом, другое же – монистическим, или монизмом.

Первое предполагает реальное существование двух неделимых и соподчиненных друг другу сущностей (субстанций), представляющих собой дух и материю. Второе воззрение предполагает существование: лишь одной сущности, причем эта сущность является или духом, или материей, или же духом и материей одновременно. В последнем случае дух и материя представляются слитными, неразрывно связанными друг с другом, образуя одну нераздельную сущность.

Согласно только что указанным различиям в воззрениях на основную сущность души и тела или материи монистическое учение разбивается на три отдельных мировоззрения, из которых одно является монистическим спиритуализмом, или спиритуализмом в тесном смысле, второе – материалистическим воззрением, или материализмом, третье же представляет собой монистическое воззрение, или монизм в собственном смысле слова.

Дуалистическое воззрение, известное под названием дуалистического спиритуализма, рассматривает дух и материю как две сущности, которые по природе своей противоположны друг другу: тело имеет протяженность, но бесчувственно; душа, напротив того, непротяженна и представляет собой чувствующую сущность; тело подчинено механическим законам, душа же психологическим законам. Обе эти сущности, не имея между собой ничего общего, связаны лишь внешним образом, но при этом тело является подчиненным душе, обладающей волей, которая властвует над телом как нечто высшее, самостоятельное и само себя определяющее.

Первым создателем этого учения является Платон, который одновременно с тем должен считаться и первым учителем, освободившимся от древних материалистических воззрений и признавшим впервые душу за невещественное начало, управляющее телом.

Из позднейших более видных представителей того же воззрения, без сомнения, заслуживает особого внимания Декарт, развивший это учение в XVII столетии до степени строго выработанной философской системы.

Последняя затем получила дальнейшее развитие благодаря последователям Декарта, а впоследствии также и благодаря школе Вольфа, которой это учение особенно обязано своим широким распространением среди образованной публики.

Спиритуалистическое воззрение, составляющее одну из разновидностей монизма, как мы видели, признает существование только одной известной нам сущности, составляющей душу или дух. Материя же и тело суть явления, воспринимаемые нами лишь как особые состояния нашего сознания или духа. Следовательно, материя по этому взгляду является только созданием мысли или духа; как бы иллюзией в наших собственных глазах.

Рассматриваемое воззрение опирается главным образом на непосредственность нашего восприятия, т. е. на непосредственное познавание тех явлений, которые мы находим в нас самих и которые по взгляду спиритуалистов только и могут быть принимаемы за достоверное. Некоторые из представителей этого воззрения, как Лейбниц, Гербарт и последователи Канта, Фихте и Гегель старались, между прочим, развить понятие о сущности или субстанции, доказывая этим путем, с одной стороны, реальность духовного мира вне нас, с другой – полную самостоятельность внутреннего мира каждого индивида. По этим воззрениям мир должен был состоять из определенного числа простых неделимых сущностей, которые были названы монадами. В числе множества монад или простых сущностей, составляющих внешний мир, и душа образует собой отдельную монаду.

Наиболее видным представителем спиритуалистического воззрения этого вида был Лейбниц, по учению которого душа, как монада, представляется несравненно выше других подчиненных ей монад тела.

Что касается отношения души к телу, то из спиритуалистов более всех занимался этим вопросом Гербарт. Последний так же, как и Лейбниц, допускал, что душа между другими простыми сущностями занимает главное место. При этом все явления внешнего мира он объяснял взаимодействием простых сущностей, из которых каждая стремится к самосохранению, но способна в то же время влиять на другие сущности. Таким образом, и душа, по его взгляду, стремится к самосохранению, но другие монады влияют на нее, результатом чего и возникают представления. Из отношений же между последними Гербарт выводил все явления нашего внутреннего мира.

Так как душа по этому взгляду представляется неделимой сущностью, то нетрудно представить себе, почему под влиянием этого учения возникла мысль, что душа должна помещаться в какой-либо одной точке мозга, собирающей в себя отовсюду мозговые волокна, при посредстве которых она и получает возбуждения с периферии тела. За такую точку странным образом признавалась одно время, согласно учению Картезия, шишковидная железа (gl. pinealis), а в другое время – мозговой придаток, или мокротная железа (gl. pituitaria).

Так как, однако, этот взгляд оказался в полном противоречии с позднейшими анатомическими и физиологическими данными, то затем был выработан не менее странный взгляд, по которому душа, смотря по надобности, переходит с одного места в другое и, таким образом, участвует в различных процессах, совершающихся в той или другой части мозга.

Кант признавал некоторые понятия как данные нам, составляющие неотъемлемую принадлежность нашего ума или трансцендентальными, и из соединения этих понятий выводил другие отвлеченные понятия.

Хотя сам Кант и не может считаться представителем спиритуализма в строгом смысле слова, тем не менее некоторые из его учеников, как Фихте, выводивший «не я», или объект мысли, из природы «я», или субъекта, и Гегель, отождествлявший мышление и бытие, суть чистые спиритуалисты. Под влиянием этих именно философов спиритуалистическое учение достигло своего апогея, развившись до той степени, когда умозрение не только перестало черпать свой материал из данных наблюдения и опыта, но и все факты, почерпнутые из наблюдения или опыта, стали считаться совершенно ненужным балластом, который только вредит умозрению и, следовательно, затрудняет правильное понимание вещей.

Очень метко характеризует этих представителей философии, между прочим, профессор Циген: «Это философы, которые еще в настоящее время фантазируют об абсолюте и посредством логических фокусов выводят из своего абсолюта весь мир и еще кое-что. Это достойные наследники Гегеля, который из своих спекуляций вывел, что звезды не небесные тела, а абстрактные световые точки: „световая высыпь“, что ленточные глисты – это „послабления организма, из которых часть отделяется для самостоятельной жизни“, что кровяные шарики только выдуманы физиологами, что чувствительность это „только внутренняя дрожь жизненности“, что воспроизведение есть „негативность, как простой момент чувствительности“ и т. д. И с этим направлением естественно-научная полемика совершенно излишня: оно должно исчезнуть вместе с распространением естественно-научных знаний. Их несправедливо и теперь в истории философии время от времени приводит в связь с Кантом. Они с ним не имеют ничего общего. Это великолепно представлено на одной старой брошюре: Кант умер и возносится на воздушном шаре на небо, Гегель et consortes[1] смотрят на поднимающийся шар и простирают умоляюще свои руки. Но Кант не бросает им ничего, кроме своего парика, палки и т. д., больше они в самом деле не восприняли из учения Канта»[2].

Здесь необходимо еще упомянуть об особом ответвлении спиритуализма, которое может быть названо идеализмом. Как и чистый спиритуализм, идеалистическое учение в основу кладет факт, что нам даны лишь психические процессы, т. е. ощущения и, как дальнейшее их производное, представление. Дальше этого в представлении внешнего мира мы идти по этому учению не можем. Если Кант и признал «вещи в себе», которые будто бы лежат в основе с феноменов или явлений, то он в этом отношении согрешил против логики, приняв за причины явлений нечто такое, что лежит вне их, так как нельзя из чисто психического составить нечто совершено от него отличное, т. е. материальное. Таким образом, это учение требует, чтобы мы «оставались» всегда только в круге одного психического, вследствие чего философию этого рода называли также имманентной. Между прочим, это учение отвергает и местоположение наших ощущений в мозгу, что известно в философии под названием гипотезы интроекции. По этому учению наши ощущения и представления лишь зависят от известных частей мозга в отношении своих свойств, но они ничуть не имеют там пространственного местоположения; нет надобности признавать, что ощущение возникает в мозговой коре, откуда оно вновь должно быть перемещено в пространство, т. е. вне нас. Достаточно признать, что ощущение всегда лежит вне нас в том месте, где мы находим видимые, слышимые и осязаемые предметы. Мы живем, следовательно, в сфере ощущений лишь зависимых от мозга, но лежащих вне нас; таким образом, необходимо признавать реальность тех самых ощущений, которые новейшая философия подвергает анализу. Зависимость же от мозга можно обозначить как обратное действие мозговой коры на сферу ощущений. «Это обратное действие, по Цигену, следует определенным законам, которые так же безусловны, как и законы природы». «От законов природы они отличаются тем, что не протекают с уловимой скоростью во времени и пространстве».

«Идеалистическая теория, – говорит в другом месте Циген[3], – не принимает без оговорок противоположности между материальным и психическим… но ставит предварительно критический вопрос: действительно ли оба ряда, материальный и психический, даны изначала и один рядом с другим? На это она отвечает отрицательно и во всяком случае с полным правом». «Обыденное воззрение, которое, в сущности говоря, под деревом, огнем и т. д. всегда понимает то, что оно видит и чувствует, т. е. свои ощущения, в гораздо высшей степени право, чем это желает признать метафизика»[4]. Основателем и видным представителем этого учения должно признавать английского философа Беркли, новейшим же представителем этого учения является Шуппе и, между прочим, также врач-психиатр Циген.

Рядом со спиритуалистическим воззрением развивалось совершенно противоположное ему материалистическое воззрение, согласно которому духа, или души, нет, в мире же существует только материя или вещество.

Материалистическое воззрение является одним из старых философских воззрений. По учению древних философов (Анаксимен, Анаксагор, Диоген Алоллонийский, Гераклит и др.) под душой понимали нечто в виде тонкой материи, содержащееся в груди и проникающее в легкие вместе с воздухом при рождении. Согретый воздух, содержащийся в груди (так называемая пневма), является по этому учению не только основой жизни, но и основой души. Самонахождение души одни признавали то в легких, то в сердце (Аристотель), то в полостях мозга (Гераклит, позднее Гален), то в поверхностных его слоях (Эразистрат и др.) Но не следует забывать, что между материализмом древних и позднейшими материалистическими учениями существует немаловажное различие. В то время как древние под названием духа понимали особую тонкую материю, которую отличали от более грубой материи или вещества, лишь количественным образом и которая по их понятиям была соединена с последним чисто внешним образом, позднейший материализм опирается главнейшим образом на существование тесной связи между телесной и духовной сферами организма, причем последняя будто бы вполне обязана первой своим происхождением.

Представители этого взгляда смотрят на душу как на одно из проявлений организованной материи или же как на непосредственный продукт мозговой деятельности. По природе своей душа является, по этому взгляду, результатом молекулярного движения частиц /материи подобно тому, как, например, звук является результатом колебания струны.

В XVII в. материализм нашел одного из видных своих представителей в лице Гоббса, который признавал за реальное в мире только искусственные и естественные тела. В следующем, XVIII столетии материализм, как известно, нашел своих представителей в лице Ла-Меттри[5], Гельвеция и Гольбаха; наконец в XIX в. с новейшими успехами физиологии материализм снова нашел видных представителей, особенно в Германии, в лице Бюхнера, Молешотта, Фохта и др., а также и в прочих цивилизованных странах.

Следует иметь в виду, что для некоторых материалистов психическое, являясь производным физического, ничего к последнему не прибавляет, так как вся закономерность явлений обусловливается лишь физическими законами, тогда как психические явления лишь сопутствуют физическим, не прибавляя к ним ничего нового и, ничего не изменяя. Психическое по этому воззрению является не чем иным, как простым эпифеноменом физического.

По Ж. Сури, например, «Декарт в общем был прав, говоря, что все живые существа суть лишь автоматы. Его ошибка состояла в том, что он извлек человека из бесчисленной толпы его низших собратий. Бессознательные и сознательнее психические процессы всегда представляются процессами автоматическими. Сознание, когда оно существует, к этим процессам прибавляет ничуть не более, как тень к телу».

Наконец, монизм в собственном смысле, как мы видели, признает реальное существование как духа, так и материи; но и то и другое ничуть не являются противоположностями друг другу, как в дуалистическом воззрении, а, напротив того, оказываются слитными между собой. С признанием единства и материи и духа вся природа является одухотворенной, в силу чего воззрение это называлось иногда пантеистическим.

Лучшим выразителем этого воззрения в XVII в. является Спиноза, проповедовавший единство сущностей, или субстанций. В XVIII в. это воззрение выразилось в учениях английских и французских деистов, обоготворявших природу, а в XIX в. оно снова проявилось в учениях некоторых философов Кантовой школы, как Шеллинга с его «субъектом – объектом», Шопенгауэра, Гартмана и других.

Из естествоиспытателей особенно видным представителем монизма в тесном смысле необходимо назвать Геккеля с его «клеточными душами». По Геккелю, существуют только атомы, обладающие протяженностью и памятью, следовательно, содержат в себе одновременно элементы физического и психического.

Отражение этих взглядов мы встречаем также у многих других авторов и, между прочим, у Ж. Сури[6]. «Вопрос о происхождении и природе психических явлений по взгляду этого автора может быть сведен в сущности к происхождению и природе жизни». Он видит большую заслугу монистической философии в том, что она подавила традиционное противоположение тела и души, материи и духа и рассматривает их как два вида одного и того же факта, как субъективное и объективное проявление одного и того же процесса, как формы одного и того же вещества, которые нам кажутся другими только потому, что мы их познаем различно.

«Чтобы объяснить происхождение жизни и ее психических особенностей, должно распространить на последние элементы материи, рассмотренной как вещество, как единое и общее бытие, высшие особенности, которые обнаруживают существа, составленные из тех же самых элементов. Если агрегат обладает чувствительностью, это значит, что чувствительность была в потенциальном состоянии в частях, которые его составляют. Можно, таким образом, допустить, что вся материя, по крайней мере в потенциальном состоянии, способна чувствовать и что при известных условиях эта скрытая чувствительность переходит в действие». «Это темное стремление чувствовать и двигаться по некоторому бессознательному выбору обнаруживается в атомах, в молекулах и в особенности в пластидах протоплазмы».

«Таким образом, кроме качеств механических, физических и химических, последние части материи обладают также качествами биологическими, т. е. способностью чувствовать, воспринимать и двигаться».

Надо заметить, что все вышепоименованные воззрения, хотя и до сих пор еще находят своих представителей среди школы чистых философов, тем не менее под влиянием строгой критики постепенно отходят в область истории, так как каждое из них наталкивается на те или другие непреодолимые препятствия.

Так, воззрение, известное под названием дуализма, или дуалистического спиритуализма, встречает главнейшие затруднения в объяснении взаимодействия души и тела, очевидно, что, признав противоположность духа и материи по их природе, невозможно допустить между ними взаимодействия. Поэтому-то спиритуалисты дуалистического направления создавали по этому поводу самые странные гипотезы. Так, например, последователи Декарта должны были прийти к парадоксальному выводу, что каждый акт взаимодействия души и тела совершается с помощью вмешательств сверхъестественных сил или Бога (окказионалисты). С другой стороны, на помощь дуализму явилась не менее странная гипотеза Лейбница о предустановленной гармонии, которая как бы предопределяет параллельный ход физических и психических процессов в нас самих.

Что касается монистического спиритуализма или идеализма, то, не говоря о многочисленных затруднениях, которые встречаются при неизбежном, как мы видели, допущении перемещаемости души, выставлялись веские возражения против положения, что душа представляет собой простую сущность.

С другой стороны, спиритуалистическое воззрение, признающее только существование в природе одного духовного начала и отрицающее существование вещества, – воззрение, согласно которому все наши представления о вещественном мире суть только иллюзии, результат обманов чувств, стоит вообще в таком противоречии с данными наблюдения и опыта, что оно всегда казалось ошибочным огромному большинству лиц, не имеющих большой склонности к философствованию.

В самом деле, из того, что внешний мир мы воспринимаем посредственно, конечно, нельзя выводить идею об отрицании внешнего мира и допустимо лишь мыслить, что мы не воспринимаем явлений внешнего мира так, как они есть на самом деле.

Что касается имманентного идеализма, то, держась точки зрения, что ощущения лежат вне нас и только зависят от мозга, он оставляет без ответа вопрос, как и чем установляется эта зависимость ощущений от мозга. Последнюю ведь нельзя представить без того, чтобы внешние объекты как-либо, т. е. прямо или косвенно, не воздействовали на мозг, а если дело сводится к воздействию на мозг внешних объектов, то это воздействие и есть тот или другой вид интроекции. Наконец, если ощущения лежат вне нас, то где же протекают другие продукты мысли? Ведь нельзя же представлять себе, что вся наша сложная мыслительная деятельность до философии включительно протекает не внутри нас, а вне нас и лишь зависит от нашего мозга. С другой стороны, отвергая гипотезу интроекции, это учение не считается вовсе с тем, что новейшей психофизикой доказано, что процессы восприятия требуют определенного времени, которое тратится на проведение впечатления в мозг и на развитие там сознательного ощущения; оно напротив того признает, что зависимость ощущений от мозга, или закон обратного действия, отличается от законов природы тем, что «не протекает с уловимой скоростью во времени и пространстве» (Циген). Наконец, это учение, имея дело только с ощущениями, не может говорить по существу не только о материи, но и об энергии, которая ведь также не дана в наших ощущениях, а вне их, а в таком случае это учение совершенно равносильно уничтожению внешнего мира.

Новейший материализм, как известно, главнейшей опорой своего учения выставляет тот факт, что психические явления всегда связаны с телесными процессами; но другие авторы справедливо возражают против этого, что в действительности психические явления ничуть не составляют следствия телесных явлений, иначе говоря, между процессами физическими, или материальными, и психическими, или духовными, ничуть нельзя уловить причинного отношения, подобного тому, которое может быть между двумя явлениями природы, из которых одно является причиной, а другое – его следствием.

Если встать на ходячую точку зрения материалистов, что психические процессы суть не что иное, как процессы молекулярного движения, то все вместе с этим нимало не подвигается сущность вопроса, так как, из физических, хотя бы и тончайших, молекулярных процессов нельзя вывести явлений сознания, не признав какое-либо элементарное психическое явление одним из свойств безжизненной материи, но одухотворение материи, приписывание ей духовных свойств перестает уже быть чисто материалистическим учением[7].

С другой стороны, тот отпрыск материализма, который, производя психическое из материального, признает первое простым эпифеноменом второго, наталкивается на то непреодолимое затруднение, что вынужден допускать в психическом совершенно излишнюю, ненужную вещь. А между тем то же материалистическое воззрение своим краеугольным камнем ставит то положение, что в животной организации изначала совершенно лишних и ненужных вещей вообще не существует. Если и допускается существование лишних органов, то не иначе как в зачаточной форме и притом в форме пережитка прошлых периодов существования, когда эти органы были и нужны, и полезны. Следовательно, с принятием психического, как эпифеномена физического, приходилось бы для одного психического создавать нечто совершенно исключительное, противоречащее всему, что мы знаем о развитии организмов по закону эволюции.

Многие думают, что учение Спинозы о слитности духа и материи в одной высшей сущности, или субстанции, имеет преимущество перед другими воззрениями, но это большое заблуждение.

Прежде всего, принимаемая этим учением высшая субстанция, одновременными проявлениями которой являются как внутренний, так и внешний мир, для нас остается совершенно неизвестной. Не есть ли эта высшая сущность, соединяющая дух и материю воедино, то же чудо, производящее предустановленную гармонию, которая, как мы знаем, понадобилась для развития учения Декарта. Во всяком случае гипотеза эта признает без достаточного основания совершенно недоступное нашему познанию и к тому же ставит нас в тупик перед вопросом, как убедиться в существовании психического, или духовного, элемента в неорганической материи и в чем, собственно, заключается здесь его роль? Не будучи спиритом, конечно, никто не в состоянии ответить на этот вопрос каким-либо образом. То же самое следует сказать и по поводу Геккелевской гипотезы, которая, кроме того, не принимает во внимание других психических процессов, кроме памяти.

Из сделанного обзора нетрудно усмотреть, что, несмотря на необыкновенную по своим размерам затрату умственного труда со стороны наиболее видных мыслителей старого и нового времени, вопрос об отношении духовного или психического, начала к физическому не подвинулся вперед ни на один шаг. Мы и теперь, как тысячу лет назад, останавливаемся перед неразрешимыми загадками мира, что такое дух и материя и какое их взаимное отношение друг к другу? Ошибка всех вышеуказанных воззрений состоит именно в том, что ими отыскивалась умозрительным путем сущность вещей, между тем как, истинное знание ничуть не заключается в отыскании сущности вещей, а в разъяснении соотношений между теми и другими явлениями. К сожалению, отказаться от разрешения вопроса о сущности психического, или духовного, не так легко, так как этот вопрос самым тесным образом связан с вопросами религиозными, политическими и правовыми. Этим, без сомнения, и следует объяснить тот факт, что вопрос о сущности психического не перестает волновать умы философов и психологов до самого последнего времени и служит предметом живого интереса для всех вообще образованных лиц.

Еще не так давно мы пережили период, в котором материализм, получивший новый толчок к развитию в успехах естествознания и современной физиологии, казалось, готов был торжествовать свою победу над всеми философскими воззрениями. В этот период увлечения материализмом много спорили о связи душевных явлений с физическими и делали попытку убедительнейшим образом доказать, что подобно тому как печень производит желчь, так и из мозга, снабжаемого кровью и содержащего в себе электрические силы, возникает мысль. Таким образом, опять возник, вопрос о сущности психического и связи его с телом, что уже служило предметом изысканий умозрительной философии. Естественно, что усилия новейших мыслителей по отношению к упомянутым вопросам оказались столь же бесплодными, как и все прежние попытки, сделанные в этом направлении.

Нельзя, впрочем, отрицать одной важнейшей заслуги новейшего материализма: несмотря на то что в отношении выяснения сущности вопроса о природе и происхождении психического новейший материализм ограничился очень грубыми и даже наивными воззрениями, он дал могучий толчок к развитию современного нам естествознания и, между прочим, направил умы на изучение вопросов, связанных с отправлениями мозга и с материальными условиями, сопутствующими психической деятельности. Опираясь на данные анатомии и физиологии, новейший материализм направил внимание исследователей также и на изучение соотношений между психической деятельностью и физико-химическими изменениями, происходящими в самом мозгу. Тем самым был открыт обширный путь для вполне научных и крайне интересных исследований, на основании которых не только вполне окрепла мысль о теснейшей связи между психическими и телесными, или материальными, процессами в нашем организме, но и изучены с большой подробностью те условия и те физические или вещественные средства, с помощью которых мы можем изменять соответствующим образом и нашу психическую сферу.

Без сомнения, изучение этих сторон вопроса имело огромную важность для человечества и притом не только в отношении общего понимания наших психических процессов, но и в деле воспитания, а также и в вопросе о лечении психических, или душевных, расстройств. Под влиянием вышеуказанных исследований новейшая педагогия должна была отбросить старые схоластические воззрения о принципах воспитания психической сферы, она признала в деле воспитания необходимость правильного телесного развития и, опираясь на физиологические данные, вступила в путь совершенно новый и, без сомнения, наиболее плодотворный.

Точно так же в другой области человеческого знания – в психиатрии – произошел не менее, если еще не более значительный переворот, благодаря которому новейшая психиатрия сблизилась самым теснейшим образом с остальными областями медицины и также, как другие отделы клинической медицины, стала опираться в своих положениях на анатомо-физиологические данные, а равно и на факты, черпаемые из физиологической психологии.

В свою очередь, получив толчок в своем развитии, психиатрия как наука, занимающаяся болезненными расстройствами душевной деятельности, оказала огромные услуги психологии. Новейшие успехи психиатрии, обязанные в значительной степени клиническому изучению психических расстройств у постели больного, послужили основой особого отдела знаний, известного под названием патологической психологии, которая уже привела к разрешению весьма многих психологических проблем и от которой, без сомнения, еще большего в этом отношении можно ожидать в будущем.

Вместе с успехами современной психологии оказалось, что к ней приложимы опыт и математика, благодаря чему развился целый отдел психологии под названием психофизики и экспериментальной психологии, причем наши наблюдения над психической сферой стали приобретать точность физических опытов. На этом поприще выдвинулось до сего времени уже достаточное число видных имен, между которыми мы назовем Вебера, Фехнера, Вундта, Гельмгольца, Прейера, Бине и других, как более выдающихся. Исследованиями этих авторов оказаны современной психологии незаменимые услуги и надолго обеспечено ее прогрессивное развитие.

Наконец, развитие современной психологии обязано в известной мере и опытам над животными, с разрушением тех или других областей мозговой коры. Правда, психическая сфера животных представляется относительно слаборазвитой, но элементарные психические явления и процессы, как то: выработка ощущений и представлений, обнаружение чувствований и побуждений у высших животных, как и у человека, одни и те же, благодаря чему в известных пределах и с некоторыми ограничениями результаты вышеуказанных опытов над животными могут быть переносимы и на человека.

Без сомнения, еще большую цену для психологии имеют наблюдения над лицами с патологическим разрушением тех или других областей мозговой коры, в особенности же те из них, которые сопровождаются посмертным вскрытием. Такими наблюдениями не только проверяются результаты вышеуказанных экспериментов над животными, но и пополняются еще новыми данными, в особенности, что касается разнообразных расстройств речи и высших психических отправлений. Благодаря всем вышеуказанным условиям выяснилось, что психическая деятельность всегда предполагает два порядка явлений: 1) явления собственно психические, 2) и явления материальные, или физические, происходящие в определенных частях мозга.

Взаимоотношение психического и физического мира. Психофизический параллелизм

Дальнейший шаг научного рассмотрения вопроса заключался в том, чтобы выяснить взаимоотношение между психическим и физическим. В этом отношении выдвинулись главным образом два учения: 1) новейшее учение о взаимодействии (Wechselwirkung – немцев) и 2) современное учение параллелизма. Первое учение, в сущности берущее начало со времени Картезия, рассматривает душу и тело как две независимые друг от друга сущности, которые стоят друг с другом в тесном соотношении. По этому взгляду, одним из видных современных представителей которого является Ремке, душа может производить материальные изменения во внешнем мире, а следовательно, и в нашем мозгу, как и внешний мир, а следовательно, и материальные изменения мозга производят влияние на душу.

Воззрение это, таким образом, допускает психофизическую причинность, по которой материальные процессы в мозгу служат причиной психических явлений, как и последние, в свою очередь, оказывают воздействие на физические процессы мозга.

Между тем по взгляду параллелистов психические и физические явления в центральной нервной системе всегда идут параллельно друг другу. Таким образом, в нашей психической сфере мы имеем две стороны одного и того же явления – внутреннюю и внешнюю.

Это воззрение также очень старо. Начало его мы видим еще у Лейбница и окказионалистов, но оно было поддержано и развито в значительной мере позднейшими психологами и разделяется многими видными представителями современной нам экспериментальной психологии (Фехнер, Эббингауз и мн. др.).

Первое воззрение прежде всего сталкивается с общепризнанным законом сохранения энергии. Чтобы выйти из затруднения, прибегали к предположению, что закон сохранения энергии не имеет значения по отношению к психическим явлениям, так как он будто бы имеет силу лишь по отношению к замкнутой системе[8] а между тем физические явления, происходящие в мозгу и стоящие в соотношении с психическими, не образуют собой какой-либо замкнутой системы.

Само собой разумеется, что это рассуждение, ничего не разъясняя, лишь устраняет разрешение задачи, вводя предположение, которое, в свою очередь, требует доказательств.

Вот почему учение параллелизма, новейшим родоначальником которого является Фехнер и которое в новейшее время поддерживается Эббингаузом[9], Паульсоном[10], Хеймансом[11] и мн. др., имеет известное преимущество перед первым воззрением, так как это учение само по себе не предрешает вопроса об основах нашей психической деятельности и ее происхождении, но, отрешаясь от воззрений грубого материализма и чистого идеализма, оно устанавливает строгое законосообразное соотношение между внутренними, или душевными, явлениями и теми материальными процессами, которые происходят в нервной ткани во время психической деятельности. Это учение подкрепляется также существованием прямого соотношения между расстройствами психических отправлений и определенными материальными изменениями мозговой ткани, устанавливаемого медициной; причем, однако, вопрос о причине упомянутого соотношения остается в стороне, и гипотеза параллелизма его даже и не затрагивает. Вообще, как ни плодотворно вышеуказанное положение в смысле обоснования дальнейших научных исследований относительно психической деятельности, но не подлежит сомнению, что оно ничуть не разрешает вопроса о ближайшей природе соотношения между физическим и психическим миром.

Старое спиритуалистическое воззрение здесь совершенно бессильно, так как нельзя представить себе, чтобы психические процессы сами по себе производили те материальные процессы, которые мы открываем в мозгу. Не менее бессильным в этом вопросе оказывается и материалистическое воззрение. Правда, некоторые из материалистов старались истолковать упомянутое соотношение таким образом, что психическое порождается физическим, иначе говоря, материальные процессы являются причиной психических процессов. Этот взгляд предполагает, что мысль и все вообще психическое есть продукт деятельности мозга, в пользу чего говорит будто бы тот факт, что психическое без физического существовать не может или, по крайней мере, не может быть доказано, тогда как физические процессы в организме, как известно, совершаются нередко без всякого участия психической деятельности.

Коренная ошибка этого взгляда заключается в том, что здесь неправильно понимается слово: причина. Установив постоянство соотношения между двумя явлениями, еще не значит, что мы открыли причинное соотношение между обоими явлениями. Для отыскания причины необходимо, чтобы было показано, что одно есть действительно прямое следствие другого. Между тем кому же не ясно, что из материального нельзя вывести психического начала, как из огромного количества нулей нельзя создать единицы или какой-либо определенной величины. Поэтому воззрение материалистов и не могло удержаться долее того периода увлечения, которое оно вызвало на первое время.

Ввиду неприложимости понятия о причинном соотношении между психическим и физическим некоторые из представителей эмпирической философии, как Авернариус и Мах, сделали попытку заменить понятие причинного соотношения понятием функционального соотношения. Сущность такого функционального соотношения состоит в том, что две величины находятся между собой в таком соотношении, что, с изменением одной величины, необходимо происходит и изменение другой величины. По Авернариусу, при допущении функционального соотношения между психическим и физическим, как и в математической функции, совершенно безразлично, которую из двух названных функций признавать зависимой переменной и которую независимой переменной. Если мы будем признавать физическое независимо-переменным, тогда психическое будет зависимо-переменным, и наоборот, если мы будем признавать психическое независимо-переменным, тогда физическое должно быть признано зависимо-переменным. Этим путем устанавливается одновременно как зависимость психического от физического, так и зависимость физического от психического.

Легко видеть, что этим путем дается только удобная формула для выражения одновременности психических и физических явлений и для идеи параллелизма. Допустив такое функциональное соотношение между физическим и психическим, мы имеем основание говорить, что когда в нашем мозгу происходят определенные физиологические процессы, то вместе с тем обязательно должны происходить и определенные психические процессы, и наоборот, когда мы совершаем ту или другую умственную работу и вообще мыслим, тогда обязательно должны происходить и соответствующие психической деятельности материальные процессы в нашем мозгу. Легко понять, что это не есть объяснение одновременности психических и физических процессов в нашем мозгу, а есть лишь новое истолкование этого факта. Ввиду этих затруднений некоторые из представителей параллелизма для объяснения постоянного согласия между физическими и психическими процессами высказываются в смысле монизма, принимая тождество физического и психического. Уже Фехнер, поддерживавший этот взгляд, признавал, что психическое и физическое представляют собой две стороны одного и того же явления, что дело идет в данном случае об одном и том же, рассматриваемом лишь с двух различных точек зрения. Иначе говоря, психические и физические процессы ничуть не различны по существу, так как и все материальное, проходя через призму сознания, является совокупностью представлений так же, как и сами сознательные процессы.

Таким образом, и физиологические процессы мозга, и наша мысль суть лишь две стороны одного и того же явления. Различие между теми и другими в действительности основывается лишь на том, что одно и то же явление рассматривается нами с двух различных точек зрения: с внутренней и внешней. Так психолог, пользующийся методом самонаблюдения, рассматривает мысль с внутренней ее стороны, тогда как физиолог исследует тот же процесс с внешней стороны; с обеих же точек зрения мысленный процесс одновременно рассматриваем быть не может. В этом отношении очень характеристично высказывается Риль[12]: «Мы не вправе сказать, что воля лишь соответствует иннервации мозга; мы должны, напротив того, сказать решительно, что воля один и тот же процесс, являвшийся объективному созерцанию как центральная иннервация, а субъективному как импульс воли».

Из всех сравнений, которыми желали пояснить свои мысли приверженцы монистического параллелизма, мне кажется, наиболее удачным является воззрение Тэна, который психическое и физическое сравнивает с книгой, написанной на двух языках, из которых на одном написан оригинал, или психическое, на другом – перевод, или физическое. По моему мнению, еще правильнее было бы сказать, что мы имеем два тождественных оригинала, написанных на двух различных языках, но так, что каждый из них представляет собой как бы подстрочный перевод другого.

Иные авторы пользовались другими сравнениями для пояснения своей мысли. Так, например, Фехнер[13] останавливался на примере круга. Если мы находимся внутри круга, то окружность нам кажется вогнутой; если мы находимся вне круга, то та же окружность нам кажется выпуклой. Солнечная система, рассматриваемая с Земли, представляется нам птолемеевской, тогда как при рассмотрении с солнца – коперниковской.

Эббингаус вместо круга Фехнера берет сферические, вложенные одна в другую математические чашки, которые находятся во внутреннем соотношении друг с другом, т. е. существуют как бы друг для друга и могут представляться одна другой. Поэтому эти чашки будут друг для друга одновременно и вогнутыми, и выпуклыми; но для объективного наблюдателя будет всегда одна и та же действительность.

Всеми этими и подобными им примерами авторы желают подчеркнуть то обстоятельство, что мы не можем одновременно воспринимать и физическое, и психическое как одно целое, а можем воспринимать его лишь поочередно с двух сторон – внутренней и внешней, а это и служит причиной того, что одно и то же явление нам кажется состоящим как бы из двух процессов, из которых каждый воспринимается нами порознь.

Однако и в таком виде монистический параллелизм далеко не всеми разделяется, так как в нем дело идет скорее о более или менее удачных сравнениях, нежели о настоящем объяснении. В самом деле, если мы говорим, что два по существу различных процесса представляют собой две стороны одного и того же процесса, то это, в сущности, есть не что иное, как уподобление, а не отождествление.

Мы приведем здесь по этому поводу слова Цигена, которые вместе с тем выражают и наши мысли: «Какой научный смысл мы можем здесь связывать со словами „внутрь“, „наружу“, когда дело идет совсем не о пространственных отношениях? Кто тот, с чьей точки зрения действительное является то психическим, то материальным? Нам необходимо придумать себе еще третье существо или же приписать физическим чашкам замечательную способность представляться друг другу, существовать друг для друга, чтобы быть в состоянии провести эту гипотезу тождества. Но этот выход кажется мне бесконечно более сомнительным, чем, например, любая окказионалистическая гипотеза»[14].

Ввиду очевидной несостоятельности вышеуказанного объяснения некоторые из видных представителей параллелизма, как, например, Авенариус, ничуть не допускают сближения или тождества между физическим и психическим миром. В мире физическом мы встречаемся только с материальными явлениями, причем все материальное происходит исключительно из материального же, тогда как все психическое возникает только из психического, а не из материального; таким образом, как между физическими явлениями существуют причинные отношения, так и между явлениями психическими существуют причинные отношения. Не существует лишь причинных соотношений между явлениями физическими и психическими.

Таким образом, несмотря на параллельное течение явлений в мире физическом и психическом, оба мира представляются совершенно обособленными друг от друга, отдельными мирами, и, несмотря на то, между обоими рядами явлений существует полное соответствие, как бы по предустановленной гармонии Лейбница или по какому-то необъяснимому для нас действию высшего начала, явления физические в каждом отдельном случае приходят в согласие с психическими, как учили окказионалисты.

Очевидно, что гипотеза параллелизма, не внося, в сущности, ничего нового в объяснение взаимности между физическим и психическим миром, устанавливает только как факт то постоянное соотношение между физическим и психическим, которое предполагалось уже давно и которое в учении параллелизма получило только определенную научную формулу.

Между тем гипотеза параллелизма, допуская постоянное соотношение в наших центрах психических, или внутренних, явлений с материальными, или внешними, в сущности сама по себе не только не исключает того противоположения между духовным, или психическим, и материальным, которое установилось в философии и психологии со времен Декарта, но скорее его поддерживает и вместе с тем поддерживает и учение Лейбница о представленной гармонии, если иметь в виду, что вряд ли кто-либо стал бы в настоящее время придерживаться учения окказионалистов. До какой степени это противоположение психического, или духовного, физическому, или материальному, является и поныне господствующим воззрением в психологии, показывают, например, недавно высказанные В. Вундтом мысли по поводу психической причинности и психофизического параллелизма в его «Очерках психологии»[15].

По взгляду Вундта, «физическое определение величины имеет своим предметом объективные массы, силы и энергии; психическое определение имеет предметом субъективные ценности и цели». Далее еще полнее выражает свою мысль В. Вундт в следующих словах: «Движения мускулов при внешнем волевом действии и физические процессы, сопровождающие чувственные восприятия, ассоциации и функции апперцепции, неизменно следуют принципу сохранения энергии, и при одинаковой величине этой энергии выраженные в ней духовные ценности и цели могут быть различны по своей величине». И далее: «Физическое изменение имеет дело с количественными величинами, которые допускают градацию только по количественным отношениям измеряемых явлений; напротив того, психическое изменение имеет предметом в своем итоге всегда качественно ценные величины. Поэтому способности производить чисто количественное действие, которое мы определяем как величину физической энергии, можно противопоставлять величину психической энергии, как способности производить качественно различные ценности. Прирост психической энергии не только совместим при таком предположении с обязательным для естественно-научного рассмотрения постоянством физической энергии, но оба эти положения служат даже взаимно дополняющими друг друга масштабами при обсуждении нашего опыта в его целом. Ведь прирост психической энергии является в надлежащем освещении лишь постольку, поскольку он составляет обратную сторону физического постоянства. Непрерывности физических процессов противостоит, с другой стороны, как ее психологический коррелят, факт исчезновения психических ценностей, без сомнения, данный в опыте».

Легко видеть, что понятие психической энергии в глазах В. Вундта нечто иное, нежели понятие физической энергии; оно прямо противополагается последнему, как приводящее к качественным ценностям, по временам исчезающим, в противоположность постоянству физической энергии, дающей количественные величины.

Очевидно, что психическая энергия в понятии В. Вундта мало что прибавляет к обыкновенному мировоззрению, которое противополагает дух материи. В данном случае на место духа является лишь психическая энергия, а на место материи – физическая энергия. Но оба эти понятия, т. е. психическая и физическая энергии, столь же несоизмеримые величины, как дух и материя философов прежнего времени.

Энергетизм в физике и понятие психической энергии

Совершенно аналогичный дуализм мы встречаем и в физике, в понятии о силе или энергии и материи; но так как со времени развития учения о сохранении энергии явилась возможность подчинить энергию математическому исчислению, то очевидно, что этот дуализм в физике не мог принести столько вреда, сколько принес дуализм в сфере изучения психической деятельности. Тем не менее и в физике за последнее время раздались могущественные голоса против дуализма, скрывающегося под понятиями силы и вещества, или материи. В этом отношении заслуживает внимания, между прочим, попытка Майера, а в позднейшее время профессора Оствальда[16] подвести весь видимый мир под понятие энергии, устраняя совершенно материю из обихода научного мировоззрения.

По Оствальду, реальной можно признать в природе только энергию, представляющую собой единственную величину, открываемую нами в природе, тогда как материя есть не что иное, как продукт нашей мысли. По Оствальду, все свойства так называемого вещества могут быть рассматриваемы как те или другие проявления энергии; так, масса, по автору, есть не что иное, как способность двигательной энергии наполнять пространство, иначе говоря, это есть энергия объема (Volumenenergie), тяжесть – есть выражение энергии положения (Lagenenergie), химические свойства тела сводятся к химической энергии.

Таким образом, все, что мы знали о внешнем мире, может быть сведено к отношениям энергии. Допускать еще особого носителя энергии, т. е. материю, нет основания уже потому, что об этой материи мы не можем ничего узнать, так как различными проявлениями энергии можно объяснить все нам известное.

По Оствальду, «всюду дело идет только об энергиях, и если отвлечься от понятия о различных родах материи, то не остается более ничего, даже занимаемого ей пространства, так как и последнее мы познаем лишь через трату энергии, необходимую для проникновения в него, т. е. для движения. Таким образом, материя в сущности есть не что иное, как пространственный распорядок разных энергий и все, что мы говорим о ней, в сущности говорим об этих энергиях».

Удар палкой производит в нас соответствующее ощущение лишь благодаря энергии удара, сама же палка, по Оствальду, вещь совершенно невинная. При ударе о покоящуюся палку мы ощущаем опять-таки различие состояний энергий по отношению к нашим чувствующим органам, и вообще все наши органы чувств реагируют лишь на различия энергий между этими органами и окружающей нас средой. Таким образом, по Оствальду, все реальное в нашем мире сводится на различные формы и количества энергии, откуда это учение и получает название энергетизма в отличие от общепринятого воззрения, признающего существование атомистической материи, или атомизма.

Явившись в виде реакции против безмерного дуализма, господствовавшего до последнего времени в физике, гипотеза Оствальда, как всякая смелая попытка разрушить старое учение, воссоздав на его обломках новый взгляд на вещи, не могла не встретить многих и не несущественных возражений.

Мы не войдем в подробности этих возражений и заметим лишь, что особенностью гипотезы Оствальда является то обстоятельство, что она приписывает самостоятельную реальность энергии, под которой в физике понимается обычно лишь способность к работе и которая как таковая предполагает существование другого реального «нечто» в окружающем нас мире, под которым разумеют обыкновенно материальную среду.

Существенным же недостатком этой гипотезы служит тот факт, что, уничтожая материю и подставляя взамен ее столь же неизвестную в самом существе энергию, Оствальд увеличивает число различных форм энергии до необычайных размеров, что вряд ли может служить к пользе науки. Все внешние свойства и отношения тел, по учению Оствальда, дают основание к признанию новых энергий, как энергии объема, расстояния, поверхности и пр. Но как доказать существование этих энергий в природе, к которым, руководясь тем же принципом, можно присоединить многое множество других энергий, и не служат ли они более или менее плотной ширмой того, что и так сокрыто от нас в природе? Ведь если вещества или массы нет, а тела суть лишь формы энергии, то очевидно, что тела без остатка должны переходить в другие формы энергии, а между тем ничего подобного не наблюдается в природе, так как при всевозможных химических превращениях тела лишь видоизменяют свой состав, форму и объем, но не уничтожаются в настоящем смысле, обнаруживая один и тот же вес своих видоизмененных по внешности частей.

Словом, трудно или даже невозможно помирить гипотезу Оствальда с законом неуничтожаемости материи, если не допускать новой, противоречащей нашим понятиям об энергии гипотезы, что есть формы энергии, которые не переходят ни в какие другие энергии. В самом деле, в какие другие энергии может перейти, например, энергия объема или энергия поверхности? Ясно, что в этом пункте гипотеза Оствальда наталкивается на непреодолимые препятствия.

Нелишне заметить здесь, что, хотя Оствальд, как и Майер, первый основатель энергетики, восстает против гипотез, но разве энергия формы или поверхности не есть чистая гипотеза, которая к тому же допускается без всяких фактических в пользу ее данных.

Поэтому, как ни симпатично в идее ввести в науку вместо понятия материи и энергии одно понятие энергии, мы не видим достаточного оправдания для совершенного устранения материи и замены ее понятием энергии, в сущности не менее отвлеченным, как и понятие материи.

Вот почему, признавая совершенно неправильным старое воззрение, противополагающее материю, как косное или инертное вещество, понятию силы, как деятельному началу, мы скажем просто, что в природе везде и всюду мы имеем лишь деятельную среду. Пусть эта среда в первичном своем состоянии не будет представляться нами в той форме, в которой мы обыкновенно представляли себе вещество, пусть даже эта среда будет лишена тех свойств, которыми мы обыкновенно награждаем материю и которые в сущности обязаны своим происхождением силе, тем не менее мы не можем представлять себе в мире одну лишь силу вне той или другой среды.

Ум человеческий вообще не может мириться с мыслью, что окружающий нас мир не представляет собой ничего, кроме видоизменения одной силы в пустоте. В этом отношении, устраняя материю, подобно философскому спиритуализму, учение Оствальда наталкивается на ряд логически неустранимых препятствий.

Мы не видим, таким образом, необходимости удерживать в конечном анализе обыденное понятие материи с присущими ей свойствами, но мы полагаем, что сила от среды неотделима, и понятие этой среды мы исключить не можем, так как немыслимо представить себе, чтобы сила, будучи величиной нематериальной, могла проявлять себя в пустоте.

Очевидно, что нельзя увлекаться энергетическим учением в том именно его виде, как мы его находим в учении Оствальда.

Да и какую роль могло бы играть деятельное начало, если бы в мире ничего не было, кроме самого деятельного начала, если бы не было даже беспредельной среды, в которой могло бы проявляться действие силы?

Таким образом, не допуская противоположения силы, как деятельного начала, веществу, как косному началу, мы полагаем, что сила от среды неотделима, как и среда без силы немыслима.

В окружающем нас мире везде и всюду мы встречаемся с деятельной средой, которая заключает в себе одновременно и силу, и массу, и которую мы лишь мысленно можем разложить на вещество, как материальное косное начало, и силу, как нематериальное деятельное начало; в действительности же деятельная среда содержит в себе и то и другое в постоянном и нераздельном единении.

С этой точки зрения, весь доступный нашим чувствам мир представляется деятельной средой. Иначе говоря, по нашему воззрению в мире нет вещества, как особого отдельного от силы косного начала, как нет, в сущности, и силы, как особого, т. е. самостоятельного деятельного начала, так как и то и другое есть не что иное, как продукт нашего умозрения, возникший из желания разложить неразделимую в природе деятельную среду на два противоположных по своей сущности и природе начала.

Наше понятие деятельной среды, таким образом, вмещает в себя понятия вещества и силы. Вещество в доступных нам его видах, т. е. в форме физических тел, является не чем иным, как внешней формой проявления деятельной среды, внутренняя же причина ее деятельного состояния называется нами силой, тогда как взаимоотношение среды и силы в форме деятельной среды образует собой то, что мы называем энергией. Смотря по условиям этого соотношения, мы различаем несколько видов энергии, хотя в сущности в природе имеется всюду одна и та же, однородная в своем существе, единая мировая энергия в виде одной общей деятельной среды.

Поэтому нам нет надобности создавать подобно Оствальду новые формы энергии. Для нас достаточно, если мы скажем, что та или другая, например, кристаллическая или иная форма виденного нами тела, его тяжесть или вес, его внутренний или химический состав являются результатом видоизменения отдельных частей деятельной среды, которое в отдельных случаях, смотря по внешним его формам, мы можем условно называть энергией притяжения, энергией химической, электрической, тепловой, световой и т. п., хотя в сущности, как мы уже упоминали, везде и всюду дело идет об одной и той же деятельной среде, различной лишь в своих проявлениях.

Выше мы видели, что, с точки зрения Оствальда, разные формы энергий внешнего мира познаются нами благодаря тем соотношениям, в которые они вступают с энергией наших органов чувств.

Отсюда естественно, что учение Оствальда неизбежно приводит к учению о психической энергии наших органов чувств и вообще нашей нервной системы. Действительно, философ Лассвиц[17] делает попытку установить учение о психофизической энергии, согласно с гипотезой Оствальда, как дальнейшее ее развитие.

По Лассвицу, если все физические изменения обусловливаются обменом энергий и если все психические, сознаваемые нами, изменения связаны с физическими изменениями в нашей нервной системе, то мы имеем основание сочетать со всеми изменениями индивидуального сознания изменения в состоянии энергии в соответствующем нервном аппарате. По Лассвицу, под названием психофизической энергии следует подразумевать ту часть энергии нервной системы, изменения которой вызывают изменения в состоянии сознания, иначе говоря, под психофизической энергией подразумевается та часть энергии нервной клетки, колебания которой мы испытываем под видом индивидуального состояния сознания. Процессы превращения психофизической энергии, по автору, и образуют собой физиологический коррелят психических явлений.

Наши ощущения и их комплексы обязаны обмену энергий между образованиями, к системе которых принадлежит и наш мозг. Если особенностью психической энергии является то обстоятельство, что ее факторы не поддаются измерению, тогда как для потенциалов прочих форм энергии имеются известные масштабы, то отсюда следует лишь, что математическое обращение с ними представляется невозможным, но ничуть не обозначает, что эти факторы не могут быть допускаемы теоретически. Сущность гипотезы автора, по его собственным словам, состоит в том, что фактор способности в работе психофизической энергии, или так называемая эмпатия (Empathie), по автору, составляет физиологический коррелят чувства.

Из вышеприведенного ясно, что по Лассвицу психофизическая энергия составляет физиологический коррелят психических процессов, что колебания этой энергии и ощущаются нами в форме индивидуального сознания.

Надо при этом заметить, что, по Лассвицу, обычные психологические понятия, как чувство, ощущение и представление, не находятся ни в каком функциональном соотношении с психофизической энергией, так как они не являются какими-либо определенными величинами, а представляют собой отвлеченные понятия, условно принимаемые нами при анализе нашего внутреннего мира. Лассвиц при этом указывает на бесплодность всех существовавших до сего времени стремлений найти физиологические корреляты психических состояний, но они все возникали из молекулярной или атомистической теории. Ввиду этого, по его мнению, должна быть по крайней мере сделана попытка выяснить, к каким результатам могут привести методы энергетики.

Преимущество последней перед молекулярно-механической теорией, по Лассвицу, должно заключаться в признании новых форм энергии, причем она открывает для своего исследования новые области, в которых процессы, благодаря их сложности, не представляются доступными с точки зрения атомистической теории. Вопрос должен состоять в том, насколько факты психической деятельности могут быть согласованы с общим состоянием мозговой или психофизической энергии, подчиняющимся общим законам энергии.

Ясно, что как Оствальд устраняет из внешнего мира материю, так и Лассвиц всю психическую деятельность сводит к особой психофизической энергии, совершенно не касаясь или игнорируя те физические или материальные изменения, которые, как мы знаем в настоящее время, сопутствуют нашей психической деятельности.

Но в попытке Лассвица нетрудно усмотреть так много искусственного и подтянутого под гипотезу Оствальда, которую нужно еще доказать, что вряд ли после всего вышеизложенного она заслуживает даже критики.

Существование особой психической энергии и превращение ее в физические энергии и обратно допускается также и некоторыми другими авторами. Между прочим, Зигварт и Штурмер устраняют воззрение на энергию как на движения молекулярных частиц. Они придерживаются того взгляда, что превращение одной энергии в другую, например, электрической в световую или тепловую, ничуть не должно истолковывать механически в смысле изменения характера движения молекулярных частиц. Таким образом, по этому взгляду для обычного представления, что теплота, происходящая при столкновении двух масс, обязана превращению массового движения в молекулярное, нет достаточных оснований и вообще не доказано, что теплота есть род молекулярного движения. Мы можем ограничиться лишь определением, что теплота есть один из видов энергии, не предрешая ее сущности.

При таком понимании дела, конечно, нетрудно допустить и психическую энергию, и возможность превращения ее в физическую энергию и наоборот, так как энергия в таком случае является лишь способностью к работе, а будет ли эта энергия психическая или физическая – это представляется уже безразличным.

Этот взгляд, конечно, мог бы иметь значение при условии, если бы можно было устранить коренное различие между физическими и психическими явлениями, о котором мы уже говорили раньше и которое для всех является непререкаемой истиной. Поэтому и это воззрение не может быть признано удовлетворяющим своей цели.

По Штумпфу[18] закон сохранения энергии есть просто закон превращения.

Если кинетическая энергия или живая сила видимого движения превращается в другую форму энергии и затем эта последняя энергия, в свою очередь, может быть превращена обратно в кинетическую энергию, то получается та же сумма энергии, которая была употреблена вначале. Так как закон не говорит, в чем именно должны состоять различные виды энергии, то поэтому можно было бы смотреть на психическое как на скопление энергии особого рода, которая могла бы иметь свой механический эквивалент. Таким образом, дело, очевидно, сводится к тому, что физика не нуждается в том, чтобы под энергией понималось непременно нечто физическое, а это уже дает возможность говорить о превращении известных нам видов энергии в психическую энергию и наоборот.

Это воззрение, как легко видеть, просто устраняет или обходит понятие о психическом, иначе говоря, закрывает глаза перед тем, что, собственно, и должно быть предметом научного анализа.

Впрочем, некоторые авторы не находят противоречия даже и в возможности превращения физического в психическое. «Со времени Декарта говорят, что причинность может быть только между явлениями однородными; но это неправильно и вот почему: это было бы правильным только в том случае, если бы мы под причиной понимали нечто такое, что созидает действие, или если бы мы искали какую-нибудь внутреннюю связь между причиной и действием – между тем в действительности под причинностью мы должны понимать совсем не это. При помощи термина „причинность“ мы желаем только обозначить, что если дано А, то вслед за ним появляется В, изменение А вызывает изменение В и т. д. Поэтому нет никакой надобности, чтобы между причиной и следствием существовала однородность. Самые разнородные явления могут находиться друг с другом в отношении причинности. Обыкновенно кажется, что причинное отношение в мире физическом в высшей степени просто и понятно, а причинное отношение между психическим и физическим совсем непонятно. Если, например, движется шар и на пути своем встречает другой шар, который приводится им в движение, то мы говорим, что движение первого шара является причиной движения второго. Эта связь нам кажется простой и понятной; но если у меня вслед за известным волевым решением возникает движение руки, то кажется, что причинное отношение между одним и другим непонятно. В действительности же одно причинное отношение не более понятно, чем другое и даже, может быть, второе более понятно, чем первое; может быть, первое отношение становится для нас понятным только потому, что мы уже знакомы со вторым»[19].

Нетрудно, однако, заметить, что здесь под понятие причинности подставляется понятие функционального отношения, о котором мы уже упоминали выше. Вряд ли, однако, этот софизм может удовлетворить многих. Во всяком случае, если бы даже и согласиться с изложенным воззрением, то мы бы имели лишь простое переложение факта передачи волевого импульса в движение, но не объяснение самого явления по существу.

Надо, однако, заметить, что понятие психической энергии поддерживается и развивается другими авторами в ином смысле. Здесь в особенности заслуживает внимания попытка русского философа Н. Я. Грота ввести понятие о психической энергии в психологию. Задачу свою Н. Я. Грот сам определяет следующим образом: «Дело будет идти в последующем анализе исключительно о том, существует ли особая психическая энергия в основе психических процессов и психической деятельности и подчинена ли она закону сохранения энергии наравне с физическими энергиями, входя в общую систему энергий природы, которые со включением в нее энергии психической уже не могут называться (ни одна) чисто физическими, а окажутся все, так сказать, психофизическими энергиями (т. е. способными превращаться в психическую форму) или просто формами единой мировой энергии».

Переходя затем к анализу первого вопроса, автор вскользь останавливается на тех философских воззрениях, которые пытались установить между явлениями духовными и телесными, и, отмечая их полную несостоятельность, он справедливо замечает, что в последнее время «взаимная зависимость между психическим и физическим миром, между сознанием и средой, между идеями и элементами природного процесса перешла из области проблем в область фактов. Непрерывное взаимодействие между эмпирическими данными факторами внутреннего психического и внешнего физического существования несомненно». Затем автор высказывается, что для объяснения этого взаимодействия «необходимо… найти такое научное понятие и такой принцип, которые, не нарушая и не устраняя самобытности и своеобразности психического процесса в сравнении с физиологическим и вообще физическим, тем не менее установили бы общую почву для их сопоставления, т. е. для точного определения их взаимной связи и зависимости». Соглашаясь далее с Лассвицем, что «если нельзя было найти этой общей почвы при посредстве молекулярной теории материи, которая не приложима к анализу психологическому иначе как разве в форме уродливой и грубой метафоры Карла Фохта, что „мысль выделяется из мозга, как желчь из печени“, то ее можно и должно искать при помощи методов энергетики. Действительно, мы вправе себе задать такой вопрос: если всякий физический и, в частности, физиологический процесс подчинен закону сохранения энергии и объясняется теорией энергий и их превращений, и если живой потребностью науки является отчетливое установление соотношения и взаимной зависимости физических и психических процессов, то нельзя ли надеяться, что именно при посредстве понятия энергии и закона сохранения энергий удастся выполнить поставленную выше задачу?»

«В ближайшее время не предвидится никакой иной почвы, кроме учения энергетики для научного сопоставления понятий психического и физического процесса, т. е. для решения вопроса о характере взаимной зависимости между психической деятельностью и физической работой. Энергетическое учение действительно способно внести единообразный принцип в анализ психических и физиологических процессов».

Затем, переходя к выяснению вопроса о психической энергии и об отношении ее к физическим энергиям, автор формулирует в 8 положениях закон сохранения энергии, как он излагается физиками, а затем замечает: «Из такой формулировки основных положений физической энергетики обыкновенно делают заключение, что это учение никак не может найти себе никакого приложения в области чисто психической работы, где, по-видимому, не может быть речи ни о „телах“ как носителях энергий, ни о „конфигурации“, ни о „массе“, ни о „квадрате скорости движения“».

Опираясь частью на учение энергетистов, частью анализируя, частью критикуя некоторых из положений закона сохранения энергии, автор делает следующее замечание, которое характеризует его взгляды на предмет: «Факт распространения психической энергии в пространстве с известным ускорением при переходе ее в физические формы (а затем обратно в психические) не подлежит сомнению. Если идеи известной личности, через посредство ее сочинений, более или менее быстро распространяются по свету, причем ими проникаются сотни тысяч личностей в разных странах или на них реагируют, – такой случай происходит на наших глазах с учением Л. Н. Толстого, – и если эти идеи через посредство физических буквенных знаков, воспринимаемых глазом при помощи световых лучей, увеличивают или ослабляют психическую энергию множества человеческих организмов или же видоизменяют ее проявление и формы ее разряжения, то разве это не факт, доказывающий, что и психическая энергия должна иметь эквиваленты в движении пространственном, совершающемся с известной скоростью и имеющем известное ускорение во времени?»

Из этого рассуждения ясно, как Н. Я. Грот понимает психическую энергию. Поясняя в другом месте это понятие психической энергии, он определенно настаивает, что его психическая энергия не может быть отождествляема с психофизической энергией Лассвица и не может быть также смешиваема с нервной энергией. «Нервно-физическая или нервно-мозговая энергия есть несомненная реальность, признанная наукой и составляющая необходимый постулат энергетики и „органической физики“, которая, впрочем, как особая наука, находится еще только в зародыше. Но наряду с нервно-мозговой энергией столь же несомненно существует психическая энергия, как особая форма природных энергий, проявляющаяся при своем действии для самосознания (или внутреннего опыта) особыми признаками или явлениями: сознания, ощущения, чувствования, стремления и т. п., подобно тому как и физические энергии и движения проявляются для нашего сознания различными и своеобразными признаками, которые определяются их восприятием (во внешнем опыте), т. е. нашими ощущениями (света, цвета, звука, тона, давления, вкуса, запаха и пр.)».

Заменив затем в формулировке закона сохранения энергий физическое понятие «тела» более отвлеченным понятием «деятеля», как более пригодным с философской точки зрения, Н. Я. Грот приходит к выяснению вопроса о том, можно ли говорить о психической энергии в том же строго научном смысле, в каком мы говорим об энергии физической?

«Для этого необходимо показать, – говорит далее Н. Я. Грот, – что психическая энергия подлежит количественной оценке, представляет собой известную форму превращения других энергий природы и сама в них непрестанно превращается, что ей свойственны те же переходы из потенциального состояния в деятельное или кинетическое и обратно с вероятностью сохранения общей ее меры, как и так называемым физическим энергиям, т. е. что закон сохранения нисколько не нарушится, если мы допустим, что в общую сумму энергий природы входит, как слагаемая, особая психическая энергия».

В дальнейших рассуждениях Н. Я. Грот стремится показать, что психическая энергия, которую автор, очевидно, понимает в смысле силы умственных способностей вообще или сознательно волевой деятельности, подлежит количественной оценке (большая или меньшая способность людей, сила их таланта и проч., балльная система как мера умственной работы, и т. п.).

Автор затем указывает на то, что существует «психическая способность производить „работу“», так как на самом деле вся наша психическая жизнь и психическая деятельность есть непрерывная работа; после истощения психической энергии вновь возникают неисчерпаемые психические силы из организма и среды путем питания и дыхания, действия света, тепла, электричества и даже механических толчков. При этом вещества превращаются через питание и дыхание в духовные силы, а физические энергии веществ сложным физиологическим процессом превращаются в нервно-мозговые и уже через посредство последних в психические.

«С другой стороны, подобно тому как все физические энергии непрерывно переходят через посредство нашего организма в психические, обновляя их, так и обратно – психические истощаются при переходе в физические».

«Вся психическая работа выражается в конце концов в физических мышечных движениях и деятельности, которые, в свою очередь, многообразно приводят в движение физические тела в окружающей среде».

Что касается вопроса о носителе или среде этой психической энергии, то автор склоняется в пользу уже неоднократно высказанной в науке гипотезы о невесомой эфирной среде как механическом субстрате психических явлений или психической энергии.

Далее автор развивает взгляд, что психическая энергия подчинена общему закону сохранения энергии.

Путем некоторых соображений он приходит к выводу, что существуют «баланс и взаимная превратимость психических и физических энергий друг в друга на точном основании закона сохранения энергии».

Доказательством этих превращений служат сопровождающие сон растительные процессы как условия восстановления душевных энергий, особенно творческих, и с другой стороны – изменения физического состояния, сопровождающие сильное развитие психической энергии (например усиление мочевых выделений и пр.), при умственной работе или при аффектах и волнениях, достигших степени «сильного душевного напряжения».

Приведем здесь еще заключительные предположения Н. Я. Грота, которые ярче всего выставляют взгляды автора на затронутые им вопросы:

1) Так как мы знаем непосредственно только одного деятеля в природе – наше собственное я или субъект, как носителя сознания и как непосредственный источник нашей психической энергии и работы, то мы можем законно думать, что всякие деятели в природе или всякие источники энергии суть для себя и внутренне своего рода я или субъекты.

2) До сих пор называли эти деятели или субъекты душами, а в общей их совокупности духом, выражая в этих понятиях не что иное, как известный узел действия или центры сил, проявляющиеся в известных энергиях, движениях, работе. Мы можем и впредь называть их этим именем, помня только, что дело идет не о прежних «метафизических» субстанциях, а только об известного рода логико-алгебраических знаках для выражения эмпирически воспринимаемых свойств субъектов – «быть источниками сознательного действия и носителями необходимых для него энергий».

3) Так как субъект наш сознает, что он не весь есть сознательный деятель, а еще и не вполне сознаваемое орудие действия, то он приписывает себе тело как таковое и в то же время среду действия, а миру – вещество или материю и называет ее объектом своего (психического) действия, своей (психической) работы.

4) Но далее он сознает также, что и сам он является объектом действия других деятелей и воспринимает эти действия и потому делит себя на действующий субъект, или волю, и воспринимающий субъект (ум и сознание вообще).

5) Как велика сила нашего субъекта как деятеля, как воли, т. е. как носителя потенциальных энергий действия, мы не знаем в точности, но должны допустить ограниченность сумм этих накопившихся энергий, действия, этого капитала наших психических энергий, которым мы и живем всю жизнь. Но эта ограниченность общей суммы психических энергий еще не решает отрицательно вопросов о свободе воли и бессмертии личного сознания, так как, будучи продуктами сложной эволюции природы, человеческие организмы могут считаться такими значительными запасами потенциальных психических энергий, которые не могут быть истощены всей нашей жизнью и не могут находить в среде таких абсолютных противодействий, которых бы они не могли преодолевать при переходе своем в кинетическое состояние. В этом смысле воля может быть относительно свободна, а субъект, как деятель, неистощим в своей внутренней потенциальной энергии, которая может быть переведена в работу не только извне – физическими толчками, но и изнутри – самосознанием.

6) Рассеивается ли всецело вся наша психическая энергия во всех ее потенциальных жизненных запасах при уничтожении ее орудия – организма (т. е. в момент смерти) или нет? На это пока мы не имеем ответа, но можем предполагать, что если всякая энергия в природе может передаваться или переходить из одного тела в другое, т. е. из одной среды действия в другую, то возможно, что и психическая энергия, не будучи совершенно истощена жизнью, не может всецело рассеяться или перейти в так называемые энергии распадающихся частиц тела (в трупе), а переходит со всеми ее основными свойствами (сознанием и самосознанием) в другую среду, например невесомую эфирную, которая, как мы видели, считается иногда «средой действия психической энергии» даже в самом организме – в нервной системе.

Душа человека в прежнем значении слова, может быть, и есть эта нервная среда, вместе с ее особыми психическими энергиями? Если тепловая энергия переходит из одного тела в другое, а электрический ток или энергия переходит по проволоке из одного аппарата в другой, то почему (а priori) психический ток не может перейти через эфирную среду в другие тела или пространства? На почве энергетизма учение о бессмертии личного сознания, может быть, со временем найдет себе новое научное оправдание.

Мы намеренно передали, по возможности дословно, главнейшие выводы, софизмы и предположения, составляющие важнейшее обоснование взглядов в этом отношении Н. Я. Грота как одного из представителей философии.

Из вышеизложенного нетрудно видеть, что в сущности Н. Я. Грот применил основные принципы энергетики к понятию психической деятельности, ни в чем не отступая от метафизических взглядов на последнюю, не исключая даже понятия о бессмертии души, об отделении души от тела и т. п. При этом одновременно допускается и нервная энергия, как посредствующая между психической энергией и прочими энергиям внешнего мира.

Было бы излишне входить здесь в критическую оценку этого учения, которое нам кажется полным произвольных положений и толкований и представляет собой попытку обоснования понятия психической энергии как таковой, которая, имея механическим субстратом или носителем невесомую эфирную среду, должна быть поставлена в ряду с другими физическими силами (будучи лишь высшей из них по качеству), причем эта психическая энергия подвергается постоянным превращениям в физические силы и обратно.

Ясно, что это воззрение имеет ту слабую сторону, что психическое оно подчиняет чисто механической конструкции, тогда как психическое и физическое представляют собой две несоизмеримые вещи.

И действительно, уже вскоре по опубликованию вышеприведенной статьи Н. Я. Грота в русской литературе появилась критическая оценка его рассуждений, и, как и следовало ожидать, попытка ввести психическую энергию в разряд других физических сил и установить ее эквивалентность с последними была признана совершенно неудачной.

Оставляя почву умозрительных и часто произвольных философских рассуждений по отношению к занимающим нас вопросам, мы должны прежде всего иметь в виду, что нет никаких оснований в нашей внутренней психической деятельности обособлять не одну, а две энергии – психическую и нервную, так как иначе мы неизбежно запутаемся в дебрях параллелизма и должны будем признать, что, благодаря какой-то таинственной силе или благодаря предустановленной гармонии Лейбница, при действии психической энергии всегда идет рука об руку и нервная энергия, неизбежно связанная с физическими изменениями нервной ткани.

Сознание и материализм

Следует иметь в виду, что сознание не может быть результатом материальных условий. Известное материалистическое изречение, по которому мозг производит мысль, как печень вырабатывает желчь, в настоящее время у всех серьезно мыслящих лиц вызывает улыбку подобно тому, как вызывает в нас такую же улыбку и детский лепет. Но и представители новейшей философии известного толка не вполне еще освободились от материалистических умозрений насчет происхождения сознательного в природе, хотя попытки в этом направлении далеко не встречают уже ныне такого сочувствия, как в былое время.

Как на образец материалистических воззрений новейшего времени, мы укажем на учение известного последователя философии Авенариуса[20] и Гауптмана[21], который рассматривает психизм как явление производное, зависимое от материальных процессов организма, и считает, что развитие психики является исключительно результатом приспособления организма среди окружающих условий. Этот материалистический взгляд вряд ли, впрочем, найдет много защитников в новейшее время, особенно ввиду развития неовиталистического воззрения.

Невозможность вывести сознательное из материального была, между прочим, очень выразительно изображена знаменитым Дюбуа-Реймоном в следующем рассуждении: «На определенной, для нас совершенно неизвестной стадии развития жизни на Земле выступает что-то новое, прежде неслыханное и, подобно сущности материи, силы и началу движения, непостижимое. Это непостижимое есть сознание. Полагаю, что могу весьма убедительным образом доказать, что не только при настоящем состоянии наших знаний сознание необъяснимо из материальных условий, в чем каждый согласен, но что по природе вещей оно никогда не станет объяснимым из этих условий. Противоположное мнение, что нельзя терять надежды на познание сознания из материальных условий и что последнее может еще удастся по накоплению в продолжение ста тысячелетий непредвидимого богатства человеческих знаний – есть второе заблуждение, которое я намерен оспаривать в настоящей беседе».

«Я намеренно употребляю здесь слово сознание, так как здесь дело идет о духовном процессе какого бы то ни было характера, даже и простейшего».

«В самом главном объяснение из материальных условий наиболее возвышенной деятельности души не менее затруднительно, чем объяснение из них воспринимаемых чувствами ощущений. С первым возбуждением удовольствия или неудовольствия, которое ощутило наипростейшее живое существо на Земле, с первым восприятием качества уже разверзается пропасть и мир становится вдвойне непонятным»[22].

Другой могиканин мысли, профессор Гризингер, по поводу того же предмета выражается не менее решительно: «Действительного описания того, что происходит в душе, не может дать ни материализм, стремящийся объяснить душевные процессы деятельностью тела, ни спиритуализм, объясняющий тело душой. Если бы мы даже действительно знали все, что происходит в мозге при его деятельности, если бы мы могли проследить во всех подробностях все химические, электрические и т. п. процессы, то и тогда даже это не привело бы ни к чему. Все колебания и дрожания, все электрические и механические процессы не составляют еще душевного состояния представления. Каким образом они обращаются в последнее – загадка, вероятно, никогда не разрешимая, и мне кажется, что если бы даже к нам сошел теперь с неба ангел, чтобы объяснить это, то наш разум не был бы в состоянии даже и понять его!»[23]

По Гефдингу, физические причины могут иметь только физические следствия, сознание же необъяснимо физическими причинами. В подобном же смысле высказываются и другие неоспиритуалисты.

Лопатин[24] по этому поводу говорит: «Что… субъективный язык – наше сознание – существует – это несомненнейший факт из всех доступных для каждого из нас».

«Что данный факт имеет причину – это также должно быть бесспорным для каждого, кто полагает, что нет в мире беспричинных вещей. Но такой причиной не могут быть физические процессы ввиду их абсолютной несоизмеримости с этим фактом; эта причина должна иметь особую природу сравнительно с предметами и явлениями, о которых ведает физика и которые всецело подчиняются ее законам».

По В. Вундту, «душевные процессы не могут быть производимы из телесных в смысле причинного объяснения первых. Наука должна признать, что естественные процессы составляют строго замкнутый круг движений изменяющихся элементов, управляемый общими законами механики. Но никогда из движения нельзя производить ничего другого, кроме опять-таки движения и потому этот круг естественных процессов, данных нашему объективному наблюдению, нигде не допускает выхода за его пределы». И далее: «психическое может быть действительно объяснено лишь психическим точно так же, как движение может быть производимо лишь от другого движения и никак не от психического процесса».

В подобном же смысле высказываются и многие другие авторы, и должно признать, что за этими взглядами стоит непреложная сила логики.

Ввиду невозможности выйти в этом вопросе из логических затруднений некоторые авторы развивали взгляды такого рода, что физические причины кроме им эквивалентных физических же явлений могут приводить к развитию психических явлений без какой-либо траты энергии. Венчер[25], развивая этот взгляд еще шире, допускает, что в психических силах мы имеем условия, благодаря которым в мозгу кинетическая энергия переходит в потенциальную и обратно без всякой затраты новой энергии. Но существенная ошибка этого воззрения заключается в том, что оно допускает действие (Wnirke) без затраты энергии, что противоречит всем нашим современным естественно-научным воззрениям[26].

Другие авторы, как мы уже ее упоминали выше, признают, что психические есть только сопровождающее явление и что весь цикл явлений, происходящих в мозгу от начала до конца, завершается в круге материальных процессов, на известном пункте лишь сопутствуемых психическими явлениями. По этому воззрению психическое составляет какой-то ненужный прибавок или «эпифеномен», который для развития явлений не только не необходим, но и совершенно излишен. Но лишних вещей в природе, как известно, не существует, и потому воззрение это, низводящее душу до степени совершенно ненужной, излишней вещи, противоречит самым основным нашим понятиям об окружающем мире.

Таким образом, все попытки пойти дальше параллелизма в объяснении существующих соотношений между физическими и психическими явлениями наталкивались до сих пор на непреодолимые препятствия.

Необходимость признания особой энергии

Выше мы уже подробно развивали, что принцип психофизического параллелизма, в сущности, лишь констатирует факт или, точнее говоря, вывод из имеющихся фактов, но ни на йоту не подвигает нас в решении проблемы об отношении душевных и телесных отправлений, вследствие чего некоторые из параллелистов пришли на точку зрения монизма, отождествляя физическое и психическое, что по существу неправильно.

Мы держимся также идеи параллелизма как научного факта, но признаем, что психическое и физическое суть два несоизмеримых между собой явления, не допускающих никаких непосредственных переходов одно в другое. Если же они всегда и везде протекают параллельно друг другу, то этот факт объясняется ничуть не тождеством физического и психического, рассматриваемого нами лишь с двух различных точек зрения, как допускают некоторые, а тем, что оба порядка явлений обязаны своим происхождением одной общей, скрытой от нас причине, которую мы пока условно назовем скрытой энергией. Если два несоизмеримых друг с другом порядка явлений протекают совершенно независимо один от другого, нигде друг с другом не встречаются и тем не менее везде и всюду протекают параллельно, то уже прямая логика вещей приводит к выводу, что оба порядка явлений, т. е. психические и физические процессы, должны иметь одну общую производящую их причину, которая не только должна представлять собой физическую величину, но и психическое должно содержаться в ней как бы в потенциальном состоянии, и которую мы обозначаем здесь лишь условно именем скрытой энергии.

Взгляд некоторых авторов, что психические процессы сами по себе представляют собой как бы особую энергию, которую обыкновенно называют психической, следует признать ошибочным, на что указывалось уже и ранее неоднократно, – тем более что нет никакой возможности установить в таком случае взаимоотношение между психической энергией и прочими физическими энергиями.

Идеи не суть силы, как признают некоторые из авторов; они лишь внутренние образы, за которыми скрывается производящая их скрытая энергия.

Таким образом, открываемый нами путем самонаблюдения субъективный или сознательный мир представляет собой такого рода явления, причины которых кроются в особой, непознаваемой непосредственно, скрытой энергии. Все так называемые психические образы (ощущения, чувствования, представления и пр.) суть лишь внутренние знаки тех количественных превращений, которым подвергается скрытая энергия в нас самих при внешних воздействиях на наши органы чувств.

Равным образом и те материальные изменения, которые мы открываем в нервных центрах во время психической деятельности, являются, в свою очередь, следствием проявления скрытой энергии подобно тому, как все вообще явления в природе суть внешние проявления деятельности различных форм энергии. В самом деле, ни одно внешнее явление, ни одно тело в природе не могло бы существовать, если бы за ним не скрывался тот или иной вид энергии. Словом, все внешние тела и явления в природе суть проявления энергии, видоизменяющей среду.

Точно так же и все внутренние факты, и явления, которые мы открываем в нас самих путем самонаблюдения, а равно и все сопутствующие им материальные изменения нервных центров обязаны своим происхождением скрывающейся за ними энергии.

В этом взаимоотношении, очевидно, и содержится ключ того параллелизма, который мы имеем между психическими процессами и происходящими в мозгу материальными изменениями.

Таким образом, нам становится понятным тот факт, что высшее развитие скрытой энергии вместе с богатым развитием умственных сил получает пластическое выражение в прекрасно развитом мозге, в то время как материальные нарушения мозга приводят eo ipso[27] к измененному проявлению скрытой энергии, а следовательно, и к нарушению умственных отправлений.

В пользу того, что явления сознания суть не что иное, как проявление или продукт особой скрытой энергии, а не представляют собой самостоятельного явления, в виде, например, особой психической силы, говорит, между прочим, и то обстоятельство, что по существу психическая деятельность возможна и в отсутствии сознания, причем бессознательные психические процессы выполняются по тем же самым законам, как и сознательные; следовательно, скрытая энергия охватывает собой не один только порядок сознательных явлений, но и бессознательные процессы психической деятельности.

С другой стороны, выделять особую психическую энергию и особую же нервную энергию, как делает, например, Н. Я. Грот, мы не находим возможным не только потому, что всякая психическая деятельность сопровождается eo ipso материальными процессами в наших центрах и, следовательно, мы должны бы признавать в этом случае параллельное действие двух различных по существу энергий в природе, примера чему мы нигде не встречаем, но и потому, что эти материальные процессы качественно не различаются друг от друга, будет ли психическая деятельность сознательной или бессознательной. Даже материальные процессы, совершающиеся в более элементарных отделах нервной системы, например, в периферических нервных узлах, вряд ли по существу отличаются от материальных процессов, происходящих в высших центрах нервной системы, в которых сосредоточивается наша психическая деятельность.

Мы знаем, что сознательные процессы постоянно переходят в бессознательные, не утрачивая своего основного характера, так как психизм и без участия сознания проявляет себя по тем же самым законам, как и сознательный психизм. Следовательно, действие скрытой энергии, проявляясь развитием того своеобразного движения в нервной системе, которое мы называем нервным током, ничуть не обязательно сопровождается сознанием.

Руководясь известными нам данными относительно умственной деятельности как работы, связанной с наибольшими материальными изменениями в нервных центрах, следует признать, что сознание проявляется лишь в том случае, когда скрытая энергия центров достигает наибольшего напряжения, вследствие чего и нервный ток достигает большей интенсивности. С другой стороны, большее или меньшее напряжение скрытой энергии стоит, как, надо думать, в прямой зависимости не только от силы внешних воздействий, но и от развития препятствий в нервной системе. Подобно тому как трение с возрастанием препятствий развивает большее количество тепла, что приводит наконец к вспыхиванию пламени, так и скрытая энергия при возрастании препятствий в нервной системе приводит к развитию субъективных явлений, обнимаемых понятием сознания.

Таким образом, проявления скрытой энергии в наших центрах могут быть сознательные и бессознательные. При этом, как результат проявления скрытой энергии происходят материальные изменения в нашей нервной системе, подобно тому как проволока, которая накаливается или по которой пробегает электрический ток, не остается без изменения своего внутреннего состава.

Вообще весь процесс действия скрытой энергии можно было бы сравнить с горением, которое может происходить при ярком пламени, если оно интенсивно, и может происходить без всякого пламени, коль скоро самый процесс горения происходит в слабой степени; при этом в прямой зависимости от интенсивности горения стоят и изменения вещества, обусловливаемые этим горением. Тем не менее как в горении пламя не есть только сопровождающее явление, а служит прямым выражением процесса горения, так и сознание не есть лишь явление, сопровождающее при известных условиях действие скрытой энергии, а является непосредственным выражением скрытой энергии наших центров.

