Ха Чиын

Ледяной лес

얼음나무 숲

EOREUMNAMU SUP

하지은

HA JIEUN

Russian translation edition is published by arrangement with Ha Jieun c/o Minumin Publishing Co., Ltd..

Издание осуществлено при финансовой поддержке Корейского института литературного перевода

Copyright © Ha Jieun 2020

All rights reserved.

Originally published in Korea by Minumin Publishing Co., Ltd., Seoul in 2020.

© Е.А. Понкратова, Е.А.Похолкова, перевод на русский язык, 2022

© Ферез Е., иллюстрация на обложке, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Увертюра

Над городом величественно возвышается Канон-холл, а вдалеке, за его могучей спиной, притаился Ледяной лес.

В партере концертного зала пятьсот мест отводится для почетных гостей. В бенуаре тянутся ряды деревянных кресел, по восемьсот с каждой стороны, а на пяти балконных ярусах размещается еще пятьсот кресел.

От великолепия сцены Канон-холла у музыкантов во время репетиций перехватывает дыхание, а в дни показательных выступлений, когда зал полон, у молодых артистов в жилах стынет кровь.

На сцене Канон-холла даже маэстро испытывают трепет, будто выступают в первый раз. Здесь каждый артист словно проходит отбор под прицелом холодных взглядов аристократов города музыки.

Лишь один исполнитель не считает ценителем никого из достопочтенных зрителей и неизменно смотрит на них свысока с этой выпивающей силы сцены. Антонио Баэль. Тот, кто навсегда останется обладателем титула де Моцерто.

В тысяча шестьсот двадцать восьмом году, когда все заговорили о конце света, предсказанном оракулом Кисэ, в Эдене, священном городе, где правит бог музыки Мотховен, на родине всех музыкантов, произошли загадочные убийства. И все были связаны с именем Антонио Баэля.

Глава 00

Здесь, в Эдене, царит вечная зима

Словно струны, тянутся заиндевелые веточки вверх, тишиной управляет незримый дирижер.

В этом месте поет студеный белый ветер, здесь, в Ледяном лесу.

В последний день тысяча шестьсот двадцать восьмого года музыканты-пасграно безмолвствовали. Предсказание о конце света стало для них полной неожиданностью. Преданные поклонники Кисэ, пасграно безоговорочно поверили словам оракула и решили до последнего вздоха принадлежать музыке. Однако прошел день, вступил в свои права вечер, а они так и не собрались, чтобы сыграть напоследок.

Можно ли прощаться с родными и близкими в тишине? Думаю, пасграно, уверовавшие в скорый конец, так и сделали.

Музыканты-мартино, напротив, провели несколько общих собраний, на которых вовсю поиздевались над легковерными пасграно. Они пили, смеялись и обсуждали интриги Кисэ. Иногда издалека доносились звуки музыки, прерываемые грубыми возгласами мартино: «Долой скучную классику, сыграй что-нибудь поживее!»

Я сделал вид, что не слышу, как они зовут меня пьяными голосами, и продолжил свой путь в салон госпожи Капир. Сегодня даже в ее доме, где раньше дни напролет играла музыка, было тихо.

Хозяйка встретила меня, провела в гостиную и усадила на стул, не сказав ни слова. Я тоже молчал. Вокруг стояла гробовая тишина, которую никто из нас не смел нарушить. Так же молча мы встали. Прощаясь со мной в дверях, госпожа Капир с трудом сдерживала слезы, закрыв лицо руками. Мне было тяжело видеть ее в таком состоянии, и я тут же вышел. На улице мне то и дело попадались пьяные мартино и мрачные, похожие на тени, молчаливые пасграно. Забавно: столько артистов – и ни единой мелодии. Последний день тысяча шестьсот двадцать восьмого года выдался поистине загадочным.

Лишь один музыкант давал в тот вечер концерт.

Простую, без изысков, афишу повесили всего три дня назад, но, по слухам, все билеты уже были распроданы. Я потянул бумагу за край и стал отрывать ее по частям. Вот порвалось имя, затем исчезло и название концертного зала – на стене осталось лишь слово «последний». На это ты, Коя, повлиять уже никак не сможешь.

Я закрыл лицо ладонями и стал давить на веки, пока перед глазами не заплясали разноцветные мушки. Наверняка теперь не только пальцы, но и лицо перепачкано дешевой типографской краской. В таком виде я и отправился в Канон-холл.

Ренар Канон, владелец концертного зала, встретил меня на входе и, как обычно, предложил сопроводить в артистическую. В ответ я лишь покачал головой. Он посмотрел на меня с удивлением, но, к счастью, ничего не спросил. Я прошел в бенуар, занял свободное кресло и устремил взгляд на сцену.

В воздухе витало предвкушение, атмосфера накалялась. И вот перед публикой появился тот, кого все ждали. Однако выглядел Баэль довольно необычно: он был не во фраке, а в простом дорожном плаще. Зрители перешептывались, но, как только музыкант поднял руку, сжимающую Аврору, в зале стало тихо.

– Все дело именно в ней, – с горечью пробормотал я.

А ведь знаменитая скрипка – это всего лишь инструмент, пусть и созданный из истлевшей древесины, изуродованной языками пламени. Хрупкая, она, казалось, могла рассыпаться от одного прикосновения, но Аврора ничуть не уступала другим скрипкам в прочности. Именно таков был замысел ее создателя Джея Канона – основателя Канон-холла.

Никто, даже истинные мастера своего дела, не знал наверняка, из чего сделана скрипка. Кто-то говорил, что она изготовлена из оливкового дерева особого сорта, в которое ударила молния, кто-то – что из диковинного растения, которое Джей Канон вырастил сам.

Именно от неизвестного материала скрипка и унаследовала свой удивительный пепельно-сизый, почти белый цвет. Сероватый оттенок, в котором, казалось, все еще отражаются языки пламени, чуть не уничтожившие скрипку, и подарил ей имя Аврора.

Что же ты исполнишь нам сегодня, Баэль?

Он молча поднял скрипку и аккуратно, словно обнял младенца, поднес к груди. И в этот момент выражение его лица изменилось: пропала нежность, теперь в его чертах сквозила чувственность. Он прижал подбородок к деке и закрыл глаза.

Каждый раз, наблюдая за ним, я чувствовал, как мои щеки начинают гореть, будто я стал свидетелем тайных ласк двух влюбленных.

Баэль без промедления начал играть, хотя обычно он долго настраивал инструмент, нежно водя смычком по струнам. Иногда я подшучивал над Антонио, просил не устраивать подобных прелюдий на сцене.

Видимо, сегодня он решил начать как можно скорее, ведь конец света вот-вот должен был наступить.

В следующий миг я вздрогнул от испуга.

Зал наполнили звуки, совсем не похожие на музыку. Баэль хаотично водил смычком по струнам, словно издеваясь над Авророй. Зрители недоуменно переглядывались, но шум поднимать не спешили. Считая себя истинными ценителями музыки, уверенные, что любое исполнение маэстро, даже самое эксцентричное, несет в себе особый смысл, они силились понять молодого гения, уловить его задумку. Вся эта ситуация вызвала во мне отвращение.

Скрипка продолжала издавать демонические звуки, и до публики, кажется, стало доходить: что-то не так. Мне хотелось закричать Антонио: «Остановись!». Но когда зрители начали подниматься с мест и их недовольные возгласы смешались с воем скрипки, звучание вдруг изменилось. Теперь, как покаяние за нелепую выходку, в воздухе разливалась нежная мелодия, постепенно обволакивая публику, и та осознала, что в поведении артиста был определенный замысел.

На лице Баэля застыла легкая ухмылка, чарующая мелодия звучала сладкой насмешкой.

Когда зал окончательно затих, темп стал нарастать. Публика затаила дыхание от восторга. Смычок летал над струнами с поразительной скоростью – так умел играть лишь Антонио. Ритм усложнялся, зрители от восхищения забывали дышать. Кто-то начал задыхаться и хрипеть в борьбе за каждый глоток воздуха. Но гения, поглощенного игрой, уже ничто не могло остановить. Зрители пытались ослабить галстуки, хлопали себя по груди, дамы в панике расстегивали своим кавалерам воротнички.

Смычок все быстрее летал над струнами, накал возрастал, и зал забился в судорогах. Вдруг раздался громкий звук лопнувшей струны.

Кто-то вскрикнул, не в силах сдержать эмоции. Струна порвалась во время выступления! Как такое могло произойти в Канон-холле? Неужели Баэль, признанный музыкальный гений, бессменный обладатель титула де Моцерто, допустил ошибку?

Музыкант же как будто ничуть не смутился, ни единый мускул не дрогнул на его лице. Баэль продолжал играть на трех струнах. Скрипка издавала пленительные трели, темп нарастал. Удивительная по красоте мелодия поднималась на крещендо, но вдруг снова лопнула струна.

Только теперь зрители поняли, что ничто на сегодняшнем концерте не было случайностью. Они открывали рты в попытке сделать вдох, как рыбы, выброшенные на берег. Причудливая мелодия продолжала звучать, рождаемая скрипкой с двумя струнами. Когда она опять взлетела ввысь, лопнула еще одна струна, и зал наполнился гулом голосов.

Но музыка не прервалась – таинственная, пугающая и разрушительная. Мелодия повторялась снова, и снова, и снова… Каждый ощущал ее нутром, однако уже никто не мог ее оценить… Тяжелое дыхание и дрожь наполнили зал.

«Раз в две недели Баэль подвергает людей мучениям, заставляет их опускаться в пучину сладкого греха в самом священном для них месте – Канон-холле. Как только мелодия достигает апогея, в глазах зрителей читается такое удовольствие, будто они достигли пика наслаждения» – так однажды сказал Тристан. Тоска по другу вспыхнула с новой силой, и по щекам потекли слезы.

Только когда порвалась последняя струна, демоническая мелодия смолкла и Баэль открыл глаза. Опустив руки – в одной искалеченная Аврора, в другой смычок, – он пристально посмотрел в зрительный зал. А затем обратился к «истинным ценителям», обмякшим в своих креслах:

– Благодарю за внимание!

Склонил голову в почтительном поклоне и негромко добавил:

– Невежды.

И следом, как будто ничего особенного не произошло, он пожал плечами, обнял звенящую в тишине скрипку и покинул сцену. Никто не пытался его остановить, никто не хлопал – зал застыл в оцепенении.

Таким было последнее выступление Антонио Баэля, бессменного обладателя титула де Моцерто. Тогда я видел его в последний раз.

После того вечера он исчез, а утром, словно насмехаясь над предсказанием оракула, над Эденом как ни в чем не бывало взошло солнце. Закончился тысяча шестьсот двадцать восьмой год, и начался тысяча шестьсот двадцать девятый. Жизнь продолжалась в обычном темпе аллегро. Конец света не наступил. Но мне не довелось услышать ни оправданий пасграно, которые поверили оракулу, ни насмешек мартино. Потому что моя жизнь утратила свое привычное звучание в тот последний день тысяча шестьсот двадцать восьмого года.

Глава 01

Три гения

Удивительно, но в замерзшем лесу есть что-то живое.

Это мир застывшей зимней мистерии,

Здесь звучит музыка.

Эден – родина всех музыкантов, священный город, где правит бог музыки Мотховен. Он похож на море: мелодия, сыгранная за его пределами, словно волна, всегда возвращается к берегам Эдена. Музыканты, точно рыба на нерест, неизменно возвращаются назад после гастролей.

Да и могло ли быть иначе? Воздух Эдена, напоенный звуками музыки, невозможно забыть.

За пятнадцать лет до того рокового дня тысяча шестьсот двадцать восьмого, когда оракул предсказал конец света, я, десятилетний мальчишка, поступил в консерваторию Эдена. Отец не собирался передавать мне свои дела и долго думал, куда отправить меня учиться, чтобы я сам мог зарабатывать на жизнь. В конце концов он решил сделать из меня пианиста, рассудив, что такой знатный род, как наш, должен иметь хотя бы одного музыканта.

Вступительные экзамены у меня принимал один из известнейших пианистов Эдена – Фриц Янсен. До этого у меня никогда не было наставника, даже самого никудышного, поэтому я сильно волновался во время прослушивания и пытался выдавить из себя хоть что-нибудь, напоминающее хорошую игру. Отец же был готов отдать любые деньги, лишь бы меня взяли – так я стал учеником великого Фрица Янсена, не имея каких-либо выдающихся способностей.

Антонио Баэль, в отличие от меня, с первого дня обучения в консерватории был в центре внимания. Он рос в атмосфере всеобщего восхищения. «Он гений! Одаренный ребенок!» – восклицали даже маэстро.

Его, сироту без денег, с радостью взял к себе в ученики Фисе Коннор, столь же легендарный музыкант, как и Фриц Янсен. Когда-то он был неплохим скрипачом и композитором, но теперь его жизнь стала совсем заурядной. А в последние годы в нем проснулась жгучая зависть к таланту Баэля.

«В этом году переводной экзамен предполагает выступление дуэтом с композицией собственного сочинения. Музыкальные инструменты могут быть любыми. Просим серьезно отнестись к подбору пары».

Это был мой первый экзамен. Я не сомневался, что с легкостью найду себе компаньона, ведь у меня было много друзей и я неплохо учился. Помню, что всерьез раздумывал над тем, чтобы сыграть дуэтом с другим пианистом. Но однажды ко мне подошел мальчик, с которым я никогда раньше не общался.

– Ты ведь Коя де Морфе?

Даже сейчас, вспоминая эти глаза, наполненные холодом, и мрачное выражение лица, я сжимаюсь от страха, потому что взгляд этот был совсем не детским. Но именно таким предстал передо мной Антонио Баэль.

Я много слышал об этом одаренном мальчике, но никогда с ним не разговаривал. От неловкости я так и не смог вымолвить ни слова.

– Что, потомок знатного рода Морфе считает общение с простолюдином ниже своего достоинства?

– Конечно же, нет, – промямлил я, растерявшись еще больше.

Баэль остался совершенно равнодушным к моему ответу и протянул мне рукопись.

– Эту сонату написал я. Она для скрипки и фортепиано. На экзамене я хотел бы сыграть с тобой.

Не в силах скрыть удивления, я взял партитуру, а он развернулся и ушел, как будто своим жестом я уже дал согласие.

Неужели я и вправду только что говорил с Антонио Баэлем? И он действительно предложил выступить с ним дуэтом?

– Невероятно, этот истукан умеет разговаривать?

– Коя, он сам предложил тебе сыграть дуэтом?

Друзья засыпали меня вопросами, а я даже не знал, что им отвечать. Баэль был для меня такой же загадкой, как и для них.

Вернувшись в тот день домой, я принялся внимательно изучать партитуру. На середине произведения я не выдержал и сел к роялю. Когда в комнате стих последний аккорд, все мое тело пронзила дрожь и я заплакал. Мелодия была прекрасна – не верилось, что ее написал мой ровесник.

На следующий день в столовой я сам нашел Баэля. Он сидел в углу, обедал в полном одиночестве. Я подбежал к нему с зажатой в руке рукописью и радостно прокричал:

– Сегодня же начнем репетировать! Я согласен! Мне не терпится услышать партию скрипки!

Баэль злобно уставился на меня и холодно ответил:

– Я никогда ни с кем не репетирую. Тренируйся без меня. В день экзамена мы сыграем дуэтом в первый и единственный раз.

– Ты серьезно?..

Сыграть дуэтом без репетиций? У мальчишки явно проблемы с головой. Но я не нашел в себе сил отказаться от предложения: его абсурдная уверенность была столь заразительной, что во мне взыграли нотки самолюбия.

Мы готовились поодиночке и впервые выступили вместе только в день экзамена. Я до сих пор не понимаю, что тогда произошло.

Сыграться с ним оказалось намного проще, чем я думал. Иногда, конечно, когда он переходил в рубато[1], позволяя себе отклоняться от заданного темпа, партия скрипки звучала отдельно от фортепиано, но в нотной записи эта часть была отмечена как Ad libitum, «по желанию», поэтому я совсем не переживал. Благодаря его виртуозной технике мелодия становилась более изысканной. Для первого раза без репетиций мы сыграли идеально.

Но мы не звучали дуэтом – я будто аккомпанировал его гениальной игре. Похоже, именно на это и рассчитывал Баэль.

– Потрясающе! Великолепно! Обоим самый высокий балл!

Впервые я увидел удовлетворение на лице своего учителя, впервые он улыбнулся мне. Но я чувствовал себя довольно паршиво, поэтому, как только закончился экзамен, схватил нотные листы и выбежал из зала. Баэль последовал за мной.

– Мне понравилось с тобой играть. Давай повторим! – крикнул он мне.

– Еще чего. Я тебе не аккомпаниатор.

– Как меняются люди – еще пару минут назад ты с удовольствием выступал со мной.

Я не выдержал, обернулся и будто выплюнул ему в лицо:

– Мы не звучали как дуэт! Мне досталась роль аккомпаниатора. Признаю, ты гений, но поступил очень некрасиво!

– Честно говоря, молодой господин, твои навыки оставляют желать лучшего. И как Фриц Янсен взял тебя в ученики с такими данными? Да, верно говорят: за деньги можно купить все что угодно.

– Закрой свой рот!

Баэль натянул на лицо покровительственную улыбку.

– Коя, мне понравилась твоя манера исполнения. Даже когда я ускорял ритм, ты продолжал играть по партитуре. Другие на твоем месте нелепо попытались бы вторить моей игре, тем самым…

– Ты считаешь это комплиментом? И я что, должен быть тронут до глубины души? Знаешь, Баэль, найди себе другого простачка, который будет подыгрывать тебе и пыжиться изо всех сил, чтобы соответствовать твоему уровню.

Я развернулся и пошел в другом направлении, а он не стал меня останавливать. С самой первой встречи наше общение не заладилось.

Меня раздражало его высокомерие, но написанная им мелодия не выходила из головы. Иногда я доставал рукопись, разглядывал ее и вспоминал наше выступление.

Вскоре после экзаменов ко мне подошел еще один мальчик, с которым до этого я тоже никогда не разговаривал.

– Коя де Морфе!

Он радостно выкрикнул мое имя, и на секунду мне показалось, что мы давно знаем друг друга.

Это был Тристан Бельче. В консерватории Эдена с ним хотели дружить все: и девочки, и мальчики. Он был из простой семьи, но даже дети аристократов с удовольствием общались с ним.

– Если тебе что-то нужно…

– Ты всегда переходишь к сути, даже не познакомившись с человеком?

Он широко улыбнулся и протянул руку, чем моментально расположил к себе. Мне нелегко сходиться с людьми, но этот мальчик мне сразу же понравился. И я пожал ему руку.

– Да, прости… Привет, меня зовут Коя де Морфе.

– Меня – Тристан Бельче. Я хотел познакомиться с тобой раньше, но не рискнул. Ты ведь отпрыск знатного семейства. Надеюсь, ты относишься без предрассудков к тем, кто ниже тебя по происхождению?

– Ничего такого, – выпалил я.

Тристан снова улыбнулся и похлопал меня по плечу. Я немного удивился такому открытому проявлению чувств, но никак не показал своего изумления: мне было приятно общение с ним.

– А теперь о деле, дружище. Я ищу людей, которые бы выступили со мной на новогоднем концерте в этом году. Скрипач уже есть, я играю на виолончели. Остался лишь пианист. Мне бы хотелось, чтобы ты к нам присоединился.

– Выступление трио? Постой… Ты говоришь о том самом концерте, который каждый год проводится в Канон-холле?

– В точку. А ты догадливый, дружище. Понимаешь, какая это честь для студента – выступить на сцене Канон-холла?

Канон-холл. Концертный зал, о котором мечтает каждый исполнитель. Сцена, на которой выступали лишь истинные гении музыки. Там каждые три года проходит «Конкурс де Моцерто». И мне предлагают выступить на сцене Канон-холла. Неужели это не сон?

– Ты серьезно?

– Абсолютно. По правде говоря, это не совсем мое выступление, я всего-то лишь аккомпанирую. Вот тот, кого пригласили выступать. – Тристан привел меня к одному из музыкальных классов и открыл дверь.

Там уже кто-то был. Он сидел в расслабленной позе и внимательно разглядывал меня, словно художник, рисующий портрет.

– Антонио Баэль?

– Судьба снова свела нас вместе, Коя.

И как я сразу не догадался, что обычных студентов не могли пригласить в Канон-холл просто так? Виной всему молодой гений Антонио Баэль. Видимо, организаторы посчитали, что для сольного выступления он еще слишком молод, поэтому решили поставить в программу выступление трио. Это большая честь – выступать на сцене главного музыкального зала города, но в глубине души я чувствовал обиду: нас выбрали только из-за Баэля.

– Рукопись уже готова.

Он передал мне листы. В его поведении я не заметил прежнего высокомерия или насмешки.

– Предлагаю разок сыграть всем вместе. Коя, ты сможешь без подготовки?

Неужели он забыл про свое правило репетиций в одиночестве?

– Ты предлагаешь порепетировать? – с недоверием переспросил я, на что Тристан громко рассмеялся и хлопнул меня по спине.

– Конечно, а как же нам еще сыграться? Или ты предлагаешь нам репетировать поодиночке? Ну ты и шутник!

Я с удивлением посмотрел на Баэля, но тот лишь отвел взгляд и равнодушно произнес:

– Мы с Тристаном уже сыграли пару раз. Если тебе сложно влиться с ходу, мы можем перенести…

– Мне не сложно.

Мое самолюбие было задето, и я решительно сел за фортепиано. Сделав несколько глубоких вдохов, я скользнул взглядом по партитуре, и мои пальцы забегали по клавишам. Мне удалось сыграть чисто, не считая небольшой заминки в середине.

Я оглянулся на моих слушателей, ожидая реакции. Тристан одобрительно присвистнул, Баэль удостоил меня лишь кивком головы:

– Отлично, тогда начнем.

Репетиция прошла на удивление весело. Антонио все время импровизировал, и я отчетливо понял, что передо мной действительно музыкальный гений. По сравнению с ним Тристан играл довольно посредственно. Я был слегка разочарован этим открытием, поскольку надеялся, что виолончелист, которого выбрал Баэль, ничуть не будет уступать ему по мастерству. Тристан не пытался выделиться, наоборот, прилагал все усилия, чтобы подчеркнуть партию Антонио. Именно это напомнило мне о нашем выступлении на экзамене, и настроение тут же испортилось. Но, невзирая ни на что, репетицией я остался доволен.

– Антонио, когда встречаемся в следующий раз? – с необычным трепетом спросил Тристан, закрывая футляр с виолончелью.

Я снова удивился – теперь уже интонации, с которой Тристан задал свой вопрос.

– А тебе нужна еще репетиция, Коя? – поинтересовался Баэль, будто пытаясь уйти от ответа.

Похоже, он хотел, чтобы я ответил отрицательно. Но прежде чем я успел сказать хоть слово, Тристан похлопал Баэля по плечу и задорно заметил:

– Нам ведь не сложно сыграться. Просто репетиции – это весело! Или я не прав?

– Прав, наверное.

Было видно, что Баэлю предложение не по душе, но все же он назначил время следующей репетиции.

В этот момент я внезапно осознал, что Тристан – единственный человек, который может растопить лед в сердце Баэля. Почему-то Антонио относился к нему с особенной теплотой. И даже более того: в присутствии Тристана он и со мной общался довольно добродушно. Но стоило нам остаться наедине или встретиться в коридорах консерватории, Баэль делал вид, что не знает меня.

С каждой репетицией я все больше поражался его гениальности. Чуть позже пришла зависть, но вскоре она сменилась безграничным восхищением. Интуиция подсказывала, что Баэль и его музыка будут жить вечно.

– Я очень волнуюсь, – честно признался Тристан.

Я кивнул, ощущая то же самое.

Наступил день новогоднего концерта. Мы тряслись от страха в артистической, находящейся за сценой. Нет, если быть точным, страшно было только нам с Тристаном, а Баэль выглядел спокойным, будто давал такие концерты каждый день. Возможно, он предчувствовал свой будущий успех, беспристрастно настраивая скрипку.

– Мы тренировались до тошноты, так что не сомневайся, все пройдет гладко, – прошептал мне на ухо Баэль.

Я чувствовал: стоит мне допустить хотя бы одну ошибку, он убьет меня на месте. Но мне и самому не хотелось испортить свое первое выступление на сцене Канон-холла. Близился наш выход, и мое беспокойство постепенно перерастало в предвкушение.

– Вы следующие, – объявил Ренар Канон, заходя в артистическую. Его молодое лицо лучилось добродушием.

Владелец Канон-холла, младший сын Джея Канона, знаменитого мастера, который создавал уникальные инструменты, был известен на весь Эден своим мягким характером. Ренар улыбнулся и попытался приободрить нас:

– Не волнуйтесь, все пройдет хорошо.

Момент выхода на сцену полностью стерся из моей памяти. В себя я пришел, только когда оказался за лучшим роялем Эдена. Баэля я видел лишь краем глаза. Он отказался от скрипки, которую предложили ему организаторы, и сжимал в руках ту, которую принес с собой. Тристан стоял напротив Антонио, но из-за крышки рояля я плохо его видел.

По рядам прокатился вздох предвкушения, растопивший холодную атмосферу зала. Я был погружен в себя, но в шепоте публики четко улавливал беспрестанно повторяющееся имя Баэля.

– Удачи, – без тени волнения в голосе сказал нам Тристан.

Я позавидовал его выдержке. Мое сердце выпрыгивало из груди, взгляд был прикован к клавиатуре, в глазах мутилось. Я испугался, что упаду в обморок, но вдруг услышал, как Баэль произнес:

– Никого…

Его голос привел меня в чувство. Однако больше Баэль не произнес ни слова. Он нежно водил смычком по струнам, готовясь к выступлению. Неужели мне послышалось? Какое-то время я наблюдал за ним, затем снова опустил взгляд на клавиши и ощутил, что нервная дрожь прошла. Возможно ли, что шепот Баэля был лишь плодом моего воображения?

Пока я думал над этим, Баэль задал темп, топнув ногой, затем еще раз. Мы заранее оговорили, что третий удар – сигнал к началу. Мои пальцы коснулись клавиш одновременно с третьим ударом.

В тот вечер я впервые узнал, каково это – отдавать игре всего себя. Для меня не существовало ничего, кроме мелодии скрипки и виолончели. Я отчаянно выводил свою партию, желая достичь идеального звучания. Мой разум постепенно успокаивался, и музыка заполнила меня без остатка. Я не думал, что могу ошибиться, забыл о публике, наблюдающей за каждым моим движением. Мелодия пьянила, пальцы свободно летали по клавишам. Единственное, что приводило меня в изумление, – зачем в такой важный момент Баэль решил испробовать новый вид исполнительской техники.

Мы закончили играть, горло сдавило от нахлынувших эмоций. Я никогда еще не ощущал такого слияния с музыкой. В этот момент Тристан подошел ко мне, взял за руку и аккуратно потянул на авансцену. Только тогда, впервые за все время, я посмотрел в зрительный зал. Публика громко аплодировала нам. Если бы не Тристан, крепко сжимающий мое плечо, я бы непременно расчувствовался на глазах у всех.

Мы поклонились: Тристан – с глубокой признательностью, а Баэль… Его лицо не выражало ровным счетом ничего. Я никак не мог разгадать, что происходило у него в душе. Он бросил в зал равнодушный взгляд, как будто публика не была достойна его внимания. Я думал, что умру от волнения прямо не сцене. Интересно, испытал ли Баэль толику тех эмоций, что пережил я?

Когда мы вернулись в артистическую, Тристан затараторил без умолку. Могло показаться, что он полностью расслаблен, но я понимал, что это был его способ справиться с напряжением.

Баэль убрал скрипку в футляр и устало улыбнулся. На лице ни капли нервного возбуждения, то же выражение полного безразличия, что и на сцене. Он выглядел так, будто просто выполнил то, чего от него ожидали.

– Коя, ты так здорово отыграл! Если честно, в какой-то момент я даже подумал, что ты нас вовсе не слышишь – настолько ты был поглощен своей партией.

От слов Тристана что-то заныло в моей душе. Не обращая на это внимания, я решительно замотал головой:

– Нет, что ты! Я все слышал.

Я нисколько не лукавил, но все равно понимал, что был опьянен своей игрой. Я посмотрел на Баэля, ожидая его комментариев по поводу моего исполнения, но он, казалось, был абсолютно равнодушен и глух.

Мы собирались уже уходить, когда к нам снова зашел Ренар Канон.

– Отлично выступили, ребята! Зрители в восторге. После концерта мы устраиваем небольшой праздник, вы, молодые джентльмены, просто обязаны на нем появиться.

– Праздник? Знаете, нам это совершенно… – начал было Баэль, но его тут же перебил Тристан:

– Мы обязательно будем!

Как только Ренар Канон отошел от нас, Тристан повернулся к Баэлю:

– Ты что, не понимаешь? Такие мероприятия очень важны. Там можно встретить очень влиятельных людей.

Все выступавшие в этот день были признанными мэтрами. И для каждого из нас тот вечер стал судьбоносным. Баэлем очень заинтересовался Климт Лист, выдающийся скрипач, который через год стал его приемным отцом. Я познакомился со своим кумиром – Орлином Баумом, главным наставником моей жизни, который впоследствии оказал неоценимое влияние на мой творческий путь. Тристан же… Он встретил девушку, превратившую всю его жизнь в кромешный ад.

В ту новогоднюю ночь я возвращался домой в компании Баэля. Как обычно, когда рядом не было Тристана, он молчал. На город мягко ложился белый снег. Шагая по запорошенным улицам, я чувствовал себя совершенно иначе: воодушевление куда-то испарилось.

Скрипка в футляре Баэля задребезжала, и я вспомнил, что хотел задать ему вопрос.

– В конце выступления… Почему у тебя было такое странное лицо?

Я бы никогда не отважился спросить его об этом, но сегодня был особенный день. Он молча шагал рядом, размышляя о чем-то, но вдруг поднял голову и тихо ответил:

– Никого…

Значит, мне не показалось, перед выступлением Баэль действительно прошептал это.

– В каком смысле «никого»?

– Никого не было.

Я удивился: разве он не видел, что зал переполнен?

– Того самого человека, – снова сказал Баэль, прежде чем я снова задал вопрос.

Я никак не мог его понять, но решил дать ему высказаться.

– Среди многочисленной публики не было ни одного настоящего ценителя. Сколько бы я ни старался, я так и не нашел того, кто бы понял мою музыку, кто бы почувствовал ее так, как чувствую ее я, кто бы действительно вслушался в мою мелодию. Все, что я делаю, я делаю лишь для того, чтобы когда-нибудь встретить его, моего истинного ценителя.

Его слова задели меня за живое, но я не подал виду, продолжая идти. Баэль снова погрузился в привычное молчание и больше не смотрел в мою сторону.

В тот вечер он впервые поделился со мной своими чувствами. Тогда я еще не понимал, насколько глубоки его переживания. Но у меня появилась цель: я захотел стать тем самым истинным ценителем Баэля. Я ведь понимал и любил его музыку, вслушивался в каждый звук, как никто другой. Но что бы я ни делал, мне так и не удалось воплотить в жизнь эту заветную мечту.

После совместного выступления отношения между нами оставались неопределенными: мы не становились близкими друзьями, но и не отдалялись друг от друга. Во мне все больше росло восхищение и жаркое желание стать тем истинным ценителем, которого он так искал. Баэль же относился ко мне лишь как к аккомпаниатору, в то время как с Тристаном их продолжали связывать узы крепкой дружбы. Иногда я завидовал Тристану: он сумел стать единственным другом того, кто терпеть не мог людей.

Как вспышка, пролетело беззаботное детство. И вот мы окончили консерваторию, стали юношами. Стали серьезнее и наши разговоры.

Баэль, который уже в шестнадцать лет получил титул де Моцерто, прослыл в Эдене выдающимся скрипачом. Даже предыдущий обладатель титула, учитель и приемный отец Баэля Климт Лист, говорил, восхищаясь талантом юноши:

– Наконец-то у нас появился истинный Моцерто.

У Тристана были все шансы стать незаурядным виолончелистом, однако он не стал развивать свои способности. Он наслаждался жизнью, пробуя себя в разных сферах: давал концерты, играя на виолончели, на фортепиано и даже на гитаре, писал прекрасные картины и сочинял стихи. Но больше всего он любил вращаться в кругах высшего общества и знакомиться с новыми людьми. Его красноречие растапливало любые сердца, а приятная внешность помогала ему быть в центре внимания. Влиятельные аристократы боролись за возможность пригласить его к себе на званый ужин – происхождение Тристана их совершенно не волновало.

В год, когда Баэлю исполнилось двадцать два, он в третий раз заслужил титул де Моцерто и, как и многие другие одаренные новички, готовился к долгим гастролям. Самый молодой обладатель столь высокого звания, вот уже шесть лет не уступавший его никому, он считался непревзойденным скрипачом города. И все говорило о том, что выступления в других городах обречены на успех.

В день отъезда мы с Тристаном пришли проводить его. Антонио на прощание неловко протянул руку, но Тристан тут же заключил друга в крепкие объятия. На лице Баэля читалось замешательство. Меня одолевали сомнения, я не знал, что сказать, но Баэль опередил меня:

– Смотри, если к моему возвращению не улучшишь свои навыки, выгоню из трио.

Без промедления он сел в экипаж, и скоро повозка исчезла вдали. Мы смотрели ему вслед, но Баэль так ни разу и не выглянул из окна.

– Вот и все, он уехал.

– Да, уехал.

Еще какое-то время мы стояли неподвижно, вглядываясь в темноту. Тристан покачал головой:

– Не понимаю. Эден – сердце музыкального мира. Люди отовсюду приезжают на выступления Баэля. Зачем нужны эти гастроли?

– Наверное, он надеется найти того самого человека. Раз в Эдене не смог.

Я заметил недоумение во взгляде Тристана.

– Того самого человека? Кого это?

– Разве Баэль тебе не говорил?

– Думаешь, Антонио хочет найти даму сердца?

Я был уверен, что Тристану известно о заветной мечте Баэля. Но, похоже, он ничего не знал. Это так обрадовало меня, что я поспешил перевести тему, чтобы сохранить тайну, которую Антонио доверил лишь мне.

В душе теплилась надежда, что Баэль вернется через три года, чтобы участвовать в очередном конкурсе на титул де Моцерто. Когда-то он шутя обронил, что, пока жив, ни за что не расстанется со своим титулом.

В ожидании его возвращения я почти не вставал из-за фортепиано, оттачивая свои навыки. Моя игра день ото дня становилась все лучше, но это никак не помогало в написании музыки. Как бы я ни старался, у меня выходила лишь стайка звуков, которые в сравнении с мелодиями Баэля казались ничтожными.

Желание непременно продемонстрировать Баэлю что-то стоящее стало давить так сильно, что меня поглотила трясина разъедающей тоски. Я забросил фортепиано, перестал выступать на музыкальных вечерах, заперся в четырех стенах. Матушка без конца отчитывала меня, отказываясь верить, что я стал таким жалким.

– Антонио Баэль, этот мальчишка без роду без племени, разъезжает по городам, а чем занимаешься ты, мой дорогой? Билеты на его концерты перепродаются на черном рынке в десятки раз дороже. Аристократы по всей стране готовы выкладывать деньги за возможность его услышать, все называют его бессменным де Моцерто. А что ты? С твоей помощью этот неблагодарный оборванец взлетает все выше и выше. А тебя это, видимо, устраивает.

Ежедневные выволочки от матери и вести о Баэле вгоняли в депрессию. Конечно, я должен был радоваться успехам друга, но почему-то не мог, постоянно сравнивая себя с ним. Куда мне до него, я даже на роль аккомпаниатора не гожусь. Теперь мечта стать его истинным ценителем вызывала лишь отвращение. Впервые мне захотелось вычеркнуть Баэля из своей жизни.

– Я думал, что ты занят музыкой, а, оказывается, ты сидишь без дела в четырех стенах! – Громкий голос нарушил мое одиночество, когда я бесцельно бродил по саду.

– Тристан?

– Ты вообще знаешь, сколько мы не виделись? Целых три месяца!

Как же быстро летит время. Мне вдруг стало страшно, что за три месяца я ни разу не сел за фортепиано.

В голосе Тристана звучала грусть, но вдруг его лицо озарилось улыбкой и он крепко обнял меня.

– Я был уверен, что ты пишешь музыку, поэтому и не заходил, чтобы не отвлекать. Но вчера вечером получил письмо от твоей матушки и тут же понял, что тебе нужна моя помощь. Поэтому сегодня, как только рассвело, примчался сюда.

Оказывается, она отправила ему письмо… Мои щеки горели от стыда, я даже не представлял, что сказать в свое оправдание.

Тристан сел напротив меня, и я приказал одной из горничных подать чай. Друг слегка улыбнулся, но во взгляде читалось волнение.

– В чем дело? Умираешь от тоски по Антонио?

И меня словно прорвало: я стал взахлеб рассказывать о своих страхах – о сомнениях в себе и своем таланте, чувстве собственной неполноценности от постоянных сравнений с Баэлем, стрессе от придирок матери. Мне казалось, что именно Тристану я могу поведать обо всем.

Он внимательно слушал, иногда кивал головой в знак поддержки, иногда тяжело вздыхал. Когда я закончил, Тристан с теплотой посмотрел на меня и произнес:

– Вы оба очень талантливы. Пытаетесь угнаться друг за другом, постоянно соперничаете. Это тяжело, но абсолютно нормально.

Он ободряюще улыбнулся.

– Ладно, попытаюсь поднять тебе настроение. Поделюсь сокровенным.

– Что значит «сокровенным»?

– Никаких вопросов. Приходи на площадь Монд к половине шестого, и все узнаешь.

– И что же там будет необычного?

– Приходи, тогда и расскажу, – сказал он, лукаво улыбаясь.

И без лишних прощаний оставил меня одного в саду. В смешанных чувствах я посмотрел на часы. Время близилось к полудню.

