Джеймс Дауэр

Диплом джунглей

Свет луны упал на лысый череп Шрайбера, когда он толчком вырвал свое грузное тело из глубин длинного, грубо сколоченного кресла. Он прислушался. Его взгляд, обращенный в сторону ночных джунглей, замер, а уши, казалось, улавливали малейший шум, доносившийся со стороны бунгало. Аллея, в призрачном лунном свете похожая на известковую ленту дороги, тянулась до странно чужой массы деревьев; по сторонам, по всей ее длине, как бы протестуя против бесплодия, созданного человеком, поднимались высокие шероховатые стволы рирро.

– Что там? – спросил я тихим голосом.

– Ничего, – пробормотал натуралист, но не отпустил рук судорожно вцепившихся в прямоугольник, сделанный из ветвей железного дерева, на который была натянута даякская циновка.

Вдруг резко втянув голову в плечи, он оттолкнулся от кресла. Черная живая лента обозначилась в серебре лунной дорожки, и француз, несмотря на свою массу, бросился к ней с проворством кошки.

– Опять эта чертова змея, – проворчал он, возвращаясь и держа за хвост извивающееся пресмыкающееся. – Вот уж второй раз она пытается удрать в джунгли…

– Вы заметили ее, когда она пересекла тропинку? – спросил я.

– Нет – ответил Шрайбер сухим тоном. – Я почувствовал: что-то не так. Это совсем просто. Когда она выскользнула, произошла небольшая пауза, затем голоса тех, кто по ночам не спит изменились. Пожалуйста, прислушайтесь теперь.

Из глубины бунгало, где царила темнота, сочилось особое жужжание, похожее на шум ос, оно бесконечно лилось в таинственную ночь. Сначала уши, которые пытались его анализировать ничего не улавливали, затем монотонный шум распался на отдельные звуки. Это были немые, нечленораздельные крики узников Шрайбера: мягкие жалобные вздохи гиббона, щелканье циветты, плач черной макаки.

– Теперь все в порядке, – удовлетворенно пробормотал француз. – Они успокоились, хорошо.

– Но как они узнали, что змея выскользнула из клетки?

Натуралист засмеялся смехом довольного человека, которому подобный вопрос щекочет самолюбие.

– Как? – повторил он. – Гиббон, мой приятель, почувствовал это и тихо вскрикнул. Новость сразу распространилась по всем клеткам. Я почувствовал, как изменились голоса. Змея – это создание, которое может заползти куда угодно… послушайте сейчас! Каким-то образом всем стало известно, что змея уже в клетке.

Чувство, похожее на прозрение, овладело мной. Бунгало представилось мне единым живым организмом в этих джунглях из тапангов, фикусов, сандаловых деревьев, густо переплетенных разросшимися лианами.

– Мне кажется, что это все же дьявольски жестоко – ловить их, – пробормотал я – Если вы взглянете…

Спокойный смех натуралиста оборвал меня, и я замолчал. Он глубоко затянулся из маленькой трубки.

– Это не жестоко, – медленно сказал он. – Там, – он показал на джунгли, – они поедают друг друга. Мои пленники в укрытии, у них есть все. Разве вы только что не слышали, как они забеспокоились, когда змея выскользнула? У черной мартышки есть детеныш, и она боялась за него. В джунглях для слабых жизнь длится недолго…

Из бунгало лилось все то же гипнотизирующее жужжание.

– Нет, плен не так уж и плох, если за животными хорошо ухаживают, – продолжал натуралист. – А скажите мне, где с ними плохо обращаются?

Я не ответил.

– Зоологи лучше ухаживают за животными, чем наше с вами общество за людьми. Да, натуралисты хорошо обращаются с животными. Я не знаю таких, которые бы вели себя иначе. Впрочем…

Он остановился на мгновение, затем тихо, невнятно выругался. Видимо, в его памяти всплыло нечто такое, чего он не хотел вспоминать.