Из сказанного очевидно, что между скрытой энергией, с одной стороны, и психическими явлениями, а равно и материальными процессами в мозгу – с другой, существуют отношения причины к следствию. Так как при этом все психические процессы обязаны своим происхождением одному и тому же источнику, т. е. скрытой энергии, подчиняющейся в своих проявлениях определенным законом, то и между ними самими устанавливается постоянное взаимоотношение определенной последовательности, которое мы обыкновенно уподобляем причинным отношениям. Если дом загорелся от пламени свечки, то мы рассматриваем пламя свечки как причину пожара, хотя в действительности причиной пожара является тепловая энергия, лежащая в основе и свечного пламени, и пожара. Очевидно, что мы в таком же положении находимся и в отношении психической деятельности, в которой один психический образ мы рассматриваем как причину другого, хотя в действительности тот и другой образ является следствием деятельности скрытой энергии.

Так как субъективные явления суть прямые выразители или, точнее говоря, показатели скрытой энергии, доступные нашему самонаблюдению, то очевидно, что мы их признаем за внутренние руководители наших стремлений, действий и поступков, тогда как основной причиной всех вообще субъективных явлений, а равно и причиной наших стремлений, действий и поступков является непознаваемая нами непосредственно скрытая энергия. Та же скрытая энергия при посредстве производимых ей субъективных образов дает возможность качественной оценки явлений внешнего мира по отношению к субъективным потребностям организма как проявлению той же скрытой энергии. В этом отношении субъективные показатели играют роль знаков, обозначающих пройденный энергией путь, что дает нам возможность субъективно оценивать значение явлений внешнего мира для организма и делать выбор между приятным, полезным и пригодным, с одной стороны, и неприятным, вредным и враждебным – с другой.

Допустим, например, что недостаток запаса скрытой энергии в тех или других чувственных центральных областях выражается тем субъективным состоянием, которое мы выражаем словами «неудовлетворенность» и «желание», а достижение избытка в питательном материале выражается другим субъективным состоянием, которое на нашем языке связывается с понятием «пресыщения». Нетрудно понять, что недостаток в притоке потребляемого материала и в образовании скрытой энергии, обусловленный теми или другими причинами, субъективно выражающийся неудовлетворенностью и желаниями, сочетается в организмах с такими формами движения, которые приведут к пополнению недостающего запаса скрытой энергии в соответствующих центрах, тогда как полное самоудовлетворение до пресыщения, как выражение избыточного количества питательного материала, приводит к обратным последствиям, т. е. к подавлению движений. Отсюда и вытекает целесообразность в действиях живых организмов – целесообразность, сводящаяся к тому, что все вообще действия организмов сообразуются с внутренними потребностями организации, которые при вполне развитой психической жизни выражаются внутренними состояниями в виде хотения, желания и стремления или в виде нежелания и отвращения.

Как велика роль в нашей жизни желания и стремления, вытекающего из неудовлетворенности, как показателя недостаточности потребляемого организмом материала, могут иллюстрировать, между прочим, следующие слова академика Фаминцына[28]: «Вникая в цель наших сознательных действий или, другими словами, в главную суть нашей психической жизни, нетрудно заметить, что она целиком направлена на удовлетворение присущих нам желаний, неведомо откуда идущих и нередко завладевающих нами бесконтрольно, даже вопреки оказываемому нами сопротивлению. Из них самые тиранические, ставящие на карту нашу жизнь, принадлежат к низшим из психических потребностей, например голод, жажда и т. п.». «Если вся жизнь наша сводится на искание удовлетворения присущих нам, помимо нашей воли, желаний, часто переходящих в неотложные потребности, то и вопрос о сути и значении нашей жизни сводится к разрешению вопроса о возникновении и сути наших желаний, не покидающих нас с момента рождения вплоть до прекращения нашей жизни, когда наступает для живого человека страшно звучащее состояние „вечного покоя“».

«Стремление достигнуть желанного независимо от его содержания представляет единственный могучий импульс кипучей и неустанной деятельности, производимой организмами без ведома того, что творят, или, вернее, ведая почему, но не ведая для чего творят. Громадное большинство людей, не вдаваясь в теоретические соображения касательно смысла жизни и ее задач, в полном смысле слова инстинктивно преследуют в разнообразнейших проявлениях жизни одну цель – удовлетворить потребности достижения желанного, являющейся выразителем совокупности всех присущих в данный момент организму желаний».

Руководясь вышеизложенным, мы полагаем, что психология, как наука, не может ограничиваться рассмотрением лишь одних психических явлений самих по себе, а должна обязательным образом иметь в виду и расследование сопровождающих разнообразные колебания скрытой энергии физических изменений в нервной системе, а равно и вообще значение скрытой энергии в жизни организмов, в силу чего новейшая психология в будущем должна уступить место развитию общей психобиологии.

Соответственно тому, что в основе психических процессов мы имеем колебания и движения скрытой энергии, причем мы сознаем лишь результат действия скрытой энергии в виде внутренних или психических образов, при сложных умственных процессах мы замечаем вообще лишь одни конечные результаты умственной работы, первоисточник же их для нас обыкновенно остается скрытым. Оратор во время произнесения речи следит лишь за общим ходом своей речи, совершенно не сознавая, как происходят в его мозгу ассоциации; точно так же писатель во время своей творческой деятельности следит лишь за общим ходом своих мыслей, сами же они возникают из непроницаемых глубин так называемой бессознательной сферы. Равным образом, когда мы выполняем какие-либо сложные двигательные акты, мы замечаем лишь конечный результат своих движений, т. е. исполненные уже действия, которые, будучи восприняты нами, могут служить к дальнейшему руководству наших движений, первоначальное же возникновение последних не воспринимается нами вовсе, оставаясь в сфере бессознательной.

Вообще, какой бы умственный процесс, не исключая и самого элементарного психического акта (например образования ощущений), мы не взяли в пример, мы всегда встречаемся с тем фактом, что первоисточник данных умственных образов, содержащийся в скрытой энергии центров, остается для нас невоспринимаемым, тогда как сознаются нами лишь умственные образы как субъективное проявление скрытой энергии. Это и служит доказательством того, что сознательные образы не суть первичные явления, а суть продукты или последствия проявления не воспринимаемой нами непосредственной скрытой энергии.

Первоначальным источником скрытой энергии, без сомнения, являются те или другие внешние влияния на наши органы чувств, а также внутренние процессы питания и химизма тканей. Всякое вообще физическое воздействие на наш организм, а равно и химические процессы в тканях служат источником возникновения скрытой энергии по закону превращения так называемых физических энергий, ибо скрытая энергия должна находиться в строго эквивалентном отношении ко всем другим видам энергий внешней природы, путем постоянного превращения их при внешних воздействиях на организм в скрытую энергию нервных центров. В последних благодаря этому скапливается постоянный запас энергии, которая время от времени подвергается разрядам, выражаясь физико-химическими процессами, в нервных центрах с одновременно протекающими субъективными переживаниями и приводя в деятельное состояние мышечную систему нашего тела. Таким образом, скрытая энергия переходит в механическую работу, частью же, подобно прочим энергиям природы, переходит в теплоту и молекулярные процессы прямых тканей.

Закон сохранения энергии в отношении психики

В литературе уже неоднократно делались попытки подчинить психику закону сохранения энергии, но так как до сих пор дело шло о применении закона сохранения энергии собственно к психическим явлениям, т. е. к сознательной деятельности, то очевидно, что все такие попытки были неизбежно обречены на неудачу.

К такого рода попыткам относится, между прочим, упомянутое выше исследование Н. Я. Грота. Последний признает возможным допускать психическую силу, или энергию, в деятельном и в скрытом состоянии и, руководясь этим, а также и другими соображениями, приходит к выводу, что существует превратимость физических энергий в психическую и обратно и что, с другой стороны, превращение физических энергий в психическую и обратно подчинено закону сохранения энергии. Вряд ли следует долго останавливаться на этой попытке. Достаточно отметить, что Н. Я. Грот признает скрытое состояние души вообще: «Где были духовные силы Ньютона, Гёте, Канта, когда им было несколько дней, недель, месяцев от роду? Если мы не предположим такую нелепость, что эти силы вошли в них после извне, то должны предположить, что они в годовой „силе жизни“ Ньютона или Гёте находились в напряженном латентном состоянии»[29].

В этом заявлении, видимо, сквозит известное учение о прирожденных представлениях, которое в настоящее время, как известно, утратило всякое научное значение.

Надо заметить, что еще и раньше Н. Я. Гротом делались попытки подобного же рода. Известно, что еще Фехнер объяснял связь духа с телом, руководясь законом сохранения энергии. По его мнению, наш ум имеет химический, механический и термический эквиваленты. Так, например, если поднятая рука опускается во время психической деятельности, то, по Фехнеру сила, которая ранее тратилась на подъем руки, теперь расходуется на поддержание мыслительного процесса.

В последнее время занимающему нас вопросу была посвящена специальная работа Н. В. Краинского[30]. Рассуждения его в этом вопросе сводятся к следующему:

«Привыкнув понимать в физике причину всякого явления как „силу“, мы непременно должны будем определить и нашу психическую деятельность, служащую источником всех наших поступков и действий так же, как силу, а так как сила есть вид общей энергии, то и к психической энергии всецело должен быть применен закон сохранения ее и принцип эквивалентности ее к другим формам мировой энергии. В противном случае мы должны признать, подобно спиритуалистам, особую „субстанцию“ для нашей души».

«Не подлежит никакому сомнению, что причиной всех наших деяний является психический импульс, который мы не можем рассматривать с физической точки зрения иначе как „силу“, являющуюся первым звеном беспрерывного дальнейшего превращения ее по закону сохранения силы. С другой стороны, тот же закон говорит нам, что ех nihilo nihil fit[31] и что источником силы не может быть ничто, кроме опять-таки силы. А раз мы должны признать существование „психического импульса“ как причины действия живого существа, должны мы признать и другой источник силы, другой вид энергии, превращающийся в психический импульс по принципу эквивалентных отношений».

С этими общими рассуждениями, конечно, в общем, нельзя не согласиться с той оговоркой, что не психическую деятельность мы должны понимать как силу, а ту скрытую энергию, которая лежит в основе психической деятельности. Таким образом, если мы будем иметь в виду, что в основе психической деятельности лежит скрытая энергия, то вышеприведенные положения будут вполне отвечать и нашим личным взглядам на тот же предмет.

К сожалению, трудно согласиться с дальнейшими основными рассуждениями автора: «Выше уже приведено достаточно данных, показывающих на невозможность произвести „психическую энергию“ за счет физико-химических процессов, имеющих место исключительно в мозгу. Чрезвычайно тесная зависимость нашей душевной жизни от явлений внешней природы, с которой мы входим в общение через посредство наших органов чувств, неуклонно заставляет признать внешние раздражения единственным источником и основными элементами всей нашей, по нашему мнению, столь богатой и разнообразной психической деятельности». «В настоящее время не подлежит более никакому сомнению, что все наше умственное развитие основывается исключительно на полученных нами путем опыта сведениях, опять-таки через посредство органов чувств, и всякие априорные суждения должны быть исключены совершенно, поскольку, однако, они не касаются механизма сложных психических актов. Последние являются законосообразными для человеческой психики, раз имеются налицо составные элементы этого акта. Другими словами, вся наша сложная психическая деятельность слагается лишь из всевозможных сочетаний одних и тех же первоначальных элементов нашей сознательной деятельности представлений».

«Таким образом, представление лежит в основе всей душевной деятельности, а в основе представления лежит внешнее раздражение. В последнем, следовательно, должны искать мы источник нашей мысли, душевной жизни, психической энергии, форма которой есть наше „я“».

«Таким образом, мы приходим к самому важному и основному психологическому закону, что единственным исходным элементом нашей психической деятельности являются внешние раздражения, которые в нашем мозгу превращаются в представления».

«Если органы наших чувств возбуждаются единственно лишь энергией, и притом именно в деятельной ее форме в виде движения, то не подлежит сомнению, что источником нашей психической энергии является энергия движения, передаваемая мозгу через посредство органов чувств. Вот где, таким образом, является первый источник психической энергии, вот где нужно искать ключ к закону сохранения энергии в применении к психике, а не в физико-химических процессах мозга, которые служат лишь к тому, чтобы вечно поддерживать в должном состоянии механическую систему подобно тому, как фонограф для восприятия звука должен находиться в ходу и, как хороший аккумулятор, требует совершенной исправности механизма».

В позднейшей своей работе Н. В. Краинский[32] заявляет категорично: «Во внешних раздражениях я вижу единственный источник психической силы, форма которой есть наше „я“, а в периферических аппаратах органов чувств – приборы, воспринимающие и, быть может, трансформирующие различные виды энергии в психическую».

Держась строго воззрения о существовании точного баланса между двигательным импульсом и внешним раздражением, Н. В. Краинский замечает: «Главный ключ к решению задачи я вижу в подчинении памяти логарифмическому закону Вебера – Фехнера и в признании того положения, что наши представления могут храниться в коре мозга в потенциальной форме, вероятно, в виде сложных химических соединений. Эти тела могут разлагаться, освобождая поглощенный ими запас химической энергии, которая, превращаясь в живую психическую силу, переживается и вновь ощущается в нашей душе в форме сознательных образов воспоминаний. Признание двух видов психической энергии – живой и скрытой, – причем наше „я“ определяется лишь деятельной, а не потенциальной формой, – вот основное положение, на котором построены все мои исследования».

В другом месте тот же автор замечает, что «единственным исходным элементом нашей психической деятельности являются внешние раздражения, которые в нашем мозгу превращаются в представления»[33].

По поводу этих рассуждений необходимо заметить прежде всего, что, приняв существование особой «психической энергии», автор, естественно, пришел к выводу, что только влияния окружающей природы на наши органы чувств в форме движения служат источником возникновения «психической энергии» путем превращения в нее физических энергий окружающей среды; а между тем в органах чувств под влиянием внешних воздействий происходят физико-химические процессы. Спрашивается далее, чем объяснить тот факт, что такие же точно или подобные им физико-химические процессы в центрах не могут сопутствоваться образованием «психической энергии», иначе говоря, возникновением субъективных процессов?

Очевидно, автор, совершенно игнорируя энергию вещества нервных клеток, получаемую ими вместе с питанием, а равно и энергию, расходуемую на внутренние процессы, обусловливает всю деятельность нейронов только влияниями извне. Следовательно, остается невыясненным ни действительное количество воспринимаемой нервными клетками энергии, ни расходуемой ими, а потому этим путем и не устанавливается закона эквивалентности ни к психическим, ни даже к нервным явлениям.

Далее, вряд ли есть основание отрицать значение наследственности как деятельного фактора в развитии умственных сил, как делает это автор. По крайней мере, значение наследственности в развитии умственных способностей признается большинством биологов. Между прочим, заслуживает внимания взгляд на этот предмет профессора В. Я. Данилевского[34].

«Само собой понятно, что объем и содержание психической деятельности прежде всего определяется наследственной психофизической организацией, которая может у человека развить интенсивную психическую деятельность даже при сравнительно однообразных и слабых воздействиях извне. Последние служат стимулом для превращения богатого запаса потенциальной энергии в „живую силу“ психики, преимущественно в сфере ощущений, чувствований, желаний, побуждений и т. д. Что же касается до чисто познавательной сферы, то ее зависимость от деятельности органов чувств очевидна: богатство и разнообразие первой прямо пропорционально второй».

Доктор Н. В. Краинский, однако, не находит возможным согласиться с влиянием наследственной психофизической организации на развитие интенсивной психической деятельности даже при сравнительно однообразных и слабых воздействиях извне, – тем более автор не допускает возможности передачи путем наследства «психической энергии» в потенциальном состоянии.

«Допустивши такое положение, – говорит автор, – мы непременно придем к выводу, подобно высказанному Н. Я. Гротом относительно гения Гёте и Ньютона, переданного им в латентном состоянии. Откуда же взялась эта скрытая энергия, которая не может возникнуть из ничего, если не допустить ее накопления путем наследства, что явно невозможно, потому что мы не родимся с готовыми знаниями на свет.

Гоббс прав, говоря: „Nihl est in intellectu, quod non prius fuerit in sensu“[35]».

Нечего и говорить, что воззрение Грота не выдерживает критики; с другой стороны, никто не станет оспаривать и воззрение Гоббса, так как в настоящее время вряд ли найдется кто-либо из психологов, который стал бы допускать существование врожденных идей; однако и мало найдется лиц, которые стали бы отрицать влияние наследственности на развитие, силу и направление ума. Наследственность талантов, как известно, есть вещь неоспоримая. С другой стороны, и патология нам показывает с несомненностью, что при неблагоприятной наследственности, несмотря на лучшие примеры и воспитание, потомок нередко оказывается нравственным уродом, составляющим поразительное противоречие с условиями воспитания.

Как психиатр, доктор Н. В. Краинский и сам, конечно, не отрицает влияния наследственности, но это влияние он существенно ограничивает: «Считая психику новорожденного за tabula rasa, – говорит автор, – мы вовсе не исключаем возможности хорошего или дурного влияния наследственности; ведь дело зависит не только от внешних раздражений и их сочетаний, но и от свойства самой tabula rasa. Один и тот же световой луч, падая на две фотографические пластинки, дает различные отпечатки в зависимости от качества и чувствительности пластинок».

Вряд ли, однако, в настоящее время есть основание суживать значение наследственности до той степени, что она предуготовляет лишь хорошую или дурную пластинку, на которой затем уже и происходят отпечатки под влиянием внешних раздражений. Мы полагаем, что и физико-химические процессы питания, происходящие в нервной ткани, также способствуют образованию запасной скрытой энергии в центрах. Этот процесс, конечно, не сопровождается идеями, однако он не лишен и субъективной стороны, выражаясь общим расположением духа или настроением, которое, как чувство, является важнейшим руководителем наших поступков и направления нашей мыслительной деятельности. Если теперь допустить, что на самом деле не может подлежать и сомнению, что наследственность обусловливает не только архитектонику нервных элементов и внутренних связей мозга, т. е. обусловливает постройку данного нервного механизма, но и определяет более или менее благоприятные условия для питания нервной ткани, которое в конце концов приводит к большему или меньшему образованию запаса энергии в центрах при постоянно совершающихся в них физико-химических процессах и вместе с тем к большей впечатлительности органов чувств, то вместе с этим наследственность очевидно получает более широкое влияние на характер и силу ума отдельных лиц.

Благодаря скоплению большого запаса энергии в центрах, обусловленному благоприятными условиями питания, достаточно уже слабому внешнему раздражению подействовать на мозг, полный энергии, чтобы, подобно искре среди горючего материала, возбудить крайне интенсивный и распространенный эффект, выражающийся разнообразными психическими процессами.

Само качество притекающего к мозгу материала вместе с кровяной плазмой имеет также немаловажное влияние на образование запасов энергии в центрах, как то доказывают многочисленные патологические примеры. Таким образом, влияние наследственности обнаруживается не по отношению к одной только постройке нервного механизма, но и по отношению к условиям его питания, а также и по отношению к качеству притекающего к мозгу материала, что зависит уже от общих условий организации и питания организма. Но еще более затруднений возникает благодаря тому, что под «психической энергией» автором понимаются сознательные процессы в виде ощущений и представлений, тогда как физическое, как это выяснялось ранее и как должно быть очевидно для всех и каждого, может дать путем превращения лишь физическое же, а ничуть не психическое или сознательное. Таким образом, здесь опять дело идет о тех же неразрешимых вопросах о превращении физического в психическое и психического в физическое, с которыми мы уже встречались выше[36].

В. Я. Данилевский совершенно справедливо по этому поводу замечает, что «допустить превращение „психической энергии“ в физическую нельзя, иначе пришлось бы приписать первой субстанциональность».

Из этих затруднений мы не можем выбраться, не приняв, как мы уже и указывали выше, что нет никакого основания признавать нашу душевную жизнь за особую «психическую энергию».

С другой стороны, если продукт превращения «психической энергии» Н. В. Краинский видит в «нервной силе», передающейся нервным волокнам, то очевидно, что и внешние физико-химические энергии должны не непосредственно переходить в «психическую энергию», а первоначально в «нервную силу», которая присуща не только центробежным, но и центростремительным проводникам, и затем уже «нервная сила» должна подвергнуться превращению в «психическую энергию».

Следовательно, опять, как и в воззрениях Н. Я. Грота, мы встречаемся с двумя новыми энергиями – «нервной силой» и «психической энергией», из которых каждая по отношению к другой является величиной несоизмеримой, а между тем обе силы или энергии будто бы постоянно переходят одна в другую.

Выше мы уже развивали взгляд, что в душевной жизни мы имеем дело не с «психической энергией», а с психическими или субъективными явлениями, причина которых заключается в особой скрытой энергии, обусловливающей также и материальные изменения в мозгу, происходящие параллельно психическим процессам.

Запасы этой скрытой энергии приобретаются частью путем превращения в нее физических энергий, участвующих при питании мозга, частью путем превращения в нее физических энергий, действующих извне на органы наших чувств.

И в том и в другом случае превращение физических энергий в скрытую энергию центров сопровождается субъективными явлениями нашего сознания: в первом случае в виде неясных общих чувствований, дающих в результате при суммировании этих чувствований так называемый общий чувственный тон или настроение духа, во втором случае, кроме общих чувствований, также и локализированные ощущения того или иного качества в зависимости от органа чувств, на который действуют вышеуказанные физические силы, и в зависимости от рода внешних раздражителей.

При этом очевидно, что при применении закона сохранения энергий к психической деятельности должно быть принимаемо в соображение не отношение силы внешних раздражений к психическим, т. е. субъективным состояниям в виде ощущений и представлений, как допускали и допускают многие авторы, а отношение внешних раздражений, т. е. затрачиваемой извне энергии, к развитию той скрытой энергии, которая в нервных центрах приводит, с одной стороны, к развитию нервного тока, с другой – субъективных состояний и которая может быть измеряема по величине производимой ей физико-химической работы организма.

Так как действие энергий окружающей среды на организм вместе с превращением их в скрытую энергию приводит к возникновению в организме субъективных состояний в виде чувствований и ощущений, то очевидно, что эти субъективные состояния связываются с большим или меньшим накоплением скрытой энергии; тогда как движение и вообще мышечная деятельность неизбежно связаны с тратой скрытой энергии и превращением ее в физико-химическую работу.

Таким образом, благодаря двигательной способности организмов, скрытая или внутренняя энергия, возникающая путем превращений из энергий окружающей природы, сама постоянно подвергается превращению в прочие энергии и особенно в механическую (массовую и молекулярную) работу.

Что касается количественных отношений при превращении внешних энергий в скрытую энергию, иначе говоря, величины эквивалента между скрытой и прочими энергиями, то разрешение этого вопроса, без сомнения, принадлежит будущему.

В настоящее время можно лишь сказать, что нет никакого основания сомневаться в возможности точного и правильного его разрешения, – тем более что, по-видимому, уже разрешен не менее трудный вопрос о частоте колебаний нервного возбуждения.

Как и все прочие энергии в природе, скрытая энергия организмов неотделима от среды, благодаря чему там, где обнаруживается скрытая энергия, обязательным образом происходят материальные изменения, открываемые при физиологических исследованиях. В свою очередь, и те или другие изменения в нервной ткани не могут не отражаться на проявлениях и движении скрытой энергии, как то и доказывают нам ежедневные клинические наблюдения из области нервной и душевной патологии.

Не подлежит сомнению, что скрытая энергия, благодаря постоянному запасу ее в нашем организме, передается вместе с живыми клетками по наследству и в зародышевых элементах получает все благоприятные условия для дальнейшего ее скопления, а следовательно, и развития с течением времени независимой от родителей, психической жизни.

С другой стороны, при смерти организма скрытая энергия переходит в другие энергии природы по закону эквивалентности.

Благодаря взаимному отношению скрытой энергии и прочих энергий природы, обусловливающему постоянное превращение первой в последние и обратно превращение внешних энергий в скрытую энергию, устанавливается понятие о единой мировой энергии, проявляющейся в разнообразных формах. Одну из этих форм мировой энергии и образует скрытая энергия, которая находит благоприятные условия для своего проявления лишь в организованных телах.

Таким образом, весь внутренний мир есть также одно из проявлений общей мировой энергии, дающей начало путем превращений скрытой энергии самоопределяющей деятельности организмов с их особыми целесообразными воздействиями по отношению к окружающему миру; все же разнообразие внешнего и внутреннего мира обусловливается многоразличными превращениями одной единой мировой энергии, отдельные формы которой мы называем световой, тепловой, электрической и пр. энергиями и одну из форм которой составляет также скрытая энергия организмов.

Проявляясь лишь в организованных телах, точнее говоря, в живых организмах, скрытая энергия, как мы уже упоминали выше, возникает путем превращения в нее прочих энергий природы, действующих на периферию тела и непосредственно на центры, в виде света, тепла, электричества, химических превращений и механических влияний, с другой стороны, накопляющийся в организмах, благодаря беспрерывно происходящим превращениям, запас скрытой энергии, в свою очередь, путем обратного превращения в механическую работу мышц, в теплоту, электричество и химические процессы тканей ежесекундно тратится в большей или меньшей мере на те или другие нужды организма. Таким образом, в течение индивидуальной жизни организма происходит, с одной стороны, беспрерывное накопление скрытой энергии, с другой – беспрерывная же, временами возрастающая, временами уменьшающаяся трата ее.

При этом до известного возраста накопление энергии в общей сложности преобладает над тратой, благодаря чему в организмах образуется постоянный запас скрытой энергии. Этот запас энергии, очевидно, и обусловливает рост и размножение организмов, а также их постоянное стремление к развитию и совершенствованию. Благодаря этому же постоянному запасу энергии, оказываются возможными волевые процессы. Как в телах мертвой природы при запасе энергии ничтожный толчок может повалить с высоты огромный камень, так и в нервных центрах организмов ничтожное внешнее раздражение может повлечь за собой продолжительное освобождение скрытой энергии, выражающейся целым рядом сложных и разнообразных действий.

У высших животных носительницей скрытой энергии является нервная система в ее целом, но при этом, руководясь опытами на животных и патологическими наблюдениями на людях, мы должны признать, что не все отделы нервной системы могут проявлять сознательную деятельность; последняя, как мы уже упоминали, сосредоточивается главным образом в высших отделах нервной системы, т. е. в головном мозге.

Очевидно, что лишь в последнем у высших животных имеются условия, благодаря которым скрытая энергия здесь достигает известной степени напряжения, необходимой для проявления сознательной деятельности. Эти условия, как можно думать, представляются в виде препятствий к движению скрытой энергии, которых она не встречает в той же степени в более низших центрах. Однако есть данные полагать, что первично, соответственно, филогенетически и в низших центрах нервной системы обнаруживалось сознание, которое угасло с тех пор, как, благодаря частому повторению одного и того же процесса и соответственному приспособлению, ток скрытой энергии перестал встречать бывшие ранее препятствия для своего движения.

Необходимые в этом отношении указания приведены мной в недавно изданной работе[37], к которой мы и отсылаем всех интересующихся этим вопросом.

По-видимому, в самой природе наших центров имеются условия для создания все большего и большего облегчения движению скрытой энергии. Поэтому каждый раз, когда какое-либо сложное движение, требующее от нас большего напряжения умственных сил, будет нами производиться достаточно часто, оно сделается уже привычным для нас и, следовательно, совершающимся без особого с нашей стороны напряжения. С этим облегчением движения скрытой энергии происходит и потухание сознания, отчего, впрочем, самый характер процесса нисколько не нарушается.

Явление это, по-видимому, основано на том, что движение энергии через нервные клетки поддерживает в них усиленный процесс обмена; последний приводит к росту нервной клетки и выходящего из нее волокна, что, в свою очередь, приводит к удлинению его конечных разветвлений и к более совершенному соприкосновению их с клеткой последующего нейрона и устранению таким образом препятствий для скопления энергии в данном нейроне.

Все это говорит, безусловно, в пользу того, что бессознательно работающие отделы нервной системы высших животных первично, т. е. в ряду низших животных, проявляли и проявляют элементарную сознательную деятельность, но элементарное их сознание с усложнением организмов и с переходом от низших форм к высшим давно потухло вместе с тем, как проведение ими скрытой энергии при постоянном упражнении получило соответствующее облегчение. Даже такие отделы нервной системы, как периферические нервные узлы, у высших животных и человека наверное не проявляющие сознательной деятельности, обнаруживают таковую по крайней мере в своих прототипах у низших животных[38].

По-видимому, в индивидуальной жизни высших организмов первоначально, т. е. в эпоху развития, обнаруживают элементарную сознательную деятельность те отделы нервной системы, которые с течением времени навсегда ее утрачивают.

Таким образом, сознательная деятельность одних отделов нервной системы, вероятно, навсегда потухает уже с переходом от низших животных к высшим, сознательная же деятельность других центров, по-видимому, проявляется еще в первоначальной стадии индивидуальной жизни высших животных и потухает лишь с более полным развитием животного организма.

Взаимоотношение психики и жизни

Надо заметить, что некоторые авторы без достаточного основания выделяют жизненные явления от психических.

«Вся сумма физико-химических процессов организма, – говорит академик А. Я. Данилевский, – их взаимная связь и зависимость, вещественное и динамическое отношение организмов к внешнему миру и регулирование этих отношений, уже давно вся сумма подобных явлений – в целом ли организме или на отдаленных от него частях, в жизни явной и в жизни скрытой – носит собирательное название механической жизни, в отличие от жизни психической, которая до последнего времени даже адептами механической теории жизни держалась несколько в стороне и только робко вводилась в круг действия этого мировоззрения».

«В последнее десятилетие это делается гораздо смелее, хотя, беспристрастно говоря, доказательности в пользу этой смелости по существу задачи нисколько не прибавилось. Такое различие механической жизни от жизни психоморальной вполне плодотворно для изучения жизни вообще, и его уже следует держаться потому, что механическая жизнь проще и дает большие надежды разгадать ее коренные причины, чем явления высших форм психоморальной сферы».

Против выделения механической жизни от психической как методологического приема, конечно, возразить ничего нельзя, но по существу такое выделение по меньшей мере ничем не оправдывается. Ни явления так называемой скрытой жизни (семена, засушенные и замороженные организмы, зимняя спячка высших животных, летаргия и явления мнимой смерти у факиров под влиянием самовнушения), в которых нет, по-видимому, никаких внешних проявлений жизни и в которых жизнь сводится до минимума, ни жизненность отделенных от организма частей тела, например мышц, ни факты из жизни простейших организмов и растений, проявляющих несомненную активность и целесообразность в своих внешних отношениях к окружающему миру, по нашему крайнему разумению, не дают никакого основания для выделения механической жизни как явления самостоятельного или самобытного, довлеющего в самом себе, от жизни психической, как известно, совершенно неотделимой от живого вещества.

Справедливость этого вытекает уже из того обстоятельства, что и питание, и обмен веществ в полной мере возможны лишь при существовании основного явления жизни, которое известно под названием раздражительности, соответственно, чувствительности. Без этого явления, очевидно, невозможно поддержание благоприятных внешних условий питания, невозможно поддержание целостности организма, а так как толчком для усиленного восстановления ткани всегда служит трата ее материала, необходимо связанного с активностью протоплазмы, то очевидно, что и сам обмен веществ возможен только в присутствии раздражительности.

Равным образом и у высших организмов, у которых функции отношения к внешнему миру принимает на себя нервная ткань, питание и обмен веществ вообще, как теперь достоверно известно на основании целого ряда экспериментальных данных и фактов клинической невро- и психопатологии, находится в известной зависимости от функций нервной системы, скопляющей в себе скрытую энергию высших животных. Можно считать вообще законом, что все жизненные отправления клетки высших организмов находятся под влиянием нервной системы[39].

Раздражительность составляет необходимое условие обмена и питания тканей. Но раздражительность организованного живого тела не есть реакция безжизненной мертвой материи на внешние раздражения, как, например, сжимание и расширение тела от внешнего толчка; здесь дело идет о своеобразной раздражительности, обусловленной присутствием скрытой энергии живой ткани, которой лишены тела мертвой природы. Отсюда следует, что жизнь в самой своей основе неразрывно связана с присутствием скрытой энергии, лежащей в основе психизма и соответственных реакций живого тела на внешние влияния.

Так как раздражительность и сократительность организованного вещества представляют собой основные жизненные проявления, то понятно, почему присутствие скрытой энергии мы встречаем уже на пороге жизни. Есть основания думать, что у простейших животных процессы обмена и питания сопровождаются определенным родом ощущения. Вероятность этого подтверждается, между прочим, тем, что у высших животных пресыщение и недостаток вводимой в организм пищи, а при известных условиях и пищеварение, и процессы, способствующие размножению, сопровождаются неясными общими чувствованиями; поэтому вряд ли может показаться удивительным, что более или менее благоприятные условия обмена и питания у низших животных также в известной мере сознательны, т. е. сопровождаются хотя бы неясными общими чувствованиями. Кто наблюдал медленные сонные движения сытых животных низшего порядка, особенно змей, в период пищеварения, тот вряд ли будет сомневаться в том, что процессы питания у этих животных должны сопровождаться известными общими ощущениями, а у еще более низших животных до простейших включительно процессы питания и обмена веществ, как известно, являются еще в большей мере средоточием жизненных процессов, нежели у змей.

Поэтому-то обмен веществ у низших животных не может происходить без участия скрытой энергии, и, следовательно, мы, естественно, приходим к выводу, что жизнь неизбежным образом связывается с существованием особой скрытой энергии, лежащей в ее основе и названной нами выше нервно-психической или биопсихической энергией.

Правда, некоторые авторы отрицают существование психизма у простейших животных, однако доводы их, как мы видели, не отличаются особенной убедительностью. Но даже и не допуская существования субъективности, соответственно, сознательности у низших простейших организмов, никак нельзя отрицать существования у них бессознательно работающего психизма. Мы полагаем, однако, что лица, отрицающие элементарные проявления сознательной деятельности у простейших организмов, сами себе выкапывают пропасть, создавая неразрешимую загадку появления сознания на известной ступени зоологической лестницы.

В самом деле, гораздо естественнее представлять себе, что жизнь и психизм – два неразрывных явления, обязанных одной общей скрытой энергии, нежели допускать, что жизнь сама по себе и психизм сам по себе, так как при этом предположении мы должны поставить для разрешения следующие вопросы: 1) Что такое жизнь и какой внутренний процесс ее обусловливает, так как достоверно известно, что она не может быть выяснена механическими законами? 2) Что такое психика с ее сознанием и чем последнее сознание обусловливается? 3) Когда, т. е. на какой ступени животного царства оно впервые появляется и по какой причине? 4) Какое существует соотношение между жизнью и сознанием?

Все эти в сущности неразрешимые вопросы сами собой устраняются с принятием положения, что жизнь и психизм одно и то же, что все основные жизненные процессы обусловливаются особой скрытой энергией, которая лежит также в основе психических процессов, под которыми мы понимаем те или иные субъективные проявления, и что уже на пороге жизни мы встречаем зачаточные формы психической деятельности.

В низших организмах с отсутствием нервной системы протоплазма, как живое вещество, обнаруживает и всем известную раздражительность, сопутствуемую всегда и везде самоощущением, что представляет уже элементарную форму психики. А так как без раздражительности мы не можем себе представить живой протоплазмы, то очевидно, что жизнь и психика здесь одно и то же, так как без психики, хотя бы в скрытом состоянии, нет жизни, как и без жизни нет психики.

Во всяком случае столь основное проявление жизни, как обмен веществ у простейших, находится в прямой зависимости от реакции организма на окружающую его питательную среду, а эта реакция, в свою очередь, есть выражение раздражительности или чувствительности протоплазмы, иначе говоря, ее элементарной психики.

В высших сложных организмах, обладающих нервной системой, взаимное соотношение жизни и психики представляется на первый взгляд не столь простым. Эти два явления могут здесь показаться разъединенными друг от друга. Но тем не менее достаточно уже простого анализа, чтобы убедиться в прямом и самом тесном соотношении психики и жизни и у высших животных. Раздражительность высших организмов или их реакция на окружающее разве не предполагает определенной зависимости их частей от одного регулирующего механизма, который заложен в нервной системе, являющейся в то же время и местонахождением психики? А раздражительность ведь необходимое условие питания и обмена.

Хотя вышеуказанная зависимость с первого раза кажется не в такой мере значительной, чтобы процессы питания тканей не могли происходить сами по себе без участия нервной системы, но иллюзия тотчас же разъясняется, как только мы примем во внимание, что у высших организмов между различными органами существует строгое разделение труда и что процессы питания здесь неразрывно связаны с кровообращением, которое находится в полной зависимости от деятельности нервной системы и которое представляется столь отзывчивым на все вообще психические импульсы.

Далее объединение психики и жизни высших организмов видно из следующего: всякий организм есть «связная разнородность» (термин Г. Спенсера), под которой мы должны понимать известную «гармонию» Биша и которую недавно Бурдо прекрасно охарактеризовал в следующих выражениях: «Когда подумаешь, – говорит Бурдо, – о разнообразии органов, из которых состоит человеческое тело, о разнообразии тканей, служащих для построения этих органов, о поражающем воображение числе пластид, собранных в тканях, о разнородности молекул в каждой пластиде, наконец, о числе производных или первоначальных остатков каждой органической молекулы, то оказываешься перед таким количеством частей, частиц и частичек, которое превосходит все, что может представить себе воображение, и прямо переходит в бесконечность. Последовательные группировки этих элементов соподчиняются взаимно и составляют иерархические ряды, что окончательно приводит к единству организма. Постоянно стремясь к перемещению, к изменению и обновлению, эти материалы собираются, вступают во взаимные сочетания и разъединяются по таинственным законам равновесия. Помимо всякого нашего сознания в нас совершается постоянная работа организации и синтеза, имеющая своей целью связать в одно индивидуальное явление жизни громадное множество элементов посредством действий одновременно механических, физических, химических, пластических и функциональных»[40].

Но спрашивается, чем же устанавливается эта «связная разнородность», эта «гармония» в организме? Без сомнения, общей подчиненностью всех функций организма нервной системе. Не подлежит никакому сомнению, что функции питания, кровообращения, дыхания, тепловой экономии и размножения находятся в прямой зависимости от нервной системы. Есть ли вообще какие-либо ткани, независимые в своих жизненных отправлениях от деятельности нервной системы? Опыт решительно говорит против этого.

Во всяком случае процессы питания и обмена у высших животных находятся в самой тесной зависимости от нервной системы и психической деятельности, свидетельством чему служат, между прочим, изменения питания и кровообращения, происходящие под влиянием поражений нервной системы, а равно и под влиянием психических воздействий того или другого рода[41].

Так как аккумулятором скрытой энергии у высших животных является нервная система вообще, то очевидно, что экспериментальным путем легче всего выяснить влияние вышеуказанной энергии на питание тканей именно здесь. И что же оказывается? Как только мы перерезываем центробежные проводники, обособляя этим мышечную ткань от воздействия нервной системы с ее скрытой энергией, тотчас же начинается процесс медленного умирания периферической части нерва и мышцы, известный под названием перерождения и приводящий постепенно к совершенному исчезновению нерва и мышцы, на месте которых остаются лишь соединительно-тканевые элементы.

Так как не подлежит никакому сомнению, что отсутствие движения даже в течение продолжительного времени не приводит ни к чему подобному, то отсюда понятно, что процесс постепенного умирания нерва и мышцы обязан устранению импульсов той энергии, которая содержится в центрах. Подобные же явления постепенного умирания в форме перерождения известны не только в отношении всех вообще нервных волокон и мышечных элементов, разъединенных со своими ближайшими центрами, но также и в отношении всех железистых органов, состоящих из эпителиальной ткани. И здесь сущность процесса вслед за перерезкой ближайших нервных приводов, известных под названием трофических, сводится к развитию перерождения и атрофии железистых элементов, исключительно благодаря устранению импульсов, исходящих из нервных центров, этих носителей энергии. Если в известных случаях железистая ткань остается более стойкой по отношению к перерезке нервов, то можно, наверное, сказать, что мы имеем здесь особые нервные узлы на периферии, скрытая энергия которых и поддерживает питание ткани. Если же были бы найдены средства устранить влияние этих периферических узлов или уничтожить их, то неизбежным последствием этого было бы полное перерождение ткани.

Сложнее демонстрируется нарушение питания и развитие перерождения и атрофии под влиянием устранения нервных импульсов в отношении группы так называемых соединительных тканей. Но и здесь мы имеем поразительные примеры атрофии всей толщи кожи и подкожной клетчатки чисто нервного происхождения в болезни, известной под названием прогрессивной атрофии лица, и атрофию кости и хрящей при перерезке нервов и т. п. Словом, и в отношении соединительных тканей мы имеем целый ряд фактов, не оставляющих сомнения в непосредственном влиянии импульсов, исходящих из нервной системы, на их питание, хотя эти ткани, как более стойкие по самому своему строению, подвергаются значительно более медленному перерождению и атрофии, нежели другие ткани.

Если мы затем примем во внимание, что кровообращение, доставляющее органам тела необходимый материал для питания, находится в прямой зависимости от импульсов нервной системы, то мы, очевидно, должны прийти к выводу, что у высших организмов все вообще питание и всех решительно тканей тела находится под влиянием скрытой энергии ближайших и более удаленных нервных центров.

Словом, все решительно части сложного организма в своих жизненных проявлениях находятся в подчинении нервной системе – этому носителю психики. Правда, не все части нервной системы высших животных проявляют сознательные процессы, хотя положение это нуждается еще в доказательствах и есть немало авторов, признающих психическую деятельность в спинном мозгу и даже в низших центрах нервной системы (Пфлюгер, Герцен и др.). Очень фигурально, между прочим, выражается о центрах спинного мозга Бурдо: «Слившись между собой в пучок, эти центры представляют нечто вроде малого головного мозга, более простого по строению, но обладающего также своим особым сознанием, получающего свое особое воспитание, имеющего свою память и свою волю. В нем имеет местопребывание формальная разумность, хотя и небольшая по своим размерам, но достаточная, чтобы приспособлять движение к цели, что совершается живым существом по наследственному преданию без сознания этой цели» (Бурдо. Ор. cit. С. 42). С другой стороны, по поводу деятельности периферических центров или симпатических узлов у того же автора читаем: «Исследования физиологов обнаруживают все новые и новые местные центры нервных действий. Их столько же, сколько органов, наделенных особыми свойствами. Каждый из них управляется особым нервным узелком, обладающим собственной деятельностью, своей особой чувствительностью, своей памятью, своим особым источником энергии».

Как бы, однако, ни смотреть на вышеуказанный предмет, есть основание полагать, что в филогенетическом ряду животных даже наиболее низшие части нервной системы были сознательными органами. С другой стороны, в патологических состояниях даже обычно бессознательно работающие области нервной системы высших животных становятся местом сознательных процессов.

Наконец, связь и подчиненность всех вообще частей нервной системы, даже и бессознательно работающих, высшим центрам, являющимся местонахождением психики, неоспорима.

На основании специальных опытов, значительная часть которых была произведена в нашей лаборатории и частью нами самими, мы знаем в настоящее время, что деятельность сердца, легких, желудочно-кишечного тракта, мочеполовых органов, а равно и секреторные отправления желудка и кишок, печени, почек, семенных желез, потовых и иных желез кожной поверхности, а равно и деятельность слезных желез подчинены определенным корковым центрам, стоящим в функциональной связи со всеми другими центрами мозговой коры.

Таким образом, тесная зависимость жизненных проявлений всех органов нашего тела от органа психики не подлежит сомнению. Хотя жизненные процессы возможны без психики в таких органах тела, как вырезанное сердце, обладающих периферическими центрами, но, очевидно, здесь дело идет о той же скрытой энергии периферических нервных центров, которая лежит и в основе психических процессов высших центров. Во всяком случае совокупность жизненных процессов, которую мы называем жизнью, и которая предполагает самостоятельное обособленное существование живого организма или его части, без скрытой энергии невозможна. Вырезанное сердце бьется, пока его нервные клетки еще сохраняют в себе остатки скрытой энергии и не умерли; это биение может быть продлено некоторое время, и даже остановившееся сердце животных и умерших младенцев, как показывают новейшие исследования[42], может быть приведено в деятельное состояние, когда питание его клеток, и в том числе клеток нервных узлов, искусственно возобновляется и поддерживается. Очевидно, что сердце при известных условиях сохраняет надолго свои жизненные процессы, но оно уже не может жить самостоятельной жизнью. Отсюда мы и полагаем, что жизнь в целом, как мы ее находим в деятельном организме, и психика неразрывно связаны друг с другом, и в сущности представляют собой если не одно и то же, то два таких явления, из которых существование одного предполагает и другое. Если жизненные проявления и возможны некоторое время в отсутствии психики, например при отделении органов от тела, то не иначе как в форме более или менее медленного умирания, которое, постепенно прогрессируя, неизбежно приводит к смерти, следовательно, в таких случаях было бы ошибочно признавать существование настоящей жизни, так как в действительности мы имеем дело уже с началом смерти.

То, что мы должны были признать по отношению к высшим организмам, без сомнения, приложимо по существу и к организмам низшим. Если питание тканей высших организмов без влияния особой скрытой энергии нервных центров представляется невозможным, то оно невозможно без участия той же энергии и у таких низших организмов, как простейшие, при чем здесь скрытая энергия, за отсутствием особых дифференцированных органов в виде нервной системы, представляется как бы развитой в протоплазме всего организма, очевидно содержащей также и составные части нервной ткани высших животных. Руководясь тем, что мы знаем относительно значения скрытой энергии для питания тканей высших организмов, мы можем предполагать, что и основные процессы питания и обмена низших организмов возможны лишь благодаря присутствию скрытой энергии, лежащей в основе особых субъективных явлений или психизма.

Таким образом, мы неизбежно приходим к выводу, что живое вещество, черпающее извне необходимые ему материалы и отдающее отработанные продукты своего организма в окружающий мир, своим бытием, безусловно, обязано скрытой энергии, лежащей в основе жизни и психизма.

С этой точки зрения, всякий живой организм есть субъект. Понятие это, однако, ничуть не должно быть противополагаемо понятию мертвой материи; оно его только дополняет, так как и к живому веществу приложимы все физико-химические законы с тем лишь, что в нем проявляется действие скрытой энергии, находящейся путем превращений в определенных соотношениях с прочими энергиями окружающей природы. Очевидно, таким образом, что жизнь без скрытой энергии невозможна, так как сама жизнь – этот сфинкс, обусловливающий таинственное сцепление частиц безжизненной среды в одной сложной подвижной системе, в которой происходит беспрерывное разрушение и возобновление материала, представляет собой не что иное, как постоянное превращение внешних энергий природы в скрытую энергию организма, приводящее у высших животных к накоплению последней в особых органах, называемых центральными, и вместе с тем обусловливающее постоянное расходование этой энергии в окружающую среду при активном отношении к ней организма.

Теория эволюции и теория отбора

Хотя Спенсер и определял жизнь как приспособление внутренних отношений к внешним, но это определение, бесспорно, страдает большой односторонностью. Не только в этом определении не содержится указаний на преобразование окружающих условий в целях своей организации, но даже и не указывается на основной пункт проявлений жизни, выражающийся активным отношением живого существа к окружающему миру, что именно и отличает живое существо от всего неживого или мертвого.

С другой стороны, эволюция организмов, по Спенсеру[43], есть не что иное, как постепенный переход от бессвязной однородности к связной разнородности. Но при этом нужно иметь в виду, что при всех этих превращениях, которыми сопровождается закон эволюции, ни на минуту не утрачивается цельность организации или та гармония, которая, как мы видели, еще по учению Биша[44] лежит в основе жизни, противополагаясь смерти как нарушению гармонии. Эта цельность организации, эта гармония есть также прямой результат скрытой энергии организмов.

Что касается механической теории эволюции организмов при посредстве обусловленного борьбой за существование естественного и полового отбора Дарвина, то по поводу недостаточности этой гипотезы в развитии организмов столько писалось за последнее время, что здесь нет надобности подробно останавливаться на этом предмете. Мы заметим лишь, что в последнее время все более и более крепнет воззрение, по которому в эволюции организмов помимо чисто механических условий принимает деятельное участие также и психизм.

В этом отношении уже Ламарк, основатель эволюционной теории, обратил внимание на важную роль упражнения в прогрессивном развитии органов, еще не достигших предела своего развития, тогда как недостаток упражнения ведет к ослаблению органа и наконец к совершенному его уничтожению. И те и другие приобретенные таким образом изменения органов, по Ламарку, закрепляются в потомстве путем наследственности.

Эти идеи Ламарка в свое время были затенены авторитетом Кювье, а позднее Дарвина, развившего эволюционную теорию в чисто механическом направлении; по этой теории на почве борьбы за существование разыгрывается действие всесильного естественного и полового отборов со случайными или, точнее, безразличными отступлениями в организации, оказавшимися почему-либо полезными для организма в данных условиях среды и потому закрепляющимися в потомстве путем естественного отбора и наследственности.

Не отрицая значения указанных Дарвином факторов в развитии организмов, все же, по нашему мнению, ничуть нельзя придавать им столь исключительное значение, какое приписывает им Дарвин: и его последователи и против чего в последнее время восстают многие из авторов.

Прежде всего нельзя не обратить внимания на тот факт, что, по некоторым авторам[45], непрерывной и жестокой борьбы за существование отдельных видов друг с другом, как это надлежало бы по теории Дарвина для обоснования естественного отбора, на самом деле не существует. Если и существует в действительности борьба за существование между отдельными особями и видами, то во всяком случае она часто не отличается ни напряженностью, ни непрерывностью. Между тем истребление организмов часто зависит не от их состязания, не от борьбы их друг с другом, как это принято думать, а от тех или других условий окружающей природы, например климатических, стихийных и иных.

С другой стороны, развитие организмов ни в каком случае не предоставлено исключительно слепой игре случая, которого нет и не должно быть в точных науках. Напротив того, в эволюции организмов немаловажную роль играет и активное участие самого организма.

Надо заметить, что в последнее время даже дарвинисты или, точнее говоря, неодарвинисты существенно ограничивают значение естественного отбора в эволюции организмов. По крайней мере один из видных представителей этой школы, известный Дантек вполне определенно заявляет, что «понимаемый надлежащим образом естественный отбор вовсе не служит фактором эволюции, как это часто говорят», Дж. Кроль (Философская основа эволюции) признает неудачным даже и самый термин «естественный отбор», так как термин этот может внушить, что сама природа производит выбор, тогда как на самом деле естественный отбор есть не что иное, как переживание наиболее приспособленных. Но и это выражение, по автору, оставляет в стороне нечто такое, без чего оно даже способно дать повод к недоразумению. Мы выразим точнее понятие естественного отбора, если скажем, что оно есть переживание наиболее приспособленных, происходящее от уничтожения неприспособленных. Опущенный в предыдущей формуле элемент – уничтожение неприспособленных – играет столь же важную роль в процессе, как и переживание наиболее приспособленных, потому что именно в нем заключается сохранение последних.

Но так как «естественный отбор есть просто переживание приспособленных вследствие уничтожения неприспособленных, то, очевидно, он не может ничего производить. Простое уничтожение того, что существует, не могло бы произвести того, что существует. Такая мысль была бы нелепостью. Естественный отбор не есть действующая причина; он не имеет творческой способности, положительного действия».

С другой стороны, естественный отбор предполагает возможность «случайных» изменений организации, которые дают преимущество при данных случаях одним особям перед другими. Эти так называемые «случайные» изменения, причина которых кроется в творческих силах самого организма, очевидно, и представляют наиболее существенную сторону в развитии организмов, так как при отсутствии их никакой отбор не в состоянии ни на йоту изменить ту или другую организации данного вида. Итак, естественный отбор сам по себе не производит тех изменений в организмах, при посредстве которых достигается наиболее целесообразное приспособление к окружающим условиям среды; он лишь закрепляет в потомстве, благодаря вымиранию наименее приспособленных, те приспособительные изменения, которые произошли под влиянием внутренних сил организма.

Очевидно, что деятельная роль естественного отбора наступает лишь с того времени, когда уже произошли определенные изменения, полезные организму при данных условиях. При этом роль естественного отбора является скорее отрицательной, нежели положительной. Ничего не производя в организмах нового, положительного, он лишь убивает неприспособленные организмы, тем самым открывая больший простор для переживания более приспособленных. В самих же приспособительных процессах естественный отбор ничуть не повинен. Его роль в эволюции организмов скорее вспомогательная, а не существенная. Очевидно, таким образом, что в эволюции организмов существенную роль, т. е. роль приспособителя данной организации к окружающей среде, играют внутренние силы организма, иначе говоря, та самая, присущая всякому организму скрытая энергия, которая, как мы видели выше, лежит в основе обмена и питания тканей и которая служит вместе с тем причиной психизма в широком смысле этого слова.

Ведь влияние окружающей среды на организм сказывается не чем иным, как внешним раздражением, всякое же приспособление, по сути дела, есть не что иное, как видоизменение соответственно данным внешним условиям обмена и питания, приводящее, между прочим, к увеличению или атрофии органов, к развитию тех или других секреций или же к соответственным сосудодвигательным реакциям и двигательным актам, становящимися при частом повторении привычными и потому легко осуществимыми.

Недавние исследования целого ряда авторов (Спешнев, Кермей, Гуарини и др.) не оставляют сомнения относительно влияния электричества на культуру растений, на всхожесть семян, на рост и развитие растений. С другой стороны, значение тепла, света и химического свойства почвы на развитие растений не может подлежать сомнению. То же самое справедливо, конечно, и относительно животных, как в том убеждает целый ряд других исследований.

Но если тепло, свет, электричество, питание имеют такое огромное значение по отношению к развитию и росту организма, если эти же моменты могут видоизменять даже те или другие видовые особенности организмов, особенно если они действуют в период зачатия и первоначального развития, то разве они не являются моментами, существенно влияющими на то видоизменение организации, которое мы связываем с понятием вида?

Очевидно, что первым условием, определяющим характер организации, есть окружающая среда. Обитатели теплых и холодных стран, наземные и водные животные, обитатели тучных лесных пространств и безводных пустынь уже потому должны иметь иную организацию, что они живут в различной среде. Среда в этом случае является своего рода почвой, определяющей, что и при каких условиях может на ней произрастать и развиваться.

Но, без сомнения, существенную роль в этом случае играет не сама почва, которая создает только определенные условия, а тот внутренний фактор организации, который представляет собой активную величину в виде жизнеспособности, выражающейся как приспособленностью к окружающим условиям, так и соответственным преобразованием окружающих условий в целях своей организации.

Это видоизменение внутренних процессов организма, возбуждаемое данными внешними условиями, очевидно, может обусловливаться только тем, что всякий вообще организм представляет собой замкнутую систему, отзывчивую на все внешние раздражения известной силы и продолжительности. Чем больше запас скрытой энергии в организмах, тем, очевидно, больше и отзывчивость их на внешние раздражения, а это, в свою очередь, определяет и большую или меньшую степень изменчивости организмов. Так как молодые организмы, вследствие более энергичного обмена, обладают вообще большей способностью освобождать живую энергию, нежели более старые, то очевидно, что и отзывчивость на внешние раздражения, следовательно, и изменчивость молодых организмов, оказывается большей по сравнению со старыми организмами, что в эволюции организмов, как увидим ниже, играет немаловажную роль.

Что же направляет или определяет характер тех или других изменений организмов? По общепринятому взгляду главным их определителем является окружающая среда. Вытесненные благодаря тем или другим обстоятельствам из одних условий или вообще поставленные в новые условия жизни, организмы данной формы или могут не справиться с этими новыми условиями и тогда должны будут или выродиться и погибнуть или, напротив того, могут видоизмениться или приспособиться и окрепнуть; при этом те или другие изменения организации будут только тогда безусловно полезными для организма, когда они будут вполне отвечать данным условиям, т. е. соответствовать условиям окружающей среды.

Таким образом, определяющим фактором в деле приспособления организмов является не что иное, как среда. Справедливость этого доказывается хотя бы тем, что везде и всюду приспособление организмов соответствует условиям окружающей среды, чем и обусловливается их целесообразность. Без сомнения, могут быть и несоответственные окружающей среде уклонения в развитии организмов вследствие каких-либо ненормальностей, действовавших на организм в период развития; но эти уклонения или уродства, как бесполезные при данных условиях и в большинстве случаев даже вредные или обременительные для организма, содействуют лишь скорейшему вымиранию таких индивидов и, следовательно, к уничтожению у вида нецелесообразных уклонений.

Лишь при искусственно создаваемых условиях эти уклонения могут быть поддержаны и закреплены в потомстве, как показывают примеры прирученных пород домашних животных и возделанных растений. Так как, однако, эти уклонения в сущности полезны не для самого организма, а для человека, то, очевидно, что они держатся в организмах лишь до тех пор, пока поддерживает их искусственно человек, предоставляя самому себе заботиться о насущных потребностях организма домашних животных и возделанных растений. Отсюда естественно, что эти приобретенные искусственным отбором признаки и особенности организма домашних животных и возделанных растений сравнительно быстро утрачиваются, как скоро те и другие переходят в дикое состояние, где они не поддерживаются внешними условиями окружающей среды и часто оказываются совершенно лишними и даже обременительными для организма.

Значение активного отношения организмов к окружающей среде

Руководясь вышеизложенным, можно было бы думать, что все видоизменения организмов определяются условиями окружающей среды, а между тем при этом нельзя упускать из виду одного важного обстоятельства – это активного отношения организмов к окружающей среде, которое дает возможность организму в известной мере быть независимым от окружающих условий, даже приспособлять последние к потребностям своего организма, а в известных случаях и преобразовывать их соответственным образом.

Наибольшей приспособленностью к окружающим условиям обладают, как известно, растения и простейшие организмы, особенно последние, свободно размножающиеся при самых различных температурных условиях, при которых жизнь для высших организмов является абсолютно невозможной. С другой стороны, нетрудно убедиться, что если среда и оказывает известное влияние на организмы, то во всяком случае созидательная их деятельность, свойственная всякому вообще организму, обусловливается ничуть не окружающей средой, а внутренними силами организма, лежащими в основе роста и размножения. Если растение тянется к свету, если его листва обращается к солнечной стороне, если его корни направляются в лучшие почвенные условия, то всякий, разумеется, согласится с тем, что здесь дело идет не о пассивном подчинении растения окружающим условиям, а о скрытой энергии растения, обусловливающей достижение лучших условий существования.

В мире животных мы также видим везде и всюду активное отношение к окружающему в целях достижения наилучших условий существования. Сообразуясь с потребностями своего организма, животное то греется на солнце, то прячется в норы, то погружается в воду.

Наряду с этим идет внутренняя созидающая работа организма, выражающаяся обменом веществ, которая, приводя к росту и размножению, в конце концов сводится к приспособлению окружающего к потребностям организации и к преобразованию окружающего материала в сложные соединения организма. Наконец, достигаются и другим способом приспособления окружающих условий для целей своего существования, как, например, защита почвы от высыхания при посредстве густой и обильной листвы, устройство животными нор, постройка гнезд или жилищ и т. п.

Таким образом, наряду с приспособляемостью организмов, вытекающей непосредственно из их организации, везде и всюду мы встречаем и активную приспособляемость организмов к окружающим условиям, высшим развитием которой является преобразование окружающих условий соответственно своим личным потребностям.

Допустим, что мы имеем тот или другой животный тип, который волей судьбы переселился из южных стран в более северные. Приспособление организма к новым условиям среды или его акклиматизация начинается с того, что при условиях более низкой окружающей температуры благодаря большему сокращению кожных сосудов происходит относительное уменьшение в отдаче тепла с поверхности тела и увеличение теплообразования в организме. Но независимо от этого животное сознательным путем стремится к защите себя от неблагоприятных для него климатических условий, ища спасения от непогоды в защитных местах. В первом случае речь идет об органической приспособляемости, во втором случае – о сознательной, или волевой.

Далее животное может развить свою приспособительную деятельность для устройства себе нор и жилищ, спасающих его от непогоды и пр. Здесь мы имеем уже сознательное преобразование для своих целей окружающей среды.

В низших организмах дело идет преимущественно об органической приспособляемости, которая здесь, благодаря меньшей специализации организма, получает особенно широкий простор; тогда как в более высших и, следовательно, более специализированных организмах наряду с органической приспособляемостью, обладающей здесь уже более тесными пределами, всегда играет более или менее значительную роль и приспособляемость сознательная, или волевая. На дальнейшей же ступени развития организмов речь идет уже не только об органической и сознательной приспособляемости организмов, но и о сознательном преобразовании окружающих условий соответственно потребностям организма.

Что касается органической приспособляемости, то, осуществляясь путем движений, направленных в целях, полезных данной организации, она обусловливается как внешними влияниями, так и скрытой энергией организмов. Сюда, между прочим, относятся все крайне целесообразные и удивительные в своем роде движения, обнаруживаемые растениями и их отдельными органами для достижения оплодотворения, отыскивание мочками корней более подходящей почвы и, наконец, целый ряд рефлекторных движений в так называемой растительной сфере животных организмов, отличающихся также большей целесообразностью.

При сознательной приспособляемости организмов мы встречаемся с двоякого рода случаями: 1) с более или менее непосредственным или непроизвольным влиянием психических импульсов на организацию; 2) с влиянием волевых усилий на организацию путем долговременного упражнения органов в одном определенном направлении.

К первому порядку явлений относится влияние психики на сосудодвигательные и растительные процессы нашего тела, происходящие непроизвольным путем, которые, однако, могут играть в высшей степени важную роль в эволюции организмов, – тем более что они могут оказаться крайне полезными для данного организма. У человека сюда относится целый ряд психорефлексов, идеомоторных явлений и аффективных движений, а равно и те изменения в органических отправлениях, которые обнаруживаются при соответствующих психических воздействиях, а также при внушениях и самовнушениях. Для иллюстрации последнего рода влияний особенно интересны стигматы в виде кровотечений, появляющиеся у истеричных на тех местах кожной поверхности, из которых текла кровь у распятого Христа (известный пример Луизы Лато).

Надо, однако, думать, что у низших животных этот вид непосредственного влияния психической сферы на органы тела представляется много более значительным и много более разнообразным по сравнению с тем, что мы наблюдаем у высших животных. Сюда относятся, вероятно, известные в мире низших животных явления охранительной окраски покровов тела соответственно окружающим условиям, столь распространенные среди многих животных явления оцепенения, имитирующего смерть животного (так называемая притворная смерть жуков и других животных) и т. п.

Так как сфера непосредственного воздействия психики на органы тела представляется, вообще говоря, крайне обширной, то, без сомнения, никак нельзя исключить влияние психики из эволюции организмов, особенно если мы не будем представлять его себе в тех именно формах, которые мы имеем у человека, обладающего высокоразвитым мыслительным органом. В таком случае, вероятно, окажется, что непосредственное влияние психики в той или другой мере возможно на самых различных ступенях органической жизни.

Очевидно, к такому порядку явлений должны быть отнесены не только такие факты, как оцепенение птичек при виде гремучей змеи, но и временное оцепенение жуков, имитирующее смерть животного. По крайней мере, без непосредственного влияния психики в момент сознаваемой животным опасности невозможно объяснение этих своеобразных явлений[46].

В других случаях речь идет о сознательных усилиях, направляемых к известной цели. Этим путем, например, достигается усиленное развитие органов при помощи упражнения, производимого с определенной целью; тогда как бездеятельное состояние того или другого органа, обусловливаемое отсутствием психических мотивов к деятельности, приводит к ослаблению и медленной атрофии органов. Факты эти, значение которых в эволюции организмов было отмечено еще Ламарком, слишком общеизвестны, чтобы о них распространяться подробнее.

Но еще более важным деятелем в эволюции организмов должно признать сознательное преобразование в личных интересах окружающих условий, основанное на активном отношении живых существ в окружающей среде. Этот способ влияния на окружающую природу в целях приспособления ее к своему организму и, таким образом, облегчения себе жизненных условий, благодаря чему освобождаются средства и силы для других целей, проявляется уже в растительном царстве, а равно и у низших животных, приготовляющих себе то или другое убежище от неблагоприятных воздействий окружающих условий. С развитием психической деятельности в восходящем ряду животных этот способ воздействия на окружающую среду становится постепенно все более и более господствующим, достигая своего исполинского развития у человека.

До каких размеров может достигнуть этот процесс преобразования окружающей среды, основанный на активном воздействии организма по отношению к окружающим условиям, доказывает вся современная цивилизация образованного человечества с его грандиозными постройками, с искусственной защитой его тела от действия холода, с искусственным согреванием его жилищ, с разными способами освещения, с искусственной обработкой почвы, с культурой домашних животных и растений, с удивительными по быстроте способами передвижения до новейших паровозов, подводных лодок и управляемых воздушных шаров включительно, с еще более удивительными способами сношения людей через громадные пространства с помощью телеграфов, телефонов и пр., и пр.

Импульсом к этому грандиозному по своим результатам преобразованию окружающих условий, бесспорно, является та скрытая энергия, которая обнаруживается в виде психической деятельности, как детальный фактор в эволюцию организмов, постепенно совершенствующейся и потому чреватой в будущем еще более значительными результатами порабощения уму человека окружающей его природы.

Во всех вышеприведенных случаях дело идет, таким образом, об активном участии организмов в их приспособительной деятельности, в основе которого лежит их скрытая энергия.

Таким образом, активной величиной, действующей в процессе приспособления организмов к окружающим условиям и в процессе преобразования последних на пользу организмов, является их скрытая энергия, лежащая в основе психизма. Эта энергия организмов представляет собой именно ту активную силу, которая производит при соответствующих условиях те или другие видоизменения и превращения в организации живых тел и окружающей природы подобно тому, как и другие энергии производят известные превращения в телах безжизненной природы.

Очевидно, что чем большим запасом скрытой энергии обладают организмы, тем более в них поддерживается активное отношение к окружающей природе, тем в большей мере они проявляют способность к приспособительной работе в целях самой жизни. В этом отношении, как уже выше упоминалось, молодые особи имеют существенное преимущество перед более старыми, что хорошо известно вообще всем хозяевам и садоводам.

Вопрос о передаче в потомство приобретенных признаков

Теория эволюции в том случае, как она выше изложена, без сомнения, требует, чтобы особенности организма, приобретаемые в течение жизни как приспособления к окружающим условиям, закреплялись в потомстве; иначе всякое приспособление, достигнутое в одном поколении, уничтожалось бы в другом и, таким образом, весь процесс приспособления имел бы только личный или индивидуальный характер; для целого же вида он напоминал бы собой сизифову работу, оказывался бы вообще мало или даже вовсе не продуктивным и во всяком случае не мог бы привести к эволюции организмов в целом ряде поколений и к происхождению новых видов. Таким образом, в интересующем нас предмете имеет существенное значение вопрос: передаются ли в потомство особенности организма, приобретаемые им в течение жизни, как результат индивидуального приспособления, и, с другой стороны – закрепляются ли в потомстве приобретения, делаемые индивидом в отношении сознательного преобразования в личных интересах окружающей природы?

По отношению к первому вопросу, к сожалению, мнения ученых еще сильно расходятся. Хотя сам Дарвин и допускал возможность передачи в потомство приобретенных признаков, но дарвинизм в его позднейших представителях, как известно, ограничивался лишь признанием, что признаки, случайно возникшие у тех или других особей при рождении, могут закрепиться в потомстве путем унаследования, если они оказываются для данного вида полезными. Словом, на почве дарвинизма возникло учение, которое установляет как правило, что в потомство передаются лишь те признаки, которые получились от рождения, все же остальные признаки, приобретаемые в течение жизни, не передаются по наследству и потому утрачиваются для потомства. В этом отношении особенно выдвинулось учение Вейсмана, одного из видных представителей неодарвинизма. По Вейсману, так как размножение происходит путем слияния половых клеток мужского и женского организма, то будто бы только те особенности организма, которые присущи этим клеткам, могут унаследоваться потомством; все же приобретенные в течение жизни признаки и особенности оказываются для потомства бесплодными. Этот последний вывод, предполагающий без достаточных оснований обособленное положение в организме половых клеток, основывается на критическом разборе имеющихся указаний относительно передачи ближайшему потомству тех или иных искусственных повреждений, как, например, шрамов, отрубленных хвостов и т. п.

Необходимо иметь в виду, что теория Вейсмана, если бы даже она оказалась совершенно точной и безупречной, имеет значение лишь по отношению к половому размножению высших животных. При размножении же путем деления и почкования вряд ли может быть какое-либо различие в передаче потомству особенностей, приобретенных организмом в течение жизни, и особенностей, приобретаемых от предков организма. Но и по отношению к половому размножению высших животных дело еще далеко не стоит так прочно, как принимает Вейсман. Несмотря на массу труда, положенного Вейсманом на развитие и доказательство своей гипотезы, несмотря на целый ряд статей, написанных автором по этому предмету, до сих пор не существует в этом вопросе полного согласия между авторами, причем имеются как стойкие защитники этого взгляда, так и не менее стойкие его противники. Насколько этот вопрос в биологии остается невыясненным, доказывают, между прочим, заключительные положения Делажа, собравшего огромный фактический материал по интересующему нас вопросу: «Экспериментальным путем не доказано, чтобы признаки, приобретенные упражнением или отсутствием его, унаследовались потомством; но не доказано также и то, чтобы они никогда не передавались». С этим положением нельзя не согласиться, так как оно служит простым выражением фактического положения вещей в занимающем нас вопросе.

Но отдельные факты в жизни растений и животных говорят, безусловно, в пользу наследственной передачи приобретенных изменений организации, так как иначе некоторые особенности этой организации представлялись бы необъяснимыми. Мы не будем, однако, входить здесь в какие-либо подробности по занимающему нас вопросу. Заметим лишь, что как ни остроумна сама по себе гипотеза наследственности, созданная Вейсманом с его вечно юной половой материей, несомненно, что в решении этого вопроса особое значение должен приобрести опыт, и притом опыт, поставленный на весьма широких началах. При этом необходимо иметь в виду, что далеко не без значения в отношении унаследования должно быть то, в какой период развития того или другого организма приобретается известная особенность. Мне, например, известен факт, что сука, у которой имелся с раннего возраста неправильно сросшийся перелом одной из передних ног, принесла несколько поколений щенков, среди которых было много экземпляров с уродливо искривленной передней конечностью[47].

С другой стороны, на мой взгляд, далеко недостаточно в решении вопроса об унаследовании приобретенных признаков иметь в виду лишь полученные в течение жизни шрамы или отрубленные у собак и кошек хвосты. Всякому понятно, что шрамы и отрубленные хвосты суть вполне случайные приобретения, не имеющие ничего общего с существом самой организации. Совсем другое дело особенности организма, вытекающие из наиболее существенных его потребностей, приобретаемых путем непосредственного влияния психики на организацию или же путем долгого упражнения, в котором активную роль должна принимать скрытая энергия организмов. Эти особенности не должны быть столь нестойкими и мимолетными для вида, как шрамы или отрубленные хвосты. Признавать иначе значило бы, что все самоусовершенствование, достигаемое организмами в течение их жизни, остается совершенно бесплодным для потомства и что на половую материю нервная система, играющая наиболее важную роль в этом самоусовершенствовании организации, не оказывает никакого влияния; а между тем имеются факты, которые этому решительно противоречат.

В этом отношении особенно поучительными являются опыты Броун-Секара над морскими свинками, у которых он вызывал припадки падучей с помощью перерезок n. ischiadici (седалищного нерва) или части спинного мозга. Падучные приступы у них вызывались или самостоятельно, или с помощью раздражения особого чувствительного падучеродного (эпилептогенного) пояса в области тройничного нерва. При этом оказалось, что эпилепсия, вызванная в данном случае экспериментальным путем, передавалась по наследству, обнаруживаясь теми же проявлениями. Точно так же по наследству передавался будто бы и птоз глаза (опущение его верхнего века), вызванный перерезкой шейного симпатического нерва.

В позднейшее время исследования Броун-Секара над падучей получили подтверждение при экспериментальных работах Оберштейнера и Гутникова. Правда, эти исследования не остались без возражений, особенно со стороны Соммера, но все же не могут быть признаны достаточно убедительными доводы противников унаследования приобретенных признаков болезненного характера. Ведь факты такого же рода из патологии человека у каждого невропатолога и психиатра под рукой. Достаточно просмотреть генеалогические таблицы эпилептиков, чтобы убедиться, что эпилепсия, будучи приобретена родителями в течение своей жизни под влиянием тех или других условий, легко передается в потомство. То же мы имеем и относительно многих душевных и нервных болезней.

Можно было бы привести целый ряд фактов из области нервной и душевной патологии, которые не оставляют сомнения в том, что нервно-психические болезненные расстройства, приобретенные в течение жизни субъекта, могут передаваться потомству, и притом, как показывают наблюдения, они появляются нередко в течение многих последующих поколений[48].

Но если болезненные расстройства организма, приобретенные в течение жизни того или другого организма, могут передаваться по наследству, то спрашивается, почему должны составлять в этом отношении исключение другие особенности, приобретаемые организмом в течение жизни, как, например, гипертрофия или атрофия органов, обусловленные упражнением или недеятельностью?

Очевидно, что для отрицания этого нет никаких достаточных оснований, и потому, руководясь вышеизложенными данными, мы полагаем, что положение, будто бы особенности, приобретаемые организмом в течение жизни, и особенно с раннего его возраста, не могут ни при каких условиях передаваться потомству, как полагают неодарвинисты с Вейсманом во главе, вопреки идеям самого Дарвина, не имеет в пользу себя, по крайней мере, достаточных фактических данных.

Во всяком случае есть много оснований полагать, что влияние нервной системы, и в частности психической сферы, на организацию вообще и, между прочим, упражнение, лежащее в основе приспособительной работы индивидуальной организации, не может быть вполне исключаемо от деятельных факторов эволюции организмов.

При постоянном повторении одного и того же приспособительного акта приобретаются в этом отношении своего рода привычные движения, обусловленные выработкой путем долгого упражнения совершенно специальных механизмов в нервной системе в форме проторенных путей специального рода. Вследствие этого передача и закрепление таких актов в потомстве может происходить благодаря наследственной передаче готовых нервных механизмов, которые облегчают существенным образом выработку и приобретение подобных же актов в ряде последующих поколений. Таким образом могут, например, получить объяснение передаваемые из поколения в поколение инстинктивные проявления, играющие, без сомнения, немаловажную роль в развитии организмов.

Что касается того процесса, который состоит в преобразовании в личных интересах окружающей природы и который играет хотя и косвенную, но также немаловажную роль в развитии организмов, то и здесь, очевидно, мы имеем дело с закреплением в потомстве достигаемых результатов прежде всего путем непосредственного подражания и прямого воспитания, что может быть доказано целым рядом фактов и наблюдений из мира животных, снабженных нервной системой[49].

В заключение заметим, что в вопросе о передаче по наследству нужно иметь в виду одно важное обстоятельство: клинические наблюдения учат, что патологическая наследственность caeteris paribus[50] обнаруживается в гораздо более тяжелой степени в том случае, если оба родителя обнаруживают сходственные болезненные процессы, нежели в том случае, когда один из родителей обнаруживает болезненное состояние, тогда как другой представляется здоровым. Так наследственность представляется наиболее неблагоприятной для потомства в том случае, если оба родителя представляют те или другие уклонения от норм в отношении психической сферы или нервной деятельности. В этом случае в потомстве, по крайней мере у отдельных членов семьи, болезненные особенности родителей обнаруживаются в усиленной степени, вследствие чего такую форму наследственности, по нашему мнению, правильнее всего следовало бы называть усиливающею наследственностью.

Имея в виду соответствующие примеры, есть полное основание признать, что одинаковые отношения существуют и в биологии, иначе говоря, если у обоих родителей обнаруживаются сходственные особенности, то в потомстве, по крайней мере, у отдельных особей, они могут проявиться в усиленной степени. Обстоятельство это получает особое значение ввиду того, что наследственность, таким образом, перестает быть исключительно консервативной силой, как принималось до сих пор, но что при известных условиях она может оказываться и деятельным элементом в процессе эволюции организмов. Это получает еще большее значение при половом размножении путем моногамии, где взаимное влияние обоих родителей друг на друга в течение долговременной совместной жизни сказывается в особенно сильной степени.

Психика и жизнь как выражение запасной энергии

Энергия, скопляющаяся в центрах, выражается электрохимическими и другими реакциями в нервной системе. Вместе с тем мы знаем, что наряду с материальными процессами, происходящими в нервной системе, представляющей у животных главный аппарат отношения к окружающей среде, эта энергия приводит к развитию субъективных состояний, столь характерных для тех явлений, которые известны под названием психических. Отсюда очевидно, что психические явления служат выражением запасной энергии центров.

Существенной особенностью психики, как известно, является активность, существенной особенностью мертвой материи, напротив того – ее пассивность или косность. Реально мы не можем представлять в первичном виде ни психическое, ни материальное без этих основных свойств, которые одни истинны. Действительно, все другие признаваемые за материей качества, например ее атомность и разделение на частицы, суть гипотезы, не отвечающие конечному результату нашего мышления, и атомы, как бы они малы ни были, мы можем и должны представлять себе бесконечно делимыми, а в бесконечном делении вещества не остается никаких материальных частиц, кроме косности или пассивности, которая из понятия о материальном не может быть устранена и потому остается единственным основным реальным и доступным нашему пониманию качеством материи и даже существом ее.

С другой стороны, психическое, как и жизнь, мы не мыслим без активности. Активность является характерной особенностью психики как внутри нас, при субъективном анализе, так и вне нас, при объективном исследовании всех вообще живых существ, одаренных психикой. В окружающем нас мире мы вообще не находим активного, кроме психики и жизни.

Только психика и жизнь вносят в мир активное начало, которого мертвая материя лишена по своей природе. Но это активное начало является не чем иным, как результатом скопления энергии в организмах.

Энергии окружающей природы, действуя на определенную физическую организацию, замкнутую в самой себе, дают начало в организмах, с одной стороны, физическим превращениям, связанным с обменом тканей, с другой стороны, действуя на нервную систему и скопляясь в ней, лежат в основе не только происходящих в ней материальных процессов, но и внутренних, следовательно, субъективных явлений, обусловливая этим самым активное отношение организмов к окружающей мертвой природе.

Отсюда и возникает параллелизм между внутренними и материальными процессами, происходящими в мозгу, – параллелизм, который исключает пря мой переход механической или химической энергии в психическую, как это признает, например, Рише[51] и некоторые другие. В этом отношении прав М. Готье[52], рассматривая различные психические процессы – ощущения, восприятия, образы, концепты и пр. как чистые формы, возникающие в самих органах, служащих для них местонахождением, и допуская, что психические явления не имеют механического, термического и химического эквивалента.

Хотя из опытов Шиффа и других авторов следует, что мозг согревается во время притока возбуждения извне, но по М. Готье мозг должен был бы охлаждаться, если признавать, что восприятие есть не что иное, как продукт механической или химической энергии. Таким образом, ощущение и умственный труд, по Готье, не имеют механического эквивалента и не являются продуктом механической или химической энергии. Еще менее они являются силой, так как, не сопровождаясь тратой энергии при своем появлении, они в то же время и не приводят к ее появлению.

Герцен полагает, что Готье будто бы смешал восприятия и мысль, т. е. интеллектуальный труд, с состоянием существенно различным и временным, т. е. с сознанием; но это указание Герцена не может быть признано существенным, так как процессы сознания охватывают собой как восприятие, так и мысль.