Несколько часов я пытался занять себя хоть чем-нибудь. Взгляд то и дело цеплялся за фортепиано, и я не выдержал и сел за инструмент. Когда моя ладонь коснулась крышки, в груди возникло теплое чувство. Я погладил клавиши и расплакался от напряжения. Как я мог жить без этих ощущений? Вот нота ми, за ней фа, следом соль… Я нажал одну клавишу, затем еще одну и начал играть.

Все мои страдания, вся моя боль выплескивались в музыку. Пальцы летали по клавишам: я то с неистовством вдавливал их в инструмент, оглашая воздух громогласными аккордами, то нежно касался, будто извлекая звонкие ноты из хрусталя. Мелодия из ми-бемоль минора резко переходила в до-мажор, выражая весь спектр моих чувств и настроения.

– Коя… Коя… Коя де Морфе!

Властный голос матери вырвал меня из объятий музыки, и я тут же прекратил игру. Неизвестно, как долго она здесь стояла, но в ее взгляде читались раздражение и тревога.

– Ты играешь уже шесть часов подряд. Прекратишь только тогда, когда пальцы переломаешь?

Я посмотрел на часы: было уже пять, и я тут же приказал слуге готовить экипаж.

К счастью, я не опоздал, правда, пришлось пару раз поторопить возницу. Сверив время по башенным часам, я стал с нетерпением ждать Тристана.

Площадь Монд была излюбленным местом всех начинающих музыкантов – со всех сторон звучала музыка. В ожидании друга я внимательно наблюдал за скрипачом, игравшим неподалеку. Забавно, но он исполнял одну из самых известных композиций Баэля, «Посвящение тебе». Конечно, мальчик играл неумело. Я не мог без улыбки смотреть на то, как он пытается подражать манере исполнения Баэля.

В точно назначенное время появился Тристан.

– Ну что, идем?

– Секунду.

Я положил поверх мелочи, лежащей в открытом футляре перед скрипачом, сто пер. Музыкант внимательно посмотрел на меня и кивнул в знак благодарности. Я кивнул в ответ и вернулся к Тристану.

– Оправдываешь звание богатея. Вряд ли здесь хоть кто-то готов расстаться с такой суммой.

– Наверное, ты прав… Интересно, а сколько бы смог заработать Баэль, если бы выступил здесь?

– Ну ты и выдумщик! – Тристан громко рассмеялся. – А знаешь, мне нравится эта идея. Нужно будет уговорить Антонио, когда он вернется.

– После такого предложения Баэль точно прекратит с нами общаться.

Обмениваясь шутками, мы покинули площадь и вышли на аллею, вдоль которой росли тополя. Дорога причудливо изгибалась, в воздухе витал пряный аромат трав, и на сердце становилось легче. Я не знал, куда мы направляемся, но доверился Тристану – наверняка это достойное место.

– Мы пришли.

Дорога привела нас к огромному особняку. Мало кто в Эдене мог позволить себе такой. Я попытался припомнить все знатные семьи и понял, что стою перед домом того единственного аристократа, в гостях у которого я ни разу не бывал.

– Это ведь особняк маркиза Ионаса де Капира.

– Так даже неинтересно. Все-то ты знаешь, – шутливо проворчал Тристан и постучал в дверь.

Дворецкий пригласил нас внутрь. В доме звучала музыка.

– Здесь что, музыкальный салон?

– Это не просто салон. Здесь собирается элита Эдена.

Я онемел от восхищения. Конечно, мне было известно, что Тристан вращается в светских кругах, но теперь, понимая, что он шагнул еще дальше – приобщился к богеме, я стал уважать его еще сильнее.

Нас проводили на второй этаж. Я с интересом наблюдал за гостями. Наслаждаясь изысканной обстановкой, они неторопливо потягивали шампанское и делились друг с другом последними новостями. В дальней части комнаты играли музыканты, каждого из них я знал, но лично ни с кем не был знаком.

– Неужели это легендарный Пол Крюго… Музыкант с девятью пальцами? А на виолончели играет… господин Шутберг?

Пока я завороженно наблюдал за мэтрами, мимо меня прошел знаменитый актер – его портрет обошелся бы поклоннику в сумму не меньше двух тысяч пер.

– Какое общество…

Тристан слегка похлопал меня по спине в попытке привести в чувство.

– Так, спокойствие. Ты такой же гость, как и они. Хозяйка этого известного салона – госпожа Капир, супруга маркиза.

В воздухе разливалась нежная, лиричная музыка, ей аккомпанировал смех гостей. Едва уловимый аромат незнакомых благовоний окутал меня.

В этом мире блеска и роскоши я впервые увидел госпожу Капир, одну из самых красивых женщин, что мне доводилось встречать. Она выглядела чуть старше меня, каждое ее движение было наполнено грацией, а на лице сияла мягкая улыбка. Хозяйка дома славилась не только красотой и обаянием, но и острым умом, который невозможно было не заметить, общаясь с ней.

– Вы Коя де Морфе, верно? Тристан много о вас рассказывал. К сожалению, мне пока не довелось услышать вашей игры. Позвольте попросить вас исполнить что-нибудь сегодня?

Как только она заговорила, взгляды всех присутствующих обратились ко мне. Я так наделся, что ее просьба окажется шуткой. Разве мог я выступать перед такими мастерами, не имея ни малейшего таланта? Я обернулся, чтобы взглядом найти Тристана, но тот был окружен другими гостями, и я понял, что отказаться не получится.

– Если вы настаиваете… Я постараюсь, но надеюсь, моя заурядная игра вас не утомит.

Под пристальными взглядами гостей я сел за инструмент. Впервые со дня концерта меня охватила паника. Я сделал несколько глубоких вдохов, раздумывая над тем, что бы сыграть.

В голову пришла лишь одна мелодия – та, которую я совсем недавно играл дома шесть часов подряд. Как только в воздухе зазвучали первые ноты, зал погрузился в тишину. Моя музыка была посвящена Баэлю. В ней таились мое отчаянное желание стать его истинным целителем и боль от осознания того, что этого никогда не произойдет. Я мечтал, чтобы эта мелодия соединила меня с Баэлем и позволила дотянуться до него, где бы он ни был.

В полный голос зазвучало фортепиано, а как только смолкла последняя нота, гостиную затопил шквал аплодисментов.

Я встал из-за рояля, неловко улыбаясь. В этот момент ко мне подошел Пол Крюго и протянул руку. На ней не хватало одного пальца. Несколько секунд я в изумлении смотрел на него: как ему удается играть столь виртуозно? Но, справившись с собой, благоговейно пожал ему руку.

Так я стал постоянным гостем салона госпожи Капир. Его двери были открыты для всех талантов, вне зависимости от их происхождения. Однажды один из гостей, довольно неблагопристойного вида, вел себя крайне эксцентрично – жадно набрасывался на еду, а когда вынесли торт, одним ударом смял его, превратив в месиво из бисквита и сливок. Я испугался, что в дом пробрался бродяга, который вот-вот испортит вечер, но другие гости, не разделяя моего волнения, почему-то с интересом наблюдали за ним. Несколько мгновений – и бисквитная масса превратилась в фигурку женщины, застывшей в позе молитвы. Ее пальцы и одежды были слеплены из кусочков глазури.

Я внимательно наблюдал за каждым его движением, размышляя о том, каким многогранным бывает человеческий талант.

Именно в доме Капиров я чувствовал прилив вдохновения и творческих сил: и когда слушал поэтов, декламирующих стихи, и когда играл дуэтом с музыкантами-пасграно, которых до этого встречал лишь на площади Монд. Прежде со мной никогда не случалось подобного. Медленно я выбирался из цепких лап депрессии, поглотившей меня.

Именно тогда по всему Эдену и даже в салоне госпожи Капир начались разговоры о конце света, предсказанном оракулом Кисэ.

Глава 02

Музыкальный аукцион

Гений музыканта причудливо сплетается с мистикой.

Я стал понимать это, когда он заговорил о Ледяном лесе.

С тех пор прошло три года, наступил тысяча шестьсот двадцать восьмой. В Эдене говорили лишь о музыке и конце света.

На улице, как обычно, громко звучала народная музыка, исполняемая пасграно, но стоило зайти в помещение, она сменялась аристократичными ритмами мартино. И только на площади Монд гармонично переплетались два далеких друг от друга музыкальных мира и самые разные мелодии, смешиваясь с жаркими спорами и перешептываниями жителей.

– Кисэ обманывает нас всех, – твердили мартино.

– Нет! Оракул говорит чистую правду! – как заведенные повторяли пасграно.

– Кисэ с помощью пророчества плетет интриги, подстрекает простолюдинов и пытается повлиять на нас, – возмущались аристократы.

По словам оракула, в конце тысяча шестьсот двадцать восьмого года представители всех знатных семейств Эдена встретят свой конец. Но никто из высшего сословия не верил в предсказание, их смущало низкое происхождение Кисэ.

До всех этих разговоров мне не было никакого дела. Мысли занимал лишь один вопрос – когда вернется Баэль. Январь был в самом разгаре, конкурс на титул де Моцерто проходил осенью, но я все равно ощущал болезненное предвкушение.

В один из январских дней я пил чай в компании Тристана в нашем любимом кафе, наблюдая через стекло за падающими хлопьями снега.

– Говорят, Антонио отправился на юг. Не понимаю, он вообще думает возвращаться? Будем надеяться, что скоро он окажется дома. Неужели так трудно написать друзьям пару строк? – сокрушался Тристан.

За три года от Баэля не пришло ни единой весточки. Иногда мы, узнав, в каком городе он остановился, отправляли ему письма, но ни на одно из них Антонио не ответил. Наверное, он их даже не открывал.

– А если вдруг Баэль не будет участвовать в конкурсе… Как думаешь, кто станет де Моцерто на этот раз? Снова Климт Лист?

В ответ Тристан покачал головой:

– Он сказал, что не будет участвовать: слишком стар. В светских кругах многие впечатлены победами Баэля, и поговаривают, что в этот раз титул тоже лучше отдать молодому музыканту.

– Молодому музыканту, значит…

Я стал перебирать в уме имена исполнителей, подходящих для этой роли, как вдруг поймал на себе взгляд Тристана. В его глазах плавали искорки веселья.

– Не пойму, почему ты так смотришь?

– Не знал, что ты так туго соображаешь, дружище. Ведь следующим финалистом можешь стать ты.

Я резко вскочил из-за стола.

– Не говори глупостей! Победа такого никчемного музыканта, как я, ударит по престижу конкурса.

– Никчемного? Многие в Эдене хвалят твой талант. Музыканты выстраиваются в очередь, чтобы предложить тебе сыграть дуэтом.

– Это ничего не значит… – Я сцепил руки в замок, опустив взгляд. – Видимо, после отъезда Баэля в Эдене не осталось больше талантов, раз все говорят обо мне – посредственном музыканте.

– Прекрати принижать себя, Коя. Ты ведь и сам хочешь участвовать. Разве нет?

Я задумался.

– Пожалуй, это станет неплохим опытом, и многие смогут услышать мою музыку. Но я точно не хочу быть следующим де Моцерто.

– Дружище, тебе стоит прислушаться к своей матушке и поверить в себя. Ты понимаешь, что именно неуверенность не дает тебе приблизиться к Баэлю?

Слова Тристана ранили сильнее, чем я думал. Но, похоже, он понял, что перегнул палку, и резко сменил тему.

– Ты слышал, что в Канон-холле пройдет масштабный аукцион? Будешь участвовать?

– Аукцион? В Канон-холле?

– Поговаривают, что на торги выставят самые уникальные музыкальные инструменты, созданные Джеем Каноном. Со всей страны съедутся богачи.

– Аукцион…

Уже долгое время я мечтал о новом фортепиано. То, на котором я играл сейчас, было совсем старым, его купили мне еще в детстве.

– Я бы с удовольствием, но, боюсь, матушка не даст мне денег. Она настаивает, чтобы я бросил играть.

– Похоже, ты совсем забыл, что у тебя два родителя.

А я ведь даже не вспомнил про отца. Последний раз мы с ним виделись больше года назад.

Семья Морфе из поколения в поколение отвечала за финансы королевства Анакс, расположенного по соседству с Эденом. Мой отец управлял всеми делами казны, через которую каждый день проходили миллиарды пер. Туда же он пристроил и моих старших братьев. Работа занимала все его время и мысли, поэтому такая тривиальная вещь, как семья, его мало интересовала.

Король платил щедро, но ходили слухи, что большую часть доходов моего отца составляли взятки. Именно поэтому род де Морфе считался самым состоятельным в Эдене.

«Отец…» – написал я и в сомнениях отложил перо. Что дальше? Мы с отцом никогда даже толком не разговаривали. Я мучился несколько часов, но все же изложил свои мысли на бумаге. Содержание написанного сводилось к одной фразе: «Мне нужны деньги».

От Эдена до Катра, столицы Анакса, расстояние небольшое – всего несколько часов пути, но я был уверен, что отец, сославшись на занятость, ответит мне уже после аукциона.

Однако на следующий день я получил от него письмо.

«Моему любимому младшему сыну Кое», – красивым почерком было выведено на плотной бумаге. По моим щекам тут же побежали слезы. Отец никогда раньше не называл меня любимым сыном. Дрожащими руками я вскрыл конверт.

Впервые я получаю от тебя весточку. Прости за мою безучастность. В свое оправдание могу лишь сказать, что все, что я делаю, – это ради семьи.

До Катра дошли слухи о твоем таланте. Ты стал выдающимся пианистом. Отправить тебя учиться в консерваторию было одним из лучших моих решений.

Многие знакомые уверены, что ты можешь стать следующим де Моцерто, но я думаю, они говорят это лишь затем, чтобы потешить мое самолюбие. Мои ожидания не должны давить на тебя. Главное, чтобы ты был счастлив.

И еще, Коя.

Я никогда не выражал тебе свою отцовскую любовь, но я могу позволить своему ребенку все. Внутри конверта ты найдешь банковский чек. Надеюсь, что первым услышу твою игру на новом фортепиано, когда вернусь домой.

С любовью,

твой папа.

Прижав письмо к груди, я беззвучно заплакал. В конверте лежал почти заполненный чек, мне оставалось лишь вписать сумму. Но я чувствовал, что размашистая подпись отца вручила мне нечто более ценное, чем деньги.

Через неделю мы с Тристаном стали участниками аукциона. Ренар Канон, близкий друг Тристана, выделил нам самые лучшие места и даже разрешил взглянуть на лоты. Выставлялось три фортепиано – одно из них, иссиня-черного цвета, сразу же запало мне в душу. С разрешения Ренара я даже смог опробовать его. Каждая извлеченная нота звучала идеально.

Рядом стояло еще одно – красивого шоколадного цвета. Звук у него был насыщенный, но не столь выразительный.

– Мне кажется, лучше выбрать вот это, – указал Тристан на последнее. – Его создал сам Джей Канон.

– Мне больше нравится черное.

– Хм… Работа Кристиана Минуэля. Тоже достойный выбор.

Кристиан Минуэль – самый талантливый из учеников Джея Канона. Старый мастер выбрал его своим преемником, после чего отошел от дел. Однако вскоре Минуэль скончался от несчастного случая в возрасте двадцати трех лет, так и не став великим мастером. После себя он оставил два фортепиано. Одно было передо мной, другое стояло на сцене Канон-холла.

– Но все равно, Коя, представь, что творение Джея Канона может стать твоим. Ты ведь и сам знаешь, что это лучший инструмент на свете, – пытался переубедить меня Тристан.

Я покачал головой.

– Отец, конечно, разрешил мне потратить любую сумму, но я не готов отдать такие огромные деньги. За фортепиано работы великого мастера точно попросят немало.

– Музыкант не должен жалеть денег на инструмент. Помни, другой возможности не будет. Сегодня первый и последний раз, когда в музыкальном аукционе участвует так много творений Джея Канона.

Основатель Канон-холла и мастер по изготовлению музыкальных инструментов завещал сыновьям отдать свои произведения в руки победителей конкурса де Моцерто. Однако его наказ не был исполнен. Младший в качестве наследства выбрал Канон-холл, чтобы концертный зал не перешел в чужие руки. Остальные же братья получили отцовские инструменты, которые сегодня, почти через тридцать лет после его смерти, выставили на аукцион.

– Я хочу, чтобы именно вы стали владельцем этого инструмента, господин Морфе. Я не выдержу, если наследие отца уйдет в руки к богатею, который поставит его в своем доме только ради бахвальства, – печально сказал Ренар.

Мне было сложно представить, что он чувствует, осознавая, что немногие оставшиеся творения его отца скоро уйдут с молотка. В какое-то мгновение мне показалось, что его прежде молодое лицо осунулось от переживаний.

Нас прервали громкие голоса людей, входивших в зал. Видимо, они несли еще один лот. Судя по волнению, написанному на их лицах, это был весьма ценный инструмент, скорее всего, одна из великолепных скрипок Джея Канона, стоившая безумных денег.

– Поаккуратнее там! – громко закричал Ренар.

Почему обычно вежливый и учтивый владелец Канон-холла вдруг вышел из себя? Мы переглянулись с Тристаном, удивленные внезапной вспышкой гнева.

– Сдается мне, это непростой инструмент.

– Неужели один из Имтуриментов?

Так называли четыре самых выдающихся творения Джея Канона. Ходили слухи, что при жизни он расколол свою душу на четыре части и создал из них скрипку, виолончель, альт и фортепиано. Этим инструментам он дал имена Аврора, Вечерняя заря, Закат и Ночное сияние.

– Так-так, еще чуть-чуть, – пробормотал Тристан, пытаясь разглядеть содержимое хрустального ларца, накрытого черным шелком.

Мое сердце билось неистово. Если сегодня на торгах будет Ночное сияние, я куплю его, даже если это станет финансовым крахом для моего отца. К счастью для него, то, что скрывала черная ткань, никак не могло оказаться фортепиано. Скорее всего, это была Аврора, обожженная скрипка Джея Канона.

– Один человек точно выйдет отсюда банкротом.

– Думаю, им окажется госпожа Капир.

– Она будет сегодня?

– А ты не в курсе? Она без ума от музыкальных инструментов. Если бы не маркиз, она бы уже давно потратила на них все деньги.

Я с недоверием посмотрел на друга. Это было совершенно не похоже на ту госпожу Капир, которую я знал.

– Она же не играет ни на одном инструменте.

– Ты абсолютно прав. Она покупает их не для себя, а для музыкантов – гостей ее салона. Необыкновенная женщина.

И только в этот момент я осознал, что все инструменты в салоне госпожи Капир были высочайшего класса.

Аукцион начался. В числе первых лотов появились арфа мастера Бэма и тромбон Кинифа, которые тут же привлекли внимание публики, но после того, как объявили виолончель – творение Хемонгарда, – зрители обезумели. Ее владельцем стал незнакомец, отдавший пять миллионов пер. Те, кто не смог предложить более высокую сумму, громко возмущались.

Я даже боялся представить, что начнется, когда на сцене появятся шедевры Джея Канона. Наконец зрителям представили то самое фортепиано насыщенного шоколадного цвета. На секунду мне захотелось его купить, но во время торгов мой пыл поугас. Новым владельцем инструмента стал тучный господин, отдавший за него девять с половиной миллионов.

Лицо Ренара было мрачнее тучи. Я почувствовал угрызения совести из-за того, что не смог спасти инструмент его отца. Но аукцион продолжался – и очередь дошла до черного фортепиано, появления которого я с нетерпением ждал. Правда, ставки оказались выше, чем я предполагал.

Когда торги замерли на отметке в полмиллиона, я скромно поднял руку и предложил два. Мою цену побить не смог никто.

– Поздравляю, Коя! Могу я стать первым, кто услышит твою игру на новом инструменте? – радостно воскликнул Тристан.

Я широко улыбнулся:

– Извини, но первое выступление я обещал отцу. Правда, не знаю, когда он наконец вернется домой.

Когда я написал на чеке сумму в два миллиона пер и передал его распорядителю аукциона, глаза мужчины расширились от удивления. Он поднял чек перед собой и несколько секунд вглядывался в подпись моего отца, чтобы убедиться в ее подлинности. Я сделал вид, что не заметил его недоверия, и попросил доставить инструмент ко мне домой, после чего вернулся на свое место.

На сцене снова появился один из инструментов Джея Канона.

– Четыре миллиона! Госпожа Капир назвала четыре миллиона! Мужчина на заднем ряду – четыре с половиной миллиона.

Когда прозвучало имя нашей знакомой, мы с Тристаном одновременно обернулись и посмотрели на нее. Она сидела на заднем ряду в сопровождении слуги. Заметив нас, она широко улыбнулась, и мы поприветствовали ее.

– Пять миллионов! Маэстро Лист!

Имени приемного отца Баэля я никак не ожидал услышать и стал искать его взглядом. Возможно, маэстро хочет купить эту скрипку в подарок Антонио. Баэль, как никто другой, достоин творения Джея Канона.

– Господин на последнем ряду показывает шесть миллионов. Маэстро?

Однако незнакомый мне гость на последнем ряду снова поднял руку, и распорядитель на мгновение замолчал от изумления. Мужчина, по всей видимости, был баснословно богат: именно он стал обладателем тромбона и виолончели каких-то полчаса назад.

– Он что, собирается открыть музей? Зачем ему столько инструментов? – тихо пробормотал Тристан.

Маэстро Лист не поднял ставку, и скрипка тоже оказалась в руках незнакомца.

Несколько часов пролетели как одно мгновение. Большинство лотов уже было распродано, однако тот инструмент, которого мы с Тристаном так ждали, еще не появился. Мы то и дело в предвкушении поглядывали за кулисы, как вдруг распорядитель объявил:

– И наконец, вниманию почтенной публики предлагается последний лот. Он не нуждается в долгом представлении. Достаточно сказать, что это один из четырех Интуриментов. Встречайте: Аврора!

«Аврора! Разве она не пропала?» – послышался шепот со всех сторон. Люди недоверчиво повторяли имя скрипки, вставали с мест, чтобы лучше ее рассмотреть.

В зал внесли хрустальный ларец, накрытый черным шелком. В глазах у всех участников аукциона читалось изумление.

– Аврора! Это она! Аврора! – повторял Тристан как заведенный.

Я онемел от неожиданности.

Взгляды всех присутствующих были прикованы к сцене. По залу разнесся то ли вздох, то ли всхлип.

– Но ведь… Это необычная скрипка… На ней нельзя играть, – пробормотал кто-то в зале.

Я разделял его мысли. Какой бы уникальной она ни была, все равно никто не посмеет даже пальцем прикоснуться к ней.

Распорядитель промокнул пот на лице платком и продолжил дрожащим голосом:

– Вы не хуже меня знаете, что Джей Канон создал восхитительную скрипку. Красота ее завораживает, а голос напоминает трели соловья. Говорят, что в ней он заключил частичку души. Я приглашаю вас увидеть своими глазами этот инструмент, который призван служить лишь одному владельцу – богу музыки Мотховену!

Он поднял руку, и ассистент сорвал черную ткань.

Мне хотелось закричать, но из груди вырвался лишь хриплый стон. Думаю, многие в зале разделяли мое восхищение.

Еще никогда в жизни я не встречал подобной скрипки. В первый миг мне почудилось, что Аврора ослепительно-белая. Присмотревшись, я понял, что она скорее пепельно-сизая, словно истлевшая. Что придало ей столь необычный цвет? Или это естественный оттенок дерева? Неужели в природе существует такое?

– Я хочу ее, – прошептал Тристан.

Меня обуревали те же мысли, и я корил себя за то, что уже потратил деньги отца. Какая разница, что я не умею играть на скрипке? На Авроре вообще никто не мог играть. Я хотел заполучить ее любым путем – сердце желало этого, но понять почему я был не в силах.

– Жизнь многих музыкантов оборвалась из-за этой скрипки. В конце концов Джей Канон решил спрятать ее так, чтобы никто не смог найти. И вот тридцать лет спустя Аврора снова перед вами!

Именно. Тридцать лет люди гадали, куда делась скрипка, и решили, что создатель уничтожил свое детище. Ходили слухи, что незадолго до смерти Джей Канон предал Аврору огню.

Скрипка забрала жизни всех, кто осмелился играть на ней. Каждый, кто прикасался к ней, по непонятной причине истлевал заживо. Но, несмотря на дурную славу, люди все равно жаждали услышать ее звучание.

Один из владельцев скрипки, известный поэт Лит, как-то сказал, что она служит лишь богу музыки Мотховену. Ему стали вторить и остальные.

– Начальная ставка – миллион пер.

Впервые стартовая цена была столь высокой. Лицо распорядителя исказила нервная улыбка. Участники торгов молчали, словно оцепенев, никто не поднимал руки. Как будто каждый пытался осмыслить названную сумму.

Я оглянулся на госпожу Капир. В ее глазах не было интереса. Она не купит ее. Для нее инструмент означает возможность играть на нем.

– Есть ли желающие поднять ставку? Да, вижу – пять миллионов!

Снова мужчина на последнем ряду. Я не знал, кто он, но мне почему-то хотелось, чтобы скрипка досталась кому угодно, только не ему.

– Маэстро Лист поднимает до семи миллионов.

На лице приемного отца Баэля читалось страстное желание обладать этой скрипкой. Похоже, он собирался оставить здесь все свое состояние.

– Господин в углу предлагает десять миллионов, дамы и господа!

Голос распорядителя срывался: впервые на торгах цена поднялась до таких значений.

– Двенадцать миллионов! Пятнадцать миллионов! Дама в середине зала поднимает ставку до восемнадцати миллионов! Господин с последнего ряда – двадцать миллионов.

В зале то там, то здесь поднимались дрожащие руки. Неужели на свете так много богачей? Атмосфера накалилась до предела.

– Такое ощущение, что я сплю, Коя. Хочется уйти и не видеть всего этого, – нахмурившись, прошептал мне Тристан.

Я тоже не хотел все это видеть. Сидящие в зале источали алчность.

– Тридцать миллионов! Дамы и господа, я прошу вас успокоиться! Поднимайте руки по очереди, пожалуйста! Тридцать один миллион! Тридцать два!

Мужчина на заднем ряду поднялся с места и громко выкрикнул:

– Пятьдесят миллионов! Это последняя цена, готов поспорить, никто не сможет предложить больше!

Зал сковала тишина, и в этот момент пламя свечей колыхнулось, как-то по-особенному отразившись от скрипки, и мне показалось, что Аврора насмехается над всеми.

Распорядитель, глядя на мужчину, открыл рот от изумления, но быстро взял себя в руки и провозгласил:

– Пятьдесят миллионов… Может ли кто-то предложить больше?

Никто не решался нарушить тишину. В глубине души я не мог смириться с тем, что скрипка попадет в руки скупщика редкостей. Однако никто больше не поднял ставку, ни у кого не было такой огромной суммы. Но достоин ли тот человек стать хозяином Авроры?

И вдруг…

– Пятьдесят с половиной миллионов, – произнес тихий голос.

Люди стали озираться. Я последовал их примеру и окаменел, когда понял, кто назвал такую цену.

Господин, предложивший пятьдесят миллионов, с недоверием смотрел на нового участника торгов, который не выглядел как обладатель столь внушительной суммы.

– Аукцион не место для глупых шуток! Ты уверен в серьезности своих намерений? – закричал мужчина, в его голосе звучало раздражение.

– Именно.

Богач с красным от гнева лицом, тяжело дыша, повернулся к распорядителю и сказал сквозь зубы:

– Шестьдесят миллионов. Это финальная цена.

Тихий голос произнес:

– Семьдесят миллионов.

Мужчина резко обернулся:

– Семьдесят миллионов? У тебя точно есть такие деньги?

– Не думаю, что я должен отчитываться перед вами. Я буду говорить лишь с организаторами аукциона.

Мужчина злобно захрипел:

– Я владелец банка «Зенон». Среди наших клиентов самые состоятельные люди города! Если ты действительно такой богатый человек, ты определенно входишь в их число, не будешь же ты расхаживать с такой огромной суммой в кармане, верно? Назови свое имя!

Теперь мне стало понятно, откуда у этого господина такие большие деньги. Банк распространил свое влияние далеко за пределы Эдена, его филиалы есть практически в каждой стране. «Зенон» – единственное место в городе, где самые богатые граждане хранят свои сбережения. Похоже, незнакомец – один из них.

– Тогда мне несказанно повезло. Будьте добры сейчас же выдать мне банковский чек. – Новый хозяин Авроры усмехнулся и холодно продолжил: – На имя Антонио Баэля, носителя титула де Моцерто.

– Что-то я не могу вас признать, кто вы?

– Видимо, и я по ошибке принял вас за Тристана Бельче.

– Я действительно Тристан Бельче, а вот поверить в то, что передо мной сейчас стоит Антонио Баэль, я никак не могу. За три года мой друг точно написал бы мне хоть одно письмо. И если бы Антонио Баэль вернулся, то первым делом он навестил бы меня. Он бы…

Молодой гений холодно усмехнулся и поднес скрипку к груди.

– Я посвящаю эту мелодию тебе в качестве извинения.

Он тут же начал играть.

Я не ожидал, что мастерство Баэля, которое и до его отъезда было безупречным, может стать более искусным. Он играл еще виртуознее. Идеальное исполнение… Нет, куда лучше. Из скрипки лился насыщенный чистый звук.

Мы с Тристаном пристально наблюдали за мягкими движениями смычка. Может ли хоть кто-то на свете сравниться с этим гением?

– Ну что, снова друзья? – обратился к Тристану Баэль, широко раскрыв объятия. В одной руке была зажата скрипка, в другой – смычок.

Тристан внимательно изучал лицо друга, а затем крепко обнял.

– Так уж и быть, прощаю, но только в этот раз. Еще одна такая выходка – и нашей дружбе конец.

– Не волнуйся, такого не повторится. Покидать Эден я больше не планирую.

– Почему?

– Гастроли меня утомили. Конечно, я заработал много денег, но на этом все.

Тристан широко улыбнулся:

– Заработать целое состояние всего за три года. Звучит как глупая шутка.

– На самом деле больше денег у меня нет. Моя банковская ячейка теперь полностью пуста. Если бы тот банкир повысил ставку, я бы проиграл.

Тристан и Баэль смотрели друг другу в глаза, а затем громко рассмеялись. Я молчал все это время, но не выдержал и прервал их веселье:

– Пообещай, что не будешь играть на ней.

Услышав это, они оба уставились на меня. Антонио нахмурился, а Тристан смотрел как на сумасшедшего.

– Ты что, действительно запрещаешь ему играть на скрипке?

Я сделал вид, что не услышал вопроса, и повторил:

– Пообещай, что не станешь играть на Авроре.

Тристан перевел взгляд на Баэля, с трудом натягивая улыбку.

– Коя решил очень нелепо пошутить. Не думаю, что даже Антонио Баэль, которого ничего не пугает в этом мире, отважится притронуться к этой скрипке.

Юный де Моцерто ничего не ответил, и улыбка пропала с лица Тристана. Как я и думал, Баэль уже все решил.

– Антонио, неужели ты всерьез собираешься играть на Авроре? Хочешь взять ее в руки? Разве не знаешь, что о ней говорят? – грозно произнес Тристан, еле сдерживаясь, чтобы не схватить Баэля за грудки.

– Я все прекрасно знаю. Но какой смысл покупать ее, если я не буду играть на ней?

– Ты хочешь умереть? Вернулся лишь за этим?!

Люди вокруг стали оборачиваться на нас. Пытаясь успокоить Тристана, я схватил его за локоть, но он грубо оттолкнул меня.

– Предупреждаю тебя, Антонио Баэль. Если ты хотя бы прикоснешься к этой проклятой скрипке, то я не хочу тебя больше видеть. Хотя я и так тебя не увижу, ведь ты, скорее всего, тут же умрешь!

Выкрикнув эту фразу Антонио в лицо, Тристан резко развернулся и выбежал из зала. Я проводил его взглядом, а затем повернулся к Баэлю и задал вопрос, который волновал меня все это время:

– Ты его нашел?

Юный де Моцерто не ответил. Но я догадался сам. Он не нашел. Иначе бы его холодная улыбка исчезла.

– Я найду. Смогу. Верю, что когда-нибудь я его встречу, – ответил он, нахмурившись.

Может, он недоволен тем, что я лезу к нему в душу? Но если бы он не хотел моего участия, мог бы не рассказывать о своей мечте.

Баэль молчал, затем равнодушно посмотрел на меня.

– Ну что, идем к тебе, Коя?

– Ко мне домой?

– Я хочу оценить твой прогресс и понять, выгонять мне тебя из нашего трио или нет.

Дома ждало новое фортепиано. Однако стоило мне переступить порог, как матушка накинулась на меня с возмущениями:

– Ты совсем рехнулся? Выпросил деньги у отца, потратил больше двух миллионов пер и не сказал мне ни слова! И на что? На какое-то жалкое пианино! Ты даже не хочешь быть профессиональным музыкантом! Допустим, ты выиграешь конкурс де Моцерто, и что…

Матушка запнулась на полуслове, увидев Баэля за моей спиной. Я был уверен, что это затишье перед очередной бурей, и уже приготовился к новому потоку брани, как вдруг:

– Неужели сам Антонио Баэль де Моцерто почтил нас своим визитом? Кое так повезло, что его друг – такой выдающийся человек! Проходите, чувствуйте себя как дома!

– Благодарю, мадам, – вежливо ответил он, склонив голову в почтительном поклоне.

Я внимательно смотрел на мать, не зная, что сказать. Не было и дня, чтобы она не перемывала кости Баэлю, а теперь – только посмотрите! – рассыпается в любезностях. Видимо, она поняла, о чем я думаю, и, что-то неразборчиво пробурчав, немедленно вышла из комнаты.

– Невероятно, – пробормотал я.

– Что-то не так?

– Нет, все в порядке, проходи.

Баэль, с интересом рассматривая дом, последовал за мной. Он впервые был у меня в гостях, поэтому я немного нервничал.

– Шикарное поместье. Хотя чему я удивляюсь, вы же самая богатая семья Эдена.

Я сделал вид, что не услышал его насмешку.

Когда мы зашли в мою комнату, слуги уже заканчивали с установкой инструмента. Я попросил у них чаю со сладостями и подошел к фортепиано. Только когда пальцы прикоснулись к гравировке «Кристиан Минуэль», я окончательно осознал, что теперь это мой инструмент.

– Отличное фортепиано. Оно подходит тебе больше, чем то, созданное Джеем Каноном. Ну что же… Могу ли я стать твоим первым слушателем? Ты ведь еще ни для кого не играл на нем?

Баэль подошел ко мне, разглядывая фортепиано. Я замер в нерешительности, но затем все же сел за инструмент. Первое исполнение я обещал отцу, но не мог отказать Антонио в просьбе. Открыв дрожащими пальцами крышку, я вдруг подумал о том, что Тристан расстроится, ведь он тоже хотел услышать мое первое исполнение на новом инструменте.

По привычке я провел рукой по клавишам и заиграл от ноты до. Прикосновение к новому фортепиано рождало во мне такие же волшебные эмоции, как и музыка, льющаяся из него. Мне казалось, я вовсе не играю, а скольжу по волнам мелодии.

Я исполнил короткий задорный вальс и заметил, как легкая улыбка скользнула по лицу Баэля.

– Неплохо.

– Я очень рад! Ведь это самая большая похвала, на которую ты способен.

Антонио, пожав плечами, рассмеялся. Окрыленный его реакцией, я сыграл еще несколько пьес. После путешествия он стал больше улыбаться, и я был безмерно этому рад.

Вскоре принесли чай, и я сел рядом с Баэлем за столик, стоящий рядом с фортепиано.

– Меня долгое время не было в Эдене. Расскажи, как сейчас обстоят дела. О чем говорят?

– Пасграно теперь в большем почете, чем раньше. Все обсуждают предсказание оракула Кисэ. – Я задумался. – А еще в последнее время появляется все больше музыкальных салонов. Молодые музыканты обретают популярность благодаря выступлениям и на таких мероприятиях, не только на конкурсах.

– Музыкальные салоны?

Баэль нахмурился, было заметно, что ему не понравились эти слова. Мне тут же захотелось рассказать ему о салоне госпожи Капир.

– Самый известный принадлежит супруге маркиза Ионаса де Капира. Пойдем туда вместе в следующий раз?

– Даже не знаю… Мне нужно готовиться к праздничным концертам. После аукциона Ренар Канон предложил мне выступить в его концертном зале. Я буду играть каждый день в течение недели.

Он сказал об этом невзначай, но для меня новость оказалась такой неожиданностью, что от удивления я чуть не вскочил со стула.

– Ты будешь выступать в Канон-холле целую неделю?

– Почему ты так удивляешься?

А что еще мне оставалось? Только величайшие маэстро могли выступать на сцене Канон-холла, да еще и на протяжении недели. Конечно, Баэль – трехкратный обладатель титула де Моцерто, но ему ведь двадцать пять, он слишком молод.

– Это потрясающе! Ты, как всегда, умеешь удивлять.

– Было бы чему удивляться. А ты, как обычно, мыслишь слишком узко. Для меня это только начало.

К чему стремится Баэль? Что он будет делать после того, как найдет своего истинного ценителя?

Вдруг ко мне пришло осознание. Тот, с кем я сейчас веду дружескую беседу, оставит после себя значимый след в музыке.

– Кстати, Коя. – Голос Баэля отвлек меня от размышлений.

– Да?

– Во время путешествия я услышал одну странную историю.

– Какую?

– Она рассказывает о некотором месте в Эдене, о существовании которого я даже не догадывался.

Я вопросительно посмотрел на него. В тот момент Баэль выглядел как любопытный ребенок.

– Знаешь ли ты о Ледяном лесе?

Глава 03

Предсказание Кисэ

Здесь музыка рождается, и здесь же она засыпает.

– Ледяном лесе?

– Да, ты тоже ничего не слышал?