– Я ошибся, – резко сказал он после минутного молчания! – Я был знаком с одним… Это произошло давно, в те времена, когда я был на берегах Самархана. Имя этого человека – Лезо, Пьер Лезо. Он тоже называл себя натуралистом, но душа у него не лежала к нашей работе. Нет! Он все время думал только о том, как заработать деньги.

…Однажды на своей лодке я спустился к дому Лезо, и он сунул мне под нос иллюстрированный журнал из Парижа, не то «Пари-матч», не то еще какую-то гадость… Он смеялся и был очень возбужден. Он почти всегда был такой, недовольные всегда такие,

– Что вы думаете об этом, фламандец? – спросил он меня.

Я открыл журнал и увидел фотографию орангутанга. Он сидел за столом, курил сигару и делал вид, что пишет письмо. Я вернул журнал, Лезо и ничего ему не сказал.

– Ну, – повторил тот сухо. – Я вас спрашиваю, что вы об этом думаете?

– Это меня не интересует, – сказал я.

– Старый дурак, – взбеленился он. – Обезьяна зарабатывает двести фунтов в неделю. Она делает состояние тому, кто ее выдрессировал.

– Мне все равно, – упрямо повторил я. – Это меня совершенно не трогает.

– Ах! Ах! – загоготал он. – Вы желаете работать в этих проклятых джунглях до самой смерти? У меня в голове другие мысли, Шрайбер.

Я это знал, но слушал не перебивая.

– Да, – воскликнул он, – я не хочу быть закопанным здесь. Я хочу умереть в Париже, а перед тем неплохо провести время, Шрайбер. Существует еще и миленькая крошка, чей отец держит кафе «Примероз». Боже мой! Зачем я приехал в эту гнилую дыру?!

– И чем это вам может помочь? – спросил я, указывая пальцем на журнал с изображением ученого орангутанга.

– Чем? – завопил он. – Я тоже выдрессирую орангутанга!

– Нет ничего хорошего в том, чтобы пытаться делать из дикого животного человеческое существо.

Лезо так рассмеялся, когда я это ему сказал, что почти забился в конвульсиях. Он упал на кровать и смеялся в течение добрых десяти минут. Он был проныра, этот Лезо, а проныры должны оставаться в городах. Джунгли не для них…. Шрайбер замолчал и снова замер в своем большом кресле. В жужжании, которое неслось из дома, появилась нестройная кота, и, как дирижер, он пытался определить, откуда появился этот фальшивый звук. Он осторожно поднялся и исчез в темноте внутренних комнат.

Вернулся, медленно раскуривая трубку – жизнь в джунглях делает человека спокойным и неторопливым, – снова опустился в кресло.

– Детеныш мартышки болен, – пояснил он секунду спустя. – В джунглях бы он умер. Здесь же, я думаю, выживет… Но вернемся к Лезо, проныре французу, который должен был оставаться в Париже, вместо того чтобы ехать сюда. Он приклеил эту гравюру обезьяны над своей кушеткой и смотрел на нее каждый день. Она мешала ему спать.

– Двести фунтов в неделю! – кричал он. – Подумайте об этих деньгах, старая фламандская башка! А мы разве не смогли бы тоже выдрессировать обезьяну?

– Мне нравится орангутанг таким, каков он есть, – сказал я. – Если же он будет курить мои сигары и читать мои письма, я перестану его любить. Зверь должен быть на том месте, которое ему предназначено в царстве зверей…

Тремя днями позже один даяк поймал орангутанга, только что вышедшего из детского возраста, и француз поторопился его купить.

– Это именно тот возраст, который мне нужен, – говорил он, сияя. – Я хочу выдрессировать его как можно быстрее.

Я ничего не говорил Мне было хорошо известно настоящее место орангутанга в зверином царстве. Мать-природа умно распределяет ранги, и знает она, что орангутанг – не то создание, которое посылает записки своей подруге или прикуривает сигару, сидя в сапогах настолько узких, что они сжимают ему пальцы, созданные для того, чтобы прыгать с ветки на ветку. Со времен ящеров, пожирателей муравьев, с их роговыми доспехами до Пьера Лезо мать-природа распоряжалась вполне подходящим образом.