Так называемые субъективные состояния, воспринимаемые непосредственно в виде ряда внутренних явлений, различаемых между собой не только по интенсивности, но и по качеству, и дают возможность познания, внешнего мира, так как объективно происходящим разнообразным количественным переменам, во внешнем мире соответствуют всегда определенные молекулярные реакции в нервной ткани и сопутствующие им определенные же, но в различных случаях качественно неодинаковые, внутренние явления.

Таким образом, качественное различие внутренних явлений первично обусловливается характером отношения внешнего воздействия к природе самого организма; например воздействиям, разрушающим организм и потому вредным для него, соответствуют неприятные ощущения и представления и неприятные же общие чувствования, а воздействиям более нежным, поддерживающим его благосостояние или полезным, соответствуют приятные ощущения и представления и такие же общие чувствования.

Так как внутренние или субъективные состояния стоят в определенном и всегда постоянном соотношении с внешними влияниями, причем влияния более или менее нежные, сопровождаясь определенными изменениями центров в смысле улучшения обмена нервных клеток, дают в результате приятные ощущения и чувствования и соответствующие им представления, тогда как влияния разрушающие, а потому и вредные для организма, сопровождаясь иными изменениями центров, приводят к неприятным ощущениям и чувствованиям и соответствующим им представлениям, то и разряды запасов энергии нервных центров, выражающиеся в движениях и действиях и стоящие также в определенном соотношении с внешними влияниями, будут в различных случаях неодинаковыми.

В первом случае они будут выражаться разрядом энергии в форме движений или действий, клонящихся к продлению, упрочению и более частому повторению тех самых влияний, которые возбуждают приятные ощущения, чувствования и представления, тогда как во втором случае разряды энергии будут приводить к движениям и действиям, устраняющим вредные влияния, уменьшающим их силу воздействия на организм и, наконец, к возможному ограничению их повторения в будущем.

На этих соотношениях между внешними воздействиями окружающей среды и внутренней реакцией организмов и устанавливается целесообразное отношение последних к окружающей среде, обусловливающее возможное благосостояние организма при данных условиях.

Так как питание и размножение – эти основные процессы жизни везде и всюду в нормальных организмах являются актами, связанными с приятными ощущениями и приятными же общими чувствованиями, то отсюда очевидно, как тесно связаны между собой жизнь и психика. Трудно даже представить себе, возможна ли была бы животная жизнь на земле, если бы природа не связала питание и размножение организмов с приятными субъективными состояниями. Мы можем вообще сказать, что всякое живое существо, снискивающее себе тем или другим способом пропитание, обязательно обладает в известной мере психикой, которая и руководит им в выполнении основных задач организма.

Мы приходим, таким образом, снова к заключению о самом тесном соотношении психики и жизни, какое вообще только можно себе представить. Мы полагаем, что жизнь и психика везде и всюду представляют собой одно неотрывное целое, являющееся продуктом огромного запаса энергии, скопляемого в организмах, особенно в его нервных элементах.

Поэтому хотя жизненные проявления в организме и нельзя вполне отождествлять с психическими, но самостоятельная жизнь в целом, как она проявляется в организованных существах, начиная от самого низшего из них до наиболее высшего, без психики вообще невозможна и немыслима.

Если жизнь содержится в скрытом состоянии или проявляет себя минимальными признаками, например при понижении жизнедеятельности от замораживания или при летаргии, то психика остается также временно в скрытом состоянии; но вместе с более явным проявлением жизни в организмах психика, всегда выдвигается как, руководящий фактор, лишение которого приводит организм неизбежно к гибели.

В мире животных вместе с развитием жизненных процессов мы с постоянством встречаемся и с субъективными состояниями сознания, которые служат в известной мере внутренними определителями внешних соотношений организма и окружающей природы, благодаря чему для организма является возможным пользоваться запасом присущей ему энергии для наиболее целесообразных реакций по отношению к тем или другим влияниям, действующим на организм извне.

Так как далее материал для развития субъективных явлений наряду с развитием молекулярных реакций имеется не только в нервной ткани высших организмов, но и в протоплазме низших животных, лишенных нервной системы, то естественно, что вышеупомянутое отношение организмов к окружающей среде устанавливается уже на первоначальной ступени органического мира.

Таким образом, очевидно, что дело нисколько не изменяется по существу, если мы будем иметь в виду не одни лишь высшие организмы с их более или менее сложными нервными аппаратами, но и простейшие организмы, совершенно лишенные нервной системы, а равно и с растениями. Несомненно, что и здесь в основе активного отношения организма к окружающей его среде лежат те же запасы энергии, которые, правда, не имеют у низших организмов и растений особого концентрирующего аппарата в виде нервной системы, но зато все части такого рода организмов являются местом развития этой энергии, выражающейся с внешней стороны опять-таки соответствующими объективными изменениями, с внутренней же стороны – характеристическими для всякого живого существа явлениями внутреннего возбуждения и раздражительности, уподобляющимися по своей основной природе процессам психического возбуждения и рефлекторным отправлениям более высших животных организмов.

Биомолекула как основа живого вещества

Выше мы говорили, что жизнь и психика характеризуются, внешним образом активностью, являющейся результатом скопления запасной энергии. Нам предстоит теперь ближе разобраться в вопросе о том, чем вообще по существу отличается живое вещество от мертвой материи. В этом отношении необходимо иметь в виду, что в основе всех вообще жизненных процессов лежит обмен веществ или то внутреннее взаимоотношение частиц живого вещества, выражаясь словами атомистической теории, которое уже в своих химических процессах делает даже наипростейший организм самодеятельным, т. е. поддерживающим при благоприятных внешних условиях внутреннее молекулярное равновесие в таком виде, что является возможным постоянное разложение и восстановление вещества, иначе говоря, своеобразное подвижное сцепление его частиц, не только отличное от обыкновенного молекулярного и атомного, но еще и обусловливающее при известных отношениях объема к поверхности, соприкасающейся с питательной средой, избыточное количество восстановительных процессов и приводящее этим путем к росту живого организма, его размножению и развитию отдельных органов.

Новейшая химия, как известно, не открывает даже химической разницы между белком живой протоплазмы и инертным, или мертвым белком, так как предположения некоторых авторов о присутствии в живом белке группы цианистых соединений (Пфлюгер) и других, что живой белок представляет род альдегида, есть чистые, ни на чем фактическом не основанные предположения.

Очевидно, что все дело здесь заключается не в химической природе самого вещества, а в особой форме крайне подвижного неустойчивого равновесия сложных материальных частиц в виде биомолекул, лежащего везде и всюду в основе жизни и обусловленного энергией.

Это подвижное сцепление и лежит в основе обмена веществ и при определенных отношениях объема к поверхности способно постоянно накоплять в себе энергию путем непрерывных физико-химических превращений. Новый приток энергии идет, с одной стороны, на постоянное обновление ингредиентов, входящих в это сцепление, на увеличение объема всей системы и на массовое и молекулярное движение системы. Последнее, в свою очередь, лежит в основе раздражительности живого вещества, т. е. способности его к своеобразной двигательной реакции, приводящей к сокращению и сопутствуемой определенным субъективным состоянием.

Из предыдущего ясно, что между живым и мертвым не может быть с внешней стороны такой строгой грани, как может показаться с самого начала, особенно если мы отрешимся от мысли признавать клетку за первичную форму живой особи. В действительности мы имеем все основания полагать, что клетка представляет собой довольно сложный организм и что первичная жизнь должна быть представлена не клеткой, а простым, едва заметным под микроскопом зернышком, или биомолекулой, от которой до клетки современная биология открывает целую восходящую цепь простейших организмов. Тем не менее вместе с возникновением упомянутой сложной подвижной системы сцепления частиц вещества последнее приобретает такие особенности в своих отношениях к окружающей природе, которые обособляют его, как живое неделимое от всего мертвого, безжизненного и инертного.

Эта замкнутая сложная подвижная система сцепления частиц вещества, представляющая по Чермаку вихревое движение и получившая возможность не только при разложении воссоздать самое себя на счет окружающего мертвого материала, но еще расти и размножаться, и представляет собой живое белковое вещество, являющееся в наипростейшем виде в форме первичного зернышка.

Само собой разумеется, что энергия, лежащая в основе упомянутого подвижного сцепления, будучи одним видом общей мировой энергии, подчиняется закону постоянства и вечности энергии и тем самым не выводит живое вещество из подчинения общим законам природы, но расширит наши взгляды на природу мира вообще и в частности на природу живущих в нем организмов.

Живое вещество во всяком случае не есть только химическое соединение, в котором мы находим простые молекулярные сцепления. Здесь дело идет уже о своеобразном сцеплении сложных молекул в форме биомолекул – сцеплении крайне неустойчивом и подвижном, связывающем огромные количества энергии. Если мы примем во внимание, что атомы простых тел по воззрениям многих из современных физиков (В. Томсон, Секки, Крукс и многие другие) не есть неделимые частицы вещества, а представляют собой не что иное, как агрегаты еще более мелких частиц, именуемых электронами, освобождаемыми, например, радиоактивными телами, – агрегаты, связывающие огромные количества энергии, то мы должны прийти к выводу, что вещество в доступном нам мире состоит в постепенной градации усложнения своих основных частиц – в виде электронов, как наиболее простых известных нам элементов, в виде атомов, как элементов простых физических тел, в виде молекул разной сложности и состава, как элементов сложных химических соединений и, наконец, в виде биомолекул, как наиболее простых элементов живого вещества.

В настоящее время, по крайней мере, не может быть сомнения в том, что и простые тела в конце концов представляются сложными.

Напротив того, данные спектроскопии и механики газов говорят решительно в пользу этого взгляда. Очевидно, что сами атомы простых тел суть производные более простой материи, являясь, вероятнее всего, результатом группировки и сочетания частиц того простейшего распространенного везде и всюду вещества, которое известно под названием эфира. Во всяком случае атомы, являясь агрегатами более простых элементов или электронов, представляют собой своего рода меры энергии, находящейся в связанном состоянии.

Составляют ли электроны первоматерию или здесь дело идет также о больших или малых сложных агрегатах? – вопрос, конечно, небезынтересный, но трудный для разрешения. Во всяком случае если мы допустим еще дальнейшее разложение вещества, то оно может быть представляемо, по-видимому, лишь в форме энергии, так как от материи не остается уже никаких принадлежащих ей свойств. Если мы, например, так называемую «эманацию» радиоактивных тел признаем за отделение материальных, быстро движущихся частиц в форме электронов от разлагающихся атомов и уподобим эту эманацию катодным лучам в смысле отклонения и тех и других магнитом, то те же катодные лучи, пропущенные через стекло круксовой трубки, дают, как известно, рентгеновские лучи, уже лишенные этих свойств отклонения магнитов и проникающие через плотные среды.

В последнем случае мы имеем, очевидно, уже одну энергию. Таким образом, в катодных лучах и в явлениях радиоактивности мы находимся на предельной границе вещества в обычном значении этого слова, за которой мы встречаем уже чистую энергию. Здесь мельчайшие частицы вещества в форме электронов несутся в пространство как бы подхваченные энергией. Когда первые будут задержаны в круксовой трубке, тогда остается лучистая энергия рентгеновских лучей, и, вероятно, эта же энергия остается и за отклонением электронов с помощью магнита в радиоактивных лучах.

Мы вообще можем сказать, что материя, лишенная своих основных свойств весомости и притяжения, следовательно, отталкивания, стоит уже на границе того предела, за которым все воображаемое перестает быть материей и представляет собой уже чистую энергию. И действительно, многие авторы конечный анализ материи сводят к энергии. Известно, что Лейбниц, Баскович, Тиндаль, Джоуль, Клозиус и другие в своем анализе представляют материю как собрание бесконечно малых центров действия энергии[53].

Что касается наших воззрений на этот предмет, то мы уже высказывались ранее в пользу того, что вещество и энергия лишь условно обособляются нами друг от друга. В предельных величинах делимости вещества, доступных нашему наблюдению, например в тех электронах, на которые современные нам химия и физика расчленяют атомы тел, мы имеем вещество как бы лишенным не которых из своих обычных свойств, например весомости. Поэтому энергия является как бы синонимом запредельного расщепления вещества, т. е. уничтожения его основных свойств и той формы, которые и характеризуют вещество как нечто, связавшее в себе то или другое количество энергии. Таким образом, основным явлением в природе нужно признать энергию, связанное же состояние энергии и есть не что иное, как вещество.

Не подлежит сомнению, что каждое усложнение основных частиц вещества, начиная от электрона до биомолекулы живого вещества, сопровождается связыванием огромного количества энергии. Уже в атомах простых тел связано необычайно большое количество энергии, притом различное в различных элементах (в тяжеловесных металлах, например, больше, чем в других), как то показывают нам явления радиоактивности в радии и других радиоактивных телах (уране, тории), атомы которых, постоянно разлагаясь на электроны, освобождают колоссальное количество энергии.

Молекулы химических соединений связывают еще больше энергии, так как уже при разложении на простые тела они освобождают большие, хотя и, в зависимости от сложности соединения, неодинаковые количества энергии, которые должны быть присоединены к тому количеству энергии, которое связано в атомах простых тел, входящих в состав сложных химических соединений. Наконец, биомолекулы, образующие живое вещество, благодаря особой сложности своего состава должны связывать еще большие количества энергии по сравнению с обыкновенными молекулами сложных химических соединений. Равным образом и биомолекулы в зависимости от своей сложности должны представлять собой запасы неодинакового количества энергии. В этом отношении биомолекулы мозгового вещества, как состоящие из наиболее сложных белковых соединений, должны связывать непостижимо колоссальные, для нашего ума даже и трудно представляемые, запасы энергии[54].

Есть основание полагать, что когда внутреннее скопление энергии достигает наивысшей степени, то сцепление частиц может быть лишь подвижным, так как сама энергия не может уже с постоянством удерживаться в замкнутой системе и известная доля частиц вещества будет постоянно разлагаться на более простые составные частицы. Освобождающаяся при этом энергия, однако, не выходит из системы, а при существовании подходящего материала вновь строит распадающиеся частицы за счет этого материала, т. е. восстановляет распавшееся вещество, обусловливая таким образом всем известный обмен веществ живой ткани. Таким образом, обмен веществ – это основа всякого живого организма – коренится прежде всего в колоссальных запасах энергии, присущих всякому живому существу.

Человеческая личность

Бессмертие человеческой личности как научная проблема[55]

В те моменты истории, как переживаемое нами время, когда почти каждый день приносит известие о гибели многих сотен и тысяч людей на полях сражений, особенно настойчиво выступают вопросы о «вечной» жизни и о бессмертии человеческой личности. Да и в обыденной жизни мы сталкиваемся на каждом шагу с потерей близких нам лиц – родных, друзей, знакомых – от естественной или от насильственной смерти.

«Произошел выстрел, и человека не стало». «Болезнь отняла от нас друга, который отошел в другой мир». Так говорят обыкновенно над свежей могилой. Но так ли это на самом деле? Ведь если бы наша умственная или духовная жизнь кончалась вместе с тем, как велением рока обрывается биение сердца, если бы мы превращались вместе со смертью в ничто, в безжизненную материю, подлежащую разложению и дальнейшим превращениям, то, спрашивается, чего стоила бы сама жизнь? Ибо, если жизнь кончается ничем в смысле духовном, кто может ценить эту жизнь со всеми ее волнениями и тревогами? Пусть даже жизнь скрашивается стремлениями в лице лучших умов к вечным идеалам истины, добра и красоты, но для самого человека, живущего и действующего, чем можно было бы оправдать преимущества этих идеалов по сравнению с теми или иными своекорыстными стремлениями? Ведь если нет бессмертия, то в жизни нет и морали, и тогда выступает роковое: «все дозволено!»

В самом деле, к чему мне заботиться о других, когда все – и я, и они перейдут в «ничто» и когда вместе с этим «ничто» устраняется вполне естественно и всякая моральная ответственность. Смерть человека без вечного духа, которую признают все религии и в которую веруют все народы, разве не устраняет почву из-под всякой вообще этики и даже из-под всех стремлений к лучшему будущему?

Если вместе со смертью навсегда прекращается существование человека, то спрашивается, к чему наши заботы о будущем? К чему, наконец, понятие долга, если существование человеческой личности прекращается вместе с последним предсмертным вздохом?

Не правильнее ли тогда ничего не искать от жизни и только наслаждаться теми утехами, которые она дает, ибо с прекращением жизни все равно ничего не останется. Между тем иначе сама жизнь, как дар природы, протечет без тех земных удовольствий и наслаждений, которые она способна дать человеку, скрашивая его временное существование.

Что же касается заботы относительно других, то стоит ли вообще об этом думать, когда все – и «я», и «другие» завтра, послезавтра или когда-нибудь превратятся в «ничто». Но ведь это уже прямое отрицание человеческих обязанностей, долга и вместе с тем отрицание всякой общественности, неизбежно связанной с известными обязанностями.

Вот почему человеческий ум не мирится с мыслью о полной смерти человека за пределами его земной жизни, и религиозные верования всех стран создают образы бесплотной души, существующей за гробом человека в форме живого бестелесного существа, а мировоззрение Востока создало идею о переселении душ из одного существа в другие.

Таким образом, народный эпос и религиозное умозрение как бы предуказывают то, что должно быть предметом внимания науки и что до позднейшего времени оставалось вне ее поля зрения. Правда, философии не чужда идея бессмертия, ибо она уже давно ставила проблему бессмертия человеческой души как таковую, которая требует своего разрешения, и, как известно, еще Спиноза, а затем и Кант, не говоря о некоторых других философах, признавали бессмертие духа.

Наш великий моралист Л. Толстой высказывается по этому поводу следующим образом: «Если признают жизнь не в теле, а в духе, то нет смерти, есть только освобождение от тела. Мы признаем в душе нечто такое, что не подлежит смерти. Объяви только в своей мысли то, что нетелесно, и ты поймешь то, что в ней не умирает».

Из новейших авторов, как известно, американский философ Джемс, недавно скончавшийся, «был столь убежден в существовании загробного мира, что обещал после своей смерти найти способ духовного общения со своими друзьями». На это наш ученый Мечников не без иронии заметил, что он «до сих пор не выполнил своего обещания».

Некоторые из философских умов в этом вопросе даже примыкали к доктринам христианства. Как известно, христианское учение говорит о всеобщем воскресении мертвых, и наш известный философ Соловьев[56] опирается именно на эту сторону христианского учения в своих диалектических возражениях по адресу морального аморфизма.

«Отрицая различные учреждения, моральный аморфизм, – говорит, – он забывает об одном довольно важном учреждении – о смерти, и только это забвение дает доктрине возможность существования».

«Ясно, что это учение, умалчивая о смерти, носит ее в себе самом. Оно выдает себя за восстановление подлинного христианства, но слишком очевидно и психологически, и исторически, что проповедь Евангелия не забывала о смерти; прежде всего эта проповедь, опиралась на воскресение Одного, как на совершившееся событие, и на будущее воскресение всех, как на обеспеченное обещание. Общее воскресение есть создание совершенной формы для всего существующего, крайнее выражение и осуществление благого смысла вселенной и потому конец и цель истории».

Таким образом, наш маститый философ принимал христианскую доктрину так, как она передается нам в священной книге, в прямом смысле слова, и рассматривал перспективу общего воскресения как обеспеченное обещание, как непреложный факт будущего, забывая при этом, что в известных случаях слова вообще должны быть понимаемы не по внешней их форме, а по их сокровенному смыслу.

Не будем умалять значения христианского учения для цивилизованного мира. Возвышение «духа» над телом, любовь к ближнему, непротивление злу насилием и самопожертвование ради торжества истины и ради общего блага – вот те нравственные принципы, которые выдвинуло христианство.

Эти принципы, опрокинувшие некогда древний языческий мир, поборовшие его великим страданием самого Учителя и последующими страданиями его учеников, привели к обновлению мира, создав новую эру для современного человечества. Но даже приняв во внимание заявление В. Соловьева относительно обеспеченного обещания в христианском учении, следовательно, факта в будущем, люди науки скажут: в общее воскресение надо верить, ибо общее воскресение есть высшее чудо, научная же мысль давно отрешилась от всего чудесного и не может опираться на веру.

Вот почему даже столь сильные умы, как наш Мечников, стоят на точке зрения полного отрицания загробной жизни.

Но прежде чем разрешать этот вопрос, мы сойдем с плоскости религии и примыкающей к ней в этом вопросе философии и обратимся к научному анализу вопроса о бессмертии человеческой личности, т. е. к тому знанию, которое признается точным, и посмотрим, как будет решаться вопрос о бессмертии человеческой личности с научной точки зрения.

Не очень давно научное воззрение держалось на трех китах – на признании физической энергии, материи и духа, несводимых будто бы путем научного анализа к более общим формам мировых явлений и в то же время не имеющих между собой ничего общего. Еще покойный Менделеев не считал возможным отрешиться от этих, так недавно считавшихся общепризнанными, взглядов.

Но за истекшее столетие в лице Майера и Гельмгольца наука обогатилась одним незыблемым законом – законом постоянства энергии. Этот закон гласит, что энергия может подвергаться превращению из одного ряда в другой, но она не тратится и не убывает.

Ранее того был установлен, как известно, принцип постоянства материи. Предполагалось, что материя при всех возможных превращениях остается в смысле своего веса одной и той же, иначе говоря, количество материи, несмотря на всевозможные превращения, остается постоянным.

Однако позднейшие научные открытия, особенно же открытие радиоактивных веществ, а также открытие рентгеновских лучей и другие приобретения науки пошатнули это положение, ибо стал очевидным переход, хотя и медленный, и постепенный, материи в энергию. С другой стороны, наукой установлено, что и материальные атомы, разлагающиеся на электроны, представляют собой не что иное, как центры энергии, а следовательно, в физическом мире мы можем говорить лишь об энергии как сущности, которая вмещает в своем понятии и физическую энергию, и видимую, и осязаемую нами материю.

Иначе говоря, можно признать, что энергия при известных условиях скрытого потенциального состояния дает начало веществу – материи или массе, последняя же в конце концов при тех или других условиях может быть разложена на ряд физических энергий. В этом отношении еще Декарт подходил к решению задачи, говоря, что материя есть «движение» или «сила».

Г. Лебон, задаваясь вопросом: «Материя не есть ли энергия?» – замечает: «Всякому, следившему за моими работами, известно, что мне удалось доказать, что свойства солей радия суть не более как свойства каждого тела природы, только в радии они более ярко выражены. Всякое тело обладает истечением частиц в более слабой степени, чем радий. Это показывает, что материя имеет свойства медленно рассеиваться. Радиоактивность и рассеивание (диссоциация, распад) материи, ее дематериализация – это синонимы. Электричество и солнечное тепло – не что иное, как разъединенная материя. Можно доказать, что элементы, извергаемые полюсами, одинаковы с элементами, отделяющимися от радия»[57].

Но за всем тем остается мир духовный, или так называемая психическая, точнее – нервно-психическая деятельность, которая непосредственно познается нами как мир явлений, открываемых путем самонаблюдения и самоанализа. Этот мир тем самым противополагается миру объективному, ибо последний не подлежит самонаблюдению, но в то же время познается нами лишь не иначе как при посредстве наших внутренних переживаний, т. е. путем того же субъективного мира, открываемого при посредстве самонаблюдения и самоанализа.

Но это противоположение остается лишь до тех пор, пока мы о нервно-психической деятельности судим по своим переживаниям, т. е. признаем ее деятельностью исключительно субъективной, не имея в то же время возможности проникнуть во внутреннюю природу явлений внешнего мира. Но та научная дисциплина, которую я стремлюсь установить под наименованием «Объективной психологии» или – точнее – «Рефлексологии»[58], рассматривает нервно-психическую, следовательно, соотносительную деятельность со строго объективной точки зрения, как совокупность высших или сочетательных рефлексов, имеющих свои внешние причины или внешние воздействия, предоставляя в то же время субъективной психологии изучать проявление субъективного характера этих рефлексов путем самонаблюдения.

Со строго объективной точки зрения разнообразные действия человека могут и должны быть сопоставлены по аналогии с движениями псевдоподий таких простейших животных, как амеба, и то, что мы понимаем под высшими или сочетательными рефлексами, в конце концов представляет собой производное сократительности живого вещества в случае ответа его на сопутствующие раздражения. Отсюда ясно, что связываемый с высшими рефлексами психизм в живой природе вообще, где бы он ни проявлялся и в каких бы формах ни обнаруживался, должен быть сведен также на особый вид энергии, разнообразные проявления которой мы имеем в телах окружающей нас живой природы[59].

При этом мы знаем, что в основе соотносительной деятельности высших организмов лежит нервный ток, являющийся сам по себе производным сократительности протоплазмы, ибо нет ни одного соотносительного (нервно-психического) процесса, который бы не происходил в мозгу, основой же деятельности мозга, как мы знаем, является нервный ток, переходящий путем сокращения мышц и смещения членов в механическую энергию[60].

Как известно, импульсами для возбуждения нервного тока служат внешние заряды, которые действуют на воспринимающие органы внешней и внутренней поверхности тела, играющие, как я указал еще в 1896 г., роль особых трансформаторов внешних энергий[61] обеспечением же правильного проведения тока по нервным волокнам является непрерывный приток крови к мозгу.

Другие факты не оставляют сомнения в том, что при условиях нормального мозгового кровообращения усиление субъективных, следовательно, сознательных процессов сопутствуют замедлением и даже задержкой движения, т. е. ослаблением механической работы, и наоборот – ускорение и усиление производимой механической работы сопровождается ослаблением ее сознательности. Отсюда вытекает противоположение между субъективными проявлениями сознания и объективными двигательными процессами, а это говорит за то, что при активной психической деятельности происходит задержка энергии в центрах, точнее говоря, в клетках нервной ткани[62].

Всем известно, что активная умственная работа идет медленнее автоматической. Достаточно сделать усиленное напряжение мысли при ходьбе, стремясь внимательно производить каждый шаг, и тотчас же ходьба замедляется и даже наступает ее приостановка, и наоборот – при ослаблении внимания или в состоянии так называемой рассеянности процесс ходьбы становится более планомерным и свободным.

В основанном мной совместно с В. Т. Зиминым Педологическом институте в Петрограде непосредственными опытами над новорожденными было доказано, что всякое внешнее впечатление, привлекающее внимание ребенка, действует успокаивающим образом на его движения и в особенности на его дыхание, которое всегда при этом выравнивается.

Таким образом, необходимо признать, что сознательное или, выражаясь философским языком, духовное связано с задержкой нервного тока, сам же нервный ток, как мы видели, является трансформированной физической энергией того или иного рода. Отсюда ясно, что духовная сторона человеческой личности, если понимать под этим все вообще происходящие в ней субъективные процессы и тесно связанные с ними внешние проявления, в конце концов оказывается производной внешних энергий и является результатом задержки и, следовательно, наивысшего напряжения энергии в центрах.

Очевидно, таким образом, что и между нервно-психической и так называемыми физическими энергиями не только нет никакого противоположения, как полагали раньше, а наоборот имеется взаимоотношение, основанное на переходе одной в другие и обратно[63].

Поэтому необходимо признать, что все явления мира, включая и внутренние процессы живых существ или проявления «духа», могут и должны быть рассматриваемы как производные одной мировой энергии, в которой потенциально должны содержаться как все известные нам физические энергии, так равно и материальные формы их связанного состояния и, наконец, проявления человеческого духа.

В окончательном выводе энергия должна быть признана единой сущностью во Вселенной, причем все вообще превращения материи или вещества и все вообще формы движения, не исключая и движения нервного тока, представляют собой не что иное, как проявление мировой энергии, непознаваемой в своей сущности, но являющейся первоосновой известных нам физических энергий, являющихся также лишь определенной формой проявления мировой энергии, т. е. проявления ее при определенных условиях окружающей среды.

Новейшие научные воззрения, правда, говорят об электронах, как наименьших элементах, служащих носителями энергии, но ничуть не исключена возможность, что электрические атомы, или электроны, предполагающие существование в них положительного или отрицательного зарядов, не являются еще пределом разложения видимого и невидимого физического мира. Да и вообще в этих воззрениях об электронах, постоянно двигающихся друг около друга, сказывается невозможность человеческого ума отрешиться от идеи разделения познаваемого мира на мельчайшие частицы и признать полное разложение материи в энергию без всякого в ней остатка самой материи. К тому же в физических гипотезах нашего времени, как справедливо указал профессор Хвольсон в своей брошюре «Знание и вера», господствует вера, а не научные доказательства[64].

В конце концов необходимо признать, что сущность мировой энергии по ограниченности нашего мышления, черпающего свой материал лишь из видимого материального мира, остается недоступной нашему познанию.

Но одно несомненно, что мировая энергия в конце концов служит началом и материального, и духовного мира, следовательно, в потенциальном состоянии она должна содержать в себе и материальное, и духовное. «Называя все это материю, энергию, дерево – физическими продуктами, касаемся ли мы их последней реальности? Уверены ли мы даже совершенно в том, что то, что мы называем физическим миром, есть в конце концов физический мир? Преобладающим научным взглядом в настоящее время является, что это не так. Самое выражение „материальный мир“ есть, говорят нам, неверное выражение; мир есть мир духовный, только употребляющий „материю“ для своего обнаружения»[65].

Как бы то ни было, в последних частицах беспредельного дробления материи, пример которого мы видим в радиоактивности тел, мы уже не находим никаких свойств материи, а лишь качества, присущие энергии, равно как и в конечном анализе психические процессы лишаются свойств психического в истинном смысле слова и должны быть сводимы на бессознательные процессы, связанные с затрачиваемой энергией.

Таким образом, мы не только не видим основания противополагать друг другу физическую энергию, материю и дух, они не только не представляются нам особыми сущностями, что признавалось за истину еще недавно, но мы должны в этом отношении держаться взгляда о единой основе всего сущего в виде мировой энергии, служащей началом и всего материального, и всего духовного во Вселенной. Это учение, как объединяющее все мировые явления, мы обозначаем именем эволюционного монизма, ибо в данном случае к монизму мы приходим путем выяснения и анализа эволюционного процесса, приводящего все вообще внешние проявления видимого мира к единой «мировой» энергии как началу всего сущего[66].

Эта мировая энергия обусловливает движение всего во Вселенной, ибо во всем познаваемом пространстве нет ничего без движения, и мы не знаем вообще ни одного явления в природе, ни одного процесса, который не сопровождался бы движением.

С движением связаны и энергия притяжения и отталкивания, лежащая в основе законов тяготения небесных тел, и энергия химического сродства и сцепления атомов, и, наконец, энергия того подвижного соединения молекул коллоидных веществ, которое, лежа в основе жизненных процессов, обладает свойством раздражимости, а следовательно, и всех вообще ответных реакций или рефлексов живой материи, входящей в состав организмов.

Мало того, необходимо признать, что все движется как бы в одной непрерывной цепи, благодаря непрерывному переходу одной энергии в другую. Отсюда постоянная и непрерывная зависимость одного явления от другого, благодаря ему весь мир представляет собой бесконечную систему взаимодействий, устанавливающую так называемый закон относительности.

«В обширной экономии природы… взаимная зависимость части от части является неизменно установленной. Система вещей от вершины до основания есть непрерывный ряд взаимодействий. Царство согласуется с царством, органическое с неорганическим».

«Действительно, все вступает в жизнь благодаря чему-нибудь другому. Вещество Земли создано из содействующих друг другу атомов; она обязана своим существованием, своим положением и своей устойчивостью содействующим светилам. Растения и животные созданы из содействующих друг другу точек, нации состоят из содействующих друг другу людей. Природа не делает ни одного движения, общество не выполняет ни одной цели, компас не подвигается ни на шаг вперед без зависимости от кооперации; и по мере того как несогласия мира исчезают с ростом знания, наука с возрастающей ясностью раскрывает универсальность ее взаимных соотношений»[67].

В конце концов, все силы природы полны взаимодействия и соучаствуют в творении человека и тем самым сливают его с бесконечным началом.

Но и этого еще недостаточно; для уяснения мирового процесса необходимо признать, что живая и мертвая природа подчинены закону эволюции – тому закону, по которому одно развивается из другого и которым обеспечивается поступательный ход всего сущего, всего вообще мирового процесса и в том числе человека как высшего живого существа на земле.

В пояснение величия закона эволюции и его значения даже в моральной сфере приведем здесь слова Г. Друммонда, который говорит[68]: «В обширном поступательном движении природы, в этом зрелище всех вещей, с самого начала движущихся снизу кверху, от неоконченности к завершению, от несовершенства к совершенству, моральная природа признает во всей его высоте и глубине вечное право на самое себя. Цельность, совершенство, любовь всегда составляли требование человека. Но никогда ранее на естественной почве не были они провозглашены голосами столь повелительными или подтверждены санкциями столь великими и рациональными».

С этими предварительными сведениями перейдем к рассмотрению интересующего нас вопроса.

Посмотрим, действительно ли наука бессильна в выяснении вопроса о существовании человеческой личности за пределами ее жизни.

Когда человек умирает, организм разлагается и прекращает свое существование – это факт. Путем разложения сложных белковых и углеводных веществ тело разлагается на более простые вещества. Благодаря этому энергия частью освобождается, частью же вновь связывается, служа основой для произрастания растительного царства, в свою очередь служащего питательным материалом для жизни и, следовательно, условием развития энергии в новых организмах. Таким образом, то, что называется физической стороной организма, то, что обозначают именем тела, распадается, истлевает, но это не значит, что оно уничтожается, оно не тратится, а лишь превращается в другие формы, служа к созданию новых организмов и новых существ, которые путем закона эволюции способны к бесконечным превращениям и совершенствованию. Следовательно, круговорот энергии не прекращается и после смерти организма, содействуя развитию жизни на земле.

Но спрашивается, что же делается с индивидуальным сознанием человека, или вернее, с его психической деятельностью? Мы приведем здесь слова Мечникова, большого скептика в вопросе о бессмертии человеческой личности. «До нашего рождения, – говорит он, – и столь часто на пути нашей жизни сознание отсутствует, но никогда оно не превращается ни во что другое, нам каким бы то ни было образом ведомое. Даже то видоизменение нашего сознания, которое мы воспринимаем в сновидениях, нам большей частью неприятно, так как оно обусловливается нарушением правильной деятельности мозга. Без последнего же для нас наступает именно ничто, которое, хотя и превращается в природе в нечто, но в столь же отличное от сознания, как наш мозг, нормально функционирующий, отличается от мозга, превращенного в культуру гнилостных бактерий или в содержимое кишечного канала трупных насекомых».

Однако все ли этим сказано в вопросе о дальнейшем бытии или небытии человеческой личности?

Если нервно-психическая деятельность должна быть сведена на энергию, то нужно признать, что закон сохранения энергии, провозглашенный Майером, поддержанный затем Гельмгольцем и теперь являющийся общепризнанным, должен получить свое полное применение и по отношению к нервно-психической, или соотносительной деятельности.

Таким образом, энергетизм, на котором основывается и та научная дисциплина, которую мы называем рефлексологией, дает нам возможность не только рассматривать нервно-психическую деятельность человека в ее высших проявлениях с точки зрения строго объективной, как все вообще явления природы, не противополагая притом духа материи, как это делалось и делается еще многими и доныне, но и применить к явлениям нервно-психической деятельности закон сохранения энергии[69].

Этот закон по отношению к данному предмету может быть выражен так: ни одно человеческое действие, ни один шаг, ни одна мысль, выраженная словами или даже простым взглядом, жестом, вообще мимикой, не исчезают бесследно. И это потому, что всякое вообще действие, слово или вообще тот или иной жест, или мимическое движение неизбежно сопровождается для самого человека определенными органическими впечатлениями, что, в свою очередь, должно отразиться в его личности, претворившись в новые формы деятельности в последующий период времени.

Но особые свойства нервно-психической деятельности обусловливают то, что этим «самовлиянием» дело не ограничивается.

Дело в том, что если действие человека, его слово, мимическое движение или жест производятся в присутствии других лиц, способных усваивать все, что они видят и слышат, то ясно, что эти явления, будучи воспринятыми другими, либо претворятся путем непосредственного подражания, внушаемости и усвоения в те или другие формы их нервно-психической деятельности, либо, встретив со стороны их противодействие, вызовут тем самым особую в них реакцию, словом, так или иначе, отразятся на их последующей деятельности в окружающем мире.

«Душа наша, как неуловимая жидкость, всюду проникающая, беспрепятственно оказывает свое влияние и на внешний мир в ее животных проявлениях; она, сообразно с этими проявлениями, изменяет ту материальную среду, где они происходят. Присутствие добродетельного человека улучшает окружающие воздух и почву; зло и беззаконие, напротив того, распространяют вокруг физическую заразу»[70].

В конце концов всякий человек представляет собой существо, проявляющее себя в зависимости от тех влияний, которые воздействуют на него со стороны других лиц. Человек является существом, принявшим от рождения известную часть биологического богатства своих предков, а затем получившим путем усвоения при воспитании результаты опыта старших поколений и в том числе моральные приобретения, сделанные ранее другими лицами, находящимися с ним в общении. Вместе с тем он обогащается и собственным жизненным опытом, вырабатывая определенные навыки.

Таким образом, всякий человек обладает известным запасом энергии, заимствованной от предков в силу рождения, и запасом энергии, приобретенной им самим путем воспитания и жизненного опыта, а потому действующие на него внешние влияния оказываются действительными в той мере, в какой мере они в состоянии побудить к активному проявлению или направить в известную сторону приобретенную им ранее запасную энергию. В противном случае действие этих влияний затормаживается.

Тем не менее и в этом случае оно не остается бесследным, а, так или иначе, проявляет себя хотя бы более или менее скрытым образом или вызывая известную реакцию противодействия. К тому же торможение есть лишь акт временной задержки, а не полное уничтожение явления.

Да может ли и быть иначе. Если нервно-психическая деятельность человека должна быть сведена на энергию, то ясно, что эта энергия, проявляясь в речи, мимике, жестах, действиях и поступках одних, людей, путем воздействия этих внешних проявлений, т. е. речи, мимики, жестов, действий и поступков на воспринимающие органы других лиц, должна отражаться в свою очередь на речи, жестах, мимике, действиях и поступках этих последних, а это и гарантирует социальную преемственность фактов и событий в исторической жизни народов.

Можно сказать, что ни один вздох и ни одна улыбка не пропадают в мире бесследно. Кто слышал последний вздох умирающего узника в тюрьме, а между тем этот вздох с проклятием на устах воскресает затем на улицах и митингах, в кликах восставшего народа, проклинающего тиранов, гноивших в тюрьмах своих политических врагов. Кто мог заметить улыбку на лице невесты, провожающей своего жениха на войну, а между тем она делает его героем в предстоящем сражении, ибо он уловил ее смысл и не может вернуться домой для новой встречи с ней без победных лавров.

Нервно-психическая деятельность как выражение энергии, заимствуемой человеком по праву рождения от родителей и накопляемой им в течение жизни, благодаря превращению в нервный ток внешних энергий, действующих на воспринимающие органы, и вследствие тех внешних проявлений, которыми она характеризуется, имеет все условия для распространения от одних лиц к другим и для передачи из поколения в поколение.

Отсюда мы имеем основание говорить о том, что «духовная» личность человека, имея самодовлеющую ценность, никогда не исчезает бесследно и, таким образом, каждая человеческая личность, имеющая в себе опыт предков и свой личный жизненный опыт, не прекращает своего существования вместе с прекращением индивидуальной жизни, а продолжает его в полной мере во всех тех существах, которые с ней хотя бы косвенно соприкасались во время ее жизни, и, таким образом, живет в них и в потомстве как бы разлитой, но зато живет вечно, пока существует вообще жизнь на земле.

Можно сказать, что в течение своей жизни человек, если можно так выразиться, рассеивает свою энергию среди близких и неблизких ему лиц, которые, в свою очередь, передают приобретенное другим, а те – третьим и так далее до пределов человеческих взаимоотношений, причем в претворенном виде это влияние личности на других, себе подобных, в свою очередь, будет воздействовать на саму личность, первоначально давшую толчок к воздействию на других.

В собирательной человеческой личности все взаимно связаны друг с другом, и нет ни одного происшествия, которое не отразилось бы в той или иной мере всюду. Один подвиг вызывает преемственно другой подвиг, и одно преступление влечет за собой другое преступление.

Обращаясь к фигуральному сравнению и принимая во внимание беспредельность взаимоотношений людей вообще, мы должны сказать, что человек в течение своей жизни распространяет свое влияние в большей или меньшей мере на всю собирательную человеческую личность и, в свою очередь, испытывает на себе влияние со стороны других лиц подобно тому, как плывущий по морю корабль дает начало отходящим от него в разные стороны волнам, которые в конце концов, докатившись до берегов и получив обратное направление, вновь докатываются до того же корабля.

Само собой разумеется, что в отношении своего влияния на других каждая человеческая личность сталкивается с действием распространяющегося влияния целой совокупности других личностей нередко противоположного характера, создающим таким образом род тормоза для распространения влияния одной личности. Но торможение в научном смысле, как уже говорилось раньше, есть лишь задержка и притом временная, а не полное уничтожение. Следовательно, с устранением задержки при тех или иных условиях и эта преграда распространению влияния личности на других отпадает.

Таким образом совершается кругообращение энергии от человека к человеку, благодаря чему происходит не всегда уловимое, но постоянное взаимодействие между людьми и даже не между людьми только, но и между людьми и теми существами, с которыми человек вообще обращается в условиях своей жизни. В конце концов, взаимовлиянием людей друг на друга создается одна общая духовная личность среды, из совокупности – духовная личность народа, а совокупность народных личностей создает общечеловеческую личность.

Но если постоянное взаимовлияние есть факт непреложный в человеческой жизни, то ясно, что человек, умирая физически, не умирает духовно, а продолжает жить и за гранью телесной формы человеческой личности, ибо все то, в чем эта личность уже проявилась, чем она заявила себя в течение своей жизни, в умах и сердцах людей все это, претворяясь в окружающих людях и в потомках в новые нервно-психические процессы, переходит от человека к человеку, из рода в род, оставаясь вечно двигающим импульсом, побуждающим людей, его воспринявших, к той или иной форме деятельности.

Вот почему так называемая загробная жизнь, т. е. жизнь за гранью телесной формы человеческой личности, несомненно, существует в форме ли индивидуального бессмертия, как определенного синтеза нервно-психических процессов, проявившегося в данной личности, или в форме бессмертия более общего характера, ибо содержание человеческой личности, распространяясь как особый стимул вширь и вглубь по человеческому обществу, как бы переливаясь в другие существа и передаваясь в нисходящем направлении к будущему человечеству, не имеет конца, пока существует хотя бы одно живое человеческое существо на земле.

В этом отношении учение Востока о переселении душ как бы предвосхитило за много веков воззрение, которое в этом отношении создается на основании строго научных данных.

Мы приходим, таким образом, к идее социального бессмертия всякого вообще человека. Это бессмертие необходимо и неизбежно вытекает из положения о неисчезании энергии во внешнем мире, вследствие чего нервно-психическая деятельность одного человека, как выражение энергии его центров, проявляясь внешним образом в той или иной форме и воспринимаясь всеми окружающими, или посредством особых органов, как своего рода трансформаторов[71], служит импульсом к возбуждению процессов в других существах и, следовательно, дает тем самым толчок к новым их проявлениям во внешнем мире.

Таким образом идет беспрерывная передача энергии от одного лица к другому и от старшего поколения к младшему из века в век, путем того, что в обыденной жизни называется влиянием или взаимовлиянием, и которое обозначают этим именем лишь тогда, когда вышеуказанная передача энергии от этого лица к другому становится более или менее явной и очевидной; между тем в действительности эта передача, хотя и не всегда заметна, но обязательна и неизбежна каждую минуту и даже каждую секунду при общении человека с другими людьми, причем влияние личности продолжается и после ее смерти.

Поэтому прав Надсон, восклицающий в поэтическом вдохновении:

Не говорите мне он умер – он живет,

Пусть жертвенник разбит, огонь еще пылает,

Хоть роза сорвана – она еще цветет,

Пусть арфа сломана – аккорд еще рыдает.

Из предыдущего ясно, что речь идет не о бессмертии индивидуальной человеческой личности в ее целом, которая при наступившей смерти прекращает свое существование как личность, как особь, как индивид, как уже говорилось выше, а о социальном бессмертии ввиду неуничтожаемости той нервно-психической энергии, которая составляет основу человеческой личности, или, говоря философским языком, речь идет о бессмертии духа, который в течение всей индивидуальной жизни путем взаимовлияния как бы переходит в тысячи окружающих человеческих личностей, путем же особых культурных приобретений (письмо, печать, телеграф обыкновенный и беспроволочный, телефон, граммофон, те или другие произведения искусства, различные сооружения и проч.) распространяет свое влияние далеко за пределы непосредственных отношений одной личности к другой, и притом не только при одновременности их существования, но и при существовании их в различное время, то есть при отношении старших поколений к младшим. Можно сказать, что личность всеми своими сторонами и индивидуальными особенностями как бы переливается в целый ряд других личностей, с ней сосуществующих и за ней следующих.

Вот почему в той мере, в какой жизнь человечества может считаться вечной, могут и должны считаться вечно преемственными и все вообще проявления человеческой личности. Поэтому понятие о загробной жизни в научном смысле должно быть сведено, в сущности, к понятию о продолжении человеческой личности за пределами ее индивидуальной жизни в форме участия ее в совершенствовании человека вообще и в создании духовной общечеловеческой личности, в которой живет непременно частица каждой отдельной личности хотя бы уже и ушедшей из настоящего мира, и живет не умирая, а лишь претворяясь в духовной жизни человечества, иначе говоря, бесконечного ряда человеческих личностей.

Нечего говорить, что каждая личность делает тот или иной, то больший, то меньший, то положительный, то отрицательный вклад в общечеловеческую духовную культуру своей деятельностью и своим трудом вообще, производя созидательную или разрушительную работу, и это опять-таки заставляет признать, что личность не уничтожается вместе со смертью, а, выявляясь в течение всей жизни своими различными сторонами, живет и дальше, и живет вечно, как известная частица в творениях общечеловеческой духовной культуры, которая является слагаемой из производительного труда всех вообще отдельных человеческих личностей.

В самом деле, разве творения Праксителя, Фидия, Микеланджело, Рафаэля, Шекспира, Ньютона и других великих и менее крупных мастеров искусства и науки не живут среди нас и разве не оживляются перед нами образы самих творцов этих произведений? «Угасший гений – все же гений, он вечно мощен и велик, над нами власть его творений и в нас не молкнет их язык». Да, наконец, вся вообще наша духовная культура, это бесценное наследие отцов, разве не представляет собой выражения коллективной деятельности наших предков?

Надо здесь особенно подчеркнуть, что вечное существование человеческой личности мы усматриваем не в ее соучастии в создании собственно материальной культуры народов, ибо эта культура так же тленна, как и человеческое тело, но в прогрессе самой мысли. Здесь припоминается известный стих Державина: «Река времен в своем течении уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей». Да, исчезают с лица земли народы, забываются их боги и цари, но достигнутый народами духовный прогресс, который возводит дикаря на степень цивилизованного человека, не исчезает и не утрачивается, а, накопляясь из поколения в поколение, приводит к совершенствованию человеческой личности и тем самым дает дальнейший толчок развивающейся духовной человеческой культуре. Материальные блага гибнут, но духовная культура человека остается, и, если она утрачивает благоприятную почву в месте своего первоначального развития, она переходит в другие страны, продолжая здесь развиваться с новой силой. Так, в Древнем мире мы видим средоточие духовной культуры на берегах Средиземного моря, сначала в Египте, затем в Греции, после того в Риме, затем в Испании, после чего оно переходит в страны Западной Европы и частью в Америку, затем, быть может, перейдет к Востоку. Но, несмотря на перемещение человеческой культуры в разные эпохи, она не утрачивала ни однажды своей преемственности.

Могут сказать, что когда речь идет о создании духовной человеческой культуры, этого живого духовного общечеловеческого организма, то имена огромного числа предков, несомненно, участвовавших в созидании этой культуры, утрачиваются навсегда и в потомстве сохраняются только имена отдельных личностей, счастливо выделившихся в ходе истории человеческой культуры. Но разве в именах дело.

Много ли мы знаем, например, о создателях халдейской культуры или создателях недавно открытой древней культуры американских инков?

А между тем та и другая культура есть, несомненно, факт. Очевидно, и тогда были громкие и прославленные имена, которые затерялись во тьме прошлых веков, а где они ныне?

Что в мире нашем значит слава?

Лишь звук гремящий и пустой,

Она коварная отрава

Средь общей пошлости людской.

Как фимиам благоухает

Пред ликом дивного Творца.

Она ревнивый слух ласкает

Подобно голосу певца;

Но как с дыханьем непогоды

Повянут нежные цветы,

Так под капризом строгой моды

Померкнет слава – дань мечты.

Да нужно ли вообще знать, кто именно были создатели тех или других творений человеческого духа, например «Илиады» или «Слова о полку Игореве?» Так ли уж важно знать, принадлежат ли именно Шекспиру творения, ему приписываемые? «Кто был творец Макбета, Гамлета, Лира? – говорит Гнедич. – Да не все ли равно? Я повторяю слова Твена: „Бэкон ли это был, другой ли кто – актер ли, сын мясоторговца из Стратфорда. Важно то, что до нас дошли изумительные перлы человеческого творчества, перед которыми склоняются писатели всего мира. Все Гомеры, Овидии, Данте, Гюго, Расины, Мольеры, Гете, Шиллеры, Байроны меркнут перед ярким солнцем ослепительного творчества Шекспира“».

В конце концов, «что в имени тебе моем?» Достаточно знать, что эти великие творения, до сих пор действующие обаятельным образом на современного человека, явились в результате синтетической работы большого ума той или иной эпохи, и в этом вся суть.

Я напомню здесь один из эпизодов, бывших во время Великой французской революции, когда дух человека возвышался над обыденной действительностью. Во время работ под крышей одного дома двое рабочих внезапно почувствовали, что доска, на которой они держались, подломилась и им неизбежно грозила гибель. «Кому умирать – одному или обоим?» – мгновенно промелькнуло между ними. Один заявляет, что у него семья и дети, и мгновенно другой товарищ, будучи холостым, бросается вниз и погибает, спасая тем самым жизнь своего товарища-семьянина.

Во время Севастопольской кампании на поле чести остались друг возле друга два раненых врага – один из них был русский, другой француз. Оба страшно страдали от холода. Наутро русский проснулся бодрым и заметил, что он был прикрыт плащом француза, который лежал возле него мертвым.

Во время бывшей Русско-японской войны одно русское военное судно, после боя, не будучи в состоянии сопротивляться, уже сделалось добычей неприятеля, но в то время, когда его влекло японское судно в плен, два русских моряка, оставшиеся на судне и не замеченные другими, спустились в его трюм и, открыв кингстоны, потопили и себя и судно в пучине моря, спасая тем самым честь Андреевского флага.

Во время гибели «Титаника», сопровождавшейся столькими человеческими жертвами, когда для всех открылась безбрежная могила океана, от гибнущего корабля отчаливает вместе с другими до крайности перегруженная людьми спасательная лодка, среди которых преобладают женщины и дети. Вдруг рулевой заявляет, что всем грозит гибель, если лодка не будет облегчена, и три пассажира-англичанина немедленно выбрасываются за борт и гибнут вслед за тем, спасая тем самым других, оставшихся в лодке.

Имена всех вышеприведенных героев и других, им подобных, остаются неизвестными. Но что ж из этого? Разве от этого в какой-либо мере умаляется значение самих фактов в человеческой жизни, разве эти самые факты будут меньше волновать других своим геройством, оттого что мы не знаем имен самих героев. Разве безвестный герой оставляет меньше следа в нас своим подвигом? Ничуть! Скажу, напротив. Безвестность героя в моих глазах еще больше говорит за безукоризненность самого подвига. В конце концов, в общечеловеческом прогрессе имеет значение конечный результат в форме проявленного действия как синтеза всей жизнедеятельности человеческой личности данной эпохи.

Кто полагает, что оставление своего собственного имени в потомстве обеспечивает ему неувядаемую о себе память и, так сказать, вечную жизнь среди последующих поколений, тот глубоко заблуждается и прежде всего потому, что это по существу неверно, ибо память на имена в человечестве, вообще говоря, коротка и, во-вторых, потому, что дело не в имени, а в той сознательной деятельности, которую проявила данная личность в течение жизни и которая входит, как известная частица в общечеловеческую духовную культуру.

Пусть эта частица окажется крупинкой, крайне малой величиной в эволюции общечеловеческой духовной культуры, но нельзя представить себе, приняв во внимание закон сохранения энергии и понимая нервно-психическую деятельность как проявление этой энергии, что бы какая бы ни было человеческая личность не вносила самой себя хотя бы в виде малейшей, пусть даже неизмеримо малой частицы, в общечеловеческую духовную культуру. А это и обеспечивает ей вечную жизнь за периодом ее земного существования. Таким образом, нет основания гоняться непременно за большими делами, ибо и малые дела столь же необходимы человечеству, как и большие.

Если та или другая личность в общем ходе эволюции человеческой культуры заявляет себя отрицательно, это, само собой разумеется, большой минус для последней, ибо процесс культуры идет не прямолинейно, а зигзагами и скачками. При этом нельзя забывать, что все отрицательное имеет часто и положительную сторону хотя бы тем, что оно вызывает большую силу протеста и затрату на него энергии со стороны личностей, вносящих положительную струю в духовную общечеловеческую культуру, оттеняя тем самым все положительное, все морально более высокое. Таким образом, отрицательные стороны в деятельности той или другой личности в конце концов только задерживают временно развитие общечеловеческий духовной культуры, не останавливая окончательно ее поступательного хода в истории народов.

Мы ведем, например, войну, и какие бы лозунги ни выдвигались в борьбе народов, как бы ни было ценно отстоять значение права над силой, но несомненно, что сам факт войны противоречит общечеловеческой идее братства народов, как смертная казнь противоречит идее перевоспитания преступных людей.

Но кончится война, и поверьте, что слова «мир» и «братство», быть может, никогда не прозвучат так пленительно, так искренно для человечества, как непосредственно вслед за войной, особенно если мир заключим на справедливых началах.

Да и сама война выдвигает так много моральных и общечеловеческих вопросов, вопросов, связанных с развитием народоправства в разных странах и в особенности у нас, что имеется немало оснований думать, что эта именно война явится горнилом очищения для человечества за те социальные неустройства, в которых оно жило столько веков.

Известно, с другой стороны, какое отвратительное впечатление вызывает зрелище совершенной казни, и не потому ли, чтобы поддерживать институт смертной казни, этот позор человечества, защитники казни даже вынуждены скрывать выполнение ее от взоров публики.

Но как бы то ни было, личности, которые борются за общие блага человечества, которые руководятся идеями права и гуманности, должны быть признаны настоящими творцами духовной общечеловеческой культуры и, следовательно, вместе с вечной жизнью имеют права и на вечное признание человечества не в смысле только прославления их имени в потомстве, которое в конце концов все равно забудется в течение миллионов лет, а в смысле тех посевов, которые взрастут и останутся навсегда результатом их творческой деятельности в духовной общечеловеческой культуре и приведут к созданию лучшего человека в будущем.

В мире все движется, все течет, мир есть вечное движение, беспрерывное превращение одной формы энергии в другую, так говорит наука. Нет ничего постоянного, одно сменяется другим. Люди рождаются и умирают, возникают и разрушаются царства. Ничего не остается ни на минуту одинаковым, и человеку лишь кажется, что со смертью он разлагается и исчезает, превращаясь в ничто, и притом исчезает навсегда. Но это неверно. Человек есть деятель и соучастник общего мирового процесса. Нечего говорить, что новый шаг в науке, технике, искусстве и морали остается вечным, как этап нового творческого начала. Но и повседневная деятельность человека не исчезает бесследно.

Представьте себе, что вы побывали в театре. Плоха или хороша виденная вами пьеса, это зависит от самой пьесы, но что она оставила в вас тот или иной след, можно ли в этом сомневаться? Пусть этот след со временем даже забудется, но значит ли это, что он не отразился известным образом на зрителе и не дал своих последствий, что он тем или иным способом не отразился на вашей последующей жизни. Не то ли самое нужно допускать и в жизни? Вы видите деятельность окружающих вас лиц, слышите их беседу, суждения, и вам может показаться, что все это проходит бесследно, исчезает, не вызывая никаких последствий; а между тем может ли быть так с точки зрения неуничтожаемости энергии?

Ведь энергия проявлялась в другом человеке в его поступках, словах, мимике, жестах и других проявлениях, и может ли она исчезнуть бесследно. Конечно, нет. И если мы говорили о вечности наиболее выдающихся творений человеческого ума, то это лишь обозначает, что такие творения остаются вечными сами по себе как таковые, тогда как все остальные проявления человеческой деятельности служат лишь теми или иными импульсами для действий других лиц, но преемственно, передаваясь из поколения в поколение, они также вечны и служат теми агентами, которые с течением времени в ряде поколений проявятся снова в каком-либо новом творении, претендующем на вечность как таковое.

Возьмем продукты человеческого творчества в литературе. Около 300 лет тому назад человечество обогатилось неизгладимыми в памяти потомства творениями Сервантеса и Шекспира. Творения эти признаются вечными, ибо в них оказалось то, что живет вечно в человеке, в глубинах его личности. В лице Дон Кихота вы имеете бедного рыцаря, фанатика, близкого к сумасшествию и, может быть, даже немножко сумасшедшего, но в котором проявлялось безграничное служение идеалу. «За свободу и честь человек должен жертвовать жизнью, потому что рабство составляет величайшее земное бедствие,» – вот слова Дон Кихота своему оруженосцу Санчо Пансе – слова, которые и олицетворяют это бескорыстное служение идеалу.

В произведениях Шекспира вы имеете такие типы, как король Лир, которого автор переводит из положения счастливого обладателя царской власти и богатства в бедного, лишенного прав изгнанника. Этот переход от счастья к страданию не мог не привести короля Лира к состраданию, ибо счастье заглушает в человеке чувство справедливости и сострадания: «Учись, богач, учись на деле нуждами меньших братьев, горюй их горем и избыток свой им отдавай, чтоб оправдать тем Небо».

Наконец, испивший чашу испытаний до дна, король Лир поднимается до ступеней высшей справедливости и высшего служения долгу, когда он восклицает: «Нет в мире виноватых! Нет, я знаю, я заступаюсь за всех!»

И наконец Гамлет, вечно сомневающийся во всем и в самом себе, чувствующий себя безвольным, изверившимся во всем, лишним и ненужным человеком. Но Гамлет, признавая свое бессилие и безволие, сознает и величие человеческого духа, когда говорит: «Велик тот истинно, кто без великой цели не восстает, но бьется за песчинку, когда задета честь».

Это вечная истина, сказанная человечеству в прекрасных образах творческой мысли двумя великими писателями. Но разве эти произведения и сами Сервантес и Шекспир явились как deus ex machina?[72] Разве вся предшествующая творческая деятельность человечества, ведшего неустанную борьбу за идеалы, за честь, за лучшие блага, не подготовили всего того, что дали человечеству эти великие произведения?

И что бы вы ни взяли из того, что признается вечным, вы должны признать, что вечное, в конце концов, есть плод бесконечного ряда предшествующих условий, созданных творческой рукой человека.

В будущем человечества, как в синтезе, должна отражаться вся предшествующая совокупная работа человеческого гения, а следовательно, и морали, ибо будущий человек есть прямой наследник всей предшествовавшей человеческой жизни с ее борьбой за лучшие блага и со всеми ее приобретениями в поступательном ходе человеческой цивилизации.

В этом отношении будущее человечество представит собой действительную картину достигнутого всеми предшествующими поколениями человечества, как бы их духовным наследием, но лишь в форме общего синтеза. В последнем, однако, ни одна новая черточка, ни одно малейшее зернышко, которые внес тот или другой ранее живший человек в сокровищницу общечеловеческой культуры, не останутся бесследными, ибо оно всегда даст свои ростки, которые позднее будут развиваться и расти. Даже лица, не давшие ничего нового своей жизнью, являющиеся как бы подражателями других, уже самим своим существованием, как живые существа, действующие и вступающие в отношения с другими, как своего рода передаточные среды, оставят свой след (хороший или дурной – это другой вопрос), который не может не сказаться на духовном лике будущего человечества, являющегося, как уже сказано, синтезом всего прошедшего и воспроизводящего все приобретения прошлого человеческого опыта в его конечных выводах и следствиях.

Дело в том, что если человеческая личность бессмертна и остается жить в будущем как частица духовной общечеловеческой культуры, то она же живет и в прошедшем, ибо она есть прямой продукт прошедшего, продукт всего того, что она восприняла из прошлой общечеловеческой культуры путем преемственности и унаследования.

При этом мы понимаем не одну только биологическую наследственность, которая преемственно передает из поколения в поколение внешние формы человеческой личности и ее внутреннюю организацию в смысле биохимических процессов, отражающуюся на человеческом темпераменте и его характере, но и тот процесс, который мы обозначаем именем социальной наследственности и благодаря которому из рода в род передаются все приобретения жизненного опыта предшествующих поколений[73].

В сущности, каждый человек составляет неповторяющуюся единицу бесконечного ряда предшествующих единиц живой силы, преемственно передающихся от одних живых существ другим. Как внешняя форма амебы путем эволюции послужила основанием для развития всех разнообразных и более совершенных форм живой природы, так и первичная раздражительность протоплазмы, лежащая в основе жизни, путем той же эволюции привела к последовательному развитию в животном мире сложнейших сочетательных рефлексов, совокупность которых достигает своего высшего развития в мире человека.

Поэтому и все то, что мы называем подвигом, и все то, что мы называем преступлением, непременно оставляют по себе определенный след в общечеловеческой жизни, который имеет соответствующие ему последствия в преемственном ряде поколений.

Вместе с тем каждый человек, явившийся наследником прошлых поколений, есть деятель, творец и созидатель будущего. Он не имеет права говорить о своем бессилии или бесплодности труда, ибо в нем самом заключается рождение будущего.

С другой стороны, представляются жалкими те люди, которые всегда и везде цепляются за саму жизнь как за панацею счастья, хотя их внутренний голос должен был бы подсказать, что в известных случаях жертвой своей жизни и тяжким страданием они созидают духовную, а следовательно, и моральную основу жизни грядущих поколений. Это не значит, конечно, что человек должен пренебрегать своей жизнью и не беречь ее там, где не только ее лишение, но даже и ущерб здоровью сократил бы или уменьшил бы творчество человеческой индивидуальности. Самоубийство вообще, как самоубийство по индивидуальным мотивам, не может получить никакого оправдания с социально-этической точки зрения, но жертва жизнью за благо человечества в будущем есть высший этический порыв, который дается немногим. Наконец бессмыслен и страх смерти, столь свойственный многим.

Неизвестность, что будет после смерти и особенно будущим превращением в ничто, является всегдашним источником страха перед ней.

По словам Метерлинка, изложившего свои мысли в газете «Фигаро», имеется лишь одна причина страха смерти, это – «боязнь неизвестности, в которую она нас повергает». По его мнению, главное наше желание – это сохранение сознания нашей личности. «Мне совершенно безразлично, говорит себе наше „я“, ограниченное и упорное в своем непонимании, чтобы самые возвышенные, самые свободные и самые прекрасные черты моего духа жили вечной жизнью и светились в вечном блаженстве. Они уже не мои, и я их поэтому не признаю. Смерть перерезала сплетение нервов или воспоминаний, связанных с каким-то страхом, в котором находится точка, дающая ощущение моего целого „я“. Раз они оторваны от меня и блуждают в пространстве и времени, то судьба лучших черт мне так же чужда, как и судьба самых отдаленных звезд».

Однако так ли это? Неужели человек столь эгоистичен вообще, что для него безразлично, что будет последователем его самого, хотя бы это последствие было не он сам, а нечто от него обособленное, подобно, например, потомству, которое он произвел на свет. Но разве дети, эта плоть от плоти нашей и наследники духовной культуры предшествующих поколений, для нас безразличные существа, и разве их судьба для нас является совершенно чуждой и безразличной?

Путем строгого размышления о роли личности как одного из звеньев бесконечного ряда жизней, преемственно наследующих одна другую в своем внутреннем содержании и во внешней форме, человек должен найти примирение с тем сроком, который уделила ему судьба для исполнения возложенной на него созидательной работы. Ощущаемый страх смерти только и доказывает, что человек рассматривает самого себя как нечто самодовлеющее и обособленное от всего мира, которое будто бы утрачивает свое бытие вместе со смертью, что, как мы видели, неправильно по существу.

По словам Мечникова: «Высокое умственное развитие обусловило сознание неизбежности смерти, а животная природа сократила жизнь вследствие хронического отравления ядами, вырабатываемыми бактериями кишечной флоры. Эта основная дисгармония человеческой природы может быть устранена правилами рациональной гигиены, чем дается возможность человеку прожить полный и счастливый цикл жизни, заканчивающийся спокойной естественной смертью. Это и есть так называемый ортобиоз, на который можно смотреть как на цель рационального человеческого существования».

Не отрицая ортобиоза как жизни по правилам гигиены, обещающей после 120–150 лет привести к естественной физиологической старости, можно ли, однако, на ортобиоз смотреть как на цель рационального человеческого существования?

Ведь это значило бы сказать, что трудолюбивая, умеренная и долгая жизнь по правилам гигиены есть цель, к которой должны стремиться как к конечному идеалу. Но разве мы не знаем тысячи примеров, когда люди, прожившие короткий век, оставили после себя духовное наследство, которое несравненно по ценности с тем, что оставляют люди, живущие долгий век?

А если это так, то ортобиоз, или жизнь по правилам гигиены, составляет не цель, а лишь одно из средств для осуществления лучших моральных идеалов, ибо она дает возможность беспрерывного умственного и морального самоусовершенствования, для которого телесное благосостояние является лишь одним из благоприятных условий, ничуть не более. Но помимо всего сказанного, человек, доживающий до естественного конца по правилам ортобиоза, разве тем самым неизбежно освобождается от страха смерти, разве его сознание неизвестности за порогом жизни просветляется от «долготы дней»? Ведь все в этом отношении остается прежним, разве только дряхлость будет настолько тяготить, что возникает сама собой потребность «вечного покоя», или же сознание будет угашено под влиянием старости как у человека, уже умственно ослабевшего. Если это имел в виду Мечников, говоря о своем ортобиозе, то я бы спросил, будет ли в общем даже для общечеловеческой культуры полезно не только в материальном, но и в моральном отношении, обременение всего человечества людьми дряхлыми, слабосильными, вообще немощными и с притупленной умственной деятельностью – этим печальным свойством глубокой старости, которую ведь ортобиоз не устраняет, устраняя лишь преждевременную дряхлость.

По нашим взглядам, человек, умирающий в предназначенный ему судьбой срок, безразлично, преждевременной ли будет его смерть или он воспользовался полным сроком своей жизни, расставаясь с ней и переходя в вечный сон без сновидений, составляющий, по словам Метерлинка, истинное благо в течение всей жизни человека, должен не страшиться самой смерти, как вечного сна, а лишь жалеть о том, что он не все совершил, что мог сделать для общего блага, и утешаться мыслью о сделанном. Но именно и нужно, чтоб было чем утешаться перед расставанием с жизнью. А у многих ли есть это утешение общеполезности проведенной жизни, что не может не нарушать спокойствия духа перед наступающей смертью? Те, кто умирают при сознании, что они служили правому делу, смерти не боятся. Вспомните смерть первых христиан, переносивших страшные муки со славословием Божества на устах. Вспомните смерть Гуса с молитвой на костре. А разве мало приявших смерть как высшую дань своему долгу из тех, которые умерли за свою родину, а равно и из тех, кого судьба сделала жертвой за свои политические убеждения?

Разве это не примеры живой моральной силы, победы духа над плотью? Что, в самом деле, может быть выше и, скажу даже, завиднее того, когда даже лютая смерть не только не перестает быть страшной, но радостна, как жертва на благо человечества в его настоящем и будущем…

Друг, не страшись, что смерть настанет,

И сердцу биться вновь не даст,

Что твой потухший взор не взглянет

На все, что гений вновь создаст.

Поверь, мой друг, кругом все тленно,

Чем жив и славен Божий свет,

Твоя душа лишь будет ценна,

Когда оставит добрый след.

Дабы не меркли идеалы

От века суждено судьбой,

Чтоб старость дряхлую сменяла

Улыбка жизни молодой.

Твои дела, твои сомненья

В младые души западут,

В них закипят опять волненья,

Чем сердце к подвигам зажгут.

И вот я скажу, чтобы побороть страх смерти, нужно жить так, чтобы оставалось сознание не бесплодно прожитой жизни, и нужно быть в постоянной готовности умереть.

Мы погрязаем в мелочах своей жизни так, что забываем о вечном институте смерти и только вспоминаем о нем, когда смерть постигает друга, когда по улице двигается погребальный кортеж, и даже в эти моменты мы не всегда думаем о том часе, который неизбежно наступит для нас самих. А между тем об этом именно часе и следовало бы вспоминать почаще, но не для того, чтобы горевать и плакаться, а для того, чтобы бодрить себя к деятельности, побуждать к мысли о связи нашей личности со всем человечеством и со всем вообще миром с беспредельным его движением и беспредельным совершенствованием, частицу которого мы осуществляем.

Можно ли, однако, говорить о вечной жизни, если наша планета имеет, в конце концов, ограниченное существование, хотя бы от медленного, но постоянного охлаждения Солнца? Но если заходить так далеко, то надо признать, что так как границ совершенствования человеческой личности не существует, то вполне допустимо в будущем общение человечества с другими планетными мирами Вселенной, тем более что задача о межпланетном общении поставлена уже ныне некоторыми из астрономов.

А что жизнь существует не на одной Земле, а и на других планетах, где имеются условия, приблизительно сходные с земными, можно ли в том сомневаться? Ведь мировые законы одни и те же, как для Земли, так и для других планет, и если на Земле в отдаленное от нас время возникла жизнь в силу общих мировых законов, то она также должна была возникнуть и на других, сходных по внешним условиям планетах. С другой стороны, так как силы природы безграничны, а силы человеческого ума, являющегося отражением мировой энергии, неиссякаемы, то и надо признать, что задача межпланетных сигнализаций между существами, их населяющими, не может быть признана неразрешимой в течение грядущих веков. А вместе с этим устранится и ограничение будущей жизни человечества условиями существования земной планеты – этой песчинки, кружащейся вокруг своего Солнца, ибо тогда будет установлена преемственность духовной культуры живых существ, населяющих различные планеты беспредельного мирового пространства.

С понятием о вечной жизни человеческой личности в духовной жизни всего человечества необходимо связывается, как мы видели, и вопрос о нравственной ответственности отдельной личности, о чем была речь уже выше, но вопрос сам по себе так важен, что мы считаем необходимым к нему вернуться вновь.

В самом деле, представим себе, что человек умирает, причем вместе со смертью утрачивается и духовная его сторона вполне и навсегда. Представим себе, что мы имеем при этом дело с атеистом, который совершенно исключает веру в загробную жизнь в смысле христианского учения. На что он может опираться в своих действиях и поступках, что он может мыслить о себе, о своем существовании, о смысле жизни? Чем будет оправдываться добродетель, чувство долга, подвиг? На чем будет основываться человеческая совесть, и, наконец, возможна ли при таких условиях даже общечеловеческая духовная культура, ибо она предполагает духовный прогресс или совершенствование духовной личности человечества, а как оно возможно при полной духовной смерти отдельных личностей?

Если «я» не существую после себя, если меня нет в будущем, как нет и в прошлом, что же тогда мной будет руководить? Какие идеалы возымеют перевес личные или общечеловеческие, и что может меня соблазнять в пользу общечеловеческих идеалов? Благодарная память потомства? Но ведь она недолговечна. О доисторической жизни народов мы уже мало что знаем. Да и память в потомстве суживается с течением времени до личностей наиболее сильных, гениальных, оставивших особенно крупный по себе след. А много ли таких, которые не только могут считаться гениями, но хотя бы уподоблялись им, и что остается мыслить остальным, которые относят себя к категории обыкновенных смертных? Такие лица или вовсе не мирятся с жизнью и тогда прекращают свою жизнь самоубийством или же, не осмысливая цели жизни, мирятся с идеей бренности своего существования, бессмысленности общечеловеческих идеалов, бесцельности труда на общую пользу и успокаиваются на мысли «живи, пока живется», а как – в свою ли утробу или на пользу других – для них этого вопроса даже не существует.

Между тем развиваемая выше точка зрения исключает подобную доктрину, выдвигая и вопрос о моральной ответственности каждой отдельной личности перед потомством, точнее говоря, перед всем человечеством.

Ответственность за свои поступки и действия является совершенно естественной, если каждый поступок, каждый шаг, каждое слово, каждый жест, каждое мимическое движение и даже каждый произнесенный человеком звук не остаются бесследными, а, так или иначе, отражаются в других, претворяясь здесь в новые формы воздействия на внешний мир и передаваясь путем социальной преемственности будущим поколениям человечества.

А если это так, то для всякой человеческой личности возникает и необходимость нравственного совершенствования в течение жизни. Необходимо, чтоб каждая личность, благодаря тому запасу энергии, который она приобретает как со своим рождением, так и в течение своей жизни путем трансформирования энергий окружающей природы, возможно полнее участвовала в общей созидательной работе над развитием духовной культуры человечества и вносила бы всю силу своей творческой деятельности в окружающий мир. Это есть моральная обязанность каждой вообще личности, вытекающая из всего строя посылок, который был передан нами в предыдущем изложении.

Жизнь, как и весь мир, не есть покой, а беспрерывное движение и деятельность.

Труд, связанный с затратой энергии, есть физиологическая необходимость для человека. Но труд сам по себе как всякая деятельность, встречающая на пути своем те или другие препятствия, приводит человека к совершенствованию, которое продолжается от самого младенчества до прекращения человеческой жизни, если в нем не будет преждевременно убита склонность к труду, а следовательно, и к совершенствованию, тем или другим болезненным недугом. Нельзя забывать, что противодействия, встречаемые на пути той или иной деятельности, не препятствуют вполне совершенствованию, они только его задерживают на то или другое время, но в то же время усиливают энергию к преодолению препятствий.

Однако взаимное соперничество не может быть ни целью жизни, ни даже одним только средством совершенствования, ибо уже и в биологии наряду с естественным отбором, основанным на борьбе, действует везде и всюду, как я доказываю так называемый социальный отбор, причем если первый, т. е. естественный отбор лежит в основе биологического прогресса, то второй, т. е. социальный отбор, основанный на сотрудничестве и разделе труда, лежит главнейшим образом в основе социального прогресса[74].

Из предыдущего ясно, что человек не только способен к совершенствованию, но он и не может не совершенствоваться, находясь в условиях окружающей его среды, и потому совершенствование его идет то скорее, то медленнее, но безостановочно всю жизнь до ее предела. Каждый миг его жизни есть только ступень для поднятия вверх к высшим формам проявления индивидуальности – вот основной закон нормального развития человеческой жизни. Но человек в то же время существо социальное, и без социальности нельзя представить себе совершенствующейся человеческой личности. Вот почему совершенствование одного не только не должно мешать совершенствованию других, а даже содействовать тому, иначе и собственное совершенствование оказывалось бы социальным ущербом, а не совершенствованием.

Таким образом, мы можем сказать, что жизнь, согласованная с социальностью, есть совершенствование, а следовательно, и добро.

Но жизнь есть неизбежное и неустранимое явление в мировом процессе, являющееся результатом определенного сочетания энергий. При этом никакие вообще планетные катаклизмы не могут прекратить окончательно жизни в мировом пространстве, ибо, исчезнув на одной планете, она воскресает на другой планете при соответствующих условиях и опять развивается по установленным законам естественного и социального отбора[75], приводя к физическому и моральному совершенствованию живых существ. Отсюда должно быть ясно, что стремление к добру существует вечно, как вечна и сама жизнь.

И прав поэт К. Р.[76], воспев любовь как вечное животворящее начало:

Пусть говорят, как все в творенье,

С тобой умрет твоя любовь,

Не верь во лживое ученье:

Истлеет плоть, остынет кровь,

Угаснут в срок определенный

Наш мир, а с ним и тьмы миров,

Но пламень тот, Творцом возженный,

Пребудет в вечности миров.

В заключение заметим, что закон эволюции заставляет нас искать первоначальные корни современной человеческой жизни не только в доисторической эпохе, относящейся к первоначальному периоду существования человека, но в период первоначального развития органической жизни на Земле, в первом зачатке появившейся на земном шаре живой материи. Так как, с другой стороны, последняя является сложным продуктом энергии, то начало человеческой жизни, а следовательно, и духа должно искать в той самой мировой энергии, которая служит началом всего видимого и невидимого мира.

Эту истину инстинктивно признавали уже древние народы, поклоняясь Солнцу и свету, т. е. той энергии, которая является живительным началом для нашей планеты. Современная научная мысль идет в том же направлении, но она устремляет свои взор дальше воззрений мудрецов древности, видя не в солнце только, этом живительном светиле нашей планеты, начало всех начал, а в той мировой энергии, которая служит основой мироздания и началом всего сущего, в том числе и самого солнца.

Но и в видимом нами мире, доступном нашему уму, нет ничего абсолютного, ибо существа мира мы не знаем, а постигаем только отношения в нем и разные их формы. Энергии, какие мы знаем, также не представляют сами по себе чего-нибудь абсолютного, форма энергии – это принятие, выражающее количественное отношение видимых и осязаемых вещей, но существа самой энергии мы все же не знаем. Оно для нас непостижимо. Тем не менее мы знаем, что мировая энергия в конце концов дает начало высоким моральным достижениям человеческой личности. Когда вся она отдается на бескорыстное служение другим и в особенности всему человечеству до самозабвения, до уничтожения своих личных интересов, мы признаем ее достойной обожествления ввиду приближения ее к высшему моральному идеалу, именуемому Богом.

Наивное религиозное воззрение непременно представляет себе Бога в человеческом образе. Но ведь это есть антропоморфизм, недопустимый с логической точки зрения. Какое основание именно представлять Бога в человеческом образе? Не только не необходимо, чтобы Бог – духовное начало, уподоблялся физическому образу человека, каковым его рисует человеческое воображение, но и должно быть логически исключаемо.

Правда, человек, согласно религиозному воззрению, создан «по образу и подобию» божества, и это не противоречит научному воззрению, ибо иначе не было бы никакого соотношения между человеком и высшим добром или богом, и человек перестал бы искать Бога. Но соотношение здесь предполагается духовное, т. е. которое в человеке может быть признано проявлением высшего духовного начала, идущего в соответствии с социальностью. А если это так, то ни о каком совпадении внешних форм человека и божества не может быть и речи. В конце концов, и христианское учение, олицетворяя в образе Христа Богочеловека, признает в нем божественной не физическую природу, а его духовную сторону, иначе говоря, его учение, полное высших и недосягаемых моральных ценностей, и его деятельность как действенное их осуществление и лучшее отражение мировой энергии.