– Ты имеешь в виду ту старую легенду? – задумчиво переспросил я.

– А что, существует легенда? – оживился Баэль.

– Да, она упоминается в биографии основателя Эдена – Иксе Дюдро.

– Можешь вспомнить, что именно там говорится?

Я начал свой рассказ, воскрешая в памяти знания по истории Эдена и некоторые факты из биографии Иксе Дюдро.

Сегодня Эден является городом-автономией. За триста лет до появления Анакса, когда еще не было единого календаря, он представлял собой дикие земли, утопающие в снегу. Но все изменилось с тех пор, как Иксе Дюдро – первый де Моцерто – провозгласил себя хозяином этих мест. С ним приехали его сподвижники, называвшие себя дюдронами. Благодаря усилиям Иксе, который помогал жителям и обучал их всему, что знал сам, община сильно разрослась. А затем на этом месте возник великолепный город – обитель искусств и культуры. Иксе развивал светское искусство и запрещал шаманские культы. Через триста лет на соседних землях появилось новое государство Анакс. Именно тогда был создан единый календарь.

Король Анакса обрадовался, когда узнал, что этот прекрасный город не принадлежит ни одной стране, и вознамерился захватить его. Его действия вызвали возмущение, но не жителей Эдена, а вождей соседних племен. Они объявили, что пойдут войной на королевство, если Анакс поглотит Эден.

– Войной?! – недоумевал король Анакса.

– Именно так, – отвечали вожди.

– Не потому, что хотите завладеть им, а потому, что желаете ему свободы?

– Именно так.

Король долго раздумывал: на одной чаше весов был прекрасный город свободы Эден, а на другой – союз племен, выставивших против Анакса бесчисленные войска. Но король не захватил город, а приказал обозначить его на карте как Священную землю – не из страха, а из уважения к ее жителям.

Именно с тех пор Эден стали называть священным городом бога музыки Мотховена, не принадлежащим ни одной стране в мире. Племенные союзы, жившие по соседству, образовали государство – вожди стали королями, и лишь Эден неизменно пребывал свободным. Дюдро, который за всю жизнь искренне любил лишь дерево, не оставил потомков, и единственным его наследием стали пилигримы.

Следующие поколения жителей Эдена произвели на свет много талантов, особенно в области музыки. Поэтому наш город обрел известность как родина всех музыкантов.

– Говорят, что незадолго до смерти Иксе сжег то дерево, о котором заботился всю жизнь.

– Всю жизнь заботился о дереве? Звучит жутко.

– Но самое странное – оно не сгорело. Наоборот, остыло до такой степени, что покрылось льдом. Когда Иксе понял, что натворил, он бросился к дереву, вымаливая прощение. Но как только коснулся его ствола, то истлел, превратившись в пепел.

Баэль хмыкнул:

– Чушь какая-то.

– Доля правды в этом есть. По словам известного ученого Кириони, прикосновение к предмету, разогретому до высоких температур, ощущается как холод, а не жар. То дерево казалось покрытым инеем, но было горяче́е, чем огонь преисподней.

Баэль молчал, переваривая мой ответ, а затем внезапно спросил:

– Какое отношение эта история имеет к Ледяному лесу?

– Ты помнишь, что стало с деревом?

– И?..

– По словам биографа Иксе, который и придумал название лесу, после смерти основателя Эдена дерево никуда не делось. Как только с него падала засохшая ветка, из нее тут же вырастало новое дерево. Так постепенно на этом месте возник лес. Казалось, что эти бело-сизые деревья покрыты инеем, но на самом деле внутри них жил испепеляющий жар. Автор пишет, что видел Ледяной лес своими глазами, но насколько достоверна эта информация? В ту эпоху люди любили все преувеличивать и приукрашать.

Баэль задумался. По его заинтересованному взгляду я понял, что эта часть истории пришлась ему по душе. Я решил продолжить:

– Это просто легенда. В Эдене нет такого леса.

– Думаю, он существует. Я хочу найти его. Где находился дом Иксе Дюдро?

Я долго вглядывался в его лицо, не понимая, шутит он или нет.

– Слушай, ты действительно думаешь, что дом человека, жившего две тысячи лет назад, сохранился до наших дней?

– Само место же никуда не делось.

– Но никто не знает, где точно он жил.

– Одно мы знаем точно: в Эдене.

Видя по-детски воодушевленное лицо Баэля, я не смог сдержать улыбки. В этот момент я был очарован его искренним простодушием.

– Если хочешь, могу дать тебе прочитать эту книгу.

– Спасибо, конечно, но я ненавижу читать. Мне достаточно твоего рассказа. Ладно, мне пора.

– Так скоро?

– Я купил себе новые апартаменты. Дом отца слишком далеко от центра города. Хочу побыстрее осмотреть новое жилище.

Да, видимо, за три года Баэль и правда заработал целое состояние, раз смог позволить себе дом в самом центре.

Я проводил его до двери и пообещал, что обязательно загляну в гости.

Через несколько дней мы с Тристаном по традиции отправились в салон госпожи Капир. Друг предлагал и Баэлю присоединиться к нам, но тот отказался.

– Как думаешь, он еще не открывал ларец, в котором лежит Аврора? Не прикасался к ней?

Тристан, пожав плечами, ответил:

– Наверное, нет, раз еще жив.

– Тридцать лет прошло с тех пор. Может, она больше не опасна?

– Ты сам ее видел. Скажи, тебе показалось, что она утратила свою демоническую силу?

– Нет.

Сияние скрипки завораживало, словно манило в свои сети новую жертву. Аврора будто пыталась донести до всех, что у нее только один хозяин – великий Мотховен.

На горизонте показался дом маркиза, и у меня вдруг возникло странное предчувствие. В окнах не горел свет, и не слышалась музыка.

– Неужели сегодня все отменяется?

– Не думаю, иначе нас бы заранее оповестили.

Гадая, что же случилось, мы постучали в дверь. К нашему удивлению, нам открыла сама хозяйка. Прекрасные черты ее лица сегодня были омрачены вуалью скорби.

– Прошу прощения, но мероприятия не будет.

– Ничего страшного, мы все понимаем. Вы очень бледная, у вас что-то произошло? – с волнением в голосе спросил Тристан.

Госпожа Капир смотрела рассеянным взглядом куда-то вдаль, прикусив губу, а затем расплакалась, прислонившись к плечу моего друга.

Мы провели ее в дом.

– Что случилось? Расскажите, молю вас. Я сделаю все возможное, чтобы помочь, – искренне сказал я.

Госпожа Капир долго молчала, лишь изредка утирая текущие по щекам слезы, и наконец сказала нетвердым голосом:

– Мой муж сильно болен. Врачи говорят, что он не переживет сегодняшнюю ночь. Я прошу прощения, но у меня есть к вам просьба, именно поэтому я не отправила вам письмо об отмене сегодняшнего вечера.

– Не извиняйтесь! Мы сделаем все, что в наших силах. Мадам, вам стоит только попросить.

Я был готов сделать для госпожи Капир все, чтобы хоть как-то отплатить ей за всю доброту и внимание ко мне.

Госпожа Капир, с трудом подбирая слова, ответила:

– Он хочет послушать…

– Какую-то определенную музыку?

– Хочет перед смертью еще раз услышать его игру… Игру Антонио Баэля.

Теперь все понятно.

Мы с Тристаном переглянулись. Похоже, новость о возвращении Баэля затмила собой новость о конце света. По крайней мере, для маркиза Капира.

– Не плачьте, я приведу его, и как можно скорее.

– О, Тристан! Я вам так благодарна…

Движимый внезапным импульсом, я схватил друга за руку.

– Стой, пойду я.

Тристан заметно удивился, но кивнул в знак согласия. Я тут же бросился стрелой наружу и, не помня себя, помчался по аллее, обрамленной высокими тополями.

Зачем я остановил Тристана? Хотел убедиться, что после нашей беседы про Лес Баэль стал считать меня другом? Или, может, я просто не представлял, как успокоить рыдающую госпожу Капир, оставшись с ней наедине? Единственное, в чем я был уверен в тот момент: у меня получится уговорить Баэля.

На площади Монд я поймал первый попавшийся экипаж. К счастью, адрес Баэля был мне известен, несмотря на то что в гостях у него я так и не побывал. Спустя несколько минут я уже стучал в дверь его дома.

– Баэль! Это я, Коя!

Дверь он открыл почти сразу и хмуро уставился на меня.

– С чем пожаловал?

Я попытался объяснить ему ситуацию, но вышло довольно сумбурно.

– Госпожа Капир… То есть ее муж, маркиз, при смерти. Но он хотел бы напоследок услышать твою игру. Пойдем со мной, умоляю.

Я был уверен, что он согласится. Разве можно отказать умирающему в последнем желании? На его месте я не раздумывал бы ни секунды, тронутый такой просьбой.

Однако холодное лицо Баэля не дрогнуло. Мое воодушевление тут же сошло на нет, и я вдруг осознал, что совершил ужасную ошибку.

– Все аристократы считают музыкантов кем-то вроде своих слуг, которые должны бежать по первому их зову?

Услышав в его голосе презрение, я понял, что совсем не подумал, как Баэль воспримет просьбу госпожи Капир. Он ведь даже незнаком ни с маркизом, ни с его супругой.

– Это не так! Он умирает, понимаешь? Твоя игра может облегчить его страда…

– Мне все равно, умирает он или нет, – перебил меня Антонио. – Меня это не касается. Я не мальчик на побегушках. Никто не смеет мне приказывать, когда и кому играть! Даже ты!

Я смотрел на него и молчал. Почему я решил, что этот человек изменился? Может, сбило с толку то, что несколько дней назад он улыбнулся мне? Как мог я допустить даже мысль о том, что понимаю его? Откуда появилась слепая уверенность, что он наконец признал меня и стал моим другом?

– Я не хотел обидеть тебя… Прости, Баэль…

Только не плакать. Ты не должен показывать слабость, Коя.

Уговоры не помогали. Слезы застилали глаза.

«Самый настоящий плакса», – вдруг вспомнились слова матери.

– Я не считаю тебя мальчиком на побегушках… Но очень прошу, сыграй для маркиза в последний раз. Он прекрасный человек. Ты и сам это поймешь, когда познакомишься с ним.

– Какой же ты идиот! Я уже сказал, что мне все равно! Тем более у меня на носу концерты. Как ты думаешь, кто-нибудь из богатеев захочет отдать огромные деньги за билет, когда узнает, что я безвозмездно сыграл по первому зову какого-то аристократишки? Они все тут же притворятся умирающими, чтобы я сыграл и для них тоже. Я не занимаюсь благотворительностью. Даже если меня попросит сам Мотховен. Я никогда не буду бесплатно играть для людей, которые мне безразличны. Музыка – мой способ выжить, я зарабатываю на жизнь благодаря ей! Ведь я не отпрыск богатого рода, как некоторые! Живешь на всем готовом. Как же ты мне противен! – бросил мне в лицо Баэль и захлопнул дверь.

Я стоял в оцепенении и чувствовал, как по щекам катятся слезы. Его жестокие слова глубоко ранили меня, но зато теперь все стало предельно ясно. Вся неприязнь Баэля, которую я ощущал с самой первой встречи, была связана с моим происхождением.

– Мне так стыдно… Прости меня… За то, что хотел стать твоим истинным ценителем.

– Я так и знал, что ничего не выйдет, – сказал мне Тристан, когда я подъехал к дому маркиза.

Он помог мне выйти из экипажа, и я заметил, что его глаза наполнены тревогой.

– Может, поедешь домой?

– Нет, я не оставлю госпожу Капир.

– Тогда постарайся успокоиться и вытри слезы. Твое состояние еще больше ее расстроит, – сказал он, протягивая мне платок.

Я промокнул глаза. Голова нещадно болела, но я постарался прийти в себя.

Я вернулся в дом один, в дверях столкнулся с госпожой Капир. В поисках поддержки она сжала мою руку, но не проронила ни слова. Было видно, что она держится из последних сил.

Через какое-то время входная дверь распахнулась. На пороге показался Тристан, следом за ним шел Баэль. Я был не в силах смотреть на него – отвел взгляд. Сердце снова заныло от боли.

– Антонио Баэль, это действительно вы. Спасибо, что нашли время и почтили нас своим визитом.

Госпожа Капир бросилась к ним навстречу, и все ее жесты выражали глубокую признательность. Баэль лишь коротко поздоровался, не проявляя каких-либо эмоций, и последовал за ней наверх, в спальню маркиза. Тристан подошел ко мне и предложил пойти с ними. Мы поднялись на второй этаж, в комнату маркиза.

В спальне царил полумрак, и казалось, что все вокруг уже было окутано дыханием смерти.

– Ионас, он пришел. Ты так хотел услышать его…

Госпожа Капир осеклась, но через мгновение снова позвала дрожащим голосом:

– Ионас?

Ответом ей была тишина. Тристан вскрикнул.

Комната закружилась у меня перед глазами, и я оперся плечом о стену, чтобы не упасть. Слезы снова потекли по щекам.

Маркиз был хорошим человеком, как и его супруга. Он любил музыку, восхищался живописью и высоко ценил поэзию. Ионас Капир был настоящим пилигримом города искусств.

Рыдания его супруги разорвали тишину. Тристан подошел к хозяйке дома и молча приобнял за плечи. Я понимал, что ничем не смогу помочь, поэтому тихо развернулся и направился к выходу. Но вдруг объемный звук скрипки заполнил собой все пространство. Я обернулся.

Баэль играл.

Полилась тихая траурная мелодия, по-своему прекрасная. Ужасно, но рыдания госпожи Капир звучали как песня, будто дополняя ее. Вскоре ее плач стал совсем неслышен, но музыка продолжала звучать.

Госпожа Капир подняла голову и внимательно посмотрела на Баэля.

– Когда человек уже не дышит, его слух все еще восприимчив к звукам вокруг, – неожиданно для самого себя пробормотал я, словно произнося траурную речь.

Госпожа Капир подарила мне слабую улыбку, от которой у меня защемило сердце, и слегка кивнула.

Похороны состоялись через несколько дней, тихо, как и хотел маркиз. Известный литератор Элиан Холц прочитал прощальную речь, Иллаис, художник, близкий друг Ионаса Капира, написал посмертный портрет, который поставили рядом с надгробием. Оркестр, появившийся на свет благодаря поддержке маркиза, играл траурный марш.

До самого конца церемонии мы с Тристаном ни на шаг не отходили от госпожи Капир. Баэль так и не пришел.

После всего случившегося я решил посвятить всего себя музыке – играл целыми днями, не выходя из дома, готовился к конкурсу де Моцерто.

Я забыл о существовании Баэля, позволил себе стать увереннее и пообещал выиграть ради отца.

Меня будто обуял ненасытный голод. Как одержимый я искал встречи со знаменитыми музыкантами – не просто для души, а для того, чтобы чему-то у них научиться. Остальное время полностью принадлежало фортепиано. Я играл, играл и играл до тех пор, пока пальцы не переставали слушаться.

В один из таких дней, когда я был полностью погружен в новую мелодию, в комнату вошла матушка. Она была явно чем-то рассержена.

– Нет, ты бы только слышал заявления этого оракула Кисэ! Требует политической партии для народа. Кто вообще будет слушать простолюдинов? Пусть между собой разбираются, а в наши дела не лезут!

– О чем вы говорите, матушка?

– Про Кисэ! Оракула, который пугает всех концом света. Кисэ пытается надоумить простолюдинов создать Республиканскую партию. Представляешь, Кисэ призывает позволить обычным гражданам участвовать в политической жизни Эдена.

Почему-то мне захотелось разобраться в происходящем, хотя обычно политикой я не интересовался.

– Сегодня на главной площади собираются простолюдины, чтобы обсудить создание партии. Госпожа Памон из соседнего поместья предлагает мне посмотреть на это безобразие, говорит, что будет занятно. Ей лишь бы поглазеть, а к чему это все приведет, она не понимает!

Я решил, что мне не помешает проветриться и заодно поприсутствовать при столь любопытном зрелище.

Уже позже, садясь в экипаж, я задумался о Кисэ. Я представлял оракулов людьми с прекрасно развитой интуицией, настоящими стратегами, способными предвидеть будущее, а не волшебниками из сказок.

Интересно, что за человек Кисэ?

– Эден – это не собственность аристократов. Разве Иксе – основатель нашего города – был знатного происхождения? В ту пору не существовало никакого социального деления. Мы все являемся пилигримами города музыки. Почему люди об этом забывают? Мартино называют музыку пасграно вульгарной, а во многие салоны музыкантам незнатного происхождения вход воспрещен. Аристократы неспособны понять истинное искусство и не дают шанса талантам из народа. Разве это справедливо?

На лице оратора застыло выражение театральной скорби. Неужели это и есть Кисэ? Рядом с ним стояла группа людей, среди которых я заметил известного пасграно Аллена Хюберта. Он был знаменитым пианистом, и его имя часто звучало в музыкальных салонах, где собирались мартино.

– Коя? – окликнул меня кто-то.

Я обернулся и увидел своего друга.

– Тристан, какая встреча! Тоже решил прийти?

– Ты же знаешь, я постоянно торчу на площади, сегодняшний день не исключение. А ты почему здесь?

– Так получилось… Знаешь, я послушал, и, в общем-то, они говорят разумные вещи.

Я сказал это с полной серьезностью, но Тристану почему-то стало смешно.

– Странно слышать это из твоих уст. Может, тоже вступишь в партию?

– Хватит тебе! Я ведь не шучу.

Тристан, закинув руку мне на плечо, продолжал тихо посмеиваться. После чего произнес, глядя на трибуну:

– Сейчас выступает Ганс Найгель. Многие простолюдины его поддерживают. Но он действует слишком радикально, так что, думаю, долго не продержится. Забавно, что Найгель выступает против Кисэ, хотя сам неоднократно заявлял о важности поддержки и солидарности. Но, похоже, теперь они работают вместе, ведь создание народной партии – их общая мечта.

Тристан знал куда больше меня, поскольку сам был из простой семьи. Почему-то я почувствовал облегчение, когда узнал, что выступающий сейчас вовсе не Кисэ.

– Того, кто стоит в первом ряду, ты знаешь. Талантливый пианист-пасграно Аллен Хюберт. Жаль только, что происхождение не позволило ему стать мартино. Он так и не смог показать всего, на что способен. Аллен – близкий друг Ганса. Видишь туповатого на вид мужчину позади них? Это Коллопс Мюннер, коллега и преданный поклонник Аллена. Страшный человек, ради своего кумира готов на все. Он недолюбливает Баэля, ведь тот, став мартино, теперь презирает пасграно.

– Ты знаешь все на свете.

Тристан усмехнулся:

– Расскажу вот еще что. Баэль ненавидит Хюберта. А тот отвечает ему взаимностью, и его верный пес Коллопс плетет козни против Антонио.

– И как же Баэль на это реагирует?

– Не знаю. Наверное, оттачивает свой талант, чтобы снова продемонстрировать, что он не ровня пасграно.

Я задумался. Мне вдруг стало интересно, как дела у молодого де Моцерто. Мы не виделись с того самого дня, когда умер маркиз.

Ганс Найгель закончил речь и спустился с трибуны. Я вдруг вспомнил еще об одном человеке.

– А где же Кисэ?

– Кисэ?

Тристан, изменившись в лице и слегка прикусив губу, стал разглядывать людей около трибуны.

– Вон там, – указал он на человека, разговаривавшего с Найгелем.

Сперва я подумал, что друг ошибся, и решил уточнить:

– Я имею в виду оракула.

– Ну, это и есть оракул Кисэ.

– Подожди, ты имеешь в виду ту молодую женщину?

Тристан кивнул. Я уставился на нее в изумлении. Легендарный оракул Кисэ – женщина? Одежда на ней была мужской: брюки и черный плащ, на голове – шляпа. Единственное, что выдавало в ней женщину, – копна длинных рыжих волос.

И вдруг она обернулась, как будто почувствовав мой взгляд. Я попытался отвернуться, но Кисэ уверенным шагом направилась в нашу сторону. Секунда – и все, кто стоял перед нами, расступились, бросая на нас с Тристаном косые взгляды.

В чем дело? Почему все так пристально смотрят?

Ответом мне стала улыбка, которая расцвела на лице Кисэ:

– Тристан Бельче! Сколько лет!

– Да, Кисэ, давно не виделись.

– Что же ты не подошел? Прожигал меня взглядом и опять собирался тихо уйти? Тебе самому не надоело?

– Прости-прости. Сегодня я с другом.

Тристан подтолкнул меня вперед, и я посмотрел ей в глаза, которые внимательно изучали меня. Должно быть, она ненавидит аристократов, раз хочет создать партию для народа.

Я попытался завязать разговор:

– Я Коя де Морфе. Надеюсь, у вас нет предрассудков насчет мартино?

На это Кисэ громко расхохоталась, и я почувствовал, что от стыда у меня горят уши. Я посмотрел на Тристана в надежде, что он как-то сгладит неловкость, но друг отвернулся.

Настоящая Кисэ совершенно отличалась от образа в моей голове: почему-то мне все оракулы представлялись седыми старцами, окутанными шлейфом мистики и бормочущими что-то себе под нос. Она же казалась по-детски наивной, когда смотрела на меня своими большими глазами цвета спелого граната. На ее губах играла улыбка.

– Простите за мою бестактность! Но вы такой забавный. Взгляд как у испуганного олененка. Просто загляденье!

Все слова вылетели из моей головы, стоило лишь мне посмотреть на Кисэ. Никогда прежде я не встречал женщины, которая бы говорила так свободно и открыто. Хотя, признаться честно, я вообще редко общался с девушками своего возраста.

– Хватит, Кисэ, ты смущаешь Кою. Не нужно потешаться над моим невинным другом.

Хотя бы в этот раз Тристан заступился за меня, но я все еще обижался на него за то, что он отвернулся, когда мне так нужна была его поддержка. Похоже, он прочитал мои мысли, неловко улыбнулся и потупил взгляд.

– Ладно, на самом деле я рада знакомству. Позвольте мне наконец-то представиться. Кисэ. Вот так, без фамилии, – произнесла девушка, а затем, оглядевшись, добавила: – Я не могу себе позволить такое дорогое место. Надеюсь, вы угощаете, Коя?

– Да, разумеется.

Мы зашли в кафе «Мареранс», в котором частенько бывали с Тристаном. Довольная Кисэ заказала чашку чая и кусочек торта. Меня смущали ее поведение и темперамент, и я надеялся, что смогу поскорее сбежать.

– Не волнуйтесь, я тоже занятой человек, поэтому вас не задержу. Только доем и сразу уйду.

Я с изумлением разглядывал ее, а она продолжила говорить с набитым ртом:

– Я нормально отношусь к аристократам. Если я создала партию для людей, это еще не значит, что я презираю каждого носителя знатной фамилии. Не нужно сравнивать меня с теми пустоголовыми активистами типа Найгеля, которые на каждом шагу кричат о свержении аристократической власти.

– Тогда зачем вам создавать партию?

– Зачем… Будущее указало мне. Вы бы поступили так же на моем месте, если бы увидели то, что видела я. Еще немного – и такие понятия, как «простолюдин» и «аристократ», исчезнут.

Наконец-то Кисэ стала похожа на оракула. Однако мне, как представителю знатного рода, стало не по себе от ее слов, поэтому я спросил:

– Все случится в этом году? Как вы и предсказали – в конце тысяча шестьсот двадцать восьмого?

Кисэ, уронив ложку, громко засмеялась, будто потеряла рассудок. Крошки бисквита полетели во все стороны. Тристан вздохнул, вынул из кармана платок и нежно вытер ей подбородок.

– Триста-а-ан, почему ты раньше нас не познакомил? Твой друг такой забавный, он мне нравится. Очень-очень.

Я попытался скрыть замешательство, прикрыв рот ладонью, и сделал вид, что закашлялся. Она разительно отличалась от дам из высшего общества.

Вдруг Кисэ прекратила смеяться и серьезно спросила:

– Господин Коя де Морфе, кто вам такое поведал? Неужели я?

– Нет, но об этом говорят повсюду: на площади, в музыкальных салонах…

– «1628 год станет концом для всех нас!», «Какой смысл работать в поте лица, совершенствовать свои музыкальные способности, ведь мы все умрем!» – это вы слышали?

Я молчал. С ее лица исчезла улыбка. Теперь Кисэ напоминала драматическую актрису. Я больше не видел в ее багряных глазах детской наивности, которая магнитом притягивала меня, – теперь их наполняла лишь печаль.

– Только для глупцов реальность выглядит столь примитивно. Все произойдет очень тихо. Никто не узнает. За исключением тех, кто умеет видеть. А вот вы… Вы станете непосредственным участником этого события.

– Не понимаю. Какого события?

– Конца.

Кисэ говорила загадками, и я вопросительно посмотрел на Тристана. Однако друг не заметил моего взгляда: он не сводил глаз с девушки.

– Когда грусть станет снегом, что укутает Эден, многие покинут нас. Но вы справитесь, ведь вы человек, который не скрывает слез, – добавила она, рассматривая улицу за окном.

Кисэ ушла, а я еще какое-то время сидел неподвижно.

Неужели это и есть оракул, о котором все толкуют? Или она обычная шарлатанка, как и говорила матушка? Правда ли она видела конец света?

– Догадываюсь, о чем ты думаешь, Коя. Но она не сумасшедшая, – сказал Тристан тихим голосом.

– Я не считаю ее сумасшедшей, может, немного бесшабашной. А где вы познакомились? – поинтересовался я.

– Это случилось довольно давно. На том вечере, после концерта.

– Подожди, как она смогла туда попасть?

– Не знаю. Она часто появляется в неожиданных местах. Сегодня она на собрании уличных бродяг в грязной таверне, а завтра уже кружится в вальсе на балу среди знатных особ. Но чаще всего ее можно увидеть на площади Монд. Кисэ довольно непредсказуема.

Рассказывая о ней, Тристан не переставал улыбаться, как будто говорил о самом близком человеке. Мне вдруг показалось, что мой друг влюбился. Но об этом я решил умолчать, лишь позволил себе заметить:

– Я и подумать не мог, что вы с Кисэ давние друзья. Она очень необычная. И…

– И говорит о конце?

– Ты ей веришь?

– Я… – Тристан откинулся на спинку стула и задумчиво сказал: – Верю. Каждому ее слову.

В том, что он говорил, не было ничего необычного. Многие пасграно и вообще простолюдины верили ее предсказанию. Но меня не покидало чувство, что Тристан чего-то недоговаривает.

– Ты любишь ее? – наконец отважился я задать тревожащий меня вопрос.

Тристан на мгновение замер, но в его чертах не было ни намека на волнение или беспокойство. Он просто и уверенно сказал, как будто говорил о чем-то само собой разумеющемся:

– Она – мое все.

Глава 04

Зов Ледяного леса

«История Эдена», эпиграфом к ней служат такие слова:

«Мы, пилигримы, жители города,

Все наши порывы устремляем сюда».

Тристан ходил на все светские мероприятия города, а в остальное время пропадал на площади Монд.

Кисэ часто появляется в неожиданных местах: сегодня она на собрании уличных бродяг в грязной таверне, а завтра кружится в вальсе на балу среди знатных особ. Но чаще всего ее можно увидеть на площади Монд.

Все, что делал мой друг, было ради нее.

Я забежал в свою комнату, чувствуя, что еще немного – и сердце взорвется от переизбытка эмоций. Не медля ни секунды, я сел за фортепиано. Стоило мне открыть крышку, как пальцы привычно запорхали по клавишам. Музыка, музыка, музыка. Лишь благодаря ей я мог выплеснуть все, что накопилось внутри.

– Почему ты не скажешь ей о своих чувствах? Почему не сделаешь предложение? Любая девушка будет на седьмом небе от счастья, если услышит от тебя такие слова.

– Уже делал.

– И что она? Неужели отказала?

– Сказала, что не может выйти за меня, потому что скоро умрет. Представляешь, как ужасно быть оракулом: ты можешь увидеть даже собственный конец. Но я отшутился, пообещав жениться на ней, если ее предсказание не сбудется.

– А Кисэ?

– Она поцеловала меня. Теперь я как могу стараюсь проявлять свою любовь, понимая, что завтра Кисэ может меня покинуть. Я дорожу ей так сильно, будто каждый день рядом с ней – последний. Ловлю каждое ее движение в страхе, что больше никогда ее не увижу. Когда ко мне приходит осознание, что она здесь, рядом со мной, то чувствую огромное облегчение, которое тут же сменяется печалью. Я отдаю ей всю свою любовь, всего себя.

Пятнадцать лет… Пятнадцать лет я считал его самым близким другом. Он всегда был рядом со мной, в отличие от Баэля. А я… Даже не догадывался, что у него может быть любимый человек.

Красивая мелодия превращалась в откровенный ужас: я уже не просто играл, я бил по клавишам, вымещая свою боль.

Дверь в комнату внезапно отворилась. Матушка. Наверное, пришла сказать, что выбросит инструмент, если я продолжу издеваться над ее слухом.

– Господин, к вам гость.

Оказалось, это был слуга. Я даже не потрудился оглянуться и закричал что есть силы:

– Не хочу никого видеть!

– Но…

Чья-то рука опустилась на мое плечо. Я резко сбросил ее и развернулся, чтобы посмотреть, кто передо мной. Но замер на месте, как только увидел лицо посетителя.

– Сочинил новую мелодию? Скажу откровенно: уши завяли, пока ее слушал.

Передо мной стоял тот, кого я не видел уже несколько месяцев, – Антонио Баэль.

Я предложил ему сесть, попросил слугу принести чаю и больше не произнес ни слова. Меня все еще переполняла обида.

Баэль изучал меня взглядом, затем тяжело вздохнул.

– Не стоит так пугаться. Я пришел извиниться.

– Как-то слабо верится, что ты пришел сюда по своей воле. Признайся честно, тебя заставил Тристан?

Видимо, я совсем выжил из ума. Почему я говорю с такой злостью? Но Баэль весело рассмеялся:

– Тристан все время твердил мне, что ты бываешь очень милым, а я никогда этого не замечал, но теперь вижу. Ты злишься на меня, да?

– Зачем ты пришел?

Баэль ответил, пожав плечами:

– Хотел рассказать, что теперь тоже посещаю салон госпожи Капир. Пытаюсь загладить свою вину перед тобой.

– …

– Ладно, я хожу туда еще и потому, что хорошо отношусь к хозяйке.

Меня обуревали странные эмоции: я не чувствовал ни капли радости, лишь сильное огорчение. Это не то, чего я хотел.

– И еще вот, возьми.

Баэль достал из кармана листок, который оказался пригласительным билетом.

– Не хочу хвастаться, но это самые лучшие места. Концерты не удалось провести сразу после моего возращения, пришлось дожидаться, когда закончатся концерты основного репертуара.

– …

– Откажешься от билетов?

Я опустил голову, уставившись в пол. Баэль оставил приглашение на столе и направился к выходу.

– Мне лучше тебе вообще ничего не говорить. Почему ты опять в слезах? Ты же мужчина.

– Ничего я не плачу!

– В чем тогда дело? Я извинился, чего ты еще от меня хочешь?

Я постарался вложить во взгляд всю обиду и осуждение.

– Почему ты не сыграл для меня?

– Что?

– Когда у Тристана было плохое настроение, ты всегда играл для него. Но никогда – для меня. Ах, точно, как я мог забыть! Антонио Баэль бесплатно выступает только перед теми, кто ему дорог. Получается, мне придется заплатить. Сколько ты хочешь, о величайший маэстро нашего времени? Я же как раз один из тех мерзких аристократов, которых ты ненавидишь всей душой, которые понимают лишь язык денег. Давай, цена не имеет значения, я тут же выпишу тебе чек! – выпалил я на одном дыхании и уставился на Антонио.

Я был уверен, что мои слова разозлят его, но Баэль выглядел абсолютно спокойным. Он молчал, а затем произнес с улыбкой:

– Прекрасно. Думаю, что ты уже достаточно унизил меня. Мы квиты. Больше не будем вспоминать тот инцидент. Мне хочется, чтобы ты перестал меня избегать.

Я молча отвернулся. Мне вдруг стало совестно из-за своего ребячества. Баэль вышел из комнаты, а приглашение так и осталось лежать на столе. Я прочитал: «Ложа второго яруса». И правда, самое лучшее место.

Я рассеянно смотрел на билет, как вдруг с улицы услышал крик Баэля:

– Выходи немедленно, Коя де Морфе! Ты нанес мне личную обиду! Вызываю тебя на дуэль!

Я бросился к окну. На лице Баэля играла улыбка, совершенно не подходящая человеку, вызвавшему другого на дуэль. Пребывая в недоумении, я вдруг увидел у него в руках футляр от скрипки. Я схватил плащ и как на крыльях сбежал по лестнице. Почему-то хотелось смеяться.

– И куда же мы идем?

– Туда, где никто не найдет твое бездыханное тело, – без тени улыбки ответил Баэль.

Два часа мы ехали на повозке и около часа шли пешком. Я был весьма встревожен, но все равно следовал за ним. Довольно долго мы брели по узкой тропинке, пока не оказались в горах, но Баэль все не останавливался и продолжал идти. Я уже не понимал, что происходит. Мы действительно будем стреляться? Но тогда зачем ему скрипка?

Я не чуял ног и готов был свалиться от усталости, но вдруг заметил, что Антонио замер на месте, прислушиваясь к чему-то. Все вокруг выглядело незнакомым, я не имел ни малейшего представления, куда мы пришли. Нас окружал густой лес.

Антонио пробормотал:

– Никак не найду.

– Баэль?

– Кажется, мы заблудились, Коя.

Я плюхнулся на землю, совсем выбившись из сил и тяжело дыша. Баэль смотрел на меня с ухмылкой. В этот момент я готов был застрелить его, если бы только мог стоять на ногах.

– Сразу видно аристократа. Только не говори, что тебя утомила наша небольшая прогулка.

– Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Но, пожалуйста, скажи, куда мы идем?

Не удостоив меня ответом, Баэль опустил футляр на землю и аккуратно открыл его, будто опасаясь повредить скрипку.

Я почувствовал, как все внутри сжалось от страха.

– Баэль, это же… Это же…

Он снова едко ухмыльнулся.

– Успокойся, ничего не случится.

– Не прикасайся к ней!

– Прекрати раздувать из мухи слона. Несколько месяцев назад я уже брал ее в руки. Если бы она действительно убивала, я уже давно был бы мертв.

Все страхи вдруг испарились – перед моим взором появилась Аврора. Баэль аккуратно поднял ее в воздух и нежно погладил, видимо не собираясь играть. Затаив дыхание, я наблюдал за ним.

Он, как будто чем-то раздосадованный, вернул скрипку в футляр и спросил:

– Ты когда-нибудь слышал?

– Что?

– Язык музыки.

Баэль оставил в покое футляр и сел рядом со мной, скрестив ноги. Запрокинув голову, он устремил взор в небо и произнес:

– Жизнь – самое дорогое, что у меня есть. Я не могу умереть, пока не исполню свою мечту. Несколько месяцев назад я впервые достал скрипку, как только получил одобрение Тристана.

– Как он мог согласиться?

– Да, это было непросто. Похоже, тебя интересует, как мне удалось уговорить друга, который поклялся отказаться от нашей дружбы, стоит мне лишь прикоснуться к Авроре? В тот день, когда ты убежал в слезах, мы с Тристаном заключили пари: я играю для умирающего маркиза – он соглашается с моим желанием прикоснуться к Авроре.

Узнаю Тристана. Да, он мог пойти на такое.

– Я достал ее в тот же день, но не рискнул играть. У меня не было уверенности, что она признает во мне своего хозяина, поэтому я просто оставил ее в своей комнате. А на следующий день она заговорила со мной.

Я в замешательстве посмотрел на Баэля. По его интонации стало понятно, что он не шутит. Антонио вообще редко демонстрировал чувство юмора.

– Она говорила не по-человечески. Это был язык музыки. Я слышал его впервые, но прекрасно понял. Скрипка приказала мне отнести ее…

– Куда?

– В Ледяной лес.

Услышанное потрясло меня. Всего лишь пару месяцев назад я рассказал ему легенду о Ледяном лесе, но почему-то был уверен, что сейчас он говорит о чем-то мне неизвестном.

Баэль посмотрел по сторонам и продолжил:

– Только что я слышал похожий шепот, но не разобрал, откуда он доносится. Скрипка тоже молчит. Интересно почему? Может быть, мы уже пришли?

По спине пробежал холодок, я огляделся. Нас окружали совершенно обычные деревья, ни одно из них не было покрыто льдом.

– Скажи, что все это глупая шутка. Уже темно, нам нужно возвращаться.

Баэль нахмурился и резко повернулся ко мне.

– Я привел тебя, чтобы поделиться сокровенным… – Он прервался на полуслове и вскочил с места. – Ты слышал это?

– А должен был? – спросил я, поднимаясь вслед за ним.

Баэль всматривался в глубь леса. Лихорадочный блеск его глаз не на шутку испугал меня. Говорят, что многие гении сходят с ума, не в силах совладать со своим талантом, – неужели он тоже…

– Это музыка!

– Музыка?

Баэль взмахом руки заставил меня замолчать. Я прислушался. Но сколько бы я ни напрягал слух, в ушах звучали лишь ветер да шелест листвы.

– Прекратилось. Видимо, он избегает людей, – еле слышно пробормотал Баэль и быстрым шагом направился к футляру.

Когда он достал скрипку и смычок, я испугался и понял, что должен помешать ему.

– Нет, Баэль, нет!

Я смирился с тем, что он уже брал ее в руки, но не мог позволить ему играть! Баэль провел смычком по струнам, прежде чем я успел отнять скрипку. Раздался визг.

Я замер на месте. Антонио сыграл первую ноту – до, но вместо привычного звука я услышал стон, наполненный радостью и гневом. Скрипка будто злилась за долгое ожидание и благодарила за вновь обретенную свободу.