Я уже говорил: Лезо не был создан для жизни в джунглях. Нет, мой друг. Он все время находился в страшном волнении, не мог держаться спокойно В своем воображении он уже рисовал себя миллионером. Да, да. Он покупал отель в Пасси, машину последней марки, улыбки балерин в Гранд Казино. Есть такие люди. Они делают шикарные кареты из своих видений, которые везут их прямехонько в ад Под его кушеткой была спрятана квадратная бутылка, и он произносил тосты за обезьяну, за то время которое он будет проводить в Париже. Слишком частые тосты, на мой взгляд…

Эта обезьяна очень быстро научилась всяким проделкам. Она была хорошая подражательница. Каждый раз, когда я приезжал к Лезо, он показывал мне это животное, чтобы я оценил его проделки. Это не нравилось мне. Нет! Я сказал об этом Лезо, и он начал издеваться надо мной.

– Ах, старый бедный идиот! – кричал он. – Ах, бедный старый ловец обезьян! Подождите немного! Профессор и его ученый орангутанг с пятью тысячами франков в неделю! В кафе «Примероз» я буду иногда думать о вас, старый дурак, на вонючих берегах Самарахана.

Он становился сумасшедшим, когда думал о прекрасном времени, которое будет проводить на парижских бульварах. Он уж видел себя важно прогуливающимся со своей ученой обезьяной, которая приносит ему деньги. Он был как сумасшедший. И я думаю, что орангутанг тоже начинал находить его сумасшедшим. Обезьяна сидела рядом с Лезо и шевелила своими бедными мозгами, чтобы понять, почему ее хозяин так возбужден. Она не знала о мечтах мсье Пьера Лезо. Нет, мой друг. Она не знала, что француз собирается построить пьедестал на ее мудрости. Она была всего лишь орангутангом и не знала, что существуют люди, готовые платить тысячи марок в неделю за всякую ерунду.

Но вот однажды обезьяна стала дуться и отказывалась делать что-либо из того, чему учил ее француз. Я думаю, что Лезо был пьян в тот день. Орангутанг перевернул ящики с образцами и всячески капризничал. Лезо пришел в бешенство. Он видел, как бульвары, отель в Пасси, улыбки балерин в кафе «Примероз» исчезают, и все из-за капризов какой-то обезьяны…

Голубые глубины джунглей, казалось, затрепетали, когда Шрайбер перестал рассказывать, чтобы еще раз прислушаться к звукам из бунгало. Было что-то от черной магии в вязкой теплоте ночи. Она едва касалась нас таинственными пальцами. Она подстерегала снаружи, одинокая, удивленная, любопытная, с широко открытыми глазами.

– На него, должно быть, напал приступ безумия, – продолжал француз. – Самарахан протекал совсем рядом с бунгало Лезо, а в том месте Самарахан полон жизни. Крокодилы, грязные, с корявыми спинами, спали там целыми днями.

– И тогда? – спросил я. – Что произошло тогда?

– Тогда, – повторил натуралист. – Пьер Лезо дал орангутангу урок послушания. Он привязал животное к стволу дерева около илистого берега… Да, около илистого, вонючего, вязкого берега, пахнущего болотом, а сам растянулся на веранде своего бунгало с винчестером на коленях.

Орангутанг плакал, а Лезо смеялся. Орангутанг не переставал рыдать. Затем он закричал от ужаса. Кусок грязи пришел в движение, и большая обезьяна испугалась, очень испугалась. Вам знаком холодный взгляд крокодила? Это лед. Это взгляд акулы-людоеда. Ни у какого другого животного нет такого холодного взгляда. Акула? Нет! У акулы воинственный взгляд. Крокодил не воюет Он ждет, когда к нему придут все козыри. Это – демон. Обезьяна, которую привязал Лезо, привлекла этого отвратительного гада, орангутанг имел глупость своим хныканьем дать ему понять, что он целиком во власти рептилии. Вы понимаете?

Крокодил ждал в течение часа, двух, трех часов. Он опасался ловушки. Лезо, со своей стороны, выжидал тоже. Он показывал обезьяне, какие они злые, эти типы, которые приезжают из Парижа за деньгами.