С совершенствованием человеческой личности связан и тот божественный принцип, который обеспечивает существование добра на земле, проникающего жизнь в различных ее проявлениях и являющегося в высших своих формах венцом мирового прогресса. Вот почему можно не только верить и питать надежду, но и высказать убеждение, что мировой процесс, двигаясь по тому же пути, приведет в конце концов путем прогенерации человеческого рода к созданию того высшего в нравственном смысле человеческого существа – назовем его прогенеративом которое осуществит на земле царство любви и добра. Это случится через много веков, но случится непременно, ибо законы, управляющие жизнью вообще и жизнью человека в частности, столь же непреложны, как и законы, управляющие движением небесных светил.

А так как идеалы всегда предвосхищают будущее, то мы, руководясь этими идеалами и сами являясь носителями мировой энергии, будем стремиться к тому, чтобы все в нашей жизни было проникнуто божественным духом, следовательно, все общечеловеческое, гуманное и жертвенное нашло возможно полное отражение в нашем собственном существе и тем самым служило бы созданию лучшего человека в будущем. К созданию этого лучшего, т. е. морально более высокого человека – будущего человеческого прогенератива и должны быть направлены все наши усилия, сущность которых должна заключаться в непрерывном совершенствовании своей собственной личности в соответствии с интересами общечеловеческого коллектива и одновременно в совершенствовании общественных форм человеческой жизни.

Личность и условия ее развития и здоровья

Для врачей-психиатров представляется совершенно избитой истиной, что психические болезни и состояния вырождения суть болезни личности. Ввиду этого естественно, что охрана здоровья личности и правильного ее развития составляет ту непосредственную цель, к которой прежде всего должен стремиться каждый из врачей, посвящающих себя изучению душевных расстройств. Руководясь этим, я полагаю, что собравшиеся здесь не посетуют на меня, если я займу их внимание вопросами, связанными с личностью и охраной ее здоровья и правильного развития с точки зрения врача-психиатра.

Прежде всего мы должны выяснить для себя, что следует понимать под названием личности?

Должно иметь в виду, что в отношении психологического определения личности мы встречаемся еще с большими противоречиями в науке. Действительно, по поводу понятия личности высказывались различные взгляды и мнения в зависимости от того направления в своих основных воззрениях, которого держались различные психологические школы.

Так, некоторые из английских ассоционистов, как Дж. Ст. Милль, понимают личность как ряд представлений, из которых все, от первого до последнего, ассоциативно сцеплены друг с другом и могут воспроизводиться памятью, образуя собой как бы один сознательный ряд. Благодаря этому память и личность рассматриваются как различные явления одного и того же порядка.

По Джеймсу дело сводится к тому, что каждая мысль знает обо всем, что ей предшествовало в сознании, причем каждая мысль, потухая, передает следующей в наследство знание о своем психическом содержании.

Очевидно, что и по Джеймсу личность является также функцией памяти, но сущность личности по Джеймсу сводится к тому, что каждая мысль является обладательницей содержания всех предшествовавших мыслей, причем, не зная самое себя, она, в свою очередь, будет узнана после своего отживания последующей мыслью.

По Б. Сидису[77], чистое «я» или личность не представляет собой ряда мыслей, потому что «несвязанный ряд не может образовать единства личности; также личность не простой синтез проходящих мыслей, потому что в каждой пробегающей волне сознания может существовать синтез или память, а личности все-таки не быть».

«Центральный пункт „я“ или личности заключается в том факте, что мысль знает и критически контролирует в самом процессе мышления, в самый момент своего существования». «Одним словом, только момент самосознания делает сознание личностью».

Если предыдущие авторы стараются ограничить понятие личности, отождествляя ее или с памятью, как делает Дж. Ст. Милль, или с потоком преемственно передающихся мыслей, как допускает Джеймс, или с самосознанием, как признает Б. Сидис, то имеются авторы, которые чрезмерно расширяют понятие личности, отождествляя с этим понятием все вообще процессы психической деятельности.

Так, проф. Анфимов, говоря о личности или «я», замечает, что к характеристике личности относятся все психические процессы, составляющие в целом наши умственные способности. Наше «я» не представляет собой отдельной сущности в психической жизни человека: это, вероятно, только особая функция сознания, формирующая сложную картину нашего душевного мира. Оно со строго психологической точки зрения есть частное явление в жизни сознания, которое может быть, может и не быть.

Итак, психология личности по проф. Анфимову «обнимает собою в практическом смысле все, что составляет ум человека, а в научном – все те сложнейшие процессы, которые рассматриваются в школьной психологии в отделе познания, чувства и воли»[78].

Другие авторы в личности видели нечто объединяющее и синтезирующее в психической жизни. По Жане[79] личность есть не что иное, как соединение в психической жизни индивида всего прошедшего, настоящего и предвидимого будущего. Такой вывод им сделан из анализа дезагрегации или расчленения психических процессов при болезнях личности. По Рибо[80], ввиду фактов удвоения и утроения личности следует признать отличительной особенностью последней координацию психических процессов. Единство координации и отсутствие координации – вот две крайности, среди которых вращается личность.

Некоторые авторы, развивающие тот же взгляд, отличительными признаками личности признают наиболее полную гармонию, наивысший синтез и объединение и рассматривают самую личность как выражение гармонии и единства психических отправлений.

Эти определения в общем довольно близко подходят к сути дела, но и они еще не могут быть признаны полными.

Мы полагаем, что кроме объединяющего начала под личностью следует понимать и направляющее начало, которое руководит мыслями, действиями и поступками человека.

Таким образом, кроме внутреннего объединения и координации личность как понятие содержит в себе и активное отношение к окружающему миру, основанное на индивидуальной переработке внешних воздействий.

В этом определении наряду с субъективной стороной выдвигается, как легко видеть, и объективная сторона личности. Мы думаем, что в вопросах психологических мы не должны ныне пользоваться одними субъективными определениями.

Психическая жизнь есть не только рад субъективных переживаний, но она вместе с тем выражается всегда и определенным рядом объективных явлений.

В этих объективных явлениях собственно и содержится то обогащение, которое вносит личность в окружающий ее внешний мир. Мы скажем более! Только объективные проявления личности доступны внешнему наблюдению, и только они одни составляют объективную ценность.

По Рибо, «реальная личность – это организм и его высший представитель мозг, заключающий в себе остатки всего, чем мы были, и задатки всего, чем мы будем. В нем начертан индивидуальный характер со всеми своими деятельными и пассивными способностями и антипатиями, своим гением, талантом и глупостью, добродетелями и пороками, неподвижностью и деятельностью».

Мы не погрешим против истины, если скажем короче: личность с объективной точки зрения есть психический индивид со всеми его самобытными особенностями – индивид, представляющийся самодеятельным существом по отношению к окружающим внешним условиям.

Должно иметь в виду, что ни оригинальность ума, ни творческие способности, ни то, что известно под названием воли, в отдельности ничто не составляет личности, но общая совокупность психических явлений со всеми их особенностями, выделяющая данное лицо от других и обусловливающая ее самодеятельность, характеризует личность с объективной ее стороны.

Умственный кругозор представляется неодинаковым между лицами различно образованными, но ни один из них не теряет права на признание в нем личности, если только он проявляет в той или другой мере свое индивидуальное отношение к окружающим условиям, представляясь самодеятельным существом. Только утрата этой самодеятельности делает человека вполне безличным; при слабом же проявлении самодеятельности мы можем говорить о слабо развитой или пассивной личности.

Итак, личность с объективной точки зрения есть не что иное, как самодеятельная особь со своим психическим укладом и с индивидуальным отношением к окружающему миру.

Если мы, пользуясь сделанным нами определением личности, обратимся к выяснению ее роли в общественной жизни, то должны будем признать, что личность представляет собой ту основу, на которой зиждется современная общественная жизнь.

Народы нашего времени представляют собой не бессловесные стада, как было в старое доброе время, а собрание более или менее деятельных личностей, связанных во имя общих интересов, отчасти общим племенным родством и некоторым сходством основных психических черт. Это есть как бы собирательная личность с ее особыми племенными и психологическими чертами, объединенная общими интересами и стремлениями как политическими, так и правовыми. Поэтому вполне естественно, что прогресс народов, их цивилизация и культура зависят от степени развития личностей, его составляющих.

С тех пор как человечество вышло из периода рабства, жизнь народов, распадающихся на отдельные сообщества, обеспечивается деятельным участием каждого члена сообщества в создании общего блага, в преследовании общей цели. Здесь-то и выдвигается значение личности как самодеятельной психической особи, которая в общем ходе исторических событий выступает с тем большей силой, чем дальше народ стоит от рабства, являющегося отрицанием всяких прав личности.

Какую бы отрасль труда мы ни взяли, развитая деятельная личность выдвигает в ней новые планы и новые горизонты, тогда как пассивные лица, выросшие в условиях рабства, способны лишь к повторению и подражанию.

Да и самое существование современных государств зависит, как известно, не столько от внешней силы, олицетворяемой органами власти, сколько от нравственного сплочения личностей, их составляющих.

«С тех пор как стоит мир, – читаем мы в статье С. Глинки „Попранные истины“ (Н. В.), – одни лишь нравственные начала прочно сплачивают людей. Если сила и могла поддерживать тот или иной государственной строй, то разве временно, и то государство, которое пренебрегало нравственными силами и предполагало возможным опираться только на оружие, носило в себе зародыш разложения… Никакие многочисленные армии не могут спасти того государства, в котором расшатаны нравственные устои, ибо и сила самих армий зиждется исключительно на нравственных началах».

Значение личности в исторической жизни народов ярче всего выступает в те периоды, когда силой вещей их социальная деятельность идет повышенным темпом. Как всякая другая сила, так и сила личности обнаруживается резче всего при сопротивлении, т. е. в соперничестве и в борьбе, а потому значение личности выступает особенно ярко как в мирном соперничестве народов на почве труда и культуры, так и в те периоды, когда для народа является необходимость борьбы со стихийными бедствиями или с внешними врагами.

Так как личность вносит в общую сокровищницу человеческой культуры плоды своего самобытного развития, то вполне понятно, что сообщества и народы, имеющие в своей среде более развитые и более деятельные личности при прочих равных условиях, будут обогащать человеческую культуру большим количеством предметов своего труда и лучшим их качеством.

Кажется, нет надобности доказывать, что мирное соперничество народов и его успехи покоятся на развитии личностей, входящих в их состав. Народ, слабый развитием составляющих его отдельных личностей как общественных единиц, не может защитить себя от эксплуатации народов с высшим развитием образующих его личностей. А между тем можно ли сомневаться в том, что этой истиной до сих пор еще пренебрегаем мы, русские, в большей мере, нежели какие-либо другие народы Европы?

Было время, когда полагали, да и теперь еще многие полагают, что мы удерживаемся в семье европейских народов нашей военной силой. Какое жалкое заблуждение! Право сильного, без сомнения, обеспечивает известное место на материке Европы, но оно не дает еще права на уважение со стороны других народов, на признание его в своей семье и во всяком случае ничуть не обеспечивает от их эксплуатации.

Мирная борьба народов – это есть испытание общественной самодеятельности личностей, их составляющих. И можно быть уверенным, что в этой борьбе при прочих равных условиях побеждает всегда тот народ, который силен развитием входящих в его состав личностей. Народ же, у которого совершенно неразвита общественная жизнь, у которого личность подавлена, обречен на разложение и утрату своей самостоятельности.

Не менее ярко выступает значение личности в борьбе со стихийными бедствиями, как голод и др., а равно и в борьбе с внешними врагами. Народ с высшей культурой, где личность достигла большого совершенства, не знает голода, так как возможные его бедствия в зависимости от условий природы он давно предвидел и предусмотрел, а то, что не могло быть предвидено, предотвращается общими усилиями деятельных личностей, всегда готовых стать в ряды передовых бойцов за общественное дело.

Столкновение народов или войны – это есть социальный кризис, в котором значение личности должно выясняться наиболее выпуклым образом. Нужно ли искать тому примеров? Ведь только что окончилась Русско-японская война, в которой противопоставлены были два народа: с 130 миллионами жителей с одной стороны и 50 миллионами с другой. Один народ является представителем испытанной в культуре белой расы, другой принадлежит к желтой расе, о культуре которой до сих пор говорили лишь с различными оговорками. Казалось бы, может ли быть какое-либо сомнение в результатах борьбы? А между тем более полутора лет велась нами бесславная война, в которой победа за победой доставалась врагу.

Что может это значить? Как можно объяснить себе смысл столь тяжелых событий, но ответ я полагаю у всех на устах: «И битвы народов выигрываются теми, кто дышит свободой, как родным воздухом», – читаем мы в одной из многочисленных газетных статей, посвященных вопросам, связанным с бывшей войной.

Да и могло ли быть иначе, если с одной стороны «терпение» – этот лозунг пассивных личностей, было возведено с самого начала в принцип борьбы, тогда как в другой стране была объявлена борьба за жизнь, за право, за свободу!

Было бы неимоверно тяжело для нашего национального самолюбия представить здесь картину более светлого характера, которая создается для личности условиями общественной жизни в Японии. И мы отклоним от себя эту неприятную задачу. Заметим лишь, что личность в Японии не задавлена формализмом. Там не торжествует буква над смыслом, там наука не служит предметом странной иронии, там различные ведомства не торопятся изгонять ее отовсюду. Напротив того, знания и опытность ценятся там очень высоко и всякое научное открытие применяется тотчас же к делу, как мы видим это по многочисленным примерам из бывшей войны.

С другой стороны, не знаем ли мы примера, когда духовно возрожденная Франция во времена великой революции остановила полчища врагов, ее окружавших? А все войны за освобождение, не доказывают ли они воочию, как возвышается дух народа, его мощь и сила с освобождением тех пут, которыми ранее оцеплялась личность.

Можно ли вообще сомневаться в том, что внешняя сила народа питается из источника той духовной силы, которую образуют личности, его составляющие. Если личность опутана бесправием, как тиной, если таким образом самый источник духовной силы народа засоряется, то можно ли говорить о силе народа, о его мощи?

Известно, что современные войны требуют от участника борьбы некоторой доли самостоятельности, находчивости в трудных случаях и ясного понимания как цели борьбы, так и тех действий, в которых он участвует. Все это возможно только при соответственном развитии личности, при известной степени ее образования, при сознании прав, за которые идет борьба, и при поддержке в ней того духа инициативы и самодеятельности, без которого немыслимо вообще осуществление какого бы то ни было социального дела.

Между тем что же мы видим у нас? К сожалению, необходимо признать, что дело идет здесь не об одном только недоразвитии личности, но и о прямом ее подавлении. Личность залавливается еще при самом зачатке своего развития в школе, дающей ей неподходящую духовную пищу вместе с тяжелым нравственным гнетом, уничтожающим в ней всякую самодеятельность; она залавливается в семье, где господствуют и пользуются покровительством закона патриархальные нравы и обычаи; она систематически залавливается даже там, где государство непосредственно опирается на ее силу и мощь, т. е. в войсках; она залавливается в общественной жизни при проявлении лучших ее стремлений.

В статье «Одна из причин наших поражений», помещенной в «Слове» за инициалами Н. Р. П., мы читаем: «Жизнь солдата сказочно невероятна; ум, природная русская смекалка систематически убивается; не скажем, что это делается намеренно, а просто, вследствие дисциплины „не сметь рассуждать“, и так изо дня в день в течение 4–5 лет (лучших лет в жизни человека, прибавим от себя). Он ходит на маршировку, делает чисто ружейные приемы, изучает в первый год службы словесность: кто командир роты, батальона, полка, долг часового на посту и многое, что не относится к боевой жизни, ни к жизни вообще, причем живет чисто животной жизнью без всяких интересов. Спросите любого солдата что-нибудь из общественной жизни, он ничего не знает…»

Правильная законность в стране везде и всюду считается гарантией личности. Но возможна ли законность при существовании так называемой политической полиции, когда, как было еще недавно, одного подозрения в разномыслии с представителями полицейского режима по основным вопросам нашей государственности достаточно, чтобы дело грозило лишением свободы без всякого суда, одним лишь административным распоряжением.

Совместима ли вообще полная сила закона в стране, где представители политической полиции являются вершителями судьбы людей, не остающихся равнодушными при виде всюду царящего беззакония и заявляющих о необходимости признания новых начал общественного правопорядка?

Не переполнены ли наши тюрьмы лицами, которые повинны разве лишь в том, что, желая блага родине, они были провозвестниками новых идей и иных порядков в нашей стране. С новым укладом нашей общественной жизни, когда то, за что ратовали эти лица и за что они так тяжко пострадали, уже получает реальное бытие, можем ли мы оставаться равнодушными к их горькой участи и не вправе ли мы искать путей к тому, чтобы вопиющее зло не торжествовало впредь над ними, и чтобы вместо смрадной тюрьмы они пользовались широким простором родных полей, где дышалось бы легко и свободно.

А участившееся за последнее время применение смертной казни, этого позорного и возмутительного произвола сильной власти над личностью человека, не доказывает ли, что в отношении основных прав человеческой личности мы подвинулись за последнее время не вперед, а назад.

«В смертной казни правосудие обагряет себя человеческой кровью и как бы тонко ни была придумана апология казни – убийство всегда остается убийством. Для взора чистой совести смертная казнь всегда будет являться не в ореоле юридического акта, но под мрачной маской самого банального убийства, к которому кощунственно прикреплено знамя правосудия. Для ока совести на плахе и на эшафоте правосудие подвергается позору и бесславию»[81].

Какая глубокая ирония сокрыта в самом слове «правосудие», когда речь идет о смертной казни! Имеет ли вообще право человек отнимать от другого то, что не может быть даруемо человеческой властью? Но если лучшие умы времени не находят оправдания для применения смертной казни в делах уголовных, то, кажется, нет достаточно слов, чтобы выразить то глубокое возмущение и негодование, которое подымается в душе человека при одной мысли о том, что люди, облеченные властью, считают себя вправе уничтожать жизнь себе подобных только потому, что их чувства, взгляды, поступки и убеждения не отвечают желаниям первых.

Человеконенавистничество, достигающее столь крайних пределов, является для современного общества делом величайшего позора, от которого с негодованием отворачивается человек, не погрязший в тине юридической диалектики. Для нас, русских, тяжесть этого позора должна быть еще более ощутительна, так как благодаря смертной казни мы едва не лишились гениального Достоевского и известного писателя Мельшина.

Не будем следить далее за мрачной картиной нашей действительности. Последствия ее общеизвестны, и мы переживаем их ныне вместе с позором и горем всей России.

Для нас, психиатров, не лишено значения то обстоятельство, что если недоразвитие личности приводит к ее пассивности, дряблости, недеятельности и последовательно к отсталости всего общества, то подавление личности, в особенности при ее природной или приобретенной неустойчивости, если, конечно, это подавление не может быть отпарировано соответствующим противодействием, приводит нередко к развитию астенической реакции, заканчивающейся весьма нередко самоуничтожением в виде той или другой формы самоубийства или же болезненным состоянием в виде тяжелых форм неврастении и других общих неврозов и даже психических расстройств; в слабых же натурах приводит к развитию лести, приниженности и к более или менее полному обезличению.

Самоубийство у душевно здоровых лиц, как и все другие акты самообороны человеческой личности, имеет в различных случаях неодинаковые мотивы, но все же в общем за малыми исключениями оно является страшным укором обществу «в смысле протеста против того порядка вещей, который сделал это непреодолимое стремление к смерти, этот неестественный импульс к самоуничтожению фатальным»[82].

Полагаю, что нет надобности доказывать, сколько самоубийств, этой острой реакции в виде последнего акта безуспешной борьбы личности с неблагоприятными условиями, обязано именно резкому подавлению личности, где бы оно ни проявлялось – в школе, в семье или на поприще общественной деятельности.

Подробный анализ случаев самоубийств среди здорового населения не оставляет сомнения в том, что самоубийством кончают большей частью неустойчивые или так называемые психопатические личности. Но кто может отрицать, что эти, хотя бы и неустойчивые личности, при иных условиях не совершили бы на земле всего, чему обязывал их долг пред человечеством, если бы на своем пути они не встретились с теми подавляющими влияниями и условиями, при которых самоуничтожение является единственной формой реакции.

Ведь мы дошли уже до того, что самоубийство в нашей средней школе среди юных подростков становится делом почти обычным, мало кого поражающим. Да что говорить об отдельных самоубийствах, хотя бы и уносящих ежегодно множество жертв, когда под общим гнетом время от времени происходят у нас массовые самоистребления, приводящие в ужас цивилизованный мир. Достаточно указать здесь на столь еще недавно случавшиеся массовые самоистребления наших сектантов, например, в Архангельской губернии, где, как говорят, до сих пор можно видеть места самосожжения людей, предпочитавших лютую смерть отдаче себя в руки властей.

При чтении подробностей этих самоистреблений леденеет в жилах кровь, а между тем эти ужасы, являющиеся яркой реакцией на общий гнет, случаются у нас и поныне, как в более старые времена. Еще всем памятны недавние Терновские события в Бессарабской губернии, где люди закапывали себя живьем в могилы, чтобы отстоять права своей совести.

Более мягкую, но все же печальную форму реакции мы видим в массовых выселениях в другие страны наших сектантов, да и одних ли сектантов. Сюда относятся: выселение некрасовцев за Дунай, белокриницких переселенцев в Австрию, духоборов и менонитов в Северную Америку и т. п.

Эти формы реакции, конечно, не кровавые, так сказать, более разумные и более спокойные, но они в основе своей имеют те же самые мотивы, как и самоистребительные акты, а по своим последствиям для жизни государства они немногим менее тягостны, нежели предыдущие.

В других случаях при долговременном действии массы подавляющих условий как нравственных, так и физических реакция личности, как мы уже говорили ранее, выражается в форме ее болезни, т. е. неврастении и других общих неврозов и даже психических расстройств.

Попрание прав человеческой личности всегда отражается тягостным образом на нервно-психическом состоянии человека. Но когда это попрание достигает такой степени, что личность не гарантирована от внезапного обыска и ареста по одному лишь подозрению в политической неблагонадежности, когда человек из-за своих убеждений может быть направляем в ссылку или ввергаем в тюрьмы с одиночным заключением, в которых калечатся его духовные силы, когда возможны даже телесные наказания вопреки Высочайшему манифесту 1904 г. и когда происходят на глазах всех массовые убийства на улицах с ни в чем неповинными жертвами, то- нервно-психическое здоровье населения подвергается тяжкому испытанию, приводящему к увеличению числа нервных и душевных заболеваний в стране[83].

Нужно ли говорить, как много условий, подтачивающих душевное здоровье личности, могло бы быть устранено из нашего обихода при иных условиях общественной жизни, при иных условиях общегосударственного режима и при иных экономических условиях. Вопросу этому нельзя не придавать значения, так как правильное развитие и здоровье личности является основой государственного благосостояния страны.

Ввиду вышесказанного, естественно, возникает вопрос, какие же причины пагубно влияют на развитие личности, приводят к ее упадку и какие причины содействуют ее развитию?

Обращаясь к разрешению первого вопроса, мы не будем здесь останавливаться на том, в какой мере на развитии личности отражается окружающая ее природа. Вопрос этот, хотя и не лишен значения, чтобы его обойти молчанием, но и настолько широк, что не позволяет на нем остановиться подробнее. Здесь можно лишь указать как на не подлежащий сомнению факт, что умеренный климат для развития личности является более благоприятным, нежели суровый климат севера и жаркий климат тропиков.

Вряд ли также кто-нибудь станет оспаривать наряду с климатом важное значение иных метеорологических, а равно и географических условий. Великие пустыни, малопригодные для человеческого житья, и все те местности, где человеку приходится затрачивать много сил и энергии на борьбу с окружающей природой, не благоприятствуют развитию личности.

Равным образом неблагоприятные почвенные и метеорологические условия, характеризующиеся эндемическим развитием тех или других общих болезней, не могут не отражаться пагубно на развитии личности, подтачивая в корень физическое здоровье организма.

Не останавливаясь далее на этих внешних малоподвижных и малоизменяемых влияниях, действующих на развитие личности, мы перейдем к рассмотрению иных факторов, отражающихся резким образом на состоянии и развитии личности.

Первым и основным условием правильного развития личности является природа организма, наследие его отцов или те антропологические особенности, которые составляют почву для развития личности.

Вряд ли кто может сомневаться в значении расы в указанном отношении. Наилучшим примером может служить тот факт, что из трех человеческих рас, черная, несмотря на свою многочисленность, далеко не достигла того культурного развития, как две другие расы.

При всей своей многочисленности представители этой расы никогда не играли выдающейся роли в истории. Этот важный факт нельзя не сопоставить с тем антропологическим фактом, что вместимость черепа и вес мозга этой расы меньше, чем у двух других рас, в особенности белой.

Другим примером влияния антропологических особенностей на развитие личности являются народы Древней Эллады, достигшие удивительной культуры и не менее удивительного развития личности и затем погибшие вследствие особых исторических условий.

Когда возникла борьба за освобождение греков от турецкого ига, многие представляли себе, что дело идет о восстановлении того же свободолюбивого народа, который оставил после себя замечательные памятники мысли и культуры, хранящиеся в различных музеях. Эта мысль увлекала многих, она возбудила симпатии к грекам со стороны лучших умов того времени, и война за их освобождение сделалась сразу популярной в Европе.

Но когда час освобождения наступил, что же оказалось?

Древнего грека с его живым умом и чувством и с сильной волей уже нельзя было признать в греках новейшей формации, обладающих иными качествами. И это потому, что древние греки переродились в другую нацию, характеризующуюся другими антропологическими чертами, они переродились частью вследствие выселения и рабства, главным же образом вследствие смешения их с другими племенами[84].

Итак, несмотря на то что остались те же географические условия, какие были в Греции и в минувшие века, несмотря на то что центр цивилизации до сих пор остается, как и ранее, на материке Европы, современные нам греки, вследствие приобретенных ими новых антропологических особенностей в период долгого рабства, по-видимому, не обещают сделаться великим народом, каким они, несомненно, были в древности.

Приведенные примеры показывают, что уже в антропологических особенностях расы кроются те основы, которые определяют развитие личности. Вот почему должно быть ясно для всех, в какой мере судьба племени находится в связи с принадлежащими ему расовыми отличиями и в какой мере последние отражаются на проявлении и чертах народного гения.

Не меньшего внимания заслуживает другой фактор, влияющий на развитие личности. Это – фактор биологический, связанный с условиями зачатия и развития человеческого организма.

Здесь мы не можем не отметить важного значения в развитии личности тех элементов, которые известны под названием вырождения и которые коренятся в условиях неблагоприятного зачатия и развития плода. От каких бы причин эти условия ни зависели – от неблагоприятной психо- или невропатической наследственности, физических недостатков, болезней матери во время зачатия и беременности, алкоголизма родителей, тяжелых физических и психических моментов в течение беременности, последствием их, как мы знаем, являются дегенеративные особенности потомства, которые в конце концов сводятся к разложению личности и к ее упадку. Вполне понятно, что развитие личности как высшего проявления психики находится в зависимости от физических условий. Это положение не может возбуждать и тени сомнения, коль скоро мы примем во внимание тесное соотношение между физическим и психическим, между «телом и душой», как принято выражаться. «Mens sana in corpore sano»[85], гласит древняя философская мудрость, и это положение остается незыблемым и поныне.

Во всяком случае нельзя не принять во внимание тот факт, что только гармоническое развитие тела и духа обеспечивает правильное совершенствование личности. Если физическое развитие от природы слабо, если человек с раннего возраста подвергается физическим невзгодам и целому ряду общих инфекционных болезней, особенно с затяжным течением, если вместе с тем у него развиваются такие общие болезненные поражения, коренящиеся в недостаточном и неправильном питании организма, как анемия, золотуха, рахитизм и проч., то уже полный расцвет личности будет в той или иной мере задержан. Если затем и в более возмужалом возрасте продолжаются физические невзгоды, то упадок личности обнаруживается уже вполне ясно.

Нет надобности говорить, как пагубно на развитие личности влияют общие неврозы, в особенности истерия и эпилепсия, развивающиеся главным образом на почве неблагоприятных физических и психических моментов.

Некоторые авторы не без основания рассматривают истерию как явление, суживающее сферу сознания (Жане), или как выражение упадка личности (д-р Радин). Что же касается эпилепсии, то влияние этого невроза на развитие личности представляется очевидным уже из того, что более тяжелые формы эпилепсии обязательно сопутствуются так называемым дегенеративным эпилептическим характером и более или менее очевидным ослаблением умственных сил и даже состоянием ясно выраженного слабоумия, приводящего к постепенному угасанию и перерождению личности.

Вряд ли затем есть надобность говорить о такого рода болезненных состояниях, которые, поражая самый мозг патологическим процессом, тем самым действуют губительно на умственные силы и разрушают личность. Вообще, я не вижу надобности подробно распространяться о значении физических болезней на развитие умственных сил вообще и на целостность личности в частности, так как этот факт ясен до очевидности.

Но нельзя здесь не упомянуть о том, что на развитие личности оказывают существенное влияние неблагоприятные экономические условия, приводящие последовательно к физическому ослаблению организма, на каковой почве развивается ряд истощающих физических болезней, подрывающих в корне питание организма и нарушающих правильное развитие мозга, а следовательно, и личности. Да и помимо этих болезней недостаточное питание населения, подрывающее физические его силы и приводящее к развитию физического истощения и малокровия, – разве это не условия, содействующие ослаблению питания мозга, быстрой истощаемости умственных сил и вместе с тем препятствующие полному расцвету личности?

При этом случае нельзя не вспомнить с болью в сердце, в сколь тяжелых условиях находится наш простой народ, которого неудачная экономическая политика страны сделала в буквальном смысле слова полуголодным нищим.

Как известно, новейшие исследования показывают, что наш крестьянин-землепашец имеет много меньше хлеба на душу, нежели простолюдин Западной Европы, причем и пища его, рассчитанная по калориям, оказывается много ниже действительной потребности здорового человека. Да и может ли быть иначе, если мы до сих пор остаемся с первобытной трехпольной системой обработки земли, производимой притом же допотопными орудиями?

Говорят, что положение нашего сельского хозяйства ничем не лучше того, как оно велось в средневековой Европе во времена Карла Великого или в дореформенной Франции. А между тем, принимая во внимание почвенные условия, какие перспективы открываются при лучшей организации дела и при лучшей постановке специального сельскохозяйственного образования, которое еще так недавно систематически изгонялось даже из ведения земств.

О поразительной отсталости нашей в различных отделах индустрии и говорить нечего. Этим как бы довершается то безотрадное положение, в котором очутилась огромная масса населения страны, истощающая свои последние силы в борьбе за существование и право жизни. Почти постоянное недоедание нашего крестьянства в центральных губерниях и даже в черноземной полосе России, как известно, представляет собой уже вполне избитый факт в нашей литературе.

Можно ли сомневаться в том, как много ослабляющих условий вносит в организм это хроническое голодание, которое своим последствием должно иметь как общее увеличение смертности, так и понижение личной самодеятельности. В хилом теле может ли быть сильный и бодрый дух? Нужно ли вообще доказывать, что вместе с ослаблением питания организма слабеет и его нервно-психическая энергия, результатом чего развивается общая приниженность личности, ее пассивность, более или менее значительное ослабление умственной работоспособности, психическая вялость, апатия и недостаток воли. Само собой разумеется, что хроническое недоедание должно еще в большей мере сказываться на детском растущем организме, когда впервые складывается личность. Этим недоеданием наряду с нашей общей некультурностью, незнакомством с гигиеной и антисанитарными условиями объясняется и физическая хилость детей у нас в России, приводящая к страшной их смертности. Вместе с этим те же самые условия вполне понятным образом приводят и к психической немощи развивающегося организма, вносящей вместе с влиянием векового рабства особенные черты характера и в наш национальный облик, обозначающийся беспечностью, равнодушием к делам личным и общественным, невыдержанностью характера, недостатком инициативы, пассивностью, некоторой приниженностью, нерешительностью и т. п. чертами.

Крайне негигиенические условия труда на многих фабриках, переутомление рабочих и нашей домашней прислуги, лишенной часто всякого отдыха, также не может не отражаться пагубно на развитии личности, особенно если это переутомление начинается с раннего юношеского возраста.

Другим важным фактором, влияющим на развитие личности, являются все хронические отравления, в особенности те из них, которые поражают в первую голову мозг и которые известны под названием интеллектуальных ядов.

Алкоголизм, достигший такого гигантского развития в современном обществе, есть, без сомнения, то зло, которое несет в себе зародыш упадка личности.

Алкоголик – это человек с притупленным восприятием, с пониженной нравственностью и с ослабленной волей, т. е. отличается именно теми особенностями, которые характеризуют упадок личности.

Нет надобности доказывать, что алкоголь, парализуя сферу чувства, интеллекта и воли, подрывает в корне основные устои личности и является в то же время одной из важнейших причин, приводящих к развитию душевных болезней, вырождения и преступности. В этом отношении имеется уже столько трудов, что нет никакой необходимости делать на них ссылки.

У нас в России также немало поработали над влиянием того зла, которое вносит алкоголь в развитие и здоровье личности. Не говоря о ряде отдельных трудов, как, например Кроля, Григорьева и многих др., нельзя не указать здесь на богатые содержанием труды алкогольной комиссии при Общ. охран, народн., здравия в Петербурге, которые освещают весь вред, причиняемый пагубным распространением алкоголя на развитие личности, с такой полнотой, какая может быть только желательна.

Менее значительное по распространению, но не менее пагубное влияние на личность представляют собою хронические отравления другими интеллектуальными ядами, как, например, опием, морфем, эфиром, хлоральгидратом и т. п.

Помимо всех вышеуказанных условий немаловажную роль в развитии личности играют и иные моменты. Здесь прежде всего должно иметь в виду воспитание и образование.

На воспитание вообще, по-видимому, мало обращают внимания в смысле развития личности, а между тем можно ли сомневаться в том, что с воспитанием впервые устанавливаются основные особенности будущей личности? Между прочим, здесь в воспитании, играющем столь видную роль в дошкольном возрасте, закладываются основы большей или меньшей самодеятельности будущей личности, что имеет существенное значение для ее дальнейшей судьбы.

Что касается образования, то и в этом отношении, по-видимому, более заботятся о загромождении головы знаниями, подчас совершенно ненужными, при более или менее пассивном отношении к этим знаниям, нежели о развитии критики и самостоятельного мышления, которые составляют истинный залог самодеятельности будущей личности.

Вот что говорит, между прочим, профессор Россбах в Вюрцбурге о школьном вопросе: «Наши гимназисты сильно напрягают зрение, а на развитие тела не обращают никакого внимания. Под предлогом посвятить ученика в образ мыслей и поступки древних они заставляют изучать сухую грамматику и являются односторонними филологическими заведениями. Любознательных и способных по природе к труду детей запирают в зловонные и пыльные помещения. Им задают работы на дом, отнимающие все так называемое свободное время. Зимой их держат до тех пор, пока не стемнеет, а в темноте настрого запрещают гулять. Если, возвращаясь с занятий, они бегают и борются, удовлетворяя таким образом бессознательно требованиям природы, то их строго наказывают. Уроки гимнастики должны служить как бы противовесом этой нелепой системе. В Англии детям после умственных трудов дают играть на свободе в зелени. Сердце надрывается при сравнении наших жалких детей с этими счастливцами».

Но если немцы так отзываются о своих школах, которые ими давно уже реформированы, то что же мы можем сказать про наши школы, представляющие собой жалкую и бессодержательную пародию описанных выше немецких школ.

О неудовлетворительной постановке нашей низшей школы – этой основы народного образования – здесь нет надобности распространяться. Бесправие народных учителей и учительниц кажется превзошло все возможные границы. Между тем культурно-политическое значение низшей школы должно быть громадно, особенно благодаря ее всеобщности, благодаря тому, что чрез нее должны проходить если не все, то большая часть будущих граждан.

А вот что мы читаем в современной печати по поводу нашей низшей школы: «Быть может, нигде недостатки школьного строя не шли так параллельно с недостатками режима вообще, нигде отрицательные стороны режима не обозначались так ярко, как в народной школе. Школ недостаточно, они обставлены неудовлетворительно вследствие общего обеднения страны, программы сокращены, не заключают много существенно необходимого и, наоборот, отягчены тем, что не имеют прямого отношения к умственному развитию учащихся. С другой стороны, положение учащего персонала самое безотрадное: вопиющая недостаточность вознаграждения за труд, совершенно излишняя регламентация, самый мелочной и придирчивый надзор, наконец, полное бесправие по отношению к той „тьме власти“ в нашей деревне, которая создала в ней поистине ужасающую „власть тьмы“».

Наша средняя школа, особенно гимназии с их ложным классицизмом, – это специальное создание охранительной политики покойного графа Д. Толстого, разве это не пример того, как путем загромождения головы бесцельными знаниями мертвых языков педагогическая система, преследующая свои особые цели, стремится подавить всякий проблеск инициативы и самостоятельности в учениках и стремится создать вместо самодеятельных, хорошо подготовленных к жизни личностей покорных приниженных слуг общего режима, лишенных всякой духовной самодеятельности. «Средние школы, – читаем мы в известной записке ученых „Нужды Просвещения“, – ни числом, ни постановкой учебного дела не удовлетворяют образовательным потребностям населения. Своим строем они подавляют личность как ученика, так и учителя и убивают такие качества человеческой души, развитие которых составляло бы их прямое назначение – любовь к знанию и уменье самостоятельно мыслить»[86].

Вряд ли эта оценка не представляется еще очень бледной по сравнению с печальной действительностью. По крайней мере, в ней вовсе не упоминается о той системе укоренившейся лжи и обмана во взаимных отношениях учеников и учителей, которая не может не действовать развращающим образом на молодые умы.

Равным образом в упомянутой оценке не упомянуто ни одним словом и о том, как много наши средние школы поставляют телесно убогих и нравственно неустойчивых и притом с громоздким малопригодным к жизни багажом знаний, который для многих является совершенно непосильной ношей, залавливающей под своей тяжестью самую личность. Известно, как много эта школа под названием неудачников выбрасывает в наше общество недоразвитых лиц, не приспособленных к современным условиям общественной жизни; эти последние в большинстве случаев постепенно гибнут затем в жизненной борьбе, являясь большей частью тяжелым бременем для семьи и общества.

А кризис нашей высшей школы, разве это тоже не пример того, как путем изгнания академической автономии известная педагогическая система полагала достичь внешнего порядка в высших учебных заведениях и кончила тем, что привела к общему расстройству в стране высшего образования и вместе с тем подорвала доверие в обществе к точному знанию и науке?

Печальные условия, в которых находится наша высшая школа, между прочим, вызвали правильную оценку ее положения в известной записке ученых: «По самому характеру своего призвания высшая школа должна подготовлять деятелей, сознательно и правдиво относящихся к окружающей действительности, между тем необходимая для этой ответственной роли свобода исследования и преподавания настолько отсутствует, что даже чисто ученая и преподавательская деятельность не гарантированы от административных воздействий. Целым рядом распоряжений и мероприятий преподаватели высших школ низводятся на степень чиновников, долженствующих слепо исполнять приказания начальства. При таких условиях неизбежно понижение научного и нравственного уровня профессорской коллегии, неизбежна и та потеря уважения и доверия к учителям, которая является роковой для современной жизни наших высших учебных заведений».

Но вряд ли не хуже всего сказанного по отношению к нашим школам это – еще недавно столь распространенная тенденция, уже принесшая столько зла в России, – тенденция, сводящаяся к отрицанию всякого образования. Полагали, что просвещение масс может быть излишним и даже вредным с общегосударственной точки зрения. Вследствие такой умопомрачительной политики огромные массы люда остались и остаются до сего времени безграмотными, благодаря чему человеческая речь, этот истинный дар Божий, ограничивается для них узкими рамками личных объяснений при взаимных встречах.

Чтобы дать реальное представление о нашей поразительной отсталости в деле образования, достаточно сказать, что, например, в такой стране, как Япония, имеется в общей массе населения всего лишь 10 % неграмотных, тогда как в России их насчитывается до 73 %. Всем известно, как много безграмотных оказалось в числе пленных русских в нашей бывшей войне с Японией и можно ли было нам, русским, без краски стыда в лице читать, что наши пленные в Японии впервые начали изучать грамоту под руководством желтолицых учителей.

Не вспоминается ли здесь всем набившая оскомину фраза о школьном учителе, одержавшем победу? А между тем какое жестокое наказание мы понесли, пренебрегая этой избитой истиной и оставаясь вполне глухими в этом вопросе к голосу здравого смысла.

Безграмотные массы естественным образом лишаются того могучего орудия, с помощью которого накопленные веками умственные богатства народов становятся достоянием потомства и благодаря которому личность в каждом новом поколении в общем преуспевает над личностями старого поколения. Словом, дело идет здесь о лишении человека того прогресса знаний, который служит важнейшим условием развития личности и который делает ее образ подобием Божества.

Можно ли вообще допустить, чтобы, в то время как в верхних слоях общества был яркий солнечный свет и приветливая природа, в низших его слоях стоял густой мрак и царствовал непробудный сон, при котором нормальное развитие личности является делом невозможным?

Безграмотность – это есть умственная слепота, и потому естественно, что личность темного народа мало возвышается над проявлением животной жизни. Загляните в наши захолустья, и вы поразитесь, до какой степени могут быть сужены потребности человека, до какой неприхотливости в своем обиходе доходит наш крестьянин, носящий все задатки богатого умственного развития. Вы убедитесь в то же время, до какой степени притуплены его нервы долгим подневольным существованием, как ограничен его кругозор и как мало в нем самодеятельности.

Можно ли после этого удивляться той поразительной легковерности, которая свойственна темным массам народа и благодаря которой легко прививаются в его среде самые уродливые взгляды и учения религиозного и социального характера. Развиваясь, благодаря сужению умственного кругозора и известному легковерию, свойственному всякой недоразвитой личности, эти учения распространяются иногда даже в форме своего рода психических эпидемий, приводя к развитию странных и грубых по своему характеру понятий и к не менее грубым и опасным антисоциальным действиям ввиду аграрных беспорядков и т. п.

Далее, важным фактором, приводящим к недостаточному развитию личности, является отсутствие общественной деятельности. Где нет общественной деятельности, там нет и полного развития личности. Без общественной деятельности личность останавливается на известной ступени своего развития, представляясь более или менее равнодушной к общественным потребностям; она является пассивным членом общества, лишенным той самодеятельности, которая служит залогом нормального развития общественной жизни и прочного развития государственности.

Народы, у которых общественная деятельность отсутствует или слабо развита, подготовляют в своей среде по сравнению с другими в общем менее развитые и более пассивные личности, что в конце концов отражается на всех отраслях культуры.

К этому надо добавить, что естественным последствием отсутствия правильно организованной общественной деятельности в форме самоуправления является праздность и бездеятельность, которая находит в этом случае особенно благоприятные условия преимущественно в более обеспеченных классах общества. Между тем праздность, чем бы она ни обусловливалась, приводит естественным образом к понижению умственной работоспособности, к невознаградимой утрате умственного материала за время бездеятельности, к недостаточному усовершенствованию нервно-психических механизмов, что доказывается, между прочим, также и психометрическими исследованиями, и вообще к умственному и телесному обессилению, а последовательно – к нравственному и физическому вырождению, особенно если к праздности присоединяются ее естественные спутники – алкоголизм и другие излишества.

Прозябание народов Востока служит лучшим примером того, как отсутствие общественного самоуправления и деспотизм правителей губят и самую личность как деятельную общественную единицу.

Если мы теперь обратимся к вопросу о том, что обеспечивает нормальное развитие личности и что гарантирует ее от пассивности, упадка и болезни, то мы прежде всего должны иметь в виду устранение тех физических невзгод, которые ослабляют питание и деятельность организма. В этом отношении особенно выдвигается значение общественной санитарии. В самом деле оздоровление местностей устранило бы целый ряд тяжелых недугов, подрывающих в корне физическое здоровье населения и нормальное развитие личности.

Равным образом и профилактика болезней должна получить в наших глазах не менее важное значение. Предупреждение болезней – разве это не гарантирует организм от его ослабления и немощи?

Соответствующие санитарные мероприятия, устраняющие антигигиенические условия народного труда, а равно и законоположения, ограждающие возможность крайнего физического и умственного переутомления, а также мероприятия, клонящиеся к возможному уменьшению развития повальных и других болезней, – вот те условия, которые являются прежде всего необходимыми как меры, предупреждающие развитие болезней личности.

Борьба с биологическими факторами вырождения, очевидно, также должна способствовать более правильному и более здоровому развитию личности. Эта борьба может вестись в двух направлениях: в виде установления законов, воспрещающих вступление в брак не с одними только душевнобольными и эпилептиками, но и с тяжелыми истериками, невропатами и хроническими алкоголиками. Брак во всяком случае должен быть регламентирован согласно взглядам науки на возможное развитие и состояние будущего потомства.

Для здорового развития личности необходимо также устранение губительного распространения спиртных и иных опьяняющих напитков.

Меры борьбы с пьянством, как известно, широко намечались и намечаются в целом ряде исследований, посвященных действию алкоголя на организм и искоренению пьянства в народе. Между теми мероприятиями, которые здесь имеются в виду, мы отметим применение Готенбургской системы, устранение сивушного масла из спиртных напитков, обращающихся в народе, увеличение пошлины и налога на крепкие вина, понижение пошлины и налога на напитки, содержащие малое количество алкоголя, распространение в народе чайных вместо трактиров и водочных лавок, строгий контроль над пьяницами, устройство особых алкогольных здравниц, лечебниц и амбулаторий, образование обществ трезвости, нравственное перевоспитание народа и проч. и проч.

Нет надобности доказывать, что все эти меры рациональны и хороши, но их значение совершенно парализуется, если государство смотрит на потребление спиртных напитков как на важнейший источник дохода. Вот почему борьба с пьянством в народе будет бессильной до тех пор, пока наш государственный бюджет будет искать свою опору в тех сотнях миллионов, которые извлекаются из народного обращения в счет потребления им спиртных напитков.

Как известно, в этом смысле уже было сделано постановление одним из наших Пироговских съездов, но результатов этого постановления до сих пор мы, к сожалению, не видим. Вообще, должно иметь в виду, что устройством убежищ, амбулаторий и лечебниц для алкоголиков ничуть не разрешается основной вопрос в борьбе с алкоголизмом. Лишь отказ правительства от пользования вином в фискальных целях, а равно и поднятие благосостояния народных масс путем широких освободительных реформ являются мерами, обещающими наибольший успех с этим народным бедствием.

Помимо вышеупомянутых мер должно заботиться также всеми возможными способами об улучшении экономического положения населения. Здесь не место входить в разъяснение тех мероприятий, которые должны быть выдвинуты для благоприятного изменения экономических условий, особенно в среде сильно бедствующего коренного населения страны. Это дело сложной и правильно поставленной внутренней политики, осуществление которой возможно лишь при свете гласности и критики со стороны самого общества.

При этом естественно возникают вопросы о наделах и национализации земли, о правильной организации переселений, о широкой организации общественных работ, об облегчении приобретения земли крестьянами, о широко и правильно поставленной организации кредита, о лучшей культуре земельных угодий и о поднятии всеми зависящими мерами народного хозяйства, этого истинного показателя экономического положения страны, об улучшении путей сообщения, об облегчении торговых сношений и проч. и проч. От более или менее удачного разрешения этих вопросов, собственно, и зависит экономическое благосостояние народных масс.

Наряду с этим вопиет о себе улучшение положения и экономического благосостояния фабричного люда. Здесь нужно иметь в виду и рациональную гигиеническую обстановку труда, и строгое, и правильное регулирование числа рабочих часов сообразно возрасту и полу, и урегулирование денежных отношений между рабочими и работодателями, и, наконец, правильно организованные условия самого быта рабочих. Вместе с тем особо важным принципом в этом вопросе мы признаем участие самого рабочего люда в доходности фабрик и заводов, а также широкое развитие в стране труда на артельных началах. Мы убеждены, что это участие рабочего люда в доходности предприятий и артельное производство сыграли бы свою роль и в вопросе о стачках, получившем столь важное значение в жизни современных государств и, в частности, у нас в России.

При этом нельзя упускать из виду, что наиважнейшим экономическим фактором везде и всюду является самодеятельность населения, предполагающая правоспособную активную личность, живущую в условиях прочного правопорядка.

Не меньшего внимания в смысле развития личности заслуживают и воспитание, и обучение.

Как для правильного развития тела необходимо правильное физическое питание, так и для умственного развития, приводящего к развитию личности, необходимо правильное доставление пищи духовной. Ясно, что для цельного развития личности правильное воспитание и обучение составляют существенную сторону дела.

Но вопросы воспитания и обучения чрезвычайно деликатны и требуют большой осмотрительности в своем применении. Прежде всего здесь нужно иметь в виду при соблюдении физической и умственной гигиены, постепенное приучение к систематическому труду, развитие самостоятельного мышления с широким миросозерцанием и критическим взглядом и стойкость характера. «Рациональным воспитанием, – говорит Крафт-Эбинг, – должно развить в ребенке тот бодрый дух, который столь необходим в борьбе с житейскими невзгодами. Эта бодрость духа всего лучше приобретается высшим философским пониманием человека в мироздании, – пониманием, которое, возвышаясь над всем преходящим, направляет наш взор на все возвышенное и непреходящее и среди житейских треволнений находит якорь спасения в этике и религии»[87].

Особенно следует подчеркнуть то обстоятельство, что основы будущей личности коренятся еще в дошкольном возрасте и, следовательно, правильное и рациональное воспитание должно начинаться с первых дней жизни человека. Существуют неоспоримые факты, из которых выясняется с несомненностью, что уклонения характера начинаются еще в раннем возрасте, благодаря тем или иным условиям, которые своевременно могли быть легко устранены.

Не меньшего внимания заслуживает также и правильное направление умственного развития. Так как невежество и недостаток образования есть главное условие недоразвития личности, то очевидно, что эта сторона в вопросе о развитии личности должна быть выдвинута на первый план. И мы знаем действительно, что культурные страны соперничают между собой в правильной постановке и развитии школьного дела.

К сожалению, совершенно иное отношение к образованию мы видим у нас. Мы не будем здесь входить в рассмотрение вопроса, как и в каком направлении должны быть преобразованы нами школы, тем более что по этому вопросу давным-давно уже разработано все, что существенно необходимо для правильной постановки дела, но мы не можем не выразить глубокого сожаления по поводу того, что осуществление этой важной и всеми ожидаемой реформы все еще заставляет себя ждать.

Как известно, народные учителя в сознании исторической ответственности за положение низшей школы еще в 1908 г. на бывшем московском съезде изложили с полной ясностью и определенностью все, что необходимо для подъема низшей школы до желательного ее уровня. Равным образом и по отношению к средней и высшей школе еще несколько лет назад был собран огромный материал, необходимый для осуществления реформы. Наконец, настойчивая необходимость реформы высшей школы была намечена, между прочим, в известной записке ученых, клеймящей всю систему нашего образования. А между тем всем известно, что «воз и ныне там», хотя для нынешней средней школы минула уже 35-летняя давность, для современной же нам высшей школы мы имеем уже в начале 3-й десяток лет, сопровождавшийся почти ежегодными беспорядками и протестами нашей молодежи.

Справедливость требует, однако, заметить, что последним указом от 27 августа сделан важный, давно жданный и многообещающий шаг в деле введения автономии в наши университеты и некоторые из высших учебных заведений.

Не входя в подробности необходимых реформ нашего низшего и среднего образования, здесь мы можем только наметить самые общие и основные условия, на которые должно опираться рациональное воспитание и обучение: 1) оно должно быть всеобщим и бесплатным; 2) оно должно сообразоваться как с возрастом, так и с физическим состоянием и с развитием организма; 3) оно должно иметь в виду особенности психического состояния и в этом отношении должно быть строго индивидуализировано; 4) мы полагаем далее, что в вопросах воспитания и образования школа должна заботиться не столько о шаблонном заучивании готовых форм, заимствованных большей частью из классиков, сколько о развитии самодеятельной личности с критическим умом и самостоятельным отношением к окружающей действительности. Вместе с этим 5) школа должна заботиться об устранении того порабощения духа, которое гак легко прививается к человеку с молоком матери. Воспитание и общее образование должно преследовать задачи общественности и должно иметь своей прямой целью выработать личность как самостоятельную социальную единицу. В этих видах все низшие и профессиональные средние школы должны быть переданы в ведение органов самоуправления, которые лучше могут определять, что соответствует задачам общественности и что им не соответствует.

Что касается высших школ, имеющих своей целью исключительно научное или научно-практическое образование, то здесь первым и основным условием должно быть устранение служебного положения науки. Наука должна открывать и говорить только истины, а никакая истина не может быть настоящей истиной, если она искусственно подтягивается под какую-либо систему, под какой-либо раз данный шаблон или если она заранее имеет определенное предназначение.

В силу этого наука, как и религия, должна служить исключительно духовным нуждам народа, а не должна являться служебным органом правительств. Вот почему основным девизом высшего образования во всяком культурном государстве признается положение, что наука и все ее учреждения должны быть свободны.

Обязанностью правительств, однако, является поддерживать и расширять научные учреждения и зорко следить за правильным развитием науки и за всеми научными открытиями, дабы иметь возможность использовать их в целях государственного благоустройства. Само собой разумеется, что высшая школа не должна сводить свои задачи к выдаче дипломов на служебные права, как это практикуется у нас ныне, а должна быть лишь истинным светочем научного образования и просвещения, центром движения науки и местом подготовки научных деятелей.

Как необходимый вывод из этого положения является автономия высших школ, свобода преподавания и правильно понятая свобода учения.

Нельзя допустить, чтобы высшее университетское образование было привилегией только учеников гимназий, а не всех вообще лиц, успешно закончивших среднее образование, которые желают продолжать это образование в высшей школе. Трудно помириться также и с тем, чтобы высшие школы вместо желательного расширения своих стен сообразно растущим потребностям в образовании ограничивали свой прием определенным штатом и чтобы воспитанники гимназий были ограничены в своем стремлении достигнуть высшего образования возможностью поступить лишь в ближайший университет, как это имеет место в России.

Но даже с высшим образованием еще не завершается развитие и совершенствование личности. Окончательное завершение этого развития создается, как уже было ранее сказано, социальными условиями окружающей среды.

Здесь мы сталкиваемся с весьма крупным и важным вопросом о взаимоотношении личности и той социальной среды, в которой проявляет себя личность.

Нет надобности говорить, что первобытные общественные группы не допускают никакого индивидуализирования отдельных членов общества, иначе говоря, они построены на отрицании самостоятельного проявления личности, которая вполне поглощается обществом. Так как жизнь в таких первобытных обществах, какую бы форму они ни принимали, сосредоточивается на целом, то личность в них вполне подавлена общим строем, который строго регламентирует по тем или другим обыкновенно чисто внешним особенностям ее положение в государстве, подчиняя контролю все ее проявления, не исключая даже убеждений, образа мыслей и пр.

Вернее сказать, личность в общественном смысле здесь не существует, она признается самое большее в семейном очаге, хотя и здесь ее роль вводится в определенные рамки, освященные обычаем. Рабство и гнет, с одной стороны, и деспотство власти – с другой, являлись той естественной формой, в которую выливались все взаимоотношения личности и общества в таких первобытных культурах. Основанные на отрицании личности, эти культуры признавали вполне уместным и законным применение пыток и казней и даже совмещали с общественными интересами все ужасы инквизиции.

Это порабощение личности проявлялось не в одних только отношениях ее к обществу, но и в религиозных верованиях и даже в науке.

С течением времени, однако, выяснилось, что отрицание личности носит в себе и зародыш разложения общества. Несмотря на утонченную регламентацию всякого внешнего проявления личности и кажущийся внешний порядок, внутренняя сила общества стала иссякать вместе с тем, как оказалось, что оно состоит из рабов, с одной стороны, и властителей – с другой.

Благодаря этому даже такие государственные колоссы, как древняя Римская империя, распадались от сравнительно незначительного внешнего толчка. Да и могло ли быть иначе, когда верхние слои общества развращались богатством и упоением власти, а низшие слои представляли из себя нищих и рабов со всеми присущими им нравственными качествами и пороками. К сожалению, внутренний смысл таких событий, как разложение древней Римской империи, не послужил добрым примером для государств Европы, и та же история повторяется с ними и в позднейшее время.

Но мало-помалу путем долгой и упорной борьбы в культурных государствах начинается заявление прав человеческой личности. В истории европейских народов оно сказалось первоначально освобождением личности в наиболее высших проявлениях человеческого духа – в науке и искусстве, ознаменовавшись известной эпохой Возрождения, затем освобождение коснулось религии в период Реформации, и, наконец, позднее всего оно проявилось в общественных отношениях во времена Великой революции.

Хотя эти три этапа в борьбе личности за свои права обнаружились в разных частях европейского материка, но, благодаря взаимоотношению народов, их влияние распространилось на все вообще государства Европы или, точнее говоря, на все народы, считающие себя в среде европейской цивилизации.

Мало-помалу то раньше, то позже и в других странах Европы стали исчезать принудительные формы, стеснявшие личность в исканиях научной истины и в творчестве, в религиозных верованиях и проявлениях общественных отношений.

В России освобождение личности началось с 60-х гг. с уничтожением крепостного права; но это был лишь первый шаг, за которым последовали новые и новые тормозы в деле освобождения личности, и тиски, из которых начала было высвобождаться личность, снова стали надавливать сильнее. Напрасно общественные силы истощались в борьбе с последующим тяжелым режимом, напрасно приносились многочисленные жертвы на алтарь общественной жизни, напрасно лучшие умы времени возвышали свой голос за права общества и народа!

Тиски сжимались с неумолимой силою, уже боль от их давления начинала замирать, еще немного, и, казалось, общественная жизнь могла погаснуть навеки. Но внезапный тяжелый удар грома со зловещей молнией в виде Русско-японской войны, отразившись мучительной болью в сердцах русских людей, оглушил в то же время и бездарных угнетателей; тиски подались… и едва дышавший организм встрепенулся в предвидении своего близкого освобождения.

Нужно ли повторять, что всякая государственно-общественная организация, нивелирующая все индивидуальные особенности своих сочленов и в корне подавляющая все самостоятельные проявления личности, тем самым обрекает последнюю на пассивную и жалкую роль послушного авто мата, лишенного всякой самостоятельности и инициативы. Вытравливание духа оппозиции, с которого обычно начинается правительственный гнет над личностью, приводит к тому порабощению духа, в котором уже нельзя открыть следов здравой критики, свободного полета мысли и стойкости убеждений.

Вместе с тем утрачиваются и столь существенно важные нравственные особенности характера, как чувство чести и личного достоинства, обеспечивающие человека от нравственной гибели.

На место этих качеств выступают лесть, низкопоклонство и жалкое лицемерие, приводящие к созданию молчалинских типов с их мелким эгоизмом, приниженностью и вечным страхом пред власть имущими.

Вот почему правильно организованная общественная деятельность на началах самоуправления и свободно избранного представительства есть лучшая школа для окончательного развития и воспитания личности и создания народного характера. Здесь в практическом общении с себе подобными на почве общественных интересов завершается воспитание личности и развертывается та ее мощь, которая является результатом долгого и упорного подготовительного труда.

Широкая общественная деятельность является той школой жизни, которая, умеряя порывы, способствует развитию самообладания и сдержанности, которая заставляет с уважением относиться к чужому мнению и которая закаляет характеры.

В этой общественной деятельности правильное воспитание личности возможно, однако, лишь при условиях свободного соревнования ее во всех отраслях деятельности и при свободном обмене мнений. Только это свободное соревнование при свете гласной критики и общественного контроля обеспечивает полный расцвет личности и гарантирует ее от той пассивности, которая приводит к немощи духа и его порабощению.

Вообще, условия общественной жизни должны быть благоприятными для развития личности и не должны содержать тех бесчисленных пут, которыми обычно оцепляют правительства свои народы, признавая преступным даже самое слово «свобода». Нужно вообще иметь в виду, что свободное развитие общественной деятельности представляет лучшую гарантию правильного и здорового развития личности.

Опека нужна лишь для малолетних и недоразвитых, но с тех пор, как человек сделался взрослым и личность его достигла известного развития, опека становится тем ярмом, под тяжестью которого задыхается личность. Поэтому свобода слова, печати, союзов, собраний и совести при неприкосновенности личности и жилища являются вполне понятным лозунгом самоопределяющейся личности, ищущей выхода из-под тяжелого гнета, пока пламень надежды на лучшее будущее еще теплится в сдавленной груди.

В самоуправляющемся обществе может быть только одна опека – это общественная критика и общественный же контроль над различными отраслями управления, которые именно и вводят личность в здоровые условия социальной деятельности. Общественное самоуправление и правильно организованное представительство с правами законодательной власти, избранное всем населением страны путем всеобщего и равного голосования, являются поэтому той жизненной ареной, где личность совершенствуется в своем окончательном развитии и где это развитие достигает своей наибольшей высоты.

Нужно ли говорить, что при условиях самоуправления на началах представительства имеется широкий простор для деятельности наиболее талантливых и способных личностей, которых выдвигает вперед сама жизнь. Еще Дж. Ст. Милль имел в виду эту мысль, заявив, что «гений может свободно дышать только в атмосфере свободы».

Независимо от всего прочего нельзя забывать, что как ни велика сила в отдельности взятой активной личности, способной увлечь за собой массы, но великие события оказываются возможными лишь при общей солидарности масс. Последние в этом случае являются такой силой, пред которой меркнет и стушевывается сила отдельных личностей.

Вот почему объединение народной мысли путем печати, союзов и собраний при свободном обмене мнений является тем могущественным рычагом, который обеспечивает успех дела там, где он казался недостижимым для отдельных лиц, лишенных общественной связи и солидарности.

Далее, если мы примем во внимание, что каждый народ представляет собой лишь собирательную личность, живущую в семье других народов, близких с ним по культуре и взаимному общению, то очевидно, что исторический опыт народов, ранее вошедших на арену свободной общественной жизни, не остается без влияния на судьбу народов младших по своей культуре и образованию. В силу этого последние, благодаря обмену идей и преемственности культур, переживают в значительно более короткий срок то, что составляло долгий период в истории более старших по культуре народов. Поэтому нечего удивляться, что младшие по культуре народы стремятся идти в деле общественного устройства шаг в шаг с народами более старой культуры.

Могут, однако, сказать, что опека над личностью необходима в целях сплочения государства. Вопрос этот существенно важен лишь для государств, состоящих из разных народностей, имеющих свои национальные особенности. Но прочное сплочение разноплеменных государств никогда не может быть достигнуто путем насильственного подавления личности и национальных стремлений. Сила оружия имеет значение лишь до тех пор, пока отточен клинок, готовый поразить всякого ослушника. Но так как государство не может находиться в постоянном напряжении из-за внутренних взаимоотношений, то и сплочение его, основанное на силе оружия и подавлении личности, является лишь фикцией, которая временно приводит к порядку и успокаивает власти, закрывая действительное положение вещей.

Если в старое доброе время, когда личность была вообще неразвита, сила оружия могла сплачивать государства лишь на тот или другой период истории, то можем ли мы на этой шаткой основе ожидать в настоящее время прочного государственного сплочения.

По нашему глубокому убеждению, здесь, как и во всех вообще социальных группах, прочное сплочение, кроме начал племенного родства и биологического смешения народностей, можно ожидать лишь на основах нравственной и умственной связи и общих экономических, политических и правовых интересов. Чем теснее развиваются эти нормальные естественные связи между отдельными особями и народностями, входящими в данный социальный союз, тем прочнее они сливаются в одно социальное целое, которому не будут страшны ни внутренние неурядицы, ни внешние толчки и которое может спокойно развиваться на условиях самого широкого самоуправления.

Само собой разумеется, что личная свобода и местная автономия должны быть строго согласованы с интересами общего социального тела; при этом никогда не должно упускать из виду, что от преуспеяния отдельных частей на началах свободного развития всегда выигрывает и целое.

К сожалению, условия общественной жизни не везде слагаются благоприятно для народов и некоторые из них гибнут ранее, чем возникнут первые ростки свободной общественной жизни. Да и там, где народ достигает самоуправления на началах представительства, оно приобретается лишь путем долгой и упорной борьбы личностей, отстаивающих права народа.

Лишь мало-помалу из-под тяжелого гнета деспотского строя, несмотря на удушливую атмосферу и отсутствие света, пробиваются молодые, зеленые побеги общественного самосознания и живой мысли; они-то и служат первым вестником новой зари, приводящей к единению общественных сил и к жажде общественного правопорядка. Мало-помалу сумрак ночи просветляется, долго стоявший туман рассеивается и чувствуется дыхание жизни тем, где царствовал глубокий безмятежный сон. Быстро и верно вместе с утренней зарей врывается свежая струя в удушливую атмосферу и начинает слышаться дыхание чистого оживляющего воздуха, предвестника общего пробуждения и жизни.

Вот почему борьба за свободу личности является в то же время и борьбой за правильное и здоровое ее развитие, а права личности есть показатель ее развития как социальной единицы.

Уважение личности человека, какого бы происхождения он ни был, признание ее прав выше всяких иных и общее уравнение этих прав является первым и основным условием всякой гражданственности. Всякие ограничения, как, например, сословные, вероисповедные и прочие искусственные насаждения, оставшиеся до наших дней в виде жалкого пережитка от времен давнего рабства, должны быть отброшены как естественные тормозы прогрессивного развития личности.

Свобода личности, обеспечивающая развитие новой духовной жизни народа, предполагает и достижение того этического идеала, который засветился над человечеством еще 19 с лишком веков тому назад, но который меркнет и тускнеет на наших глазах под ударами постоянно гнетущего человечество бесправия. Недаром девиз свободы неразрывно соединяется с девизом равенства и братства.

Вот что, между прочим, читаем мы у Г. Тарда: «Там далеко, очень далеко в предрассветных сумерках грядущих веков, видите ли вы маленькую светлую точку, восходящую на горизонте звездочку. Она уже когда-то светила над землей… Эта звездочка – не блуждающий огонек – это свет, который спасет нас. Это заря нового христианства совершенно спиритуального, некой новой религии, высшей и нежной. Во имя ее снова когда-нибудь соберутся все люди, снова раздастся слово спасения самое простое, самое глубокое и самое непонятное, которое когда-либо слышало человечество: „Люди, любите друг друга, вы все братья, ибо… рабство – это злоба и зависть, которые заковывают нас в кандалы и замуровывают нашу мысль, а свобода, верьте мне, это – братство, свобода – это любовь“».

Гражданская и политическая свобода личности – это есть в то же время краеугольный камень и основное условие жизнеспособности современного государства. Права личности и законность, гарантирующие свободное пользование этими правами, – вот те устои современной гражданственности, которые одни дают правильные основы для нормального роста личности и для свободного развития всех присущих ей качеств.

Мы вполне присоединяемся к словам Леруа Болье, сказанным им на лекции о Франции и южных славянах: «Главное условие для культурной жизни народа – это его свобода умственная, экономическая и политическая: только при этих условиях народ может развить свои силы и свой национальный гений!»

Что же после всего этого нам остается сказать по отношению к личности русского народа – личности, которая систематически угнетается в семье и в школе, которая опутывается повсюду рутиной и которая задыхается в тисках формализма и бесправия, как в душной тюремной келье, лишенная света и воздуха?

Да! Мы должны сказать слово за личность русского народа.

Мы не будем при этом вспоминать тяжелое прошлое русского народа, сделавшееся уже достоянием истории; не будем останавливаться и на его безотрадном настоящем, наводящем на грустные размышления, но, радостно приветствуя эпоху политического возрождения русского народа и надеясь на более светлое будущее, мы скажем здесь за личность нашего народа словами его великого поэта:

Отворите мне темницу,

Дайте мне сиянье дня…

Сознание и его границы

Сознание и его границы

Мы привыкли говорить о сознании как о явлении, для нас хорошо известном на основании личного внутреннего опыта; тем не менее точное определение того, что следует понимать под сознанием, до последнего времени встречало немало затруднений.

По Лейбницу[88], сознание является при условии, когда бессознательные представления души воспринимаются нашим Я. Это, однако, не определение, а лишь описание явления, притом описание, изложенное сообразно метафизическим воззрениям автора. Другие из психологов определяли сознание как особое внутреннее чувство[89] или же под сознанием понимали присущую нам способность различия[90]. Наконец, некоторые, как Гербарт, рассматривали сознание как сумму всех имеющихся налицо представлений[91].

Первое из только что упомянутых определений не может, однако, считаться достаточно обоснованным, второе принимает следствие за причину, а определение Гербарта охватывает собой лишь содержание сознания, не касаясь вопроса о самом сознании как явлении нашей психической жизни.

Из новейших представителей психологии по нашему вопросу заслуживают внимания взгляды двух выдающихся авторитетов – Спенсера и Вундта.

Первый в своих «Основаниях психологии» рассматривает сознание как известную внутреннюю перемену. По этому поводу он выражается, между прочим, следующим образом: «Все согласно принимают, что без перемены сознание невозможно: когда перемена в сознании прекращается – прекращается и сознание. Но если непрерывная перемена есть то условие, при котором одном только возможно продолжение сознания, то отсюда следовало бы вывести, что все разнообразные явления сознания должны сводиться на перемены». В другом месте Спенсер поясняет: «Непрерывная перемена не есть еще единственная вещь, требующаяся для составления сознания. Если перемены происходят без всякого порядка, то никакое собственно так называемое сознание не существует. Сознание есть не просто последовательность перемен, но правильная последовательность перемен – последовательность перемен, комбинированных и расположенных особенным образом. Перемены образуют сырой материал сознания, а развитие сознания есть организация их»[92].

В этом определении, как и в определении сознания как способности различения, снова принято следствие за причину. Как наша способность различения является следствием нашего сознания, так и восприятие перемен является результатом сознания, а не причиной его. Вундт по поводу сознания говорит следующее: «Так как сознание есть необходимое условие всякого внутреннего опыта, то понятно, что непосредственно из этого опыта мы не можем узнать сущности сознания. Все попытки определить сознание по явлениям внутреннего опыта приводят или к тавтологии, или к определениям происходящих в сознании деятельностей, которые уже потому суть не сознание, что предполагают его. Сознание именно в том и состоит, что мы находим в себе те или другие состояния; независимо от последних оно не может быть мыслимо. Бессознательные процессы всегда представляются нами по тем свойствам, которыми они должны были бы отличаться в сознании. Если невозможно выразить отличительных признаков сознательных и бессознательных состояний, то тем менее можно дать определение сознания. Нам остается только изучать условия сознания, т. е. те обстоятельства, которыми сопровождаются все сознательные явления»[93].

Из только что приведенной выдержки очевидно, с какими затруднениями сталкиваются при определении понятия о сознании. Мы не можем, однако, согласиться в этом случае с мнением великого представителя физиологической психологии. Конечно, из внутреннего опыта нельзя определить сущность сознания; но дело не в определении его сущности, а в определении понятия о сознании как об известном явлении. Хотя независимо от тех или других психических состояний немыслимо для нас сознание, тем не менее психические процессы, как известно, ничуть не обязательно связаны с сознанием. С другой стороны, хотя бессознательные процессы и представляются нам по тем свойствам, которыми они должны были бы отличаться в сознании, но зато мы с точностью знаем по внутреннему опыту, что кроме сознательных процессов, воспринимаемых нашим «я» как нечто субъективное, в нас существуют и бессознательные процессы, которые нами вовсе не воспринимаются как таковые. Это устанавливаемое внутренним опытом отличие сознательных психических процессов от бессознательных и дает нам возможность сделать точное определение сознания.

Под сознанием мы понимаем ту субъективную окраску или то субъективное, т. е. внутреннее, непосредственно нами воспринимаемое состояние, которой или которым сопровождаются многие из наших психических процессов. Благодаря этой субъективной окраске, мы можем различать наши психические процессы по их сложности и тем или другим присущим им особенностям. Таким образом, мы различаем в нашем восприятии ощущение, представление, стремление, желание, хотение и пр., т. е. те явления, сумма которых и составляет содержание нашего сознания.

Сделанное нами определение, конечно, не выражает собой сущности сознания, что, впрочем, и не требуется, но оно точно указывает на то явление в природе, о котором идет речь. Во всяком случае главное, что мы должны отличать в нашей психической жизни, – это сознательные и бессознательные процессы. В первых есть некоторый плюс, благодаря которому они становятся явлениями субъективными, чего нет во вторых[94].

Яркость той субъективной окраски, которой сопровождаются наши психические процессы, бывает различной, благодаря чему мы можем говорить о различной степени их сознательности. Некоторые лица, обладающие пылким воображением, как поэты и художники, отличаются особой живостью представлений необыкновенной яркостью их. Так, про Гете известно, что когда он хотел представить себе, например, цветок, то этот цветок являлся его воображению необыкновенно живо со всеми присущими ему красками и очертаниями лепестков; когда ему нужно было нарисовать готическую церковь, то эта церковь представлялась его уму также в живой пластической форме. С другой стороны, известно, что некоторые из художников, как, например, Мартене, отличались такой живостью воображения, что при своей работе они буквально копировали на полотне представлявшиеся им субъективные образы. Подобные же, хотя, быть может, и не столь резкие примеры пылкого воображения, конечно, встречаются не только между художниками и поэтами, но и среди обыкновенных людей.

Очевидно, что если, как в указанных примерах, воспроизведенные представления, иначе говоря, воспоминательные образы, могут быть сравниваемы по яркости с ощущениями или чувственными образами, то одинаковым образом и эти последние у тех же лиц должны отличаться значительно большей яркостью, нежели у других. Такого рода лица справедливо называются впечатлительными натурами, так как всякое внешнее впечатление действует на них резче, сильнее обыкновенного.

С другой стороны, есть и антиподы этих лиц, отличающиеся поразительной тупостью восприятия и процессов представления.

В патологических случаях, в особенности при душевных болезнях, степень сознательности психических процессов, конечно, изменяется еще в более значительных пределах, нежели у здоровых лиц. Необыкновенно яркие представления маньяка, например, не могут быть и сравниваемы с крайне бледными образами, смутно пробегающими в сознании слабоумного.

Степень сознательности психических процессов, впрочем, бывает различной и у каждого человека в зависимости от тех или других условий. Так, у большинства людей яркость представлений значительно поднимается к вечеру, поэтому-то вечернее время и является обычным временем мечты. Этим же объясняется и тот факт, что многие из поэтов для своих занятий предпочитали вечернее или даже ночное время. Физическое утомление, а равно и процессы пищеварения напротив того, понижают в более или менее значительной степени яркость наших психических образов.

Независимо от степени сознательности психических процессов в вышеизложенном смысле различают еще степень сознания смотря по его содержанию, т. е. смотря по присутствию в созидательной сфере тех или других представлений. Правильнее, однако, в этих случаях говорить о специальных видах сознания по сложности его содержания, а не о степени самого сознания, хотя и последняя при этом не остается неизменной.

Простейшей формой сознания, без всякого сомнения, следует признавать то состояние, когда еще не выработано ни одного более или менее ясного представления, когда лишь существует неясное безотносительное чувствование собственного существования.

Более сложным является сознание в том случае, когда в нем присутствуют уже те или другие представления. В этом случае наиболее элементарной формой сознания следует признавать ту, при которой в сознании присутствует главным образом одна груша представлений о «Я» как субъекте в отличие от «не-Я» или объекта и из которой вырабатывается так называемое самосознание, иначе говоря, то состояние сознания, когда в нем присутствует иди что все равно – каждую минуту может быть вызван ряд представлений о положении собственного тела, о движении его членов и пр.

Следующей по сложности формой сознания является сознание пространства, т. е. то состояние сознательной сферы, когда человек может уже создавать пространственные представления об окружающем его мире. На основании этих-то пространственных представлений он и получает возможность ориентироваться относительно окружающей обстановки.

Несколько более сложной является та форма сознания, когда человек улавливает уже последовательность внешних явлений, благодаря чему вырабатывается сознание времени.

Дальнейшую по сложности степень сознания представляет сознание своей личности, иначе говоря, то состояние сознания, когда в его сферу могут быть введены те ряды представлений, которые составляют, так сказать, интимное ядро личности, как то: представления нравственные, религиозные, правовые и пр. С этой формой сознания связаны также и нервные проявления воли субъекта.

Наконец, высшей степенью сознания должно быть признано, без сомнения, то состояние внутреннего мира, когда человек, с одной стороны, обладает способностью по произволу вводить в сферу сознания те или другие из бывших прежде в его сознании представлений, с другой – может давать отчет о происходящих в его сознании явлениях, о смене одних представлений другими, иначе говоря, может анализировать происходящие в нем самом психические процессы.

Эта способность самопознания является всегда характернейшим признаком полного сознания; утрата же этой способности служит первым признаком начинающегося помрачения сознания.

Все вышеуказанные формы сознания представляют собой, собственно, различные степени развития его содержания. В самом деле, легко видеть, что каждая из форм сознания, кроме существования особой группы представлений, предполагает и присутствие представлений, характеризующих все предшествующие формы сознания. Но лучшим доказательством последовательности развития сознания в указанном направлении является прямое наблюдение над восстановлением сознания в то время, когда человек пробуждается из глубокого сна или обморока.

Первым явлением в периоде пробуждения в этом случае всегда является неясное чувствование собственного существования. В этом состоянии субъективно чувствуемые изменения в нас самих не относятся нами к какой-либо внешней причине, а воспринимаются лишь как внутренние перемены, происходящие в нас самих без всякого их отношения к окружающему миру[95]. Лишь мало-помалу сознание пробуждается, и субъект начинает сознавать себя человеком, покоящимся в известном положении. В дальнейшей фазе пробуждения сознается уже более или менее правильно и окружающая обстановка, а несколько позднее – и последовательность событий, т. е. время. Затем человек уже вступает в обладание всеми теми представлениями, которые его характеризуют как известную личность, но и при этом еще не может быть речи о полном сознании до тех пор, пока человек не будет в состоянии дать ясный отчет обо всем, происходящем в нем.

Развитие сознания в первоначальную эпоху жизни каждого человека, без всякого сомнения, происходит тем же путем и в той же самой последовательности. Между тем в патологических случаях, сопровождающихся прогрессирующим ослаблением умственной сферы, как при вторичном слабоумии и прогрессивном параличе помешанных, сознание постепенно претерпевает обратный метаморфоз.

В последнем случае первоначально утрачивается способность самопознавания, затем растрачиваются те ряды представлений, совокупность которых служит характеристикой нравственной личности данного лица: с течением же времени у такого рода больных утрачивается уже и сознание времени, а затем и сознание места, тогда как самосознание и сознание о «Я» как субъекте остаются большей частью ненарушенными даже и при значительной степени слабоумия. Но несомненно, что в некоторых случаях крайнего упадка умственных способностей утрачиваются и эти элементарные и в то же время более стойкие формы сознания, причем от всего умственного богатства человеку остается лишь одно неясное чувствование собственного существования.

Здесь нелишне заметить, что в просторечии понятие о бессознательности или неполном сознании смешивается с болезненно извращенным сознанием. Так, про душевнобольного, содержание сознания которого болезненно извращено, т. е. наполнено вместо здоровых идей нелепыми представлениями, обычно говорят, что он находится в бессознательном или полусознательном состоянии. Правильнее, однако, в этом случае не говорить вовсе о бессознательном или неполной степени сознания, а лишь о болезненном его содержании, иначе говоря, о том или другом болезненном извращении сознания.