У меня не осталось никаких сомнений – Аврора была живой.

– Отлично! Она ответила! Мы на месте.

Он снова как одержимый уставился куда-то в пустоту, на лице его появилась безумная улыбка.

Дрожа всем телом, я не мог найти в себе сил, чтобы встать. Что-то происходило, что-то разрывающее реальность пополам.

Теперь Баэль несколько раз сыграл вместе до и ре. Скрипка издавала глухие, неприятные уху звуки. Антонио будто пытался разбудить Аврору после долгого сна. Только когда скрипка отозвалась красивой трелью, Баэль начал выводить полноценную мелодию.

Сладостная музыка будоражила, заставляя плакать. Меня раздирали противоречивые желания: хотелось закрыть уши, чтобы только не слышать этой демонически зачаровывающей мелодии, и в то же время – продолжать внимать ей до тех пор, пока не умру. В тот момент для меня перемешалось все на свете: я не знал, где правда, а где ложь, и даже перестал различать грань между жизнью и смертью. Но мне не было страшно.

Скрипка продолжала петь, и казалось, что так будет вечно.

Я крепко зажмурил глаза, закрыв голову руками, и чувствовал, как колотится сердце, будто вот-вот вырвется из груди. Музыка сводила с ума, но остановить ее было невозможно.

Мелодия мощной волной глубоко проникала в сознание и душу.

Прекрати, Баэль. Нет, продолжай. Остановись. Пожалуйста. Нет, играй еще…

– Коя.

Кто-то потряс меня за плечо. Я открыл глаза.

Сколько прошло времени? Тело болело, словно я преодолел десятки километров. Чьи-то руки подняли меня.

– Обернись.

Я послушался и вытянул руку, будто пытаясь дотянуться до горизонта. Это движение отняло те немногие силы, что еще оставались, и мне показалось, что небо вот-вот упадет на меня. Душу заполнила беспросветная печаль.

Вокруг нас сотни деревьев будто исполняли загадочный танец в блеске солнца. Белоснежный, ослепительный мир, где нет места грязи и пороку. Безупречный мир. Словно музыка Баэля.

Как зачарованный, я посмотрел на друга. Его глаза светились радостью, а во взгляде читалось: «Я знал, что он существует».

Без сомнения, в биографии Иксе описано именно это место, где деревья выглядят заледеневшими оттого, что раскалены внутри.

Передо мной шумел Ледяной лес.

Я долго не мог оторвать глаз от завораживающей картины, но почему-то не чувствовал ни капли удивления оттого, что легенда оказалась реальностью. Я боялся пошевелиться, уверенный, что от малейшего моего движения сказка тут же исчезнет.

Время текло незаметно, прошел, наверное, уже не один час, когда я снова услышал какой-то звук. Сначала было немного страшно, и я едва сдержался, чтобы не вскрикнуть. Неужели это был чей-то шепот? Или снова шорох листвы, качающейся на ветру?

Я прислушался и наконец-то понял, о чем говорил Баэль. Одновременно похожий на шепот и шум ветра – это был язык музыки.

В отличие от Антонио, я не понимал ни звука, но был абсолютно уверен, что Лес заговорил с нами. Я оглянулся и посмотрел на друга. Он приложил палец к губам, будто бы предостерегая от чего-то. Кивнув в ответ, я стал ждать.

И вот снова раздался звук. Потом еще один, и вскоре в воздухе зазвучала мелодия. Мне даже показалось, что деревья вибрируют. Я вздрогнул от испуга. Тут же захотелось развернуться и броситься наутек, но Баэль, будто прочитав мои мысли, остановил меня, схватив за руку. Его прикосновение отрезвило меня, и я снова прислушался к звукам Леса.

Можно ли сыграть такую мелодию? Есть ли хоть один инструмент, способный ее воспроизвести? Нет. Это невозможно. Это была не просто музыка – дыхание мира, которое исполняли дуэтом горы и волны моря, а дирижировало ими бескрайнее небо. Только Мотховен мог слышать и понимать эту музыку.

Деревья вокруг нас были музыкантами. Каждая заледеневшая веточка была струной, которую задевал ветер, ставший смычком. Лес выступал в роли маэстро. Должно быть, именно так звучала вечность. Я слышал безупречность, красоту и безграничную гармонию звуков. Как смел я говорить, что сочиняю музыку, как смел считать себя неплохим пианистом? Никто в мире, ни один маэстро никогда не сможет снова назвать себя музыкантом, если услышит эту мелодию.

Я полностью растворился в музыке Леса, пока до моего сознания не донеслось чистое звучание скрипки. Пронзительное и одновременно успокаивающее, оно ничуть не уступало мелодии бога музыки Мотховена.

Оглянувшись, я не поверил своим глазам: Баэль начал играть.

Скрипка дарила Ледяному лесу безупречную мелодию. Я наблюдал, как заиндевевшие листья, словно крупные снежинки, осыпаются с белоснежных веток. Спустя мгновение деревья-музыканты замолчали, будто вслушиваясь в исполнение Баэля. Он уверенно водил смычком, желая показать богу музыки все свое мастерство, вкладывая в мелодию лишь ему присущую чувственность.

Это сон или явь? Я видел все своими глазами, но никак не мог поверить в происходящее. Звучала музыка, которая, казалось, будет литься вечно, и в душе я надеялся, что так и будет.

Вдруг к сольной мелодии скрипки добавился новый звук – Лес стал оркестром, аккомпанирующим Баэлю, и все лишь для единственного зрителя, для меня. Я снова ощутил двоякое чувство: хотелось до боли в горле кричать, чтобы кто-нибудь услышал мой зов и пришел разделить со мной наслаждение, и в то же время я хотел один владеть этой тайной, остаться единственным зрителем фантастического выступления.

Дрожь охватила тело. Я смотрел, слушал и впитывал каждую ноту. Озноб был таким сильным, что мне казалось – смерть близко. Музыка продолжала литься, легко преодолевая октаву за октавой, и ничто не могло ее остановить. Я был готов отдать свою жизнь, свою душу, только чтобы слушать ее вечно.

Но… У каждой мелодии есть свой конец, даже у самой прекрасной, звучащей как вечность.

«Музыка рождается здесь, где она и умирает», – вдруг подумал я.

Мелодия Баэля становилась все тише.

По моим венам раскаленным свинцом текло сожаление. Из груди рвался крик, но внутренний голос умолял быть как можно тише ради последних нот прекрасной мелодии. На глазах выступили слезы, и я с горечью сказал себе: «Коя, ты всего лишь зритель, тебе не по силам справиться с этой музыкой».

Наконец Лес тоже погрузился в тишину. По лицу Баэля градом тек пот. Пытаясь отдышаться, он сжимал в объятиях Аврору. Скрипка уже не излучала демонического сияния, теперь в ее блеске чувствовалось почтение к своему маэстро.

Мелодия давно смолкла, но глубоко в душе я верил, что она будет звучать вечно.

Стояла глубокая ночь, когда мы покинули Ледяной лес. Ни я, ни Баэль до самого дома не проронили ни слова. Мне было интересно, что он сейчас чувствует. Пока мы ехали в экипаже, я всматривался в темноту, думая о том, что все случившееся было лишь наваждением.

Слишком красиво… Слишком далеко.

Но замерзшие слезы на моем лице говорили об обратном.

Глава 05

Музыкальная дуэль

Он взял в руки Аврору, и я понял, что она часть Ледяного леса.

– Коя! Эй, ты меня слышишь?

– Что?

– Ты какой-то потерянный в последнее время. Что-то случилось?

– Нет, просто…

Я оторвал взгляд от окна и попытался улыбнуться сидящему напротив Тристану. Друг подмигнул.

– Коя, не держи в себе. Лучше расскажи старому приятелю, кто та леди, что завладела твоими мыслями.

– Ты все не так понял.

Тристан, крайне заинтригованный, собирался сказать что-то еще, но его перебил голос возницы:

– Канон-холл.

Покинув повозку, мы направились к театру. Перед входом уже собралась толпа. Неподалеку перекупщики предлагали желающим билеты.

– Будь осторожен, Коя. Стоит хоть кому-то узнать, на какие места наши пригласительные, и на ближайшем кладбище появится два новых захоронения, – оглядываясь по сторонам, пошутил Тристан.

Этим вечером Баэль давал первый концерт в честь своего возвращения. Билеты стоили дорого, но были раскуплены на всю неделю вперед. По слухам, на черном рынке их продавали в несколько раз дороже.

Это было удивительно даже для Эдена, ведь аристократы, мнящие себя высокой публикой, считали ниже своего достоинства тратить огромные суммы ради выступления простолюдина. Но не в этот раз. Игру Баэля хотели услышать все.

Заходя с другом в Канон-холл, я думал о том, как потешался бы над толстосумами Антонио, если бы увидел такой ажиотаж.

Внутри было спокойнее, чем снаружи: без билета не просочилась бы и мышь. Сегодня здесь собрались самые влиятельные жители города: приемный отец Баэля Климт Лист, который даже после завершения карьеры пользовался всеобщим уважением, художественный руководитель и дирижер известного оркестра Алексис Ромеро со своим самым любимым учеником, критик Леонард Рабле, язык которого был острее лезвия бритвы. Но главной звездой сегодняшнего вечера был человек, который не носил никаких титулов…

– Тристан, ты ли это?

– Тристан Бельче! Рад видеть.

Самые уважаемые люди Эдена, лишь завидев моего друга, спешили подойти к нему. Тристан непринужденно приветствовал каждого, представлял мне тех, кого я видел впервые. Но скоро я устал от толпы, собравшейся вокруг нас, и сбежал.

Почему-то именно тогда, в огромном вестибюле Канон-холла, среди множества людей, я вдруг осознал, насколько жалок по сравнению с Тристаном и Баэлем. К счастью, кто-то окликнул меня и не дал еще сильнее погрузиться в пучину самобичевания.

– Господин Морфе, сколько лет!

Я обернулся и увидел широкую улыбку хозяина Канон-холла. Последний раз мы разговаривали на аукционе, я был искренне рад нашей встрече.

– Ренар, как давно мы не виделись! Как поживаете? Должно быть, растратили все силы на подготовку концертов?

– Нисколько. Я в этом деле обычный наблюдатель. Антонио Баэль, конечно, гений. Я всегда это знал. Представляете, ни одной репетиции в нашем зале! Даже признанные маэстро заранее хотят привыкнуть к сцене Канон-холла, унять свое волнение, но только не он.

– Это так на него похоже.

Ренар Канон рассмеялся.

– Он станет великим. Или уже стал, – уверенно проговорил мой собеседник. – Кстати, он сейчас в артистической, хотите его навестить?

Вряд ли Баэль будет рад моему появлению, но лучше я выслушаю его насмешки, чем буду стоять в одиночестве.

Хозяин Канон-холла подсказал, где его искать:

– Идите до конца этого коридора. – И добавил: – Только представьте: концерт вот-вот начнется, а он и не думает репетировать.

Произнес он это с явным неодобрением, затем развернулся и ушел.

Стоя перед артистической, я какое-то время в нерешительности смотрел на дверь, за которой находился Баэль. Принес ли он Аврору? Я был единственным, кто знал о его секрете. Если сегодня он будет выступать с ней, как отреагируют зрители?

Сделав несколько глубоких вдохов, я хотел постучать, но вдруг услышал чьи-то голоса:

– Ты совсем не волнуешься.

– Надеюсь, остальные думают так же. Но иногда я все же нервничаю.

– Правда? Что-то мне не верится.

Я застыл на месте, не зная, как реагировать.

Неужели у Баэля появилась возлюбленная? С кем еще он мог так нежно разговаривать?

– Знаешь, эта скрипка такая красивая. Я так переживала, когда ты сказал, что купишь ее. Ты правда играешь на ней?

– Скоро увидишь. Стой! Только не прикасайся.

Я решил, что мне лучше уйти, стал поворачиваться и, видимо, задел дверь локтем. Она со скрипом приоткрылась. Я постарался закрыть ее как можно скорее, чтобы не выдать себя, но вдруг почувствовал взгляд Баэля. Не придумав ничего лучше, как натянуть на лицо извиняющуюся улыбку, я произнес:

– Прошу прощения. Я заглянул поздороваться, но услышал, что у тебя гостья, и уже собирался уходить… Увидимся.

Я хотел вернуться в коридор, когда меня окликнул нежный девичий голос:

– Подождите, это же вы? Коя де Морфе?

Я повернулся.

– Да, все верно. Извините, что побеспокоил.

– Ничего страшного, проходите!

На просьбу леди я не посмел ответить отказом. Оказавшись в комнате, я изо всех сил старался не пересекаться взглядом с Баэлем, и мне наконец-то представился шанс рассмотреть девушку.

Она была похожа на цветок из оранжереи, который растили в любви. Светлые локоны слегка касались плеч, а взгляд ее глаз цвета морской волны поразил меня своей глубиной и искренностью. Она выглядела совсем юной и невинной. Девушка представилась, одарив меня яркой, сверкающей улыбкой:

– Добрый вечер! Лиан Лист. Всегда мечтала с вами познакомиться.

– Очень приятно. Вы сказали «Лист» – неужели вы…

– Да, все верно. Я дочь Климта Листа. Сводная сестра Баэля.

– Рад знакомству.

Разговаривая с ней, я украдкой наблюдал за другом. Выражение его лица было удивительным. Я видел столько теплоты в его взгляде – будто перед ним самое драгоценное сокровище, которым он безмерно восхищается.

Теперь-то я понял.

– Мне бы очень хотелось когда-нибудь услышать вашу игру.

– Сочту за честь. – Я поклонился.

– Мой жених еще больше преклоняется перед вашим талантом. Он часто говорит о вас.

– Жених? – с удивлением переспросил я.

Ее слова застали меня врасплох. Я тут же перевел взгляд на Баэля. Выражение счастья на его лице исчезло, уступив место злости. Эмоции выдали его настоящие чувства.

– Не сочтете ли за грубость мое желание узнать имя вашего жениха? – с осторожностью поинтересовался я у Лиан.

– Конечно, я и сама хотела представить вас друг другу. А вот и он! Хюби, заходи!

Я никак не ожидал увидеть этого человека здесь. Слишком много потрясений на сегодня.

Молодой мужчина вошел в комнату и протянул мне руку. Я не мог не оценить драматизм ситуации.

– Рад встрече, господин Морфе. Вы один из немногих мартино, кем я искренне восхищаюсь.

Передо мной стоял самый талантливый пианист-пасграно, близкий друг Ганса Найгеля, основателя народной партии, тот, кого Баэль ненавидел всей душой…

– Аллен Хюберт, приятно познакомиться.

– Где ты пропадал? Я сбился с ног, ищу тебя по всему театру.

Тристан упал в соседнее кресло. Я пришел в ложу незадолго до него и уже несколько минут не сводил взгляда со сцены. В мыслях царил полный хаос, а сердце то замедляло, то ускоряло свой бег.

От друга не укрылось мое странное поведение, он усмехнулся и произнес:

– А теперь-то ты расскажешь? Готов спорить, та леди, из-за которой ты сам не свой, сейчас в зале. Я прав?

– В твоих словах есть доля правды.

– Вот это новости! Кто она?

Я вздохнул и покачал головой, но вдруг мое внимание привлекли гости, занимающие ложу напротив. Ими оказались Климт Лист и Лиан Лист с женихом. Именно они взбудоражили мои мысли и чувства. Для них Баэль тоже забронировал самые лучшие места.

Девушка, будто ощутив мой взгляд, посмотрела в нашу сторону, и мы встретились глазами. Она одарила меня широкой улыбкой, и я слегка кивнул в ответ. Сидящий рядом Тристан, видимо, был знаком с ней, поэтому последовал моему примеру.

– Только не говори, что влюбился в Лиан Лист.

– Ничего такого. А ты что, с ней знаком? Я даже не знал, что у Баэля есть сестра.

– Я бывал у него дома пару раз, там и познакомились, – ответил Тристан, виновато улыбаясь.

Видимо, он прекрасно знал, как я завидую их близкой дружбе с Баэлем.

– Если она тебе правда нравится, то лучше сразу сдайся, – добавил он уже тише.

– Она мне безразлична. Мне лишь… Тристан, скажи, ты знал?

Друг тут же понял, что я имею в виду. Черты его лица исказила грусть.

– Даже если и знал, то, как и ты, ничем не могу помочь.

– Получается, что Баэль ненавидит Хюберта только потому, что…

– Только потому, что тот ее жених. – Качнув головой, Тристан продолжил: – Просто сделай вид, что ни о чем не догадываешься.

Я кивнул, чувствуя, как меня охватывает уныние. Он все верно сказал. Мы не в силах что-либо изменить. Но даже если бы от меня что-то зависело, Баэль точно не захотел бы моего участия.

Погруженный в свои размышления, я не заметил, как в зале наступила тишина. Но спустя мгновение ее взорвали аплодисменты. Я посмотрел на сцену.

Появился Баэль, прижимающий к себе шелковый сверток. На его лице застыла маска отчуждения. Лениво пробежавшись глазами по зрительному залу, он резко сдернул ткань. Аплодисменты тут же стихли.

В оглушающей тишине раздался шепот Тристана:

– Неужели…

За ним последовал вопль ужаса:

– Аврора!

– Аврора! Это она!

– Он будет играть на ней?

Именно это он и собирался сделать.

Я нервно кусал губы. Величественный и непреступный Канон-холл в одно мгновение превратился в галдящую рыночную площадь. Баэль не обращал никакого внимания на шум. Он стоял, опустив глаза на смычок и слегка поглаживая его.

«Прекратите, – одними губами прошептал я. – Не заставляйте его презирать вас еще больше. Прекратите доказывать ему, что вы просто публика, а не истинные ценители его музыки».

Баэль вдруг поднял голову и посмотрел в зал. Его лицо смягчилось, и я сразу понял, кому предназначался этот взгляд.

Он поднял скрипку в воздух и осторожно прижал ее к груди, обращаясь с ней бережно, словно с младенцем. Этот жест был наполнен такой нежностью и заботой, что у меня защемило сердце. Антонио опустил подбородок к деке, и публика притихла. Правая рука со смычком стала медленно приближаться к струнам.

Мне показалось, что в томительном ожидании прошла целая вечность. И вот на зал опустилась звенящая тишина.

Смычок коснулся струн. Напряжение достигло пика, когда воздух рассек стон скрипки. Многие зрители изумленно выдохнули. Звук Авроры, отражающийся от стен Канон-холла, пробирал сильнее, чем тогда, в Лесу. Я восхитился акустикой зала, благодаря которой мелодия раскрывалась во всей полноте.

Баэль, устремив глаза в пол, отдался игре. Казалось, будто перед ним заклятый враг: в движениях смычка чувствовалась еле сдерживаемая ярость, в голосе скрипки звучали ненависть и презрение, но мелодия была совершенна.

Скрипка пела каких-нибудь десять минут, но этого времени хватило, чтобы харизма Баэля очаровала всех, и никто из зрителей не издал ни звука, чтобы не разрушить сказочную атмосферу.

Я первым зааплодировал после того, как Антонио отдышался. Моему примеру последовал кто-то еще, и еще, и еще… И вот уже Канон-холл сотрясал шквал аплодисментов. Баэль с непроницаемым лицом пробежал взглядом по залу, а затем резко развернулся и ушел, даже не поклонившись.

– Ты знал о скрипке? – спросил меня Тристан, не переставая восторженно хлопать.

Я лишь кивнул в ответ.

– Это… Это просто фантастика… Антонио Баэль только что играл на Авроре! – пробормотал друг, а затем добавил с грустной улыбкой: – Теперь он еще больше отдалится от нас. Ему пророчено стать легендой.

Я снова кивнул. Овации не стихали.

Первый сольный концерт Баэля длился чуть более часа. На лицах людей, выходящих из зала, читалась вся гамма эмоций. Некоторые раскраснелись от удовольствия и пребывали в полном восторге, другие же выходили с остекленевшим взглядом, завороженные музыкой. Многие вытирали слезы, одна дама от нахлынувших чувств даже упала в обморок под занавес выступления.

– Не могу поверить, просто не могу. Он играл на Авроре и остался жив. Неужели, неужели это означает, что сам Мотховен признал его? – нервно бормотал Леонард Рабле, известный своей жесткой, холодной критикой.

Конечно, игра Баэля была вне всяких похвал, но поразила всех именно Аврора.

– Вот он! Наконец-то он вышел!

– Маэстро Баэль! Истинный де Моцерто!

По правилам Канон-холла после концерта исполнителю следовало выйти к публике в главное фойе. Как только Баэль подошел, вокруг моментально собралась толпа и работники театра сразу огородили его от назойливых поклонников.

Мы с Тристаном наблюдали за ним издалека. На лице Антонио застыло плохо скрываемое раздражение, но мне показалось, что ради Лиан и приемного отца он все же нашел в себе силы сказать:

– Благодарю за теплый отклик, в следующий раз я подарю вам еще большее наслаждение.

Люди вокруг него воодушевленно загудели и в тот же миг разразились новой порцией аплодисментов, как вдруг кто-то из толпы выкрикнул:

– Откуда нам знать, что это действительно Аврора? А не обычная белая скрипка?

Ярость на мгновение исказила черты Баэля, но он быстро взял себя в руки и сделал вид, что ничего не услышал. Видимо, решил, что реплика не заслуживает ни капли его внимания.

Кричавший не успокоился:

– Ты, видимо, мнишь себя аристократом. Гордишься тем, что смог стать мартино, несмотря на свое происхождение?

– О боже, – в ужасе прошептал Тристан, прижимая ладонь ко рту.

Все в холле замолчали. Люди расступились, и я увидел говорившего. Им оказался Коллопс Мюннер, скрипач-пасграно и ярый поклонник Аллена Хюберта. Тристан говорил мне, что он частенько плетет козни против Баэля. Но что движет им сейчас? Зачем Коллопс затеял стычку именно сегодня?

– Что ты уставился на меня? Не нравятся мои слова? Тогда жду приглашения на дуэль, – с издевкой бросил Коллопс.

Аллен Хюберт обхватил голову руками, не веря в происходящее.

Баэль усмехнулся:

– Будь по-твоему.

Я еле сдержался, чтобы не выбежать вперед и не остановить это безумие. Коллопс был значительно крупнее Антонио, и многие отмечали, что на сцене скрипка в его руках казалась игрушечной. Тристан хотел броситься на помощь Баэлю, но я его удержал.

– Однако я в первую очередь музыкант и считаю ниже своего достоинства решать разногласия при помощи грубой силы. Оставлю это развлечение для пасграно, – продолжил юный де Моцерто, презрительно ухмыляясь.

– Да как ты смеешь!

– Я вызываю тебя на музыкальную дуэль. Если ты действительно хочешь доказать, что среди пасграно есть талантливые артисты, ты примешь мой вызов.

Лицо и шея Коллопса покраснели от гнева, и он проревел:

– Я принимаю вызов! Принимаю! Я заставлю тебя признать, что пасграно – истинные музыканты!

Это безумие. Он действительно думает, что сможет победить Баэля?

Со всех сторон послышался возмущенный шепот – люди отказывались верить в происходящее. Не обращая на них никакого внимания, герой сегодняшнего вечера ответил без тени улыбки:

– Отлично. Теперь ты должен выбрать человека, который рассудит нас. Это может быть кто угодно, главное, чтобы он был родом из Эдена и не был обделен умом. Поэтому выбирай любого: хоть своего близкого друга, хоть члена семьи – мне все равно.

Закончив свою речь, Баэль развернулся и быстро покинул концертный зал. Зрители молча провожали его взглядами: кто-то смотрел с восхищением, кто-то с ужасом.

– Музыкальная дуэль? – тихо пробормотал я.

Мне никогда раньше не приходилось слышать ни о чем подобном, но почему-то от этих слов сердце забилось в радостном предвкушении.

Дуэль была назначена через два дня после завершающего концерта Баэля. Неделя выступлений Антонио прошла с грандиозным успехом, который вряд ли кто-нибудь сможет повторить. В день заключительного концерта из театра практически невозможно было выйти: холл заполнили зрители с огромными букетами в руках.

Многие аристократы умоляли Антонио взять в ученики их детей, наперебой предлагая огромные суммы. Он отказал всем под предлогом, что ему самому еще многому предстоит научиться. В деньгах Баэль не нуждался, теперь он был богаче каждого из тех, кого так сильно презирал.

– Как ты думаешь, кто будет секундантом Мюннера? – задал вопрос Тристан, и я тут же перевел взгляд на Баэля.

Он не раздумывая ответил:

– Меня это не волнует.

– Не волнует?! Он ведь попытается сделать все, чтобы выставить тебя дураком!

– Мне все равно.

– А… Я, кажется, разгадал тайный план нашего музыкального гения! Всем давно известно, что ты самый талантливый музыкант на свете, так что, если его секундант признает Коллопса победителем, они сделают себе же хуже – опозорятся на весь город. Я ведь прав?

Баэль нахмурился и повторил, чеканя каждое слово:

– Это. Меня. Не. Касается.

Ответ Баэля, видимо, не устроил Тристана, но я все прекрасно понял. Эта дуэль не представляла для него никакого интереса, ведь там, среди всех этих людей, не будет его истинного ценителя.

Мы вышли на аллею, ведущую на восток от площади Монд. Тополя, выстроившиеся в ряд по обеим сторонам, как всегда, источали приятный, едва ощутимый аромат. Мы шли молча, тишину нарушало только легкое дребезжание виолончели в футляре за спиной у Тристана.

По мере приближения к дому госпожи Капир все громче слышались звуки фортепиано. Кто-то играл, не дождавшись начала вечера.

– Интересно, это кто-то из мартино? Звучит неплохо.

– Помимо меня, сегодня не должно быть других пианистов из мартино, – заметил я.

Манера исполнения была мне неизвестна, но приятно ласкала ухо.

– Скоро узнаем. Отрадно будет увидеть новое лицо. А то ваши уже порядком надоели, – рассмеялся Тристан и постучал в дверь.

Нас, как обычно, встретил слуга и проводил на второй этаж. Очарованный волшебными звуками, я немало удивился, когда увидел пианиста. За инструментом сидел пасграно, тот самый, кого Баэль ненавидел больше всего на свете. Аллен Хюберт.

– Добро пожаловать, Коя, Баэль. Тристан Бельче, вы тоже пришли! – К нам подошла госпожа Капир, радостно улыбаясь.

Я не смог выдавить ни слова в ответ, пристально наблюдая за реакцией Баэля. Тот кидал на Хюберта взгляды, полные ненависти. Тристан, казалось, совершенно не замечал напряжения, витающего в воздухе. Он поцеловал руку хозяйке салона и сказал:

– Прошу прощения за долгое отсутствие, мадам.

– Тристан, вы один из самых занятых людей в Эдене. Надеюсь, мое приглашение не отвлекло вас от важных дел?

– Не говорите глупостей! Ваше имя всегда в самом начале моего списка важных дел.

– Надеюсь, что так оно и есть, – рассмеялась хозяйка и взяла меня за руку. – Я с таким нетерпением жду выступления вашего трио, сердце всю ночь не давало мне уснуть. Будет много гостей, каким-то образом все прознали о вас, хотя, клянусь, я держала рот на замке.

– Вижу-вижу. Даже неумеха пасграно решил послушать игру истинных музыкантов, – язвительно заметил Баэль.

Госпожа Капир изменилась в лице, не зная, как реагировать. Я смотрел то на Тристана, то на Баэля: лишь уважение к хозяйке салона не позволяло Антонио уйти. Тристан, единственный, кто мог сгладить сложившуюся ситуацию, наконец мягко произнес:

– Антонио, я сегодня не спал всю ночь, снова и снова играл твою мелодию. Если я пойму, что во время выступления сделал ошибку, сегодня опять не усну от чувства собственной никчемности. Поэтому, если такое все же случится, пожалуйста, сделай вид, что ничего не произошло.

– При условии, что ты сделаешь что-нибудь с этим бездарем. Никак не пойму, пианист имитирует исполнение мартино, играя вульгарную мелодию пасграно?

Аллен Хюберт, услышав реплику Баэля, тут же прекратил играть. Гости стали перешептываться, поглядывая на юного де Моцерто. Хюберт явно был рассержен, но решил не вступать в открытый конфликт и отошел от инструмента. Госпожа Капир натянуто улыбнулась, несколько раз хлопнула в ладоши и объявила, пытаясь разрядить обстановку:

– Господа, время чаепития подошло к концу. Представляю вашему вниманию трио, выступления которого вы все так ждали! Думаю, музыканты уже готовы начать.

Услышав ее слова, слуги тут же принялись убирать со столов и расставлять стулья так, чтобы места хватило и гостям, и нашему трио. Минута – и готова импровизированная сцена, самая популярная среди всех музыкальных салонов города.

– Сегодня мы исполним новую композицию нашего де Моцерто, Антонио Баэля. Написана для трех инструментов – фортепиано, скрипки и виолончели. Носит название «Фортепианное трио № 6» и входит в самый известный цикл произведений, написанный Антонио: «Посвящение тебе». – Мягкий голос Тристана ознаменовал начало нашего представления.

Цикл произведений Баэля пользовался небывалым успехом, поэтому зрители, услышав название, стали восторженно перешептываться, не веря своей удаче, а госпожа Капир послала нам благодарную улыбку.

– Мы начинаем.

Когда я сел за инструмент, а Тристан поставил перед собой виолончель, зрители еще продолжали тихо переговариваться. Но стоило Баэлю достать из футляра Аврору, как в комнате тут же воцарилась мертвая тишина. Пепельно-белая скрипка притягивала внимание всех. Я завороженно изучал ее взглядом, но все же нашел в себе силы опустить глаза на клавиши. Первой звучала моя партия.

«Раз, два…» Я глубоко дышал, считая про себя. Пальцы коснулись клавиш. Уникальный инструмент в салоне госпожи Капир был одним из тех, на котором каждый музыкант мечтал бы сыграть.

Фортепиано запело, и через мгновение ему ответили нежные трели скрипки.

Каждый раз, играя с Баэлем, я понимал, насколько же мне повезло. Я мог стоять на одной сцене с музыкантом-легендой, имя которого навечно останется в истории. Да, я был лишь аккомпаниатором его гениальной игры, но даже эта возможность делала меня счастливым.

Вскоре в наш дуэт влилась мелодия виолончели, и я стал играть тише, чтобы не заглушать партию Тристана.

Фортепианное трио Баэля, посвященное одному-единственному человеку, звучало так волшебно, что даже я ощутил ноюще-сладкое томление в груди. Тристан, самый гениальный виолончелист, идеально оттенял своей игрой исполнение Антонио – они будто дышали в унисон. Гармония, связывающая их дуэт, впечатляла. Мне ничего не оставалось, кроме как продолжать аккомпанировать и вслушиваться в их слаженное исполнение.

Длинная нота скрипки завершила наше короткое выступление. Она оборвалась на фортиссимо, оставив после себя в воздухе еле слышный звон. В ту же секунду шквал аплодисментов взорвал тишину салона.

Мои руки замерли на клавишах. Я не находил в себе сил подняться и продолжал сидеть за фортепиано, ощущая, как сердце разрывается от нахлынувших чувств. Тристан пожал руку Баэлю и хлопнул меня по плечу.

– Молодец, Коя! Отлично сыграл!

– Ты тоже, Тристан.

Я поднял голову и с волнением посмотрел на Баэля. Тот сухо кивнул в ответ.

«Ему понравилось», – улыбнулся я про себя и наконец вышел из-за инструмента.

– Спасибо за прекрасную игру. Но, право, я так смущена, что вам, Баэль, пришлось исполнять свое новое произведение в стенах моего скромного салона, – взволнованно произнесла госпожа Капир, пожимая молодому де Моцерто руку.

– Что вы, маркиза, это мелочи. Если бы я мог, я бы даже посвятил свою симфонию вам.

– «Посвящение тебе»? Не шутите так жестоко! – рассмеялась хозяйка. – Тем более что ваши многочисленные поклонницы мне такого точно не простят.

Поклонники Баэля считали, что композиция – послание возлюбленной, и только я знал, кому она на самом деле предназначается. Тому единственному, кого Баэль так отчаянно ищет и кого, возможно, никогда не найдет.

– Кстати, Коя! Почему вы до сих пор не устроили сольный концерт? С таким талантом вы уже давно должны блистать на сцене, – повернувшись ко мне, вдруг сказала госпожа Капир.

Ее голос отвлек меня от раздумий.

– У меня не такой богатый репертуар, да и имя мое мало кому известно. Не думаю, что достоин сольного концерта.

– Вы всегда в тени Баэля или Тристана, поэтому не видите, что многие восхищаются именно вами. И вы единственный, кто не замечает этого признания.

Я смущенно улыбнулся. Мне было странно слышать такие комплименты.

– Вы абсолютно правы, маркиза, – сказал кто-то высоким резким голосом.

Я обернулся и увидел Аллена Хюберта. Баэль поспешил удалиться, выражая тем самым полное презрение.

– Тогда в артистической я не успел представиться как следует. Аллен Хюберт. Для меня большая честь наконец познакомиться с самым одаренным пианистом из всех мартино.

– Вы смущаете меня. К тому же вы и сами один из самых выдающихся пианистов-пасграно. Извините за любопытство, но вы же играли мелодию мартино до нашего прихода, да?

Хюберт усмехнулся:

– Я не такой, как этот выскочка, и никогда не делю музыку на высокую и низкую. Исполняю то, что хочу. Если моя мелодия для вас звучала как музыка мартино, то пусть так оно и будет.

Думаю, столь консервативный мартино, как Баэль, посчитал бы одну эту мысль возмутительной, даже крамольной. Но я относился ко всему проще, поэтому никак не отреагировал. Хюберт холодно продолжил:

– Я выступаю следующим. Надеюсь, что вы закроете глаза на мои ничтожные навыки и все же дослушаете до конца.

– Да, с удовольствием. С нетерпением жду вашей игры.

– Для меня это большая честь. Тогда, с вашего позволения, меня ждут зрители.

Он удалился, и я сразу направился к Баэлю.

– Не знал, что ты дружишь с пасграно, – язвительно сказал он, укладывая Аврору в футляр.

Я смутился и ответил, будто пытаясь оправдаться:

– Мы всего лишь познакомились, при чем тут дружба?

– Еще немного – и все пасграно будут преклоняться перед тобой. Ты уж постарайся, возможность стать королем бездарностей выпадает не так часто.

Как же невыносимо больно слышать такое от друга, которым искренне восхищаешься… Я промолчал.

Баэль отвернулся, крепко сжимая футляр в руке.

– Антонио, ты что, уже уходишь? Коя, что у вас опять случилось? – затараторил подбежавший Тристан, вырвавшись из окружения томно вздыхающих светских дам. Он попытался остановить Антонио, схватив за руку.

Баэль, не глядя в мою сторону, ядовито произнес:

– Пойдем, Тристан. Выпьем по чашке чая в «Мареранс». Коя остается, чтобы насладиться вульгарной игрой пасграно.

Тристан вопросительно посмотрел на меня, а я смог лишь едва заметно кивнуть и виновато улыбнулся. Будто прочитав мой взгляд, он сказал:

– И снова наш заносчивый маэстро ранил чувства друга. Не волнуйся, я поговорю с этим грубияном. Коя, не думай ни о чем и просто развлекайся. Если будет желание, присоединяйся к нам и приходи в «Мареранс».

– Хорошо.

Внезапно комната опустела: видимо, многочисленные поклонники, расстроенные уходом Баэля и Тристана, тоже поспешили по домам. Осталось лишь несколько музыкантов, в том числе и Хюберт, но я почти не слышал их игру, думая лишь о едком замечании Баэля.

– Слышала, что госпожа Капир предложила тебе провести сольный концерт, дорогой.

– Еще слишком рано, матушка, – ответил я, не отрывая взгляда от окна и краем уха прислушиваясь к слабым звукам музыки, доносившимся с улицы.

– Баэль – твой ровесник, а ты только посмотри на него. Этот наглец провел уже несколько концертов, чем ты хуже?

– Баэль – де Моцерто, матушка. А я всего лишь обыкновенный пианист, не блещущий талантом, каких в Эдене полным-полно.

Она явно была недовольна моим ответом.

– С самого детства тебе нравилось превозносить других. Почему тебе не стать более уверенным в себе? Где твое самолюбие? В конце концов, именно благодаря тебе Антонио Баэль поднялся так высоко. Это ведь ты тайком от нас с отцом помогал ему деньгами, когда он отправился на гастроли? Только подумаю об этом, как внутри все переворачивается. А он сделал что-нибудь для тебя? Лишь когда ему нужно, зовет тебя сыграть на подпевках.

– Он самый выдающийся маэстро Эдена, мама. Для меня это особая честь – выступать с ним на одной сцене.

– Ты так добр, что это начинает раздражать. Не хочу больше слышать. Продолжишь так же – и все запомнят тебя как никчемного аккомпаниатора великого Антонио Баэля.

Матушка бросила мне конверт, в котором оказалась записка от госпожи Капир. Я не стремился стать лучшим пианистом Эдена, но и не хотел быть лишь аккомпаниатором Баэля. Достав записку, я стал водить глазами по строчкам:

Ваш сын не понимает, насколько он талантлив. Возможно, это лишь мое мнение, но он уже стал выдающимся пианистом. Прошу, убедите его выступить с сольным концертом. Я готова оказать содействие, если Вы дадите на это свое согласие.

Госпожа Капир готова поддержать меня? Многие музыканты Эдена мечтали о ее покровительстве. И все же я не чувствовал себя готовым к большой сцене.

Сольный концерт. Мне нужно с кем-то это обсудить.

В голове сразу вспыхнуло два имени, но я знал, что поделиться своими мыслями могу лишь с одним человеком, и поспешил на площадь Монд. Как я и предполагал, Тристан оказался там.

– Это, конечно, очень неожиданно, но я тоже думаю, что ты достаточно талантлив для сольного концерта, – услышал я в ответ, после того как рассказал ему все.