Крокодил сбросил с себя ил, чтобы лучше видеть, и орангутанг отчаянно завизжал, прося Пьера спасти его. Он орал изо всех сил. Он плакал, говоря, что научится чему угодно, но Лезо улыбался и не двигался. Дьявол был этот Лезо!

Крокодил вылез из тины и посмотрел на обезьяну, и обезьяна затряслась всеми своими членами. Мне так рассказывал Лезо. Он сказал, что обезьяна покрыла его ругательствами, когда крокодил смахнул с глаз воду и вылез на берег. Его холодный взгляд гипнотизировал орангутанга. Он визжал и умолял Лезо на своем обезьяньем жаргоне, и это придавало крокодилу смелости. Он бросился к дереву. Но Пьер давно ждал этого момента и быстро вскинул ружье. Пуля попала крокодилу в глаз, и он с тяжелым плеском упал в зловонную тину.

Вы видите, что за человек это был?

…На другой день, когда я приехал к нему, он все мне рассказал и долго смеялся. Орангутанг так боялся, что Лезо снова подвергнет его этой пытке, что суетился вокруг меня, делая и показывая все, чему был обучен. Боже, как она боялась, эта обезьяна! Готов держать пари, что ночью ей снился ледяной глаз крокодила. Каждый раз, когда Лезо смотрел на нее, по шкуре животного пробегала дрожь. Она дрожала так, будто у нее после долгой болезни наступил кризис. Она плакала как ребенок. Крокодил подстерегал ее три часа. Вы понимаете?

– Посмотрите на него, – кричал француз. – Он больше не капризничает! Я его обуздал! Сюда, – тявкнул Лезо, обращаясь к орангутангу. – Принеси мне бутылку!

И надо было видеть, как обезьяна бросилась ее искать! Она побежала так, будто для нее это был вопрос жизни или смерти, и мне кажется, что именно такая мысль и была у нее. А Лезо корчился от смеха. Он клялся, что взгляд крокодила – лучшая в мире плеть, которая делает обезьяну послушной.

– На следующей неделе я повезу ее в Сингапур, – паясничал Лезо, – там сяду на пароход до Коломбо, затем морским почтово-пассажирским до Парижа. Пять тысяч франков в неделю! Вы прочтете обо мне. Да! Вы прочтете много интересного о Пьере Лезо, пардон, профессоре Пьере Лезо и его ученом орангутанге…

Шрайбер сделал паузу в своем рассказе. Ветер, прилетевший с Целебесского моря, качнул листья пальм с громовым шумом, как будто впереди продирался сквозь лес полк кирасир. Ветер медленно умирал, оставляя место той особой атмосфере ожидания, которая царапает нервы. Казалось, ночь напрягает слух, чтобы подстеречь нечто, и знает, что это нечто не замедлит явиться.

– Продолжайте, – с нетерпением попросил я. – Рассказывайте, что было дальние?

– Через четыре дня после этого вечера, – спокойно сказал Шрайбер, – я спустился на лодке по реке Самарахан. Когда добрался до бунгало Лезо, я позвал его, но не получил ответа. «Наверное, он в лесу, – сказал я себе, – пойду-ка к нему в дом и дождусь его». Было чертовски жарко – Самарахан не дачное место. Нет! Совсем не дачное…

Знакомо ли вам такое чувство, что тишина может быть слишком тихой? Иногда в джунглях я чувствую покой, который наводит на подозрения. Именно такое ощущение было у меня сегодня вечером, когда из клетки выскользнула змея. Часто в лесу это спокойствие душит треск цикад и, кажется, мешает шевельнуться травинке. Да! Каждый раз, когда я чувствую эту тишину, я настораживаюсь. Я не боюсь, но знаю, что другие создания, которые чувствуют такие вещи несоизмеримо тоньше, чем я, очень напуганы. Для меня это сигнал! Именно тишину такого рода я встретил, когда шел по аллее, ведущей к бунгало Лезо. Она касалась меня тысячами холодных рук. У меня нет воображения, но в джунглях кончают тем, что кожа начинает чувствовать, видеть, слышать. И в тот момент моя кожа работала сверхурочно… Она что-то говорила моему сознанию, но мозг не мог ничего понять.