Познакомившись с тем, что следует понимать под сознанием и какие степени последнего могут быть различаемы, мы теперь же заметим, что далеко не все из воспринимаемых нами извне впечатлений сознательны. Напротив того, огромная часть внешних впечатлений остается за порогом сознания и только относительно весьма малая их часть достигает сознательной сферы. В свою очередь, из впечатлений, достигших созидательной сферы, часть остается в темном поле сознания и только остальная, относительно незначительная часть выступает в нашем сознании с большей яркостью.

Чтобы лучше представить, в какой степени ограниченное количество из всего числа внешних впечатлений достигает сферы нашего сознания, остановлю ваше внимание на одном обыденном и в то же время крайне поучительном примере.

Представьте себе, что вы идете со своим другом по одной из многолюдных улиц и ведете с ним ту или другую беседу. За время вашего путешествия вы получаете со всех сторон самые разнообразные впечатления – видите множество движущихся лиц в разнообразных костюмах, видите здания и монументы со всевозможными украшениями, слышите разговоры проходящих людей, стук колес проезжающих экипажей, слышите шелест платья, ощущаете на себе движение окружающего воздуха и пр. и пр. Несомненно, что все эти впечатления действуют на ваши органы чувств и вызывают известную реакцию в вашем мозгу; но, несмотря на то, окончив беседу со своим другом, вы едва ли в состоянии припомнить одну сотую или, вернее, тысячную часть из всего вами виденного и слышанного. При этом из числа припоминаемых впечатлений лишь те, на которые вы обратили особенное внимание, воспроизводятся вами легко и с особенной ясностью; для оживления же других в вашей памяти нередко требуется та или другая посторонняя помощь и, несмотря на то, они не могут быть воспроизведены в сознании с должной ясностью.

Таким образом, из всех полученных за время путешествия впечатлений огромное большинство осталось ниже порога сознания, следовательно, скрылось в бессознательной сфере, из остающегося же меньшинства смутно припоминаемые впечатления едва лишь достигли сферы сознания и потому остаются в темном его поле, и только впечатления, припоминаемые с особенной живостью, суть впечатления, достигшие сферы ясного сознания.

Так как процесс, благодаря которому внешние впечатления достигают сферы сознания, в науке называется перцепцией, а процесс, благодаря которому то или другое впечатление входит в сферу ясного сознания, носит название апперцепции, то и те впечатления, которые едва лишь достигли сферы сознания и остаются в темном поле последнего, могут быть названы перципированными, впечатления же, достигшие сферы ясного сознания, – апперципированными.

Спрашивается, какие условия были причиной того, что из всех впечатлений, полученных за время путешествия, огромная масса не достигла сферы сознания? Условия эти заключались в том, что в данное время вы были отвлечены разговором со своим другом, следовательно, сознание ваше было занято известным рядом представлений. В самом деле, не будь этого условия, и, без сомнения, очень многое из того, что не вошло в сферу сознания, с яркостью запечатлелось бы в нашей памяти.

Но отчего же тот период времени, когда ум занят известным рядом представлений, является столь неблагоприятным для возникновения новых представлений под влиянием тех или других впечатлений? Ответ на этот второй вопрос может быть только один и именно следующий: в сознании не может одновременно вмещаться больше определенного числа представлений. Следовательно, наше сознание имеет свой объем, иначе говоря, свои определенные границы.

Как велик этот объем или как широки границы сознания, т. е. какое количество представлений может одновременно присутствовать в нашем сознании, составляет не только крайне интересную задачу для исследования, но и задачу первостепенной важности. Неудивительно поэтому, что уже довольно давно этот вопрос был поставлен на очередь в психологии, но до развития так называемой психофизики или экспериментальной психологии все попытки подойти к решению его остались бесплодными.

Еще не так давно Вайтц[96] из чисто теоретических соображений, а Штейнталь[97], основываясь на данных внутреннего восприятия, допускали, что в сознании одновременно может присутствовать лишь одно представление. Между тем Фортляге[98] и Гербарт[99] приходили к заключению, что число одновременно присутствующих в сознании представлений должно быть не менее двух, при случае же оно может возрасти до очень большого, точно неопределимого числа.

Даже и по сие время некоторые их психологов придерживаются одного из вышеуказанных взглядов. Так, в книге профессора Владиславлева, изданной в 1881 г.[100], мы находим следующее место: «Относительно сознательной жизни мы знаем, что в одно и то же время душа не может иметь нескольких сознательных состояний; если нам кажется противное, то в этом случае мы быструю последовательность их принимаем за одно».

Не подлежит, однако, сомнению, что самонаблюдение совершенно непригодно для правильного решения рассматриваемого вопроса. Последнее представляется очевидным уже из того, что самонаблюдение имеет перед собой лишь апперципированные представления, т. е. представления, находящиеся в сфере ясного сознания; представления же, находящиеся в общем поле сознания или перципированные, замечаются нами лишь после того, как они будут апперципированы. Но легко понять, что эти последние в таком случае могут быть смешиваемы нами с предыдущими, вследствие чего и определение объема сознания путем самонаблюдения не может быть сделано правильным.

Таким образом, очевидно, что было бы совершенно бесплодно еще раз обращаться в этом вопросе к методу самонаблюдения. Только экспериментальным путем можно достичь возможно точного и обстоятельного решения вопроса.

В этом отношении Гамильтон[101] может считаться первым автором, применившим опыт, хотя и грубый, для решения вышеупомянутого вопроса. Он нашел, что число одновременно воспринимаемых впечатлений в области зрения достигает от 6 до 71.

Вундт, однако, придает очень мало цены только что упомянутому исследованию. Это видно, по крайней мере, из его заявления, что «наблюдения относительно одновременных моментальных впечатлений не могут привести здесь ни к какому результату по неопределенности границ внутреннего поля зрения»[102].

Напротив того, наблюдение последовательных впечатлений, по мнению Вундта, может в некоторых случаях привести к решению вопроса. Так, если мы апперципируем ряд следующих друг за другом внешних впечатлений, то очевидно, что вместе с каждым новым актом апперцепции прежние впечатления из сферы ясного сознания мало-помалу передвигаются в общее более темное поле сознания, пока не исчезнут из сознания совершенно. Поэтому для определения объема сознания в этом случае необходимо лишь выяснить, которое из ряда представлений находится на границе сознания в тот момент, когда апперципируется новое представление.

Для этой цели пользуются ударами маятника метронома, возбуждающими в нас равномерно сменяющие друг друга простые звуковые представления. При этом имеется в виду определить то наибольшее число из ряда равномерно следующих друг за другом звуковых представлений, которое помещается в сфере ясного со знания. Убедиться же в том, что данное число последовательных звуковых представлений помещается в сфере ясного сознания, мы можем с помощью сравнения с таким же или несколько большим или меньшим числом новых звуковых представлений.

При этом возможность более или менее точного сравнения двух наибольших рядов однородных звуковых впечатлений доказывает, что соответствующее им число представлений и составляет собой объем сознания, иначе говоря, выражает то наибольшее число представлений, которое может одновременно помещаться в сфере ясного сознания.

Обстановка опытов заключается в том, что заставляют колебаться маятник метронома с известной скоростью, причем экспериментатор отделяет звонком один ряд ударов маятника от другого, который берется или одинаковым с первым, или больше, или меньше его на 1 удар; исследуемый же, устранив совершенно умственный счет ударов, должен сравнить один ряд слышимых им ударов с другим, т. е. решить, был ли один ряд равен другому, или же был больше, или меньше его.

Если сравнение в огромном большинстве случаев произведено правильно, значит, данное число ударов не превышает объема сознания и воспринимается сознанием как одно целое. Таким образом, мало-помалу находят то наибольшее число ударов, за которым уже не может быть точного сравнения. Это число, таким образом, и будет выражать собой объем сознания для последовательного ряда звуковых представлений.

При производстве опытов необходимо заметить, что из двух рядов звуковых впечатлений первый ряд для определенного числа опытов остается всегда одинаковым, второй же ряд, следующий за звонком, как упомянуто выше, берется по желанию экспериментатора или одинаковым с первым, или больше, или меньше его на 1 удар. С помощью первого ряда звуковых ударов экспериментирующий желает убедиться, действительно ли соответствующее ему число представлений может содержаться, как целая группа, в сфере сознания наблюдателя: второй же ряд звуковых ударов берется лишь для сравнения с первым. При этом в опытах всегда начинают с относительно небольших чисел и затем постепенно переходят к опытам с бóльшим числом ударов метронома, определяя тот максимальный предел, при котором еще возможно сравнение двух рядов звуковых впечатлений.

Чтобы убедиться, что человек в состоянии сравнивать два ряда звуковых впечатлений, т. е. может воспринимать их равенство или разницу, недостаточно, конечно, одного или двух-трех опытов. Необходимо произвести большее их количество, причем точность сравнения в целом ряде опытов будет выражена отношением числа верных суждений к общему числу последних. Ввиду этого за наименьшее число опытов, годное для того или другого вывода, принято считать 10, а точность сравнения выражать десятичной дробью, обозначающей относительное число верных суждений.

Так как при производстве вышеуказанных опытов в каждом отдельном случае может быть выбор между тремя формами суждения, а именно – сравниваемое число может быть равно первому или больше, или меньше его, то по общим правилам психофизики необходимо допустить, что граница сознания достигается впервые в то время, когда получается более трети верных суждений из всего числа данных случаев или при точности сравнения, превышающей 0,33… В самом деле, одна треть правильных суждений в вышеуказанных опытах может получиться без всякого внимания к опытам, когда суждения будут говориться прямо наугад. Лишь превышение числа верных суждений одной трети общего их числа определит впервые границу сознания[103].

Конечно, чем более относительное число верных суждений, тем отчетливее данное число звуковых ударов запечатлевается в сознании и, следовательно, тем яснее сознание.

Наивысшая степень ясности сознания, разумеется, будет представлена теми случаями, при которых все суждения верны. Но такие случаи бывают далеко не часты, да и в обыденной жизни наивысшая степень ясности сознания, по-видимому, далеко не составляет постоянной принадлежности нашего Я. Поэтому за достаточную точность суждений для выражения сферы ясного сознания в вышеуказанных опытах, по моему мнению, правильнее всего признать цифру 0,7, стоящую почти на середине между 0,33…, обозначающей границу сознания вообще, и 1,0, выражающей наибольшую ясность сознания[104].

Таким образом, число представлений, которое мы в состоянии сравнивать с одинаковым или на 1 большим, или меньшим числом подобных же представлений с точностью не менее 0,7, служит в то же время и выражением количества представлений, помещающихся в сфере ясного сознания. То же число представлений, которое мы в состоянии сравнивать с другим числом подобных же представлений или равным первому, или большим, или меньшим его на 1 с точностью не менее 0,33…, может быть принято за полный объем сознания, вмещающий в себе не только сферу ясного сознания, но и темное поле последнего, иначе говоря, объем сознания, выражающий количество всех как апперципированных, так и перципированных представлений.

Для определения объема ясного сознания, который нас только и будет интересовать в последующем изложении, как я убедился, может быть применен еще и другой способ. Известно, что равномерно следующие друг за другом звуковые впечатления мы можем умственно расчленять на группы различной величины, руководясь тем или другим музыкальным тактом; таким образом, равномерно следующие друг за другом звуковые впечатления могут быть расчленяемы нами на группы по 2, по 3, по 4, по 5, по 6, по 7, по 8 и более звуковых впечатлений.

Очевидно, что при подобном группировании звуковых впечатлений каждая группа воспринимается сознанием как одно целое. Поэтому наибольшая величина отдельных групп, воспринимаемых сознанием как целое, и будет выражать собой объем сознания, так как если бы величина группы превышала объем сознания, она не могла бы быть и воспринята сознанием как одно целое.

Поэтому для определения объема сознания в этом случае достаточно найти лишь ту наибольшую величину группы, которая еще воспринимается сознанием как одно целое. Для этой цели звуковые впечатления, получаемые от ударов метронома, предлагают наблюдателю группировать, причем величина отдельных групп последовательно увеличивается до тех пор, пока группирование представляется еще возможным. Последняя наибольшая группа, которую наблюдатель еще в состоянии воспринимать как целое, и будет служить выражением объема сознания.

Для проверки того, что группирование выполняется наблюдателем совершенно правильно, берут такой ряд звуковых впечатлений, который, будучи расчленен на группы определенной величины, оканчивался бы по желанию экспериментатора или полной группой, или группой без одного удара, или, наконец, полной группой плюс один удар; наблюдатель же, группирующий данные звуковые впечатления, должен определять – имел ли он дело с полной конечной группой или нет.

До сих пор опыты с определением объема сознания производились лишь по первому методу, но я могу констатировать здесь, что и второй метод, как показали мне сравнительные опыты, дает результаты совершенно одинаковые с первым.

При исследовании объема сознания экспериментальным путем относительно равномерно следующих друг за другом звуковых впечатлений (какие даются, например, последовательными ударами маятника метронома) мы наталкиваемся прежде всего на следующий важный факт: объем сознания колеблется в зависимости от быстроты, с которой следуют впечатления друг за другом.

Наиболее благоприятной в этом отношении является та скорость, при которой апперцепция едва приспособляется к впечатлениям (Вундт). Эта скорость равняется приблизительно 0,3–0,5 сек. Начиная отсюда, число представлений, входящих в сферу сознания как целая группа, будет уменьшаться как при увеличении скорости представлений, так и при уменьшении этой скорости[105]. Отсюда заключают, что в случае равномерно следующих друг за другом впечатлений объем сознания есть функция скорости, с которой отдельные впечатления сменяют друг друга[106].

Объем сознания, измеренный при указанной наиболее благоприятной скорости следования звуковых впечатлений, носит название наибольшего объема ясного сознания. Этот наибольший объем сознания по опытам Вундта равняется 12 простым звуковым представлениям; в опытах Дице в двух случаях он равнялся 16 при скорости следования ударов в 0,3 сек., в других двух случаях при скорости ударов в 0,3–0,4 сек. равнялся 14 и наконец еще в двух случаях, при скорости ударов в 0,5 сек. равнялся также 14.

В моих опытах при скорости следования звуковых впечатлений в 0,3 сек. в двух случаях наибольший объем сознания равнялся 12, в других двух случаях – 14 и 18[107].

Таким образом, во всех опытах наибольший объем ясного сознания колеблется в приблизительно одинаковых пределах, а именно при самых благоприятных условиях он равен от 12 до 16, максимум 18 простых звуковых представлений. При этом небольшие разницы между отдельными лицами легко могут быть объяснены не только различной степенью образования и неодинаковым развитием ума отдельных лиц, но и теми или другими побочными условиями, как то: степенью внимания к опытам со стороны исследуемого лица, временем опыта в течение дня и пр.

Относительно зависимости объема сознания от скорости следования друг за другом звуковых впечатлений здесь достаточно упомянуть, что уже при небольшом увеличении скорости качания маятника (относительно наиболее благоприятной скорости в 0,3–0,5 сек.) объем сознания быстро уменьшается и при скорости следования ударов в 0,2 и 0,1 сек. ясное восприятие уже совершенно прекращается; при замедлении же ударов метронома объем сознания хотя и уменьшается прогрессивно, но далеко не так быстро, как при ускорении ударов.

Спрашивается, так ли дело обстоит с объемом сознания, когда имеются в виду не простые, а сложные представления? Ответ на этот вопрос мы снова можем получить лишь в области экспериментальной психологии.

Мы уже упоминали, что получаемые нами звуковые впечатления, следующие равномерно друг за другом, мы можем умственно расчленять на группы, причем каждая группа, состоя из сочетанных звуковых впечатлений, воспринимается сознанием как одно целое. Этой нашей способностью расчленять равномерно следующие друг за другом звуковые впечатления на определенные группы мы и можем воспользоваться как средством определить объем сознания при условиях восприятия не простых, а сложных или, вернее, сочетанных звуковых впечатлений.

Рассматриваемый вопрос до сих пор почти не подвергался экспериментальной разработке. Правда, в 1886 г. Дице в этом направлении были предпринимаемы опыты, но они отличаются, с одной стороны, неполнотой, что признается и самим автором, с другой стороны – неточностью самого метода исследования.

Дело в том, что в опытах Дице каждое данное число звуковых впечатлений, расчленяемое наблюдателем на определенные группы, сравнивалось, как и в опытах без групп (т. е. с одиночными звуковыми впечатлениями), или с равным числом таких же звуковых впечатлений, или с числом большим, или меньшим против первого ряда на один удар. При такой постановке опытов оказывается, что наблюдатель, хорошо и правильно группирующий звуковые впечатления, легко может давать верные суждения лишь потому, оканчивается ли второй ряд звуковых впечатлений полной или неполной группой. Представим себе, что при группировании звуковых впечатлений по 3 мы сравниваем ряд звуковых впечатлений, состоящий из 15 ударов, следовательно, из 5 групп, с 15 же, а затем с 14 и 16 ударами. В каждом из этих опытов совершенно правильное суждение может быть высказано уже на основании того, что в первом случае второй ряд оканчивается полной группой, во втором случае он оканчивается группой без одного, а в третьем случае – полной группой плюс один удар.

Таким образом, легко понять, что, какое бы количество звуковых впечатлений ни было дано для сравнения наблюдателю, этот последний, если только будет правильно группировать впечатления, имеет возможность высказывать верные суждения совершенно независимо от того, укладывается ли то или другое число групп звуковых впечатлений в сфере сознания. Что это так и бывает в действительности, не отрицает и сам Дице. Поэтому для проверки подобных опытов он предлагает производить каждый раз еще контрольные опыты, в которых второй ряд звуковых впечатлений должен быть или больше, или меньше против первого на полную группу.

Для всякого очевидно, однако, что эти контрольные опыты и должны были бы быть теми опытами, с помощью которых мы определяем объем сознания в том случае, когда воспринимаемые звуковые впечатления мысленно разбиваются на те или другие группы.

В самом деле, при опытах с мысленным разделением звуковых впечатлений на группы каждая из последних воспринимается сознанием как целое, как единица, и потому сравнение должно быть производимо лишь между известным числом полных групп и другим числом, состоящим также из полных групп. Но в этом случае мы наталкиваемся на следующее затруднение: при опытах с большими группами, в особенности если исследование производится с малой скоростью качания маятника, оба ряда звуковых впечатлений должны различествовать между собой на довольно значительный промежуток времени. Возможно поэтому думать, что указанное обстоятельство может влиять на суждение наблюдателя.

Во избежание этого в подобных случаях необходимо производить контрольные опыты. Последние должны заключаться в том, что после известного ряда опытов предлагают наблюдателю сравнивать то же самое количество звуковых впечатлений, которое входило и в сами опыты, с тем, однако, условием, чтобы звуковые впечатления в этом случае не группировались и суждение было высказано лишь на основании различия во времени, которое занимает в отдельности каждый ряд звуковых впечатлений.

Если эти контрольные опыты показывают, что данные ряды звуковых впечатлений могут быть сравниваемы между собой и без группирования, следовательно, по одному чувству времени, то в таких случаях в опытах с объемом сознания второй ряд звуковых впечатлений должно взять или равным первому, или больше, или меньше его, но не на полную группу, а лишь на известную часть группы, о величине которой наблюдатель не должен иметь сведений.

Все эти условия были строго соблюдены при наших опытах с объемом сознания, которые были произведены частью в лаборатории профессора Вундта в Лейпциге, частью в заведоваемой мной лаборатории Казанского университета, и с результатами которых я имею в виду сейчас познакомить вас.

Упомянутые опыты показывают, что и при восприятии сочетанных в группы звуковых впечатлений обнаруживается резкое различие относительно объема сознания, смотря по скорости следования друг за другом этих впечатлений. И в этом случае за наиболее благоприятную для объема сознания смену звуковых впечатлений мы должны принять почти ту же скорость их следования друг за другом, как и при восприятии одиночных звуковых впечатлений, а именно в 1/2 сек.; изменение же этой скорости в том или другом направлении всегда сопровождается резким уменьшением объема сознания.

Особенно быстро уменьшается объем сознания при увеличении скорости следования друг за другом звуковых впечатлений. Так, уже при скорости качания маятника в 1/3 сек. объем сознания при восприятии наиболее простых сочетаний звуков (по 2) понизился с 8 до 6, а образование некоторых из более сложных групп при этой скорости становилось уже совершенно невозможным. Между тем при замедлении скорости качания маятника объем сознания уменьшился в той же пропорции лишь в то время, когда звуковые впечатления сменили друг друга со скоростью 2 сек.

Далее, крайне резкое влияние на объем сознания обнаруживает величина и качество самих групп, иначе говоря, состав представлений. Чем более величина воспринимаемых групп, иначе говоря, чем сложнее представления, тем меньшее их количество может одновременно помещаться в сознании; наоборот, чем менее величина воспринимаемых групп, иначе говоря, чем менее сложны отдельные представления, тем большее их количество зараз помещается в нашем сознании. Наибольшее число самых простых групп (по 2), содержащееся в сознании при возможно благоприятной скорости качания маятника, в моих опытах достигало 9; наибольшее же число самых больших групп (по 18) при тех же условиях скорости качания маятника равнялось 3.

Дице при опытах с восприятием одиночных звуковых впечатлений обратил внимание, между прочим, на тот факт, что четные количества впечатлений воспринимаются легче нечетных, благодаря чему и суждения при опытах с четным количеством впечатлений отличаются большей точностью, нежели суждения при опытах с нечетным количеством впечатлений.

В опытах с восприятием звуковых впечатлений в виде групп я не нашел, однако, подобной законосообразности, что, быть может, объясняется тем, что здесь на трудность или легкость восприятия влияют и другие условия, как, например, большая или меньшая легкость расчленения звуковых впечатлений на известные группы. Действительно, некоторые группы, особенно привычные для нашего уха, как, например, группа, состоящая из 3 впечатлений, воспринимаются нами всегда с особенной легкостью, и вместе с тем при восприятии их обнаруживается нередко больший объем сознания, нежели при всех других группах, не исключая и простейшей группы по 2.

Что касается других условий, влияющих на объем сознания, то из них мы остановимся лишь на влиянии умственного утомления.

Последнее оказывает всегда очень резкое влияние на объем сознания, в чем мы убеждаемся почти из каждого ряда соответствующих опытов. Дело в том, что в начале опытов с определением объема сознания последний всегда оказывается заметно большим, нежели при конце опытов, если только они продолжаются не менее одного часа.

Так, в одном случае после одночасового занятия психофизическими исследованиями человек, группируя по 2 звуковых впечатления, следующих друг за другом со скоростью 1 сек., дал при восприятии четырех групп 0,7 верных суждений; при восприятии пяти групп 0,6; при восприятии шести групп 0,55; тогда как до занятий тот же субъект при подобном же группировании звуковых впечатлений одинаковой скорости дал при восприятии четырех групп 0,8 верных суждений; при восприятии пяти групп – также 0,8 верных суждений; при восприятии шести и семи групп – 0,75; при восприятии восьми групп – 0,6 верных суждений.

В другом случае после психофизических исследований человек, группируя звуковые впечатления той же скорости по 3, при восприятии пяти групп дал 0,8 верных суждений; при восприятии шести и семи групп – 0,65 верных суждений; при восприятии восьми групп результат суждений выразился 0,6; тогда как не будучи умственно утомленным тот же наблюдатель мог воспринимать пять и шесть групп с точностью 0,85; семь групп – с точностью 0,8; восемь групп – с точностью 0,9; девять групп – с точностью 0,75 и только при восприятии десяти групп точность суждений выразилась 0,6. В других подобных же случаях результат всегда оказывался сходным.

К той же категории явлений, очевидно, следует отнести и тот факт, что по утрам результат исследования объема сознания в общем оказывается заметно более благоприятным, нежели вечерами.

Следует, однако, заметить, что и независимо от тех или других посторонних условий сфера ясного сознания представляет изменяющееся протяжение. Она может суживаться и расширяться, причем в первом случае ясность сознания увеличивается, во втором – ослабевает.

Полная ясность сознания возможна лишь при том условии, когда внимание сосредоточивается на ограниченном числе представлений: в этом смысле мы можем говорить о фиксационный точке сознания или пункте наиболее ясного сознания. Но чем более ограничена сфера ясного сознания и чем оно ярче, тем более затемняется остальное поле сознания.

Нагляднее всего это доказывается на опытах с мгновенным освещением зрительных объектов с помощью электрической искры. Если, например, мы хотим читать печатный шрифт при моментальном освещении электрической искрой, то мы успеем при этом схватить несколько слов; если же мы будем стараться уловить лишь форму и очертание букв, то мы не успеем прочесть даже и полслова.

Из всех вышеизложенных данных мы убеждаемся, что наибольшая ясность сознания всегда приобретается нами за счет величины его объема. Таким образом, вместе с усилением ясности сознания пределы последнего, без того поразительно тесные, еще более суживаются.

Посмотрим теперь, вследствие чего из огромного числа одновременно действующих на наши органы чувств впечатлений апперципируются или вводятся в сферу ясного сознания лишь определенные представления, иначе говоря, чему обязаны эти последние своим присутствием в нашем сознании?

Наблюдение показывает, что процесс введения представлений в сферу ясного сознания зависит только частью от внешних условий, иначе говоря, от объективных качеств подействовавшего на нас внешнего впечатления, главнейшим же образом – от внутренних условий. Чем сильнее известное впечатление и, следовательно, чем резче те изменения, которые оно вызвало в наших органах чувств, тем очевидно больше шансов оно имеет для введения в сферу ясного сознания, точно так же легко апперципируются впечатления, отличающиеся особенной резкостью и новизной для наших органов чувств.

Из ряда одновременно воспринимаемых впечатлений, независимо от объективных свойств самого впечатления, в сферу ясного сознания с большей вероятностью будет введено то, которое сопряжено с наиболее сильным чувствованием.

С другой стороны, содержание сознания, несомненно, имеет существенное влияние на апперципирование внешних впечатлений. Так, представления, недавно присутствовавшие в сознании, сравнительно с другими имеют больше шансов возбудить наше внимание. Например, тон, недавно нами слышанный, всегда резче выделяется из других при совместном звучании. Точно так же впечатления, находящиеся в более или менее тесном соотношении с содержанием сознания в данное время, а также и с укоренившимися в сознании представлениями (в особенности с теми, которые составляют так называемое нравственное ядро), обычно с особенной легкостью вводятся в сферу ясного сознания.

Но особенно благоприятную почву для акта апперцепции составляет особое состояние нашего сознания, которое мы называем ожиданием. В последнем случае, как показывают точные психофизические исследования, нередко апперципируется мнимое впечатление прежде, чем происходит действительное. Так, при измерении психических актов с помощью аппарата Гиппа в опытах с определением так называемой простой сознательной реакции очень нередко случается так, что отметка, долженствующая быть произведенной непосредственно вслед за тем, как услышан удар падающего шарика о деревянную дощечку, в действительности производится или в момент удара шарика о дощечку (а не после, как должно бы быть) или даже прежде, чем шарик упадет на дощечку.

Нельзя не заметить здесь, что внимание играет существенную роль в акте апперцепции. В самом деле, будет ли данное внешнее впечатление выдаваться своими объективными свойствами, или, благодаря особым ассоциациям, будет возбуждать в нас шевеление чувства, или, наконец, будет находиться в тесном соотношении с присутствующими и в особенности с укоренившимися в нашем сознании представлениями – во всех этих случаях оно вводится в сферу ясного сознания лишь благодаря тому, что на него обращается внимание. С другой стороны, особенно благоприятная почва для апперцепции впечатлений, представляемая актом ожидания, без всякого сомнения, зависит от того, что здесь играет выдающуюся роль чрезмерное напряжение внимания к предстоящему впечатлению.

Значение внимания в деле апперцепции внешних впечатлений видно в особенности из того обстоятельства, что уже отвлечения нашего внимания в известном направлении достаточно для того, чтобы, несмотря на присутствие всех вышеуказанных условий, введение данного представления в сферу ясного сознания не совершилось.

Очевидно, что без участия внимания апперцепция представлений становится совершенно невозможной. Вот факт, имеющий выдающееся значение в нашем вопросе. Он объясняет нам, почему наше сознание имеет столь тесные пределы. Дело в том, что внимание, необходимое для акта апперцепции, не может одновременно обращаться на множество внешних впечатлений, а лишь на небольшое число последних, которое, благодаря вниманию, и вводится в сферу ясного сознания.

В предыдущем изложении выяснено нами, в каких тесных пределах вращается наше сознание, и указано, между прочим, на тот факт, что вместе с усилением ясности сознания сфера последнего еще более суживается. Спрашивается, как согласовать с этими данными тот факт, что человеку свойственно особенное богатство и разнообразие умственного материала?

Объясняется это главным образом тем обстоятельством, что многие из представлений, раз возникших в нашем сознании и поблекших затем, как известно, не исчезают окончательно из нашей психической сферы, но лишь скрываются на более или менее продолжительное время от нашего умственного взора; они переходят, следовательно, в бессознательную сферу, откуда со временем при случае снова могут всплыть на поверхность сознания в виде так называемых воспроизведенных представлений или воспоминательных образов.

С самого младенчества запас таких, способных в то или другое время всплыть на поверхность сознания представлений, накопляется все более и более, и у взрослого человека все то, что составляет содержание сознания, не столько уже обязано своим происхождением внешним впечатлениям настоящего, сколько впечатлениям прошедшего. Таким образом, большая часть того, что наполняет наше сознание, возникает из непроницаемых глубин нашей бессознательной сферы. Равным образом и великие творчества мысли обязаны гораздо более бессознательной, нежели сознательной сфере.

Бессознательная сфера, таким образом, является той сокровищницей нашей души, в которой хранится в скрытом состоянии большинство некогда ярко блиставших в сознании представлений и из которой происходит постоянное обновление сознательной сферы.

В противоположность тому, что объем сознательной сферы представляется, как мы видели, крайне ограниченным, бессознательная сфера ничуть не стеснена столь узкими пределами, и объем ее может считаться вообще очень обширным. В сущности, мы не знаем точных границ бессознательной сферы, но что и здесь существуют определенные границы, известный объем, дальше которого человек не в состоянии переступить, доказывается тем фактом, что ни один из людей мира не может претендовать на обладание хотя бы значительной доли того огромного запаса знаний, который является результатом многовековой работы человеческой мысли.

Следовательно, бессознательную сферу ничуть нельзя представлять себе как таковую, в которой могло бы поместиться какое угодно количество умственного материала. Не подлежит, впрочем, сомнению, что с развитием умственной жизни пределы бессознательной сферы до известной степени расширяются. Этим, по крайней мере, только и можно объяснить способность интеллигентного человека укладывать в своей памяти такой запас сведений, какой для человека малообразованного является совершенно непреодолимым.

Следует заметить, что при том обмене, который происходит между элементами сознательной и бессознательной сферы, всегда сохраняется между ними известная преемственная связь. Только существованием такой преемственной связи и можно объяснить себе нашу способность узнавания прошлых представлений. Как известно, мы не только воспроизводим прошлые представления, но и узнаем, что эти представления уже были когда-то в нашей сознательной сфере, а не явились вновь.

Эта присущая нам способность узнавания прошлых представлений играет вообще огромную роль в нашей психической жизни. Без такой способности представления, родившиеся в нашем сознании в прежнее время, мы бы уже не могли относить к нам самим, и, следовательно, не могло бы быть и так называемого единства сознания личности, а вместе с тем и той непрерывности сознания, которая устанавливается с известного возраста в жизни каждого человека. Без такой способности мы не могли бы иметь и понятия о времени, так как все вспоминаемые нами прошлые события казались бы нам лишь игрой нашего воображения в настоящем.

С другой стороны, преемственностью между процессами сознательными и бессознательными объясняется, между прочим, тот поразительный с виду факт, что процессы, совершающиеся в бессознательной сфере человека, служат нередко руководством его сознательных действий. В самом деле, как часто мы приходим к тем или другим решениям, не сознавая ясно или даже и вовсе тех мотивов, которые привели нас к подобным решениям. Впоследствии, однако, по принятию определенных решений, часто измышляются и мотивы последних, хотя они уже не имеют для нас того практического значения, как сознательные мотивы за и против до принятия известного решения.

Еще более поразительный пример влияния бессознательной психической сферы на действия, совершаемые сознательно, представляют так называемые внушенные идеи гипнотиков. Мы знаем, что эти идеи, будучи восприняты в гипнотическом состоянии, впоследствии всплывают на поверхность сознания и принуждают человека к поступкам и действиям, стоящим в прямом противоречии со всеми его нравственными убеждениями. И в самом деле, не насилие ли это бессознательной сферы над волей человека, когда последнему в состоянии гипноза внушают идею украсть или убить, и этот человек по возвращении своего сознания выполняет деяние, противное всем его нравственным воззрениям?

Мы не будем углубляться далее во взаимные отношения сознательной и бессознательной сферы. Заметим лишь, что сознание, в свою очередь, обнаруживает ничуть не меньшее, если не большее влияние на бессознательную сферу. Сознание не только открывает человеку его внутренний мир, иначе говоря, дает ему возможность чувствовать приятное и неприятное, испытывать радость и горе, понимать пользу и вред, но оно воздействует и на все те, часто необъяснимые для самого лица стремления и влечения, которые, зарождаясь в бессознательной сфере и овладевая человеком нередко еще с раннего возраста, влекут его к действиям и поступкам, противным чувству долга и нравственности. Правда, это воздействие не всегда приводит к победе нравственных мотивов, но, во всяком случае, высоконравственные поступки и великие жертвы на пользу человечества возможны лишь благодаря сознанию.

С рассматриваемой точки зрения сознание может быть уподоблено яркому светильнику, который, озаряя собой глубокие тайники нашей психической сферы, в то же время позволяет нам заблаговременно предвидеть последствия своих деяний и дает возможность находить средства для противодействия тем или другим пагубным для нас влечениям.

Внушение

Предисловие

Термин «внушение», заимствованный из обыденной жизни и введенный первоначально в круг врачебной специальности под видом гипнотического или послегипнотического внушения, в настоящее время вместе с более близким изучением предмета получил более широкое значение. Дело в том, что действие внушения ничуть не связывается обязательным образом с особым состоянием душевной деятельности, известным под названием гипноза, как то доказывают случаи осуществления внушения, производимого в бодрственном состоянии. Более того – внушение, понимаемое в широком смысле слова, является одним из способов воздействия одного лица на другое даже при обыденных условиях жизни.

Ввиду этого внушение служит важным фактором нашей общественной жизни и должно быть предметом изучения не одних только врачей, но и всех вообще лиц, изучающих условия общественной жизни и законы ее проявления. Здесь во всяком случае открывается одна из важных страниц общественной психологии, которая представляет собой обширное и мало еще разработанное поле научных исследований.

Настоящее сочинение в первом своем издании представляло собой речь, произнесенную в актовом собрании Военно-медицинской академии в декабре 1897 года, и потому было ограничено определенными размерами. Но интерес и важность затронутой темы побудили автора существенно расширить рамки своего труда, вследствие чего это второе издание выходит значительно пополненным против первого и уже не в форме речи.

Не претендуя и в настоящем издании на желательную полноту изложения затрагиваемого предмета, автор полагает, что уже правильное его освещение может быть небесполезным для лиц, интересующихся ролью внушения в общественной жизни.

Различные взгляды на природу внушения

В настоящую пору так много вообще говорят о физической заразе при посредстве «живого контагия» (contagium vivum) или т. н. микробов, что, на мой взгляд, нелишне вспомнить и о «психическом контагии» (contagium psychicum), приводящем к психической заразе, микробы которой хотя и не видимы под микроскопом, но тем не менее подобно настоящим физическим микробам действуют везде и всюду и передаются чрез слова, жесты и движения окружающих лиц, чрез книги, газеты и пр., словом, где бы мы ни находились, в окружающем нас обществе мы подвергаемся уже действию психических микробов и, следовательно, находимся в опасности быть психически зараженными.

Вот почему мне представляется не только своевременным, но и небезынтересным остановиться на внушении как факторе, играющем видную роль в нашей общественной жизни, факторе, полном глубокого значения, как в повседневной жизни отдельных лиц, так и в социальной жизни народов.

Правда, этот вопрос еще не в достаточной мере освещен наукой и потому я не могу скрыть опасения, что в кратком изложении вряд ли мне удастся дать полное представление о затрагиваемом здесь предмете; но такова уже природа человеческой мысли: пока вопрос недостаточно изучен, он представляет живой интерес для всех и каждого, но как только тот же самый вопрос рассмотрен всесторонне в науке и сделался достоянием обширного круга лиц, он уже значительно утрачивает долю своего интереса. Руководясь этим, я полагаю, что не заслужу со стороны читателя большого упрека, если я остановлю его внимание на вопросе о так называемом внушении и психической заразе.

Прежде всего мы должны выяснить, что такое само по себе внушение?

Вопрос о природе внушения есть один из важнейших вопросов психологии, получивший в последнее время огромное практическое значение, благодаря в особенности изучению гипнотизма, хотя теперь твердо установлено, что внушение вообще является актом гораздо более широким, нежели собственно гипнотическое внушение, так как оно проявляется и в бодрственном состоянии и притом в жизни наблюдается везде и всюду, то есть при весьма различных условиях.

Несмотря, однако, на огромную практическую важность внушения, его психологическая природа до сих пор представляется еще крайне мало изученной.

Еще недавно этот термин не имел особого научного значения и употреблялся лишь в просторечии главным образом для обозначения наущений, с той или другой целью производимых одними лицами другим. Лишь в новейшее время этот термин получил совершенно научное значение вместе с расширением наших знаний о психическом влиянии одних лиц на других. Но этим термином стали уже злоупотреблять, прилагая его к тем явлениям, к которым он не относится, и нередко прикрывая им факты, остающиеся еще недостаточно выясненными.

Несомненно, что от такого злоупотребления научным термином происходит немало путаницы в освещении тех психологических явлений, которые относятся к области внушения, а потому прежде всего мы должны подумать об определении и точном ограничении этого термина.

Нужно заметить, что уже многие авторы давали этому термину то или другое определение. Если мы обратимся к литературе предмета, то мы встретимся с самыми разнообразными определениями внушения.

По определению д-ра Лефевра, явления внушения и самовнушения состоят в ассимиляции мыслей, вообще каких-либо идей, допущенных им без мотива и случайно и в их быстром превращении в движения, в ощущения или в акты задержки[108].

Льебо под внушением признает вызывание словом или жестами в гипнотике представления, следствием которого возникает то или иное физическое или психическое явление.

Пo Бернхейму внушение есть такое воздействие, при посредстве которого вводится в мозг представление, которое им и принимается.

Лоуэнфельд под внушением понимает представление психического или психофизического характера, которое своим осуществлением проявляет необыкновенное действие, вследствие ограничения или прекращения ассоциационной деятельности[109].

Тот же автор в своей книге приводит и целый ряд определений внушения, сделанных другими авторами. Из этих определений мы приведем лишь наиболее существенные.

Форел под внушением понимает вызывание такого динамического изменения нервной системы, когда возникает представление, что это изменение наступило, наступает или наступит.

Молл дает сходственное этому определение: по нему внушением называется тот случай, когда результат обусловливается тем, что вызывают представление о его наступлении.

По Вундту, внушение есть ассоциация с сопутствующим ей сужением сознания по отношению к представлениям, которые, возникая, не дают проявиться противоположным ассоциациям.

По Шренк-Нотцингу, внушение выражается ограничением ассоциаций в отношении определенного содержания сознания.

Винсент говорит, что «под внушением мы понимаем обыкновенно совет или приказание; в состоянии же гипноза внушение есть произведенное на психику впечатление, которое вызывает за собой непосредственное приспособление мозга и всего, от него зависящего».

По Хиршлаффу, под внушением следует понимать со стороны гипнотизирующего утверждение, не мотивированное и не соответствующее действительности, со стороны же гипнотизируемого – реализация этого утверждения[110].

Если предыдущие определения представляются более или менее односторонними, противоречивыми и неточными, то последнее определение представляется крайне узким. Лоуэнфельд справедливо восстает против него, так как согласно этому определению пришлось бы исключить не только все терапевтические внушения, которые по Хиршлаффу должны быть рассматриваемы не как внушения, а как советы, надежды и пр., но также должен быть исключен из области внушения и целый разряд явлений, известный под названием противовнушений, так как они стоят в соответствии с действительностью. Да и сколько неопределенного в самом понятии «несоответствующий действительности». Например, дается спящему внушение: проснувшись, взять со стола папироску и закурить, и он беспрекословно выполняет это внушение. Спрашивается, много ли тут несоответствующего действительности? А между тем бесспорно, что мы здесь также имеем дело с внушением, как и в других случаях.

Приведение других определений здесь излишне и бесполезно, так как и вышеизложенного вполне достаточно, чтобы видеть, как много путаницы, неясного и неопределенного вводится в понятие о внушении.

Очень характеристично по этому поводу начинает свою книгу Б. Сидис[111]. «Психологи употребляют термин „внушение“ так беспорядочно, что читатель часто не уясняет себе его настоящего значения. Иногда этим названием пользуются для означения тех случаев, когда одна идея ведет за собой другую, и, таким образом, отождествляют внушение с ассоциацией. Некоторые настолько расширяют область внушения, что включают в нее всякое влияние человека на своих собратий. Другие суживают внушение и внушаемость до простых симптомов истерического невроза. Так поступают сторонники Сальпетриерской школы. Нансийская же школа называет внушением причину, вызывающую то особое состояние духа, при котором явление внушаемости чрезвычайно выступает вперед».

Само собой разумеется, что столь неясное положение вопроса о внушении приводит, по Б. Сидису, к большой путанице в психологических исследованиях, относящихся до внушения, о чем мы уже и говорили выше. Сам Б. Сидис, поясняя внушение на нескольких примерах, останавливается, между прочим, на определении Больдвина, по которому «под внушением понимается большой класс явлений, типическим представителем которых служит внезапное вторжение в сознание извне идеи или образа, становящихся частью потока мысли и стремящихся вызвать мышечные и волевые усилия – свои обычные последствия». Б. Сидис считает, однако, его недостаточным; он находит во внушении еще другие важные черты, которые состоят в том, что внушение воспринимается субъектом без критики и выполняется им почти автоматически.

Но независимо от того, по Б. Сидису, во внушении имеется еще элемент, без которого определение является неполным. «Этот элемент, или фактор составляет преодоление, или обход противодействия субъекта. Внушенная идея насильно вводится в поток сознания, она нечто чуждое, нежеланный гость, паразит, от которого сознание субъекта стремится избавиться. Поток сознания индивидуума борется с внушаемыми идеями, как организм с бактериями, стремящимися разрушить устойчивость равновесия. Этот элемент противодействия имеет в виду д-р И. Гроссман, определяя внушение, как „процесс, в котором какое-нибудь представление пытается навязаться мозгу“».

В конце концов, Б. Сидис останавливается на таком определении внушения: «Под внушением понимается вторжение в ум какой-либо идеи; встреченная большим или меньшим сопротивлением личности, она наконец принимается без критики и выполняется без осуждения, почти автоматично»[112].

Определение это, выраженное в такой форме, стоит довольно близко к сделанному мной ранее определению внушения, еще в первом издании настоящей брошюры, но все же, благодаря некоторым вводным указаниям, оно не может быть признано вполне достаточным[113]. Прежде всего далеко не всегда внушение встречается тем или другим сопротивлением со стороны личности внушаемого лица. Это наблюдается чаще всего в тех гипнотических внушениях, которые касаются нравственной сферы внушаемого лица или же противоречат установившимся отношениям данного лица к тем явлениям, которые служат предметом внушения; в большинстве же других случаев внушение входит в психическую сферу без всякого сопротивления со стороны внушаемого лица, нередко оно проникает в его психическую сферу совершенно незаметно для него самого, не смотря даже на то, что действует в бодрственном состоянии.

Что это так, доказывает пример, заимствованный из книги Охоровича «О мысленном внушении», приводимый самим Б. Сидисом:

«Мой друг П., человек столь же рассеянный, сколь и остроумный, играл в шахматы в соседней комнате, а мы остальные разговаривали около двери. Я заметил, что мой друг, когда совсем погружался в игру, имел обыкновение насвистывать арию из оперы „Дочь мадам Анго“. Я уже собрался ему в аккомпанемент отбивать ритм на столе; но в этот раз от стал насвистывать марш из „Пророка“.

Послушайте, сказал я товарищам, мы сделаем с П. штуку: мы прикажем ему (мысленно) перейти с „Пророка“ на „Дочь мадам Анго“.

Сначала я стал отбивать марш, потом, воспользовавшись несколькими нотами, общими обеим пьесам, немедленно перешел на более быстрый темп любимой арии моего приятеля. П. со своей стороны внезапно переменил мотив и начал насвистывать „Мадам Анго“. Все рассмеялись. Мой друг был слишком занят шахом королевы, чтобы заметить, что-нибудь. Начнем опять, сказал я, и вернемся к „Пророку“. Немедленно мы опять услыхали замечательную фугу Мейербера. Все, что мой друг знал, было только то, что он что-то насвистывал».

Нет надобности пояснять, что здесь не было мысленного внушения, а было внушение слуховое, которое проникало в психическую сферу совершенно незаметно для внушаемого лица и без всякого с его стороны сопротивления.

То же самое мы имеем и в других случаях. Возьмем еще примеры из Б. Сидиса:

«У меня в руках газета, и я начинаю ее свертывать; вскоре я замечаю, что мой друг, сидящий против меня, свернул свою таким же образом, мы говорим, что это случай внушения»[114].

Мы можем привести и много других аналогичных примеров, где внушение входит в психическую сферу незаметно для самого лица и без всякой борьбы и сопротивления с его стороны.

Вообще можно сказать, что внушение, по крайней мере, в бодрственном состоянии гораздо чаще проникает в психическую сферу именно таким незаметным образом и во всяком случае без особой борьбы и сопротивления со стороны внушаемого лица. В этом и заключается общественная сила внушения. Возьмем еще пример из того же Б. Сидиса:

«Среди улицы на площади, на тротуаре останавливается торговец и начинает изливать целые потоки болтовни, льстя публике и восхваляя свой товар. Любопытство прохожих возбуждено: они останавливаются. Скоро наш герой становится центром толпы, которая тупо глазеет на „чудесные“ предметы, выставленные ей на удивление. Еще несколько минут – и толпа начинает покупать вещи, про которые торговец внушает, что они „прекрасные, дешевые“».

«Уличный оратор взлезает на полено или на повозку и начинает разглагольствовать перед толпой. Грубейшим образом он прославляет великий ум и честность народа, доблесть граждан, ловко заявляя своим слушателям, что с такими дарованиями они должны ясно видеть, как зависит процветание страны от той политики, которую он одобряет, от той партии, доблестным поборником которой он состоит. Его доказательства нелепы, его мотивы презренны, и однако он обыкновенно увлекает за собой массу, если только не подвернется другой оратор и не увлечет в другом направлении. Речь Антония в „Юлии Цезаре“ представляет превосходный пример внушения».

Очевидно, что во всех этих случаях действие внушения не осуществилось бы, как скоро было бы замечено всеми, что торговец не в меру расхваливает свои товары, что уличный оратор преувеличивает значение своей партии, вздорным образом восхваляя ее заслуги. По крайней мере, все, для которых ясны вздорность и лживость уверений, в таких случаях тотчас же отходят в сторону от таких ораторов, вокруг которых остается только доверчивая толпа слушателей, мало понимающая в деле, не замечающая ни грубой лести, ни лживых заявлений и потому легко поддающаяся внушению.

Итак, в действии последнего, по крайней мере, в приведенных случаях, нет ничего «насильственного», нет ничего такого, что должно быть «преодолеваемо», наконец, нет и ничего такого, от чего «сознание субъекта стремится избавиться».

Все происходит самым обычным, естественным порядком, и однако это есть настоящее внушение, которое вторгается в психическую сферу, как тать, и производит в ней роковые последствия.

Нет, конечно, надобности доказывать, что в отдельных случаях внушение действительно встречает сопротивление со стороны внушаемого лица, и тем не менее оно проникает в сознание, как паразит, после известной борьбы, почти насильственным способом.

Один из прекрасных поэтических примеров внушения, проникающего в сознание после известной борьбы, представляет внушение со стороны Яго, направленное на Отелло, который встречает это внушение первоначально некоторым сопротивлением, но затем постепенно поддается ему, когда «яд ревности» начинает совершать в душе Отелло свою губительную работу. Точно также и некоторые из внушений, производимых в гипнозе, иногда встречаются известным противодействием со стороны внушаемого лица. Особенно часто это случается с лицами, которым внушают произвести поступок, противоречащий их наиболее сокровенным нравственным убеждениям. Как известно, некоторые из французских авторов по степени сопротивления лица, которому производятся внушения, противоречащие общепринятым нравственным понятиям, находили возможным даже определять нравственность данного субъекта.

Очевидно, что даже в гипнозе личность не вполне устраняется, она только потухает в известной мере и, встречая внушение, противное убеждению, противодействует ему в той или другой мере.

Тем не менее ничего обязательного и даже характерного для внушения в противодействии со стороны внушаемого лица мы не имеем, так как множество внушений вступает в психическую сферу без малейшего сопротивления со стороны внушаемого лица. Одному лицу, находящемуся в бодрственном состоянии, я говорю, что у него начинает стягивать руку в кулак, что всю его руку охватывает судорога и ее притягивает к плечу, и это внушение тотчас же осуществляется. Другому я говорю, что он не может брать рукой окружающих предметов, что она у него парализована, и оказывается, что с этих пор на самом деле он не употребляет руки, и все это продолжается впредь до того времени, пока я не скажу тому и другому лицу, что они вновь по-прежнему владеют своей рукой. Ни в том, ни в другом случае, как и во многих других, нет и тени сопротивления.

Поэтому мы не можем согласиться с Б. Сидисом, когда он говорит, что черта сопротивления есть основная часть внушения или что поток сознания индивидуума борется с внушаемыми идеями, как организм с бактериями, стремящимися разрушить устойчивость. В этой борьбе и в сопротивлении для внушения нет никакой необходимости, вследствие чего сопротивление личности не может и не должно входить в определение внушения. Нельзя также думать, что внушение не допускает критики.

Сопротивление внушению, где оно имеется, ведь и основано на критике, на уяснении внутреннего противоречия внушаемого с убеждениями данного лица, на несогласии с ним его «я», когда это «я» не вполне исключено. Иначе ведь не было бы и сопротивления. Отсюда очевидно, что внушение в известных случаях не исключает даже критики, не переставая быть в то же время внушением. Это обычно замечается в слабых степенях гипноза, когда личность, или «я», не будучи вполне устраненным, относится еще с критикой ко всему окружающему и в том числе к внушению.

Одному лицу я внушаю в гипнозе, что по пробуждении он должен взять со стола фотографическую карточку, которую он увидит. Когда он проснулся, он почти тотчас же осматривает поверхность стола и останавливает свой взор на определенном месте. «Вы что-нибудь видите?» – спрашиваю я. «Вижу карточку». Я прощаюсь с ним, намереваясь уйти; но он все еще обращает свой взор на стол. «Не нужно ли Вам что-нибудь сделать?» – спрашиваю я. «Мне хотелось взять эту карточку, но мне ее не надо!» – отвечает он и уходит, не выполнив внушения и, очевидно, борясь с ним.

Очень хороший пример мы находим также у Б. Сидиса. Человеку, находящемуся в слабой степени гипноза, делается внушение, что он, услышав стук, возьмет сигаретку и зажжет ее. «Пробудившись, он помнил все. Я быстро стукнул несколько раз. Он встал со стула, но сейчас же сел опять и, смеясь, воскликнул: „Нет, я не стану этого делать!“ „Что делать?“ – спросил я. „Зажечь сигаретку, это бессмыслица!!!“ – „А вам очень хотелось это сделать?“ – спросил я, представляя желание прошедшим, хотя было ясно, что он теперь с ним борется. Он не ответил. Я снова спросил: „Вы очень желали это сделать?“ „Не очень“, – ответил он кротко и уклончиво».

Таким образом, «принятие без критики внушенных идей и действия» также не составляют безусловной необходимости для внушения, хотя и бесспорно, что большинство внушений входит в психическую сферу, как о том говорилось ранее, без всякого сопротивления.

Равным образом полного автоматизма мы не находим и в осуществлении внушения. Известно, как часто мы встречаем даже у лиц, погруженных в гипноз, что внушение осуществляется не без некоторой борьбы. То же мы наблюдаем и в случаях послегипнотического внушения. Иногда эта борьба кончается тем, что внушение, бывшее на пути к осуществлению, в конце концов остается неосуществленным вовсе, как это было в только что приведенном примере. Правда, это противодействие бывает различно, смотря по силе внушения, по его характеру, по тем или другим внешним условиям, тем не менее оно возможно и во многих случаях существует. Следовательно, двигательный автоматизм далеко не может считаться неотъемлемой принадлежностью внушения.

Итак, внушение входит часто в психическую сферу незаметно, без всякого насилия, иногда вызывает борьбу со стороны личности внушаемого субъекта, подвергается с его стороны даже критике и выполняется, хотя и насильственно, но далеко не всегда автоматично.

Надо, впрочем, заметить, что в иных случаях внушение действительно входит в психическую сферу как бы насильственным образом и, будучи принято без всякой критики и внутренней борьбы, выполняется вполне автоматически.

Примером таких внушений может служить способ внушения аббата Фариа, действовавшего одним повелительным словом. К этому же порядку внушения относится и всем известная команда, которая основана везде и всюду не столько на силе страха за непослушание и сознания рациональности подчинения, сколько на действительности внушения, которое в этом случае врывается в сознание насильственно и внезапно и, не давая времени для обдумывания и критики, приводит к автоматическому выполнению внушения.

Определение внушение

Очевидно, что сущность внушения заключается не в тех или других внешних его особенностях, а в особом отношении внушенного к «я» субъекта во время восприятия внушения и его осуществления.

Вообще говоря, внушение есть один из способов воздействия одних лиц на других, которое производится намеренно или ненамеренно со стороны воздействующего лица и которое может происходить или незаметно для внушаемого лица, или даже с его ведома и согласия.

Для выяснения сущности внушения мы должны иметь в виду, что наше восприятие может быть активным и пассивным. При первом обязательно участвует «я» субъекта, которое направляет внимание, сообразуясь с ходом нашего мышления и окружающих условий, на те или другие внешние впечатления. Последние, входя в психическую сферу при участии волевого внимания и усваиваясь путем обдумывания и размышления, становятся достоянием личного сознания или нашего «я».

Этот род восприятия, приводя к обогащению нашего личного сознания, лежит в основе наших взглядов и убеждений, так как дальнейшим результатом активного восприятия является работа нашей мысли, приводящая к выработке более или менее прочных убеждений. Последние, входя в содержание нашего личного сознания, временно могут скрываться в т. н. подсознательной сфере или в сфере общего сознания, но так, что каждую минуту по желанию «я» они вновь могут быть оживлены путем воспроизведения пережитых представлений.

Но кроме активного восприятия многое из окружающего мира мы воспринимаем пассивно, без всякого участия нашего «я», когда внимание наше чем-либо занято, например при сосредоточении на какой-либо мысли, или когда внимание наше, вследствие тех или других причин, ослаблено, как это наблюдается, например, в состоянии рассеянности.

И в том, и в другом случае предмет восприятия не входит в сферу личного сознания, а проникает в те области нашей души, которые мы можем назвать общим сознанием. Это последнее является в известной мере независимым от личного сознания, благодаря чему все, что входит в сферу общего сознания, не может быть нами по произволу вводимо в сферу личного сознания. Но тем не менее продукты общего сознания при известных условиях могут входить и действительно входят в сферу личного сознания, причем источник их первоначального возникновения не всегда даже и распознается личным сознанием.

Целый ряд разнородных впечатлений, входящих в психическую сферу при пассивном восприятии без всякого участия внимания и проникающих непосредственно в сферу общего сознания, помимо нашего «я», образует те неуловимые для нас самих воздействия окружающего мира, которые отражаются на нашем самочувствии, придавая ему нередко тот или другой чувственный тон, и которые лежат в основе неясных мотивов и побуждений, нередко нами испытываемых при тех и других случаях.

Сфера общего сознания вообще играет особую роль в психической сфере каждого лица. Иногда впечатление, воспринятое пассивно, входит затем, благодаря случайному сцеплению идей, и в сферу личного сознания в виде умственного образа, новизна которого нас поражает. В отдельных случаях образ этот, принимая пластические формы, возникает в виде особого внутреннего голоса, напоминающего навязчивую идею, или даже в виде сновидения или настоящей галлюцинации, происхождение которой обычно лежит в сфере продуктов деятельности общего сознания. Когда личное сознание ослабевает, как это мы наблюдаем во сне или в глубоком гипнозе, то на сцену сознания выдвигается работа общего сознания, совершенно не считающаяся ни со взглядами, ни с условиями деятельности личного сознания, вследствие чего в сновидениях, как и в глубоком гипнозе, представляется возможным все то, чего мы не можем даже и представить себе в сфере личного сознания.

Таким образом, для выяснения способа внушения необходимо иметь ввиду разделение нашей психической сферы на личное и общее сознание. Личное сознание, или так называемое «я», при посредстве воли и внимания обнаруживает существенное влияние на восприятие нами внешних впечатлений; оно же регулирует течение наших представлений и определяет выполнение наших произвольных действий. Все, что входит в сферу психической деятельности при посредстве личного сознания, обычно подвергается нами большей или меньшей критике и переработке, приводя к развитию наших взглядов и убеждений.

Этот путь воздействия окружающей среды на наш психическую сферу может быть назван путем «логического убеждения», так как конечным результатом упомянутой переработки всегда является в нас убеждение: «мы убедились в истине, мы убедились в пользе, мы убедились в неизбежности того или другого», – вот что мы внутренне можем сказать себе после того, как в нас совершилась упомянутая переработка внешних впечатлений, воспринимаемых при посредстве нашего личного сознания. Но независимо от того в нашу психическую сферу, как мы уже говорили, могут входить разнородные впечатления при отсутствии к ним какого-либо внимания, иначе говоря, в состоянии рассеянности, когда волевое внимание поглощено какой-либо работой. В таком случае внешние впечатления входят в психическую сферу помимо нашего личного сознания и, следовательно, помимо нашего «я». Они проникают в нашу психическую сферу уже не с парадного хода, а, если можно так выразиться, с заднего крыльца, ведущего непосредственно во внутренние покои нашей души. Это и есть то, что мы называем внушением.

Таким образом, внушение представляет собой непосредственное прививание тех или других психических состояний от одного лица к другому. Иначе говоря, внушение есть ничто иное, как вторжение в сознание или прививание к нему посторонней идеи без прямого непосредственного участия в этом акте «я» субъекта, вследствие чего последнее в большинстве случаев является или совершенно, или почти безвластным его отринуть и изгнать из сферы сознания даже при том условии, когда оно сознает его нелепость. Проникая в сознание без активного участия «я» субъекта, внушение остается вне сферы личного сознания, благодаря чему и все дальнейшие его последствия происходят без контроля «я» и без соответственной задержки. Благодаря этому внушение приводит к появлению той или другой навязчивой идеи, к осуществлению положительных и отрицательных галлюцинаций, или же вызывает развитие психически обусловленной судороги, контрактуры, паралича и т. п.

Вряд ли есть какая-либо возможность сомневаться в том, что внушение относится именно к порядку тех воздействий на психическую сферу, которые происходят помимо нашего «я» и проникают непосредственно в сферу общего сознания. Если нужно определение внушения в нескольких словах, то я должен повторить здесь то, что я сказал уже в первом издании своей брошюры – «Роль внушения в общественной жизни» (СПб., 1898 г.):

«Внушение сводится к непосредственному прививанию тех или других психических состояний от одного лица к другому, – прививанию, происходящему без участи воли (и внимания) воспринимающего лица и нередко даже без ясного с его стороны сознания».

Ясно, что в этом определении содержится существенное отличие внушения как способа непосредственного психического воздействия одного лица на другое от убеждения, производимого всегда не иначе как при посредстве внимания и логического мышления и с участием личного сознания.

Все, что входит в сферу личного сознания, вступает в соотношение с нашим «я», и так как все в личном сознании находится в строгом соответствии и сочетании с «я» субъекта, – сочетании, служащем выражением единства личности, то очевидно, что все входящее в сферу личного сознания должно подвергаться соответственной критике и переработке со стороны «я».

Но также очевидно, что кроме этого способа влияния, действующего на другое лицо при посредстве личного сознания, есть другой способ воздействия в форме внушения, действующего на психическую сферу путем непосредственного прививания психических состояний, то есть идей, чувствований и ощущений и не требуя участия личного сознания и логики.

Очевидно, что внушение в отличие от убеждения проникает в психическую сферу помимо личного сознания, входя без особой переработки непосредственно в сферу общего сознания и укрепляясь здесь, как всякий вообще предмет пассивного восприятия.

Когда по внушению у человека развивается судорога в руке или, наоборот, рука совершенно парализуется, спрашивается, что обусловливает осуществление этого внушения? Очевидно, ничто другое, как непосредственное проникновение внушаемой идей в сферу общего сознания, не координированную с «я» субъекта, вследствие чего последнее не властно над этим внушением и не может ему противодействовать.

Но что мешает «я» с его волевым вниманием допустить внушение проникнуть в общее сознание? Отчего оно не вводит его при указанных условиях в сферу личного сознания?

Оттого, что воля или парализуется верой в силу внушения или субъект не может на внушении сосредоточить волевого внимания; оно поэтому и входит в сферу общего, а не личного сознания, давая тем самым полный простор автоматизму.

Таким образом, если бы под внушением мы понимали всякое вообще непосредственное влияние на человека помимо его «я» или личного сознания, то мы могли бы отождествить эту форму воздействия на нас окружающих условий с формой пассивного восприятия, происходящего без всякого участия «я» субъекта.

Но под внушением обыкновенно принято понимать воздействие не всех вообще окружающих условий, а воздействие одного лица на другое, которое происходит при посредстве пассивного восприятия, то есть помимо участия личного сознания или «я» субъекта, в отличие от воздействия иного рода, происходящего всегда при посредстве активного внимания с участием личного сознания и состоящего в логическом убеждении, приводящем к выработке тех или других взглядов.

Лоуэнфельд, между прочим, настаивает на различии в определениях самого процесса внушения (suggerieren) от результата его, известного под названием собственно внушения (suggestion). Само собой разумеется, что это два различные процесса, которые не должны быть смешиваемы друг с другом. Но, по нашему убеждению, только такое определение и может быть признано наиболее подходящим и более правильным, которое обнимает и самый способ воздействия, характерный для процесса внушения, и результат этого воздействия.

Дело в том, что для внушения характерны не только самый процесс или способ воздействия на психическую сферу, но и результат этого воздействия. Поэтому то и в слове «внушать» мы подразумеваем не только особый способ воздействия на то или другое лицо, но и возможный результат этого воздействия, и, с другой стороны, в слове «внушение» мы подразумеваем не только известный достигнутый результат в психической сфере данного лица, но и в известной мере тот способ, который привел к этому результату.

Как уже ранее было выяснено, в понятии внушения прежде всего содержится элемент непосредственности воздействия. Будет ли внушение производиться посторонним лицом при посредстве слова или воздействия, или оно будет производиться при посредстве какого-либо впечатления или действия, то есть имеем ли мы словесное или конкретное внушение, везде оно влияет не путем логического убеждения, а непосредственно воздействует на психическую сферу, помимо сферы личного сознания или, по крайней мере, без переработки со стороны «я» субъекта, благодаря чему происходит настоящее прививание идеи, чувства, эмоции, или того или иного психофизического состояния.

Равным образом и те состояния, которые известны под названием самовнушения и которые не требуют посторонних воздействий, возникают обычно непосредственно в психической сфере, когда, например, то или другое представление проникло в сознание как нечто готовое, в форме внезапно явившейся и поразившей сознание мысли, в форме того или иного сновидения, в форме виденного примера и т. п.

Во всех этих случаях психические воздействия, возникающие помимо постороннего вмешательства, прививаются к психической сфере также непосредственно в обход критикующего и самосознающего «я» или того, что мы называем личным сознанием.

Таким образом, внушать – значит более или менее непосредственно прививать к психической сфере другого лица идеи, чувства, эмоции и другие психофизические состояния, иначе говоря, воздействовать так, чтобы по возможности не было места критике и суждению; под внушением же следует понимать непосредственное прививание к психической сфере данного лица идеи, чувства, эмоции и других психофизических состояний, помимо его «я», то есть в обход его самосознающей и критикующей личности.

Внушение и убеждение

Из вышеизложенного очевидно, что внушение и убеждение являются двумя основными формами воздействия одного лица на другое. Хотя в числе способов психического воздействия одних лиц на других кроме убеждения и внушения мы можем различать еще приказание и пример, а также советы, пожелания и т. п., но несомненно, что в известной мере и приказание, и пример действуют совершенно подобно внушению и даже не могут быть от него отличаемы; в остальном же как приказание, так и пример, действуя на разум человека, могут быть вполне уподоблены логическому убеждению. Так приказ действует прежде всего силой страха за возможные последствия непослушания чрез сознание необходимости выполнения, в силу разумности подчинения в данном случае и т. п. В этом отношении приказание действует подобно убеждению.

Но независимо от того приказание действует, по крайней мере, в известных случаях и непосредственно на психическую сферу, как внушение. Лучшим примером влияния приказа как внушения служит команда. Последняя, бесспорно, есть форма приказания, а кто не знает, что команда действует не только силой страха за непослушание, но и путем внушения или прививания известной идеи. С другой стороны, и пример, помимо своего влияния на разум путем убеждения в полезности того или другого, может еще действовать наподобие психической заразы, иначе говоря, путем внушения, как совершенно невольное и безотчетное подражание.

Кто не знает заразительного действия публичных казней? Кому не известно заразительное влияние самоубийства?

Всем известна, наконец, передача судорожных болезненных форм путем прямого подражания.

Таким образом, как приказание, так и пример действуют в одних случаях путем убеждения, в других случаях путем внушения; чаще всего они действуют одновременно и как убеждение, и как внушение. В силу этого они не могут быть рассматриваемы как самостоятельные способы воздействия одних лиц на других, подобно убеждению и внушению.

Равным образом и советы, пожелания, а равно и иные формы психического воздействия одних лиц на других также могут действовать на психику или в форме внушения, или в форме убеждения, смотря по отношению к ним того лица, которому они высказываются.

Итак, очевидно, что в то время как словесное убеждение обыкновенно действует на другое лицо силой своей логики и непреложными доказательствами, внушение действует путем непосредственного прививания психических состояний, то есть идей, чувствований и ощущений, не требуя вообще никаких доказательств и не нуждаясь в логике. Оно действует прямо и непосредственно на психическую сферу другого лица путем приказа или уговора, путем увлекательной и взволнованной речи, путем жестов и мимики.

Легко видеть отсюда, что пути для передачи психических состояний с помощью внушения гораздо более многочисленны и разнообразны, нежели пути для передачи мыслей путем убеждения. Вот почему внушение в общем представляет собой более распространенный фактор, нежели убеждение.

Последнее может действовать преимущественно на лиц, обладающих здравой и сильной логикой, тогда как внушение действует не только на лиц со здравой логикой, но еще в большей мере и на лиц, обладающих недостаточной логикой, как например детей и простолюдинов.

Несомненно поэтому, что внушение или прививание психических состояний играет особо видную речь в нашем воспитании, по крайней мере до тех пор, пока логический аппарат ребенка не достигнет известной степени своего развития, позволяющего ему усваивать логические выводы не менее, нежели готовые продукты умственной работы других, усваиваемые с помощью так называемого механического заучивания и подражания, в которых немалую роль играет внушение, или психическая прививка со стороны воспитателей и окружающих лиц.

Равным образом и в простом классе населения внушение, или прививка идей, играет немаловажную роль, как фактор, существенно влияющий на мировоззрение отдельных лиц и даже целых обществ.

Всякий, обращавшийся с народом, знает это хорошо по собственному опыту и знает цену логических убеждений, которые, если и имеют успех, то лишь путем медленного усваивания их, тогда как внушение в форме уговора или приказания здесь почти всегда действуют быстро и верно, в случае, конечно, если они не противоречат вкоренившимся убеждениям народа.

Влияние команды в войсках, как мы уже упоминали, сводится также преимущественно к внушению, которое действует сильнее всякого убеждения. Но и на интеллигентных лиц, обладающих вполне развитой логикой, внушение действует в известных случаях вряд ли менее сильно, нежели на детей и простолюдинов, по крайней мере, в таких случаях, когда оно не противоречит установившемуся мировоззрению.

Если внушение, как было выяснено выше, есть не что иное, как воздействие одного лица на другое путем непосредственного прививания идеи, чувства, эмоции и других психофизических состояний без участия личного сознания внушаемого лица, то очевидно, что оно может проявляться легче всего в том случае, когда оно проникает в психическую сферу незаметно, вкрадчиво, при отсутствии сопротивления со стороны «я» субъекта, или, по крайней мере, при пассивном отношении последнего к предмету внушения, или же, когда оно сразу подавляет психическое «я», устраняя всякое сопротивление со стороны последнего. Опыт действительно подтверждает это, так как внушение может быть вводимо в психическую сферу или мало-помалу путем постоянных заявлений одного и того же рода и уговора, или же сразу наподобие повелительного приказа.

Внушение в гипнозе

Хотя все вышеуказанное достаточно точно определяет самый предмет, тем не менее нельзя не упомянуть, что о действии внушения и о распространении психической инфекции или заразы мы не могли составить себе ясного представления до тех пор, пока не были ближе выяснены условия, необходимые для осуществления внушения и распространения психической заразы.

Эти условия мы получили возможность выяснить лишь в позднейшее время вместе с развитием учения о намеренном внушении, производимом в гипнозе. Как о распространении физической заразы еще так недавно господствовали самые смутные представления до тех пор, пока не явилась возможность производить чистые культуры микробов и с помощью их производить искусственные прививки болезней, так точно и в вопросе о внушении и психической заразе существовало множество самых сбивчивых и неясных представлений до тех пор, пока не явилась возможность ближе изучить условия прививания тех или других психических состояний с помощью намеренного внушения.

Опыт показывает, что такое намеренное прививание тех или других психических состояний большей частью удается лучше всего в особом состоянии сознания, которое мы называем гипнозом и которое, на мой взгляд, есть не что иное, как вызванное определенными приемами видоизменение обыкновенного сна[115].

Как известно, в гипнозе легко удаются самые разнородные внушения. Впрочем, вопрос, можем ли мы внушить в гипнозе все, что мы пожелаем, до сих пор еще остается не вполне выясненным. По некоторым авторам, нет вообще никаких границ для внушения, другие, напротив того, держатся взгляда, что в гипнозе может быть внушаемо только то, что отвечает психической природе человека. Практически вопрос сводится главным образом к возможности внушать те или другие преступления, причем одни авторы были склонны утверждать, что гипнотик способен под влиянием внушения выполнить какое угодно преступление, тогда как другие авторы видели в этих утверждениях лишь простое увлечение лабораторными преступлениями, совершаемыми в гипнозе, справедливо замечая, что гипнотик не лишен вполне сознания и потому, когда ему внушают то или другое преступление, то он отлично осознает, что это преступление дело несерьезное, что оно на самом деле есть только воображаемое преступление и что все это делается только для его испытания и потому он выполняет его без большого сопротивления, как невинную шутку.

Что касается меня, то, руководствуясь своим опытом, я ничуть не становлюсь на сторону тех авторов, которые приписывают внушению в гипнозе роль всесильного фактора, могущего из гипнотика сделать все что угодно. Сила его внушения в этом, как и в других случаях, зависит, бесспорно, не от одного лишь умения внушить и поддержать внушение, но еще и от той почвы, на которую действует внушение, иначе говоря, от психической натуры лица, подвергаемого внушению. Таким образом, психическое противодействие внушению, производимому в гипнозе, в значительной мере зависит как от большей или меньшей глубины гипноза, так и оттого, в какой мере это внушение находится в противоречии с идеями, склонностями и убеждениями лица, подвергающегося внушению. При отсутствии такого противоречия внушение действует сильно и верно; напротив того, при встрече с сильной натурой, держащейся противоположных взглядов, внушение может оказаться бессильным.

Но умаляется ли отсюда значение внушения как важного психического фактора? Ничуть. Ведь людей с сильным характером и стойкими идеями далеко не много. Да и мало ли есть людей настолько нравственно невоспитанных, что они не делают некоторых преступлений, например, против нравственности и имущественной собственности только в силу страха за ответственность перед законом. Не достаточно ли поэтому тем или другим способом усыпить в них путем внушения в гипнозе этот страх и вселить веру в возможность избегнуть ответственности пред законом, усилив в то же время в их воображении выгодные последствия преступления, чтобы склонить их на совершение этого преступления, которого при других условиях они никогда бы не сделали?

Но мы отвлеклись бы очень далеко, если бы подробно стали развивать этот вопрос. Поэтому, не касаясь более чисто практической стороны вопроса о значении гипнотических преступлений, мы заметим здесь, что гипноз представляет для нас глубокий интерес не с одной только практической стороны, но и в отношении изучения вопроса о наиболее благоприятных условиях внушения. Чем в самом деле объясняется то обстоятельство, что в гипнозе хорошо удаются внушения? Можно думать, что гипноз как состояние близкое или родственное нормальному сну сам по себе уже составляет благоприятное условие для внушения. Но опыт показывает нам, что не всегда степень внушаемости идет рука об руку с глубиной сна. Есть очень глубокие степени гипноза, как, например, летаргическая фаза Шарко, которые совершенно недоступны внушению. Напротив того, в других случаях уже слабые степени гипноза отличаются необычайной внушаемостью.

Известно также, что и обыкновенный сон большей частью не составляет благоприятного условия для внушения, хотя в некоторых состояниях естественного сна имеются условия, столь же благоприятные для внушения, как и в гипнозе.

Отсюда ясно, что степень внушаемости определяется не самим гипнозом или сном, а тем особым состоянием сознания или психической деятельности, которое мы имеем в гипнозе, а иногда и в обыкновенном сне.

Эти условия, благоприятствующие внушению в гипнозе, заключаются в том, что при изменении нормального сознания, выражающемся большим или меньшим засыпанием «я» и не исключающем общения с внешним миром или, по крайней мере, не исключающем общения с гипнотизером, производимые последним внушения входят в психическую сферу непосредственно и независимо от личного сознания гипнотизируемого субъекта, иначе говоря, помимо его «я». Закрепляясь в тех глубинах души, которые нередко называли и называют бессознательными или подсознательными и которые правильнее называть сферой общего сознания, эти внушения впоследствии входят сами собой в сферу личного сознания и, не будучи распознанными, как посторонние внушения, так как первоисточник их для личного сознания остается скрытым, подчиняют себе личное сознание в более или менее значительной мере.

Таким образом, вся сущность гипнотических внушений заключается в том, что у загипнотизированного наступает особое состояние пассивности, в силу чего внушения и действуют на него столь подавляющим образом.

Не подлежит, однако, сомнению, что состояние пассивности представляет собой лишь одно из благоприятнейших условий для введения внушения в бессознательную сферу. Оно составляет лишь подходящую обстановку для внушения, устраняя в большей или меньшей мере вмешательство личного сознания. Так как, однако, это состояние пассивности ничуть не идет рука об руку с глубиной сна, а зависит в значительной степени также от индивидуальных условий, то отсюда очевидно, что и степень восприимчивости к внушениям не стоит в прямом соотношении с глубиной гипноза.

Внушение в бодрственном состоянии

Опыт показывает далее, что есть лица, для которых бодрственное состояние сознания представляет почти столь же благоприятное условие для внушения, как и гипноз. У такого рода лиц удается всякое вообще внушение и в совершенно бодрственном состоянии, следовательно, при наличности воли. Словом, у этих лиц внушения могут быть производимы в бодрственном состоянии так же легко и просто, как у других в состоянии гипноза.

Для действительности внушения от такого лица не требуется ничего кроме того, чтобы он слушал и не противодействовал. Если он начинает противодействовать внушению, достаточно усилить последнее, а если этого недостаточно, то стоит только внушить, что сопротивление невозможно, и внушению открывается полный простор.

Вся особенность этих лиц сводится к тому, что они допускают в свое сознание вторгнуться посторонней идее пассивно, не вмешиваясь своим «я» в сущность и в критику этой идеи, иначе говоря, пропуская ее в свое сознание без активного внимания подобно тому, как человек воспринимает что-либо в рассеянности.

Всякий знает, что, будучи рассеянными и невнимательными, мы можем давать на задаваемые вопросы совершенно неподходящие для нас ответы; можем признавать то, что мы, несомненно, отвергнули бы, если бы отнеслись к вопросу с вниманием, нередко мы не знаем даже, что данный вопрос был нам задаваем, иначе говоря, мы имеем настоящую амнезию. С другой стороны, при отвлечении внимания мы не замечаем нередко своих ощущений, можем даже заглушить резкие болезненные ощущения. В других случаях мы испытываем без всякой видимой причины безотчетную тоску или душевную боль, или же нам незаметно для нас самих может быть навязан тот или другой мотив, привита та или другая идея и т. п.

Словом, в состоянии рассеянности, когда наше «я» чем-нибудь занято или отвлечено в известном направлении, мы получаем состояние, благоприятствующее внушению, вследствие чего, будучи введено в психическую сферу, оно проникает в него помимо «я» или, по крайней мере, без его активного участия и не может быть подвергнуто соответствующей критике и переработке.

Таким образом, не подлежит никакому сомнению, что облегченная восприимчивость к внушениям наблюдается иногда и в нормальном психическом состоянии. Но суть в том, что в таком случае внушаемые лица по отношению к производимым внушениям, веря в их магическую силу, не в состоянии обнаружить никакого психического противодействия и подчиняются им совершенно пассивно.

Благодаря этому, внушения легко входят в их психическую сферу помимо их «я», точнее говоря, помимо их личного сознания, следовательно, прививаются непосредственно, так сказать, в самые недра психической сферы, помимо всякого участия воли и действуют так же неотразимо на субъекта, как и внушения, производимые в гипнозе.

Само собой разумеется, что у такого рода лиц внушением в бодрственном состоянии можно пользоваться для лечения так же легко, как и внушениями, производимыми в гипнозе.

Примером действительности подобного рода внушений, производимых в бодрственном состоянии, может свидетельствовать следующий случай.

Осенью 1896 г. мы приняли в клинику молодого человека, который страдал тяжелыми судорожными истерическими приступами и полным параличом нижних конечностей, развившимся в одном из истерических приступов.

Этот паралич длился уже более 1,5 месяцев, не поддаваясь никаким вообще терапевтическим приемам, и грозил, таким образом, перейти в те хронические параличи, которые длятся годами, не поддаваясь излечению.

Но во время исследования этого больного совместно с врачами клиники ему были закрыты глаза и затем путем внушения он был тотчас же совершенно излечен от паралича и уже в гипнозе начал ходить. Когда он был разбужен, то, к удивлению своему, убедился, что он стоит на ногах и может свободно ходить.

Больной в восторге отправился сам в свою палату и привел в изумление всех тех, которые за несколько минут перед тем видели его в кресле-коляске в состоянии полного паралича нижних конечностей.

С этих пор у больного оставались одни истеро-эпилептические припадки, которые случались с больным довольно часто и продолжались нередко весьма продолжительное время, если они своевременно не были останавливаемы соответствующими внушениями.