– Не могу понять. Я всегда считал себя третьесортным пианистом, который не заслуживает даже быть аккомпаниатором Баэля.

Тристан усмехнулся:

– Ты всегда объективно оцениваешь окружающих, но не себя. Наверное, потому, что подсознательно сравниваешь себя с Баэлем. Я не говорю, что ты хуже. Но ведь знаешь, даже гении на его фоне выглядят блекло. Коя, ты все время принижаешь свой талант, потому что Баэль всегда рядом.

Какое-то время я переваривал то, что сказал Тристан, а затем попытался возразить:

– Хорошо, талант, но у меня нет наработанного репертуара.

– Я знаю, что ты втайне пишешь музыку, – сказал Тристан, широко улыбаясь.

Я безуспешно пытался скрыть смущение.

– Я еще не готов представить ее публике.

– Тогда назначь дату концерта на то время, когда будешь готов. Да, и попроси Антонио написать хотя бы одну композицию для фортепиано. Думаю, он с радостью согласится.

«Согласился бы написать для тебя, Тристан, но не для меня», – хотел было ответить я, но не решился, понимая, что буду выглядеть в его глазах сущим ребенком.

Лицо Тристана озарила улыбка, и он продолжил:

– Мне кажется, для концерта время сейчас не совсем удачное. Я думал, что ты будешь готовиться к конкурсу де Моцерто.

За всеми событиями последних дней – путешествие в Ледяной лес, концерт Баэля, музыкальная дуэль – я совершенно забыл о конкурсе.

– Какая разница, все равно Баэль снова станет победителем.

– Эй, Коя! Коя де Морфе! Ты совершенно меня не слушаешь. Я хочу, чтобы ты наконец вышел из тени Баэля. Думаю, пришло время ему уступить свое место другому. Девять лет – слишком долгий срок для одного человека. Если у него есть хоть капля совести, он отойдет в сторону, – произнес Тристан и рассмеялся.

Я задумался.

Получить титул де Моцерто. Конечно, такого не случится, но если вдруг я выиграю…

– Баэль прекратит со мной всякое общение.

Я говорил со всей серьезностью, но Тристан расхохотался пуще прежнего. Меня охватило смущение, и я попытался объяснить:

– Ты ведь прекрасно знаешь, что Баэль меня недолюбливает. Почему ты думаешь, что он напишет для меня музыку? Да, мы знаем друг друга со времен консерватории, но…

– Стой, погоди, дай мне немного отдышаться. Давно уже меня так не веселили. – Тристан мгновенно снова стал серьезным. – Каждый раз, когда Баэль рядом с тобой, его охватывает чувство собственной неполноценности. Разве ты не замечал?

– Быть этого не может! Мои способности…

– Я говорю не о музыке. Баэль принимает меня, но отталкивает тебя. Значит, между нами есть какая-то разница, не так ли? Подумай хорошенько, что это может быть. Боже, такое ощущение, что я наставляю подростка на путь истинный. Когда ты уже повзрослеешь, Коя?

Тристан, не в силах сдержать смех, похлопал меня по плечу. Но я никак не мог понять, что он имел в виду, говоря о разнице между мной и им. Конечно, я не был так красив и грациозен, как Тристан, не блистал красноречием – он был лучше меня практически во всем. Только я собирался возразить, как вдруг услышал голос из-за спины:

– Чего это вы так веселитесь? Меня обсуждаете?

Тристан, увидев Баэля, от неожиданности даже пролил чай на скатерть.

– Антонио, нельзя же так пугать! Странно тебя видеть на площади, ты здесь нечастый гость.

Баэль не удостоил Тристана даже взглядом.

– Мне кое-что нужно с тобой обсудить, Коя.

– Что случилось?

Я очень удивился: Баэль редко посвящал меня в свои дела.

– Не согласишься ли ты быть моим секундантом во время завтрашней дуэли?

– Твоим секундантом?

– Да, мне нужен помощник. Поэтому я прошу тебя.

– Меня?

– Прекрати переспрашивать. Я сказал абсолютно четко – мне нужен ты, – раздраженно ответил Баэль.

– Просто я не ожидал…

– Полагаю, это значит «да». Встречаемся завтра в два на холме за Канон-холлом, – сказал Баэль и направился к выходу.

– Эй, а мне ты хоть пару слов не хочешь сказать?

– Зачем?

– За что ты так со мной, Антонио? – Тристан шутливо схватился за сердце.

– А чего ты ожидал от бессовестного человека, который вот уже девять лет не хочет уступить другому титул де Моцерто? – ответил Баэль и ушел.

Тристан натянуто улыбнулся.

– Он слышал наш с тобой разговор. Не удивлюсь, если он теперь неделю не будет со мной разговаривать.

Свинцовые тучи грозили опрокинуться дождем. Дуэль должна была вот-вот начаться. Баэль выбрал одно из самых уединенных мест – холм позади Канон-холла. Огромная тень театра нависала над нами, пока мы с ним взбирались вверх.

– А вот и наш маэстро без роду без племени, считающий себя выше всех, – в качестве приветствия произнес Коллопс Мюннер, поднимаясь с земли.

– Надеюсь, твоя музыка будет приятнее, чем слова, вылетающие из твоего рта, – холодно парировал Баэль.

Всем своим видом Коллопс выражал неприязнь к Баэлю. Он перевел взгляд на меня, и я подумал, что Мюннер собирается и мне сказать какую-нибудь колкость, но тот молча начал открывать футляр со скрипкой.

Вдруг из-за его спины вышел мужчина.

– Для меня большая честь быть сегодня судьей, маэстро.

Баэль гневно прищурился, и я заметил, как затряслись его руки, сжимающие футляр. Кажется, Коллопсу удалось покачнуть душевное равновесие своего оппонента, ведь судьей был выбран не кто иной, как Аллен Хюберт.

– Если обе стороны готовы, то мы можем начинать. Кто желает быть первым?

– Мне все равно, – ответил Баэль, отрешенно глядя куда-то вдаль.

Коллопс принял этот ответ за разрешение выступить первым и прижал скрипку подбородком. Антонио повел плечом и отошел подальше, я же стал внимательно изучать Мюннера. Впервые мне представился шанс услышать его исполнение, и я почему-то ощутил странное предвкушение, хотя мало кто отзывался хорошо о его игре.

– Тогда первым начинает Коллопс Мюннер, – хладнокровно и беспристрастно объявил Аллен.

Почему-то его голос звучал слишком резко для моего слуха. Я бы не выдержал долгой беседы с ним, хотя этот человек не вызывал у меня отторжения.

Мюннер шумно выдохнул и, закрыв глаза, поднес смычок к струнам. Я даже не ожидал, что он отнесется к дуэли с такой серьезностью. Мне казалось, что все, чего он добивался в тот вечер, – как можно сильнее унизить Баэля в глазах его поклонников. Из уважения к Мюннеру как артисту я стал вслушиваться в его мелодию. Я думал, что манера его исполнения будет наполнена порывистой страстью с щепоткой грубости, однако, как ни удивительно, скрипач-пасграно рождал очень нежную и изысканную мелодию, которая шла вразрез с его обликом. Отдаваясь без остатка каждой исполняемой ноте, Мюннер поставил красивую точку в короткой сонате, звучавшей не дольше пяти минут, и, резко выдохнув, открыл глаза.

Из вежливости я принялся аплодировать, но стоило мне заметить раздраженный взгляд Баэля, как тут же прекратил.

– Похоже, что Коллопс Мюннер закончил свое выступление. Маэстро, вы готовы начать? – почтительно поинтересовался Аллен Хюберт.

Баэль смотрел на футляр, будто о чем-то серьезно раздумывая, затем наконец достал скрипку. Как я и предполагал, в его руках лежала Аврора.

Коллопс Мюннер наблюдал за каждым движением Баэля. Он был в ярости и, казалось, вот-вот отнимет скрипку, чтобы разбить ее на мелкие щепки. Я слегка придвинулся к другу, заслоняя его собой.

– Во второй раз я этого точно сделать не смогу, – тихо пробормотал Баэль, опустив взгляд в землю, как делал всегда, и начал играть.

Я был уверен, что он готовится нанести серьезный удар по гордости Мюннера своей уникальной техникой и манерой исполнения, недоступной никому другому. Но то, что я услышал, повергло меня в ужас. Где восхитительный звук? Где виртуозность? Скрипка пела простую, до ужаса тоскливую мелодию, от которой будто сбивался ритм человеческого дыхания. В какой-то момент я, следуя за голосом скрипки, забыл сделать вдох и закашлялся в попытке сделать хоть глоток кислорода. Музыка мучила. Когда Аврора разлилась в насыщенном вибрато, в моей голове горела только одна мысль: скорее бы закончилась эта пытка.

Как только в воздухе растаяла последняя нота, я наконец смог сделать вдох. Баэль опустил скрипку и заглянул в глаза Коллопса.

– Что это было? – прохрипел скрипач-пасграно, расстегивая воротник рубашки трясущимися пальцами.

Сквозь слезы я смотрел на Аллена. Его лицо исказила непонятная мне гримаса.

– Полагаю, я должен определить победителя.

По телу поползла нервная дрожь. Музыка, которая только что звучала, не принадлежала Баэлю. В ней не было ничего прекрасного: ни звука, ни техники, она лишь железным обручем сдавливала грудь, мешая дышать. Соната Коллопса была куда прекраснее.

– Победителем становится… маэстро Баэль.

Мюннер широко распахнул глаза и потрясенно уставился на своего кумира. Видимо, скрипач-пасграно был абсолютно уверен в своей победе. Решение Хюберта, которого он так сильно уважал, стало для него полной неожиданностью.

Баэль никак не отреагировал. Он вел себя так, будто ожидал этого, словно произошедшее не казалось ему чем-то странным. Чего нельзя было сказать обо мне. Вернув скрипку в футляр, Баэль стал спокойно спускаться с холма.

Пребывая в смешанных чувствах, я на мгновение задержался, разглядывая то Хюберта, то Коллопса, а затем быстро побежал вслед за Баэлем.

– Аллен Хюберт производит впечатление умного человека, – заметил я, поравнявшись с ним.

– Не думаю.

– Что значит та музыка, которую ты играл?

– Ничего.

Прикладывая огромные усилия, чтобы не отстать от Баэля, я раздумывал, стоит ли поделиться с ним своими мыслями, и наконец решился.

– Если бы я был сегодня судьей, то не думаю, что смог бы легко определить победителя. Не знаю, какой смысл ты вложил в ту мелодию, но она не звучала красиво.

– Так и задумывалось.

– Тогда зачем ты сыграл ее?

Баэль резко остановился и обернулся. Мое сердце испуганно забилось: неужели я допустил ошибку? Но он смотрел на меня абсолютно равнодушно.

– Сейчас в голове у меня две мысли: первая – никогда больше я не стану слушать игру этого детины, и вторая – я совершенно не понимаю, зачем вообще это сделал. Ситуацию накаляет еще и то, что некий Коя де Морфе только что ляпнул глупость, но ты и сам это прекрасно слышал.

И Баэль ускорил шаг.

Онемев, я стоял на месте и смотрел на его удаляющийся силуэт, не понимая, пошутил ли он или сказал все как есть. Придя в себя, я последовал за ним.

Глава 06

Граф из далеких краев

Баэль чувствовал себя здесь как дома, а для меня это был чуждый мир.

– Рассказывайте скорее! – взмолился снедаемый любопытством Тристан.

Мы встретились с ним сразу после дуэли и заглянули в наше любимое кафе. Баэль с непроницаемым лицом сел за стол и передал мне футляр со скрипкой.

– Спроси лучше у Кои, ведь он у нас самый беспристрастный критик.

Тристан вопросительно посмотрел на меня. Я помолчал, но все же решил сказать все начистоту:

– Мне кажется, Коллопс сыграл неплохо. А Баэль исполнял удушающую мелодию…

– Коя, мне интересно другое. Кого Коллопс выбрал судьей?

– Аллена Хюберта.

Улыбка исчезла с лица Тристана, но через мгновение появилась вновь.

– Значит, предпочел того, кого уважает больше всего… Но Хюберт не тот человек, который бездумно встает на чью-то сторону. Полагаю, он был предельно честен в своей оценке?

– Да, он выбрал Баэля.

– Я так и думал. Жалко, что не видел этого своими глазами. Представляю лицо Коллопса, когда объявили победителя.

– Он был в отчаянии. Еще бы: Хюберт для него царь и бог, а тут такое унижение… Наверное, он до сих пор не пришел в себя.

Мне было откровенно жаль Коллопса. Я понимал его чувства. Баэль точно так же относился ко мне: несмотря на все мои старания, он никогда не примет и не станет слушать мою музыку.

Тристан, изучая меня взглядом, довольно произнес:

– Надо бы рассказать всем в городе о поединке Баэля с Коллопсом. О том, как наш маэстро одержал еще одну победу. Сегодня все будут говорить только об этом. Чувствую, что скоро такие дуэли войдут в моду.

Тристан оказался прав. Из окон кафе на площади Монд было видно, как неопытные музыканты то тут, то там бросали друг другу вызов. Баэль лишь ухмылялся, наблюдая за ними, но совершенно не гордился тем, что мода на дуэли распространилась благодаря ему.

Как-то раз мы поспорили, став свидетелями музыкального поединка двух скрипачей. Я поставил на юношу, лицо которого было усыпано веснушками, а Баэль – на солидного джентльмена в шляпе.

– На сколько спорим?

Баэль равнодушно ответил:

– Для тебя деньги не представляют особой ценности. Предлагаю поставить на кон что-нибудь другое. Например, музыку. Кто из нас проиграет – пишет другому мелодию.

От его предложения мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Сам Баэль готов написать для меня музыку! Видимо заметив мое состояние, юный де Моцерто сказал с улыбкой:

– Ты уже считаешь, что выиграл спор. Но уверяю, мужчина в шляпе сыграет лучше.

– Еще увидим. Я не изменю свой выбор.

Я внимательно наблюдал за дуэлью, волнуясь так, будто поставил на кон все свое состояние.

Молодой музыкант, за которого я болел, начинал первым. Отложив скрипку, на которой обычно играл на площади, он достал из фуляра, словно секретное оружие, другую. На несколько оттенков темнее, она, без сомнения, была сделана из оливкового дерева, считавшегося одним из лучших материалов.

Я посмотрел на Баэля, победно улыбаясь, однако он не выглядел расстроенным. В тот момент, когда юноша поднес смычок к струнам, знакомый голос окликнул:

– Эй! Де Моцерто!

Мы оглянулись. К нашему столику со всех ног бежал Тристан, размахивая измятым листком.

– Что это?

Тристан тяжело дышал и вытирал пот со лба, но на лице его сияла улыбка.

– Способ доказать, достоин ли наш гений в четвертый раз получить титул де Моцерто.

– Неужели…

Сердце забилось быстрее. Я нетерпеливо развернул красочную афишу, объявляющую о конкурсе де Моцерто:

– …Они наконец-то определились с датой.

– Ровно через месяц. Как всегда, в Канон-холле, – отреагировал на мои слова Тристан.

Я почувствовал небывалое воодушевление, но сразу сник, взглянув на Баэля. Он сидел с чашкой в руках и спокойно разглядывал площадь за окном. Его лицо не выражало ровным счетом ничего – ни радости, ни ожидания, ни волнения. Впрочем, реакция была вполне предсказуемой, ведь Баэль, как и я, прекрасно знал, что титул де Моцерто принадлежит только ему.

– Коя. – Его голос вдруг нарушил тишину.

Я пристально смотрел на Антонио и только через несколько долгих секунд осознал, что он позвал меня.

– Что ты говоришь?

– Кажется, определился победитель.

Ну конечно, дуэль. Как я мог забыть? Мой взгляд тут же устремился за окно. Заинтригованный увиденным, я даже не ответил Тристану, который тоже с любопытством следил за дуэлянтами.

Юноша держал в руках скрипку с порванными струнами, на его лице застыла вся скорбь мира. Господин в шляпе стоял напротив, выводя сладостную мелодию, будто намеренно подвергая противника пыткам.

– Секретное оружие сыграло злую шутку. Видимо, он настолько дорожил скрипкой, что даже не играл на ней, и от напряжения струны ослабли, – с улыбкой проговорил Баэль.

Меня охватило отчаяние. Я упустил единственный шанс заставить его написать для меня музыку.

– Что ж, я весь в ожидании, Коя. Надеюсь, мелодия, которую ты сочинишь, будет хороша и это поднимет мне настроение.

Тристан бросил на Баэля предупреждающий взгляд, но тот его проигнорировал. Мне пришлось пообещать, что на следующем собрании у госпожи Капир я выступлю с новой композицией и в конце объявлю о том, что посвятил ее Баэлю. Настроение тут же испортилось.

Он обязательно унизит меня перед собравшимися!

– Мне пора. Я еще должен заскочить в Канон-холл, чтобы зарегистрироваться на конкурс, – произнес Баэль, вставая из-за стола.

Я последовал его примеру, но тут увидел, как на лице Тристана вновь заиграла улыбка. Меня кинуло в жар, я наклонился к нему и прошептал, чтобы Баэль не услышал:

– Все изменилось. В этот раз я буду участвовать только ради победы.

– Силы небесные, посмотрите, как он заговорил! Но если серьезно, то я буду болеть за тебя, Коя. Заставь нашего маэстро как следует поволноваться.

– Обязательно!

Тристан громко расхохотался и одобрительно похлопал меня по спине. Расплатившись за чай, мы вылетели на улицу вслед за Баэлем.

Перед Каном-холлом уже выстроилась очередь из музыкантов, которые давно ждали этого дня. Однако не все они смогут подняться на главную сцену города. Обычно регистрация длится две недели, а после на протяжении десяти дней идет предварительный отбор. На этом этапе отметаются все новички, и в следующий тур проходят лишь самые опытные и талантливые музыканты – именно им еще через пять дней предстоит сразиться за участие в финале. Победитель же удостоится чести взойти на сцену Канон-холла.

– Как же много людей в этот раз! А тебе, Баэль, ведь можно и не проходить отбор. Достаточно встретиться с Ренаром – и все, ты уже в финале, – посоветовал Тристан, рассматривая очередь.

Баэль кивнул и уже собирался пройти внутрь, но неожиданно обратился ко мне:

– Ты будешь ждать или пойдешь со мной? В такие моменты нужно использовать все свои связи.

– Но это нечестно. Я лучше останусь…

– Ты вечно ведешь себя как аристократ там, где это не нужно, а сейчас ну вылитый простолюдин. Повторяю: идем со мной.

Мучимый сомнениями, я последовал за Баэлем, как вдруг кто-то из музыкантов громко закричал:

– Смотрите, Антонио Баэль!

– Ну, началось…

Толпа ринулась к нам, точнее, к Баэлю. Люди перекрикивали друг друга, пытаясь привлечь его внимание:

– Де Моцерто! Возьмите меня в ученики!

– Прошу вас, оцените мою игру, маэстро!

– Вы снова станете де Моцерто?

Мы с Тристаном, подхватив Баэля, бросились к входу. Если бы не охранники у дверей Канон-холла, молодые дарования в экстазе просто разорвали бы нас.

В стенах зала нам ничто не угрожало, но Баэль злился, я же пребывал в полной растерянности. Из гула и хаоса мое ухо выхватило чей-то выкрик:

– Выдающийся мартино, господин Коя де Морфе, искренне надеюсь, что в этот раз именно вы получите титул де Моцерто.

Неужели мне показалось? Там действительно был человек, который поддерживает именно меня?

К нам выбежал владелец театра, видимо осведомленный о происходящем.

– Сожалею об инциденте. Вам стоило заранее сообщить о своем визите, чтобы я позаботился о вашей безопасности. – Он перевел взгляд на Баэля. – Кажется, ваш друг даже не представляет, насколько стал популярным после музыкальной дуэли. Впрочем, давайте ближе к делу. Я ожидал, что вы пожалуете со дня на день.

Ренар Канон провел нас в свой кабинет. Внутри уже сидел какой-то юноша и что-то писал. Увидев нас, он вскочил с места и во все глаза уставился на Баэля.

– Это Дюпре, новый переписчик. Он поможет вам с регистрацией.

Дюпре только недавно начал работать в Канон-холле, но я уже был с ним знаком, поскольку пару раз пользовался его услугами.

Баэль посмотрел на Дюпре, но юноша почему-то сразу отвел взгляд.

– Как трогательно, – весело подмигнул нам Ренар. – На самом деле я специально не сказал ему, что вы должны подойти. Мне любопытно, как отреагирует Дюпре, когда увидит Баэля. Он, так же как и вы, Коя, обожает маэстро.

Я был неприятно удивлен. В моем присутствии переписчик никогда себя так не вел, всегда был очень тихим и серьезным.

– На этом я вас оставлю, прошу меня извинить. В следующий раз любезно прошу сообщать о своем визите, – попрощался Ренар Канон и вышел из кабинета.

Дюпре ощутил на себе взгляд Баэля и неловко пробормотал, заикаясь:

– Я-я помогу вам оформиться. П-п-пожалуйста, ответьте на п-п-пару вопросов.

Антонио с кислым видом сел напротив юноши, голос которого задрожал пуще прежнего.

– Ваше п-п-полное имя. Но можете не отвечать, п-п-поскольку мне оно известно. В-в-возраст?

Тристан с трудом сдерживал смех, а меня начинало это раздражать.

Заполнение бумаг заняло какое-то время, хотя вопросов было немного. Когда я сел напротив Дюпре, он заметно расслабился, к нему вернулась привычная сосредоточенность.

– Рад снова увидеть вас, господин Морфе. Я с нетерпением жду начала конкурса. Слышал, что в этот раз главным меценатом выступает ваш отец.

– Мой отец – главный спонсор?

– Да. Благодаря этому он получил одно из мест в жюри.

Вот уж не ожидал, что отец станет поддерживать этот конкурс. Я бросил смущенный взгляд на Тристана и Баэля. Антонио ядовито улыбнулся, а Тристан, казалось, ни капли не удивился.

Наконец с формальностями было покончено. Дюпре проводил нас разочарованным взглядом и вздохом облегчения.

Когда мы вновь оказались в фойе, я вдруг заметил перед входом диковинную карету. Человек, который вышел из нее, выглядел крайне необычно и завладел всем моим вниманием.

– Коя, что с тобой? – взволнованно спросил Тристан.

– Ничего, просто…

Мужчина напоминал волшебника из старых легенд: пепельно-белые волосы, серые глаза, на лице расслабленная улыбка, в руке – черная трость. Опираясь на нее и время от времени поглаживая рукоятку, незнакомец прошествовал в театр. Я завороженно наблюдал за ним, но оклик Тристана вернул меня в реальность. Я поспешил догнать друзей, которые уже успели выйти на улицу.

Позже я узнал имя этого человека – граф Киёль Себастьян де Бейн. Но даже сейчас, думая о нем, я до конца не понимаю, с кем в действительности повстречался – с обычным плутом или… с настоящим демоном?

Через пару дней я снова столкнулся с ним. Мы с друзьями решили развеяться перед конкурсом и пришли в салон госпожи Капир. В тот вечер я выступал со своей новой композицией, посвященной Баэлю. Пытаясь успокоить сердцебиение, я ожидал своего выхода, сжав в руке нотные листы.

– Смотри не упади без чувств прямо перед фортепиано, Коя, – с улыбкой сказал сидящий рядом со мной Баэль.

Гости посматривали на нас с любопытством, пытаясь понять, о чем мы разговариваем. Сама респектабельность, они не визжали при одном виде Баэля, однако, стоило ему заговорить о чем-либо, особенно о музыке, устремляли на него свои взгляды, полные уважения и искреннего восхищения. Кое-кто даже обреченно вздыхал, с завистью наблюдая за нашим общением.

После выступления прославленного виолончелиста Мигуэля Римона на импровизированную сцену поднялась хозяйка вечера.

– Следующим я хочу пригласить нашего застенчивого пианиста Кою де Морфе. Но сначала, думаю, нужно представить вам одного человека.

Госпожа Капир элегантным движением руки позвала одного из гостей. Я сразу же узнал загадочного незнакомца из Канон-холла. Он был одет в темно-фиолетовый плащ, украшенный таинственными символами. Господин с интересом рассматривал зрителей, поглаживая рукоятку трости. Хозяйка дома подарила ему теплую улыбку и вновь обратилась к гостям:

– Прошу любить и жаловать, граф Киёль Себастьян де Бейн. Он прибыл к нам из далеких краев и будет одним из судей конкурса на титул де Моцерто. Для меня огромная честь, что такой человек посетил мой скромный салон. Думаю, он заслуживает самых горячих аплодисментов!

Мне показалась странной самоуверенность этого господина, которую я заметил еще тогда, в фойе театра, но я и представить не мог, что он будет в жюри.

Баэль пристально разглядывал графа, слегка наклонив голову.

– Что-то не так?

– Нет, просто у меня странное чувство.

– Почему? Ты что, знаешь его?

– Не думаю.

Когда затихли аплодисменты, де Бейн почтительно поклонился и произнес:

– Я безмерно тронут вашим гостеприимством. Для меня большая честь стать гостем в салоне, хозяйкой которого является такая прекрасная леди. Но не буду утомлять вас длинными речами. Впереди у нас еще много времени для общения, ведь я буду в Эдене, пока не закончится конкурс.

Акцент сразу выдавал в нем иностранца. Но слушать графа было приятно, произношение ласкало ухо. Закончив свою речь, он вернулся в зал, продолжая поглаживать рукоятку трости. За ним последовала госпожа Капир, взглядом давая мне понять, что настала моя очередь выходить на сцену.

Сердце замерло в груди.

– Не оплошай, – прошептал Баэль и слегка похлопал меня по плечу.

Я медленно шел вперед, сжимая в руке партитуру и кожей ощущая предвкушение зрителей. Сев за фортепиано, я сделал несколько глубоких вдохов и накрыл клавиши ладонями. Секунды перед началом выступления для меня всегда были полны переживаний.

Я не ждал похвалы от Баэля, самое главное – не услышать его презрительный смех. Эта мелодия отняла все мои силы и время: я почти потерял сон.

Взгляд задержался на заголовке, выведенном моим почерком:

«Благоговение»

Соната для фортепиано. До минор

Это произведение кардинально отличалось от всех, что я пытался писать ранее. Стремительный темп и гнетущая мелодия с первой и до последней ноты держали в напряжении. Насыщенный, глубокий звук эхом отталкивался от стен комнаты и резонировал во мне.

Я так и не смог разгадать, почему, думая о Баэле, восхищаясь его гением, написал именно такую музыку. Возможно, мне хотелось выразить свои истинные чувства и мысли, которые недоставало смелости высказать вслух. Обычно я вел мелодию в правой руке, а аккомпанемент в левой, но в этой композиции все было ровно наоборот.

Я импровизировал, ведомый чувствами, но не превращал музыку в хаос.

На последней ноте из моих глаз едва не брызнули слезы. В гостиной царила необычайная тишина. Неужели все было так плохо, что не заслуживает даже аплодисментов?

Осторожно поднявшись с места, я посмотрел на зрителей, пытаясь найти Баэля, но не смог различить его лицо среди других.

Вдруг кто-то зааплодировал, и все повернулись к источнику звука. Граф Киёль встал, оперевшись на трость. Он улыбался, чем поверг меня в смятение, и снова захлопал. Я смущенно поклонился, и тут же на меня обрушилась лавина оваций.

В полной растерянности я произнес:

– Благодарю вас. Эту сонату я посвящаю своему…

И запнулся, не зная, какое определение лучше использовать.

– …другу Антонио Баэлю.

Аплодисменты стали еще громче. Наконец я увидел Баэля, он шел прямо ко мне. По его лицу, как всегда лишенному эмоций, было невозможно понять, что он чувствует. Он принял из моих рук партитуру. От неловкости я избегал смотреть ему в глаза. Его мнение для меня было важнее всего.

Когда аплодисменты смолкли, Баэль сказал:

– Я должен сделать ответный подарок.

Я смешался. О чем это он? Антонио тем временем открыл футляр.

Неужели он собирается…

– Следующее произведение я посвящаю Кое де Морфе.

В его объятиях серебром сияла Аврора. Я стоял, не в силах пошевелиться. И только когда Баэль начал выводить протяжную мелодию, осознал, что происходит.

Он играл для меня.

Вспоминая тот момент, я до сих пор не могу простить себе, что не сумел его услышать. Мой слух не улавливал ни звука. Мир вокруг замер, все, что я видел, – быстрые движения смычка, порхающего по струнам. В голове шумело, в ушах пульсировало – то билось мое сердце. Баэль закончил играть слишком быстро. Во всяком случае, мне так показалось.

– Только умоляю, не плачь, не позорь меня, – сквозь гром оваций донесся до меня шепот Баэля.

Он сжал мне плечо, и к моему телу вернулась способность двигаться. Я смущенно улыбался публике, не зная, как по-другому показать, что меня до глубины души тронула музыка, которую я даже не слышал.

После концерта подали ужин. Мы с Баэлем расположились за одним столиком с госпожой Капир, и вскоре по просьбе хозяйки к нам присоединился граф Киёль. Почему-то мне было тяжело в его компании, хотя именно он первым поддержал мое выступление. Наверное, сказывалась моя застенчивость, и к тому же я его совсем не знал. От излишнего напряжения у меня даже пропал аппетит.

Молчание нарушил граф:

– А я вас помню, Коя. Пару дней назад мы столкнулись в Канон-холле.

Баэль бросил на меня предупреждающий взгляд. Чувствуя, как горят щеки, я ответил:

– Верно. Мы повстречались в фойе театра.

– Тоже участвуете в конкурсе?

– Да, хотя особым талантом не блещу.

Граф рассмеялся:

– Теперь мне ясно, что эмоции, которые отражались на вашем лице во время выступления, настоящие.

Я смутился и вопросительно посмотрел на госпожу Капир. Было совершенно непонятно, что граф имеет в виду.

– Вы выглядели так, будто не осознавали, что ту прекрасную мелодию исполняли именно вы, а не кто-то другой. Вот я и решил, что вы либо хорошо притворяетесь, либо действительно слишком стеснительны.

– Мне кажется… вы преувеличиваете.

– Отнюдь, я всегда говорю то, что думаю. За это многие называют меня строгим критиком.

Мне было непривычно слышать комплименты в свой адрес, поэтому я схватил бокал с вином и попытался закрыться им от проницательного взгляда графа. И тут вмешался Баэль. Его вопрос стал для меня полной неожиданностью:

– А что может сказать строгий критик о моей игре?

Внимание сидящих за столом моментально переключилось на Антонио.

Баэль, которого знал я, никогда бы не спросил ничего подобного. Ему было безразлично мнение других. Он прекрасно понимал, что его игра безупречна, а музыка совершенна.

Граф внимательно посмотрел на Баэля, едва заметно улыбаясь. Я ожидал потока комплиментов, но Киёль ограничился лишь фразой:

– Даже не знаю, что сказать. Мне кажется, ваша музыка очень сложна для восприятия.

На лице Баэля читалось удивление, но госпожа Капир сохраняла невозмутимую улыбку.

– Что вы имеете в виду?

– Полагаю, что это дело вкуса. Конечно, если смотреть объективно, ваше исполнение идеально. По правде говоря, идеально настолько, что ваша музыка не вызывает у меня никаких эмоций. Так что, боюсь, я не смогу ответить на ваш вопрос. Но если бы меня попросили сделать выбор, я бы предпочел музыку господина Морфе.

Его слова стали настоящим откровением для меня, и я не смог сдержать удивленный возглас. Баэль сжал зубы, на его скулах заходили желваки. Киёль же продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.

– Не принимайте мои слова близко к сердцу. Да, ваша музыка может очаровать некоторых… Но уж простите мою прямолинейность, обычным людям необходимо что-то более глубокое. Например, понимание того, для кого вы играете, – закончил граф, делая глоток вина.

Баэль побелел. Я почувствовал, что сердце вот-вот вырвется наружу. Что он такое говорит?

Антонио хотел было ответить, но Киёль продолжил:

– Приведу такой пример. Что почувствуют люди, глядя на картину холодного, не ищущего понимания художника? Что-то, что они не смогут объяснить. Но покажите им рисунок несмышленого ребенка, и каждому станет тепло, ведь дети делятся своими самыми искренними эмоциями. То же самое и с музыкой господина Морфе. Она успокаивает душу. Сегодня он показал нам, как сильно восхищается вами, Баэль. А ваш ответ… Что вообще означала ваша музыка?

Улыбка растворилась на лице госпожи Капир. Словно пытаясь утихомирить графа, она легонько опустила свою ладонь поверх его, но он не обратил на это ни малейшего внимания.

– Вы же играли не для Кои, верно?

Баэль резко вскочил из-за стола. Стул опрокинулся с громким стуком, и внимание всех гостей тут же сосредоточилось на нас. Было видно, что Баэль сдерживает себя из последних сил. На его лице потрясение перемешалось с отвращением.

Граф, понимающе улыбаясь, поднял бокал и поднес его к губам. В этот момент Баэль схватил футляр со скрипкой и бросился к выходу.

– Баэль…

Я вскочил и собрался было догнать его, но госпожа Капир остановила меня, крепко сжав мой локоть. Хозяйка покачала головой, чем спасла меня от роковой ошибки. Любой жест, любое мое слово еще больше разозлили бы Баэля.

Я вернулся за стол в растерянных чувствах. Граф, похоже, даже не догадывался о том, что натворил, и продолжал неспешно потягивать вино. Оставалось лишь гадать, случайно ли, нарочно ли он высказал Баэлю все это, но его похвала в мой адрес не вызывала во мне ни капли признательности.

Через несколько минут я все же покинул салон, ни с кем не попрощавшись. Во дворе, встав на носочки, я попытался окинуть взглядом тополиную аллею, ведущую к площади. Баэля нигде не было видно.

Теперь он будет меня избегать, а мы ведь наконец-то стали ближе. Он впервые играл для меня. Граф, совершенно не понимая наших отношений, сильно задел самолюбие Баэля, сравнив его талант с моим. Антонио знает, что я ни в чем не виноват, но все равно будет меня презирать.

– Баэль…

Слова графа снова всплыли в сознании. Он говорил о той мелодии, которую я не услышал.

«Вы же играли не для Кои, верно?»

Баэль действительно стал меня избегать. Прошло десять дней с тех пор, как мы виделись в последний раз. Он не появлялся ни на площади Монд, ни в нашем любимом кафе «Мареранс». Уже несколько часов я сидел там, потягивая чай, и надеялся, что Антонио придет. Но вместо него в кафе появился Тристан.

– Эй, у тебя такое лицо… Что произошло?

– Тристан, ты, случайно, не знаешь, как дела у Баэля?

– Почему ты вдруг спрашиваешь? Я давно не видел его.

Внутри меня что-то оборвалось. Если Баэль не встречался даже с Тристаном, его состояние было еще хуже, чем я предполагал. Тщательно подбирая слова, я рассказал другу о том, что случилось на вечере у госпожи Капир. Тристан помрачнел.

– Она говорила мне, что произошел неприятный инцидент. Я решил, что граф просто попытался унизить Баэля в духе Коллопса Мюннера. Но я ведь знаю, что он обычно не обращает на такое внимания, поэтому и не переживал. Помнишь, он любит повторять: «У гения много не только поклонников, но и врагов».

– Мне кажется, что граф нащупал его больное место.

– Какое?

Я помедлил: если объяснять все Тристану, придется раскрыть тайну Баэля. С одной стороны, я давно не был маленьким мальчиком и возможность знать о своем кумире то, что не было известно Тристану, уже не доставляла мне той радости. С другой – я чувствовал себя виноватым оттого, что слишком долго скрывал секрет от самого близкого друга. Но и сейчас я не нашел в себе сил рассказать обо всем Тристану.

– Я точно не знаю, но уверен, что граф совсем не похож на Коллопса Мюннера. Мне показалось, что он видит самую суть вещей. Именно поэтому Баэль так отреагировал.

– Занятно. Нужно будет обязательно с ним познакомиться. Столько слышал, а в лицо еще не видел. Все некогда. Загружен по уши.

– У тебя что-то случилось?

Тристан грустно улыбнулся. Я был так занят мыслями о Баэле и графе, что совсем забыл поинтересоваться делами друга.

Сдерживая эмоции, Тристан ответил:

– Я давно не видел Кисэ, ужасно переживаю. Надеялся, что кто-нибудь из ее друзей знает хоть что-то. Увы. Я разговаривал даже с Гансом Найгелем, но и он ничем не смог помочь.

– Не стряслось бы чего. Раньше она так надолго пропадала?

Лицо Тристана исказилось от боли. Он покачал головой.

Я искренне хотел утешить друга, но не мог подобрать подходящих слов. Именно Тристан всегда первым приходил на помощь мне, и меня вдруг пронзила горькая мысль: я ни разу не делал того же для него. Но лицемерить не хотелось, и я предложил единственное, что было в моих силах:

– Я попрошу своих знакомых поискать ее, если ты не против.

Тристан грустно улыбнулся:

– Спасибо. Но если она решила спрятаться, то найти ее будет сложно. Кисэ ведь оракул.

– Ага, и уже увидела миллион вариантов, как я попытаюсь ее разыскать.

Тристан тихо рассмеялся. Мне было невыносимо видеть его раздавленным. От веселого и полного жизни юноши практически ничего не осталось.

Мои мысли снова вернулись к Баэлю.

– Тристан, я понимаю, у тебя свои проблемы, но прошу, загляни по возможности к Баэлю. Я волнуюсь, все ли у него нормально…

– Это же наш Антонио. Не думаю, что сказанное графом могло его сильно расстроить. Конкурс уже совсем скоро. Уверен, Баэль сейчас, забыв обо всем, сочиняет новое произведение, чтобы продемонстрировать Киёлю все свое мастерство.

– Ты прав. У меня тоже скоро отборочный тур.