Буквально на кончиках пальцев я пересек заросли манговых деревьев в конце аллеи. Почему? Ч не знаю, но тем к менее шел на цыпочках. Я был накануне какого-то открытия. Я остановился, скользнул взглядом сквозь ветви и что-то увидел. Да, увидел нечто такое, что заставило меня попытаться понять новость, которую кожа силилась мне сообщить. Знал и не знал. Вы понимаете? Я подумал о том, что Лезо сделал с орангутангом, которого он привязал к дереву и заставил пережить дикий ужас под леденящим взглядом крокодила. Вороша эти мысли, насторожившись, я смотрел на веранду бунгало. Мне показалось, что я вижу обезьяну, привязанную к дереву, и крокодила, смотревшего на нее из тины и затем… Мысль озарила меня, как молния. Мне показалось, что на голову свалился мешок с песком.

В течение трех минут я не мог двинуться с места. Затем нетвердой походкой направился к веранде. Знаете ли вы, что там было? Большой красивый орангутанг теребил ружье француза и плакал, как человек.

– Где Лезо? – закричал я. – Где он?

Орангутанг одним махом вскочил и, посмотрел на меня, как будто он понимал все мои слова. Ноги у меня стали дряблыми. Я думал, что вижу сон. Эта тишина, плачущая обезьяна и какое-то чувство, которое говорило мне, что не слишком хорошо учить многому животное.

– Лезо, где ты? – еще раз закричал я. – Покажись, где ты!

Орангутанг вытер слезы, прикоснулся ко мне толстой волосатой лапой и направился, волоча ноги, к топкому берегу, где его привязывал француз, чтобы дать урок послушания.

У меня закружилась голова. Эта атмосфера выворачивала все мои чувства наизнанку. Я знал, что произошло. Да, я знал! Мое сознание собрало все, все детали воедино, как кусочки головоломки. Я знал, что сделал Лезо с этим животным. Мне была знакома способность орангутанга к имитации, и я знал, что Пьер часто бывал пьян.

Обливаясь холодным потом, я следовал за орангутангом, ища вокруг что-нибудь такое, что подтвердило бы догадку, которая пришла мне в голову. Да, доказательство было на месте… Рукав куртки, привязанный к дереву, где француз неделю назад привязывал обезьяну, и этот рукав не был пустым. Нет! Веревки были затянуты вокруг кисти Лезо, и веревки эти были очень прочными.

Все встало на свои места. Лезо, должно быть, был мертвецки пьян. Вы понимаете? И в то время, когда он был пьян, мысль о мщении пришла в голову этого несчастного животного: заставить своего мучителя почувствовать дрожь, которую вызывает ледяной взгляд чешуйчатого демона из тины. Очевидно, копируя хозяина, он привязал Лезо к дереву, затем взял его ружье и, подражая французу, уселся на веранде, чтобы подстеречь первое же из этих созданий, которое обнаружит, что Лезо в их распоряжении.

Для меня это было так ясно, так ясно. Бедное животное, бедный Лезо… Француз, когда он дрессировал орангутанга, пренебрег одной маленькой деталькой, он научил его стрелять, но, увы забыл научить… заряжать ружье. Досадно, не правда ли? Ружье было пустым, и, когда крокодил выполз из тины, обезьяна ничего не могла поделать. Она теребила затвор и плакала, как человеческое существо. Плакала до самого моего прихода.

– Что вы сделали потом? – воскликнул я, пораженный.

– Я!.. Ничего не сделал, – спокойно сказал Шрайбер. – Я печально смотрел на орангутанга, а он под моим взглядом, плача, отступал. Пока его не поглотили джунгли. Где-то там (немец махнул рукой в сторону черно-голубого леса) до сих пор бродит орангутанг, весь во власти происшедшей трагедии, навязанной ему человеком.

Content

Джеймс Дауэр
Диплом джунглей