Перед тем, как демонстрировать больного на лекции пред студентами, я исследовал его вновь и убедился, что внушения можно свободно производить ему в бодрственном состоянии. Тотчас же ему было произведено внушение о прекращении судорожных приступов и о его выздоровлении.

Внушение подействовало на больного так, что он совершенно поправился и припадки прекратились.

На другой день на лекции можно было больному в совершенно бодрственном состоянии внушать разнообразные судороги, контрактуры, параличи, иллюзии и галлюцинации, словом, все что угодно.

Я много раз спрашивал больного, как он может объяснить себе действие внушения наяву, но он на это выражал только удивление вместе с другими присутствовавшими лицами. У этого больного со временем, правда, проявились еще два или три слабых истерических припадка под влиянием особых поводов, но это были лишь изолированные припадки, которые затем после новых внушений более уже не повторялись.

В другом случае у наборщика, страдавшего ясными признаками свинцового отравления, наряду с правосторонней гемианестезией и болями левой части головы имелась гемихорея правой же стороны тела, особенно резко выраженная в правой руке. Больной должен был постоянно придерживать эту руку левой рукой, так как она его сильно беспокоила постоянными судорожными движениями, еще более усиливавшимися при всяком волнении и исследовании. Больной, будучи человеком несостоятельным, уже много месяцев, оставался без всякой работы, будучи в полном смысле беспомощным человеком. Но достаточно было ему однажды внушить, не прибегая к гипнозу, что судороги его прекратились и он снова владеет рукой свободно, и оказалось, что судороги сразу исчезли совершенно. С тех пор у больного в любое время можно было вызывать судорогу по произволу, благодаря простому внушению, и также просто ее уничтожить. То же самое оказалось возможным сделать с его болями и с гемианестезией, которые исчезли по одному слову внушения и могли быть вызываемы вновь в бодрственном состоянии любое число раз. Субъект этот по выздоровлении воспроизвел под влиянием внушения все свои болезненные расстройства, между прочим, и на лекции студентам и по внушению на той же лекции был от них избавлен.

Нет надобности говорить, что мы имели в клинике и в ее амбулатории много и других больных, у которых в бодрственном состоянии также легко осуществляются разнообразные внушения, как например иллюзии, галлюцинации и пр., и которые этими внушениями в бодрственном состоянии легко излечивались от разнообразных нервных припадков. Обыкновенно ежегодно на лекциях, читаемых мной о гипнозе, я демонстрирую целый ряд больных с прекрасной внушаемостью в бодрственном состоянии.

Выше приведенные примеры, подобных которым можно было бы привести многое множество, не оставляют сомнения в том, что внушения в бодрственном состоянии в известных случаях могут быть столь же просто осуществляемы и столь же действительными, как и внушения в состоянии гипноза. Но даже и в тех случаях, когда не имеется подобной внушаемости в бодрственном состоянии, для воздействия внушения часто нет существенной необходимости во сне. Нужна лишь вера в силу производимого внушения и возможно полное сосредоточение мысли на содержании этого внушения, иначе говоря, нужно, чтобы субъект отдался действию этого внушения вполне. Когда врач достигнет этих условий в бодрственном состоянии, тогда он свободно может обходиться при лечении внушением без гипнотического сна, который в некоторых случаях даже мешает внушению, если, например, больной, веря в магическую силу лишь внушений, производимых в гипнозе, не засыпает в достаточной мере глубоко.

Таким образом, для внушения в сущности не нужно сна, не нужно даже никакого подчинения воли внушаемого лица, все может оставаться, как обыкновенно, и тем не менее внушение, входящее в психическую сферу помимо личного сознания, или так называемого «я», действует на последнего как бы магически, подчиняя его внушенной идее.

Для доказательства этой истины нет надобности даже обращаться к тем или другим патологическим примерам, так как подобные же и притом не менее яркие примеры мы можем почерпнуть и вне клиник. Известно, какую магическую силу имеют в некоторых случаях заговоры знахарей, сразу останавливающие кровотечения, не менее известно и целительное значение так называемых симпатических средств, к которым так охотно прибегали в особенности в старое время при сильном распространении веры в эти средства. На этом внушении в бодрственном состоянии основано известное целебное значение королевской руки, магическое действие хлебных пилюль, лечение желтым и красным электричеством Маттея, известное некогда в Петербурге лечение барона В. с помощью простой невской воды и других индифферентных средств, магическое слово аббата Фариа, одним повелением исцелявшего больных, известное в Париже лечение параличных больных одним зуавом, пользовавшимся для этой цели лишь повелительным внушением и т. п.

Одним из хороших примеров внушения в бодрствованном состоянии, производимого на массу лиц одновременно, представляют известные сеансы месмеризма в период славы его основателя Месмера. Последний устроил особую лохань, вокруг которой одновременно магнетизировалось свыше тридцати лиц. Больные, разместившись вокруг лохани в несколько рядов и держась за подвижные резиновые ручки, связывались друг с другом веревкой вокруг туловища или соединялись друг с другом руками. Затем больные оставались в ожидании. При этих сеансах наблюдалась полная тишина, но из соседней комнаты раздавались обыкновенно звуки гармоники, фортепьяно или пение человеческого голоса. Явления, которые наблюдались у больных и которые объяснялись особыми магнетическими токами, по описанию очевидца Бальи, заключались в следующем: «Некоторые больные совершенно спокойны и ничего не испытывают, другие же кашляют, харкают, чувствуют легкую боль, местную или общую теплоту и потеют; третьи ажиатируются и впадают в конвульсии, необыкновенные по своей численности, продолжительности и силе; иногда эти конвульсии продолжаются более трех часов и характеризуются невольными порывистыми движениями всех членов, всего тела, спазмами горла, вздрагиваниями подвздошия и надчревия, помутнением и блужданием взора, пронзительными криками, слезами, икотой и неудержимым смехом. Им предшествует или затем следует состояние утомления или сонливости, особого рода изнеможение и даже сон.

При малейшем неожиданном звуке больные вздрагивали, всякое изменение тона или темпа в игре на фортепиано влияло до того, что одно какое-нибудь затем более интенсивное движение действовало потрясающим образом и возобновляло усиленные конвульсии.

Правда, находились и такие субъекты, которые, стараясь подавить в себе это состояние, обращались друг к другу, аффектированно болтали, смеялись, благодаря чему им, естественно, удавалось предотвратить кризис. Подчинившиеся же всецело магнетизеру быстро поддавались мнимому усыплению, его голос, жест и даже взгляд приводил их в себя.

Ввиду постоянства таких явлений нельзя воздержаться от признания могущественной силы, властвующей над больными и как бы исходящей от магнетизера. Это конвульсивное состояние называется кризисом. Замечено, что из больных, впадающих в кризис, большинство женщины, мужчин мало. Замечено также, что кризис наступает в течение одного или двух часов и что, появившись у одного, он затем постепенно, спустя немного времени, обнаруживается и у всех остальных».

Аналогичные примеры возможны и ныне[116]. Так, еще недавно в Берлине сильно обеспокоило власти распространение оккультизма, выразившееся, между прочим, в своеобразных способах врачевания. По словам газет, двумя англичанками, учительницами английского языка, в одном берлинском женском лицее была устроена своего рода клиника, в которой больных лечили без лекарств одними таинственными заклинаниями. Эти заклинания будто бы направляли на больного целительное веяние каких-то тайных сил, причем даже неверующие больные выздоравливали. Между прочим, очень многие дамы высшего берлинского общества уверовали в таинственный дар упомянутых англичанок. Успех их был чрезвычайный как в отношении славы, так и в отношении денег.

Значение веры

Вера вообще играет необычайную роль как фактор, способствующий внушению. Один из ярких примеров подобного влияния веры представляют недавние подвиги в Америке немецкого эмигранта Шлятера, который, начав башмачником в Данвере, вообразил, что его призвание заключается в том, чтобы просветить всю Америку евангельским учением. С этих пор он закрывает свою торговлю и, превращаясь в странника, выдает себя за мессию и исцеляет многих наложением своей руки. Вскоре молва о производимых им чудесах повлекла за ним толпы приверженцев, на глазах которых совершались чудесные исцеления. К нему стало стекаться множество больных, жаждущих наложения его руки, так что он уже не успевал удовлетворять всех, ищущих его помощи.

Заимствуем описание одной сцены, сделанное репортером и характеризующее яркими штрихами влияние Шлятера на толпу: «Со всех сторон были видны мужчины, женщины и дети с печатью душевного страдания на лице; с каждой минутой толпа увеличивалась, и скоро вся местность представляла море голов, насколько можно было охватить взглядом. Потом внезапное движение прошло по собранию, и всякий даже малейший шепот затих… пришел Шлятер. Когда я приблизился к нему, мной овладел сверхъестественный страх, который было трудно проанализировать. Моя вера в этого человека росла вопреки моему разуму. Бодрствующее, контролирующее, мыслящее, рассуждающее „я“ стало колебаться, терять свою силу, а рефлекторное, подбодрствующее начало укрепляться. Когда он отпустил мои руки, моя душа признала какую-то силу в этом человеке, чему, по-видимому, противились мой ум и мой мозг. Когда он раскрыл мои руки, я почувствовал, что мог бы упасть перед ним на колени и назвать его владыкой»[117].

Особенной славой Шлятер пользовался в штате Колорадо. Затем он отправился в Мексику, после чего вскоре исчез, и никто не знал, что с ним сталось. Его приверженцы уверяли, что он отправился в другие страны для проповеди, другие – что он вознесся на небо. Пользуясь этим, то там, то сям стали являться его подражатели – лже-Шлятеры.

В конце концов скелет настоящего Шлятера был найден совершенно случайно под одним деревом двумя исследователями Сьера-Мадре в 50 милях от Касас-Грандес в провинции Чигуагуе.

Этот поражающий пример, взятый из жизни современного общества, показывает нам со всей яркостью, каково может быть действие внушения в бодрственном состоянии при условии слепой веры в силу производимого влияния.

Исстари известное целительное влияние веры, которому, между прочим, посвящены исследования Х. Тьюка, Ренгарда, Литтре, Барнвилля, Шарко и др. здесь сказалось со всей яркостью. Помимо всего прочего, вера является столь благоприятной почвой для самовнушения, что она нередко совершает этим путем чудесные исцеления и там, где обыкновенное внушение оказывается бессильным. В этом отношении пример Шлятера делает нам понятными многие из тех внезапных исцелений во время религиозного воодушевления, которые известны были уже в древности (например в египетских храмах Сераписа или в храмах Асклепия Древней Греции), которые случались во все времена и которые повторяются ещё и поныне. Особенно известны исцеления, происходившие в начале нашей эры, а также в период Средних веков (исцеления на могиле Людовика IX, в базилике С. Дени и пр.), позднее – т. н. Сен-Медарские явления.

Иллюстрации ради я приведу здесь случай чудесного исцеления, случившегося несколько лет тому назад в Петербурге.

Мальчик Г. страдал параличом истерического происхождения, природа которого, к сожалению, осталась нераспознанной со стороны известного в Петербурге психиатра, признавшего его неизлечимым. Парализованный мальчик оставался беспомощным уже много лет, как вдруг однажды во сне он увидел лик Божьей Матери, приказавшей ему поклониться св. иконе, находящейся в часовне по Шлиссельбургскому тракту у Стеклянного завода и известной тем, что ударом молнии в 1888 г. было разрушено все внутри часовни, но сохранился лишь образ Божьей Матери, причем лик ее оказался усеянным в форме венца медными монетами из сборной народной кружки. Проснувшись, Г. настойчиво начал просить себя повезти к упомянутой иконе, и когда желание его было исполнено, то оказалось, что уже во время молебна он получил возможность стоять на ногах и с этих пор начал ходить.

Не менее поучительный случай произошел несколько лет тому назад в Москве с одним приват-доцентом Д., у которого известным специалистом был поставлен диагноз неизлечимой кожной болезни на голове в форме сикоза. Оказалось, что для исцеления его было достаточно, чтобы одна старуха повела его в церковь и там помолилась вместе с ним.

Еще ранее того в Москве же был случай чудесного исцеления слепоты, очевидно, истерического характера, при одном прикосновении к образу, бывшему в серебряной ризе, вследствие чего в период тогдашнего увлечения металлотерапией была склонность у некоторых врачей объяснять этот случай действием металла, тогда как он проще всего объяснялся влиянием веры. Целительное влияние последней мы видим и теперь при стечении богомольцев, как например во Франции в Лурде, в Ирландии в деревне Кнок, у нас в Киеве и других местах, особенно же при тех или других торжественных случаях, например во время больших религиозных празднеств, когда религиозное воодушевление стекающегося народа достигает необычайной степени.

Но не обнаруживается ли в большей или меньшей мере влияние веры и по отношению к врачу, подходящему к кровати больного? Всякий знает, какое магическое оздоровляющее действие может приобрести одно утешительное слово со стороны врача и, наоборот, как иногда убийственно в буквальном смысле слова действует на больного суровый холодный приговор врача, не знающего или не желающего знать силы внушения.

Сколько пациентов, обращаясь к врачу для лечения своей зубной боли, должны сознаться уже в приемной врача, что помощь им становится излишней вследствие того, что зубная боль исчезла еще прежде, чем больной мог увидеть своего врача.

Надо, впрочем, заметить, что далеко не все лица верят слепо в могущество того или другого врача по отношению к своей болезни, а потому и психическое влияние врача на своих пациентов бывает неодинаковым.

Невольное внушение и взаимовнушение

Вообще, надо признать, что, так как большинство лиц не может удержать себя от невольного сопротивления посторонним психическим воздействиям, то естественно, что действие внушения в бодрственном состоянии в более или менее резко выраженной степени удается далеко не у всех. Для осуществления внушения в этих случаях именно и нужна та упомянутая выше подготовляющая обстановка, которая устраняет невольное сопротивление со стороны лица, подвергающегося внушению.

Тем не менее в обыденной жизни мы встречаемся нередко с действием невольного внушения, производимого при естественном общении одного лица с другим.

Это внушение происходит незаметно для лица, на которое оно действует, а потому обыкновенно и не вызывает с его стороны никакого сопротивления. Правда, оно действует редко сразу, чаще же медленно, но зато верно укрепляется в психической сфере.

Чтобы пояснить этот факт примером, я напомню здесь, какое магическое влияние на всех производит, например, появление одного веселого господина в скучающем обществе. Все тотчас же невольно, не замечая того сами, заражаются его весельем, приободряются духом, и общество из скучного, монотонного делается очень веселым и оживленным.

В свою очередь, оживление общества действует заразительно и на лицо, внесшее это оживление, в силу чего его душевный тон еще более приподнимается.

Вот один из многих примеров действия невольного внушения или естественного прививания психических состояний от одних лиц к другим.

Так как в этом случае дело идет о взаимном психическом влиянии одного лица на других и обратно, то правильнее всего это состояние называть невольным взаимовнушением.

Нужно при этом иметь в виду, что действие невольного внушения и взаимовнушения гораздо шире, чем можно было бы думать с самого начала.

Оно не ограничивается только отдельными более или менее исключительными лицами, подобно намеренному внушению, производимому в бодрственном состоянии, и также не требует для себя никаких особых необычных условий, подобно внушению, производимому в гипнозе, а действует на всех и каждого при всевозможных условиях.

Само собой разумеется, что и в отношении непроизвольного прививания психических состояний существуют большие различия между отдельными лицами в том смысле, что одни, как более впечатлительные, более пассивные и, следовательно, более доверчивые натуры, легче поддаются непроизвольному психическому внушению, другие же менее; но разница между отдельными лицами существует лишь количественная, а не качественная, иначе говоря, она заключается лишь в степени восприимчивости к ненамеренному или невольному внушению со стороны других лиц, но не более.

Невольное внушение и взаимовнушение, таким образом, как мы его понимаем, есть явление более или менее всеобщее.

Возникает, однако, вопрос, каким способом могут прививаться к нам идеи и вообще психические состояния других лиц и подчинять нас своему влиянию? Есть полное основание думать, что это прививание происходит исключительно при посредстве органов чувств.

В науке неоднократно возбуждался вопрос о мысленном влиянии на расстоянии со стороны одного лица на другое, но все попытки доказать этот способ передачи мыслей на расстоянии более или менее непреложным образом рушатся тотчас же, как только его подвергают экспериментальной проверке, и в настоящее время не может быть приведено в сущности ни одного строго проверенного факта, который бы говорил в пользу реального существования телепатической передачи психических состояний.

Поэтому, не отрицая в принципе дальнейшей разработки вышеуказанного вопроса, мы должны признать, что предполагаемая некоторыми подобная передача мыслей при настоящем состоянии наших знаний является совершенно недоказанной.

Таким образом, отбросив всякое предположение о возможности телепатической передачи идей на расстоянии, мы вынуждены остановиться на мысли, что прививка психических состояний от одного лица другому может передаваться теми же путями, как передается вообще влияние одного лица на другое, то есть при посредстве органов чувств.

Вряд ли можно сомневаться в том, что главнейшим передатчиком внушения от одного лица другому служит орган слуха, так как словесное внушение является, вообще говоря, наиболее распространенным и, по-видимому, наиболее действительным.

Но не подлежит сомнению, что и другие органы, особенно зрение, могут служить также посредниками в передаче внушения. Не говоря о влиянии мимики и жестов, я укажу лишь на тот факт, что весьма немногие лица могут видеть зевоту, чтобы не зевнуть самим; равным образом вид съедаемого лимона вызывает невольно сжимание губ и обильное слюноотделение.

Известен анекдот, что этим путем был остановлен целый оркестр одним зрителем, который занялся на глазах музыкантов поеданием лимона.

Все это суть примеры зрительного внушения, которое, как легко видеть, действует в известных случаях не менее верно, нежели внушение слуховое.

Можно привести также примеры передачи внушения при посредстве осязательного и мышечного чувства. Всякий знает, что взаимное пожимание рук нередко является очень действительным средством передачи душевных чувств и симпатии между близкими лицами.

Далее известен пример, что один студент-медик испытал сильный страх при мысли, что скальпелем он отрезал себе палец, тогда как на самом деле по пальцу его скользнула лишь тупая спинка скальпеля.

Другим примером внушения при посредстве осязательного органа может служить известный рассказ о приговоренном к смерти преступнике, которому при закрытых глазах было внушено, что вскрыта одна из вен и что кровь его постоянно истекает.

Через несколько минут он оказался мертвым, несмотря на то, что вместо крови по телу его струилась теплая вода.

Что касается внушения при посредстве мышечного чувства, то оно изучалось неоднократно на истеричных в Сальпетриере, причем оказалось, что этим путем в известных случаях внушение может производиться весьма успешно. Достаточно истеричной больной в гипнозе сложить руки, как они складываются при молитве, и тотчас же лицо ее принимает выражение мольбы. Если в другом случае сложить ее правую руку в кулак, то лицо ее принимает выражение угрозы.

Следовательно, очевидно, что и мышечное чувство, вообще весьма мало приспособленное для общения отдельных лиц, дает возможность передавать внушения.

Вообще, надо признать, что передатчиками внушения могут служить различные органы чувств, не исключая осязания и мышечного чувства, но само собой разумеется, что такие органы, как слух и зрение, как аппараты, наиболее приспособленные для общения людей друг с другом, являются важнейшими органами, при посредстве которых чаще всего и вернее всего передаются внушения.

В сущности, невольное внушение и взаимовнушение, будучи явлением всеобщим, действует везде и всюду в нашей повседневной жизни. Не замечая того сами, мы приобретаем в известной мере чувства, суеверия, предубеждения, склонности, мысли и даже особенности характера от окружающих нас лиц, с которыми мы чаще всего обращаемся. Подобное прививание психических состояний происходит взаимно между совместно живущими лицами, иначе говоря, каждая личность в той или другой мере прививает другой особенности своей психической натуры и, наоборот, принимает от нее те или другие психические черты. Происходит, следовательно, в полном смысле слова психический взаимообмен между совместно живущими лицами, который отзывается не на одних только чувствах, мыслях и поступках, но даже и на физической сфере, поскольку на ней вообще может отражаться влияние психической деятельности.

Это влияние особенно сказывается на мимике, придающей лицу определенное выражение и обрисовывающей в известной мере его черты. Факт этот, между прочим, объясняет нам то обстоятельство, что, как уже давно было замечено, существует в значительном числе случаев большое сходство в чертах мужа и жены, которое, очевидно, более всего зависит от психической ассимиляции путем взаимовнушения обоих лиц, находящихся в сожительстве. В счастливых браках это сходство черт лица встречается, по-видимому, еще чаще, нежели в массе всех вообще браков.

Но нет ничего убедительнее в смысле непосредственной передачи психических состояний от одного лица другому, как передача патологических явлений.

Всякому известно, что истерика, случившаяся в обществе, может повлечь за собой ряд других истерик; с другой стороны, заикание и другие судорожные формы легко передаются предрасположенным субъектам совершенно непосредственно, путем невольного и незаметного прививания или внушения.

Отличным примером этого может служить следующий случай, бывший во время американских душевных эпидемий, известных под именем возрождения: «Джентльмен и леди, достаточно известные в фешенебельном обществе, были привлечены на полевой митинг в Кейв-Ридж. По дороге туда они делали много презрительных замечаний по адресу бедных, потерявших голову созданий, валявшихся с воплями в грязи и в шутку обещали друг другу помогать, если кем-нибудь из них овладеют конвульсии. Недолго они посмотрели на странную сцену, происходившую перед ними, как молодая женщина потеряла сознание и упала на землю. Ее спутник, забыв свое обещание, тотчас ее покинул и бросился бежать изо всех сил. Но бегство не спасло его. Еще не удалившись на 200 ярдов, он тоже упал в конвульсиях».

Не менее поучительные случаи мы имеем в массовых самоубийствах и в так называемых случаях наведенного или, точнее, прививного помешательства (folie a deux[118]). В тех и других случаях дело идет о действии внушения, благодаря которому и происходит зараза самоубийств, с одной стороны, и, с другой – передача болезненных психических состояний от одного лица другому. Известны примеры, когда случаи прививного помешательства, исследованного подробно Ласегом и Фальре, Леграном дю Солля, Шуманом, Реджисом, Марандоном, Промьером, Яковенко, Агадраньянцом (из нашей клиники) и мн. др., наблюдались иногда даже в целой семье, состоящей из 4,5 и даже 6 и 8 лиц. Эти случаи представляют, таким образом, уже настоящую психическую семейную эпидемию.

С другой стороны, психиатрам давно известен факт, что при совмещении душевнобольных в известных случаях происходит заимствование бреда одними больными от других, и в таком случае иногда бред больных соответственным образом видоизменяется, в силу чего и случаи эти получают название видоизмененного помешательства (folie transformée).

Даже здоровые лица иногда усваивают бред больных (Зельдер, Моро, Морель, Байярже и др.).

Известно также, что наилучшим средством устранения такого заимствованного бреда является немедленное разъединение лиц, влияющих друг на друга.

Мысленное внушение или фокус?

Вопросы мысленного внушения не могут не интересовать человечество до тех пор, пока существование этого внушения не будет окончательно решено в том или другом смысле на основании достоверных данных. Ввиду этого собрание фактического материала, относящегося к данному вопросу, должно быть на первом плане, так как соответственная оценка этого материала и должна послужить к окончательному выяснению этого крайне важного и в то же время в высшей степени деликатного вопроса.

Руководясь этим, мы не можем не обратить внимание читателей на опыты мысленного внушения, произведенные д-ром Котиком и д-ром Певницким в соучастии с другими врачами над Софьей Штаркер, делавшей представления в одном из одесских балаганов.

Надо заметить, что подобные представления в народных театрах, по-видимому, не составляют исключительной редкости, и еще не далее как в апреле 1903 г. мне самому удалось наблюдать подобную же демонстрацию мысленного внушения в одном из народных театров Вены, где самая демонстрация явлений производилась при следующих условиях.

Молодая особа садилась на стул посреди сцены перед публикой, и ей плотно завязывались глаза большим платком. Затем предлагалось кому-либо из публики участвовать в опыте и задумать то или другое слово – безразлично какое бы то ни было. Участник опыта садился вблизи отгадывательницы, которая клала ему на лоб свою руку и после небольшого промежутка времени говорила вслух те слова, которые он задумывал. Так проделывалось с несколькими лицами, причем само отгадывание как конкретных, так и отвлеченных слов производилось с видимой легкостью и безошибочно. Затем проделывались опыты с отгадыванием предметов, находящихся в карманах присутствующей публики при посредстве пожилого человека-индуктора, с которым обыкновенно производились опыты этого рода. Для этой цели последний обходит публику, нащупывает вещи в кармане и в случае, если он их не узнает на ощупь, просит их вынуть, чтобы он мог убедиться, что именно пред ним имеется; затем, думая о них и не произнося ни одного слова, он спрашивает отгадчицу: что здесь или что это такое? Все вопросы ставились вполне однообразно, вещи в большинстве случаев оставались в карманах зрителей и лишь в случае, если не были узнаны на ощупь, показывались индуктору, но так, что их мог знать только он сам, их собственник и ближайшие соседи; отгадчица же при этих опытах находилась на расстоянии по крайней мере 15–40 шагов и все время оставалась с завязанными глазами; следовательно, видеть предметы не могла ни в каком случае.

Никакого условного общения между индуктором и отгадчицей также не могло быть, так как вопросы первого всегда были однообразны и без каких-либо особых изменений в интонации голоса, а о каком-либо механическом общении не могло быть и речи. Ответы для огромного большинства предметов давались отгадчицей верные, причем простые предметы, как апельсин, лимон, гребенка, веревка, ножик, зубочистка и пр., давались быстро и уверенно, предметы же менее обычные отгадывались хотя также в огромном большинстве случаев точно, но менее скоро. Отгадывание некоторых предметов требовало даже порядочного промежутка времени. Изредка при этом делались ошибки; но ошибки эти почти тотчас же исправлялись после указания на неправильность ответа со стороны индуктора. Иногда ошибки указывали на предмет лишь приблизительно, например вместо «записная книжка» был дан ответ «билет», когда затем индуктор указал на ее ошибку и потребовал, чтобы отгадчица думала дальше, она после некоторого времени сказала верно: «Книжка»; на вопрос: «Какая?» – ответила: «Записная». Далее следовали вопросы о том, что в книжке записано, и индуктор последовательно заставил отгадчицу сказать по крайней мере десятка два записей, которые были сделаны в этой книжке, причем все эти записи прочитывались относительно быстро и с пунктуальной точностью без всяких даже малейших знаков со стороны индуктора.

По общей постановке дела с отгадыванием мыслей здесь, очевидно, было много сходства с тем, как проделывала свои опыты Софья Штаркер. К сожалению, я лишен был возможности проделать целый ряд опытов с отгадчицей при иных условиях, могу лишь сказать, что, будучи сам ближайшим наблюдателем тех демонстраций, о которых шла речь выше, я не нашел в них решительно ничего такого, чтобы можно было признать за обман или фокус. Тем не менее для решения вопроса о мысленном внушении крайне желательно не одно только констатирование факта, но и всестороннее изучение тех условий, при которых производятся сами опыты.

Если подтвердится, что в случаях такого рода мы имеем дело с настоящим мысленным внушением, то объяснение самих явлений с помощью передачи энергии от одного лица другому навязывается само собой. Как бы то ни было, мы не должны упускать из виду, что вопрос о мысленном внушении постепенно выходит из области загадочного и неведомого, так как с развитием учения о психике как проявлении энергии и с открытиями Блондло и Шарпантье об исходящих из нервной ткани во время ее деятельности лучах сама возможность мысленного внушения становится явлением, ничуть не противоречащим нашим основным научным воззрениям[119].

Ввиду этого крайне желательно, чтобы к изучению явлений мысленного внушения серьезные научные деятели перестали относиться с тем пренебрежением, которое, за малыми и всем хорошо известными исключениями, проявлялось в их среде до позднейшего времени.

Коллективные или массовые иллюзии и галлюцинации

В вышеприведенных примерах дело идет, без сомнения, о таких патологических случаях, которые отличаются особой восприимчивостью к психическим влияниям со стороны других лиц. Однако, не подлежит сомнению, что в некоторых случаях передача психической инфекции представляется крайне облегченной и среди совершенно здоровых лиц.

Особенно благоприятными условиями для такой передачи являются господствующие в сознании многих лиц идеи одного и того же рода и одинаковые по характеру аффекты и настроения. Благодаря этим условиям развиваются, между прочим, иллюзии и галлюцинации тождественного характера у многих лиц одновременно.

Эти коллективные, или массовые, галлюцинации, случающиеся при известных условиях, представляют собой одно из интереснейших психологических явлений. Почти в каждой семейной хронике можно слышать рассказы о видении умерших родственников целой группой лиц.

Известен рассказ об одном поваре на корабле, который неожиданно скончался, что поразило всех пассажиров корабля. Были произведены обычные в таких случаях морские похороны, то есть труп был спущен в море, и вечером того же дня многие из пассажиров видели умершего повара, идущего за кораблем и ковыляющего на одну ногу. Нечего и говорить, что всех это повергло в неописанный страх и что многие пассажиры провели тревожную ночь.

Наутро дело разъяснилось. Вместо повара оказался обрубок дерева, привязанный к корме корабля.

Рассказывают, что в прежнее время, когда корабли двигались под парусами и когда под тропиками их заставал штиль и они должны были долгое время оставаться в безбрежном пространстве во время страшного зноя, у пассажиров иногда развивались массовые иллюзии и галлюцинации, причем им нередко казалась вблизи земля с необычайно красивыми видами и живописными очертаниями берегов.

Один из интересных примеров массовых иллюзий и галлюцинаций представляет, между прочим, случай, происшедший с французскими военными судами в 1846 году. Фрегат «Бель Пуль» и корвет «Берсо» были застигнуты страшным ураганом близ островов Соединения. Первый из них вынес ураган благополучно, но потерял из виду корвет «Берсо» и, считая бесполезным разыскивать его в открытом океане, направился к условленному заранее пункту встречи у восточного берега Мадагаскара, к острову Св. Марии. Здесь корвета не оказалось, причем все поиски вблизи острова были бесплодными. Естественно, что вслед за этим начался для экипажа «Бель Пуль» мучительный период ожидания. Каждый день приносил все более и более беспокойства за судьбу несчастного корвета, экипаж которого состоял из 300 человек. В таком мучительном ожидании прошел целый месяц. Наконец однажды в жаркий солнечный день после полудня сигналистом, сидевшим на мачте, был замечен на западе вблизи берега корабль, лишенный мачт. Весь экипаж устремил свои взоры на указанный пункт и убедился, что сообщение сигналиста было справедливо.

Само собой разумеется, что это событие взволновало всех, причем волнение достигло еще большей степени, когда все увидели пред собой не разбитый корабль, а плот, наполненный людьми и буксируемый морскими шлюпками, с которых подавали сигналы о гибели. Это видение продолжалось несколько часов, причем с каждой минутой выяснялись все более и более ужасающие подробности этой сцены. На помощь погибавшим по приказу командира был тотчас же отправлен стоявший на рейде крейсер «Архимед». День уже приходил к концу и начинала спускаться южная ночь, когда «Архимед» подошел к месту своего назначения. Надо заметить, что все это время экипаж крейсера «Архимед» видел погибавших на плоте людей; были даже слышны крики о помощи, заглушаемые плеском весел. Эта поразительная иллюзия рассеялась лишь тогда, когда спущенные с крейсера шлюпки подошли к предмету, принятому за плот с людьми и оказавшемуся массой вырванных с берега огромных деревьев, принесенных сюда течением. Вместе с этим надежда видеть пассажиров разбитого корабля «Берсо» окончательно погибла, и самая их судьба покрылась густым мраком неизвестности.

Нечего и говорить, что в развитии этой массовой галлюцинации, так сказать, сквозит влияние внушения. Несомненно, что бедствия, пережитые в море, сильно возбудили нервы пассажиров крейсера «Бель Пуль» и «Архимед», а беспокойство и страх за участь 300 сотоварищей, бывших на «Берсо» много содействовали известному направлению умов. Естественно, что мысли всех сосредотачивались на предположении возможной гибели своих несчастных сотоварищей. Все разговоры сводились к одной и той же теме. В такое-то время сигналист замечает на горизонте в стороне солнечного заката странный предмет с неясными очертаниями, и под влиянием мысли о крушении корвета в его глазах воссоздается образ последнего. Одних его слов, что вдали виднеется разбитый корабль, было достаточно, чтобы внушить всем одну и ту же иллюзию. Далее идет развитие той же самой внушенной иллюзии. При обмене мыслей о видимом предмете все соглашаются, что это не разбитый корабль, а плот, наполненный людьми и буксируемый шлюпками, с которых раздаются сигналы бедствия. Такая общая иллюзия и галлюцинация длится до тех пор, пока посланные шлюпки не врезались в густую листву плавающих деревьев.

Не подлежит сомнению, что подобные же явления возможны и в других случаях и, может быть, даже случаются чаще, чем обыкновенно принимают. Вероятно, многие еще помнят, что при обострившихся отношениях наших с Германией начались странные полеты в Россию прусских воздушных шаров. Целые массы лиц свидетельствовали об одновременном видении этих шаров многими лицами, несмотря на то, что современная аэронавтика не давала основания верить в действительность этих полетов. Ввиду этого не без основания была высказана мысль, что эти полеты прусских шаров относились к области массовых галлюцинаций, обусловленных направлением умов в сторону возможных неприязненных действий против нас со стороны Германии.

Не повторилась ли та же история и с шаром Андре, улетевшим к северному полюсу? Сколько было получено в свое время телеграмм из разных концов северного полушария о видении шара Андре целой массой лиц. Не имелось ли и здесь дело с массовой иллюзией или галлюцинацией подобно тому, как это было, по-видимому, с прусскими воздушными шарами? Такое объяснение, по крайней мере, напрашивается само собой, когда читаешь мельчайшие подробности о видении шара Андре несколькими лицами в той или другой местности.

Не менее известны исторические примеры коллективных галлюцинаций. К числу таких галлюцинаций относится, между прочим, видение небесной рати одним отрядом русских войск пред Куликовской битвой, видение крестоносцами закованной в латы и нисходящей с неба небесной рати под предводительством св. Георгия, Димитрия и Теодора, видение светлого рыцаря на Елеонской горе, махающего крестом, во время штурма Иерусалима, известное видение креста на небе с надписью «сим победишь», испытанное Константином Великим и его свитой пред началом решительной битвы и мн. др.

Массовые религиозные видения случались неоднократно и в позднейшее время. Так, в период тяжелой холерной эпидемии в 1885 году жители деревни Корано близ Неаполя начали видеть Мадонну в черном одеянии, молящуюся за спасение людей на ближайшем холме, где стояла часовня. Слух об этом происшествии быстро распространился по окрестностям, и в Корано начал стекаться народ. Видение продолжалось до тех пор, пока правительство не предприняло решительных мер против дальнейшего распространения этой эпидемической галлюцинации. Часовня была перенесена на другое место, холм же был занят отрядом карабинеров, после чего видение прекратилось. Известна также галлюцинаторная эпидемия, развившаяся в среде крестьян Прирейнской провинции во время Франко-Прусской войны и выразившаяся массовыми видениями религиозного и военного содержания, как, например, видениями на коньках крыш, на стеклах и других предметах изображений Мадонны, распятия, зуавов, пушек и т. п.

По словам врача нашей клиники д-ра М. И. Никитина, во время недавних религиозных празднеств на глазах его произошла массовая галлюцинация.

В одном колодце многие из богомольцев стали видеть предмет своего поклонения так, как он обыкновенно изображался на иконах; некоторые видели даже, что лик производил движение рукой. Такое видение, испытанное большим количеством богомольцев одновременно, продолжалось в течение нескольких минут, пока одна только что подошедшая к колодцу богомолка, которая не была осведомлена о предмете видения в колодце, на вопрос – видит ли что-нибудь в глубине последнего – ответила решительно, что ничего не видит, кроме камней, лежащих на дне колодца. С этого момента массовая галлюцинация быстро рассеялась.

Подобные видения объяснимы только с точки зрения взаимовнушения совершенно невольного со стороны одних лиц на других.

Когда господствует в населении или в группе лиц то или другое настроение и когда мысль работает в известном направлении, тогда у того или другого лица, особенно с психической неуравновешенностью, легко появляются обманы чувств, по содержанию отвечающие настроению и направлению его мысли, которые тотчас же путем невольного внушения словесного или иного, сообщаются и другим лицам, находящимся в одинаковых психических условиях.

Особенно поучительным в этом отношении по сопутствующим обстоятельствам нам кажется рассказ очевидца переданной в «Разведчике» массовой галлюцинации, случившейся в ночь со 2 на 3 июня в Андижанском гарнизоне вскоре после известной резни 18 мая. Андижанский гарнизон изнемогал под бременем все возраставших трудностей караульной службы. Арестованные росли в числе с каждым часом; конвойная служба и дальние разведки поглощали ежедневно всю андижанскую конницу; справедливо опасались возможной вспышки фанатизма к близившемуся моменту казни: бродили слухи, что туземцы готовы ринуться выручать своих святых, своих коноводов и вожаков, причем многочисленных толпам головорезов, казалось, легко было бы стереть с лица земли андижанскую горсточку русских людей, среди которых находились важные лица: временно командующий войсками со свитой, высшие военно-судебные лица…

Если тем, кто знал полностью андижанские обстоятельства, положение рисовалось далеко не в розовом свете, представьте же себе тех, до которых все это достигало в раздутых до химеричности формах, и вы себе легко представите состояние темной солдатской среды.

Особенно усердными поставщиками разных нелепостей в солдатскую среду были денщики.

Ночь, когда случилась в Андижане тревога, была темная-претемная южная ночь, пасмурная. Ей предшествовал дождь, кажется, с грозой.

Вновь прибывшие стрелки были расположены в казармах и в лагерях. Казармы тогда еще слабо освещались внутри, а бараки почти так же, как в роковую ночь 18 мая, то есть весьма скудно. Все остальное пространство и города, и окрестностей тонуло в густейшем мраке. Фонари в городе Андижане не зажигались в эту ночь по славному русскому обычаю не зажигать их, если по расписанию полагается луна, хотя бы ее скрывали тучи (sic!).

Было за полночь. Солдаты и в казармах, и в лагерях спали вповалку, крепко держа ружья и ощупывая впросонках патроны. Тишина царствовала поистине удручающая и томящая.

Вдруг откуда-то издалека долетел какой-то неясный шум, заставший всех нас вздрогнуть, а через секунду ужаснуться, а потом ахнуть, ибо шум все рос, рос… Вот – уже это гомон толпы, вот вырываются отдельные дикие крики, потом целые снопы криков, визгов, воплей.

Потом ко всему этому присоединилось «ура», сперва редкое, потом громкое, потом громовое… победное «ура»… «Ура» все росло, охватывая лагерь, казармы.

Вдруг затрещала ружейная пальба. Свидетель пришел в лагерь, когда еще один дневальный, приложившись, пускал последний заряд вдогонку убегавшему врагу. В эту минуту все остальные люди стояли, уже построившись в своих бараках-навесах, старательно оглядываемые и успокаиваемые своими начальниками. Каждый откровенно говорил, куда он палил и сколько раз, но откуда пошла стрельба и тревога, никто толком не знал ни в лагерях, ни на постах.

Между тем причиной ложной тревоги было то, что раненый в бреду вскочил и с воплями пустился бежать: после того повскакали также и все остальные раненые.

Охотничья команда, ближайшая к лазарету, моментально разбуженная, схватила ружья и с криками «ура!» бросилась на выручку своих раненых.

Это всколыхнуло лагерь! Люди стали вскакивать, напяливать на себя что попало, загалдели, заорали. Гаркнули «ура», которое, разрастаясь и перекатываясь, докатилось до отдаленнейших уголков гарнизона.

Потом кто-то бухнул в темноту из винтовки, и массовая галлюцинация выросла во всей своей красе – все видали, слышали и стреляли врага. Люди сделались глухи на секунды к голосу начальников, к сигналам.

К счастью, все обошлось без потерь, если не считать нескольких ушибов и царапин.

Стереотипные обманы чувств и значение самовнушения

С той же точки зрения следует объяснить и стереотипные обманы чувств, свойственные лишь известным семьям, в которых этим галлюцинациям придают то или другое, большей частью роковое значение.

Известно, что в Габсбургском доме, например, такой галлюцинацией, которой придают роковое значение предвестника смерти, является видение черной женщины. Появление этой женщины уже издавна считается верным вестником приближения чьей-либо кончины и передается из уст в уста в виде семейной, или родовой, внушенной идеи, которая и олицетворяется при соответствующих случаях в форме стереотипной галлюцинации.

Изредка в тех или других семьях можно встретиться и с другого рода внушенными идеями, которые также играют немаловажную роль в жизни членов данной семьи. Я имел сведения, например, об одной семье, в которой из роду в род передавались боязнь к огню из-за возможности погибнуть от него, и, действительно, многие из членов семьи погибли от неосторожного обращения с огнем или даже от самоубийства путем самосожжения. В другом роду удерживалось представление, что смерть его членов происходит от огнестрельного оружия путем ли самоубийства или той или другой случайности, и оказалось действительно, что даже последние потомки этого рода, несмотря на страшную боязнь, проявляемую ими к огнестрельному оружию, погибали от выстрелов из ружья или револьвера, или совершенно случайно или намеренно в форме самоубийства.

Следует иметь в виду, что в подобного рода случаях на помощь внушению идет нередко и самовнушение, под которым мы понимаем прививание психических состояний, обусловленное не посторонними влияниями, а внутренними поводами, источник которых находится в личности самого больного, подвергающегося самовнушению.

Всякий знает, что человек может настроить себя на грустный или веселый лад, что он может при известных случаях развить воображение до появлений иллюзий и галлюцинаций, что он может даже вселить в себя то или другое убеждение. Это и есть самовнушение, которое, подобно внушению и взаимовнушению, не нуждается в логике, а, напротив, действует нередко даже вопреки всякой логике.

Кому неизвестно, что достаточно дать волю своему воображению и оно готово рисовать всевозможные страшные образы в темноте ночи, несмотря на то, что мы можем быть твердо убеждены, что ничего страшного на самом деле не существует.

Но это только один из слабых примеров действия самовнушения, которое в известных случаях может приводить к настоящим обманам чувств.

Надо думать, что и стереотипное видение черной женщины перед смертью в доме Габсбургов получает объяснение не в одном только взаимовнушении, но, быть может, и в самовнушении, невольно настраивающем воображение в определенном направлении. Путем невольного самовнушения, по-видимому, могут быть объяснены и некоторые другие темные психические явления, как например предчувствие.

Известно также, что самовнушение в некоторых случаях, подобно гипнотическому внушению, может обнаруживать резкое влияние на сосудодвигательную и растительную сферы организма. Этим путем, между прочим, объясняются различные стигматы и даже периодические кровоизлияния из тех областей тела, из которых сочилась кровь у распятого Христа, как показывает известный в медицинской литературе и тщательно проверенный видными научными авторитетами пример Луизы Лато.

Но мы отвлеклись бы далеко в сторону от главного предмета нашей беседы, если бы задались целью подробнее разъяснять только что указанные явления нашей психической жизни.

Внушение как фактор в самоистребительных актах наших сектантов

Путем невольного внушения, взаимовнушения и самовнушения без труда объясняются и многие своеобразные стороны нашего сектантства, выражающееся в крайне грубых формах. Кто не помнит изуверства тираспольских беспоповцев, еще так недавно проявившегося погребением и замуравливанием живьем в подземельях 25 человек с их собственного согласия и желания. Читая описание этого потрясающего события, пред которым бледнеет всем известный аскетизм буддистов, невольно приходишь к выводу, что эти сектанты так спокойно шли на верную смерть лишь в силу укоренившейся путем внушения и самовнушения идеи о переселении вместе с этим погребением в лоно праведных.

Ковалев, выполнивший этот обряд погребения в Терновских хуторах над всеми сектантами, в числе которых были его мать, дочь и жена, сам, очевидно, также находился под внушением со стороны монахини скитницы Виталии, которая отдавала ему свои повеления даже в то время, когда уже находилась в числе 6 человек в подземной нише и была забрасываема землей.

Бесспорно, что убеждения раскольников, признающих народную перепись за антихристову запись, за отчуждение от Христа и от истинной христианской веры, создают почву для самоистребительных стремлений; но отсюда до массового самосожжения, как это случалось уже не однажды с нашими раскольниками, до закапывания в землю или до так называемого запощения или до уморения себя голодом еще далеко.

Надо, однако, заметить, что раскольничья среда в скитах, в некотором отчуждении от внешнего мира, при постоянном посте и молитвах представляет собой крайне благоприятные условия для поддержания и развития религиозного фанатизма. При этих-то условиях самоистребительная проповедь и находит себе благодарную почву. Эта проповедь действует в подобных случаях не столько путем убеждения, сколько силой внушения и взаимовнушения, что и приводит к окончательному решению «соблюсти благочестие без отступления», согласно выражению самих раскольников.

Не подлежит никакому сомнению, что в Терновских происшествиях роль главного вожака играла Виталия, которая, действуя первоначально по убеждению, в значительной мере укрепляла себя в проповеднической роли, благодаря самовнушению. Общая атмосфера скита во время бывшей переписи, постоянные толки и обсуждения последней в ските, общая тревога и страх за последствия переписи поддерживали и укрепляли между членами скита путем взаимовнушения мысль о необходимости закопаться или запоститься; исполнитель же закапываний Ковалев, как человек недалекий, находился под внушением как Виталии, так и других лиц, поддерживавших общее настроение раскольничьего скита[120].

Судорожные эпидемии в истории

Не менее ярко сила внушения сказывается в так называемых психопатических эпидемиях.

На этих психопатических эпидемиях отражаются прежде всего господствующие воззрения народных масс данной эпохи, данного слоя общества или данной местности. Но не может подлежать никакому сомнению, что ближайшим толчком для развития этих эпидемий являются: внушение, взаимовнушение и самовнушение.

Господствующие воззрения являются здесь благоприятной почвой для распространения путем невольной передачи от одного лица другому тех или других психопатических состояний. Эпидемическое распространение так называемой бесоодержимости в Средние века, бесспорно, носит на себе все следы установившихся в то время народных воззрений на необычайную силу дьявола над человеком; но тем не менее также бесспорно, что развитие и распространение этих эпидемий обязано в значительной мере и силе внушения. Вот, например, средневековый пастор во время церковного богослужения говорит о власти демона над человеком, увещевая народ быть ближе к Богу, и во время этой речи в одном из патетических мест, к ужасу слушателей, воображаемый демон проявляет свою власть над одним из присутствующих, повергая его в страшные корчи. За этим следует другая и третья жертвы. То же повторяется и при других богослужениях.

Можно ли сомневаться в том, что здесь дело идет о прямом внушении бесоодержимости, переходящем затем и в жизнь народа и выхватывающем из последнего свои жертвы даже и вне богослужебных церемоний.

Когда укоренились известные верования о возможности воплощения дьявола в человеке, то это верование само по себе уже действует путем взаимовнушения и самовнушения на многих психопатических личностей и приводит, таким образом, к развитию демонопатических эпидемий, которыми так богата история Средних веков.

Благодаря самовнушению те или другие мистические идеи, вытекавшие из мировоззрения Средних веков, нередко являлись вместе с тем источником целого ряда конвульсивных и иных проявлений большой истерии, которые благодаря господствовавшим верованиям также получали наклонность к эпидемическому распространению.

Таково, очевидно, происхождение судорожных и иных средневековых эпидемий, известных под названием пляски св. Витта и св. Иоанна, народного танца в Италии, носящего название тарантеллы, и, наконец, т. н. квиэтизма. Даже знакомясь с описанием этих эпидемий современниками, нетрудно убедиться, что в их распространении играло роль взаимовнушение.

Замечательна эпидемия самобичевания, распространившаяся из Италии по Европе в 1266 г., о которой историк сообщает следующее: «Беспримерный дух самообвинения внезапно овладел умами народа. Страх перед Христом напал на всех; благородные и простые, старые и молодые, даже дети лет пяти бродили по улицам без одежд с одним только поясом вокруг талии. У каждого была плеть из кожаных ремней, которой они бичевали со слезами и вздохами свои члены так жестоко, что кровь лила из их ран».

Затем в 1370 году не менее поразительным образом распространилась по Европе мания плясок, которая в Италии приняла своеобразную форму тарантизма. В это время танцоры наполняли улицы европейских городов. Все бросали свои обычные занятия и домашние дела, чтобы отдаться неистовой пляске.

В Италии пляска распространилась под влиянием уверенности, что укус тарантулом, часто случавшийся в Италии, становится безопасным для тех, кто танцевал под музыку так называемой тарантеллы. Эта мания тарантеллы распространилась с необычайной быстротой по всей Италии и, вследствие поглощения ей огромного количества жертв, сделалась в полном смысле слова социальной язвой Италии.

Не менее поразительны и эпидемии конвульсионерок. Вот, например, небольшая выдержка о средневековых конвульсионерках из Луи-Дебоннера:

«Представьте себе девушек, которые в определенные дни, а иногда после нескольких предчувствий внезапно впадают в трепет, дрожь, судороги и зевоту; они падают на землю, и им подкладывают при этом заранее приготовленные тюфяки и подушки. Тогда с ними начинаются большие волнения: они катаются по полу, терзают и бьют себя; их голова вращается с крайней быстротой, их глаза то закатываются, то закрываются, их язык то выходит наружу, то втягивается внутрь, заполняя глотку. Желудок и нижняя часть живота вздуваются, они лают, как собаки, или поют, как петухи; страдая от удушья эти несчастные стонут, кричат и свистят; по всем членам у них пробегают судороги; они вдруг устремляются в одну сторону, затем бросаются в другую; начинают кувыркаться и производить движения, оскорбляющие скромность, принимают циничные позы, растягиваются, деревенеют и остаются в таком положении по часам и даже по целым дням; они на время становятся слепыми, немыми, параличными и ничего не чувствуют. Есть между ними и такие, у которых конвульсии носят характер свободных действий, а не бессознательных движений».

Прочитав это описание современника, кто из лиц, знакомых с нервными болезнями, не станет сомневаться в том, что здесь дело идет о припадках большой истерии, развивающейся, как мы знаем, нередко и ныне эпидемически?

Еще более поучительная картина представляется нам в описании судорожных эпидемий, развивавшихся в Париже в прошлом столетии, объединяющим объектом которых явилось Сен-Медарское кладбище с могилой дьякона Пари, некогда прославившегося своим аскетическим образом жизни. Это описание принадлежит известному Луи Фигье.

«Конвульсии Жанны, излечившейся на могиле Пари от истерической контрактуры в припадке судорог, послужили сигналом для новой пляски св. Витта, возродившейся вновь в центре Парижа в XVIII в. с бесконечными вариациями, одна мрачнее или смешнее другой.

Со всех частей города сбегались на Сен-Медарское кладбище, чтобы принять участие в кривляниях и подергиваниях. Здоровые и больные, все уверяли, что конвульсионируют, и конвульсионировали по-своему. Это был всемирный танец настоящая тарантелла.

Вся площадь Сен-Медарского кладбища и соседних улиц была занята массой девушек, женщин, больных всех возрастов, конвульсионирующих как бы вперегонки друг с другом. Здесь мужчины бьются об землю, как настоящие эпилептики, в то время как другие немного дальше глотают камешки, кусочки стекла и даже горящие угли; там женщины ходят на голове с той степенью странности или цинизма, которая вообще совместима с такого рода упражнениями. В другом месте женщины, растянувшись во весь рост, приглашают зрителей ударять их по животу и бывают довольны только тогда, когда 10 или 12 мужчин обрушиваются на них зараз всей своей тяжестью.

Люди корчатся, кривляются и двигаются на тысячу различных ладов. Есть, впрочем, и более заученные конвульсии, напоминающие пантомимы и позы, в которых изображаются какие-нибудь религиозные мистерии, особенно же часто сцены из страданий Спасителя.

Среди всего этого нестройного шабаша слышатся только стон, пение, рев, свист, декламация, пророчество и мяуканье. Но преобладающую роль в этой эпидемии конвульсионеров играют танцы. Хором управляет духовное лицо, аббат Бешерон, который, чтоб быть на виду у всех, стоит на могиле. Здесь он совершает ежедневно с искусством, не выдерживающим соперничества, свое любимое „па“, знаменитый скачок карпа (saute de сarpe), постоянно приводящий зрителей в восторг.

Такие вакханалии погубили все дело. Король, получая ежедневно от духовенства самые дурные отзывы о происходившем в Сен-Медаре, приказал полицейскому лейтенанту Геро закрыть кладбище. Однако эта мера не прекратила безумных неистовств со стороны конвульсионеров. Так как было запрещено конвульсионировать публично, то припадки янсинистов стали происходить в частных домах и зло оттого еще более усилилось. Сен-Медарское кладбище концентрировало в себе заразу; закрытие же его послужило для распространения ее.

Всюду на дворах, под воротами можно было слышать или видеть, как терзается какой-нибудь несчастный; его вид действовал заразительно на присутствующих и побуждал их к подражанию. Зло приняло такие значительные размеры, что королем был издан такой указ, по которому всякий консульсионирующий предавался суду, специально учрежденному при арсенале, и приговаривался к тюремному заключению. После этого конвульсионеры стали только искуснее скрываться, но не вывелись»[121].

Познакомившись с этими своеобразными общественными явлениями, можно ли сомневаться в том, что эпидемии конвульсионирующих развивались благодаря взаимовнушению на почве религиозного мистицизма и тяжелых суеверий.

Эпидемии колдовства и бесоодержимости

Очевидно, подобным же образом объясняется и происхождение колдовства, этой страшной болезни, из-за которой погибло на костре и эшафоте наверно много более народа, нежели во всех вместе взятых войнах истекшего столетия. Не допустив взаимовнушения и самовнушения, мы не могли бы понять ни столь значительного распространения эпидемий колдовства, проявлявшихся в самых различных частях Европы, особенно в XVI веке, ни почти стереотипного описания видений, которым подвергались несчастные колдуны и колдуньи Средних веков.

По описанию Реньяра, к женщине, которая обыкновенно подвержена конвульсивным приступам, в один прекрасный вечер является изящный и грациозный кавалер; он нередко входил через открытую дверь, но чаще появлялся внезапно, вырастая как бы из земли.

Вот как описывают его колдуньи на суде: «Он одет в белое платье, а на голове у него черная бархатная шапочка с красным пером или же на нем роскошный кафтан, осыпанный драгоценными каменьями, вроде тех, что носят вельможи. Незнакомец является или по собственной инициативе, или на зов, или же на заклинание своей будущей жертвы. Он предлагает ведьме обогатить ее и сделать ее могущественной; показывает ей свою шляпу, полную денег; но, чтоб удостоиться всех этих благ, ей придется отречься от св. крещения, от Бога и отдаться сатане душой и телом»[122].

Вот стереотипные описания демонических галлюцинаций, которым подвергались истерические женщины Средних веков, или так называемые колдуньи, по тогдашним понятиям.

Не ясно ли, что здесь дело идет о галлюцинациях такого рода, которые выливаются в определенную форму благодаря представлениям, упрочившимся в сознании путем самовнушения или внушения, быть может, еще с детства, благодаря рассказам и передаче из уст в уста о возможности появления дьявола в роли соблазнителя.

Другое не менее распространенное убеждение в народе, которое получило особенную силу благодаря религиозному мистицизму в эпоху Средних веков и последующий за ними период времени, есть так называемая бесоодержимость, то есть обладание дьяволом человеческого тела. Благодаря самовнушению о вселении дьявола в тело, эта идея нередко является источником целого ряда конвульсивных и иных проявлений большой истерии, которые также способны к эпидемическому распространению.

Первая большая эпидемия этого рода, по словам Реньяра, произошла в Мадридском монастыре.

«Почти всегда в монастырях и главным образом в женских обителях религиозные обряды и постоянное сосредоточение на чудесном влекли за собой различные нервные расстройства, составляющие в своей совокупности то, что называлось бесноватостью. Мадридская эпидемия началась в монастыре бенедиктинок, игуменье которого, донне Терезе, еле исполнилось в то время 26 лет.

С одной монахиней вдруг стали случаться страшные конвульсии. У нее делались внезапные судороги, мертвели и скорчивались руки, выходила пена изо рта, изгибалось все тело в дугу наподобие арки, опиравшейся на затылок и пятки. По ночам больная издавала страшные вопли, и под конец ей овладевал настоящий бред.

Несчастная объявила, что в нее вселился демон Перегрино, который не дает ей покоя. Вскоре демоны овладели всеми монахинями за исключением пяти женщин, причем сама донна Тереза тоже сделалась жертвой этого недуга.

Тогда начались в обители неописуемые сцены: монахини по целым ночам выли, мяукали и лаяли, объявляя, что они одержимы одним из друзей Перегрино. Монастырский духовник Франсуа Гарсиа прибег к заклинанию бесноватых, но безуспешно, после чего это дело перешло в руки инквизиции, которая распорядилась изолировать монахинь. С этой целью они были сосланы в различные монастыри.

Гарсиа, обнаруживавший в этом деле известное благоразумие, редко встречаемое в людях его класса, был осужден за то, что будто бы вступил в сношение с демонами прежде, чем напасть на них».

Бесноватость бенедиктинок наделала много шуму, но ее известность ничтожна по сравнению с эпидемией бесноватости урсулинок, которая разразилась в 1610 г.

«У двух монахинь монастыря урсулинок появились какие-то необычайные движения и другие удивительные симптомы. Согласно господствовавшему тогда верованию, Ромильон вообразил, что эти монахини одержимы дьяволом. Он попробовал делать над ними заклинания, но неуспешно; дьяволы продолжали мучить бедных урсулинок; убедившись в своем бессилии, бедный священник обратился к более могущественным заклинателям. Обеих одержимых – Луизу Кало и Магдалину де ля Палю, дочь провансальского дворянина, отправили в монастырь Сент-Бом к инквизитору Михаэлису. Михаэлис, не надеясь исключительно на свои силы, пригласил на помощь фламандского доминиканца отца Домциуса. Он сам из Лувена, говорит Мишле, не раз производил заклинания, был, стало быть, обстрелян на этих нелепостях. Луиза скорее сумасшедшая, чем злая, но злая в своем сумасшествии, призналась, что в ней сидят три дьявола: Веррино – добрый дьявол, католик, легкий, один из демонов воздуха; Левиафан, дурной дьявол, любящий рассуждать и протестовать; и наконец третий дух нечистых помыслов. Чародей, пославший ей этих дьяволов, князь всех колдунов Испании, Франции, Англии и Турции патер Луи Гофриди, бывший в то время приходским священником церкви Богоматери Аккуле в Марселе. Магдалина, подстрекаемая Луизой и обезумевшая от страха, сделала такое же признание. Она сказала, что Гофриди испортил ее своими чарами, что он наслал на нее целый легион, то есть шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть дьяволов. Михаэлис, как монах, ненавидел Гофриди – священника – и с радостью ухватился за прекрасный случай. Он донес на чародея Прованскому парламенту. И хотя на стороне Гофриди были капуцины, епископ Марсельский и все духовенство, тем не менее парламент в союзе с инквизицией добились того, что им выдали Гофриди. Его, как преступника, привели в Экс. Пред Магдалиной де ля Палю несчастный священник сначала клянется именем Бога, пресвятой девы Марии и св. Иоанном Крестителем, что все обвинения ложны: но скоро он понял, что он погиб: мужество его покинуло и под пыткой, а может быть, и ранее он признался во всем. Да, во всем, во всех преступлениях, которых он не совершал. Он сознался, что дьявол посещал его часто, что он поджидал сатану у дверей церкви и заразил до тысячи женщин ядовитым дыханием, сообщенным ему Люцифером. „Признаюсь и в этом, – говорил он, – что, когда я желал отправиться на шабаш, я становился ночью у открытого окна, через которое являлся ко мне Люцифер и вмиг переносил на сборище, где я оставался два-три, а иногда и четыре часа“. Стали искать на его теле печать дьявола. Когда сняли с глаз Гофриди повязку, он с ужасом узнал, что в его тело до трех раз вонзали иглу и он ничего не чувствовал. Итак, он был трижды помечен дьявольским клеймом. Инквизитор заметил: если бы мы находились в Авиньоне, этого человека завтра же сожгли бы.

Его и сожгли. 30 апреля 1611 года в Эксе в 5 часов пополудни, Луи Гофриди, бенедиктинский священник церкви Богоматери Аккуле, был отрешен от сана. Палач подвел к главному входу в церковь, где он должен был каяться и просить прощения у Бога, короля и правосудия. На площади проповедников был уже воздвигнут костер. Несчастный взошел на него и через несколько минут спустя от него остался один пепел»[123].

Гофриди, таким образом, не спасло его признание в колдовстве; но не лучше была и судьба тех, которые отличались большей стойкостью характера, как показывает история с аббатом Грандье.

«Приором монастыря был аббат Муссо, вскоре, впрочем, умерший. Спустя непродолжительное время после его кончины он однажды явился к г-же де Бельсьель ночью в виде мертвеца и приблизился к ее постели. Она своими криками разбудила всю обитель. Но после этого привидение стало возвращаться каждую ночь. Монахиня рассказала о своем несчастии товаркам. Результат получился как раз обратный: вместо одной привидение стало посещать всех монахинь. В дортуаре то и дело раздавались крики ужаса, и монахини пускались в бегство. Слово „одержимость“ было пущено в ход и принято всеми. Монах Миньон, сопутствуемый двумя товарищами, явился в обитель для изгнания злого духа.

Игуменья, мадам де Бельсьель, объявила, что она одержима Астаротом, и как только начались заклинания, стала издавать вопли и конвульсивно биться; в бреду она говорила, что ее околдовал священник Грандье, преподнося ей розы.

Игуменья, кроме того, утверждала, что Грандье являлся в обитель каждую ночь в течение последних четырех месяцев и что он входил и уходил, проникая сквозь стены.

На других одержимых, между прочим, на мадам де Сазильи, находили конвульсии, повторявшиеся ежедневно, особенно во время заклинаний.

Одни из них ложились на живот и перегибали голову так, что она соединялась с пятками, другие катались по земле, в то время как священники со Св. Дарами в руках гнались за ними; изо рта них высовывался язык, совсем черный и распухший. Когда галлюцинации присоединялись к судорогам, то одержимые видели смущавшего их демона. У мадам де Бельсьель их было семь, у мадам де Сазильи восемь, особенно же часто встречались Асмодей, Астарот, Левиафан, Исаакорум, Уриель, Бегемот, Дагон, Магон и тому подобные.

В монастырях злой дух носит названия, присвоенные ему в богословских сочинениях.

В некоторых случаях монахини впадали в каталептическое состояние, в других они переходили в сомнамбулизм и бред или в состояние полного автоматизма.

Они всегда чувствовали в себе присутствие злого духа и, катаясь по земле, произнося бессвязные речи, проклиная Бога, кощунствуя и совершая возмутительные вещи, утверждали, что исполняют его волю».

А вот, между прочим, сцены, которые разыгрывались в том же монастыре, под влиянием заклинаний, заимствованные из книги отца Иосифа:

«Однажды начальница пригласила отца отслужить молебен Св. Иосифу и просить его защиты от демонов во время говения.

Заклинатель немедленно выразил свое согласие, не сомневаясь в успешности чрезвычайного молитвословия, и обещал заказать мессы с той же целью в других церквах.

Вследствие этого демоны пришли в такое бешенство, что в день поклонения волхвов стали терзать игуменью. Лицо ее посинело, а глаза уставились в изображение лика Богородицы. Был уже поздний час, но отец Сюрен решился прибегнуть к усиленным заклинаниям, чтобы заставить демона пасть в страхе перед Тем, кому поклонялись волхвы.

С этой целью он взял одержимую в часовню, где она произнесла массу богохульств, пытаясь бить присутствующих и во что бы то ни стало оскорбить самого отца, которому наконец, удалось тихо подвести ее к алтарю.

Затем он приказал привязать одержимую к скамье и после нескольких воззваний повелел демону Исаакоруму пасть ниц и поклониться Младенцу Иисусу; демон отказался исполнить это требование, изрыгая страшные проклятия.

Тогда заклинатель пропел Magnificat[124] и во время пения слов: „Gloria Patri“[125] и т. д. эта нечестивая монахиня, сердце которой было действительно переполнено злым духом, воскликнула: „Да будет проклят Бог Отец, Сын, Святой Дух и все Небесное Царство!“ Демон еще усугубил свои богохульства, направленные против Св. Девы, во время пения: „Ave Maris Stella“[126], причем сказал, что не боится ни Бога, ни Св. Девы, и похвалялся, что его не удастся изгнать из тела, в которое он вселился.

Его спросили, зачем он вызывает на борьбу всемогущего Бога.

„Я делаю это от бешенства, – ответил он, – и с этих пор с товарищами не буду заниматься ничем другим!“

Тогда он возобновил свои богохульства в еще более усиленной форме.

Отец Сюрен вновь приказал Исаакоруму поклониться Иисусу и воздать должное как Св. Младенцу, так и пресвятой Деве за богохульственные речи, произнесенные против них… Исаакорум не покорялся.

Последовавшее затем пение „Gloria“[127] послужило ему только поводом к новым проклятиям на Святую Деву.

Были еще делаемы новые попытки, чтобы заставить демона Бегемота покаяться и принести повинную Иисусу, а Исаакорума повиниться перед Божьего Матерью, во время которых у игуменьи появились такие сильные конвульсии, что пришлось отвязать ее от скамьи.

Присутствующие ожидали, что демон покорится, но Исаакорум, повергая ее на землю, воскликнул: „Да будет проклята Мария и Плод, который Она носила!“

Заклинатель потребовал, чтобы он немедленно покаялся пред Богородицей в своих богохульствах, извиваясь во земле, как змей, и облизывая пол часовни в трех местах. Но он все отказывался, пока не возобновили пение гимнов. Тогда демон стал извиваться, ползать и крутиться; он приблизился (то есть довел тело г-жи де Бельсьель) к самому выходу их часовни и здесь, высунув громадный черный язык, принялся лизать каменный пол с отвратительными ужимками, воем и ужасными конвульсиями. Он повторил то же самое у алтаря, после чего выпрямился и, оставаясь все еще на коленях, гордо посматривал, как бы показывая вид, что не хочет сойти с места; но заклинатель, держа в руках Св. Дары, приказал ему отвечать. Тогда выражение лица его исказилось и стало ужасным, голова откинулась совершенно назад и послышался сильный голос, произнесенный как бы из глубины груди: „Царица Неба и земли, прости!“»

Нетрудно представить себе, что подобные заклинания не только не действовали успокоительно на окружающих лиц, но еще способствовали большему развитию бешенства у несчастных монахинь. В заключение следует заметить, что Луденская эпидемия урсулинок кончилась трагически, так как несчастный аббат Гардье, обвиненный в чародействе, был подвергнут ужасным пыткам и истязаниям и был в конце концов сожжен на костре. Описание пыток и казни Грандье производят потрясающее впечатление, и я, щадя нервы читателей, опускаю их здесь, тем более что это печальное событие не относится прямо к интересующему нас предмету.

Но как ни тяжела была казнь Грандье, сожженного живым на костре с раздробленными ранее голенями, она не успокоила беснующихся урсулинок, пока не было приступлено к их изолированию. «После того демоны стали еще преследовать молодых девушек в гор. Лудене. Назывались эти демоны: Уголь нечисти, Адский Лев, Ферон и Магон. Эпидемия распространилась даже на окрестности.

Девушки в Авиньоне почти все подпали страшному недугу и обвиняли при этом двух священников в чародействе; к счастью, коадъютор епископа Пуатье благоразумно повел дело и разъединил бесноватых.

Но еще замечательнее тот факт, что Авиньон, искони считавшийся страной пап, переполнился около этого времени одержимыми.

Луденская эпидемия заразила умы и охватила собой большое пространство. Страшная Луденская трагедия еще не изгладилась из памяти ее современников: истина относительно мученичества несчастного Грандье едва только успела выясниться, когда разнесся слух, что демоны овладели обителью св. Елизаветы в Лувье.

Здесь также усердие духовника послужило если не причиной, то, по крайней мере, точкой отправления для распространения недуга. Лувьевскими монахинями овладело желание посоперничать в деле набожности со своим духовным пастырем.

Они стали поститься по неделям, проводили в молитве целые ночи, всячески бичевали себя и катались полунагие по снегу.

В конце 1642 г. священник Пикар (духовник) внезапно скончался. Монахини, уже и без того близкие к помешательству, тогда окончательно помутились.

Их духовный отец стал являться им по ночам, они видели его бродящим в виде привидения, а с ними начали делаться конвульсивные припадки, совершенно аналогичные с припадками луденских монахинь: у несчастных являлось страшное отвращение ко всему, что до тех пор наполняло их жизнь и пользовалось их любовью.

Вид Св. Даров усиливал их бешенство; они доходят до того, что даже плюют на них. Затем монахини катаются по церковному полу и, издавая при этом страшный рев, подпрыгивают, как будто под влиянием пружин».

Современный богослов Лабретан, имевший случай видеть лувьевских монахинь, дает нам следующее описание их беснований:

«Эти 15 девушек обнаруживают во время причастия страшное отвращение к Св. Дарам, строят им гримасы, показывают язык, плюют на них и богохульствуют с видом самого ужасного нечестия. Они кощунствуют и отрекаются от Бога более 100 раз в день с поразительной смелостью и бесстыдством.

По несколько раз в день ими овладевали сильные припадки бешенства и злобы, во время которых они называют себя демонами, никого не оскорбляя при этом и не делая вреда священникам, когда те во время самых сильных приступов кладут им в рот палец.

Во время припадков они описывают своим телом разные конвульсивные движения и перегибаются назад в виде дуги, без помощи рук, так что их тело покоится более на темени, чем на ногах, а вся остальная часть находится на воздухе; они долго остаются в этом положении и часто вновь принимают его. После подобных усиленных кривляний, продолжавшихся непрерывно иногда в течение 4 часов, монахини чувствовали себя вполне хорошо, даже во время самых жарких дней; несмотря на припадки, они были здоровы, свежи, и пульс их бился так же нормально, как если бы с ними ничего не происходило. Между ними есть и такие, которые падают в обморок во время заклинаний как будто произвольно: обморок начинается с ними в то время, когда их лицо наиболее взволновано, а пульс становится значительно повышенным. Во время обморока, продолжающегося полчаса и более, у них незаметно ни малейшего признака дыхания.

Затем они чудесным образом возвращаются к жизни, причем у них сначала приходят в движение большие пальцы ног, потом ступни и сами ноги, а за ними живот, грудь, шея; но все это время лицо бесноватых остается совершенно неподвижным; наконец, оно начинает искажаться, и вновь появляются страшные корчи и конвульсии».

Это описание не оставляет сомнения в том, что дело идет в данном случае о проявлениях большой истерии, хорошо изученной за последнее время, особенно со времени классических трудов Шарко и его учеников.

Эпидемии кликушества и порчи

Наше современное кликушество в народе не есть ли тоже отражение средневековых демонопатических болезненных форм? И здесь влияние внушенных ранее привитых идей на проявление болезненных состояний неоспоримо.

Известно, что такого рода больные во время церковной службы при известных возглашениях подвергаются жесточайшим истерическим припадкам.

И здесь повторяется то же, что было и в Средние века. Несчастные больные заявляют открыто и всегласно о своей бесоодержимости; во время же припадков говорят как бы от имени сидящего в них беса. Между прочим, одна из недавних эпидемий кликушества развилась с чрезвычайной быстротой во время свадебного пиршества в с. Б. Петровском Подольского уезда Московской губернии и охватила 15 лиц, участвовавших в пире[128]. Другая эпидемия, развившаяся несколько лет спустя также во время свадебных пиршеств и также в Подольском уезде Московской губернии, ограничивалась четырьмя лицами[129]. Литература наша обладает вообще многочисленными описаниями эпидемий кликушества, но из них лишь немногие были предметом медицинского наблюдения.

Всех лиц, которые пожелали бы в исторической последовательности проследить у нас развитие эпидемии этого рода, мы отсылаем к книге Краинского «Порча, кликуши и бесноватые» (Новгород, 1900), которому пришлось исследовать по поручению Медицинского Департамента одну из эпидемий такого рода, развившихся несколько лет тому назад в Смоленской губернии. См. также сообщение д-ра Никитина (из нашей клиники): «К вопросу о кликушестве»[130], в котором описаны кликуши с их припадками и приведены результаты их исследования. Нет сомнения, что эти эпидемии всегда и везде развивались под влиянием поддерживаемого в народе верования о возможности порчи и бесоодержимости, в чем немалую роль сыграло наше духовенство. Для пояснения того, какую роль играет внушение и самовнушение при развитии эпидемий порчи и кликушества, я приведу здесь из сделанного мной к вышеуказанному сочинению предисловия ниже следующие строки.

Не подлежит сомнению, что психическая сторона т. н. порчи и кликушества, как и бесноватости, черпает свои особенности в своеобразных суевериях и религиозных верованиях народа. Этим объясняется не только характер бредовых идей о порче, о вселении нечистой силы вовнутрь тела, но и все другие характерные явления в поведении кликуш, порченых и бесноватых, так, например, их своеобразная боязнь всего, что верой народа признается святым, наступление припадков в церкви при пении «херувимской», при известных молитвословиях во время служения молебнов и при отчитывании, их выкликания и непереносимость того лица, которое они обвиняют в порче и в причинении им бесоодержимости, часто наблюдаемая наклонность к произношению бранных и неприличных слов, поразительное богохульствование и святотатственное поведение против икон, склонность некоторых из кликуш к прорицанию и т. п. Сюда принадлежит и боязнь табака, наблюдаемая у некоторых кликуш, как заимствование от сектантов. Известно, что курение табака, по взгляду многих сектантов, которых народ вообще именует «еретиками», есть дело рук антихриста, а потому они не только не употребляют табака, но и не допускают его в свои избы. Поэтому боязнь табака у кликуш выражает как бы принадлежность их к ереси, что в глазах простого народа почти равносильно богоотступничеству.

Ввиду всего, только что сказанного, нельзя не согласиться с тем, что кликушество и порча в значительной мере обязаны своим происхождением бытовой стороне жизни русского народа. Очевидно, что своеобразные суеверия и религиозные верования народа дают психическую окраску того болезненного состояния, которое известно под названием порчи, кликушества и бесноватости.

Глубоко интересен вопрос о развитии порчи, кликушества и бесоодержимости в нашем народе. В этом отношении играет, по-видимому, огромную роль невольное внушение, испытываемое отдельными лицами при различных условиях. Описание бесноватости в священных книгах, рассказы о порче и бесоодержимости и вера в колдунов и ведьм, передаваемые из уст в уста среди простого народа, особенно же поражающие картины кликушества и бесоодержимости, которые приходится видеть русской крестьянке в церкви, – картины, которые надолго запечатлеваются в душе всякого, кто имел случай наблюдать неистовство кликуш и бесноватых, особенно же их неслыханные богохуления и осквернение святынь, действуют на расположенных лиц наподобие сильного и неотразимого внушения. Еще более поражающим образом должны действовать тягостные картины беснования кликуш во время публичных отчитываний, которые даже и при счастливом исходе в смысле исцеления от кликушества еще более укрепляют в простом народе веру в бесоодержимость. В этом отношении глубоко знаменательно замечание автора, что большую, если не первенствующую, роль в развитии кликушества в России играют монастыри, особенно московские и окрестных губерний.

Будучи сам свидетелем такого рода отчитываний бесноватых в отдаленных монастырях европейской России, я вполне разделяю взгляд автора о значении монастырей как распространителей порчи и бесоодержимости в населении.

При существовании религиозного внушения о возможности порчи и бесоодержимости, очевидно, достаточно для предрасположенной личности уже самого незначительного повода, чтобы развилась болезнь. Если такая личность случайно взяла из рук подозреваемого в колдовстве лица какую-либо вещь или поела его хлеба, выпила воды или квасу из его рук, или даже просто встретилась с ним на дороге, – всего этого уже достаточно, чтобы болезнь развилась в полной степени. Иногда даже простое воспоминание о тех или других отношениях к мнимому колдуну или ведьме действует наподобие самовнушения о происшедшей уже порче, и с этого момента впервые развиваются стереотипные болезненные проявления, которые затем, повторяясь при соответствующих случаях, укрепляются все более и более.

Само собой разумеется, что рассматриваемые состояния при благоприятных условиях легко могут принимать эпидемическое распространение, которое вообще случается нередко при появлении кликуши в том или другом месте; поводов для развития эпидемий в таких случаях может быть множество.

Одна кликуша, как было, например, в с. Ащепкове, во время церковной службы заявляет, что кликать будут вскоре и другие, и уже этого заявления достаточно, чтобы расположенные женщины при общей поддержке убеждения, что в среде их завелся колдун или ведьма, подверглись затем кликушным припадкам. В других случаях достаточно нечаянно пророненного слова или дурного пожелания кому-либо в ссоре, которое, действуя подобно внушению, вызывает затем действительное болезненное расстройство, вселяющее в заболевшем лице и в окружающих его убеждение, что появившееся болезненное расстройство дело рук ведьмы или колдуна, и уже почва для развития эпидемии кликушества и порчи в населении готова.

Так или приблизительно так дело происходит во всех вообще местах, где развиваются подобные же эпидемии. В этом отношении особенно интересна та поразительная внушаемость, которая, по наблюдениям автора, появляется у кликуш, и то обстоятельство, что у многих из них наблюдаются довольно глубокие степени гипноза, напоминающие, по крайней мере, отчасти, те истерические формы гипноза, которые демонстрировал покойный профессор Шарко в парижском Сальпетриере.

Только что указанный факт, без сомнения, достоин большого внимания и притом не только с точки зрения происхождения болезненного состояния, о котором идет речь, но и с точки зрения лечебного значения гипнотического внушения при порче и кликушестве.

Сам народ инстинктивно ищет исцеления от своего недуга, приобретенного, как было выяснено, путем внушения, не столько в лекарственной медицине, сколько в молитвословиях и в отчитывании в монастырях и в других религиозных обрядах и церемониях или же идет к знахарям или т. н. колдунам, где также лечится наговорами. Очевидно, что внушение, систематически проведенное при условии разобщения кликуш друг от друга и обособлении их от здоровых или освободившихся от припадков с целью устранения от взаимовнушения и влияния одних на других, является одним из важнейших лечебных мероприятий, к которым отныне следует прибегать в каждом случае эпидемии кликушества, порчи и бесноватости.

Само собой разумеется, что порча касается не одних женщин, но и мужчин, и такие лица, получившие порчу по влиянию какого-либо дурного человека и до сих пор слывут в темной массе русского народа под названием «порченых» или «бесноватых».

Во время отчитываний, которые производятся над такого рода больными еще и теперь в монастырях нашей глухой провинции, можно видеть те ужасные корчи, которым подвергаются такого рода бесноватые при производстве над ними заклинаний, причем дьявол, вошедший в человека, может быть вызван на ответы и не скрывает своего имени, горделиво называя себя во всеуслышание «Легион» или «Вельзевул» или какими-либо другими библейскими именами.