Только когда я произнес это вслух, вдруг осознал, что давно не садился за фортепиано и до сих пор не выбрал композицию, с которой буду выступать. Мне стоит сосредоточиться на конкурсе. Тристан и Баэль справятся со своими проблемами и без меня. Такое решение доставляло боль, но в этот раз я не мог поступить иначе: ставки были слишком высоки.

– Крепись. Пришло время думать только о себе. – С этим напутствием Тристан вышел из кафе.

Его слова почему-то заставили меня почувствовать себя виноватым.

В день отборочного испытания я спешил к зданию Зенон-холла. Театр был построен на деньги самой известной банковской сети «Зенон» и располагался не в самом центре Эдена. В отличие от Канон-холла, славившегося своей богатой историей, новый дом искусств пока не завоевал всеобщей любви. Он представлял собой гигантское, великолепно оснащенное здание, возвести которое стоило баснословных денег. В этом году отборочный тур конкурса должен был проходить именно здесь.

– Господин Морфе, добрый день. Жеребьевка состоится чуть позже. Можете пока сходить пообедать, – дружелюбно сказал Дюпре, отметив мое имя в списках.

Я кивнул и решил отправиться на площадь Монд.

На душе было неспокойно. Я до сих пор не получил ни единой весточки от Баэля, да и к конкурсу толком не подготовился.

В надежде, что набреду на Тристана, я прогулялся по площади и заглянул в «Мареранс», но друга и там не нашел. Центр города выглядел намного оживленнее, чем обычно: Эден наводнили желающие лично следить за ходом отборочных выступлений. Я остановился под башней с часами и стал рассматривать людей, пытаясь успокоиться. Однако вскоре мне наскучило это занятие, и я уже подумывал вернуться в театр, как вдруг мое внимание привлек некто, тайком наблюдавший за происходящим на площади. Он стоял в переулке, всматриваясь в толпу, и, казалось, кого-то искал. Рыжая прядь, выбившаяся из-под шляпы, показалась мне странно знакомой. Кисэ! Как обычно, одетая в мужскую одежду, без сомнений, это была она.

Я тут же вспомнил о Тристане, который в поисках Кисэ обшаривал каждый уголок Эдена, и со всех ног бросился через площадь. Однако стоило мне приблизиться, Кисэ мгновенно исчезла, словно испугалась чего-то. Я ринулся следом, свернул в пустой переулок, осмотрелся и вдруг услышал:

– …сказал лишь то, что думаю. Что опять не так?

– Ты по-разному относишься к нам. Мне, конечно, грех жаловаться, но, пожалуйста, прекрати вести себя так. Я устал чувствовать себя виноватым перед ним.

Мои ноги приросли к земле. Неужели в жизни бывают такие совпадения? Иначе как объяснить, что я стал невольным свидетелем беседы моих друзей?

– Ты другой, Тристан.

– Да. Не так талантлив, как Коя.

Я затаил дыхание. Воспитанные люди вроде меня не должны подслушивать чужие разговоры, но я не мог просто уйти. Речь шла обо мне.

Какое-то время тишину нарушало лишь мое прерывистое дыхание. Затем послышался холодный голос Баэля:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты дружишь со мной только потому, что я не представляю угрозы твоему таланту. Если бы я, как ты или Коя, был зациклен на музыке, уверен, непременно бы стал объектом твоих насмешек.

– Не говори глупостей, Тристан. Я бы никогда…

– Тогда почему ты так относишься к Кое? Все дело в его происхождении? Так?

Баэль не ответил. Снова стало тихо, только сердце стучало в ушах. Вдруг воздух пронзил крик Тристана:

– Собираешься просто сбежать? Эй, я с тобой говорю, Антонио Баэль!

– Оставь меня в покое! Я больше не хочу возвращаться к этой теме, понял? И вообще, занимайся своей жизнью. Продолжай и дальше, как собачка, бегать за своей рыжей подружкой по всему городу.

Баэль действительно сказал такое самому близкому другу? Послышался звук приближающихся шагов, и, не мешкая ни секунды и то и дело оглядываясь, я поспешил обратно на площадь. К счастью, Баэль за мной не гнался.

Интересно, из-за чего они поссорились? Скорее всего, Тристан по моей просьбе решил поговорить с ним, а Баэль высказал все свое недовольство.

Но Тристан ошибался в одном. Юный де Моцерто относился так не только ко мне. Он ненавидел всех, кроме самого Тристана.

Вернувшись в театр, я понял, что так и не пообедал. Тот разговор в переулке не давал мне покоя, я снова и снова прокручивал его в голове и настолько погрузился в свои мысли, что не сразу заметил: в фойе театра среди участников присутствовали не только мартино, но и пасграно. Конкурс де Моцерто был одним из немногих, к участию в котором допускались все музыканты.

Значит, он тоже здесь.

Я озирался по сторонам, пытаясь взглядом отыскать главного оппонента Баэля, как вдруг меня кто-то позвал:

– Господин Морфе, так и думал, что встречу вас здесь.

Он сам нашел меня.

– Для меня большая честь выступать с вами на одной сцене. Не меня ли вы ищете?

– Да, именно вас. Я хотел задать вопрос…

– Я бы с удовольствием ответил на него, но, к сожалению, сейчас моя очередь. Если у вас нет планов, то мы могли бы обсудить все после отбора. Я дождусь вас.

– Буду премного благодарен. Не волнуйтесь, я не отниму много времени.

– Что вы! Я дорожу каждым мгновением, проведенным в вашей компании. Классовые предрассудки мне чужды.

Приняв последнюю фразу за шутку, я улыбнулся. Аллен Хюберт поклонился и направился за кулисы.

Я еще не привык к его резкому голосу, но чем больше узнавал Аллена, тем больше убеждался, что он хороший человек. Я тоже был лишен предрассудков – в отличие от Баэля.

Мне искренне захотелось послушать выступление Хюберта, и я поспешил в зрительный зал. Свободных мест практически не осталось: многие пришли посмотреть отборочные выступления. На сцене появился Аллен. Он отрегулировал высоту стула, сел за фортепиано и поставил пальцы на клавиши. Выдохнув в пустоту, он закрыл глаза и начал играть. Каждое его движение было исполнено грации.

– Господин Морфе, это вы? – услышал я шепот, который вырвал меня из объятий музыки.

Юноша, позвавший меня, был мне незнаком. Он смущенно улыбнулся и протянул ладонь.

– Можно пожать вам руку?

Такое со мной случилось впервые. Обескураженный, я крепко сжал его ладонь. Окончательно смутившись, юноша нерешительно произнес:

– Я приехал в Эден, только чтобы услышать вашу игру и поддержать вас.

Пораженный до глубины души и не зная, что ответить, я лишь пробормотал слова благодарности. На душе отчего-то стало легче. Кажется, даже у такого никчемного музыканта, как я, есть поклонники.

Но ведь Тристан тоже поддержал мое стремление стать де Моцерто. Как только я вспомнил его слова, сердце забилось сильнее.

Аллен играл довольно долго. Обычно судьи прерывали участников уже в середине выступления, но его слушали до самого конца. Это многое говорило о его таланте, который, к сожалению, пока не помог ему стать мартино. Выступление завершилось громкими аплодисментами и криками «Браво!». Многие искренне восхищались пианистом-пасграно.

Из зала я вышел в раздумьях: манера игры Хюберта была так похожа на резкий тембр его голоса.

– Коя де Морфе, скоро ваш выход. Прошу следовать за мной.

Сопровождающий провел меня в артистическую, и я опять ощутил сильное волнение. В комнате был еще скрипач, который, похоже, волновался больше моего: его била дрожь. Я хотел поговорить с ним и успокоить, но объявили его имя, и он поспешил на сцену.

Я скрестил пальцы, надеясь, что его выступление пройдет безупречно. Но уже через несколько секунд скрипка жалобно взвизгнула, когда смычок задел не ту струну. Судьи тут же остановили игру, и скрипач убежал со сцены, еле сдерживая слезы.

– Следующий конкурсант – Коя де Морфе.

Поднимаясь на сцену, я постарался расслабиться. Громкие аплодисменты ошеломили меня, но через мгновение я пришел в себя и сел за фортепиано.

Я провел много времени, раздумывая над композицией для сегодняшнего концерта, и в конце концов выбрал спокойную мелодию, которая идеально соответствовала моему настроению. Я не любил демонстрировать виртуозную технику, мне нравилось играть рубато, сохраняя насыщенное, глубокое звучание. Тристан частенько повторял, что именно в таком исполнении воплощается «сущность Кои».

После первой же ноты вся моя неуверенность испарилась. Я вслушивался в мелодию, ощущая безграничное спокойствие. В тот миг в мире не осталось никого и ничего, кроме меня и инструмента. Все, что мешало, я стер на время игры. В этом темном вакууме существовали лишь я и фортепиано. И еще – музыка. Лишь она.

Своими руками я создавал сказочную мелодию, наполнял ею собственный темный мир, в котором было место и для разочарования, и для радости. Финальной точкой выступления стало арпеджио в четыре октавы.

Взрыв аплодисментов вернул меня в реальность из темного выдуманного мира – я чувствовал, как тепло разливается по всему телу. Выйдя на авансцену, я подарил публике благодарный поклон и попытался угадать, довольны ли судьи моей игрой. Они, как и публика, пребывали в восхищении и громко аплодировали. К сожалению – или к счастью, – среди них не было ни моего отца, ни графа Киёля.

Я неловко улыбнулся: похоже, мое выступление прошло успешно.

В артистической я нашел Аллена Хюберта и сразу понял, что он ждал именно меня. Юноша склонил голову в почтительном поклоне, выражая свое восхищение:

– Ваша игра доставила мне огромное удовольствие. Теперь я понимаю, что, по сравнению с вашим, мой талант ничтожен.

– Не стоит, вы прекрасный музыкант.

Хюберт собирался что-то сказать, но я не был готов к очередной похвале и быстро выпалил:

– Я хотел спросить у вас о дуэли.

Его лицо окаменело. Я решил задать вопрос иначе:

– Не буду ходить вокруг да около. Скажите, почему вы все же выбрали победителем Баэля? Он мой дорогой друг, и я преклоняюсь перед его гением, но в тот день все, что он делал, не имело логики.

Говоря это, я чувствовал грусть. Пусть пострадает моя гордость, но я узнаю, слышал ли он в мелодии Баэля то, чего не понял я. Да, Хюберт был пасграно, и Антонио ненавидел его, но он мог бы помочь Баэлю найти своего истинного ценителя.

Аллен задумался и честно признался:

– Мне больно об этом говорить. Я бы очень хотел ответить на ваш вопрос, но… Воспоминания о том дне до сих пор терзают меня. Вы же знаете, мы очень близки с Коллопсом, но с тех самых пор я ни разу не видел его. Он заперся дома и никому не открывает. Я даже не знаю, все ли с ним в порядке.

Меня интересовало совсем не это, и Хюберт, будто прочитав мои мысли, продолжил:

– Вы спросили меня о маэстро Баэле. Не знаю, как вы, но я судил не просто по звучанию, а заглянул намного глубже. Да, Коллопс прекрасно исполнил сонату. На этом все. Кто угодно может сыграть так. А игра маэстро…

Хюберт замолчал. Казалось, что он подбирает слова, чтобы правильно передать свои чувства. Не выдержав, я задал вопрос:

– Так играть может только он?

– Это было больше, чем мелодия, чем исполнение… Вы же почувствовали, да? Как дыхание двигалось в такт музыке?

– Да.

– Раньше он не играл при вас эту мелодию?

Я покачал головой. Хюберт продолжил, теперь уже менее напряженно:

– Мне показалось, что он использовал эту технику впервые. Вы знаете даже лучше меня, что Баэль хочет выделиться из толпы. Стать недосягаемым. И единственный способ это сделать – создать новую технику. Если у него получится, я уверен, нас ждет музыкальная революция, которая перевернет все.

Я застыл, будто меня пронзила молния. Хюберт не просто услышал что-то большее в музыке Баэля, он сразу понял истинные намерения Антонио. И я не сомневался, что Баэль достигнет этого любой ценой.

– Спасибо, что поделились. Вы проницательнее меня, – грустно пробормотал я, протягивая ему руку.

– Я сказал лишь то, что думаю. А правду знает только маэстро. Но я рад, что смог побеседовать с вами. Теперь я знаю о вас чуть больше, чем раньше.

Я впервые увидел его искреннюю улыбку, адресованную именно мне.

– Мне интересно, каким вы останетесь в истории. Кажется, вам претит быть просто пианистом. Вы хотите запомниться потомкам как близкий друг Антонио Баэля и его сподвижник.

Его слова привели меня в замешательство, щеки предательски горели, и я смущенно отвернулся.

Аллен Хюберт рассмеялся и, поклонившись, ушел. Еще какое-то время я просто стоял, погруженный в размышления.

История запомнит Баэля как бессменного де Моцерто. А мне будет достаточно фразы: «Его истинный ценитель Коя де Морфе».

Глава 07

Первое убийство

Гармонию и диссонанс разделяет лишь одна клавиша.

После выступления у входа в Зенон-холле меня ждал Тристан. Я постарался изобразить удивление, чтобы отвести от себя малейшие подозрения по поводу подслушанного разговора.

– Тристан, ты почему здесь?

– Случилась большая беда, Коя. Ты должен пойти со мной в городскую управу.

– Что? Зачем?

– Нас хочет видеть начальник лейб-гвардии.

– Подожди, да что случилось?

Тристан ускорил шаг, я старался не отставать: нас ждал экипаж. Только когда мы сели и повозка тронулась по направлению к городу, друг наконец ответил на мой вопрос:

– Они задержали Антонио.

– Задержали?

В моей голове роились всевозможные предположения. Может, он решил утопить свою злость в алкоголе, а потом устроил пьяный дебош? Или подрался с Хюбертом, так и не смирившись с тем, что тот женится на Лиан?

Нет, Аллен Хюберт несколько минут назад разговаривал со мной, целый и невредимый.

– За что его задержали?

– Не знаю, Коя. Но это что-то серьезное, крайне серьезное. – В голосе Тристана звучала тревога.

Что же могло случиться в нашем тихом и спокойном городе, где главной проблемой были стычки между пасграно и мартино? Серьезные происшествия, с привлечением гвардии, происходили крайне редко. В каком страшном правонарушении замешан Баэль, если его взяли под стражу?

Прибыв к зданию управы, мы поспешили внутрь. Суровый юноша в униформе мерил большими шагами холл, он сразу заметил нас и тут же подошел.

– Вот и вы. Пройдемте, вы должны увидеть это.

Тристан, следуя за гвардейцем, послал мне вопросительный взгляд. В ответ я лишь пожал плечами.

Я сразу опознал человека впереди – Крейзер Крузе, капитан лейб-гвардии, который уже давно точил зуб на мою семью из-за предположительных финансовых махинаций отца.

Мы спускались по лестнице все ниже и ниже. Становилось зябко, в нос ударил отвратительный запах, накатила тошнота. Достигнув самого нижнего этажа, Крейзер без предупреждения распахнул дверь. Случайно заглянув внутрь, я мгновенно отвернулся с отвращением.

– Что это? – дрожащим голосом спросил я, прислонившись к стене и изо всех сил сдерживая рвотные позывы.

Гвардеец ответил, словно издеваясь:

– А вы как думаете?

– Только не говорите… что это Баэль.

Ноги перестали слушаться, и я повалился на пол. Боль от возможной потери захлестнула меня с головой, щеки вмиг стали мокрыми от слез. Не может быть… Этого просто не может быть… Только она могла сделать такое с Баэлем. Эта проклятая скрипка из легенды! Аврора!

До слуха донесся смешок Крузе:

– Это не труп Баэля. Но он имеет к нему непосредственное отношение.

Я поднял голову, встал и, не заметив открытую дверь, с размаху ударился об нее. Но я не почувствовал боли – у меня появилась надежда…

– Так он жив?!

– Жив.

Тристан облегченно выдохнул. Но вторая часть фразы капитана не дала мне расслабиться, и я спросил:

– Что вы имели в виду, когда сказали, что Баэль имеет отношение к этому?

– Для начала поднимемся наверх, к вашему другу, раз самое главное вы уже увидели.

Тристан резко вскочил, мечтая поскорее убраться отсюда подальше, и первым стал подниматься по лестнице. Только я собрался последовать за ним, как Крейзер сжал мое плечо стальной хваткой. Наклонившись ко мне, он угрожающе зашипел:

– В этот раз даже деньги папаши тебя не спасут.

Не говоря ни слова, я скинул его руку и поспешил за Тристаном. На душе было неспокойно.

Мы первыми поднялись на верхний этаж и, дождавшись капитана, последовали за ним по петляющим коридорам. Он привел нас в комнату, где в одиночестве сидел Баэль. Его лицо посветлело при виде Тристана, но в ту же секунду, как будто вспомнив о недавней ссоре, он снова нахмурился. Не обратив на это ни малейшего внимания, Тристан крепко обнял Антонио.

– Ну и напугал же ты нас! У меня душа ушла в пятки, когда я увидел тело.

– Подумал, что это я? Мы же виделись утром, я бы не успел превратиться в такое всего за несколько часов, – ответил Баэль ледяным тоном, но на мгновение взгляд его растаял. И тут он заметил меня. – Ты опять плакал?

В его голосе, как и всегда, чувствовалась издевка.

– Представь себе! – Я сорвался на крик, который удивил не только его, но и Тристана.

Я резким движением вытер слезы, собираясь высказать все, что думаю, но губы снова предательски задрожали, и я сжал их как можно крепче. Горло снова сдавило.

– Ты решил, что я умер. – Баэль словно насмехался. – Как и Тристан, ты подумал, что Аврора убила меня.

Я посмотрел ему в глаза, ощущая озноб по всему телу. Полные разочарования, они как будто спрашивали меня: «Как ты мог поверить, что она не признала меня? Ты же видел, что произошло в Ледяном лесу».

Я уже был готов извиниться, но осекся, уловив неприязнь в его взгляде.

В комнату вернулся Крейзер.

– А теперь, маэстро, постарайтесь-ка объясниться, – потребовал он, сев напротив.

Баэль наконец оторвал от меня взгляд и произнес:

– Не понимаю, что я должен объяснять. Вы считаете меня убийцей только потому, что я был замечен недалеко от места преступления. Откройте глаза: труп выглядит так, будто пролежал там уже пару лет.

В голосе Баэля слышался еле сдерживаемый гнев.

Крейзер пристально посмотрел на него и спокойно сказал:

– Всем сидящим в этой комнате прекрасно известно, что не так давно вы стали обладателем опасного оружия, которое когда-то уже послужило причиной множества смертей. Того самого оружия, стоившего вам каких-то семидесяти миллионов пер.

– Да как вы смеете! – захлебнулся Тристан, ударив кулаком по столу, но Баэль перебил его.

– Поскольку вы не музыкант, я, так и быть, прощу эту грубость. – Улыбка искривила его лицо. – Слабо верится, но, видимо, вы не имеете ни малейшего понятия об искусстве, хотя считаетесь жителем Эдена. Мне кажется, только что вы назвали инструмент, который я ценю как саму жизнь, оружием для убийств простых людей?

– Простых людей, говорите… – Капитан зацепился за единственное заинтересовавшее его слово из всей тирады Баэля. – Опасная оговорка, маэстро. Кажется, вы забыли, что находитесь здесь в качестве главного подозреваемого.

– Что? – снова начал Тристан. Он выглядел так, словно был готов схватить Крузе за грудки. – Кажется, вы не отдаете себе отчета в том, кого обвиняете.

– Потрясающе… Просто потрясающе… – улыбнулся Крейзер, переводя взгляд с Тристана на меня. – Наследничек богатого рода и выскочка, пробравшийся в высшие слои нашего общества. Боюсь, вам придется узнать еще кое-что, прежде чем начнете щеголять своими связями и деньгами.

Капитан лейб-гвардии замолчал и внимательно посмотрел на Тристана, продолжая улыбаться. Но в его взгляде читалось совершенно другое – враждебность. Тристан, оторопев, отошел назад.

– Прекрасно. А теперь о погибшей. Тело принадлежит двадцатисемилетней Елене Висери. Жила со своим отцом, известным травником, но человеком небогатым. – На этих словах он посмотрел на меня. – Через три месяца должна была состояться ее свадьба. Все были счастливы.

Крузе усмехнулся.

– Но вот незадача: девушку убили.

Я не знал, что сказать. Баэль и Тристан, кажется, полностью разделяли мои чувства: капитан вызывал отвращение.

Юный де Моцерто, нахмурившись, спросил:

– И при чем здесь я?

– Видите ли, какая штука… – протянул Крейзер, барабаня пальцами по столу. – Еще вчера она была жива.

Его слова ударили меня, словно обухом. Баэль поморщился. Тристан лишь невнятно что-то пробормотал.

– Вы шутите? – спросил Антонио.

Крейзер покачал головой:

– Я говорю чистую правду. Мы нашли шестерых свидетелей, включая ее жениха и отца, которые видели ее вчера. Все заверяют, что девушка выглядела как обычно. Сегодня утром она ушла с подругой в горы на прогулку, а через несколько часов то, что осталось от ее тела, было обнаружено в том же месте, где находились вы, маэстро. – Капитан сделал паузу и хладнокровно добавил: – Труп выглядит так, будто начал разлагаться несколько лет назад. Подруга, кстати, тоже пропала.

Баэль скептически хмыкнул:

– И вы полагаете, что моя скрипка – единственная вещь, которая могла сотворить такое?

– Именно. К тому же вы были обнаружены рядом с телом.

Тристан посмотрел на Баэля. Тот, скрестив руки на груди, произнес с неприязнью:

– Я всего лишь был неподалеку.

– Вы правы. Но довольно интересно, что привело вас в безлюдное место, находящееся в двух часах езды от Эдена. Маэстро? – В голосе капитана зазвучала сталь. – Что вы там делали?

Как только Крейзер начал рассказ, я сразу понял, где был обнаружен труп: рядом с Ледяным лесом. Глубоко в горах. Баэль отправился туда не для убийства, а для того, чтобы снова увидеть священное место.

– Чушь какая-то. Зачем мне играть незнакомой девушке на скрипке?

Баэль изо всех сил старался сохранить самообладание, но на его лице легко можно было заметить следы раздражения и презрения.

Крейзер собирался что-то ответить, но я решил высказать свое мнение:

– Кое-что не сходится.

– Прошу, хотелось бы послушать объяснения одного из сообщников.

Его намек на мое непосредственное участие в преступлении задел меня, но я не подал виду.

– Во-первых, чтобы подтвердить ваши слова, необходимы неопровержимые доказательства того, что Аврора действительно убивала. Но, как все мы знаем, загадочные убийства происходили тридцать лет назад, и неясно, что в той истории правда, а что вымысел. А в наши дни… Маэстро сидит сейчас рядом с нами живой и невредимый, хотя уже несколько раз выступал с этой скрипкой перед множеством людей.

Уголки губ Крейзера приподнялись, будто он нашел в моих словах что-то достойное его внимания. Мне стало не по себе от его взгляда, но он лишь кивнул, предлагая продолжить.

– Во-вторых, Баэль незнаком с этой девушкой, и он бы никогда не дал ей в руки инструмент, которым так дорожит. Да и зачем ему убивать первого встречного?

Капитан в задумчивости потер подборок, а затем сказал нечто, повергшее меня в шок:

– Коллопс Мюннер, с кем у маэстро пару дней назад состоялась дуэль, заявляет, что Баэль сильно расстроился из-за своего проигрыша.

Я не мог понять, какое отношение скрипач-пасграно имеет к этому делу. Но тут донесся шепот Тристана. От его фразы мне стало страшно.

– Он был женихом Елены.

Во рту пересохло, но я постарался не выдать своего волнения. Избегая взгляда Крейзера, я вгляделся в непроницаемое лицо Баэля. Кажется, он наконец осознал всю серьезность ситуации. Я понял, что не смогу остаться в стороне.

– Это все, что у вас есть?

– Мне кажется, это крайне важный факт.

– Я присутствовал на дуэли. Коллопс был разочарован проигрышем, а не Баэль. Мюннер был раздавлен! Если у кого есть повод для мести, так только у него, – горячо воскликнул я. – Зачем Баэлю убивать его невесту, не имеющую никакого отношения к дуэли? И к тому же маэстро, как и я, даже не подозревал о том, что у Коллопса есть дама сердца!

– Успокойтесь, меня сейчас это совершенно не интересует.

Баэль задержал на мне взгляд, а затем снова посмотрел на Крейзера. Кажется, он осуждал мою вспышку. Но я не мог просто сидеть и молчать. Сердце билось в тревоге.

– Я лишь прошу маэстро ответить на простой вопрос. Что вы делали в горах?

Баэль, опустив голову, задумался. Крейзер подождал какое-то время и произнес:

– Вы же понимаете, что молчание лишь усиливает мои подозрения?

– Ответь, Баэль. Скажи, что тоже пошел на прогулку, как эта Висери! – не выдержал Тристан.

– Я не гулял, лишь пытался привести мысли в порядок.

Рот капитана искривился в улыбке. Крейзер внимательно ловил каждое слово, пытаясь найти любую зацепку.

– Иногда я хожу туда поиграть в тишине. Скрипка звучит там иначе, чем в зале.

Крейзер, кажется, ожидал услышать совсем другое. В его глазах промелькнуло разочарование:

– И вы думаете, я поверю этому нелепому объяснению? Что вы взяли экипаж и два часа тряслись ради того, чтобы попиликать на скрипке?

Тристан побелел от гнева и схватил капитана двумя руками за мундир.

– Замолчи! Слышишь? – Оскорбленный до глубины души, он, казалось, совершенно забыл о вежливости. – С нас достаточно унижений. Я не горжусь своим положением в обществе, но, как ты и сказал, с удовольствием воспользуюсь своими знакомствами, чтобы прекратить этот абсурд. Как у тебя вообще язык повернулся назвать игру маэстро пиликаньем?!

– Что ж, замечательно.

Губы Крейзера снова изогнулись в надменной улыбке. Без особых усилий он оттолкнул Тристана.

– На сегодня вы свободны. Но будьте готовы прийти вновь, когда у следствия появятся новые факты. И надеюсь, маэстро, вы не проигнорируете мое приглашение. Никакие обстоятельства не помешают мне вас допросить. Советую на всякий случай отменить все дела, иначе вас ждут крупные неприятности.

– Я не боюсь ваших угроз. И не вздумайте вызывать меня сюда опять, пока не закончится конкурс, – процедил Баэль сквозь зубы и поднялся с места.

Крейзер кивнул, ухмыляясь.

Тристан, не медля ни секунды, схватил Антонио за руку и направился к выходу. Я последовал за ними и у двери оглянулся на капитана, ощущая сильное беспокойство. Он что-то замышлял, и это явно было связано со мной.

Выйдя на улицу, Тристан тут же взорвался от возмущения:

– Какая нелепая клевета! Да как он посмел так нас оскорблять?..

– Хорошо, что я догадался позвать тебя, – сказал Баэль.

– Правильно сделал! Впредь я не отпущу тебя сюда одного. И Коя тоже…

Тристан оглянулся на меня, ища поддержки, но я лишь высказал свои сомнения:

– Мне лучше здесь больше не появляться: Крейзер ненавидит меня, точнее, мою семью. Отец откупился деньгами от многих грехов.

– Но…

– Я буду рядом на случай, если понадобится моя помощь. Но пока вам лучше избегать моей компании.

Тристан кивнул в знак согласия. Баэль лишь усмехнулся.

– А это точно из-за Крейзера? Может, ты просто хочешь запереться дома и готовиться к конкурсу?

– Антонио, я прошу тебя! – попытался остановить его Тристан, но Баэль будто ждал этого момента, чтобы высказать все, что думал.

– Мне не нужна твоя помощь, Коя. Что ты вообще можешь? Дать денег? Спасибо, у меня их теперь тоже предостаточно. Мне хватит и того, что рядом Тристан. Давай беги скорее. Надеюсь, увидимся в финале, если тебе повезет.

Мое сердце окончательно разбилось. Почему он так меня ненавидит? Я готов ради него на все, а он отталкивает меня, издевается, презирает. За что?

– Это все из-за моего происхождения? – Мне самому стало противно от того, насколько тоскливо звучал мой голос. – Что я тебе сделал?!

Тристан приблизился ко мне, закрывая Баэля спиной. Он сжал мое плечо и напряженно прошептал:

– Коя, хватит. Тебе лучше уйти. Ты лишь больше его раззадориваешь.

У меня кружилась голова. Я развернулся и почувствовал, как Тристан заботливо похлопал меня по плечу и подтолкнул вперед.

Закрыв глаза, я почти беззвучно произнес, так, чтобы Баэль не услышал:

– Я устал, правда. Я совсем не понимаю тебя. Зачем ты рассказал мне о поиске истинного ценителя, о Лесе, если с самого начала ненавидел меня? Почему, как только я приближаюсь, ты сразу отдаляешься?

Я бежал в надежде как можно скорее скрыться от его пронизывающего взгляда.

На следующий день я слег. До финала оставалась неделя, но у меня совершенно не было сил. Хотелось просто умереть, чтобы больше ничего не чувствовать. Надежды, планы – все превратилось в пыль. Дни напролет я рыдал, уткнувшись лицом в подушку, и мечтал, чтобы конкурс поскорее закончился. Все когда-то заканчивается.

Похоже, я выглядел настолько плохо, что даже матушка не донимала расспросами. Дни летели, превращаясь в плохо различимую вспышку света. Иногда мне казалось, что прошло совсем немного времени, а иногда – что конкурс уже давно закончился и наступила зима. Я не хотел никого видеть, но глупое сердце все равно сжималось от боли, ведь ни Баэль, ни даже Тристан ни разу не навестили меня.

В один из дней, когда я снова без сил лежал на кровати, до меня донесся возглас матушки:

– Сколько раз мне повторить? Коя очень болен!

Кто-то пришел. Надо узнать кто. Но встать не получалось. Все, что я смог, – лишь открыть глаза. В душе затеплилась надежда, что друзья вспомнили обо мне. Но, судя по возмущению в голосе матушки, это были не они.

– Да как вы смеете?!

Она сорвалась на крик, и я услышал громкий топот на первом этаже. Случилось что-то ужасное. Сжав зубы, я с трудом поднялся с кровати. Какое-то время раздумывал, переодеться ли в чистую рубашку: старая насквозь пропахла потом. Но я не успел даже и этого: дверь резко распахнулась.

– Капитан, он здесь! – громко закричал вломившийся в комнату гвардеец.

Опешив от такой бестактности, я не знал, как реагировать. Через пару секунд раздались тяжелые шаги, и в дверном проеме появился Крейзер Крузе.

– Прошу прощения за вторжение, господин Морфе.

– Опять вы? – возмутился я.

– Боюсь, вам придется проследовать с нами.

– На каком основании? У вас есть ордер на арест?

Крейзер ухмыльнулся:

– Нет. Но если вы откажетесь поехать в штаб гвардии, Антонио Баэлю придется очень несладко.

А он хитер – прекрасно знает методы воздействия на меня.

Вспомнив о событиях двухдневной давности, я вынужден был согласиться.

– Пять минут. Мне нужно переодеться. И будьте так любезны вывести солдат из моего дома.

– Непременно.

Как только они вышли, в комнату вбежала матушка, видимо все это время ожидавшая под дверью.

– Что они хотели? Что случилось?

– Друг попал в беду – мне нужно идти.

– Из-за такой глупости гвардейцы вломились в наш дом? Даже когда у твоего отца были проблемы с законом, они не позволяли себе такого! Мы не какие-то простолюдины, мы семья Морфе! Да как они смеют…

– Матушка, успокойтесь, я скоро вернусь.

– Но ты болен… – с тревогой попробовала возразить она, впрочем, в ее взгляде я увидел проблеск понимания. – Опять этот оборванец Баэль?

У меня не было сил ответить. Пока матушка перемывала кости юному де Моцерто, стоя за моей спиной, я в спешке переодевался.

– Может, сообщим твоему отцу?

– Прошу, только не вмешивайте его. Я сам разберусь.

Я поцеловал матушку на прощание и, избегая ее тревожного взгляда, поспешил на улицу.

Крейзер уже ждал меня около экипажа. Я забрался внутрь, а он, усевшись напротив, насмешливо протянул:

– Какой-то вы бледный. Мучает совесть?

Похоже, он искренне наслаждался ситуацией.

– Проблемы со здоровьем.

– Именно поэтому вы не выходили из дома? Неужели встреча со мной так напугала вас?

Откуда он знает? Следил?

Мне стало не по себе. Крейзер вел себя так, словно проводил допрос. Сделав вид, что не услышал, я поинтересовался:

– Есть какие-то успехи в расследовании?

– Да, мы нашли свидетеля.

Новость испугала меня. Капитан широко улыбнулся и продолжил:

– Ту самую подругу, с которой погибшая пошла на прогулку. Удивительно, но девушка даже не поняла, что с момента смерти Елены прошло уже несколько дней. Рассказала она нам вот что. В тот день Елена внезапно предложила пойти в горы, куда-то очень далеко. Они ехали два часа, потом еще какое-то время шли по лесу. Погибшая вела себя как одержимая. Подруга почувствовала неладное и пыталась ее остановить, но Елене это не понравилось. Они поссорилась, и девушка отправилась дальше одна. Подруга же решила вернуться за помощью в Эден, испугавшись, что с Еленой может что-то случиться. Прибежала к Коллопсу вся в слезах. Сегодня.

– Подождите… Как сегодня?

– Странно, да? Несколько дней – как один миг… Подруга уверена, что они отправились на прогулку именно сегодня. Но вот вопрос: где она была столько времени? Добиралась до Эдена? Невозможно. Но она твердо стоит на своем.

Я нахмурился. Мысли неспокойными стайками вились в голове и никак не хотели выстраиваться в четкую картинку. Должно быть, у меня поднялась температура: голова раскалывалась, спина взмокла.

– Вам нехорошо?

Вытерев пот со лба, я ответил:

– Нет, все в порядке. Скажите, капитан, вы действительно верите каждому слову свидетельницы? А может, это она убила Елену и теперь пытается отвести от себя подозрения? Разве она автоматически не становится главной подозреваемой? Ведь именно она провела с Еленой наедине в тот день не один час.

– Как вы тогда объясните вид трупа? Что она могла такого сделать, чтобы разложение тканей началось уже через несколько минут?

– А как мог это сделать Баэль? С помощью Авроры? Какой вздор! Как можно подозревать человека в убийстве только на основании того, что он был обнаружен где-то рядом! И вообще, почему вы так уверены, что в ее смерти кто-то виноват? Может, она подхватила какую-то таинственную болезнь!

Мой собственный крик зазвенел в ушах, отдаваясь в голове. Не в силах терпеть, я откинулся на сиденье, массируя виски. От легкого покачивания повозки меня начало мутить. Почему я понадобился Крейзеру именно сегодня, когда любое движение приносило мне мучительную боль?

– В ваших словах есть доля правды, – через какое-то время тихо сказал капитан.

Я с трудом открыл глаза.

– Но подруга рассказала еще кое-что…

Я молча ждал продолжения. Крейзер задумчиво потер подбородок и сказал:

– Елена все время повторяла, что слышит музыку. Шла все дальше и дальше в поисках ее источника. Заметьте, я ни словом не обмолвился, что одновременно с ними в том же месте находился Антонио Баэль.

– И конечно же, это была…

– Скрипка. Елена клялась, что в жизни не слышала такой прекрасной музыки.

Я закрыл глаза. Она шла туда, где играл Баэль, и погибла. А теперь ее тело выглядит так, словно несколько лет провело в земле. Не было никаких сомнений, что именно эта мелодия помогла Антонио отыскать путь в Ледяной лес. Но объяснить, каким образом зов музыки достиг ушей Елены, я не мог. Так же, как и не мог понять, почему девушка умерла.

Мы прибыли в мэрию, где располагался штаб гвардии. Вылезая из экипажа, я пошатнулся и едва не упал, но Крейзер вовремя подхватил меня. Моя гордость была задета, но сил, чтобы сопротивляться, не осталось.

– Баэль внутри?

– Честно говоря, нет. Ваш друг, Тристан, приложил все усилия, чтобы я не смог его потревожить, пока идет подготовка к конкурсу.

Из его слов я понял, что финала еще не было, и ощутил противоречивые чувства – смесь разочарования и облегчения.

– Тогда зачем вы меня сюда привели?

– Уже несколько дней я раздумываю над другой версией. У Баэля действительно не было оснований для убийства. Чего нельзя сказать о вас. Оскорбления в адрес маэстро, которые позволил себе Коллопс, могли разозлить вас, преданного поклонника Антонио Баэля.

Его обвинения потрясли меня. Я попытался выразить свое возмущение, но силы покинули меня в самый неподходящий момент. Крейзер вовремя подхватил меня и завел внутрь. Через несколько минут, которые показались мне вечностью, я уже сидел напротив него, на том самом месте, где пару дней назад он допрашивал Баэля.

– Ничего я вам не скажу. Разбудите, как только найдете веские доказательства, – пробурчал я и уронил голову на стол.

– Если хотите поскорее попасть домой, то придется ответить на пару вопросов. В тот день вы участвовали в отборочных выступлениях конкурса де Моцерто?

– Да.

– По словам очевидцев, присутствовавших в «Зенон-холле», вы выступали во второй половине дня, одним из последних. Но все равно пришли рано утром, а потом куда-то отлучились, пообещав вернуться после полудня. Вас долго не было, и вы лишь чудом умудрились не опоздать к своему времени.

– Не отрицаю.

– Куда вы ходили?

– На площадь Монд. Хотел привести мысли в порядок.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

Я вспомнил Кисэ, которую пытался догнать, и Тристана с Баэлем, свидетелем чьей ссоры стал. Но никто из них меня не видел.

– Нет.

– Это усложняет дело.

Внутри меня поднялась волна негодования. Я резко вскочил, опрокинув стул.