Все эти сцены, которых очевидцем мне приходилось быть неоднократно, без сомнения, являются результатом внушенных идей, заимствованных из Библии и народных верований. Вряд ли можно сомневаться в том, что, если бы наши кликуши, которых встречается немало в наших деревнях, жили в Средние века, то они неминуемо подверглись бы сожжению на костре. По указанию П. Якобия, в одной Орловской губ. за 1899 г. было более тысячи кликуш[131].

Впрочем, кликушество в народе хотя еще и по сие время заявляет о себе отдельными вспышками эпидемий в тех или других местах нашей провинции, но, во всяком случае, в настоящее время оно уже не приводит к развитию тех грозных эпидемий, какими отличались Средние века, когда воззрения на могучую власть дьявола и бесоодержимость были господствующими не только среди простого народа, но и среди интеллигентных классов общества и даже среди самих судей, которые были призваны для выполнения над колдунами правосудия и удовлетворения общественной совести.

Другие психопатические эпидемии религиозного характера

До сих пор еще не лишены важного социального значения другого рода психопатические эпидемии религиозного и иного характера, которые выражаются развитием странных заблуждений в народе, носящих явные психопатические черты.

Такого рода психопатические эпидемии случались и случаются еще и поныне в разных странах. Описание этих эпидемий мы можем найти, между прочим, у Зирке[132], Эбеля[133], Штолля[134], Розенфельда[135], Шлихтегроля[136], Хенненберга[137], Зелигмюллера[138] и др.

У нас в России также было описано несколько психопатических эпидемий религиозного характера, на которых мы остановимся ниже. Вообще, психопатические и истерические эпидемии до сих пор еще происходят в населении, а также в монастырях и школах и особенно в закрытых учебных заведениях. Не далее как в 1878-79 годах в итальянском местечке Верценьис недалеко от Удины разыгралась эпидемия бесоодержимости, приведшая к возбуждению населения, успокоение которого потребовало применения даже военной силы.

Из религиозных эпидемий, между прочим, достойны внимания американские религиозные движения, известные под именем возрождения. Заимствуем описание этих эпидемий из книги Б. Сидиса:

«В 1800 г. волна религиозной мании прошла по стране и достигла высшей степени в знаменитых Кентукских возрождениях. Первый митинг под открытым небом происходил в Кэбин-Крик. Он начался 22 мая и продолжался четыре дня и три ночи. Крики, песни, молитвы, возгласы, припадки конвульсий превратили это место в пандемониум. Старавшиеся уйти или принуждены были вернуться, как бы влекомые какой-то таинственной силой, или падали в судорогах на дороге. Язва распространялась, свирепствуя с неутихающей яростью. Семьи приезжали из дальних местностей, чтобы присутствовать на митингах. Обыкновенно полевые митинги продолжались 4 дня, от пятницы до утра вторника, а иногда они тянулись целую неделю. Один быстро следовал за другим. Народ оживлял леса и дороги, ведущие к местам сборищ. „Кабатчик, – пишет д-р Дэвидсон, – бросал свою работу, старик хватался за костыль, юноша забывал свои развлечения, плуг был оставлен в борозде; зверь наслаждался отдыхом в горах; все дела остановились; смелые охотники и солидные матросы, молодые люди, девушки и малые дети стекались к общему центру притяжения“. На одном из этих митингов присутствовало 20 тысяч народу.

Общий митинг в Индиан-Крик, округ Харрисон, продолжался около 5 дней. Сначала было спокойно. Но внушение не замедлило прийти, и на этот раз оно было дано ребенком. 14-летний мальчик взобрался на обрубок и начал жестоко безумствовать, он скоро привлек к себе главную массу народа. Побежденный могучими эмоциями, маленький мальчик поднял руки и, роняя платок, омоченный слезами и потом, воскликнул: „Так, о грешник, ты полетишь в ад, если не отступишь от своих грехов и не вернешься к Господу!“ В этот момент некоторые упали на землю, „подобно пораженным в битве, и дело пошло дальше так, что язык человеческий не в состоянии описать“. Тысячи людей извивались, корчились и метались в припадках религиозного исступления. Так сильна была зараза „возрождения“, что даже индифферентные зрители, насмешники и скептики, поражались ей и присоединялись к неистовствам безумных религиозных мальчиков и впадали в сильные конвульсии религиозной истерии»[139].

По словам проф. Д. В. Янделя: «Во многих местах религиозная мания принимала форму смеха, пляски и лая или превращения в собаку. Целые собрания бились в судорогах с истерическим смехом во время богослужения. В диком бреду религиозного исступления люди принимались плясать и, наконец, лаять по-собачьи. Они принимали собачьи позы, ходя на четвереньках, рыча, щелкая зубами и лая с такой точностью подражания, что обманули бы того, кто не глядел на них. И терпевшие такую позорную метаморфозу не всегда принадлежали к простонародью; напротив того, лица высшего положения в обществе, мужчины и женщины культивированного ума и приличных манер были через сочувствие доводимы до этого унизительного состояния».

Подобные же эпидемии возрождения случались в Америке неоднократно. Прекрасное описание большой эпидемии возрождения, приведшей к половым союзам, мы находим у Альберта Родса.

«Что обыкновенно называют „Великим американским возрождением“, – говорит этот автор, – началось одновременно в Нью-Хейвене и Нью-Йорке в 1832 г. и, по-видимому, не было делом отдельного лица или лиц, но явилось в полном смысле народным движением. Оно носилось в атмосфере, было в умах людей. Эпидемия разрасталась и свирепствовала подобно пожару в одной части страны, известной у старожилов под именем „сожженного округа“. Особенно же она выразилась по берегу озера Онтарио и в областях Мэдисон и Онайда.

Характерные признаки сопровождали эту духовную бурю. Бальные залы обращались в места молитв, театры в церкви… Логически рассуждавшим священникам говорили, что они держат губку с уксусом у засохших губ грешников, вместо того чтобы вести их к источнику жизни, из которого они могли бы пить вдоволь. С ними поступали, как обыкновенно, при этих движениях, – отстраняли, чтобы дать место новым толкователям и пророкам, крикунам и невеждам, полным веры, которые днем и ночью проповедовали о грядущем гневе и золотых улицах нового Иерусалима.

Из этой религиозной мании выросло яблоко Содома; последователи его скоро стали неспособны ко греху… „И когда человек начнет сознавать, что его душа спасена, – провозгласил один из духовных вождей, – первое, что он предпринимает – это найти свой рай и свою Еву“. Вожди не могли найти ни рая в своих собственных домах, ни Ев в своих женах и искали своих „близких“ на стороне»… В конце концов, «старые связи были порваны, Царство небесное было под рукой. Старые правила больше не связывали; старые обязанности были устранены. Мужчины и женщины выбирали себе небесных сотоварищей, невзирая на супружеские связи.

Сначала такие союзы должны были быть чисто духовного характера, но, конечно, в конце приняли характер половой связи. В непродолжительном времени духовное единение было найдено неполным и приняло обычный характер отношений. Которые существуют между мужчиной и женщиной, живущими в близком соприкосновении друг с другом. Мужчины, жившие с чужими женами, и жены, жившие с чужими мужьями, произвели странное смятение… Детей покинули их естественные покровители.

Из этого вышло худшее. Мужчины и женщины открыли, что они сделали ошибки в своих духовных союзах и, прожив несколько времени вместе, они разделялись, чтобы сделать новый выбор. Потом в сравнительно короткие периоды они сделали еще новые выборы, и доктрина духовного союза, таким образом, неизбежно исчезла в большом беспутстве».

Далее в 1840 г. развилась т. н. Миллеровская эпидемия, основанная на предсказании, сделанном Уилльямом Миллером о времени, когда «Господь явится на небесах» и когда наступит вместе с тем конец всему. Нашлись, конечно, как всегда, приверженцы и началась проповедь, которая быстро распространила учение. Заблудшие оставили свои занятия, побросали имущества, оставили свои семьи и сами собирались на молитвенные митинги в ожидании «великого дня».

«С приближением времени, великого denouement[140], митинги усилились: их моления были слышны далеко кругом; число прозелитов увеличивалось, крещение совершали не окроплением, а погружением, которое часто своей продолжительностью лишало жизни. Был получен дар языков; белоснежные платья для вознесения были готовы; собственность роздана, и утром „великого дня“ с приготовленными сердцами в безукоризненно белых одеждах они вышли встречать „Жениха“. Некоторые, не довольствуясь встречей Его на земле, влезали на деревья, чтобы первым приветствовать его приближение.

День, предсказанный в первый раз, прошел спокойно… Велико было разочарование последователей учения Миллера: целые недели и месяцы их жизни были потеряны, дела порваны, собственность пропала. Но как бы для того, чтобы еще сильнее показать могущество религиозного фанатизма над умами, они еще упорнее укрепились в заблуждении, опять „исследовали писания“ и счастливо нашли свою ошибку. Нужно было в своих вычислениях основываться на известном дне и часе иудейского 1844 г., а не на соответственном годе нашего календаря. Радостные вести разлетелись по царству Миллеризма и последователи его стали ревностнее и пламеннее прежнего». В заключение следует упомянуть, что эпидемия не улеглась и по прошествии второго срока, оказавшегося такой же химерой, как и первый.

Известны также большие религиозные эпидемии среди евреев, основанные на предсказании о вторичном пришествии Мессии.

Наиболее значительной из таких мессиянских эпидемий является Саббатайская эпидемия. «В 1666 году в Рош Гашана (иудейский Новый год) один еврей по имени Саббатаи Зеви всенародно объявил себя долгожданным мессией. Евреи возликовали от этой радостной вести и в пылу веры в безумии религиозного опьянения пламенно восклицали: „Да здравствует царь иудейский, наш мессия!“ Маниакальный экстаз овладел их умами, мужчины, женщины, дети стали истеричными. Дельцы бросали свои предприятия, работники – свои ремесла для того, чтобы отдаться молитве и покаянию. Днем и ночью в синагогах раздавались вздохи, крики, рыдания. До такой силы дошла религиозная мания, что все раввины, противящиеся ей, должны были спасать бегством свою жизнь. Среди персидских евреев возбуждение дошло до того, что все иудеи-землепашцы прекратили свои работы в полях. Даже христиане смотрели на Саббатаи со страхом, потому что подобное явление предсказано на апокалипсический год. Молва о Саббатаи разошлась по всему свету. В Польше, в Германии, в Голландии и в Англии самые серьезные евреи забывали на бирже свои дела для того, чтобы толковать об этом удивительном событии. Амстердамские иудеи посылали в Левант запросы своим торговым агентам и получали краткий выразительный ответ: „Это не кто иной, как Он!“

Везде, куда приходили послания мессии, иудеи устанавливали посты по кабалистическим наставлениям пророка Натана, а потом предавались большим неистовствам. Еврейские общины Амстердама и Гамбурга отличались нелепостью религиозных сумасбродств. В Амстердаме евреи ходили по улицам со свитками торы, пели, скакали и плясали, как одержимые. Сцены еще более шумные, непристойные, дикие разыгрались в Гамбурге, Венеции, Легорне, Авиньоне и многих других городах Италии, Германии, Франции и Польши. Могущество религиозной мании дошло до такой высоты, что даже столь ученые люди, как Исаак Абоаб, Моисей Агвиляр, Исаак Ноар, богатый банкир и писатель Авраам Перейра и спинозист Вениамин Музафиа стали горячими приверженцами мессии. Кажется, сам Спиноза с большим интересом следил за этими странными событиями.

Более и более усиливалась религиозная мания. Во всех частях света появлялись пророки и пророчицы, осуществляя еврейскую веру во вдохновенный дух мессиянского времени Мужчины и женщины, мальчики и девочки извивались в истерических судорогах, выкрикивая хвалу новому мессии. Многие бродили в безумном пророческом восторге, восклицая: „Саббатаи Зави истинный мессия племени Давида, ему даны венец и царство!“

Евреи, казалось, совсем потеряли голову. Богачи отовсюду стекались к Саббатаи, отдавая в его распоряжение свои богатства. Многие продавали свои дома и все имущество и отправлялись в Палестину. Так велико было число пилигримов, что стоимость путешествия значительно возросла. В больших коммерческих центрах торговля совсем остановилась: большинство иудейских купцов и банкиров ликвидировали дела. Вера в божественную миссию Саббатаи стала религиозным догматом, столь же важным, как догмат о единстве Божием. Даже когда Саббатаи был принужден султаном принять магометанство, даже тогда мистическая мессианская эпидемия не ослабела. Многие упорно отрицали самый факт вероотступничества: это не он, это его тень приняла мусульманство. По смерти Саббатаи появился новый пророк, Михаил Кордозо. Как пожар распространялось его учение, несмотря на явную нелепость.

„Сын Давида, – говорил он, – придет тогда, когда Израиль или весь будет свят, или весь будет грешен“. Так как последнее гораздо легче первого, то он призывал всех верных детей Израиля ускорить пришествие Мессии принятием магометанства. Весьма многие с благочестивым рвением последовали его совету»[141].

Параноик Малёванный как виновник своеобразной психопатической эпидемии

Об одной психопатической эпидемии религиозного характера, развившейся у нас за последнее время на юге и известной под названием малёванщины, я могу сказать несколько подробнее, так как самое развитие эпидемии было более или менее близко прослежено лицами, специально знакомыми с душевными болезнями.

С самого начала я остановлюсь на виновнике этой эпидемии Кондрате Малёванном, несомненно, психически больном субъекте, над которым я читал клиническую лекцию в Казанской Окружной лечебнице в течение зимы 1892-93 г. еще до появления прекрасной брошюры проф. И. А. Сикорского и уже тогда подробно разобрал как саму болезнь К. Малёванного, так и возникшую под влиянием его учения психопатическую эпидемию по присланным в лечебницу документам и собранным сведениям[142]. Благодаря этому я имею возможность представить довольно полную историю болезни этой своеобразной и достойной внимания личности.

Кондрат Малёванный, 48 лет, малоросс, из мещан г. Таращи Киевской губ., неграмотный, женат, имеет семерых детей, колесник, принадлежал к секте штундистов[143], был доставлен 31 марта 1892 г. в Кирилловские богоугодные заведения, около г. Киева, как больной хроническим помешательством, распространявший среди народа лжеучение, известное под названием секты Малёванцев. В брошюре проф. И. А. Сикорского мы находим следующие сведения о Малёванном, почерпнутые на основании данных исследования в Кирилловских Богоугодных заведениях:

«Малёванный человек худощавый, высокого роста, с резкими чертами лица и резкими решительными жестами, говорит плавно, отчетливо, неудержимо увлекаясь потоком собственной речи.

Родители Кондрата Малёванного злоупотребляли спиртными напитками; сам он, начиная с молодых лет, тоже предавался весьма неумеренному употреблению спиртных напитков, что продолжалось до сорокалетнего возраста его жизни.

Малёванный всегда был чувствительным к действию спиртных напитков, издавна страдал бессонницей, частыми приступами тоски, и ему нередко настойчиво приходила в голову мысль о самоубийстве.

С появлением в Юго-Западном крае штундовства Малёванный, томившись чувством болезненного беспокойства, искал перемены и, казалось ему, желаемый исход находится в этой новой вере. Малёванный оставил православие и с 1884 г. стал штундистом.

Он сделался ревностным последователем секты, перестал злоупотреблять спиртными напитками, усердно предавался штундовским религиозным упражнениям и среди молитвы и пения легко доходил до экстаза.

Состояние возбуждения, к которому его организм издавна привык и которое в течение многих лет достигалось употреблением спиртных напитков, теперь стало заменяться религиозным упражнением, проповедью и экстазом.

После нескольких лет такой жизни Малёванный стал страдать галлюцинациями обоняния и общего чувства. Это случилось в 1889 или в 1890 году.

Ему часто во время молитвы чувствовались запахи, не сравнимые ни с какими ароматами на земле, и Малёванный объяснял это необычайное явление близостью Св. Духа. Это был, по мнению Малёванного, запах Св. Духа.

Вскоре затем Малёванный стал испытывать во время молитвы необычайную радость и чувство особенной легкости тела; ему казалось, что он отделяется от земли, вследствие чего он стал во время молитвы невольно поднимать руки, как бы с целью содействовать этому необыкновенному подъему. По словам Малёванного, и сам он чувствовал свой подъем, и окружающие видели, что он отделяется от земли вершков на пять.

Вскоре у Малёванного сформировался бред. Он убеждал, что в нем находится Св. Дух и что все, что он делает и говорит, исходит от Св. Духа.

Он также находится в постоянном и непосредственном общении с Отцом (то есть Богом Отцом).

Кроме того, Малёванный считает себя Иисусом Христом, Спасителем мира, евангельский же Христос, по его мнению, не был исторической личностью, и все сказания о Евангельском Христе суть только пророчества о нем – Малёванном.

Доказательства своей божественности Малёванный видит в появлении того, что он называет „свидетельствами“, а именно, в поднятии его тела на воздух, в появлении божественных запахов и в появлении ярких звезд, которых никогда раньше не было видно и которые видел, как он сам, так равно видели в 25 государствах, что, по словам Малёванного, и описано в газетах целого света.

Уже в 1890 г. у Малёванного во время молитвы и поднятия рук стали дрожать руки, а затем дрожания и судороги распространились и на другие части тела.

Малёванный объяснял это вхождением в него Св. Духа, так как, по его словам, он был совершенно непричастен этим движениям, происходившим помимо его воли.

Дрожание и трясение Малёванного, которое нередко было ритмическим, производило большое влияние на простодушных окружающих Малёванного его поклонников.

Во время общих молитв в ту пору, когда Малёванный начинал дрожать („трястись“, по местному выражению), у некоторых присутствующих, особенно женщин, являлись также вздрагивания и судороги.

С этого времени вздрагивания сделались почти неизбежной принадлежностью молитвенных собраний, имевших место в присутствии Малёванного, отчасти и без него.

Уже с 1890 года Малёванный стал заменять молитву, которой прежде предавался, проповедью, в которой он утверждал, что он Спаситель мира, что скоро наступит Страшный Суд, в котором он будет судить людей, и потому он приглашал всех к покаянию.

В 1891 году Малёванный был по распоряжению властей освидетельствован относительно умственных способностей и помещен в психиатрическое отделение при Кирилловских Богоугодных заведениях в Киеве.

По тщательном исследовании, он оказался страдающим паранойей, уже перешедшей в хроническое состояние.

В течение своего более нежели годичного пребывания в больнице Малёванный постоянно обнаруживал описанные выше идеи бреда, по временам был подвержен галлюцинациям и, приходя в возбужденное состояние, импровизировал или чаще цитировал отрывки из того, что когда-либо было им читано и усвоено заучиванием.

Речь его носит характер автоматического потока фраз, сопровождаемых одними и теми же движениями, жестами и интонацией.

Течение его мыслей лишено последовательности. Такой же характер носит и так называемое Евангелие Малёванного – это записанная его поклонниками с его слов импровизация, не лишенная лирического оттенка, но лишенная последовательности, логического и грамматического смысла.

При исследовании физического состояния Малёванного обращает на себя особенное внимание извилистость черепных сосудов и налитие их кровью, что особенно резко выражается, как только Малёванный начинает говорить или проповедовать, хотя он при этом и не бывает возбужден. Очевидно, что это налитие кровью не есть следствие эмоционального возбуждения, а должно быть отнесено к другим причинам (вероятно, к алкоголизму, которым страдал сам Малёванный и его родители)».

Так как последователи не оставляли Малёванного в покое и во время пребывания его в Кирилловских Богоугодных заведениях, приходили слушать его проповедь к окнам и заборам больницы, то К. Малёванный по распоряжению начальника края был выслан из г. Киева этапным порядком в г. Казань для помещения в Окружную лечебницу, где он и был всесторонне исследован как врачами лечебницы, так и мной. Ввиду этого мы дополним вышеприведенные данные о Малёванном сведениями, почерпнутыми из листка психиатрической клиники при Казанской окружной лечебнице, опуская все то, о чем было уже упомянуто нами ранее.

Речь Малёванного и здесь сохранила вышеописанный характер, она была несколько ускорена, не всегда последовательна, пересыпалась иногда извращенными текстами из Священного Писания и вообще носила на себе характер проповеди или поучения. С врачами Малёванный всегда охотно беседовал.

О себе он передал, что с детства был внимательным и задумчивым. Когда он вырос и стал понимать отношения людей друг к другу, то они казались ему странными, повсюду он видел ложь и обман, и это обстоятельство его нередко волновало, и в его уме являлись вопросы: почему люди живут так безнравственно, где же Бог, могущий устранить все это и заставить людей жить в мире и согласии.

Будучи недоволен христианской религией, он 10 лет тому назад перешел в секту штундистов и стал еще более задумываться о безнравственной жизни окружающих.

Многих из них он старался помирить; стал восставать против дурных людских отношений и проповедовал всеобщий мир и любовь.

Окружающие стали над ним подсмеиваться и мало-помалу начали его преследовать. Так, например, когда он шел по улице, он замечал, что над ним насмехаются, издеваются, хулят его, клевещут на него и вообще его преследуют.

Это преследование распространялось не только на него, но и на его жену и детей, когда, например, они отправлялись за водой, их бранили и били.

По словам больного, он чувствовал призвание к своей проповеднической деятельности уже 6 лет назад, но в то время не мог еще хорошенько понять, что он будет иметь такое великое назначение и обладать такой божественной силой, какая в нем теперь имеется.

В 1887–1888 году к нему часто являлись различные лица, по его выражению, философы и миссионеры то под видом священников, то чиновников из Петербурга, и вели с ним беседы.

Во время этих бесед его душа испытывала особенно радостные ощущения, а у беседовавших часто капали слезы от жалости к нему за перенесенные и испытываемые им страдания. На расспросы о своих преследованиях он иногда заявлял, что все будет подробно описано в Пророчествах и что Дух Божий его называет сыном и уговаривает его без боязни идти всюду, куда бы его ни повели. После этого он стал еще усерднее проповедовать свое учение, заявляя, что все, о чем он говорит, принадлежит не ему, а Духу, поселившемуся в нем. С этим Духом он вел, и теперь еще часто ведет, беседы, причем Дух говорит ему обыкновенно не прямо, а примерами.

Полагает, что преследования его происходят главным образом со стороны попов, которые неоднократно приходили к нему, уговаривая принять от них благословение. Но так как все эти уговоры оказались напрасными и совратить с истинного пути его не удалось, то им стало досадно, что Христос проявился не в их среде, а в нем, простом человеке.

Он уверяет, что по подстрекательствам попов народ стал преследовать не только его, но и его последователей, а полицейские забирали этих последователей и убивали. Они бы убили его, если б имели на то силу. Нередко его уводили в участок и там подвергали мукам.

Однажды его в участке били в продолжение 4 часов, до тех пор, пока сами не устали. Били жестоко, дергали его за голову, за зубы и пр. Видя, что это не приводит ни к чему, они стали ему совать в нос табак и другие гадости, и, несмотря на все эти мучения, он лежал недвижим, и тело его было неуязвимо.

После этих мучений четыре гонителя уверовали в него и заявили, что это не простой человек. Об этом факте, как и о многих других, было предсказано в пророчествах.

Сущность учения Малёванного, как она выясняется по его заявлениям во время пребывания в Казанской окружной лечебнице, заключается в следующем:

Дух Божий от сотворения мира носился над вселенной, отыскивая безгрешного человека. Этот Дух Божий нередко спускался на некоторых людей и отчасти соединялся с ними, вследствие чего они приобретали дар пророчества и писали пророческие изречения, но это соединение было временное, и Дух Божий опять витал над вселенной.

Теперь этот Дух Божий сошел и поместился в нем, Кондрате Малёванном, почему он и есть истинный спаситель мира Иисус Христос.

Вследствие этого соединения он получил особенную Божественную силу: он, Малёванный, может, например, говорить и проповедовать на всех языках, он обладает способностью угадывать мысли и желания всех окружающих людей и т. п. Все, что бы он теперь ни говорил или делал, принадлежит не ему, а поместившемуся в его теле высшему Духу.

Находясь под непосредственным покровительством этого Духа, он решил обратить в истинную веру всех неверующих-раскольников.

Раскол, уже приведший к различным религиям на земле, произошел следующим образом:

Было Священное Писание и пророчества, но уже в этих пророчествах вкрались ошибки, и одна из самых главных ошибок заключается в том, что везде поставлено слово, «было» вместо «будет». Сказано: «был Христос, страдал и умер», а надо читать: «будет Христос, будет страдать и т. д.».

Это Священное Писание всем простым и неопытным людям читать не следует, так как в нем они, как в море или в пустыне, могут заблудиться или утонуть, а потому люди должны слушать только то истинное толкование, которое дает им он.

Вследствие упомянутой неясности и извращенности пророчества произошло то, что нашлись люди, которые из этого писания начали выбирать только те «штрихи», которое им нравились и были полезны, все же другое, не подходящее, они отбрасывали в сторону.

Таких людей нашлось много, и каждый из них образовал новую, конечно, извращенную, религию и стал зазывать к себе в последователи доверчивых людей.

Таким образом, сложились магометанская, еврейская, польская, немецкая, православная и многие другие религии, а их хитрые руководители назывались: мулла, раввин, ксендз, поп и т. д.

Люди, как овцы, шли, гонимые каким-нибудь одним заблудившимся пастухом или как целое стадо овец, манимое маленьким кусочком хлеба, не зная куда и зачем, быть может, на бойню, где «толстошейный» поп или ксендз высосет из них кровь в свою пользу.

Далее Малёванный осуждает поступки и действия этих пастырей и ставит вопрос: «Какие же они руководители? Каждый начальник прежде всего должен быть строг и справедлив. Посмотрите, каждый полицейский за какой-нибудь безнравственный поступок тащит человека в часть и там возлагает на него наказание. А поп что делает? Какие грехи ему ни говори – он все произносит: „Прощаю и разрешаю – Бог простит“. Что же из этого выходит? Выходит только то, что он потворствует злу».

Малёванный проповедует, что скоро наступит кончина мира, вся жизнь каждого человека, его поступки и грехи будут ясны для всех, как солнечный свет, и они понесут должное наказание; желая спасти этих несчастных, он и обращается к ним с проповедью. Все умершие не воскреснут, а последователи его будут жить вечно.

Он уговаривает всех жить в мире и согласии, ввиду скорой кончины не заботиться о материальном благосостоянии: все лишнее продать, иметь общую братскую кассу, из которой каждый неимущий мог бы брать, сколько ему нужно; оставить полевые и другие работы и все время посвящать молитве и слушанию его божественного слова. Такие последователи нашлись и, собираясь в его доме, подолгу молились. 15 ноября 1889 года во время такой усердной молитвы со своей братией (человек 18) на нем проявилось чудо-наитие Святого Духа. Малёванный поясняет, что это было в присутствии полицейских и других посторонних лиц, причем исполнилось все в точности, как сказано в пророчестве.

Вдруг его голова стала отделяться от тела и невидимой, как бы электрической силой, подниматься кверху, тело же оставалось на месте, и руки продолжали быть сложенными на молитву. В сердце ощущалось какое-то особенное радостное трепетание, а в глазах разливался темный цвет; затем голова опустилась снова на свое место, и он продолжал молиться.

На дворе в это время был туман, и, несмотря на то, ясно были видны звезды и особенно одна, о которой говорится в Священном Писании, что ее видели Волхвы (по Малёванному неверно: надо читать «увидят»). Эта звезда была видна во всех 25 государствах, и действительно волхвы-астрономы ее не просмотрели: вскоре из Африки и Америки были получены телеграммы, что появилась новая звезда, доказывающая появление Христа, и мы-де веруем. Эта звезда, как особая благодать Божия, переселилась потом в его тело. Затем впоследствии, когда он был арестован, в Киевских газетах было пропечатано, что мы приняли Христа, называемого Кондрат Малёванный.

Далее Малёванный рассказывает, что за 40 дней до этого чудесного над ним проявления, он молился и постился. С этого времени он окончательно бросил все свое домашнее хозяйство, потому что при всяком физическом труде у него появлялась сильная слабость и Дух, поселившийся в нем, не позволял сосредотачиваться над работой.

Через неделю после первого проявления Божественной благодати над ним совершилось второе: его тело начало распинаться; руки были как бы прибиты, а само туловище как бы поднималось в воздухе и слегка покачивалось. В сердце в это время ощущались вопросы и ответы; например, вопрос: какая будет кончина мира? Ответ: будет новый завет, и новая жизнь бесконечная и радостная… В прошлом году, когда он особенно сильно страдал, 17 мая померкла луна, а 25 мая – солнце, это продолжалось недолго и сменилось видением столба, одна половина его была совершенно черного, как смола цвета, а другая темно-огненная («как будто огонь был смешан с сажей»). При этом видении в него уверовали некоторые полицейские и сказали: «Действительно, он святой человек».

В последнее время появились 4 новых звезды, расположенных на небе крестообразно. Все эти чудеса и знамения предвещают скорую кончину мира. Об этом Малёванный рассуждает так: «Сейчас по божеству ночь, люди ходят и живут, не зная своего пути – как ночью, но скоро придет время, когда поступки всех людей так же ясно будут видны, как днем мы видим дорогу, тогда они все познают Бога и будут испытывать духовную борьбу, то есть муку о своих грехах.

Люди грешные и строптивые будут испытывать эту борьбу в течение 6 лет, а люди, уверовавшие в него, только в течение одного года, потому что их страдания искупил он – Христос, который в течение 40 лет за них проливал в молитве пот и слезы.

По истечении 6 лет, проведенных в посте и молитве, все получат обновление, узнают, что душа их бессмертна и войдут в Божий мир. Тогда явится Божественная сила, не описанная ни в какой книге, бренное тело исчезнет, души не будут переселяться в новые бренные тела, а будут только видимы друг для друга, как звезды небесные в бесконечные времена и на бесконечном пространстве.

Все живущее на земле умрет и останутся только тела нетленные (камни, деревья и травы). Видимые ныне звезды – это души небесные. В прошедшие времена они иногда испускали свои лучи на избранных людей – пророков, и, вследствие вхождения этих лучей во внутренность таких избранников, они получали дар предсказания.

После вышеуказанных видений и наития на Малёванного Св. Духа число его последователей еще более увеличилось, они шли напролом, не обращая внимания на приставленную к его дому стражу. В силу этого по распоряжению киевского генерал-губернатора он был взят и посажен в Кирилловское богоугодное заведение».

Малёванный сообщил далее, что он имеет жену и 7 детей в возрасте от 7 до 20 лет. Все его дети обладают пророческим духом и, несмотря на то, что они учились только в простой школе, они обладают большей премудростью, чем все прочие люди, обучавшиеся в высших учебных заведениях. Далее он заявляет, что ежедневно он испытывает на себе проявление благодати Божией. На вопрос, в чем эта благодать выражается, он ответил, что ежедневно он в сердце и внутренностях испытывает до 1000 изменений: то скорбь, то радость безграничную, то муки. Ежедневно он по несколько раз как бы умирает и воскресает, когда у него является тоска, то это состояние он отождествляет со смертью, наоборот, радость с воскресением.

Если душа ежедневно невидимо обновляется и из его тела расходится особенный, наподобие электричества, свет, видимый только истинно верующим на несколько тысяч верст, этот свет напоминает им о тех муках, какие он за них испытывает.

Среди окружающих он не имеет ни одного последователя, их сердца настолько загрубели, что они не в состоянии понять его божественного слова, это его еще более мучит и жить среди этих чудовищ, как он выражается, крайне тяжело. Он успокаивает себя только мыслью, что скоро наступит страшный суд и будет представлена книга, в которой с замечательной точностью будут описаны все его мытарства.

Окружающие суть не люди, а чудовища, надевшие только маску человека. Если бы эти чудовища были дикие животные без речи, он жил бы с ними дружно, как с овцами, но так как они ежечасно произносят яд своими языками (ругаются), то он не может с ними жить в дружбе.

Но еще хуже «этого яда языка» их помыслы и желания, которые ему так же ясны, как и их дерзкие слова. Хотя он и находится здесь, в Казанской лечебнице, тем не менее его дух постоянно раздает приказания во все концы мира, и все они исполняются, летом он слышит исполнение своих приказаний в громах и молнии, теперь же, когда этих явлений природы нет, ему сообщает об этих исполнениях тот же Дух, который в нем поселился. С этим Духом он ведет постоянную беседу и получает ответы, ощущаемые однако не органом слуха, а умом.

Малёванный заявляет, что если бы он запел в присутствии своей братии, то врач и вся вселенная затрепетали бы, но без его последователей ему запретил петь Тот, Кто в нем находится – Бог Отец, Сын и Дух Святой.

Врачу он это сообщил под некоторым секретом, будто бы из нежелания самого себя прославлять; об этом засвидетельствуют и скажут другие.

Далее Малёванный сообщил, что еще в 1891 году в мае месяце он видел, как его руки поднимались высоко в воздухе, они касались даже туч, воздух при этом был темно-красного цвета. Вначале была полная тишина, потом послышался голос: «Готовься к смерти!». При этих словах его рубашка моментально была с него снята воздухом. Потом снова голос: «Приготовь и семью твою, – пусть наденут белые рубашки, хотя и тяжело мне, но я погублю весь мир, а тебя, с твоим семейством, восхищу в неприступный свет, и ты будешь жить, как свет солнца, луны и звезд».

Это говорил какой-то Дух, который то входил, то исходил из его тела.

При этом духи моря, молнии, громов, ветра и др. говорили ему, Малёванному, что им приказано не спасать живущих на земле людей, а губить.

Когда он услышал эти слова, у него явилось сильное сожаление, и он в течение 40 дней и ночей постился и молился и вот, вследствие этой молитвы, сначала выхлопотал спасение только своим последователям, а в 40-й день спасение и всей России.

Надо заметить, что какую бы тему ни взять для разговора, Малёванный непременно постарается перевести ее на духовное содержание, и тогда, переходя от одного вопроса к другому, готов беседовать по целым часам.

Будучи спрошен, например, об окружающих больных, он ответил, что смотрит на них, как на отступников Божиих; по его рассуждению, в каждом человеке должна присутствовать искра Божия, и вот от некоторых людей эта искра отступилась вследствие их греховности, от других, вследствие греховности их родителей. Такие люди без этой искры не могут рассуждать по закону и вследствие этого размещаются по сумасшедшим домам, тюрьмам и острогам. Это «клятвопреступники, одержимые бесом». Когда его спросили, зачем же он помещается здесь, Малёванный с улыбкой ответил, что он помещается совсем по другому поводу, во-первых, потому, что он должен испытать все муки и гонения, а во-вторых, так сказано в пророчествах, что он должен помещаться в Казанской лечебнице.

Это он выводит следующим образом: «Были пророчества и предсказания», в этом-то последнем слове и есть уже намек на его помещение в Казанской лечебнице: предсказание, сказание, казание, Казань.

Когда зашел разговор о других физических заболеваниях, то Малёванный объяснил их следующим образом: «Когда человек живет в грехе, он редко страдает телесно, но вот у него начинается внутренняя борьба, наступает раскаяние в грехах, он колеблется, ему хочется жить духовно, но его преодолевает телесная немощь, вследствие этой борьбы он теряет сон, аппетит, его здоровье вследствие этого расстраивается, кровь волнуется, появляется воспаление костей и крови, а вследствие этого уже какое-нибудь физическое заболевание – тиф, горячки, лихорадки, нарывы и т. п. Видя припадок эпилепсии, Малёванный заявляет, что душа этого человека, почувствовав близость его, то есть Малёванного, желает избавиться от своей темницы, то есть грешного тела, это она трепещет и радуется, желая снова обращаться в звезду той или другой ясности».

Нужно заметить, что звезды более ясные по Малёванному, суть души более добродетельных людей, менее ясные – менее добродетельных.

Появление холеры Малёванный объясняет наказанием Божиим, она поражает только клятвопреступников и вообще людей грешных, она будет продолжаться до тех пор, пока он – Христос – не погубит ее. На вопрос, скоро ли это случится, уверенно отвечает, что скоро.

Холере дана власть царствовать на земле, пока Христос не прославится в славе Божией. Он скоро будет исцелять не только холерных, но и одержимых всеми другими заболеваниями, хромых, слепых и увечных.

Говорит, что откровений у него и в настоящее время имеется много, но заявлять он может только о прошедших, о настоящих же и будущих ему пока еще запрещено говорить. Беседуя с врачом, он полагает, что это дух врача желает обновиться его Божественным словом и желает, как всякий беседующий с ним, избавиться на страшном суде от мук.

У Малёванного имеется много и других бредовых идей; например, о переселении душ; о том, почему все государства названы женскими именами: Россия, Англия, Америка, Азия и пр. Его дух может назваться премудрым плавальщиком, он носился над всеми государствами и везде тем или иным способом проявлял себя в различных мудрых лицах, теперь же, как предсказано в пророчествах, вселился в него, по телу простого человека, Кондрата Малёванного. Это дух Сына Божия, дух Христа вселенской церкви, как называет его вся община истинной веры.

Кроме того, Малёванный рассказывает, что 6 лет тому назад к нему приходил Иоанн Креститель под видом кронштадтского солдата. Этот солдат показывал ему свой билет и просил переночевать. Что это Иоанн Креститель, ему тогда сказал его Дух.

Слыша церковное пение в лечебнице, Малёванный осуждает обрядовую его сторону, говорит, что это делается с целью, чтобы предоставить ему больше муки, и вообще многие факты окружающей его жизни он старается связать со своим религиозным бредом. Он держит себя крайне однообразно – работой не занимается, только с некоторыми из больных, которых он признавал за здоровых, вел беседы духовного содержания, советуя вести себя скромно, помогать друг другу. Насчет духовенства говорит, что они извратили религию, что не нужно креститься, т. к. это противно Евангелию. О себе заявляет, что он неграмотен, но что вследствие божественного наития он обладает такой премудростью, что если бы в числе его последователей нашлись лица, не знающие русского языка, то Дух вразумил бы его и он заговорил бы на неизвестных ему языках. С врачом охотно беседует, выдавая себя за проповедника. Ждет скорой кончины мира; тогда, по его мнению, для всех будет ясно, что он Христос Спаситель мира.

Будучи приглашен в конце января на обычное совещание врачей, где производится разбор больных лечебницы, Малёванный с чувством рассказывал о своей проповеднической деятельности.

Из предварительных сведений, присланных в Казанскую окружную лечебницу, отметим следующее: ранее Малёванный помещался в Киевском Кирилловском Богоугодном заведении, куда был доставлен 31 марта 1892 г. за лжеучение так называемой секты Малёванцев.

Вследствие его учения его последователи оставили все свои полевые работы, распродавали имущества, проводили время только в еде и молитве и ожидали скорой кончины мира.

Одна женщина в припадке фанатизма задушила свою шестилетнюю дочь. Последователей Малёванного было более тысячи, и они считали Кондрата за Христа.

В скорбном листе Киевской лечебницы отмечено, что проповедовать он начал после внушения этой мысли свыше, когда он почувствовал в себе присутствие какой-то особой силы.

Вскоре после наития на нем проявилось знамение его божественного избрания, выразившееся, по его словам, в том, что он незримой силой был поднят от земли вершков на пять, что будто бы видели и окружающие.

Во время самого знамения и два дня спустя он испытывал особенное радостное ощущение в своем сердце, в последующие же дни появилась тоска. После этого знамения число его последователей заметно увеличилось.

Нужно заметить, что изложенный выше бред представляет собой несколько скомбинированный результат многократных бесед с Малёванным, так как речь его часто не имеет строгой логической связи, и он не в состоянии в течение продолжительного времени поддерживать один связный разговор.

В приведенных выдержках из истории болезни Малёванного яркими красками обрисовывается его религиозный бред, который с течением времени под влиянием тех или других окружающих условий, понимаемых Малёванным как знамение свыше, еще более укрепился и развился в разных направлениях, сохранив, однако, все свои основные черты.

Мы не будем касаться здесь вопроса о происхождении и развитии бреда и галлюцинаций у Малёванного, страдавшего тем видом первичного сумасшествия, или параной, который носят название религиозного сумасшествия (mania religiosa), так как вопрос этот может интересовать более всего специалистов, но отметим здесь приведенное выше указание, что «проповедовать начал Малёванный после внушения этой мысли свыше, когда он почувствовал в себе присутствие какой-то особенной силы».

Очевидно, что мы имеем здесь дело с внушающим влиянием обманов чувств, которое наблюдается и в других случаях и на которое я обратил внимание в одной из своих работ[144].

Нельзя сомневаться в том, что обманы чувств, возникая из бессознательной сферы, нередко действуют на психическую сферу, подобно всякому постороннему внушению, и вызывают влечения и побуждения, против которых человек не в состоянии бороться, как и против действительных внушений.

Очевидно, что в этом отношении и галлюцинации Малёванного, действуя на его психическую сферу подобно внушению и подчиняя его сознание, привели его к тому проповедничеству, последствия которого мы знаем.

Если бы мы ближе вошли в развитие бреда Малёванного, то мы заметили бы, что эти галлюцинации, в свою очередь, до известной степени обязаны самовнушению.

Будучи субъектом, предрасположенным уже с раннего возраста, он ослабил свою нервную систему злоупотреблением спиртными напитками, после чего, перешедши в штундизм, начал усиленно предаваться молитве и религиозным упражнениям, причем здесь во время молитвы и религиозного экстаза начали у него впервые появляться обманы чувств в виде запахов, не сравнимых ни с какими ароматами на земле.

Таким образом, долго работавшая в религиозном направлении мысль, во время подъема душевной деятельности, обусловленного религиозным экстазом, вылилась в форме, соответствующей религиозному чувству, галлюцинации, которая, таким образом, является обязанной самовнушению, обусловленному господством в сознании религиозных идей. Последующие затем галлюцинации об отделении тела от земли, очевидно, также обязаны в значительной мере самовнушению, поддерживаемому чувством особой легкости тела, сопровождающем религиозный экстаз и умиление.

Таким образом, здесь, как и в других подобных случаях, обманы чувств обязаны своим происхождением в значительной мере самовнушению, и нужно иметь в виду, что этот род происхождения обманов чувств в той форме болезни, которой страдает Малёванный, представляется далеко не редким, на что, однако, до сих пор недостаточно обращалось внимания.

Появление такого рода обманов чувств, в свою очередь, действует на сознание подобно внушению, и, укрепляя бред, вызывает побуждения, которым больной вполне подчиняется.

Таким образом, явление, в известной мере обусловленное самовнушением, само действует подобно внушению. Но таков уже закон взаимодействия явлений в нашем организме, благодаря которому развивается столь губительно действующий circulus vitiosus[145].

Как бы мы вообще ни смотрели на основной характер болезни Малёванного, нельзя не признать, что в отдаленных ее проявлениях играло известную роль самовнушение и, между прочим, наклонность к проповеднической деятельности обязана внушающему влиянию обманом чувств, которым он был подвержен.

Эпидемия малёванщины

Для всякого непосвященного наблюдателя может, конечно, показаться странным, что заведомо душевнобольной, каким является Малёванный, мог найти себе поклонников, хотя бы и из простого народа.

Как бы ни был неразвит простой народ, но он чуток к основным религиозным догматам и логическим путем всегда с негодованием отвергает мысль, что какой-то безграмотный мещанин является Христом, Богом-Отцом, Духом Святым, а евангельский Христос есть только миф.

Но внушение делает другое, укрепляя в окружающих Малёванного лицах, склонных к религиозным возбуждениям, те самые мысли, которые проповедует Малёванный как по отношению к самому себе, так и по отношению к окружающим. В результате развивается психопатическая эпидемия, принявшая грозные размеры и потребовавшая вмешательства властей.

По описанию проф. И. А. Сикорского, эта эпидемия проявилась в ненормальном настроении духа, выражавшемся необычайным благодушием, нередко переходившем в экзальтированное радостное состояние, не обусловленное какими-либо внешними мотивами, вообще жизнерадостным настроением и особенной чувствительностью.

Точнее выражаясь, малёванцы чувствовали себя как беззаботные дети, находящиеся в радостном или праздничном настроении духа.

Их идеи, а равно и поступки, и действия вполне соответствуют их жизнерадостному настроению. Считая Малёванного за Спасителя и веря его проповеди, они живут в ожидании кончины мира, которую признают благоприятной переменой своего существования. Человек тогда не будет умирать, не будет ни заботиться, ни трудиться, так как все за него будет устроено Богом.

Они признают себя избранниками ввиду того, что они первые приняли новую веру и поэтому получат лучшую часть в будущем, тогда как все те, кто не хотел уверовать, будут осуждены на Страшном Суде.

В силу этих ожиданий Страшного Суда, они отказываются от труда и заботы, предоставляя и то и другое неверующим; они продали или раздарили свое имущество, дабы не иметь в этом отношении никаких забот.

Свои поля они оставили не обсемененными под влиянием той же идеи предстоящего Страшного Суда. Дело дошло до того, что многие даже продали молочный скот и стали покупать молоко для своих детей у православных.

На вопрос о причине безделья со стороны малёванцев можно было получить иногда следующий характерный ответ:

«Если в мое сердце Отец или Дух (то есть Отец Небесный или Дух Святой) вложит желание, я исполню это желание».

Точно так же в объяснение своих нелепых или бессмысленных поступков нередко можно было слышать не менее характерное заявление:

«Я чувствую, что Отец внушил мне, я чувствую, что Он побуждает меня так поступить» и т. п.

Дальнейшей особенностью малёванцев является состояние психической усталости, пассивности или задержки воли с преобладанием над ней чувства. В силу этого малёванцы отличаются уступчивостью, слабостью, бездеятельностью, недостатком сдерживающей воли и неспособностью подавлять слезы. Душевнобольной Малёванный, по мнению малёванцев, есть истинный Бог и Спаситель мира, который установит новый порядок устройства вселенной, в силу чего Малёванный сделался предметом богопочитания. Вместе с тем резкую болезненную особенность малёванцев представляют обманы чувств и судорожные движения.

По словам проф. И. А. Сикорского, «размеры, в которых малёванцы подвержены галлюцинациям, можно назвать исключительными. Галлюцинации относятся главным образом к сфере обонятельной. Таких лиц среди малёванцев, которые не имели бы галлюцинаций, немного; большая часть имеет галлюцинации по временам».

Нередко галлюцинации обоняния будят спящего человека, и он просыпается, чувствуя дивные запахи и испытывая необыкновенную радость.

Обыкновенно появившееся таким образом радостное состояние уже не покидает человека.

У многих галлюцинации повторялись часто.

В общем, «до 80 % исследованных лиц имели галлюцинации обоняния, из которых многие описывают свои галлюцинации весьма подробно». «Случалось, что в присутствии комиссии, посещавшей малёванцев, особенно среди религиозного или молитвенного настроения, многие из них одни за другими начинали жадно обнюхивать свои руки, свое платье, окружающий воздух и прочие предметы, ища источника приятных запахов, которыми, как им казалось, наполнено было помещение. По рассказам всех, имевших обонятельные галлюцинации, запахи были приятными. Одни называли эти запахи сладкими, другие ароматическими, иные неземными, божественными, иные наконец заявляли, что „пахнет Св. Духом“».

«Второе место после обонятельных галлюцинаций у малёванцев занимали галлюцинации общего чувства, например чувство легкости, воздушности своего тела, или его бестелесности, чувство как бы отделения от земли и поднятия на воздух.

У некоторых малёванцев случались галлюцинации слуха и зрения (слышание повелений Бога, шепот Св. Духа, видение отверстого неба и его небожителей, появление звезд разнообразных цветов, необыкновенной величины и ярких или необычное озарение и прыганье звезд и т. п.).

У большей части малёванцев галлюцинации являлись эпизодически, один-два раза и затем исчезали, а у некоторых галлюцинации возобновлялись от времени до времени; у немногих, наконец, галлюцинации оставались в виде постоянного симптома».

Наблюдаемые у малёванцев «судорожные движения проявляются в трех видах. Наименее частый вид судорог, это – крик, хохот, всхлипывание, судорожные слезы, икота, отрыжка и иные судорожные формы, свойственные малой истерии.

Но самой частой формой судорог являются также свойственные большой истерии разнообразные ритмические и подражательные движения, соответствующие различным профессиональным и привычным движениям и жестам, большей частью однообразных у одного и того же лица.

Хотя истерические судороги весьма различны по своему внешнему виду, но наиболее часто наблюдается следующая общая картина: среди общего шума, крика и беспорядка одни падают, как сраженные молнией, другие восторженно или жалобно кричат, плачут, прыгают, хлопают в ладоши, бьют себя по лицу, дергают себя за волосы, стучат в грудь, топают ногами, пляшут, издают всевозможные звуки и возгласы, отвечающие разнообразным эмоциональным состояниям радости, счастью, отчаянию, страху, ужасу, удивлению, мольбе, выражению физической боли, обнюхиванию, смакованию и т. д., то наконец подражают собачьему лаю, конскому ржанью и другим диким звукам». «Судорожные движения нередко длятся до изнеможения субъекта».

Нетрудно видеть, что как настроение духа, так и ряд бредовых идей, а также обманы чувств и наконец судорожные проявления в общем носят такое сходство как между собой, так и с явлениями, обнаруживаемыми распространителем секты, Малёванным, что не подлежит сомнению, что мы имеем здесь дело с явлением привитым, то есть обусловленным преимущественно внушением и самовнушением.

Проф. И. А. Сикорский, бывший на самих радениях, или молитвенных собраниях малёванцев, сам высказывается в том смысле, что, вероятно, у некоторых субъектов, особенно среди общих молитвенных собраний, обонятельные галлюцинации возникают путем внушений. Но, прибавляет он, «несомненно, что у весьма многих малёванцев галлюцинации совершенно самостоятельны и непосредственны и обусловливаются лишь состоянием организма и нервных центров, а не внешними воздействиями».

С этим последним объяснением, однако, вряд ли можно согласиться безусловно. Не подлежит сомнению, что состояние организма и нервных центров составляет благоприятную почву для развития психопатических явлений, но характер последних, то есть настроения, бредовых идей и галлюцинаций, в данном случае представляет в такой степени стереотипное сходство даже в мелочах, что признать их самостоятельными, а не обусловленными, по крайней мере, в значительной мере взаимовнушением или самовнушением представляется невозможным. Равным образом и проявление судорог носит несомненные признаки зависимости их от взаимовнушения и самовнушения, как видно из самого развития их на молитвенных собраниях.

По заявлению проф. И. А. Сикорского, «сами малёванцы придают значение судорожным проявлениям, считая их несомненным действием Божественного начала в человеке.

Находясь на молитвенных собраниях, они ждут наступления судорог у кого-нибудь из присутствующих, радуются виду судорог, оживляются и восторгаются картиной судорог и при первом появлении судорог во всем собрании начинается общий подъем возбуждения и ликования.

Обыкновенно судороги появляются у малёванцев, когда они становятся на молитву, реже при других условиях.

Но особенно часты и сильны бывают судороги в собраниях; всего же резче они проявляются в общих молитвенных собраниях», когда условия для взаимного внушения становятся наиболее благоприятными.

О значении самовнушения и внушения в развитии судорог свидетельствует, между прочим, и тот факт, что, несмотря на заразительность истерических припадков для взрослых, особенно мужчин, на детях они отражаются весьма мало, в особенности в возрасте от 3 до 8 лет. Это обстоятельство легко уяснить себе, если принять в соображение, что дети в вышеуказанном возрасте не могут проникнуться тем же религиозным возбуждением, как и взрослые, и, само собой разумеется, не могут также усвоить себе идею, что судороги являются свидетельством сошествия Св. Духа на человека.

Равным образом, следя за развитием отдельных случаев помешательства во время этой психопатической эпидемии, нетрудно убедиться, что, благодаря необычайной психической восприимчивости, и здесь большое значение имеет как внушение, так и самовнушение. Прежде всего, читая описание этих случаев, нетрудно убедиться в большом сходстве психопатических явлений, особенно бредовых идей и обманов чувств, наблюдаемых у различных лиц, с теми явлениями, с которыми мы познакомились у душевнобольного Кондрата Малёванного. С малыми различиями здесь дело идет также о повышенном настроении духа, об ощущении радости в сердце, о превращении своей личности в святого или пророка, о слышании приятных неземных запахов, об отделении тела от земли, о тех или других видениях на небе, о слышании небесного голоса, о просветлении ума и об уразумении евангельских и библейских истин, о призвании к покаянию, о повелении проповедовать и пр. и пр. Благодаря восприимчивости такого рода психических натур, нетрудно проследить и в отдельных случаях, какую огромную роль играет внушение или самовнушение в развитии их болезненных проявлений.

Вот, например, образчик внушающей силы галлюцинаций, которым был подвержен один из малёванцев, крестьянин Ефим К. В течение около 5 лет, подвергаясь волнениям и колебаниям по вопросу о переходе в штундизм, из которого затем в апреле 1892 года он перешел в малёванство, в мае 1892 года, вскоре после перенесенного им сочленовного ревматизма, он начал подвергаться зрительным галлюцинациям. Однажды ему показалась на небе синяя книга с большими буквами; в другой раз он видел, как звезды сблизились и сгруппировались в одну корону. Со времени перехода его в малёванство, то есть с апреля 1892 года, его часто начали тревожить сновидения, происходившие в состояниях неглубокого сна, во время которых он видел Спасителя, то есть Малёванного.

Во время одного из таких сновидений он услышал голос: «Пойди зажги свою избу и гумно, и тогда все уверуют, что эта вера (то есть малёвщина) есть вера истинная». Это повеление начало тревожить его сердце в такой степени, что он среди дня произвел поджог, от которого сгорела его усадьба вместе с избой соседа.

Очевидно, что галлюцинация здесь подействовала совершенно подобно внушению, и трудно было бы найти какое-либо различие между искусственно произведенным внушением и тем внушением, которое производят галлюцинации. Можно разве допустить, что галлюцинации, благодаря совершенно скрытому от субъекта их происхождению, еще сильнее подчиняют сознание, нежели посторонние внушения.

Вообще, надо заметить, что как в отдельных случаях, так и в целой массе развитие психопатической эпидемии, известной под названием малёванщины, в значительной мере обязано внушению, взаимовнушению и самовнушению. При этом мы ничуть не отрицаем важности влияния целого ряда указываемых проф. И. А. Сикорским нравственных и физических факторов (развитие штундизма, алкоголизм населения и пр.), составляющих благоприятную почву для развития эпидемии в населении; но несомненно, что непосредственным толчком к развитию последней на подготовленной уже почве служило внушение в той или другой форме. Только этим путем и можно объяснить себе тот, с первого взгляда, непонятный факт, что родоначальником малёванщины и ее распространителями явились лица помешанные. Как справедливо замечает проф. И. А. Сикорский: «Население, увлеченное брожением, усвоило себе парадоксальное параноическое мышление и логику помешанных и в силу этой болезненной логики стало разрешать основные вопросы жизни и религии при помощи сравнений и пустой игры слов.

Бред и болезненная логика помешанных явились образом мудрости и подражания для населения, которое раньше обнаруживало здравую логику и здравое мышление.

Это объединение здоровых с помешанными на почве болезненной логики является в истории человеческой мысли фактом глубоко интересным и в некоторых отношениях замечательным. То, что случилось на наших глазах, случалось и раньше и, чтобы не приводить многих примеров, сошлемся на факт, что некоторые действия Парижской Коммуны 1871 года были плодом распоряжения помешанных, которым толпа повиновалась слепо».

Мы не без цели остановились несколько дольше на этой своеобразной, так недавно пережитой нами, психопатической эпидемии, известной под названием малеванщины, так как сам Малёванный, основатель секты малёванцев, был подробно мной изучен, как душевнобольной, при чтении мной клинического курса в Казанской окружной лечебнице и с другой стороны развитие всей эпидемии на месте было так подробно и обстоятельно изучено проф. Психиатрии И. А. Сикорским.

Татарская психопатическая эпидемия в Казанской губернии

Из других психопатических эпидемий религиозного характера заслуживает внимания эпидемия, развившаяся несколько раньше малёванщины в татарской среде Казанской губернии, виновником которой был крестьянин из татар Богаутдин Ваисов, содержавшийся долгое время в Казанской окружной лечебнице, где я имел возможность его непосредственно наблюдать при заведовании мной тамошней клиникой.

Недавно этот случай был описан ординатором лечебницы М. Маевским[146].

И потому некоторые детали, касающиеся Б. Ваисова, мы можем извлечь из этого описания. Ваисов, старик лет 62 из Свияжского уезда, был арестован в 1882 году за самовольное открытие училища и за сопротивление законным требованиям относительно закрытия означенного училища. Уже в камере мирового судьи были обнаружены явные признаки его душевной болезни, вследствие чего он и был направлен в Казанскую лечебницу для испытания.

Во время допроса Ваисов «заявил, что он – садовник Императорского сада; звание его – природный старовер, старый мусульманин, известное лицо всем народам мира, поверенный Ислама, потерпевший убытки, страдающий за захват, божьего полка определенный дистаночный начальник; сотрудник всему миру, природный духовный вероисповедник, светлый умом своим, сословия Тюрки, верноподданный монарху, лично известный Его Императорскому Величеству, природный духовный, веры мусульманской, религии ханафитской, секты суннитской, духовный отец В.; заявил, что он страдал и страдает за интерес Государя Императора, для его государства и державы, что он от здешнего начальства не имеет никакого вознаграждения, а только одни страдания и мытарства, которым подвергает его это начальство. В пояснение своих слов В. пишет отзыв на 2-х листах убористого письма, где говорит, что Окружной Суд продал с аукционного торга его сочинения, и просит этот суд выдать ему справку, на каком основании продали его книги, а ему самому грозили тюрьмой и Сибирью».

Будучи помещен на испытание в Казанскую окружную лечебницу, где пробыл первоначально 3 месяца, Ваисов, подтвердив сказанное на допросе, обнаружил также явные бредовые идеи преследования, обвиняя татар в ненависти к нему и в намерении его погубить.

Несмотря на удостоверение врача лечебницы о душевной болезни Ваисова, последний, как водится, был признан губернским правлением душевно здоровым.

Будучи выпущен на свободу, Ваисов вскоре привлекается по суду за истязание 3 крестьянских мальчиков и лишение их свободы. На допросе у судебного следователя Ваисов заявил, что мальчики будто бы хотели его отравить мышьяком, причем он опять высказал бредовые идеи величия, вследствие чего он был отправлен в Казанскую лечебницу вторично. Здесь обнаруживаются бредовые идеи величия в еще более развитой форме, причем, между прочим, он не признает себя крестьянином, так как на нем-де креста нет, и он не мужик, а духовный, который должен делать Божье дело. Вообще «в лечебнице В. стал высказывать тот же горделиво религиозный бред, те же идеи преследования, что и в предыдущие разы. Преследуемый, гонимый, по его мнению, со всех сторон, не видящий нигде правды и правосудия, он начинает осаждать всевозможные учреждения массой прошений, отзывов, докладов и тому подобных бумаг, подчас чисто кляузнического содержания, подчас наполненных отборной руганью и выражениями безграничной ненависти к властям и соплеменникам. Число этих бумаг, помеченных исходящими из канцелярии В., превышает далеко цифру 100, все они скреплены именной печатью, на которой вырезано звание и титул В. – „Дордемаид, дервиш, Богаутдин Хамзин В. Альбумари“. Бумаги имеют определенный заголовок: „От Императорского молитвенного здания Мантуб Гирфан, канцелярии меня, всего мира духовного отца, природного духовного лица, сотрудника всего мира сего, Божьего полка определенной дистанции начальника, который повелевающим указом Бога-Царя самого этого Божьего полка, дардеманд дервиш Булгары-Ибн дервиш Хамза В.“».

«Отрицание властей у него было полное, единственной властью для своих последователей он поставил Бога, Царя и себя. Свидетельство, данное им, считал вполне достаточным для проживания во всех концах мира». Вот пример одного из таких свидетельств: «Дано сие свидетельство X. В случае надобности и по собственному своему желанию имеет право быть во всем свете, на что я сам и благословляю его самого. Спаси Бог, аминь. Его же свободе да никто не посмеет воспрепятствовать, кроме меня самого, его духовного отца В.; и даже да будет это свидетельство матрикулярным документом в потомство его из рода в род, до окончания сего мира. Аминь! По закону и в силу закона во всем этом подписываюсь своей собственной личной подписью своей руки по-мусульмански и удостоверяю все это сие приложением своей должностной печати своего Божьего полка».

Ясно, что дело идет здесь о душевнобольном человеке, страдающем резко выраженной паранойей.

Что касается самой эпидемии, то она развилась следующим образом:

«Подметив в народе всякие пороки, В. выступил с обличительным словом как против не соблюдающих святых правил Корана, так и против руководителей народа мулл. Скоро собралась вокруг В. кучка людей, жаждущих нового слова, нашедших руководителя своим неясным мистическим стремлением. Он основывает общество мусульман-староверов, слепо повинующихся одним только велениям Корана. С этих пор в жизни В. и его учения происходит важная перемена. Он замечен своими противниками, подвергшими его преследованиям и насмешкам. В муллах он возбуждает опасения, как религиозный новатор. В. подвергся гонениям со стороны мусульманского духовенства, что видно из его бесконечных жалоб по этому поводу, в которых, несмотря на массу преувеличений, есть доля правды. В религиозные распри были вмешаны гражданские власти, к защите которых прибегал В. Власти ему не помогли, и он начинает подозревать, что начальство стоит на стороне мулл; муллы были, по его мнению, поборники неправды и нарушители правил Корана, данных Богом; стало быть, власти тоже виноваты в том, в чем обвинялось мусульманское духовенство. Отсюда зарождается недоверие и ненависть к властям, а под конец и полное непризнание их.

По мнению В., муллы нарушают волю Бога. А гражданские власти волю Царя, которому служат, так как не хотят стоять за правое дело. Он стал утверждать, что начальники изменили Царю и народу. Таким образом, в учение староверческого мусульманского общества вошло полное отрицание гражданских властей; староверы-мусульмане не признают только Бога и Государя. Ввиду постоянной измены и неправды, которые В. видел вокруг, он поставил себе целью охранять общество и особу Государя во имя Божьего закона. Он сочиняет молитвы за Царя, которые могут охранить Его от всяких бед и измены. Он называет свою общину Божьим полком, в котором сам состоит предводителем, „начальником дистанции“ и воином, которому по гроб нет отставки; цель этого полка – охранять особу Государя и блюсти чистоту нравов. Для образования членов полка В. основывает учебное заведение, в котором преподавалась священная наука „Гирфан“. Между тем идеи о своей высшей власти, высшем назначении и наконец о несправедливых преследованиях начинают прогрессировать. В. стал окончательно выше всех людей, он подчиняется только Богу и Государю, все же остальные не имеют никакой власти, никакого права над ним. В этой мысли его, по-видимому, утверждали галлюцинации зрения и слуха. Так в сцене у X. является белый старик, неизвестно как попавший в кабинет, и одним мановением головы освобождает его. К нему по ночам являются татары, срывают двери и окна, но вреда никогда не могут нанести. Все несчастья только утверждали В. в правоте его и несомненности его высокого назначения; он всецело отдался своим мистическим грезам, за пределами которых для него ничего не существовало».

В какой степени учение параноика Ваисова было воспринято его учениками путем прямого внушения и упрочилось в их умах во всей его полноте, показывает следующий случай:

«Шестеро татар, арестованных в 1885 году вместе с В-м за вооруженное сопротивление при описи дома В., на следствии показали, что сопротивлялись „по закону и в силу закона, по повелению Бога-Царя и по приказанию духовного отца В.“; они защищали молитвенный дом отца В., шли на защиту единодушно, так как у них одно тело и одна душа, что делает один, то делают и все, все подписались под протоколом следующим образом: „Проклятие Божие нечестивому народу (3 раза), аминь. Мы, Божьего полка страдающий, захваченный последователь пророка Авраама, такой-то“. Все обвиняемые отказались принять обвинительный акт в силу того, что в нем они названы были крестьянами, а не староверами-мусульманами; на суде отказались от защитника, так как у них один защитник духовный отец В. Это поразительное единодушие и фанатическое следование словам В-ва заставляло пренебрегать всех последователей В-ва всеми наказаниями и лишениями».

Один из ревностных последователей Ваисова И-в во время ареста проявил резкое сопротивление властям. «При вручении И-ву, как обвиняемому, повестки в суд, последний заявил, что ее не примет, так как в ней написано „крестьянин“, а он не крестьянин, но духовный сын В-ва. На суде на все вопросы председателя И-в отвечал с криком: „Никак меня не зовут, какой я подсудимый, не признаю ваш суд, знать никого не хочу, антихристы, проклятые, анафемы. Государь пусть меня судит, верховный суд, Великий Государь и Оттоманская Порта, в Иерусалиме буду судиться“. Будучи отправлен на испытание в Казанскую окружную лечебницу, он был выпущен как неисправимый фанатик, раз навсегда подчинившийся известному авторитету и вне его не желающий ничего ни видеть, ни слышать».

Хотя И-в признавал Ваисова, как и все его последователи, за великого дервиша-праведника и мученика и подобно ему не признавал себя «крестьянином» на том же основании, как и сам Ваисов, то есть ввиду отсутствия у него креста, и также не снимал шапки в присутственных местах, расставаясь с ней только на время сна, И-в, к сожалению, не был признан врачами больным т. н. индуцированным помешательством.

В Судебной Палате, где экспертами были вызваны я и Я. Боткин, бывший в то время директором лечебницы, повторились в сущности те же сцены брани по отношению к суду и крайнего раздражения при расспросах и требовании снять шапку, доходящего до степени умоисступления, сопровождавшегося резким приливом к лицу, общим дрожанием тела и беспрестанными неистовыми криками, вследствие чего И-в был выведен из залы заседания. К сожалению, и здесь директором лечебницы И-в был признан душевно-здоровым лицом, тогда как мной было дано мнение в пользу существования у И-ва душевного расстройства, и, я думаю, к тому имелось более чем достаточное количество фактических данных.

Супоневская психопатическая эпидемия в Орловской губернии

Следующая психопатическая эпидемия религиозного характера случилась в г. Супоневе Орловской губернии лет 5 назад и состояла в следующем[147]:

«Дело началось с чтения Св. Писания, к чему присоединилось вскоре его толкование, – это и дало повод говорить о штунде. Василий Д., инициатор религиозно-этического возбуждения, истерик с параноической окраской, проповедовал со странностью, сильно действовавшей на слушателей. Свидетели, вызываемые в обвинительном акте, на доследовании показали, что они не могли, не имели силы, не смели противиться властному и страстному слову Василия Д., должны были принимать его толкования, должны были приходить на собрания. Их воля была аннулирована и совершенно подчинена слову учителя. В сущности, это был до сего времени довольно обычный истерический порыв нравственно-религиозной экзальтации, под влиянием страстной проповеди истерика – может быть, слегка параноика „среди дегенеративно-истеричного населения“.

Влияние внушения здесь стало сказываться с обычной силой, и дело пошло crescendo[148] – тем более что „первоначальное, чисто этическое, духовное движение“ не встретило со стороны местного духовенства никакого порицания; но не так отнеслись к нему местные административные власти, а также некоторые из лиц, доходам которых грозила проповедь воздержания от алкоголя, – тогда еще в Орловской губернии не была введена винная монополия. Начались мелкие преследования, науськивания остального, точно так же крайне нервного, неустойчивого, дегенеративного населения. Василий Д. ходил с барками на юг и предпочел перезимовать на юге; Осип Потапкин с женой поехали искать себе земли на Кавказе и встретились там с сосланными хлыстами. У обоих, мужа и жены – по их рассказу, в сущности, только у мужа, как кажется, – было видение символического характера, за которым последовали пророческие сны, и Потапкин узнал, что ему дан дар понимания Св. Писания. Не строившись на Кавказе, да и неспособный, вследствие своего психического заболевания, он вернулся в Супонево, но уже получив наставления чисто хлыстовского характера. Прежде он совершенно принимал учение Василия Д. и подчинялся беспрекословно его проповеди. Теперь он порвал с ним, стал сам читать и толковать другим Св. Писание (он полуграмотный), но – читать нечто такое, чего в Св. Писании нет; он стал проповедовать призвание Св. Духа и заманчивую подкупающую доктрину автоматизма: человек может призвать в себя Св. Дух, который входит в него и управляет им, как машиной, уничтожая всякую волю; вследствие этого человек перестает быть ответственным за свои поступки, да и поступки его, даже самые постыдные или порочные, с точки зрения мирской нравственности, – святы и беспорочны, как совершаемые Св. Духом. Затем идет обычая проповедь чистоты и непорочности, вследствие которой супружеские отношения являются „мерзостью“ и блудом; но люди, познавшие высшую истину, связываются новыми, духовными узами братства, любви, и любовь связывает братьев и сестер, которые в силу этой любви уже могут и должны совершать половой акт. Этот акт полового общения („Христова любовь“) приобщает членов к новой истине, и потому он есть символический обряд, обязательный… Одним словом, рядом символических звеньев цепь приводит к беспорядочным и безразборным половым актам, к „свальному греху“.

Не должно, однако, думать, чтобы у Потапкина эта доктрина сложилась в стройное целое, в систему; у него она излагается в нелепых утверждениях параноика, уже перешедшего в слабоумие; это – бессвязный параноический бред, пересыпанный религиозными текстами и мистическими формулами. Но и этой, совершенно безумной, патологической проповеди было достаточно, чтобы сильно подействовать на патологически пораженное уже население, жаждущее чего-то духовного и совершенно лишенное его, дико невежественное и психически крайне неустойчивое. Потапкин обратил в хлыстовство свою жену Пелагею, слабоумную с индуцированным параноическим бредом, свою сестру Евдокию Г., живущую с ним на одном дворе и Матрену Морозову. Эти три женщины имеют важное значение в диагнозе патологического характера всего супоневского движения».

Нечего и говорить, что движение это грозило быстро распространиться на очень большое число лиц, если бы несвоевременно принятые меры со стороны властей. О характере и внешних проявлениях этого движения, между прочим, красноречиво говорят ниже следующие строки:

«Несколько женщин, как мы видели, „приняли плоть и кровь“ от Осипа Потапкина, то есть имели с ним сношение как религиозный акт, но еще большее число, не дойдя до этого, присутствовали на радениях, принимали участие в них. Радения эти с сильными движениями, под такт пения, хлопанья в ладоши и притоптывания ногами, с целованиями, призываниями Св. Духа, доводили их до страшной экзальтации, от которой они были не в силах отказаться. Они стремились на эти собрания, им „не сиделось дома“, их „тянуло“ туда, „им было тошно“ без этих возбуждений орфизма. И вот, несмотря на запрещение и побои отцов, братьев, мужей, несмотря на насмешки и цинические попрёки посторонних, они по ночам убегали к Потапкину и оставались там до рассвета. „Если бы не возвращение Василия Д., у них у всех дело дошло бы до блуда“, – говорила одна из выздоровевших; „как в чаду была“, – говорит другая; „точно угар был“, – говорит третья. „У Потапкиных на радениях женщины вставали и ходили, при этом пророчили, целовались, пели и снимали с головы при этом платок и распускали волосы“. Почти все „плакали навзрыд, радовались“; многие „падали, бились“, представляли и другие истерические явления.

Из принявших плоть и кровь от Потапкина женщин некоторые признают это, большая же часть сознается, что принимали участие в радениях, пророчествах, но умалчивают о половых сношениях. Когда жена Потапкина, слабоумна с индуцированным помешательством женщина, рассказывает эротические сцены, где они были действующими лицами и сношение их с Осипом в присутствии других „сестер“, смотревших на это, – они молчат, злобно взглядывая на нее или отвертываясь и видимо тяготясь воспоминанием об этом периоде их жизни.

Это воспоминание сделалось для них особенно тяжелым с того времени, как Потапкин, признанный умалишенным на распорядительном заседании суда, был возвращен к себе в дом, следовательно, признан действительно неответственным, как „сумасшедший“, без всякого мученического венца».

Что касается характеристики психического состояния второго виновника этой эпидемии, Осипа Потапкина, то лучше всего она определяется содержанием его письма к директору Орловской психиатрической больницы, куда Осип Потапкин был отдан на испытание. Из этого письма здесь приведем только начало:

Заголовок: «1-я Христос воскрес. Я пишу сам Святой Дух, это писание от самого живого Бога присланное, и вот скажется, для кого оно, это писание, является.

Это оно для тебя, главный врач и начальник всему каменному построенному дому и над теми, кто живет и кто кончины ждет.

Вот посадили сюда Иисуса в сем каменном месте; и вот он тут тоже проведет сорок дней своего поста. А вот я, Дух Святой, теперь говорю тебе, главный врач (пропускаются повторения и бессвязные вставки частиц), чтобы ты не томил меня, Духа Святого, в этом каменном гробе… Теперь я пишу тебе, Дух Святой, чтобы ты не держал тут живого Бога и Христа (это он сам). Почитай в этом святом писании, кем оно (его письмо) и чьей мудростью написано и возьми в свою голову, кто эту премудрость может сочинить и кому она должна открыться. Вот слухай меня Духа Святого, что я тебя для твоей пользы наставлю, и что теперь нужно сделать с этим домом… (идет совершенно бессвязное рассуждение). Вот тебе приказ от меня, Духа Святого»…

В дальнейших письменных и устных заявлениях Осипа Потапкина еще больше бессвязности, в которой, однако, везде и всюду сквозит бред величия.

Надо только удивляться, как столь явные бредовые идеи не распознаются окружающими лицами, чему объяснение может заключаться только в особой внушаемости этих лиц, воспринимающих слышимое ими без всякой критики и рассуждения. В Супоневской эпидемии, как, впрочем, и в малёванщине, открывается, между прочим, в населении, принимающем уродливые формы нового учения без критики и соображения, ясная дегенеративная почва, сопутствуемая малокровием и истощением и даже эндемическим зобом. Но кроме особых физических условий во всех подобного рода эпидемиях должна, без сомнения, играть немаловажную роль и психическая почва, характеризующаяся крайним невежеством, неудовлетворенностью духовных потребностей населения, отсутствием нравственных руководящих начал и недостатком умственного развития, граничащих с патологическим слабоумием. Эта-то почва наряду с благоприятствующими физическими причинами и создает условия необычайной внушаемости отдельных лиц населения, воспринимающих на веру самый уродливый бред душевнобольных.

Сектантские сборища и эпидемии

Вышеуказанные эпидемии, без сомнения, не составляют что-нибудь исключительное, не повторяющееся в другие времена и при других условиях. В этом отношении я вполне разделяю мнение проф. И. А. Сикорского, по которому нечто вполне аналогичное мы встречаем у некоторых сектантов, особенно хлыстов, духоборцев и скопцов. Знакомясь ближе с так называемыми радениями у хлыстов, нетрудно усмотреть в них сходственные и даже в известном отношении тождественные явления с тем, что представляет проявление большой истерии на радениях малёванцев. Следя за описанием радений и плясок хлыстов, мы встречаемся здесь с тем же повышением душевного настроения, с развитием психического экстаза и судорог такого же рода, какие мы встречаем и у малёванцев[149]. У хлыстов мы встречаем также радения и пророчества, вполне напоминающие нам вышеописанные радения малёванцев. Сходство увеличивается еще и тем, что иногда у хлыстов дело доходит даже до подчинения идеям и воле душевнобольных, как это было, напр., в с. Поповках Сумского уезда Харьковской губ.[150] Равным образом и описание радений и кружений с прорицаниями, судорожными и обморочными припадками у скопцов совершенно напоминают нам явления, наблюдавшиеся у малёванцев[151].

Существует даже тождество в основных верованиях малёванцев и хлыстов, а именно в возможности непосредственного общения человека с Богом в форме вхождения Св. Духа в человека во время истерических конвульсий. По словам И. А. Сикорского, «этого входящего духа чувствуют одинаково и хлысты, и малёванцы. По мнению тех и других, Дух обозначается судорогами и трепетанием. Весьма интересно, что даже возгласы, употребляемые в экстазе малёванцами: „Ой Дух, ой Дух!“ тождественны с хлыстовскими». Очевидно, что как у малёванцев, так и у хлыстов радения и религиозные упражнения стоят в тесном соотношении с истерией, которая, как мы знаем, благоприятствует развитию галлюцинаций, судорог и иных нервных припадков, признаваемых теми и другими за наитие Св. Духа, и которая дает столь благоприятную почву для внушения. Радения же этих сект составляют весьма благоприятную почву для развития как путем внушения, так и путем самовнушения истерических болезненных проявлений, признаваемых божественными.

Нам кажется, что в этом взаимовнушении заключается не несущественная доля той притягательной силы, какую имеют радения для малёванцев, хлыстов и скопцов – этих представителей сект, имеющих, несомненно, патологическую основу.

Обыкновенно принимают, что страсть к этим радениям объясняется перспективой ожидаемого экстаза радости. Это объяснение, без сомнения, имеет свою реальную основу, но вряд ли только одной перспективой ожидаемого экстаза радости, обусловливаемого, как думают некоторые, движением, может быть объяснено неудержимое влечение этих сектантов к своим радениям. По крайней мере, не меньшую, если еще не большую, роль играет в этом отношении, на мой взгляд, то взаимовнушение, которое на таких радениях производится отдельными членами друг на друга и которое поднимает чувство восторга и упоения в них до необычайного напряжения, не достигаемого при иных условиях отдельными членами. Это же взаимовнушение сплачивает отдельных членов сект на радениях в одно целое, в одну личность, живущую одной мыслью, произносящей одни и те же возгласы, исполняющей одинаковые по существу жесты и телодвижения.

Естественно, что это целое, являющееся источником недосягаемых наслаждений, столь притягательно для отдельных членов, что заставляет их, несмотря на строгий запрет закона, под тем или другим предлогом устраивать свои радения и являться на них даже за десятки верст.

С другой стороны, в этой притягательной силе радений и молитвенных собраний вышеуказанных сектантов заключается, между прочим, в значительной мере и необычайное упорство этих грубых сект, с которыми оказывается бессильной борьба правительства и духовенства. Как велико влечение к таким сборищам, происходящее как бы по невольному взаимовнушению, показывает, между прочим, случай, который мы приводим по Б. Сидису[152]:

«Когда прогрессировало возрождение, в одной деревне, не принадлежавшей к секте, трактирщик клялся, что он никогда не пойдет с безумцами на их митинг. Но, услышав, что там приятно поют, он обнаружил любопытство, сказав, что не знал этого и что мог бы пойти послушать пение, но ни слова из проповеди. Как только пропели гимн перед проповедью, он наклонился вперед и закрыл оба уха пальцами. Когда один палец случайно отделился от уха, он услышал слова: „Имеющий уши слышать да слышит“, произнесенные с великой торжественностью, и они его чрезвычайно поразили. Он уже не закрыл уха, но, чувствуя никогда не испытанное раньше впечатление, тотчас отнял и другой палец и с глубоким вниманием слушал продолжение речи. Само собой разумеется, что трактирщик был очарован и с этих пор, будучи привлечен в число верующих, „стал истинно благочестивым“».

Китайская эпидемия секты И-хе-туан

Не подлежит сомнению, что сектантские и религиозные эпидемии и в настоящее время не лишены еще важного политического значения. Примером тому может служить гигантская эпидемия секты И-хе-туан, которая недавно разразилась со страшной силой в Китае и, будучи поддержана правительством из политических видов, потрясла до основания огромное государство, привлекшее к последнему войска нескольких государств Европы и Азии. Под влиянием учения секты И-хе-туан, развившейся на почве явлений большой истерии и гипноза, представители этой секты получили уверенность в своей необычайной силе и неуязвимости, где и лежит причина огромной политической роли, которую сыграла эта секта в недавних китайских событиях. Вот как, например, описывает проявление и распространение этой секты И-хе-туан д-р Н. Воскресенский, который имел возможность собрать сведения об этом своеобразном учении на месте[153]:

«Различным отрядам союзных и русских войск не раз приходилось встречаться с отдельными бандами, в передних рядах которых шли девушки и юноши, совершенно невооруженные, помахивающие своими разноцветными знаменами. Первые залпы обыкновенно скашивали эти ряды, но тот из И-хе-туан, кто оставался цел, возвращался из сражения еще с большей верой в свою неуязвимость и становился предметом поклонения для других; убитые и раненые считались недостаточно „просветившимися“. Быстрота, с которой распространилось в народе учение И-хе-туан, достойна внимания…

На огромном пространстве трех провинций население было точно наэлектризовано – и стоило появиться в какой-нибудь деревушке нескольким фокусникам, а с ними нескольких мальчишкам, выкрикивающим непонятные для народа фразы, как и среди собравшейся толпы и внутри домов мужчины и женщины объявляли себя И-хе-туан, чувствовали „посещение Духа“; девушки начинали пророчествовать, некоторые подвергались судорогам; юноши с пеной у рта изрекали непонятные слова, брались за оружие, шли волонтерами среди солдат; среди последних весьма многие были ярые И-хе-туан.

Из города в город, из деревни в деревню, еще до прибытия настоящих наставников и руководителей стоустая молва переносила рассказы о невероятных чудесах. Говорили, что два мальчика И-хе-туан, перебросивши нитку через католический храм в Муклене, повалили его; рассказывали, что несколько человек, притронувшись стеблем гаоляна к Тьендзинской железной дороге, совершенно разрушили ее. В Гирин из Пекина пришло чуть ли не официальное известие, что благодаря присутствию в войсках трех И-хе-туан, близ Таку разрушено 27 броненосцев союзников.

Впрочем, перечислить все подобные циркулировавшие в народе слухи невозможно».

Ясно, что здесь мы имеем дело также с эпидемическим распространением секты путем внушения от одного лица к другому, причем в самом характере эпидемии, как и следовало ожидать, здесь отразились все черты восточных народов с их склонностью ко всему легендарному и чудесному.

Канадская психопатическая эпидемия среди русских духоборов

Интересна также психопатическая эпидемия, охватившая недавно духоборов Канады и едва не кончившаяся для многих их них печально. Заимствуем из газет описание, принадлежащее перу г-жи Мак-Гахан, этой своеобразной эпидемии, всполошившей не на шутку местные власти.

Некто Зебров, объявивший себя Иоанном Крестителем, стал проповедовать поход в пустыню «для лицезрения Христа», заверяя всех, что зимы не должно быть и что ее нечего бояться.

«Поверили ли сектанты своему вожаку или поступили они в силу собственного рассуждения, только из некоторых деревень они стали приходить в одних холщовых рубахах, босые и с непокрытыми головами. Но другие выходили одетые как следует, если не в кожаных, то в резиновых сапогах, захватив с собой и байковые одеяла. Деньги, кажется, были при всех, и немалые, так как в Йорктоне, например, какой-то босоногий духобор, по свидетельству многих присутствовавших, вынул тугую мошну и отсчитал из нее 250 долларов, то есть 500 рублей, одному из чиновников канадского иммиграционного ведомства, поручая ему купить яблок, фруктов, хлеба и картофеля на всю братию».

По известиям, напечатанным в газете «Тан», духоборы, прежде чем отправиться «в поход на восток», отпустили на свободу весь свои домашний скот, не желая «притеснить никакое живое существо».

До похода в течение долгого времени духоборы в своих селениях с удивительным терпением исполняли тяжелые работы. Потом вдруг, охваченные неудержимым прозелитизмом, бросили селения и отправились в проповеднический поход.

Телеги, которые были при духоборах, были побросаны ими в пути, вместо того они навязали на шесты байковые одеяла и несли таким образом дряхлых стариков и малых ребят. Хотя духоборы имели при себе и деньги, они побирались в пути милостыней ради спасения души или собирали травы и колосья.

В Йорктоне, которого духоборы достигли 15 октября, от них отобрали насильственно женщин и детей, всего 1060 человек, предоставив мужчинам в количестве 800 человек идти далее.

«Насколько можно судить, это решение канадских властей принято было духоборами с полной покорностью: случившиеся при них вожаки Подмеров, Дендров и Зебров, как передают, внушили им, что на то воля Божья, против которой нельзя пойти.

Не так легко покорились этому насилию задержанные женщины: многие из них на первых порах не только сами отказывались есть что-либо из предлагаемой пищи, но даже и плакавшим детям воспрещали: лишь только кто подавал что какому-нибудь малышу, мать у того кусок из рук вырывала… Вскоре, однако, это изуверство поумерилось: через сутки-другие духоборки не только ели, но и стали помогать стряпать.

Вели все себя тихо, только „божественное“ читали, да псалмы пели; две женщины, однако, уже и тут, в Йорктоне, впали в сумасшествие: одна 60-летняя старуха все утверждала, что от нее имеет родиться Христос Спаситель, другая безумная была потише: все что-то бормотала про себя и чертила пальцем на полу.

Спустя несколько дней появилась еще сумасшедшая – 17-летняя девушка, провозглашавшая себя Богородицей.

Тем временем мужчины шли вперед, продолжая свои заунывные напевы гимнов: по ночам они останавливались под открытым небом, и многие из них не только ничего не ели, но и сна себя лишали: впереди шел босой, бледный, с лихорадочно горящими глазами, обнесенными темными кругами, и черной же длинной, развевавшеюся по ветру, бородой – „Иоанн Креститель“ – Зебров. Этот, подходя к местечку Фоксваррен, стал уже и бредить на ходу – ему все представлялись видения; он не спал уже четвертые сутки и стал то и дело ловить что-то по воздуху и хвататься за что-то, мерещившееся ему, взывая к следовавшим за ним духоборам: „Вот он Христос – хватайтесь за него все, спасайтесь!..“

По дороге к Фоксваррену духоборы стали бросать одеяла, платье, кошельки, обувь… Все это подбиралось следовавшими за ними конными жандармами и доставлялось куда следует на хранение. У Фоксваррена выпал снег, и это поколебало веру пилигримов в своего „Иоанна Крестителя“».

Эпидемическое распространение мистических учений

Быть может, найдутся лица, которые в развитии вышеуказанных эпидемий будут обвинять прежде всего невежество грубых масс народа, культурную его отсталость. Несомненно, что эти условия имеют неоспоримое влияние на развитие психопатических эпидемий, подобных вышеуказанным. Но они отражаются преимущественно на внутреннем содержании таких явлений.

При большем умственном развитии, при большей культурности населения подобного рода психопатические явления с таким, если можно так выразиться, грубым содержанием невозможны. Но в другой форме психопатические эпидемии встречаются и в интеллигентной части общества.

Выше мы уже говорили о месмеризме, когда-то быстро овладевшем парижским обществом. Вот как описывают сцены этого месмеровского лечения, в которых содержится немало поучительного с точки зрения, развиваемой в этом сочинении:

«Когда возбужденное состояние переступало известные границы, больных перемещали в зал со стенками, обложенными матрацами; там женщин расшнуровывали и предоставляли им, не причиняя себе боли, биться головами о мягкие стены. Среди этой беснующейся толпы, разодетый в лиловые шелка, прогуливался Месмер и при содействии Дезлона и своих помощников, магнетизировал по выбору молодых и красивых; вооруженный длинным железным прутом, он прикасался им к телу пациенток, главным образом к больным частям; часто, оставляя прут, он магнетизировал глазами, фиксируя свой взгляд на взгляде больных или налагая руки на подреберье и на нижнюю область живота. Это последнее продолжалось иногда по целым часам. Иной раз он прибегал к пассам, причем прежде всего помещался в определенном положении относительно больной: садился против нее нога в ногу, колено в колено и, касаясь пальцами подвздошья, слегка перебирал ими по направлению к бокам. В тех случаях, когда имелось в виду вызвать более интенсивные эффекты, эти манипуляции сменялись магнетизированием большими токами, состоявшими в пассах с головы до ног и обратно до тех пор, „пока насытившаяся восстановительным флюидом замагнетизированная не падала в обморок от боли или удовольствия, – двух ощущений, одинаково благотворных“. „Молодые женщины, выдержавшие чарующий кризис, упрашивали, чтоб из вновь погрузили в это состояние; они преследовали Месмера по всей зале и уверяли, что не могут противиться живейшему влечению к магнетизирующему их субъекту“. Само собой разумеется, что зараза Месмеризма со времени этих сеансов стала быстро распространяться в современном обществе. Страсть к месмеровскому лечению не замедлила сделаться общей. Дом на Вандамской площади оказался недостаточным, и Месмер занял отель „Буйон“, близ Биржевой площади, где он построил четыре лохани, из которых одна предназначалась для бесплатного лечения бедных. Однако Месмер этим не ограничился: он магнетизировал дерево в конце улицы де Ванду, к которому тысячами стекались больные и привязывали себя к нему веревкой в надежде на излечение»[154].

Нечто подобное, хотя и в меньших размерах, случалось и позднее с т. н. магнетическим лечением. Достаточно здесь припомнить то увлечение, которое проявилось в разных центрах Европы и, между прочим, у нас в Петербурге в конце 70-х годов, когда магнетизер Ганзен, разъезжая по большим европейским центрам, производил в своем роде «знаменитые» сеансы магнетизма или, точнее, гипноза, который, по его учению, был обязан своим происхождением особой, присущей ему, магнетической силе. То же самое произошло и со спиритизмом.

Всякий, вероятно, помнит, с какой чудовищной силой еще так недавно начал развиваться мистицизм в интеллигентной части нашего общества и как быстро вместе с тем начала развиваться настоящая спиритическая эпидемия. А между тем что такое спиритизм и его позднейшее видоизменение, известное под названием теософизма? Не есть ли это также своеобразное общественное явление, которое, если не по внутреннему содержанию, то по внешности родственно сектам хлыстов, духоборцев и малёванцев, допускающих реальное общение с Св. Духом? В этом отношении нельзя не согласиться с метким сравнением, которое сделано проф. И. А. Сикорским:

«Вера спиритов в духов, в возможное общение с ними и в существование способов узнавать чрез посредство духов прошедшее, будущее и недоступное настоящее, – вся эта спиритическая догматика чрезвычайно сходна с догматикой скопцов, хлыстов и малёванцев.

Вера спиритов в духов основывается, как и у сектантов, на факте экстатических состояний, в которых медиумы могут писать, произносить слова или делать что-либо недоступное им в обыкновенных состояниях, и это недоступное спириты приписывают манипуляциям постороннего духа, действующего чрез организм медиума или иным путем.

Подобно тому как хлысты или малёванцы, прорицая, произнося известные слова и делая телодвижения, не сознают их или, по крайне мере, не признают как собственные, а, напротив, признают их чуждыми себе, совершающимися волей вошедшего извне Духа, так же точно и пишущий или вертящий столом спирит не признает этих действий за свои, а относит их к действию постороннего духа, который управляет им, как простым орудием».

«Относя к одной общей категории малёванцев, хлыстов и спиритов, мы не можем не закончить этого сравнения сопоставлением скопческих и хлыстовских прорицаний с откровениями спиритов. Если первые большей частью лишены смысла или, по крайней мере, не возвышаются над уровнем заурядного человеческого разума, то и все то, что успели сообщить спиритам их духи, совершенно посредственно или ничтожно и, по справедливому замечанию английского мыслителя, „не может быть поставлено выше самой пошлой болтовни“».

Итак, возникновение психопатических эпидемий, подобных вышеописанным, возможно и в интеллигентном классе общества, в котором одним из стимулов к их развитию и распространению служит также внушение, производимое устно и печатно.

Паники среди людей и животных

Надо, однако, иметь в виду, что психическая зараза проявляется не только распространением психопатических эпидемий, но и распространением психических эпидемий, которые не могут считаться патологическими в узком смысле слова и которые, несомненно, играли большую роль в истории народов. Такого рода психические эпидемии происходят и в современном нам обществе и притом не особенно редко. Один из ярких примеров психических эпидемий, правда, кратковременного свойства, представляет то, что называется паникой. Эта психическая эпидемия развивается в народных собраниях, когда, вследствие тех или других условий, к сознанию массы прививается идея о неминуемой смертельной опасности.

Кто переживал вместе с другими панику, тот знает, что это не есть простая трусость, которую можно побороть в себе сознанием долга и с которой можно бороться убеждением.

Нет, это есть нечто такое, что охватывает, подобно острейшей заразе, почти внезапно целую массу лиц чувством неминуемой опасности, против которой совершенно бессильно убеждение и которое получает объяснение только во внушении этой идеи, путем ли неожиданных зрительных впечатлений (внезапное появление пожара, неприятельских войск и пр.) или путем слова, злонамеренно или случайно брошенного в толпу. Из лиц, бывших на театре последней русско-турецкой войны, многие, вероятно, вспомнят при этом случае о тех паниках, которые неоднократно охватывали население Систова во время нашего Плевненского сидения.

Так как паника касается чувства самосохранения, свойственного всем и каждому, то она развивается одинаково как среди интеллигентных лиц, так и среди простолюдинов; условиями же ее развития должна быть неожиданность в появлении всеми сознаваемой опасности, на каковой почве достаточно малейшего толчка, действующего подобно внушению, чтобы развилась паника.

Однажды мне самому, во время моего студенчества, пришлось вместе с другими товарищами пережить панику, и я думаю, что хотя бы краткое описание этого случая не лишено известного интереса в связи с рассматриваемыми нами явлениями.

Дело было в течение зимы 1875–1876 года, когда произошел взрыв от случайного воспламенения 45 тысяч пудов пороха на пороховом заводе близ Петербурга. Все, жившие в то время в Петербурге, вероятно, помнят тот страшный звук, который произошел от этого взрыва и от которого полопались стекла во многих домах набережной Большой Невы. Мы сидели в то время на лекции покойного профессора Бессера в аудитории одного из деревянных бараков, занятых его клиникой. Вдруг во время полного внимания всей аудитории раздается оглушительный звук, потрясший все здание барака до его основания. В эту минуту никто не мог понять, что такое случилось. Мне показалось, что должен рушиться потолок здания, и я, сидя впереди всех у окна, невольно поднял на мгновение голову к потолку; тотчас после этого я услышал непонятный для меня шум в аудитории и, обернувшись, увидел, что все, бывшие в аудитории, оставили скамьи и ринулись к дверям, давя друг друга и перепрыгивая по скамьям, профессор же, не имея возможности бежать, уткнул свою голову внутрь камина и так оставался некоторое время в неподвижности. Увидев, что все бегут, я и сам, охваченный тем же невольным импульсом, направился к дверям; хотя проникнуть наружу, вследствие большого стеснения товарищей в дверях, не представлялось уже возможным. Впрочем, паника прекратилась тотчас же, как только аудитория вполне очистилась. Тогда, очнувшись, никто не знал, в чем дело, и никто не мог себе отдать ясного отчета, почему он бежал вместе с другими. Все сознавали, однако, что произошло что-то такое, что, казалось, могло угрожать разрушением всего здания. К счастью, все обошлось благополучно и лишь некоторые пострадали при давке, отделавшись ушибами, вывихами рук и другими несерьезными повреждениями.

В этом случае причиной паники явились два момента: внезапный и сильнейший стук, потрясший все здание и вселивший ужас в массу слушателей, и с другой стороны, невольный взгляд одного из слушателей к потолку, внушивший или укрепивший идею о разрушении здания.

Подобные паники случаются вообще нередко при всевозможных случаях, внушающих мысль о неминуемой опасности и, как известно, нередко являются причиной огромных бедствий. Всякий знает, что в театрах, церквах и в других многолюдных собраниях достаточно произнести слово «пожар!», чтобы вызвать целую эпидемию страха или панику, быстро охватывающую все собрание и почти неминуемо приводящую к тяжелым жертвам. Случившаяся не очень давно катастрофа на благотворительном базаре в Париже дает наглядное представление о тех ужасных последствиях, к которым приводит паника. Так как паника является следствием внушенной или внезапно привитой мысли о неминуемой опасности, то очевидно, что никакие рассуждения и убеждения не могут устранить паники до тех пор, пока сама очевидность не рассеет внушенной идеи. Вот почему военачальники более всего опасаются развития паники в войсках, обычно ведущей к печальным последствиям. В зависимости от условий, содействующих устранению внушенного представления о неминуемой опасности, стоит и продолжительность паники; иногда она является лишь кратковременной, в других случаях более продолжительной и, следовательно, более губительной.

Так как чувство самосохранения свойственно и животным, то понятно, что паника возможна и среди животного царства. В этом случае могут быть приведены поразительные примеры развития таких паник при известных условиях среди домашних животных, особенно лошадей. Паники эти, называемые стампедами, приводят к не менее печальным последствиям, нежели людская паника. Известны примеры, что целые стада домашних животных под влиянием таких стампед погибали в море. Из стампед, случавшихся с лошадьми, мы можем привести здесь одну, наблюдавшуюся в Лондоне в 1871 г., другую, бывшую в Петербурге в том же 1871 году.

Описание этих и других стампед, или паник было сделано д-ром У. Лодер Линдси в «Журнале психиатрической науки» за январь 1872 г. Первая паника наблюдалась 30 августа 1871 г. в среде лошадей лейб-гвардейского полка, стоявшего лагерем близ Ольдерисата. По словам «Дэйли телеграф», «внезапный шум напугал лошадей двух офицеров и заставил их броситься со своих пикетов; за ними последовали шесть лошадей эскадрона. Потом паника распространилась по всей линии; триста лошадей сорвались одновременно и бросились бежать по всем направлениям; на всех были седла, а некоторые тащили веревки и кольца… беглецы направились почти по всем свободным дорогам… В одном месте лошади ударились о заставу и разбили ее на куски… Многие ударялись о столбы и другие препятствия и серьезно повредили себя. Многие пали мертвыми в течение одного часа, некоторые потонули в канаве, другие были пойманы искалеченными».

Петербургскую стампеду корреспондент «Таймс» описывает следующим образом: «Полк гвардейских Ее Величества кирасир в 900 человек прибыл на свою стоянку. Один эскадрон лошадей встревожился и побежал; за ним следующий; волнение охватило всех, и в одну минуту 900 лошадей помчались в диком беспорядке… В этой панике замечательны две вещи. Во-первых, лошади единодушно выбрали своим вождем большого могучего коня и, глядя на него и фыркая ему в ответ, как бы говорили ему этим: après vous[155], что он, в свою очередь, так и понимал; они ждали, пока он кинется вперед, и последовали за ним в диком смятении. Если я скажу вам, что некоторых нашли только на расстоянии 120 миль в глубь Финляндии, то вы поймете, какова была паника. Во-вторых, замечателен способ, которым были остановлены некоторые из лошадей. Целые мили пробежали они сплошной массой и, наконец, приблизились под прямым углом к реке. Перед ними был мост, на другой стороне которого находился небольшой кавалерийский пикет. Лошадь-вождь, видя на другом конце моста кавалерию, не пошла на него, но кинулась в сторону, бросилась через реку, и все 900 лошадей поплыли вместе. Когда они выплыли и побежали в беспорядке, командир пикета придумал уловку; он приказал трубачу играть призыв, что всегда играют перед кормлением лошадей… Все старые лошади навострили уши, сделались нерешительными, остановились, помедлили, повернулись и побежали назад… Это спасло массу… остальные разбились»…

Но возвратимся к паникам, развивающимся при известных условиях среди людей.

Психические эпидемии во времена исторических народных движений

Но кроме такой астенической эпидемии, выражающейся в панике, мы знаем психические эпидемии другого рода, выражающиеся активными явлениями и сопровождающиеся более или менее очевидным психическим возбуждением. Такие эпидемии под влиянием соответствующих условий иногда охватывают значительную часть населения и нередко приводят к событиям, чреватым огромными последствиями.

Одушевление народных масс в годину тяжелых испытаний и фанатизм, охватывающий народные массы в тот или в другой период истории, представляют собой также своего рода психические эпидемии, развивающиеся благодаря внушению словом или иными путями на подготовленной уже почве сознания важности переживаемых событий.

Одним из ярких исторических примеров таких психических эпидемий мы видим в Крестовых походах, являвшихся последствием, несомненно, привитой или внушенной идеи о необходимости освобождения Святого Гроба – идеи, так сильно воздействовавшей на народы, благодаря необычайному развитию религиозного мистицизма Средних веков. Вспомните несчастный Крестовый поход детей, предводительствуемых галлюцинантом, и вы легко уясните, какую силу приобретало в то время внушение и взаимовнушение, находившее себе благоприятную почву в господствовавших в то время религиозных заблуждениях и почему оно было в состоянии подвинуть народные массы того времени на отдаленные и разорительные походы, требовавшие необычайного напряжения сил, волновавшие умы европейских наций около двух столетий и стоившие им около семи миллионов людей, не считая огромных денежных средств. По словам Б. Сидиса, «непреодолимое стремление влекло людей к святому гробу, который очаровывал их душевный взор, – так бабочку безотчетно влечет к свече. Это стремление благочестивых христиан к Святому Гробу обнаруживалось в пилигримствах, которые сначала были редки, но постепенно распространились и стали всемирной манией. Епископы покидали свои епархии, принцы свои владения, чтобы поклониться могиле Христа».

«Петр Пустынник и Папа Урбан II были героями, впервые пробившими лед и направившими народное движение на завоевание Святой земли. Пламенные призывы маленького, истощенного пустынника Петра сметали все перед собой. Бред, царивший в расстроенной душе пустынника, сообщился его слушателям, и они пришли в восторг, в исступление от блестящих перспектив, которые он им открывал.

Между тем Папа Урбан II созвал два собора один за другим. На втором Клермонтском он говорил многим тысячам народа. Его речь сначала слушали в торжественном молчании, но постепенно стали раздаваться рыдания. „Не слушайте ничего, – восклицал он, – кроме стонов Иерусалима и помните, что сказал Господь: „Кто не возьмет креста своего и не последует за мной, недостоин меня“. Вы воины креста; носите же на вашей груди или на ваших плечах кроваво-красный знак того, кто умер для спасения ваших душ!“ Внушение было непреодолимо. Покидая поля и города, земледельцы – рабы и мелкие торговцы выказывали большую ревность к достижению Святого Града. Если кто-нибудь рассудительный вмешивался со словами предостережения, единственным их ответом было внушение папы: „кто не последует за мной, недостоин меня“»…

«О Первом крестовом походе Генрих фон Зибель говорит нам, что „мы едва ли можем понять такое состояние ума. Это все равно как если бы теперь большая армия села на воздушные шары для завоевания некоторого острова между землей и луной, на котором ожидали бы найти рай“. Толпы людей различных рас с женами и дочерями, с детьми, взятыми из колыбели, и со стариками на краю могилы, многие больные и умирающие шли отовсюду, готовые, чтобы их вели на завоевание Святой земли. Петр Пустынник, Вальтер Бессребренник и Готтшальк стали героями, вождями толпы, которая рассеялась прежде, чем достигла Палестины».

Но еще поразительнее Крестовый поход детей. «Около 1212 г., между Четвертым и Пятым крестовым походами Стефан, мальчик-пастух, в подражание старшим начал проповедовать детям священную войну. Он скоро стал злобой дня; люди покидали храмы, чтобы слышать его слова. Он даже творил чудеса. Призыв Стефана к детям спасти Святой Гроб возбудил в них стремление присоединиться к нему в святом паломничестве.

Эпидемия Крестового похода быстро распространилась между малолетними. Всюду появились 10-летние, даже 8-летние дети, объявлявшие себя пророками, посланными Стефаном, во имя Бога. Эти „пророки“ начали ходить по городам и деревням. Подобно настоящей эпидемии, эта мания блуждания не щадила ни мальчиков, ни девочек; по рассказам хроникеров, среди больших количеств загипнотизированных детей было очень много малолетних девочек. Король Филипп Август по совету Парижского университета издал эдикт, приказывающий детям вернуться домой, но религиозные внушения были сильнее повеления короля, и дети продолжали составлять свои сборища. Отцы и матери употребляли все свое влияние, чтобы обуздать эту опасную манию странствования, но без успеха. Убеждения, угрозы, наказания были столь же бесполезны, как и приказ короля, запоры не могли удержать детей: они вырывались через двери и окна и стремились занять места в проходивших процессиях. Если же их держали так, что убежать было невозможно, они чахли как перелетные птицы в заточении».

Несчастная судьба этих детских походов общеизвестна.

Подобным же образом внушение действует, очевидно, и во время всех вообще великих исторических событий, захватывающих народные массы, как, например, во время великой Французской революции и во время почти всех больших войн за освобождение: в Древней Греции во времена персидских войн, во Франции во время англо-французской войны с Жанной д'Арк, в Сев. Америке во время американской освободительной войны, у нас в 12-м году и пр. Эта сила именно и лежит в основе того подъема духа, который приводит народ к великим историческим подвигам, покрывающим их неувядаемой славой. Не далее как четверть века тому назад, во время нашей славянской освободительной войны мы пережили один из таких периодов русской истории, где наряду с направляемой свыше волей народа было немало обаятельного увлечения, значительная доля которого должна быть приписана невольному взаимовнушению и психической заразе, увлекшей еще ранее объявления нашей войны массу добровольцев на освобождение славянских народов.

Спекулятивные эпидемии

Равным образом и в финансовом мире многое совершается по внушению, и мы можем здесь различать психические эпидемии как стенического, или активного, характера, так и астенического или пассивного характера. О них, впрочем, здесь достаточно лишь упомянуть в самых общих чертах.

К числу стенических финансовых эпидемий относится известная в истории тюльпаномания голландцев, относящаяся к 1634 г. Она выразилась страстной спекуляцией на стоимость тюльпанов, торговля которыми будто бы обещала неисчерпаемые богатства. Вследствие этого масса населения в разных городах Голландии набросилась на культуру и торговлю тюльпанами, бросив свои обычные занятия. Благодаря этому, луковицы тюльпанов получили стоимость драгоценных камней, их покупали на вес перитов (менее одного грана), причем одна луковица тюльпана весом около 400 перитов оценивалась в 4400 флоринов, а за 40 же луковиц платили по 100000 флоринов. Нечего и говорить, что эта бешеная спекуляция тюльпанами, эпидемически развивавшаяся среди голландцев, вскоре кончилась разорением тысячи семейств. Подобная же эпидемическая спекуляция, развившаяся около Компании Миссисипи, случилась во Франции в первую четверть XVIII столетия (около 1717 г.), Компания эта действовала под руководством Джона Ло и временно привлекла к себе огромные денежные средства.

Сущность этой своеобразной и в своем роде замечательной финансовой эпидемии состояла в том, что Дж. Ло получил от регента Франции полномочие на учреждение компании с исключительным правом торговли на западном берегу р. Миссисипи. Это предприятие сразу окрылило надежды многих выгодно поместить свои капиталы, благодаря чему компания Миссисипи стала быстро расширять свои предприятия. Вскоре компания получила исключительное право торговли в Восточной Индии и на Южном море. С этих пор виды на барыши для всех оказались блестящими, и сам Дж. Ло сулил прибыли в 120 %. Благодаря этому энтузиазм в финансовых кругах и среди публики достиг необычайных размеров. Когда была объявлена подписка на 30000 новых акций компании, то требования достигли 300000. Как велико было желание сделаться акционером компании, показывает тот факт, что, по свидетельству очевидцев, даже знатные герцоги, графы и маркизы со своими женами часами толкались вместе с другими в толпе на улице около дома Дж. Ло в ожидании результатов. В конце концов, требования на акции возросли в такой мере, что признавалось возможным выпустить новых 300000 акций в 5000 ливров каждую для уплаты регентом национального долга Франции, для чего была необходима сумма в 1,5 миллиарда ливров; последнее, несомненно, и осуществлялось бы, если бы последовало разрешение правительства.

Все, кто мог, спешили воспользоваться реализацией ожидавшихся громадных прибылей и переполняли улицу, где помещалась компания Миссисипи. Но вскоре наступила реакция, и акции Миссисипи, достигшие огромной ценности, стали колебаться и затем быстро падать, приводя к многочисленным банкротствам и разорению.

Нет надобности говорить, что финансовых эпидемий в истории известно множество, хотя не все они достигали столь крупных размеров. Между прочим, в Англии известна подобная же эпидемическая спекулятивная горячка с т. н. компанией Южного Моря, относящаяся к 1720 году. Да ведь подобные же спекулятивные эпидемии случаются и в настоящее время. Не очень давно Франция пережила финансовую эпидемию с компанией Панамы. К финансовым эпидемиям астенического характера относятся т. н. биржевые паники, которые столь многочисленны и в наше время. Что в этих эпидемиях играет большую роль яд психической заразы, вряд ли может быть сомнение в глазах лиц, ближе знакомых с ходом финансовых спекуляций.

Да и во всякой азартной игре, в игре в тотализатор, в орлянку, в карты и т. п. значительная роль выпадает на долю увлечения, которое поддерживается и развивается в той или другой мере своеобразным микробом психической заразы, известном под названием внушения и взаимовнушения. Вероятно, немного найдется лиц из числа игроков, которые, несмотря на всю свою сдержанность, не ощутили бы на себе действие этого микроба, с которым благоразумие часто борется безуспешно и должно уступить свои права, хотя бы временно, этому ненасытному микробу, обыкновенно подкрадывающемуся к человеку тихо и незаметно.

Значение народных сборищ в распространении психических эпидемий

В чем же кроется причина развития подобных явлений и чем обусловливается столь могущественное действие психической инфекции, лежащей в основе психических эпидемий?

Мы уже упоминали выше, что распространению психической инфекции, как и развитию обыкновенной физической заразы, способствует более всего известная подготовленность психической почвы в населении или в известном круге лиц. Другим важным фактором в этом случае являются скопления народных масс или народные сборища во имя одной общей идеи, которые сами по себе часто представляют уже результат психической инфекции.

В этом случае должно строго отличать простое собрание лиц от сборища лиц, воодушевленных одной и той же идеей, волнующихся одними и теми же чувствами, преследующих одну и ту же цель.

Такого рода сборища, представляющие собой в отличие от общества временные и случайные отношения людей, сами собой превращаются как бы в одну огромную личность, чувствующую и действующую как одно целое. Что, в самом деле, в этом случае связывает воедино массу лиц, незнакомых друг другу, что заставляет биться их сердца в унисон одно другому, почему они действуют по одному и тому же плану и заявляют одни и те же требования? Ответ можно найти только в одном и том же настроении и в одной и той же идее, связавшей этих лиц путем убеждения, но она для многих лиц в таких сборищах, без сомнения, является внушенной идеей. И когда подобное сборище уже сформировалось, когда оно объединилось под влиянием одного общего психического импульса, тогда в дальнейших его действиях главнейшая руководящая роль уже выпадает на долю внушения и взаимовнушения.

Особая внушаемость толпы уже давно привлекала внимание наблюдателей. В этом отношении некоторые авторы придают большое значение ограничению произвольной деятельности. По Сидису, «если что дает нам яркое сознание нашей индивидуальности, то это, наверное, наши произвольные движения. Мы можем сказать, что индивидуальное растет и расширяется с увеличением разнообразия и интенсивности его произвольной деятельности; и обратно, с уменьшением разнообразия и интенсивности произвольных движений жизнь индивидуального „я“ упадает, сокращается.

Соответственно этому мы находим, что ограничение произвольных движений чрезвычайно важно для внушаемости вообще, и оно тем важнее, что может вызвать на деле сужение поля сознания с последующими условиями – все это благоприятствует внушаемости.

Нигде, кроме, быть может, только одиночного заключения, произвольные движения людей так не ограничены, как в толпе, и чем толпа больше, тем больше это ограничение, тем ниже падает индивидуальное „я“. Сила личности обратно пропорциональна числу соединенных людей. Этот закон верен не только для толпы, но для высокоорганизованных масс. В больших социальных организмах появляются обыкновенно только очень мелкие личности. Не в Древнем Египте, Вавилоне, Ассирии, Персии следует искать великих людей, но в маленьких общинах Древней Греции и Иудеи».

Нечего говорить, что последнее положение автора отличается большой условностью; но, не касаясь его, нельзя не признать, что объяснение автора особой внушаемости толпы ограничением произвольных движений отличается большой туманностью. Автор сам указывает на ограниченность произвольных движений в одиночном заключении, но никто еще не доказал, что при одиночном заключении внушаемость нарастает в более или менее значительной степени. Вообще я не думаю, чтобы ограничение произвольных движений непосредственно обусловливало сужение сознания и тем способствовало большей внушаемости. По крайней мере, к такому заключению нет достаточных оснований.

Но ограничение волевых движений, по нашему мнению, имеет значение в другом направлении. Оно позволяет сосредоточить все активное внимание на известном предмете. В этом отношении активное внимание, как волевой акт, стоит в обратном отношении к другим волевым или произвольным движениям. Когда производится ряд волевых движений, об активном внимании не может быть и речи. С ограничением или прекращением произвольных движений является возможность сосредотачивать активное внимание на том или другом предмете, но такое сосредоточение активного внимания, как известно, легко ведет к его утомлению, а с этим вместе и наступает благоприятная почва для внушаемости, то есть для введения идей и чувствований при отсутствии активного внимания в общую сферу сознания.

Когда мы хотим гипнотизировать, мы поступаем таким же точно образом. Первоначально мы ограничиваем произвольные движения, требуем, чтобы человек сидел спокойно и не говорил ни слова; затем мы требуем, чтобы он сосредоточил свое внимание на фиксируемом предмете, на глазах гипнотизера, на идее о сне и пр. – все равно, на чем бы то ни было, лишь бы это сосредоточение было возможно полным, что легко достигается при ограничении произвольных движений. Но как всякий волевой акт, так и сосредоточение внимания не может быть продолжительным. Вскоре наступает утомление, внимание постепенно ослабевает, а вместе с ним исчезают все проявления личности.

То же происходит и в толпе. При ограничении произвольных движений все внимание устремляется на слова оратора, наступает та страшная гробовая тишина, которая страшит всякого наблюдателя, когда каждое слово звучит в устах каждого из толпы, производя могучее влияние на его сознание. При этом внимание постепенно утомляется и наступает период, когда открывается обширное поле для внушения. Спокойная толпа становится толпой возбужденной, и здесь достаточно бросить одно недостаточно взвешенное слово, чтобы оно сделалось искрой, приводящей к огромному пожару.

Этому благоприятствует в особенности то обстоятельство, что в возбужденной толпе имеются все условия, благоприятствующие общему взаимовнушению, вследствие чего внушение, проникшее в сознание нескольких лиц, вскоре благодаря взаимовнушению становится общим достоянием толпы.

Почему толпа движется, не зная препятствий, по одному мановению руки своего вожака, почему она издает одни и те же клики, почему действует в одном направлении, как по команде?

Этот вопрос занимал умы многих авторов, вызывая довольно разноречивые ответы. Достаточно упомянут здесь о работах Сигеле, Лебона, Тарда, Жане и др. Некоторые признают даже существование как бы особой коллективной души. Но было бы излишне входить здесь в какие-либо подробности по этому поводу. Достаточно заметить, что, как бы мы ни смотрели на вопросы, относящиеся до коллективной души и до особых «психических волн», распространяющихся на массу лиц одновременно и способных при известных условиях даже к обратному отражению, не может подлежать никакому сомнению, что в основе всего лежит могущественное действие в толпе взаимного внушения, которое возбуждает у отдельных членов толпы одни и те же чувства, поддерживает одно и то же настроение, укрепляет объединяющую их мысль и поднимает активность отдельных членов до необычайной степени.

Благодаря этому взаимовнушению, отдельные лица как бы наэлектризовываются, и те чувства, которые испытывают отдельные лица, нарастают до необычайной степени напряжения, делая толпу существом могучим, сила которого растет вместе с возвышением чувств отдельных ее членов. Только этим путем, путем взаимовнушения, находящего благоприятную почву в общем состоянии народных масс, можно себе объяснить успех тех знаменательных исторических событий, когда нестройные толпы народа, воодушевленные одной общей идеей, заставляли уступать хорошо вооруженные и дисциплинированные войска, действовавшие без достаточного воодушевления.

В позднейшее время вопрос этот служил предметом обсуждения на V конгрессе по криминальной антропологии в Амстердаме. Докладчиками явились д-ра Йелгерсма[156] и Сигеле[157]. Оба докладчика пришли приблизительно к тем же выводам. Д-ра Йелгерсма высказался в том смысле, что в толпе чувство преобладает над разумом, замечается отсутствие анализа и скорый переход от побуждения к действию. Легковерие толпы, ее впечатлительность, нетерпеливость и абсолютизм объясняются моноидеизмом толпы, так как чувства одного непосредственно передаются другим, благодаря «психической заразительности». Таким образом, дело сводится к простым законам психологии, примененным к толпе. Сигеле высказался, что в действиях толпы выдающееся значение получает внушение, благодаря которому слово или жест одного человека с быстротой молнии зажигает толпу. Внушение вообще служит основой всех преступлений, совершаемых совместно двумя или несколькими лицами. Таким образом, мы встречаемся здесь с теми же мыслями, которые были высказаны еще в первом издании этого сочинения, вышедшего много раньше упомянутого конгресса.

Одним из примеров таких исторических подвигов народных масс, воодушевленных одной общей идеей, может служить взятие Бастилии и отпор на границах Франции европейских войск, окруживших последнюю в период великой революции.

Значение внушения в общественных группах

В большинстве случаев толпе нужны, конечно, вожаки, которые, инстинктивно чувствуя значение и силу толпы, руководят ей как искусные демагоги гораздо более силой внушения, нежели здравым убеждением. Б. Сидис в своей книге, вышедшей вслед за моей работой, появившейся в переводе на немецкий язык в 1899 г., высказывает по этому поводу в общем те же самые мысли, что и я. «Внушение – по словам Б. Сидиса, – данное исступленной толпе „владыкой“, распространяется подобно пожару. Оно отражается от индивида к индивиду, собирает силу и становится таким подавляющим, что приводит толпу к бешеной деятельности, к безумному возбуждению. Когда толпа принимает внушения и выполняет их, волнение возрастает больше и больше. Каждое исполненное внушение расширяет и усиливает эмоцию толпы. За каждым новым приступом следует более сильный пароксизм бешеного демонического безумия. Толпа подобно лавине: чем дольше она катится, тем грознее и опаснее она становится. Внушение, данное героем, вождем, господином момента, принимается толпой и отражается от человека к человеку, пока всякая голова не закружится, всякий ум не помутится. В исступленной толпе каждый влияет и подвергается влиянию, каждый внушает и получает внушения, волна внушений все растет, пока не достигнет страшной высоты».

Вот почему человек, умеющий овладевать вниманием толпы, всегда может увлечь ее на беспримерные подвиги, чему примеров в истории мы знаем немало. Вспомним хотя бы историю нашего Минина, спасшего отечество своей проповедью в наиболее трудные для него времена. Его знаменитая фраза: «Заложим своих жен и детей и выкупим отечество!» – должна была действовать подобно сильнейшему внушению на наэлектризованную уже ранее толпу. Как можно овладевать толпой и ее порывами, показывает, между прочим, следующий рассказ Б. Сидиса:

«11 августа 1895 в Олд-Орчард-Me… был митинг под открытым небом. Нужно было сделать сбор для всемирной проповеди Евангелия. Проповедник следующим образом давал внушения: „Самое поразительное воспоминание, которое я имею о чужих странах, это – толпы, волны потерянного человечества, разбивающиеся непрестанно о берега вечности… В каком отчаянии они, как нелюбимы – никакой радости, ни веселья, ни песни в их религии! Однажды я слышал, как китаец говорил, почему он христианин. Ему казалось, что он брошен в глубокую пропасть и нет средств выйти из нее (рассказ). Плакали ли Вы о потерянном мире, как Иисус плакал? Если нет, горе вам! Ваша религия только сон и мечта. Мы находим Христа испытующим своих учеников. Возьмет ли он их с собой? Возлюбленные, Он испытывает вас сегодня. (Непрямое внушение). Он бы мог обратить тысячу миллионеров, но он дает Вам случай спастись (внушение прямее прежнего). Довольно ли у Вас веры? (Здесь следует рассуждение о вере). Бог не может творить великих вещей без веры. Я верю, что пришествие Иисуса придет по вере сильно верующего в сие… Возлюбленные, если Вы даете для Бога, вы получили веру (внушение еще прямее). Отрок с пятью хлебами и двумя маленькими рыбами (рассказ) – когда все было кончено, он не потерял своих хлебов; осталось двенадцать корзин… О, возлюбленные, как оно вернется! Некогда царь царей призовет вас и даст вам царство славы и за то, что доверили Ему так мало! Великий вклад Вы делаете сегодня… некогда Бог покажет нам, насколько лучше Он поместил наши сокровища, чем мы сами“. Внушение подействовало. Со всех сторон потекли деньги, сотни превращались в тысячи, в десятки тысяч. Толпа дала 70 000 долларов».

Та же самая сила внушения действует, очевидно, и в войсках, ведя их к блестящим победам.

Без сомнения, дисциплина и сознание долга создают из войск одно могучее колоссальное тело, но последнее для того, чтобы проявить свою мощь, нуждается еще в одухотворяющей силе, и эта сила заключается во внушении той идеи, которая находит живой отклик в сердцах воюющих. Вот почему умение поддержать дух войск в решительную минуту составляет одну из величайших забот знаменитых полководцев.

Этой же силой внушения объясняются геройские подвиги и самоотвержение войск под влиянием одного возбуждающего слова своего любимого военачальника, когда, казалось, не было уже никакой надежды на успех.

Очевидно, что сила внушения в этих случаях, устраняя сознание невозможности достигнуть цели, ведет к результатам, которых еще за минуту нельзя было ни предвидеть, ни ожидать. Таким образом, сила внушения приводит иногда к событиям, свершить которые воля и сознание долга без соответствующего внушения были бы не в состоянии.

Когда имеется достаточно условий для того, чтобы данное внушение получило отклик в умах людей, последнее воздействует на народные массы в том или другом направлении соответственно своему содержанию. Так как наши народные массы по своей неразвитости еще содержат немало грубых инстинктов и в то же время им доступно сознание высоконравственных начал, усваиваемых главным образом благодаря религии и воспитанию в духе общей государственной идеи, то естественно, что путем внушения народные массы могут быть направляемы как к самым безнравственным и жестоким поступкам, так и к великим историческим подвигам. Поэтому-то и организованные толпы, как известно, нередко проявляют свою деятельность далеко не соответственно тем целям, во имя которых они сформировались. Достаточно, чтобы кто-нибудь возбудил в толпе низменные инстинкты, и толпа, объединяющаяся благодаря возвышенным целям, становится в полном смысле слова зверем, жестокость которого может превзойти всякое вероятие.

Вообще известно, что возбужденная толпа способна на самые бесчеловечные поступки, благодаря именно тому, что на место здравой логики является автоматизм и импульсивность как прямые следствия внушения. Современные нам жестокости американцев, расправляющихся по суду Линча с преступниками или только лицами, подозреваемыми в преступлении, служа позором для страны свободы, получают тем не менее объяснение в этой импульсивности толпы, которая не знает никакой пощады.

«Хотите вы типического примера преступлений толпы? – говорит Тард в одном из своих сочинений. – Революция Тэна дает нам таких примеров больше чем нужно. В сентябре 1789 г. в Труа создается легенда, враждебная для мэра Гуеза: он скупщик, он хочет заставить народ есть сено. Гуез известен своей благотворительностью. Он оказал большие услуги городу. Но что за важность! 9 сентября на трех возах мука оказалась дурной; народ стал собираться и кричать: „Долой мэра!“, „Смерть мэру!“. Гуеза при выходе из суда сшибают с ног, бьют ногами и кулаками, и он умирает, пораженный ударом деревянного башмака в голову. Одна женщина бросается на поваленного старика, топчет его лицо ногами и несколько раз вонзает ему ножницы в глаза. Его тащат с веревкой на шее к мосту, бросают в воду, затем вытаскивают и снова волочат по улицам, по лужам „с клочком сена во рту“. После этого начались грабежи и разрушение домов, причем у одного нотариуса было похищено и распито более шестисот бутылок вина. В ту же эпоху толпа поступила еще ужаснее в Кане: майор Бельсон был разорван на части подобно Лаперузу на островах Фиджи, и одна женщина съела его сердце».

Иногда достаточно одного брошенного слова, одной мысли или даже одного мановения руки, чтобы толпа разразилась рефлективно жесточайшим злодеянием, пред которым бледнеют все ужасы грабителей.

Вспомните сцену из «Войны и мира» на дворе князя Ростопчина, предавшего толпе для собственного спасения одного из заключенных, вспомните печальную смерть воспитанника Военно-медицинской академии врача Молчанова во время наших возмущений в последнюю холерную эпидемию! Достаточно, чтобы во время страшных народных эпидемий проник слух об отравлении водных источников, чтобы исступленные толпы стали искать отравителей, и смерть тем из несчастных, на которых падает в этом случае хотя бы тень подозрения. Так бывает не только в наших захолустьях, но и в таких центрах цивилизации, как Париж, где во времена холерных эпидемий буквально повторялись те же самые события. По словам Жиске, «один молодой человек, служащий в министерстве внутренних дел, был убит на улице Сен-Дени по одному подозрению в том, что он хотел бросить яд в чан одного торговца вином».

Достойно внимания, что подобные же действия толп повторяются с необычайной стереотипностью во все времена и в разных странах. «Римские толпы, обвиняющие христиан в поджогах Рима или в поражении, постигшем какой-нибудь легион, и бросающие их на растерзание зверей, средневековые толпы, выставляющие против альбигойцев, против евреев, против какого-нибудь еретика нелепейшие обвинения, распространенность которых принимается за доказательство их справедливости; немецкие толпы Мюнцера во времена Реформации, французские толпы Журдана во времена Террора, – все они и всегда представляют одно и то же зрелище».

Как быстро передается внушение в толпе, особенно уже ранее наэлектризованной, показывает пример, заимствованный из Бианки. В одной деревушке народ, уже до некоторой степени возбужденный, заметил при выходе из церкви нескольких полицейских, явившихся для исполнения своей службы. Этого было достаточно, чтобы дать повод к общему раздражению, начались свистки и крики, послышались зажигательные возгласы и песни, и не прошло много времени, как толпа, состоявшая из совершенно мирных граждан, в том числе стариков и детей, начала бить стекла и громить все, что она могла.

Вот почему благородство и возвышенность религиозных, политических и патриотических целей, преследуемых людьми, собравшимися в толпу, по справедливому замечанию Тарда, нисколько не препятствует быстрому упадку их нравственности и крайней жестокости их поведения, лишь только они начинают действовать сообща[158]. В этом случае все зависит от направляющих толпу элементов.

До какой степени быстро, почти мгновенно, толпа по внушению изменяет свои чувства, показывает рассказ П. де Сегюра об одной толпе 1791 года, которая в окрестностях Парижа преследовала одного богатого фермера, будто бы нажившегося за счет общества. В ту минуту, когда этому фермеру грозила уже смерть, кто-то из толпы горячо вступился за него, и толпа внезапно перешла от крайней ярости к не менее крайнему расположению к этому лицу. Она заставила его петь и плясать вместе с собой вокруг дерева свободы, тогда как за минуту пред тем собиралась его повесить на ветвях того же самого дерева.

Мы не касаемся здесь спорного вопроса – всегда ли обязательны для всякого действия толпы особые вожаки, как думает Тард, или же возможны и самостоятельные действия толпы без всяких вожаков, как утверждают его противники; во всяком случае несомненно, что действия толпы в значительной мере обязаны внушению и самовнушению, часто даже сводящемуся к простому подражанию.

Таким образом, в зависимости от характера внушения толпа, доступная по своему уровню нравственным идеалам христианского учения и в то же время сохранившая в себе еще остатки дикой грубости нравов, способна проявлять возвышенные и благородные стремления или, наоборот, низменные и грубые инстинкты. В этом именно и проявляются характеристические особенности в действиях толпы.

Не подлежит вообще никакому сомнению, что объединенные известной мыслью народные массы ничуть не являются только суммой составляющих их элементов, как иногда принимают, так как здесь дело не идет об одном только случайном объединении, но о психическом объединении, поддерживаемом и укрепляемом главнейшим образом благодаря взаимовнушению. С этим вместе активность отдельных элементов толпы усиливает их до наивысшей степени, и при полном психическом объединении вся толпа может действовать, как один человек, двигаясь, как одно огромное социальное тело, объединенное одним общим настроением и одними и теми же чувствами и мыслями. Но как легко толпа приходит в возбужденное состояние, делаясь в высшей степени активной, так же легко и, пожалуй, еще легче толпа впадает при соответствующих условиях и в панику, о чем была уже речь выше. И здесь, в панике, все дело в силе внушения, взаимовнушения и подражательности, а не в логическом убеждении, – в автоматизме, а не в разуме.

То же самое, что мы имеем в отдельных сформировавшихся толпах, мы находим, хотя и в значительно меньшей мере, и в каждой вообще социальной среде, а равно и в больших обществах, особенно в периоды приподнятых общественных настроений.

Отдельные члены этой среды почти ежеминутно инфицируют друг друга своими мыслями и в зависимости от качества получаемой ими инфекции волнуются возвышенными и благородными стремлениями или, наоборот, низменными и животными. Сообщества учителя и учеников, сообщества друзей или влюбленных, разве они обходятся без взаимовнушения? Двойные самоубийства, действия сообща также предполагают известную долю взаимовнушения. Можно сказать более. Вряд ли вообще случается какое-либо деяние, выходящее из ряда обыкновенных, вряд ли совершается какое-либо преступление без прямого или косвенного влияния посторонних лиц, которое хотя и не всегда, но чаще всего действует подобно внушению.

В этом отношении нельзя не согласиться с Тардом, что «трудность состоит не в том, чтобы отыскать собирательные преступления, но в том, чтобы открыть преступления, которые не были бы таковыми, которые нисколько не заключали бы в себе пособничества или соучастия среды. Это до такой степени верно, что можно даже спросить себя, существуют ли на самом деле индивидуальные преступления, все равно как можно задать себе и другой вопрос: есть ли такие гениальные произведения, которые не были бы делом коллективным?».

Многие думают, что человек производит то или другое преступление исключительно по строго взвешенным логическим соображениям; а между тем ближайший анализ действий и поступков преступника нередко открывает нам, что, несмотря на многочисленные колебания с его стороны, достаточно было одного подбадривающего слова кого-либо из окружающих или примера, действующего подобно внушению, чтобы все колебания были сразу устранены и преступление явилось неизбежным. Равным образом в организованных обществах преступления иногда совершаются по приказанию их главы, как по мановению жезла.

Вообще, надо иметь в виду, что идеи, стремления и поступки отдельных лиц не могут считаться чем-то вполне обособленным, принадлежащим только им одним, так как в характере этих идей, стремлений и поступков всегда сказывается в большей или меньшей мере и влияние окружающей среды.

Отсюда так называемое затягивающее влияние среды на отдельных лиц, которые не в состоянии подняться выше этой среды, выделиться из массы. В обществе этот психический микроб, понимаемый под словом «внушение», является в некоторой мере нивелирующим элементом и, смотря по тому, представляется ли отдельное лицо выше или ниже окружающей среды, оно от влияния последней делается хуже или лучше, то есть выигрывает или проигрывает. В этом нельзя не видеть важного значения внушения как условия, содействующего объединению отдельных лиц в большие общества.

Но кроме этой объединяющей силы внушения и взаимовнушение, как мы видели, усиливает чувства и стремления, поднимая до необычайной степени активность народных масс. В этом заключается другое важное значение внушения в социальной жизни народов. Не подлежит никакому сомнению, что психический микроб в известных случаях оказывается не менее губительным, нежели физический микроб, побуждая народы при благоприятной к тому почве к опустошительным войнам и взаимоистреблению, возбуждая религиозные эпидемии и вызывая, с другой стороны, жесточайшие гонения против новых эпидемически распространяющихся учений. И если бы можно было сосчитать те жертвы, которые прямо или косвенно обязаны влиянию этого психического микроба, то вряд ли число их оказалось бы меньшим, нежели число жертв, уносимых физическим микробом во время народных эпидемий.

Тем не менее внушение в других случаях, как мы видели выше, способствует тому, чтобы увлечь народы как одно целое к величайшим подвигам, оставляющим в высшей степени яркий и величественный след в истории народов.

В этом отношении, как уже ранее упомянуто, многое зависит от подготовленной почвы в виде народного сознания и сложившихся чувств и убеждений. Но всего этого большей частью бывает недостаточно для осуществления великих событий, и тогда немаловажная роль в ходе этих событий выпадает на долю направляющей силы. Дело руководителей народных масс заключается, таким образом, по преимуществу в искусстве направлять их чувства и мысли к возвышенным целям и благородным стремлениям.

Отсюда очевидно, что внушение является тем социальным фактором, который играет немаловажную роль не только в жизни каждого отдельного лица и в его воспитании, но и в жизни целых народов.

Как в биологической жизни отдельных лиц и целых обществ в зависимости от тех или других благоприятных условий играет известную роль микроб физический, будучи, благодаря своей индивидуальной организации и биологическим свойствам, то фактором полезным, то вредным и смертельным, уносящим тысячи жертв, так и психический микроб, или внушение, в зависимости от своего внутреннего содержания может быть фактором в высшей степени полезным или же вредным и губительным.

Можно сказать, что вряд ли вообще совершалось в мире какое-либо из великих исторических событий, в котором та или другая роль не выпадала бы на долю внушения или самовнушения. Уже многие крупные исторические личности, как Жанна д'Арк, Магомет, Петр Великий, Наполеон I и пр., явившись яркими выразителями народных стремлений и народной воли, окружались в то же время, благодаря народной вере в силу из гения, таким ореолом, который нередко действовал на окружающих лиц подобно внушению, невольно увлекая за ними массы народов, чем, без сомнения, в значительной мере облегчалось и осуществление исторической миссии, принадлежавшей им по праву сильного ума и энергии. Мы говорили уже, что одного ободряющего слова любимого полководца достаточно, чтобы тотчас же воспрянул духом солдат и, руководимые сознанием долга, люди пошли на верную смерть, нередко не отдавая в том даже ясного отчета.

Не менее видная роль на долю внушения выпадает, как мы видели, и при всяком движении умов и в особенности в тех исторических событиях, в которых активной силой являлись народные сборища. Ввиду этого я полагаю, что внушение, как фактор, заслуживает самого внимательного изучения для историка и социолога, иначе целый ряд исторических и социальных явлений получает неполное, недостаточное и, быть может, даже несоответствующее объяснение.

В заключение необходимо заметить, что избранная мной тема далеко не могла быть вполне исчерпана в вышеизложенной беседе, так как она всеобъемлюща, но те несколько штрихов, которые набросаны в предыдущем изложении, дают, по крайней мере, канву для размышления о том значении, которое имеет внушение в социальной жизни народов, наряду с убеждениями, достигаемыми путем логики и строгого размышления, и о той роли, какую внушение должно было играть в моменты важнейших исторических событий древних и новых времен.

Между прочим, мы не коснулись в предыдущем изложении одного в высшей степени важного вопроса, о котором так много было споров еще в самое последнее время. Я говорю о роли отдельных личностей в истории.

Как известно, многие были склонны отрицать совершенно роль личности в ходе исторических событий. По ним, личность является лишь выразителем взглядов массы, как бы высшим олицетворением данной эпохи, и потому она сама по себе и не может иметь активного влияния на ход исторических событий. Последние силой вещей выдвигают ту или другую личность поверх толпы, сами же события идут своей чередой вне всякой зависимости от влияния на них отдельных личностей.

При этом однако забывают о внушении, этой важной силе, которая независимо от силы ума и энергии служит могучим орудием в руках счастливо одаренных от природы натур, как бы созданных быть руководителями народных масс. Нельзя, конечно, отрицать, что личность сама по себе является отражением данной среды и эпохи, нельзя также отрицать и того, что ни одно историческое событие не может осуществиться, коль скоро не имеется для того достаточно подготовленной почвы и благоприятствующих условий, но также несомненно и то, что в руках известных публицистов, в руках блестящих ораторов, в руках прославленных демагогов и любимцев народа, в руках знаменитых полководцев и великих правителей при собственном богатстве их умственных способностей имеется еще та могучая сила, которая может объединять народные массы для одной общей цели и которая способна увлечь их на подвиг и повести к событиям, последствия которых отражаются на целом ряде грядущих поколений.

Примечания

1

И компаньоны (лат.).

2

Ziehen T. H. Отношение мозга к душевной деятельности. СПб., 1902.

3

Ziehen T. H. Отношение мозга к душевной деятельности. СПб., 1902.

4

Ziehen T. H. Отношение мозга к душевной деятельности. СПб., 1902.

5

De la Mettrie J.F. Histoire de l'ame. 1745. Cм. также его сочинение: «L'homme machine».

6

Soury J. Le systeme nerveux central etc. Paris. 1899. Р. 1763.

7

По поводу этих более чем странных увлечений материализма известный профессор Гризингер в благородном негодовании совершенно справедливо воскликнул: «Что можно сказать о прошлом и поверхностном материализме, отрицающем самые общие и драгоценные факты человеческого сознания потому, что их нельзя ощущать в мозгу руками?» Гризингер В. Душевные болезни. Рус. пер. Ф. Овсяникова. СПб., 1875. С. 6.

8

Busse L. Die Wechselwirkung zwischen Leib und Seele und das Gesetz der Erhaltung der Energie. Philosoph. Abhandlungen.

9

Ebbinghaus H. Grundzüge der Psychologie. I.

10

Paulsen F. Einleitung in die Philosophie, 1901.

11

Heymans C. Zur Parallelismusfrage. Zeitschr. f. psychologie. Bd. XVII.

12

Риль А. Теория науки и метафизика. С. 231.

13

Fechner G. Elemente der Psyche-Physik. Bd. I. S. 3.

14

Ziehen T. H. Отношение мозга к душевной деятельности. СПб., 1902.

15

Вундт В. Очерки психологии. Пер. Д. В. Викторова. Москва, 1897 г. С. 22–23.

16

Ostwald W. Die Überwindung der wissenschaftlichen Materialismus. Leipzig. 1895. (Рус. пер. в «Научн. обозр.». 1896) См. также его сочинение «Натурфилософия». Рус. пер. Г. А. Котляра.

17

Lasswitz K. Über psychophysische Energie u. ihre Factoren, Arch. f. syst. Philosoph. 1895. Bd. I. Heft. I.

18

Stumpf C. Die Rede zur Eröffnung d. III Internat. Congresses f. Psychologie. Цит. по: Челпанов Г. И. Очерк современных учений о душе. //Вопросы философии и психологии. Март – апрель. 1900.

19

Челпанов Г. И. Очерк современных учений о душе. //Вопросы философии и психологии. Март – апрель. 1900.

20

Avenarius R. Kritik der reinen Erfahrung. 2 Aufl. Leipzig, 1893.

21

Hauptmann C. Die Metaphysik in der modernen Physiologie. 2 Aufl. 1894. S. 312–313.

22

Du Bois-Reymond E. Ueber die Grenzen des Naturerkennens. Die sieben Welträthsel. Leipzig, 1884. S. 27, 28.

23

Гризингер B. Душевные болезни. С. – Петербург, 1875. Пер. Ф. В. Овсяникова. С. 6.

24

Лопатин. Спиритуализм как психологическая гипотеза // Вопросы философии и психологии. 1897.

25

Wentscher M. Der psychophysische Parallelismus der Gegenwart. Zeit. schr f. Philosophie, 1, 116.

26

Moskiewicz G. Der modern Parallelismus. Centr. f. Nervenh. u. Psych. Mai. 1901.

27

Вследствие этого, тем самым (лат.).

28

Фаминцын А. Современное естествознание и психология. С. 134 и сл.

29

Грот Н. Я. О душе в связи с современными учениями о силе. 1866.

30

Краинский Н. В. Закон сохранения энергии в применении к психической деятельности человека. Харьков, 1897. Тому же предмету был посвящен доклад доктора П. Я. Сукачева на первом съезде отечественных психиатров, встретивший, впрочем, справедливые возражения со стороны доктора Викторова. (См.: Труды первого съезда отечественных психиатров. СПб., 1887. С. 924–925.)

31

Из ничего не происходит ничего (лат.).

32

См.: Юбилейный сборник трудов по психиатрии и невропатологии, посвященный В. М. Бехтереву. СПб., 1903. С. 131.

33

См.: Юбилейный сборник трудов по психиатрии и невропатологии, посвященный В. М. Бехтереву. СПб., 1903. С. 138

34

Данилевский В. Я. Душа и природа. 1897.

35

Нет ничего в уме, чего бы не было раньше в ощущениях (нем.).

36

В позднейшей своей работе «Учение о памяти с точки зрения теории психической энергии» (см.: Юбилейный сборник трудов по психиатрии и невропатологии, посвященный В. М. Бехтереву. СПб., 1903) автор поддерживает все свои прежние воззрения на предмет, распространяя свое первоначальное учение на вопросы памяти. Автор сделал мне большую честь, поместив свою работу в Юбилейном сборнике, посвященном мне, но я должен все же оттенить, что существует принципиальное различие между его и моей точкой зрения. В то время как он признает психическую энергию как нечто обособленное от мозга, являющегося лишь простым механизмом для проявления ее действия, причем он в то же время вполне отделяет психическую энергию от жизненных процессов (с. 131), моя точка зрения, как увидит читатель, приводит к полному объединению психики и жизни.

37

Бехтерев В. М. О локализации сознательной деятельности у человека и животных. СПб., 1897 и Bewusstsein und Gehirn. Leipzig, 1898.

38

См.: Бехтерев В. М. О локализации сознательной деятельности у человека и животных.

39

Ср.: Prof. Benedict M. Das biomechanische (neo-vitalistische) Denken in der Medicin und in der Biologie. 1903. S. 17.

40

Бурдо Л. Вопрос о жизни. С. 54.

41

Факты последнего рода, между прочим, приведены в моей работе «Гипноз и его значение как врачебного средства». Нервные болезни в отд. наблюдениях. Вып. І. 1894 г. и «Лечебное значение гипноза». Отд. изд. СПб., 1900 г. Значение «психического» сока в процессах пищеварения, открытого И. П. Павловым, также имеет ближайшее отношение к вышесказанному.

42

См.: Кулябко. Доклад в февр. заседании биолог. секции Общ. охр. нар. здр. 1902. См. также: Изв. С.-Петербургской Академии наук. Т. XVI № 4 и Т. XVII, № 6. 1902. Дек. 1902. Заслуживают также внимания относящиеся к тому же вопросу исследования доктора Бочарова.

43

Спенсер Г. Основы биологии. СПб., 1870.

44

Bischat X. Recherches physiologiques sur la vie et la mort. Paris.

45

См.: Данилевский А. Я. Дарвинизм. 1885. Ч. I.

46

Отметим здесь, что академик А. С. Фаминцын вводит самовнушение как детальный фактор в эволюцию организмов.

47

Наблюдение это удостоверяется женщиной-врачом В. О. Антушевич.

48

Лица, желающие ближе ознакомиться с фактами этого рода, могут найти их в целом ряде сочинений, относящихся к области душевных и нервных болезней, и, между прочим, в сочинении Рибо Т. «Наследственность душевных свойств».

49

См. в этом отношении мою работу: Биологическое значение психики // Вестник психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. 1904. Вып. 1, 2 и 8.

50

При прочих равных условиях (лат.).

51

По этому автору (Richet Ch. Le travail psychique et la force chimique // Revue scientifique. 1886. XII, S. 788. – La pencée et le travai chimique//Revue scientifique. XIII, S. 83. – Des origines de la chaleur et de la force chez les êtres vivants. Paris. 1886), мысль, как и мышечный труд, суть эффекты химического действия. Однако этот материалистический взгляд, как мы видели выше, не выдерживает строгой критики.

52

Gautier M. Revue scientifique, 11 et 18 déc. 1886. Janv. 1887.

53

Бурдо Л. Вопрос о жизни. СПб., 1902. С. 34.

54

О каких огромных запасах энергии может в этом случае идти речь, показывает вычисление, что один миллиграмм радия путем эманации может освободить при полном своем разложении огромную энергию, которой было бы достаточно, чтобы провести товарный поезд в 40 вагонов четыре раза вокруг земного шара. Так как биомолекулы мозговой ткани представляют собой по составу несравнимо более сложные единицы вещества, то очевидно, что и связанная в них энергия должна оказываться неизмеримо колоссальнее той, которая содержится в радии.

55

Речь, сказанная на торжественном акте Психоневрологического института в феврале 1916 г. и первоначально напечатанная в «Вестнике знания».

56

Соловьев В. Оправдание добра. Предисловие.

57

Лебон Г. Эволюция материи. СПб., 1911.

58

См.: Бехтерев В. М. Вестн. Психологии. 1904. Объективная психология. Вып. I. (1907), вып. II. (1910) и вып. III (1911). СПб. Общие основания Рефлексологии; Обозр. Психиатрии. 1916 и 1917 гг. и отд. изд. – Вестн. Знания. 1916.

59

См.: Бехтерев В. М. Психика и жизнь. 2-е перераб. и доп. изд. СПб., 1904. L'activité psychique et la vie. Paris. – Psyche und Leben. Wiesbaden.

60

Заслуживают внимания новейшие исследования, которые устанавливают соотношения между принятой пищей и производимой человеком механической работой (на велосипеде). Для этой цели человека помещали в замкнутое пространство с неизменной температурой. Производимая им механическая работа передавалась тем или другим механизмам, например динамо-машине. При этом путем учета потребляемой пищи и производимой полезной работы доказано, что человек дает работой своих мышц около 21 % потребляемой им энергии, тогда как паровая машина, как известно, дает не более 13 % полезной работы. Люди с большей физической силой дают еще больший процент полезной работы, а именно до 36 %. Здесь, конечно, не принята в расчет та энергия, которая идет на работу желез и других внутренних органов (потоотделение, усиление сердцебиения и пр.). Только что приведенные факты объясняются, с одной стороны, большим совершенством человеческой машины, преимущество которой состоит в том, что изнашивание человеческой машины чинится самой же машиной, с другой – тем обстоятельством, что энергия наших центров, дающая импульс движению, образуется, собственно, не столько путем трансформации питательного материала – крови, сколько путем трансформации разнообразных внешних влияний на воспринимающие органы и постоянно присутствующего запаса энергии в центрах.

61

Бехтерев В. М. Обозрение психиатрии. 1896. Neurol. Centr. 1896.

62

Бехтерев В. М. Психика и жизнь. СПб.

63

Энергетическое учение в применении к нервно-психической деятельности за последнее время кроме меня развивалось с различных точек зрения Лассвицем, Гротом, Краинским и др.

64

О том же предмете сделан доклад профессором Хвольсоном в Петроградском Философском обществе в марте 1916 года.

65

Друммонд Г. Прогресс и эволюция человека. С. 373.

66

Бехтерев В. М. Психика и жизнь. СПб. Psyche und Leben. Wiesbaden. L'activité psychique et la vie. Paris. Мысли, изложенные в этом сочинении об эволюционном монизме, а также и мои взгляды, изложенные мной в прениях по тому же предмету в данных обществах, особ. в Р. Общ. норм. и пат. психологии, нашли свое отражение и в философской литературе. (См. по этому поводу у К. Ф. Жакова в позднейших его работах.)

67

Друммонд Г. Прогресс и эволюция человека. С. 273–274.

68

Друммонд Г. Прогресс и эволюция человека. С. 387.

69

Может быть, этот кругооборот, понятие о котором было доступно и народам древности, и послужил к созданию учения о переселении душ.

70

Фейхтерслебен Л. Гигиена души. С. 21.

71

См.: Бехтерев В. М. Обозрение психиатрии. 1896; а также Neur. Centralbl. Тот же год.

72

Бог из машины (лат.). Неожиданная, нарочитая развязка трудной ситуации с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора.

73

Кроме сделанных уже выше указаний о социальной наследственности см. мой труд «Объективно-психологический метод в применении к изучению преступности». СПб. Отд. изд. 1912.

74

См.: Бехтерев В. М. Значение гормонизма и социального отбора в эволюции организмов // Природа. 1916. Там же упомянуты и другие мои работы в этом направлении.

75

Бехтерев В. М. Социальный отбор и его биологическое значение. Вестник здания; Nord und Sud. 1912.

76

Великий князь Константин Константинович Романов.

77

Сидис Б. Психология внушения. Р. II.

78

Анфимов Я.А. Личность и Сознание: Актовая речь. – Томск.

79

Janet P. État mentale des hystériques.

80

Ribot T. Des maladies de la personalité.

81

Сикорский И. Чувства, испытываемые зрителем при виде смертной казни. – Киев, 1906.

82

Райхер И. М. К вопросу о самоубийстве. – Изд. Виленской окружной лечебницы, 1905.

83

Эта часть речи вошла в одно из постановлений второго съезда отечественных психиатров.

84

Сикорский И. А. Вопросы нервно-психической медицины. 1904

85

В здоровом теле здоровый дух (лат.).

86

Сын Отечества. – 1905. – 6 июля.

87

См.: Крафт-Эбинг Р. Наш нервный век. С. 35.

88

Leibniz G.W. Op. philos. ed. Erdman. S. 715.

89

Fichte I.H. Psychologie. I. S. 83. Fortlage. System der Psychologie.

90

George L. Lehrbuch der Psychologie. S. 234 и сл. Ulrici. Leib und Secle. Leipzig, 1866.

91

Herbart J.F. samtiche Werke. Bd. V. S. 208.

92

Спенсер Г. Основания психологии. СПб. Т. 3. С. 303, 304.

93

Вундт В. Основания физиологической психологии. С. 738.

94

Кстати, укажем здесь, что и Вундт, не замечая того, сам дает подобное же определение сознания, как видно из следующих его слов: «Сознание в том и состоит, что мы находим в себе те или другие состояния…» (цит. ранее).

95

Примеры подобного состояния сознания мы встречаем также в случаях неполного усыпления хлороформом. Известно, что лица, подвергшиеся операции, нередко заявляют об испытанном ими чувстве страдания без ясного сознания о причине этого страдания.

96

Waitz Т. Lehrbuch der Psychologie.

97

Steinthal Н. Einleitung in die Psychologie und Sprachwissenschaft. Berlin, 1871. S. 134.

98

Fortlage К. System der Psychologie. I. Theil.

99

Herbart J.F. Lehrbuch zur Psychologie (Werke. Bd. 5. S. 15 и сл.).

100

Владиславлев М.И. Психология. Т. І. С. 294.

101

Hamilton W. Lectures on metaphysics. Vol. I.

102

Вундт В. Основания физиологич. психологии. С. 757.

103

Некоторые авторы допускают, что граница сознания достигается впервые в том случае, когда число верных суждений превышает половину всего числа данных случаев. Но это, очевидно, ошибка, так как при производстве опытов с объемом сознания всегда имеется в виду одно из трех (а не двух) возможных суждений.

104

В опытах Дице за достаточный результат сравнения принимается тот случай, если из десяти опытов с известным рядом звуковых впечатлений получалось не менее восьми верных суждений; следовательно, точность в 10 опытах, принятых за единицу, выражалась не менее 0,8. Необходимо заметить, однако, что эта цифра была принята автором без достаточных оснований; между тем не подлежит сомнению, что в указанном отношении следует по возможности избегать ненужной произвольности.

105

В первом случае уменьшение, по объяснению Вундта, должно произойти в силу того, что достаточно ясная апперцепция становится уже невозможной, во втором случае – в силу того, что часть апперципированных представлений побледнеет еще прежде, чем новое представление вступит в сферу ясного созидания. При медленном течении представлений трудно также избежать посторонних впечатлений, действующих на сознание во время пауз.

106

Dietze М. Op. cit. S. 380.

107

При исследованиях доктора Чиж (Арх. психиатрии, нейрологии и судебной психопатологии за 1887, т. Х, № 1, 2 и 3) объем сознания определился в одном случае в 11, в другом – в 13 представлениях, если принять за достаточную точность суждений 0,7. Необходимо заметить, однако, что исследования доктора Чиж были произведены над малообразованными людьми.

108

Dr. Lefèvre L. Les phenomènes de suggestion et d'autosuggestion etc. Paris, 1903. С. 101 и 102.

109

См.: Лоуэнфельд Л. Гипнотизм. Пер. д-ра Лясса. Саратов, 1903.

110

См.: Лоуэнфельд Л. Loco cit. С. 31.

111

Сидис Б. Психология внушения, перев. д-ра М. Колоколова. СПб. 1902.

112

Сидис Б. Психология внушения. С. 19.

113

См.: В. Бехтерев. Роль внушения в общественной жизни. СПб., 1898. С. 2.

114

Сидис Б. Психология внушения. С. 10.

115

См.: Бехтерев В. М. Гипноз и его значение как врачебного средства. Нервные болезни в отдельных наблюдениях, 1894; Лечебное значение гипноза. СПб., 1900.

116

Бине А., Фере Ш. Животный магнетизм. СПб., 1890. С. 15 и 16.

117

Сидис Б. Психология внушения. С. 302.

118

Психоз у двоих (франц.) Редкое бредовое расстройство, при котором бред разделяется двумя или несколькими лицами с тесными эмоциональными связями.

119

Бехтерев В. Психика и жизнь. 2-е изд. 1906. С. 167–168.

120

Место не позволяет долее останавливаться на этом животрепещущем вопросе; но вся картина самоистребительных происшествий в Терновских хуторах решительно не поддается иному объяснению, если не принять в этом деле влияния внушения и взаимовнушения на почве уже укоренившихся суеверий, сыгравших здесь, бесспорно, крупную роль. Подробное описание терновских событий кроме газет можно найти в статье проф. И. А. Сикорского «Вольные смерти в Терновских хуторах» (Вопросы нервно-психической медицины за 1897 год).

121

Реньяр П. Психические эпидемии.

122

Реньяр П. Психические эпидемии.

123

Рише Ш. Р. Сомнамбулизм. 1895. Луденская община урсулинок, посвятивших себя делу образования, состояла из дочерей знатных лиц.

124

Католический гимн «Величит душа Моя Господа…».

125

Слава Отцу (лат.).

126

Католический гимн «Радуйся, Звезда морская».

127

Католический гимн «Слава в вышних Богу».

128

Д-р Яконенко. Эпидемия истерических судорог в Подольском уезде Моск. губ. Вести. Общ. гигиены, т. XXV, кн. III, отд. III.

129

Д-р Геника Е.А. Вторая эпидемия истерических судорог в Подольском уезде Московской губернии. Невр. Вести. 1898, т. VI, вып. 4

130

Научн. Собр. вр. клин. душ. и нервн. бол. 1903

131

Вести. Европы, окт. 1903. С. 738.

132

Sierke S. Schwärmer und Schwindler zu Ende des XVIII Jahrhunderts. Leipzig. 1874.

133

Ebel J. Königsberger Mucker.

134

Stoll O. Suggestion und Hipnotismus in der Völkerpsychologie. Leipzig. 1894.

135

Rosenfeld F. Der Messias von Berlin. Wochenschrift fur Geschichte tc. 1899

136

Schlichtegroll A.

137

Henneberg R. Beitragz. Forens. Psychiatric. Charite-Aunalen. XXVI Jahrg.

138

Seeligmüller A.

139

Сидис Б. Психология внушения. С. 347–349.

140

Кульминация, развязка (англ.).

141

Сидис Б. Психология внушения. С. 325–327.

142

Проф. Сикорский И. А. Психопатическая эпидемия 1892 г. в Киевской губ. Киев 1893 г.

143

Штундизм (от нем. Stunde – час, подразумевается: для чтения и толкования Библии), – христианское религиозное движение, получившее распространение в XIX веке в Российской империи. Движение появилось после публикации книг Библии в новом русском синодальном переводе и проявлялось в виде стихийно возникавших в крестьянской среде кружков по чтению и толкованию Священного Писания. Разрыв с православием произошел после начала преследований, нередко сопровождавшихся конфискацией духовной литературы.

144

См.: Бехтерев В.М. О внушающем влиянии слуховых обманов чувств. Обозрение психиатрии № 11, 1896. Centr. f. Nervenheilkunde, 1897

145

Порочный круг (лат.).

146

См.: Невр. Вести., 1897, вып. 4. С. 123 и след.

147

См.: Якобий П. Религиозно-психическая эпидемия. «Вестник Европы», Октябрь, 1903

148

Нарастая (итал.).

149

См.: Кутепов К. В. Секта хлыстов и скопцов. Казань, 1882.

150

Вестн. Евр. Ноябрью С. 156 и 157.

151

См.: Кельсиев В. И. Сборн. Прав, распоряжений о расколе. 1862 г., т. 3–4.

152

Сидис Б. Психология внушения. C. 304.

153

Д-р Воскресенский И. Русский Врач, № 1, 1902.

154

Бине А., Фере Ш. Животный магнетизм. СПб., 1890. С. 10–13.

155

После вас (франц.).

156

Jelgersma G. Quelques observations sur la psychologie des foules. 1901.

157

Sighele S. Le crime à deux.

158

Тард Г. Преступления толпы. Невр. Вестник. Т. 1, вып. 1.

Content

Владимир Михайлович Бехтерев
Психика и жизнь. Внушение

Психика и жизнь

Философские воззрения на природу душевной деятельности

Взаимоотношение психического и физического мира. Психофизический параллелизм

Энергетизм в физике и понятие психической энергии

Сознание и материализм

Необходимость признания особой энергии

Закон сохранения энергии в отношении психики

Взаимоотношение психики и жизни

Теория эволюции и теория отбора

Значение активного отношения организмов к окружающей среде

Вопрос о передаче в потомство приобретенных признаков

Психика и жизнь как выражение запасной энергии

Биомолекула как основа живого вещества

Человеческая личность

Бессмертие человеческой личности как научная проблема

Личность и условия ее развития и здоровья

Сознание и его границы

Сознание и его границы

Внушение

Предисловие

Различные взгляды на природу внушения

Определение внушение

Внушение и убеждение

Внушение в гипнозе

Внушение в бодрственном состоянии

Значение веры

Невольное внушение и взаимовнушение

Мысленное внушение или фокус?

Коллективные или массовые иллюзии и галлюцинации

Стереотипные обманы чувств и значение самовнушения

Внушение как фактор в самоистребительных актах наших сектантов

Судорожные эпидемии в истории

Эпидемии колдовства и бесоодержимости

Эпидемии кликушества и порчи

Другие психопатические эпидемии религиозного характера

Параноик Малёванный как виновник своеобразной психопатической эпидемии

Эпидемия малёванщины

Татарская психопатическая эпидемия в Казанской губернии

Супоневская психопатическая эпидемия в Орловской губернии

Сектантские сборища и эпидемии

Китайская эпидемия секты И-хе-туан

Канадская психопатическая эпидемия среди русских духоборов

Эпидемическое распространение мистических учений

Паники среди людей и животных

Психические эпидемии во времена исторических народных движений

Спекулятивные эпидемии

Значение народных сборищ в распространении психических эпидемий

Значение внушения в общественных группах

Примечания