– Почему вы обвиняете меня, не имея при этом никаких доказательств? Мечтаете увидеть на скамье подсудимых? Все из-за неприязни к моему отцу?

– Господин Морфе, я не скрываю, что недолюбливаю вашего отца. Но он здесь совершенно ни при чем. Поймите, у меня на руках убийство. Впервые за много лет. Вы даже не представляете, насколько все серьезно.

– Почему вы так уверены, что это убийство? Мне кажется, это выглядит как последствие тяжелой и неизвестной болезни.

Крейзер ухмыльнулся и вдруг придвинул ко мне чернильницу с пером и нотный лист.

– Напишите любую ноту.

– Вы сейчас издеваетесь?

– Просто делайте то, что я говорю.

– И не подумаю, пока не объясните зачем.

Крейзер раздраженно вздохнул и проворчал что-то об отсутствии уважения к стражу порядка.

– Вам обязательно нужно со мной препираться? Видите ли, в тот день мы обнаружили рядом с телом еще кое-что: листок с нотами. Теперь понимаете, почему Антонио Баэль был главным подозреваемым? Все указывает на то, что это был музыкант: звуки скрипки, ноты. Мы попросили специалиста проанализировать их и сказать, новое это произведение или уже исполнялось. Если новое, то кто композитор. Выяснилось, что в этих листах кроется послание, записанное с помощью нот. У нас ушло довольно много времени, чтобы его расшифровать. В результате получилось вот такая фраза: «Мотховен совершает великую месть».

– Не может быть…

Меня прошиб холодный пот.

– Пока непонятно, кто автор фразы, но предельно ясно одно: смерть наступила не по причине болезни. Убийство ради мести. Одно из самых отвратительных, на мой взгляд.

Я зажал рот рукой, держась из последних сил, чтобы не упасть в обморок. Неужели кто-то попытался отомстить Коллопсу, убив его невесту?

– Вы теперь один из подозреваемых. Поэтому будьте любезны, напишите любую ноту.

Я постарался успокоиться, но рука дрожала, и на бумаге появилась короткая строчка из нескольких нот. Мне этот эксперимент показался крайне бессмысленным. Стал бы я выдавать свой настоящий почерк, если бы действительно совершил такое жуткое преступление?

Крейзер, внимательно вглядываясь в листок, предупредил, словно прочитав мои мысли:

– Надеюсь, вы не изменили почерк. Не волнуйтесь, я легко об этом узнаю, сверив написанное сейчас с нотным листком, который недавно забрал из вашей комнаты. Думаю, вы понимаете, что вас ждет, если почерк не совпадет?

Он еще тот хитрый лис.

В этот момент дверь резко распахнулась и в комнату вошли военные. Одеты они были не в гвардейскую форму. Пока Крейзер пораженно разглядывал их, к ним присоединился еще один человек, появления которого не ожидал ни я, ни капитан:

– Отец?

Он проигнорировал мой вопрос и направился к Крейзеру.

– Послушай меня внимательно, Крузе. Ты подписал себе смертный приговор. Незаконное проникновение в дом почтенного гражданина, задержание без ордера и несанкционированный допрос – как ты все это объяснишь?

Отец был в ярости, а капитан, наоборот, пребывал в прекрасном расположении духа и даже шутил:

– Как трогательно. Не ожидал увидеть вас так скоро. Как вам удалось столь быстро добраться из Катра?

– К твоему сведению, в этом году я один из судей конкурса, поэтому уже какое-то время нахожусь в Эдене. Видно, твои каналы оповещения совершенно бесполезны.

– Да, похоже на то. Вы имеете полное право подать жалобу. С результатами сможете ознакомиться через пару дней. Но только в том случае, если ваш сын не окажется убийцей.

Крейзер Крузе в каком-то смысле заслуживал уважения. Даже мэр никогда бы не позволил себе разговаривать с моим отцом в таком тоне.

– Слабоумие и отвага еще сыграют с тобой злую шутку, – процедил отец и, направляясь ко мне, будто бы нечаянно задел его плечом.

Сколько мы не виделись? Год, два?

На суровом лице отца появилась мягкая улыбка.

– Ты в порядке, Коя?

– Да. Простите, что заставил волноваться.

– Прекрати извиняться. Ты неважно выглядишь. Он что, тебя истязал?

– Вытащить больного из постели и привести на допрос считается за пытку?

Отец снова рассвирепел. Высказав Крейзеру все, что он думает о его методах, отец взял меня под руку и повел наружу.

– Похоже, допрос и плохое самочувствие помешали тебе как следует подготовиться к конкурсу.

От страха на какое-то мгновение я перестал дышать. Конкурс. Точно. Отец, наверное, многого ждет от меня.

– Осталось всего два дня, но я верю, ты справишься. Конечно, если ты станешь де Моцерто, это будет большой честью для нашей семьи, но я нисколько не давлю на тебя. Выступи так, как сможешь.

– Отец, я…

– Ты слышал, что я в жюри? Не волнуйся, обещаю судить беспристрастно, несмотря на то что я твой отец. Буду честно голосовать за своего сына! И пусть кто-нибудь попробует возразить. Тот, у кого есть деньги, всегда прав! – Отец громко расхохотался и хлопнул меня по спине.

Я даже не пытался возразить.

Пообещав навестить нас перед балом, он отправился подписывать бумаги, по которым всем аристократам причитались драгоценные камни стоимостью пятьдесят миллионов пер. Такой щедрый подарок отец решил сделать по случаю моего участия в состязании.

Вернувшись домой, я все рассказал матушке, стараясь не обращать внимания на боль в голове.

– Твой отец меня просто удивляет. Наконец-то вернулся в город, но так и не зашел домой.

Не тратя времени на разговоры, я стрелой бросился наверх, чтобы как можно скорее оказаться за фортепиано. Клавиши двоились в глазах, а ноты, казалось, парили в воздухе, но я не мог позволить себе расслабиться.

Отец впервые услышит мою игру. Хотя кто знает, возможно, это будет и последний раз. Я не должен упасть в грязь лицом. Пусть не стану де Моцерто, но покажу, на что способен.

Из кучи листков я достал рукопись, которую Тристан шутя называл секретной, и стал быстро дописывать ноты.

«Здесь мордент[2] на ноте фа и левая рука мелодически обыгрывает аккорд… Зачем кому-то оставлять партитуру рядом с телом? Что за страстный поклонник музыки мог такое совершить? Мелодия должна вернуться на ноту до, и на этой ноте играю быстрое и мягкое стаккато, сохраняя при этом динамическую волнообразность… Или правильнее будет сказать “чокнутый фанатик”? Написал, что убил ради Баэля, но тем самым только поставил его под удар. Если все и дальше так будет продолжаться…»

Весь день я размышлял то о преступлении, то о мелодии для финала. Время перевалило за полночь, я был ни жив ни мертв. Когда звуки музыки в голове стали затихать, я смог наконец вернуться в кровать. Такое случалось крайне редко, но в этот раз мое тело само диктовало условия.

Я забылся мертвым сном. Мне ничего не снилось, вокруг была лишь глубокая беспросветная тьма.

Когда я открыл глаза, солнце стояло в зените. Одежда и постель были насквозь пропитаны потом. Но, к счастью, я чувствовал себя куда бодрее, чем вчера.

Смыв с себя переживания предыдущей ночи, я насладился поздним завтраком и вернулся к фортепиано. В голове уже звучала стройная мелодия, и я как безумный принялся заполнять лист нотами. До вчерашнего дня мне никак не удавалось перенести мелодию на нотный стан из страха, что выйдет хуже, чем я представлял. Со мной такое случалось довольно часто.

И вот совсем скоро на крышке фортепиано аккуратно лежали пять листов с завершенным произведением. Оставалось лишь сыграть.

Прошу… Пусть она прозвучит так же прекрасно, как и в моей голове. Пусть эта мелодия навсегда останется в моем репертуаре.

Сделав несколько глубоких вдохов, я опустил пальцы на клавиши. Эмоции хлынули мощным потоком, заполнив меня без остатка, и именно их я попытался воплотить в музыкальной форме.

Я играл словно в трансе, совершенно не отдавая себе отчета в том, что делаю, чувствуя лишь пляску пальцев. Темп композиции все время менялся – то нарастал, то затихал. Я вдруг ощутил, что с этой мелодией смог бы соревноваться даже с великим Мотховеном, богом музыки.

Но вот комнату наполнила тишина. Дыхание было рваным, руки дрожали. И через мгновение я уже смеялся и плакал одновременно.

Как Тристан и говорил, я слишком строг к своему таланту. Но сейчас во мне появилась уверенность.

Титул де Моцерто может стать моим.

Глава 08

Накануне конкурса

Почему я не понял сразу, что это только начало?

Приближался приуроченный к конкурсу бал. Матушка, казалось, ждала его больше, чем я. По ее просьбе я примерял разные наряды, один нелепее другого. Судя по всему, она хотела, чтобы ее сын выглядел полным дураком.

Еле отговорившись от кружевного жабо, которое закрывало практически пол-лица, я поспешил выскользнуть из дома.

Сказать по правде, меня никогда не прельщало это мероприятие. Как вообще можно веселиться накануне одного из главных событий в твоей жизни, в окружении взвинченных донельзя соперников?

Однако всем участникам конкурса вменялось в обязанность присутствовать на балу. Неявка расценивалась как неуважение к судьям – главным гостям бала. Но мое волнение тем вечером не было связано ни с судьями, ни с соперниками: я нервничал, представляя нашу с Баэлем встречу. Как он отреагирует, когда столкнется со мной лицом к лицу?

Традиционно праздник проводился на малой сцене Канон-холла. Я зашел в здание – камерный оркестр играл приятную мелодию. Среди гостей были не только участники мероприятия, но и спонсоры, известные личности. На секунду мне показалось, что я снова очутился в салоне госпожи Капир.

Я протискивался между людьми, пытаясь найти отца. Вокруг было много знакомых лиц – я с кем-то здоровался, отвечал на приветствия. Вдруг ко мне подошла хорошо знакомая пара.

– Господин Морфе.

– Аллен Хюберт, леди Лиан. – Я пожал обоим руки.

Девушка ответила мне ослепительной улыбкой, а музыкант-пасграно поинтересовался:

– Слышал, вам нездоровилось. Я очень волновался. Надеюсь, вы не отказались от участия в конкурсе?

– Нет. Непременно буду выступать. Как продвигается ваша подготовка?

– Все как обычно. Если честно, победа меня мало интересует. Я рад, что смогу услышать ваше новое произведение, маэстро.

Его восторженный взгляд не оставлял сомнений, что комплимент искренний, и я смутился. Аллен Хюберт нравился мне все больше и больше. Его честность подкупала.

– Коя!

Кто-то еще приближался к нам, пробираясь через толпу.

– Тристан! – Я был безмерно счастлив видеть друга. Казалось, с нашей последней встречи прошла вечность.

– Я волновался за тебя. Как ты, в порядке? Слышал, что Крейзер допрашивал тебя. Интересовался Баэлем?

– Нет, он вызывал меня по другому делу. Но все хорошо, отец мне помог.

Нахмурившись, Тристан собирался что-то сказать, но, увидев Хюберта и Лиан, передумал. Они уже собирались уходить, как вдруг Тристан схватил Аллена за руку.

– Как ваш друг, Коллопс Мюннер?

– Не знаю, мы давно не общались. После смерти невесты он никого не хочет видеть, даже меня.

Тристан помрачнел, выпустив руку Хюберта. Подождав, пока тот отойдет, я поинтересовался:

– Почему ты спросил про Коллопса?

– В последнее время про него ходят странные слухи. Но ты не переживай, это так, пустяки. – Он улыбнулся.

– Ясно. Скажи, а Баэль тоже здесь?

– Разумеется. Разговаривает с отцом.

Убедившись, что Баэля нет поблизости, я наклонился к Тристану и спросил шепотом:

– Как мне себя вести?

– Мне кажется, вам лучше не пересекаться до конца конкурса, – с трудом подбирая слова, ответил друг.

Я не успел ничего ответить: к нам шел граф Киёль, одетый в изысканный белый фрак. На меня накатила волна ужаса, и я попытался скрыться, но уже через мгновение граф стоял рядом, ослепительно улыбаясь.

– А вот и вы. Один из главных претендентов на титул де Моцерто.

Я беспомощно огляделся по сторонам: вокруг нас стала собираться толпа. Граф будто обладал даром притягивать людей.

– Слышал, что вы замешаны в какой-то темной истории. Если требуется моя помощь – не стесняйтесь, постараюсь сделать все, что в моих силах, – мягко пообещал граф.

Я больше не мог делать вид, что не замечаю его. Это было как минимум невежливо, учитывая, что он не желал мне ничего плохого.

– Спасибо за предложение, но, право, не стоит. Моя проблема скоро должна разрешиться.

– Надеюсь на это. – Граф перевел взгляд на моего собеседника. – А вы, должно быть, Тристан Бельче? Наконец-то я встретился с тем, для кого открыты любые двери Эдена.

– Вы преувеличиваете.

Людей, наблюдающих за нами, становилось все больше. Наверное, Тристан не меньше графа привлекал внимание публики.

Иностранец продолжал говорить лестные слова, а мне хотелось лишь одного – скрыться куда-нибудь от потока похвалы. Но моим мечтам не суждено было сбыться: граф решил представить меня другим судьям. Разве я мог отказаться?

Киёлю не составило труда разыскать их в толпе, и уже через мгновение я стоял перед людьми, которые вскоре должны были определить мою судьбу.

Указывая на меня, граф шутливо произнес:

– Печально, что в Эдене так много талантов, но слава одного-единственного человека не дает им засиять в полную силу. Пообещайте мне здесь и сейчас, что вы приложите все усилия, чтобы о таких гениях, как господин Морфе, узнали все.

Судьи засмеялись. Я последовал их примеру, чувствуя себя очень неловко. Внезапно я осознал, что Тристана уже нет рядом: видимо, ускользнул, как только представилась возможность. Чувствуя себя преданным, я повернул голову, рассматривая многочисленных гостей, как вдруг натолкнулся на ледяной взгляд Баэля, который предназначался мне. Шумный зал будто пропал из фокуса, я не слышал и не видел ничего, кроме его глаз.

– …не так ли, господин Морфе?

В себя я пришел, когда вдруг кто-то дотронулся до моего плеча. Граф коснулся меня тростью, чтобы привлечь внимание.

– Прошу прощения, не могли бы вы повторить свой вопрос?

– Я хотел узнать о произведении, с которым вы планируете выступать. Наверняка за то время, что пробыли дома, вы подготовили композицию, достойную всеобщего восхищения.

– Я бы не сказал, что она восхитительная, но у меня и правда есть новое произведение.

Публика вокруг зашепталась в предвкушении. Граф, крайне заинтригованный, хотел было спросить что-то еще, но я решил, что с меня хватит.

– Боюсь, мне пора идти. Приятного вечера! – попрощался я и быстро протиснулся сквозь толпу.

Баэль. Я и сам не понимал, зачем иду к нему. Но, столкнувшись с ним взглядом, не подойти не мог.

«Коя, ты должен спокойно принимать восторженные отклики. А ему следует поделиться своей славой», – твердил я самому себе, пытаясь догнать Антонио, но видел лишь его удаляющуюся спину.

– Эй!

Его отношение ко мне, этот вечный сарказм в его словах меня не волновали.

– Баэль!

Он наконец-то остановился и медленно повернулся. Я ожидал снова увидеть презрение на его лице, но оно не выражало абсолютно ничего. Баэль внимательно разглядывал меня, как будто некую диковинку.

– Я думал, ты будешь меня игнорировать.

Поборов раздражение, к которому примешалось разочарование, я неловко улыбнулся и произнес то, что говорил всегда. Фразу, ставшую неотъемлемой частью меня самого:

– Прости, я был неправ.

Его музыка занимала огромное место в моей душе, и я хотел заслужить право стать его истинным ценителем.

Какое-то время Баэль задумчиво смотрел на меня, а затем к нему вернулось привычное высокомерие.

– Прощать умеют лишь великодушные.

Я попытался улыбнуться, чувствуя, как кровь отхлынула от лица.

Знаменитое выражение принадлежало одному из королей Анакса. Как-то он застал жену в объятиях рыцаря, которого считал одним из самых преданных ему людей. Молодой любовник пал к ногам короля, моля о пощаде, и владыка Анакса, подарив ему милосердную улыбку, произнес эту фразу о прощении, оставшуюся в веках, после чего заколол мечом стоявшую рядом жену.

– Ты… ты ведь пошутил?

– Думай что хочешь, – ответил Баэль, переводя взгляд в центр зала, туда, где находился граф Киёль.

Мне было больно от его слов, но я не подал виду и даже смог выдавить слабую улыбку.

– Он довольно странный, как думаешь?

– Возможно.

К счастью, Баэль не выглядел разочарованным. Конечно, он был уверен, что завтра именно ему достанутся лавры победителя. Интересно, с чем он будет выступать?

– Как здорово, что вы помирились! Молодцы, что разрешили по-взрослому свою детскую ссору. – Голос Тристана вырвал меня из раздумий.

Друг, закинув руки нам с Баэлем на плечи, широко улыбнулся. Я улыбнулся в ответ, а вот молодой гений никак не отреагировал, продолжая прожигать взглядом фигуру графа. На его лице застыло выражение, которое я никак не мог понять. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Вечер был уже в самом разгаре, но отца я до сих пор не видел. Наверное, сегодня ему пришлось срочно заняться составлением важных документов, возможно полулегальных.

В зале стало шумно. Гости, разогретые алкоголем, вели бурные беседы, выдвигая предположения о том, кто станет следующим де Моцерто. Баэль, опьяненный вином, кажется, пребывал в прекрасном расположении духа и относился к этим разговорам без обычного презрения.

Я тоже позволил себе пару бокалов, но вовремя остановился. Завтра важный день – необходимо, чтобы голова оставалась светлой.

Тристан как одержимый опустошал бокал за бокалом, будто пытаясь забыться.

– Тебе уже хватит.

– Отдай, слышишь? Отдай! Сегодня я хочу напиться.

Конечно, ему не нужно участвовать в конкурсе, но я все равно попытался его остановить, выхватив начатую бутылку. Баэль, наблюдавший за нашим противостоянием, сказал, обращаясь ко мне:

– Не спорь с ним. Он так ведет себя, потому что в этот раз Кисэ не пришла.

Я поднял брови в немом вопросе, как вдруг Тристан закричал:

– Не смей произносить ее имя. Я не хочу его слышать. Не могу…

Прижавшись лицом к моему плечу, он громко разрыдался, чем привлек внимание некоторых гостей. Не зная, как лучше поступить, я стал похлопывать его по спине в надежде успокоить.

– Мне кажется, Тристана лучше отвезти домой, – сказал я Баэлю.

Он вздохнул и взял друга под руку.

– Думаю, лучше ко мне. Мой дом ближе.

Подхватив Тристана, мы вышли из зала. Я хотел взять экипаж, но Баэль отказался и предложил дойти пешком. К счастью, Тристан шел сам, мы лишь слегка поддерживали его с двух сторон, поэтому дорога не отнимала у нас много сил.

– Ты сказал, что Кисэ не появилась в этот раз. Получается, раньше она всегда присутствовала на балах перед конкурсом?

– Насколько я понял, да.

– Странно. Неужели она избегает Тристана? – Я замолчал на мгновение, а затем продолжил: – А я ведь видел ее на площади Монд пару дней назад.

– Ты уверен?

Я кивнул, и Баэль задумчиво прищурился.

– Значит, она еще в городе. Я думал, она сбежала.

– Зачем ей сбегать?

– Может, хотела закончить все приготовления перед своей кончиной. Она же предсказала, что скоро умрет.

В его словах был смысл. Вдруг Кисэ намеренно избегала Тристана, не желая причинить ему боль своим скорым уходом? Они ведь сильно любили друг друга. Сердце сжималось от мыслей о том, какой конец им уготован.

Но все-таки почему она избегает его? Ведь лучше быть вместе до последнего вздоха.

– Коя…

– Что?

– Можешь ответить на один вопрос? Мне больше не к кому обратиться, – спросил Баэль, убедившись, что Тристан ничего вокруг не осознает.

Сердце мое забилось быстрее. Я перевел взгляд на Антонио, однако он не спешил продолжать. Лишь когда мы свернули в какой-то безлюдный переулок, он наконец задал свой вопрос:

– Что ты думаешь о графе Киёле?

– Почему ты вдруг спрашиваешь?

Баэль медлил, а потом задумчиво произнес:

– Похоже, он тот самый, кого я ищу… Тот, кто понимает мою музыку. Ты так не считаешь?

Я резко остановился, и Тристан, опиравшийся на мое плечо, чуть не упал. Баэль удивленно посмотрел на меня, вынужденный замедлить шаг.

– Он не тот, кого ты ищешь.

– Почему же?

– Он ведь сказал, что твоя музыка ему непонятна.

– Он лишь заметил, что она сложна для восприятия.

– Именно поэтому он ее и не понимает! Ты не помнишь, что он добавил потом? «Ваше исполнение идеально. Настолько, что в моей душе ничего не отзывается».

– Но он единственный, кто догадался.

Я был потрясен: Баэль говорил с таким восхищением, глаза его лучились уверенностью.

– Мне не для кого играть, мое исполнение идеально, но не трогает человеческие души. Все потому, что моя музыка пуста. И он это понял. Он попал в точку. В моей игре нет души, потому что я ни разу не отдавал всего себя музыке.

Я хотел ответить, но слова будто застряли в горле. Баэль перешел на шепот, голос его срывался.

– Потому что я ждал своего истинного ценителя. Но кажется, я наконец-то нашел его. Мне впервые захотелось вложить всю душу в свою игру. Граф станет тем, кто признает мою музыку, кто действительно услышит ее.

Я молчал и в растерянности смотрел на Баэля.

– Ты не считаешь, что именно он тот человек?

Я постарался совладать с собой, но эмоции взяли верх – я нахмурился.

Только не это! Неужели моей заветной мечте не суждено сбыться? Мечте, которую я так долго лелеял, что она почти превратилась в уверенность: именно во мне Баэль найдет своего истинного ценителя.

– Коя, пожалуйста, подтверди мою догадку. Я так устал от бесцельных поисков.

Его лицо выражало отчаяние. Я никак не мог понять, почему он всегда показывал свои истинные чувства только мне, тому, кого обычно лишь игнорировал и норовил задеть.

Опустив голову, я попытался сказать хоть что-то в ответ, но из дрожащих губ не вырвалось ни слова. Как будто весь мой организм сопротивлялся его просьбе.

Возможно, то странное чувство, которое возникало у меня каждый раз при виде графа Киёля, помогло мне понять его раньше Баэля. Слишком легко иностранец оценил истинные мысли малознакомого юного гения, музыку которого услышал впервые.

– Так, получается… ты не посвящал мне свое выступление…

Видимо, я совсем помешался, раз меня интересовало только это. Мне было страшно поднять на него глаза: опасался возможной реакции, но Баэль молчал, и на его лице, скорее всего, отражалось привычное безразличие. Я окончательно сник и весь сгорбился. Тяжесть Тристана начинала раздражать.

– Знаешь, тогда я не услышал ни звука. Думаю, что к счастью. Если бы твоя музыка тронула меня и сделала счастливым… Я бы никогда не простил тебе этого.

– Забудь. Я сыграю для тебя снова, а сейчас просто ответь на мой вопрос.

– Меня это не касается, – не выдержал я и закричал, спихнув с себя Тристана.

Баэль с трудом удержал его, едва не потеряв равновесие. Я заглянул Антонио в глаза и в ярости высказал все, что накипело.

– Спасибо! Благодаря твоей сегодняшней откровенности я наконец избавился от слепого восхищения тобой! Меня теперь ничего не интересует: ни твой поиск, ни Ледяной лес, ни музыкальная революция. Ни-че-го. И даже ты сам… – Я перевел дыхание. – Это конец. Нашей дружбе и нашему трио. Теперь я выступаю сам по себе. Счастливо оставаться, великий де Моцерто!

Резко развернувшись, я постарался как можно скорее скрыться в подворотне, в которой царила беспросветная тьма. Мне чудилось, что я слышу голос Баэля, зовущий меня, но, скорее всего, это была игра воображения. Вряд ли бы он постарался вернуть того, кто так легко от него отказался.

Забившись в самый темный угол, чтобы Баэль не увидел меня, я рухнул как подкошенный, привалившись спиной к стене. Меня бросало то в жар, то в холод. Я разрыдался, закрыв рот рукой.

Почему… Почему… За что?..

Уставившись в полумрак холодной ночи, я повторял один и тот же вопрос: почему не я?..

Мое самолюбие не тешила мысль, что имя Кои де Морфе будет вписано на страницы истории. Я лишь мечтал получить признание от музыканта, которого так любил, так уважал, от человека, которым безмерно восхищался. Мне не хватило бы слов, чтобы выразить все свои чувства. Неужели я желал слишком многого?

Мысли о разрушенной мечте вскоре сменились самобичеванием. Сидя в темноте с закрытыми глазами, я ругал себя за содеянное. Но вдруг мое внимание привлек звук быстрых шагов. Я приоткрыл распухшие от слез глаза и стал вглядываться в темноту. Наверно, какой-нибудь бродяга ищет место для ночлега или пьяный пасграно возвращается домой. Но когда человек приблизился, мои глаза, привыкшие к мраку, тут же опознали его. Передо мной стоял Коллопс Мюннер. Но вел себя он крайне странно: все время оглядывался, иногда замирал на месте и прислушивался. В руке у него блестел, отражая свет фонарей с главной улицы, огромный нож мясника.

Практически не дыша, я внимательно следил за каждым его шагом. Он прошел совсем рядом, но не заметил меня в темноте. Я встревожился не на шутку. Когда Коллопс Мюннер направился в переулок, откуда я только что прибежал, мне все стало ясно. Волна ужаса прокатилась по телу. Его целью был Баэль.

Быстро поднявшись на ноги, я не раздумывая бросился вслед за Коллопсом. Он шел, широко шагая своими огромными ногами, его силуэт маячил далеко впереди. Меня охватила паника, сердце неистово забилось. Баэль, уходи, Баэль!

Великий Мотховен! Он все еще стоял там, где я бросил их с Тристаном. Не помня себя от страха, я закричал изо всех сил:

– Баэль!

Для Коллопса мой крик стал сигналом ускориться. Я бежал следом, пытаясь не отставать. Глаза Антонио расширились от испуга, когда он заметил приближавшуюся к нему огромную фигуру.

– Беги! – громко завопил я, задыхаясь от быстрого бега.

Баэль, подхватив Тристана, бросился наутек, но у него не было ни единого шанса. Коллопс настиг его, издав яростный вой, и замахнулся ножом, готовый нанести удар.

– Ты убил ее! Мою Елену!

– Стой! – С моих губ сорвался полный ужаса крик.

К счастью, рука Коллопса дрогнула и он промахнулся, лишь разрезав воздух в нескольких сантиметрах от Баэля. Пока Мюннер пытался восстановить равновесие, я наконец добежал до них.

Антонио, бледный от шока, ни на секунду не выпускал Тристана из своей хватки. Увидев, что Коллопс снова заносит руку, я бросился ему наперерез, не раздумывая ни секунды. Обхватив его за пояс двумя руками, я повалил пасграно на землю и придавил всей своей массой. Он истошно вопил и извивался, нож в его руке просвистел совсем рядом с моим лицом.

– Отпусти! Слезь, если хочешь жить!

– Прекратите, – пробормотал я, тяжело дыша. – Понимаю, почему вы так себя ведете, но Баэль не виновен в ее смерти. Кто-то пытается подставить его.

– Замолчи! Это он, он!

Коллопс, рассвирепев, стал отбиваться локтями. Он ударил меня в голову, я покачнулся и рухнул на землю. Боль была такой сильной, что на глазах выступили слезы. Собрав всю волю в кулак, я попытался встать, но тело отказалось даже пошевелиться. Сквозь сгущающуюся темноту перед глазами я видел, как Коллопс приближается к юному де Моцерто.

– Баэль, беги! – из последних сил прошептал я.

Вдруг рядом раздались громкие крики и встревоженные голоса. Кажется, кто-то бежал к нам. Но Коллопс, ни капли не испугавшись толпы свидетелей, снова занес нож. Баэль раздраженно выкрикнул:

– Я не убивал ее, идиот!

– Закрой свой рот, подонок. Только ты мог это сделать!

Приближающийся к горлу Баэля блестящий нож был последним, что я увидел, перед тем как все вокруг поглотила мгла.

– Коя, Коя! Ты меня слышишь?..

Кто-то тряс меня за плечи. Я с трудом разлепил веки и увидел перед собой прекрасное лицо, так хорошо мне знакомое.

– Тристан?

– Слава Мотховену! – с облегчением выдохнул друг, крепко сжимая меня в объятиях.

Я почувствовал, что задыхаюсь, и слегка похлопал его по спине. Он тут же разжал руки, виновато улыбаясь.

– Как ты себя чувствуешь? Был тут один докторишка-шарлатан, осмотрел тебя и сказал, что ты можешь не очнуться… Как же я испугался… – Голос Тристана дрогнул на последней фразе.

Тепло улыбнувшись, я взъерошил ему волосы.

– Со мной все в порядке. А… – Я огляделся и увидел, что лежу в незнакомой кровати, в помещении, похожем на больничную палату. Несколько мгновений я соображал, как здесь оказался, но вдруг перед глазами вспыхнула сцена, которую я видел перед тем, как потерял сознание.

– А где Баэль? – испуганно спросил я, пытаясь отыскать его взглядом, но вместо него заметил человека, которого никак не ожидал увидеть.

– Рад, что с вами все хорошо, – мягко сказал граф Киёль.

Слегка приподняв брови в немом вопросе, я посмотрел на Тристана, и тот, будто прочитав мои мысли, ответил:

– Только благодаря вмешательству графа вы оба живы. Он оказался рядом в нужный момент и успел спасти Баэля.

Наверное, мне сначала стоило поблагодарить Киёля, но с губ сорвался вопрос, который тревожил меня:

– Баэль не пострадал?

– Ну, как тебе сказать…

Ответ Тристана меня насторожил.

– Он ранен, да? Сильно?

– Нет. Пострадали лишь рука и плечо. Повезло, что Коллопс плохо обращается с ножом.

Я с облегчением выдохнул. Баэль чудом избежал смерти. А ведь ему могло и не повезти: противник был в несколько раз крупнее, да к тому же вооружен.

Узнав, что Баэль жив, я успокоился и теперь мог от всей души поблагодарить своего спасителя.

– Даже не знаю, как выразить свою признательность…

– Право, не стоит. Удача вчера была на нашей стороне. Праздник утратил все свое очарование, когда вы трое ушли, поэтому вскоре и я засобирался домой. Решил дойти пешком, но очень скоро услышал ваши крики и бросился на помощь.

– А как же вы остановили Коллопса?

Граф не ответил, но внезапно в его руке появилась трость. Мой глаз даже не уловил, как это произошло. Словно настоящий маг, он призвал ее силой мысли. Поглаживая рукоятку, граф произнес:

– Скажем так: я продемонстрировал несколько трюков. Но повторюсь, это было лишь удачное стечение обстоятельств.

– Высшие силы помогли нам всем. А что теперь с Коллопсом?

– Взят под стражу. Я просил для него самого сурового наказания.

Слегка наклонив голову, я еще раз выразил свою благодарность графу. Голова болела так, будто сотни иголок вонзались в мозг. Я прижал ладонь ко лбу, и пальцы тут же нащупали шишку.

– Ты сможешь завтра выступать? – В голосе Тристана звучала тревога.

– Руки и ладони целы, так что… – начал было я, но вдруг осекся на полуслове: Баэлю пришлось много хуже. – Только не говори…

Я заглянул Тристану в лицо, и уныние, исказившее его черты, было мне ответом.

– Он что…

– Да, Баэль не сможет участвовать в конкурсе.

Почему я не понял этого сразу? Видимо, так счастлив был узнать, что он жив, поэтому даже не подумал, что с поврежденной рукой и плечом он не сможет играть.

– Это конец всему… – горько прошептал я.

– У вас появился шанс выиграть, Коя, – без лишних эмоций сказал граф Киёль.

Его слова вывели меня из себя.

– Как вы можете! Только он достоин быть де Моцерто. Возможно ли… возможно ли перенести дату финала? – задал я поистине глупый вопрос.

Граф не ответил. Охваченный отчаянием, я зарылся пальцами в волосы.

– Только не это… А Баэль… Как же он?

Тристан хотел что-то сказать, но не смог. Я все равно знал, о чем он думал. Нам никогда не понять, что чувствует Баэль, нам никогда не понять, каково это – уступить свое место и отдать высочайший титул, который он хотел бы носить до самой смерти.

– Он возненавидит меня еще больше.

– Коя, не надо. Ты ни в чем не виноват. Не забывай, что ты тоже спас Баэля. Раз уж так случилось, ты обязан стать де Моцерто. Он не вынесет, если кто-то, кроме тебя, займет его место.

– Я не могу… Не стану!

– Прекрати! Не сдавайся. Баэль не сможет играть, даже если очень захочет.

Сжав зубы, я уткнулся лицом в колени, пытаясь унять дрожь во всем теле. Мне хотелось кричать и крушить все на своем пути. Но я сдержался в присутствии графа.

Тристан с грустью произнес:

– Не надо, Коя. Если искать виноватого, то им окажусь я. Если бы я не напился до бесчувствия, жизни моих друзей не подверглись бы опасности.

– Не говори так. Я не виню тебя, и, думаю, Баэль тоже.

– Никогда не прощу себе, если и ты не будешь участвовать.

Я ощущал, как дрожит его ладонь на моем плече. Мы оба корили себя и не могли избавиться от всепоглощающего чувства вины.

– Хорошо. Я не стану отказываться. Где Баэль?

– Он в соседней комнате, но мне кажется, что тебе пока лучше…

Скрип двери прервал его на полуслове. Увидев стоящего в проеме Антонио, я почувствовал, как сердце оборвалось. Его лицо, как всегда, было непроницаемым. Я не мог смотреть ему в глаза и перевел взгляд на его перевязанную правую руку. Если позволю себе хоть слово утешения или поддержки, он тут же разозлится. А если не скажу ничего, он может подумать, что я рад сложившимся обстоятельствам. Как же быть?

Баэль разрешил мои сомнения, заговорив первым:

– Я рад, что ты очнулся.

Мы с Тристаном с изумлением уставились на него. Баэль, не обращая никакого внимания на наши удивленные лица, медленно подошел и сел на кровать рядом со мной.

– Говорю, рад, что ты пришел в себя.

– А, да… Спасибо.

– Тристан, выйди, пожалуйста, мне нужно кое-что сказать Кое.

Друг пристально посмотрел на меня, потом на Баэля, но просьбу все же выполнил. Юный маэстро перевел взгляд на графа. Мне показалось, что глаза Антонио сияли, хотя, возможно, это было лишь игрой воображения.

– Знаю, что это крайне грубо с моей стороны, но не могли бы вы оставить нас наедине?

Сердце заныло, ведь со мной Баэль никогда не был столь вежливым. Я понимал: он вел себя так не из уважения к человеку, занимающему высокое положение, а потому, что видел в графе того единственного, кого так долго искал.

Киёль смотрел на меня в упор, будто бы спрашивая моего согласия.

– Будьте любезны, граф, сделайте то, о чем просит Баэль.

Иностранец, улыбнувшись, покинул комнату. Как только за ним захлопнулась дверь, Антонио отвернулся. Но прежде чем я его окликнул, Баэль заговорил:

– Пожалуйста, выслушай меня внимательно и не перебивай.

Предчувствуя что-то нехорошее, я подавил желание возразить и замер в ожидании. Он опустил глаза и сказал:

– Ты меня раздражаешь.

После такого заявления он точно мог не бояться, что я попытаюсь его перебить.

– Я никогда не чувствовал себя свободным. Мне нужно было доказывать всем вокруг, что я лучший.

Снова он делился своими мыслями, своими чувствами. Только со мной.

– Никто даже не догадывается, сколько усилий я приложил, чтобы быть на высоте. Ты, наверное, думаешь, что в своей детской игре я импровизировал. На самом деле ночи напролет я до автоматизма отрабатывал исполнительские техники, стирая пальцы в кровь. Шлифовал талант, чтобы выглядеть недосягаемым гением. Особенно для тебя…

Баэль хмыкнул. Наверное, он смеялся надо мной. Или над самим собой.

– В твоем взгляде я всегда замечал неподдельное восхищение. Он будто молил меня о признании. Как же я ненавидел тебя за этот проницательный взгляд. Сколько бессонных ночей я провел, ощущая собственную неполноценность. А ты даже не догадывался.

Баэль, наверное, до сих пор пьян, иначе никогда не сказал бы такое. И если бы он не попросил его не перебивать, я бы уже молил Антонио прекратить. Даже в страшном сне мне не могло присниться, как он ломает свою гордость и самоуважение.

– Ты родился в богатой семье, имел все самое лучшее, никогда не голодал, на фортепиано играл просто ради развлечения. Но, наблюдая, как ты изо всех сил пытаешься достичь моего уровня, я впервые ощутил страх. Чем ближе ты становился, тем больше мне приходилось работать, чтобы оторваться. И я сумел, потому что в моих руках всегда была скрипка, пока ты страдал от моих насмешек и тратил время и силы на то, чтобы стать моим истинным ценителем. Наверное, именно поэтому ты не можешь понять язык музыки.

Я почувствовал облегчение. Да, нас разделяет пропасть, но так и должно быть: он остается недосягаемым, а мне суждено лишь восхищаться его талантом.

– Теперь для меня вся музыка звучит как язык. Большинство музыкантов неспособны воспроизвести даже самые простые слова. Для меня их сочинения – набор хаотичных звуков. А твоя музыка… Она словно речь ребенка, который только что научился говорить. Граф тоже это заметил, потому и назвал твою музыку простой. Я же иногда слышал в ней целые предложения и поэтому продолжал наблюдать за тобой. Я хотел стать твоим другом, но чем больше приближался, тем сильнее ощущал свое несовершенство. Ты искренне любил мою музыку, восхищался ею, а когда у тебя получалось что-то стоящее, во мне росли лишь гнев и страх. Удивительно, какими жалкими и уродливыми бывают души людей.

Это не так. Неправда! Если бы в моей жизни появился такой человек, о котором говорил Баэль, я бы тоже чувствовал зависть и страх. Все мы одинаковы…

Вдруг совершенно другая мысль пришла мне в голову. Я наконец-то понял, в чем разница между мной и Тристаном, о которой тот постоянно твердил, и что значили его слова о неполноценности, которую ощущает Баэль. Антонио принимал Тристана и отталкивал меня, потому что я пытался достичь его уровня. Именно поэтому он относился ко мне так холодно и враждебно.

Тристан любил музыку, но никогда не стремился стать лучшим, не пытался заработать уважение Баэля. Нашему другу просто нравилось играть. А что насчет меня?

– Ты был прав… Нам нужно поставить точку. Ни ты, ни я не получаем ничего от этой дружбы. Признаю, что благодаря нашему соперничеству смог улучшить свое мастерство. Но больше мне это не нужно. Как ты знаешь, у меня есть цель. Единственный способ ее достичь – отбросить амбиции.

Но ведь его поступки диктовались не жадностью. Это ведь я подталкивал его. А мои желания – разве они не были наполнены моими собственными амбициями? Я так искал его признания, так хотел стать его истинным ценителем… Моя жажда была сильнее, чем у любого в этом мире.

– Ты верно сказал. Тебе лучше выступать одному. Без меня. Прекрати равняться на меня, просто иди вперед своей дорогой. – Баэль поднялся.

Моя рука дернулась, чтобы остановить его, однако в последний момент замерла. Прежде чем уйти, Баэль обернулся и посмотрел мне в глаза, прощаясь взглядом.

– Выиграй конкурс, Коя. Стань де Моцерто.

Он развернулся и решительно направился к двери. Скрипнула ручка. Дверь с силой захлопнулась. Баэль покинул меня. Он простился со мной. Навсегда.

Внутри что-то оборвалось, дыхание участилось. Во мне бушевали эмоции, но, как бы я ни пытался выплеснуть их в крике или рыданиях, ничего не получалось – из губ не вырвалось ни звука. Я выполнил твою просьбу, Баэль: выслушал молча.

Как жаль, что в жизни нельзя использовать ремарку da capo[3] и отыграть все с самого начала. Почему я не понимал, что постоянным преследованием лишь отдаляю его от себя? Зачем все время надоедал ему? О, если бы только я мог изменить прошлое.

Стань де Моцерто.

Эта фраза бесконечным рефреном звучала во мне. Я закрыл уши руками, но Баэль в моей голове продолжал повторять эти слова снова и снова. Его голос был наполнен теплотой.

Под эту жестокую колыбельную я провалился в сон, чувствуя, как легкие разрываются от беззвучного плача. Похоже, я совсем помешался.

Наутро, открыв глаза, я увидел, что весь Эден укрыт мягким снегом.

Глава 09

Конкурс де Моцерто

В тот день выпал снег.

Словно белым одеялом, укутал Эден.

– Снег в начале осени? Поверить не могу! Неужели сбывается предсказание Кисэ? – пробормотал Тристан, отряхивая ботинки.

Я стоял и рассматривал пейзаж за окном. Конечно, снег в это время года – явление весьма необычное. Но мне почему-то этот снег был по душе. Странности погоды идеально отражали мое настроение.

– Как ты себя чувствуешь, Коя? Все в порядке? – В голосе Тристана слышались нотки тревоги.

Отвернувшись от окна, я кивнул и даже слегка улыбнулся. Скрывать свои истинные чувства оказалось так просто. Хотя еще вчера даже не думал, что мне придется врать самому близкому другу. Но что-то во мне изменилось. Какая-то важная деталь сломалась, исказилась до неузнаваемости и разбилась на сотни осколков, которые ни за что не собрать. То, что я спрятал в глубинах души, иногда прорывалось, сжимая в ядовитых объятиях мое сердце.

– А конкурс?

– Буду участвовать, – спокойно ответил я, а затем добавил: – Титул де Моцерто будет моим.

Именно. Только этот путь снова приведет меня к Баэлю.

Тристан ни капли не удивился и даже не рассмеялся, лишь кивнул в ответ.

Перед Канон-холлом шумела толпа. Казалось, здесь собрался весь Эден: никто не хотел пропустить большое событие – фестиваль музыки, проходящий раз в три года.

Я вышел из экипажа и ступил на черно-белую, как клавиши пианино, ковровую дорожку, ведущую к самому входу. Толпа восторженно гудела, лица светились счастьем. И я почувствовал укол боли. Знают ли они, что бессменного де Моцерто, величайшего музыканта, сегодня не будет на сцене?

– Ого, вот это прием! Ты теперь так же знаменит, как и Баэль, – с восторгом произнес Тристан.

Ничего не ответив, я вошел в здание. Все уже были здесь – участники, меценаты и, конечно, госпожа Капир. Она беседовала с графом Киёлем, но заметила меня и тут же подошла.

– Мне рассказали… Баэль не будет выступать? – с грустью прошептала она.

– Да.

Госпожа Капир помолчала, а затем произнесла, взглянув мне в глаза:

– Настала ваша очередь, Коя.

– Знаю. Сделаю все, что в моих силах.

Она с удивлением посмотрела на меня: кажется, ее удивила моя уверенность. Не в силах выдержать ее взгляд, я отвел глаза и поодаль увидел графа Киёля. Он улыбнулся и склонил голову, приветствуя меня. В этом не было его вины, но я без веской на то причины ненавидел его. Хотя нет, причина была. Я отвернулся, не ответив на его приветствие.

– Коя! Сынок!

Ко мне, игнорируя окружающих, спешил отец.

– С тобой все в порядке? Я только сегодня узнал о несчастье. Ты ранен?

– Нет, отец, все хорошо.

Обхватив мое лицо ладонями и внимательно осмотрев, он выдохнул с облегчением:

– Слава Мотховену. Как этот мерзавец вообще посмел напасть на двух участников конкурса? Надеюсь, он понесет самое суровое наказание.

– Его можно понять. Смерть возлюбленной стала для него сильным ударом.

Отец в ответ мягко улыбнулся, но кто-то из толпы произнес:

– Да он же рад. Ведь благодаря происшествию Антонио Баэль выбыл из конкурса.

Внутри все похолодело, я резко обернулся, пристально всматриваясь в гостей. Меня окружили десятки лиц, и было невозможно понять, кому принадлежали эти слова. Я вдруг всем телом ощутил странную атмосферу, царившую в театре. Люди перешептывались, бросали на меня полные неприязни взгляды, а кто-то, наоборот, спешил отвести глаза.

Отец тоже услышал эту фразу и рассвирепел, но я покачал головой, показывая, что ни капли не расстроился. Крепко обняв меня за плечи, он уверенно сказал:

– Коя, не воспринимай всерьез эти глупости. Твоей вины в случившемся нет. Тем более, насколько я знаю, ты пытался спасти Баэля ценой собственной жизни.

Теплота в его голосе как будто на секунду растопила лед, сковывавший мою душу. Если бы я только мог выплакаться в его объятиях, рассказать о тех испытаниях, что выпали на мою долю.

– Я понимаю. И меня нисколько не задевают их слова. – Снова ложь легко слетела с моих губ. Придется самому научиться верить в нее, иначе я не смогу убедить других. – А матушка и братья здесь?

– Твоя мать уже в зале. Я не стал говорить о нападении, чтобы не волновать ее. Но боюсь, она уже услышала последние сплетни. Силлиас и Лаф остались в Катре вести дела. Работы очень много.

Я кивнул.

В этот момент открылись огромные двери зала и в холл вышел Ренар Канон в окружении работников сцены. Он поприветствовал собравшихся и торжественно произнес:

– Дорогие участники, для каждого из вас мы подготовили отдельную артистическую. Родственники тоже могут находиться там в качестве группы поддержки. Мои подчиненные укажут вам путь.

Заметив меня, он искренне улыбнулся, я ответил ему тем же.

Отец должен был занять место в судейской ложе, поэтому со мной отправился Тристан. Я шел впереди, как вдруг заметил приоткрытую дверь. Подойдя ближе, я стал свидетелем шумной ссоры между двумя хорошо знакомыми мне людьми.

– Коя? Это не твоя комна… – окликнул меня Тристан.

Я прижал палец к губам, прося его быть тише, и, затаив дыхание, прислушался.

– Почему ты никак не хочешь признать, что во всем виноват твой друг?

– А почему ты не можешь понять его чувства? Скорбь затуманила его разум, что еще ему оставалось?

– По-твоему, каждый, кто потерял дорогого человека, должен опускаться до убийства?

– Коллопс не собирался никого убивать! – сорвался на крик мужчина.

– Если бы граф Киёль не пришел на помощь, моего брата уже не было бы в живых.

Сердце едва не выпрыгивало из груди. Бесшумно подошел Тристан, тоже прислушиваясь.

– Коллопс сейчас сам не свой. Разве ты не слышала, что Баэль убил его невесту?

– Хюби… Не говори так! Неужели ты в это веришь?

– Неважно, верю ли я или нет. Главное, что Коллопс не мог трезво соображать и…

Я заглянул в щелку и стал украдкой наблюдать за происходящим.

Лиан на мгновение застыла. Гнев на ее лице смешался с разочарованием. После недолгого молчания Хюберт холодно поинтересовался:

– Почему ты так на меня смотришь?

– Тебе все равно, правда это или нет? Как ты можешь так говорить?! Он мой брат. И когда я выйду за тебя, он станет и твоим родственником тоже. Как у тебя язык поворачивается?..

– Родственником? Как ты вообще можешь называть братом мужчину, с которым не связана кровными узами? Не смей, Лиан, не давай поводов для подозрений. Скажи мне, почему ты всегда только и говоришь что об Антонио Баэле?!

На этих словах Лиан наотмашь ударила Хюберта по щеке. Из ее глаз ручейками потекли слезы.

– Не смей, не смей никогда говорить такое, – произнесла она дрожащим голосом.

– Неужели ты не видишь? Или предпочитаешь просто не замечать? Можешь сколько угодно называть его братом, но, когда вы наедине, он смотрит на тебя совсем не как на сестру…

– Замолчи!

В это мгновение Тристан потянул меня на себя. От неожиданности я чуть не упал. Друг показывал мне взглядом, что нужно идти. Послышались шаги – видимо, кто-то из участников запоздал и теперь в спешке направлялся к артистическим.

Я бесшумно прикрыл дверь и быстро проскользнул в комнату, предназначавшуюся для меня. Когда мы с Тристаном чуть отдышались, я заметил:

– Впервые видел Хюберта таким злым.

– Ему тяжело. Представь себя на его месте: нужно сделать выбор между Коллопсом и Баэлем. Один – родственник его невесты, другой – коллега и друг.

Теперь, когда Тристан все объяснил, я стал лучше понимать Хюберта.

– Но ведь ссора была вызвана не только нападением Коллопса. Аллен знает, что Баэль…

Тристан шумно выдохнул и с еле заметной улыбкой протянул:

– Кажется, у Баэля появился шанс.

– Думаешь, они собираются разорвать помолвку?

– Кто знает. Но я слышал, что Лиан очень разочарована своим женихом. Постоянно закатывает сцены.

Я сильно удивился. Вчера на балу они выглядели как самая счастливая пара на свете. Тристан задумчиво продолжил:

– Баэлю пришлось отказаться от участия в конкурсе, и это нанесло сильный удар по его самолюбию. Многие говорят, что он специально травмировал себя, лишь бы не выступать. Мол, испугался, что не сможет победить. Думаю, Лиан помогла бы ему это пережить и изменить все в лучшую сторону. Конечно, мне жалко Хюберта, но будет лучше, если они с Лиан расстанутся.

Я не знал, что сказать. Мне искренне нравился Хюберт, и я не хотел, чтобы ему причинили боль. Но в то же время был согласен и с тем, что Баэль как никогда нуждался в поддержке близкого человека.

Тристан сел в кресло и о чем-то задумался. Я же попытался воспроизвести в голове композицию, с которой собирался выступать: гармония насыщенных звуков, нежная проникновенная мелодия, неперегруженная техника исполнения.

В коридоре стало тихо: все наконец-то разошлись по своим комнатам. Через мгновение до меня уже доносились звуки музыки. Конкурс начался. Я вслушивался в каждую мелодию, но ни одна не трогала меня до глубины души.

Объявили Мориса Либерто, подающего надежды скрипача, которого называли вторым Баэлем. Судя по тому, что я услышал, даже десятилетний Антонио играл куда лучше.

Следом выступал Аллен Хюберт. Публика встретила его бурными аплодисментами: все же он был крайне популярен. Но вот овации смокли, секунды бежали, а музыка все не звучала. Почувствовав неладное, я вскочил с места, но Хюберт уже заиграл.

Вслушиваясь в мелодию, я нахмурился: в этот раз он играл хуже, чем тогда, на отборочном выступлении. Может быть, ссора с Лиан так повлияла на него? Мелодия лилась, но в середине, допустив серьезную ошибку, Хюберт стал играть мимо нот. Еще секунда – и воздух пронзил звук захлопнувшейся крышки, наступила тишина. Видимо, Хюберт не выдержал и прекратил выступление.

– Да, это серьезно отразится на его репутации, если он снова захочет подать заявку на участие, – с сожалением пробормотал Тристан.

Я кивнул в знак согласия.

– Такие, как он, мне хорошо известны, – продолжил друг. – Сейчас он вернется к Лиан, и они снова поссорятся.

– Почему ты так уверен?

– Лиан попытается утешить его, а он разозлится и скажет, что во всем виновата она.

– А ты и вправду хочешь, чтобы они разорвали помолвку.

Тристан ухмыльнулся, но в этот момент в дверь постучали.

– Господин Морфе, скоро ваш выход.

Весь день я пытался сохранять хладнокровие, но стоило услышать эти слова, как мое сердце учащенно забилось. Его стук был настолько сильным, что отдавался в ушах. Только теперь я со всей ясностью осознал, что буду стоять на сцене Канон-холла. Один.

– Ты справишься. Волнение уйдет, как только ты сядешь за инструмент.

Я снова согласился с ним.

Мы вышли из артистической, следуя за сотрудником театра. Тристан поспешил занять место в зрительном зале, а меня привели за кулисы и оставили дожидаться своей очереди. Волнение сковало тело так крепко, что мне казалось – вот-вот умру. Я не обращал внимания ни на что вокруг, даже не понимал, что играет мой предшественник.

Наконец объявили:

– Коя де Морфе.

Шквал оваций оглушил меня. В попытке успокоиться я приложил руку к груди и вышел на сцену. Передо мной раскинулся огромный зал, тысячи взглядов устремились на меня. Ноги плохо слушались, каждый шаг давался с огромным трудом.

До фортепиано оставалось совсем чуть-чуть, когда я почувствовал непреодолимое желание посмотреть на судей. Отец всем своим видом показывал, насколько гордится мной. Я кивнул ему и перевел взгляд на графа Киёля. Он тоже подарил мне улыбку, но я сделал вид, что не заметил ее. Баэль, я ненадолго позаимствую титул, по праву принадлежащий тебе. Пока ты снова не вернешь его себе.

Овации зрителей – радость для меня. Признание – огромная честь.

Неужели тебе этого было мало? Зачем искать того единственного…

Я подошел к инструменту. Его черная лакированная поверхность красиво переливалась в свете канделябров, и фортепиано будто парило над сценой. Краем глаза я видел, как сияет золотом большая буква «Д», рядом красовался росчерк «Канон». Передо мной было Ночное сияние, один из четырех Имтуриментов – последнее фортепиано, сделанное Джеем Каноном. Инструмент, на котором играли лишь величайшие маэстро.

Я сел за фортепиано, дыхание от волнения участилось. Банкетка была отрегулирована идеально. Дрожащими руками я поднял крышку и, прекрасно понимая, что сейчас не время и не место, не удержался и провел рукой по клавишам.

Пальцы ныли от желания играть. Все во мне кричало, что сегодня я продемонстрирую свое лучшее исполнение. Моя музыка позволит мне завоевать титул де Моцерто, сделает меня самым известным пианистом и… будет жить вечно.

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Все мысли, роящиеся в голове, моментально исчезли. Снова я оказался в пучине темноты наедине с инструментом. Все сделалось неважным: отец, моя мечта, поклонники, Хюберт и Лиан, Тристан, Баэль и его истинный ценитель.

Баэль… И его истинный ценитель.

Я вдруг почувствовал, как накатывают слезы, и растерялся. Эмоции, которые я так пытался спрятать, вырвались наружу. В голове стало пусто. С каких нот начинается мелодия? На какие клавиши ставить пальцы? В каком темпе играть?

А затем, словно издалека, до меня донеслись звуки скрипки, и я резко открыл глаза. Фортепиано исчезло, как и привычная мгла. Теперь меня окутывала белизна, ослепительная до рези в глазах.

Я узнал место. Передо мной раскинулся Ледяной лес. Мистический, живущий лишь в легендах, добраться до которого невозможно. Там, где боль наполняет душу.

Среди деревьев я увидел Баэля. В руках он держал Аврору. Скрипка блестела, будто сделанная изо льда. Казалось, она принадлежит этому месту. В воздухе плыла волшебная мелодия, выводимая рукой Баэля.

По щекам побежали слезы. Я протянул руку, желая прикоснуться к Баэлю, но его фигура стала удаляться. Мелодия становилась все тише. Нет, это мой слух не воспринимал ее. Сердце сжалось от боли. Почему я не понимаю его музыку? Я ведь так хочу услышать ее…

– Господин Морфе?

Я распахнул глаза. Передо мной, словно в дымке, виднелось черное фортепиано, а по правую руку находился зрительный зал. Взгляд задержался на судейской ложе: отец взволнованно смотрел на меня. Я с опаской коснулся своей щеки. Слез не было.

На душе стало легко.

– Я отказываюсь от участия, – громко произнес я в зал и под громкий шепот зрителей покинул сцену.

Выбежав в фойе, я направился к черному ходу. К счастью, по пути мне никто не встретился, лишь голос Тристана звучал где-то позади. Я сделал вид, что не слышу криков друга, и побежал к холму, возвышавшемуся за зданием театра.

Земля, укутанная снегом, казалась воплощением чистоты. Еще никто не успел разрушить эту белоснежную гармонию. Я первым вторгся в снежную сказку, взбираясь на холм. Именно здесь недавно произошла дуэль. Я уселся на землю, где, возможно, стоял победитель. Брюки быстро намокли, но меня это совершенно не волновало.

Передо мной как на ладони лежал город, завернутый в белое одеяло, а сбоку возвышалась громада Канон-холла, похожая на средневековый замок. Оттуда доносились еле различимые звуки музыки: страстная мелодия виолончели, растапливающая печаль. Она единственная сегодня звучала искренне и очень понравилась мне. По-настоящему желая музыканту победы, я упал на спину в холодные объятия снега и по-детски рассмеялся, вспомнив свой побег.

Теперь меня ничего не волнует. Эти три года не станут для меня непосильной ношей.

Вдруг щеку обожгло холодом: лицо облепил снег. И сразу последовал новый удар.

– Глупый Коя де Морфе!

Кто-то с силой бросил снежок. Щека горела.

– Эй, прекращай, – прокричал я, счищая снег и прикрывая лицо руками. Но теперь огромный ком ударил в живот.

– Глупый, никчемный, жалкий, – воскликнул задорный голос, и сразу последовала новая атака.

– Прекрати, прошу, – завопил я, вскочив на ноги.

Глаза слезились из-за снега. Я быстро вытер их рукавом и начал лепить снежок. Но заминка не прошла даром: еще два снежка попали мне точно в лоб.

– Веселишься, точно дитя малое! Тебе не стыдно, Баэль? – крикнул я, целясь ему в голову, но он легко увернулся от моей атаки.

Баэль довольно рассмеялся и стал забрасывать меня снегом.

– Всегда хотел тебе всыпать по первое число!

– Ты так меня ненавидел?

– Да, ненавидел.

Антонио плюхнулся на землю недалеко от меня, вытянув ноги. Я сел рядом. На лице юного гения сияла широкая улыбка. Довольное выражение его лица причиняло боль. Я поинтересовался:

– Так рад, что я отказался от участия?

– Очень рад. Просто безумно!

– Да уж, такта тебе не занимать.

Баэль захохотал, запрокинув голову.

Происходящее со мной в тот день совершенно не воспринималось как реальность: ни видение, посетившее во время выступления, ни поступок Баэля. Недавняя с ним ссора, его наказ участвовать в конкурсе и наше расставание казались такими далекими, будто с тех пор прошло лет десять.

От его улыбки в моей душе проснулась надежда, что ничего еще не кончено. Ведь мы сидели и разговаривали как ни в чем не бывало.

– Веришь, что снег растает, да? – усмехнулся Баэль.

Сидя рядом с ним и беззаботно болтая, я был готов разрыдаться от счастья, но сдерживался, опасаясь получить новую порцию насмешек. Увидев мои слезы, он бы снова назвал меня ребенком.

– А тебе вообще можно двигать рукой? Снежки ты бросал изо всей силы. Я прямо чувствовал твою ненависть.

– Можно или нельзя – мне уже все равно. Я ведь не могу играть.

– Не говори глупости. Как только рука заживет, сразу начнешь.

– Пока я буду восстанавливаться, он уже уедет.

Все слова испарились из моей головы, осталась лишь неприязнь к человеку, о котором говорил Баэль. Граф Киёль приехал в Эден ради конкурса. Как только праздник музыки закончится, он тут же вернется домой.

– Смогу ли я снова встретить его? Или другого такого ценителя? – глухо спросил Баэль.

В его голосе слышались сожаление и обезоруживающая искренность. Я сломался под их натиском и предложил единственное, что пришло мне в голову:

– Ты можешь поехать за ним.

Но ни во сне, ни наяву я не хотел, чтобы это случилось.

Баэль грустно улыбнулся:

– Могу. Я уже думал об этом.

Его признание ошеломило меня. Я пытался что-то сказать, но никак не мог подобрать слов. Видимо, замешательство отразилось на моем лице, потому что Баэль опять громко рассмеялся.

– Ты выглядишь как побитый щенок, которого бросил хозяин. – Затем добавил, внимательно рассматривая меня: – Не переживай, я не уеду. Не смогу оставить то, что мне дорого.

Повисла тишина, и в этот момент из Канон-холла донеслись звуки фортепиано, – красивая мелодия повторялась снова и снова.

– Что же, видимо, имя нового де Моцерто уже известно.

– …Извини, что не выполнил твою просьбу и не выиграл.

– Не извиняйся. Так даже лучше. Я смогу пережить победу любого. Но не твою.

Отчаяние и неприязнь смешались в моей душе, а Баэль, разглядывая крышу Канон-холла, спокойно продолжил:

– Они все мне безразличны. А ты – нет.

– Не понимаю…

– Я никогда ни у кого не просил прощения, не люблю все это. Вместо этого я подарю тебе…

Он поднялся и отошел на несколько шагов. Возле небольшого камня лежал футляр для скрипки. Быстро открыв его, Баэль достал Аврору. Она неизменно притягивала мое внимание, а сейчас, на фоне снежного пейзажа, пепельно-белая скрипка выглядела еще волшебнее.

– Сегодня ты услышишь ее, – сказал Баэль, прежде чем смычок коснулся струн.

Я кивнул в ответ, хотя не до конца понял, что он имел в виду.

Баэль закрыл глаза и заиграл. Нота одна за другой рождали чувственную мелодию, которая кружилась в воздухе над снежной пеленой. Из-за травмы Баэль не использовал виртуозную технику, но сдержанное и плавное исполнение нравилось мне куда больше. Я отчетливо слышал каждую ноту. Мелодия звучала настолько трагично и прекрасно, что я не сразу осознал – он играл детскую песенку.

– Вот это да! – воскликнул я.

Антонио был совершенно серьезен. Даже не верилось, что еще несколько минут назад он играл колыбельную.

– Тебе очень подходит эта мелодия.

– «Наш щенок»?

– Да. Вылитый ты, – засмеялся Баэль, убирая скрипку.

Я метнул еще один снежок, и в этот раз он угодил точно в цель. На лице Баэля появилось раздражение, и я отбежал на несколько шагов, опасаясь его возмездия. Но он даже не догадывался, что, убегая, я пытался скрыть от него довольную улыбку. Не хотел показывать, насколько был счастлив. Баэль наконец-то сыграл только для меня!

Вдруг на фоне пейзажа мой взгляд выхватил фигуру, приближающуюся к нам со стороны Канон-холла. Сначала я подумал, что это Тристан, но, приглядевшись, понял, что это кто-то другой, ростом намного ниже. Он выкрикнул какую-то фразу. Слов я не разобрал, но наконец-то понял, кто это: Дюпре, переписчик, работающий в театре.

– Интересно, зачем он идет к нам?

– Не знаю.

Баэль, сжав поврежденную руку, нахмурился. Вскоре рядом с нами появился запыхавшийся Дюпре.

– Я… фух… увидел вас издалека, решил подойти. Маэстро Баэль. – Он склонился в почтительном поклоне. – Господин Морфе.

Я тоже был удостоен поклона. Сейчас Дюпре не заикался, а говорил чисто, без единой запинки.

– Конкурс закончился.

Мое сердце сжалось от боли. Но молодой переписчик не выглядел расстроенным, наоборот, счастливо улыбался.

– Никто не получил титул де Моцерто, – сообщил он Баэлю.

Я пораженно уставился на Дюпре. Разве такое возможно? Со дня основания никогда еще конкурс не оставался без победителя. Это было своеобразной традицией Эдена. Де Моцерто – символ города музыки.

– Как же так? Неужели место победителя будет пустовать следующие три года?

Мой вопрос почему-то сильно рассмешил Дюпре. Покачав головой, он указал на Канон-холл.

– Судьи ждут вас.

Мы с Баэлем промолчали. Но вдруг юный гений, будто на что-то решившись, зашагал к зданию театра. Я остался наедине с Дюпре, и его внимательный взгляд заронил во мне легкую тревогу. Наверное, меня ждет выговор за позорный побег. Что ж, пришло время держать ответ за свой детский поступок.

Больше всего я боялся встречи с отцом, который так верил в меня. Но нужно было идти. На этот раз я не мог сбежать.

Титул де Моцерто и мы двое. Видимо, судьи что-то замышляли.

Я ускорил шаг, чтобы догнать Баэля.

Чем ближе мы подходили к Канон-холлу, тем отчетливее слышались возгласы. Похоже, люди выражали свое недовольство результатами конкурса. К счастью, у черного хода никого не было.

Дюпре привел нас в кабинет Ренара Канона. Первым зашел Баэль, я следом за ним, пытаясь успокоиться. Судьи уже были там. Кто-то сидел, другие стояли. Мы тут же оказались под прицелом их взглядов. Я разволновался даже сильнее, чем на сцене.

– Пожалуй, начнем обсуждение. – Граф Киёль встал, оперевшись на трость.

Обсуждение чего? Я вопросительно посмотрел на отца, но тот отвернулся, избегая моего взгляда. Мне было невыносимо больно видеть его разочарование.

Баэль внезапно спросил:

– А что, собственно, вы собираетесь решать? Может, для начала введете нас в курс дела?

Граф неловко улыбнулся:

– Мы провели голосование. Но так и не выбрали победителя.

Я ощутил странную смесь эмоций: сожаление и радость.

– Когда все закончилось, в зале долгое время стояла тишина, а потом публика требовательно захлопала – нам, судьям. Все стало ясно: зрители, так же как и мы, ждали одного-единственного человека – нового де Моцерто.

В комнате воцарилось молчание: ни я, ни Баэль не нашли что сказать.

Граф, постукивая тростью, продолжил:

– Поэтому мы хотим знать. Маэстро, когда вы снова сможете играть?

– Прошу прощения? – Баэль пребывал в полной растерянности.

Сердце билось у самого горла. Неужели они пойдут на этот беспрецедентный шаг?

Улыбка расцвела на лице графа.

– Мы решили повторно провести финал.

Другие судьи одобрительно закивали, подтверждая его слова.

Невероятно! Они готовы перенести такое масштабное мероприятие ради одного человека. Но мне не давала покоя одна мысль: почему граф Киёль говорит от лица всех судей, хотя здесь присутствует Климт Лист, который решает судьбы музыкантов Эдена вот уже тридцать лет?

– Если возможно, – голос Баэля дрожал, – дайте мне всего лишь неделю, и я продемонстрирую самую лучшую игру, на какую только способен.

Судьи выразили свое единогласное одобрение, но Антонио не отводил взгляда от графа. Киёль же не обращал на него никакого внимания. Иностранец улыбнулся мне и уточнил:

– Если наш маэстро будет выступать, то вы, Коя, точно не откажетесь от участия. Я прав?

Я смущенно кивнул. Он знал причину моего побега.

Довольный моим ответом, граф торжественно объявил:

– Будем с нетерпением ждать вашего выступления. Встретимся через неделю.

Улыбка не покидала лицо Баэля. Его неподдельная радость делала счастливым и меня, но настроение омрачали мысли о графе. С самой первой встречи я чувствовал сильную неприязнь к этому человеку. Ради него через неделю Антонио продемонстрирует самое лучшее исполнение в своей жизни. Интересно, каким оно будет? Он готов показать весь свой талант для одного-единственного человека. В глубине души я уже предвкушал, как прекрасно будет звучать его музыка.

Не сговариваясь, мы сразу же направились в наше кафе на площади Монд. Тристан уже ждал нас там, однако выглядел мрачным.

– Слышал последние новости?

– А, это вы… – Погруженный в свои мысли, Тристан не сразу заметил нас.

Когда мы с Баэлем расположились за столом, друг устало произнес:

– Поздравляю. Будь осторожнее с рукой, Баэль.

– Как раз собирался. Но кое-кто устроил бой снежками, – пожаловался Баэль.

Я хотел было возмутиться, ведь Антонио начал первым, но Тристан внезапно сказал:

– В театре я встретил Крейзера.

– Зачем он приходил? Хотел снова меня допросить? – изумленно спросил я.

Друг покачал головой:

– С вас сняты все подозрения. Вчера ночью Коллопс Мюннер умер в своей камере.

– Умер?

Я ощутил холод во всем теле. Баэль нахмурился и спросил:

– От чего?

– Как и его невеста, его тело истлело всего за одну ночь. Рядом с трупом лежал листок. На нем с помощью нот была зашифрована фраза.

– «Мотховен совершает великую месть», да?

Тристан с удивлением посмотрел на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Крейзер рассказал. Около тела Елены нашли точно такую же. Но какое оружие может сотворить такое с человеческим телом?

Мой вопрос остался без ответа.

Я перевел взгляд на футляр со скрипкой, лежащий рядом с Баэлем. Аврора уже когда-то убивала таким способом. Правда, это было тридцать лет назад… Не мог ведь Джей Канон спрятать ее просто так, без веской причины?

– Так ты говоришь, с нас сняты подозрения? – Видимо, для Баэля эта новость была важнее всего.

Тристан кивнул.

– Вчерашний вечер мы провели в больнице. Это подтвердили и врачи, и граф Киёль. Крейзер ушел ни с чем, сильно раздосадованный.

Баэль заметно расслабился, а во взгляде Тристана все еще чувствовалась тревога.

– Будь осторожен, Антонио. Мне все это очень не нравится. Дело рук какого-то сумасшедшего фанатика. А ты ведь знаешь, что в конце концов такие одержимые калечат и своего кумира.

Я кивнул в знак согласия. Баэль молчал, его лицо ничего не выражало.

Мне до сих пор не верилось, что в нашем тихом и спокойном городе появился убийца, на счету которого жизни двух человек. Неужели любовь к Баэлю могла толкнуть его на преступления? Сколько еще невинных душ он погубит, пока его поймают? У Антонио много завистников. А если он убьет их всех? В итоге пострадает репутация самого Баэля.

Я искренне надеялся, что Крейзер быстро найдет виновника.

Следующая неделя выдалась на удивление спокойной. Единственное, что омрачало ее, – новость об убийстве Коллопса. Но даже это не могло испортить прекрасное настроение Баэля. Наконец-то он встретил человека, для которого хотел играть. Чтобы добиться его признания, Баэль неустанно оттачивал свое мастерство и выглядел невероятно счастливым.

Как-то раз он даже заглянул в гости, чтобы спросить моего мнения по поводу его игры. Он с нетерпением ждал дня финала, но при этом сильно волновался. Это был уже не тот привычный Баэль, уверенный в успехе и отзывающийся с презрением о публике.

Каждый раз, когда Антонио просил моего совета, я, довольный, делился своими размышлениями. Он улыбался в ответ и говорил, что рад видеть меня рядом, не подозревая, что мое сердце в этот миг разрывалось на части. На мелкие-мелкие кусочки.

Вскоре, как и предсказывал Тристан, расстроилась помолвка Лиан и Хюберта. Смерть Коллопса стала для жениха сильным ударом, к тому же его мучили подозрения о тайной связи Лиан с Баэлем. Невеста была слишком молода и вряд ли могла стать опорой, так необходимой Хюберту. Новость об их расставании слегка опечалила меня, а Тристана, наоборот, обрадовала. Зато Баэль не смог скрыть своего счастья, отчего получил целую порцию насмешек от нас с Тристаном.

– Не хочешь воспользоваться шансом и сделать Лиан предложение?

Баэль от удивления выронил смычок.

– Как ты вообще… – возмущенно начал он, а потом, смутившись, добавил: – Еще слишком рано, Лиан сейчас очень тяжело.

– Глупости. Наоборот, самое время, чтобы поддержать ее.

– Но… завтра конкурс, мне нельзя отвлекаться.

– Какая сосредоточенность! Непохоже на тебя. Обычно ты никогда так не переживал.

– В этот раз все иначе, – твердо сказал Баэль и поднял смычок.

Его взгляд выдавал, что мысленно он уже очень далеко. Я сделал вид, что не понял смысла его слов, а Тристан поинтересовался, наклонившись к Антонио:

– И что же изменилось?

– В этот раз я выложусь на полную.

Тристан повернулся ко мне:

– Ты тоже это слышал?

Я кивнул с улыбкой на лице.

– Не верю своим ушам! Выходит, что наш маэстро все это время играл спустя рукава, не прикладывая особых усилий? – театрально удивился Тристан. – Но вот что я думаю: завтра мы услышим нечто волшебное. Ах, я весь в ожидании! А ты, Коя, еще не трясешься от страха?

– Ха-ха, очень смешно.

– Кстати, слышали выступление того недомерка, Мориса Либерто, которого нарекли «вторым Баэлем»? Оказывается, он просто бесится, когда его сравнивают с нашим Антонио. Просит не называть его так, потому что скоро станет единственным и неповторимым.

Я ухмыльнулся. Кажется, юноша слишком много о себе возомнил.

– Не обращайте внимания. Начинающие музыканты часто переоценивают себя, – громко рассмеялся Баэль и продолжил играть.

Мы замолчали, как и всегда, когда начинала звучать его музыка. Мы были настолько поглощены мелодией, что не смели нарушить волшебство момента и внимательно вслушивались в прекрасное пение скрипки. Лишь когда в воздухе растаяла последняя нота, мы с Тристаном почувствовали течение времени и ощутили реальность.

Баэль вдруг спросил:

– А убийцу в итоге поймали?

– Нет. Расследование в тупике. Непонятно, какая сила помогла человеку сотворить такое. Если бы не записки, оставленные на месте преступления, все выглядело бы как смерть от неизвестной болезни.

– Может быть, это происки какого-нибудь демона? – пошутил Баэль и стал укладывать скрипку со смычком в футляр.

Видимо, на сегодня репетиция была окончена. Прежде чем я успел встать, чтобы проводить их с Тристаном, Антонио сказал на прощание:

– Увидимся завтра, Коя. С нетерпением жду твоего выступления.

– Правильно. Надеюсь, заставлю тебя понервничать.

Баэль ответил громким смехом. Глядя на него, я тоже слегка улыбнулся. Тристан захихикал и хлопнул Антонио по плечу.

Наблюдая, как они уходят, я чувствовал небывалый прилив радости. После всего случившегося мы сильно сблизились с Баэлем. Мы обменивались шутками, и он больше не относился ко мне с неприязнью. Кажется, он наконец освободился от ненависти и предрассудков по отношению ко мне. Нам стало проще общаться. Это было хорошо для нас обоих.

Когда на следующий день мы с Баэлем появились перед театром, толпа взорвалась громкими криками. Баэль, чувствительный к резким звукам, сразу же зашел внутрь. Я ненадолго остановился, чтобы поприветствовать своих поклонников, и незамедлительно последовал за Антонио.

В фойе театра было тихо: все участники уже разошлись по своим комнатам.

– А вот и наши.

Моя артистическая находилась там же, где и в прошлый раз, а табличка с именем Баэля висела на соседней двери – об этом позаботился Ренар Канон. Но мне было немного не по себе. В прошлый раз в этом помещении своей очереди ждал Аллен Хюберт.

– Он не участвует?

– Нет, Ренар сказал, что он отказался, – равнодушно ответил Баэль.

Я смотрел на дверь, где еще недавно висела табличка с именем Хюберта, и чувствовал сожаление. Антонио пожал плечами и поинтересовался:

– Ну что, увидимся после конкурса?

– Когда ты выступаешь? Я хочу послушать.

– Сразу после тебя.

– Но почему?! Опять нас будут сравнивать!

Баэль ухмыльнулся и скрылся за дверью. Я последовал его примеру и оказался в пустой комнате. На этот раз Тристана не было рядом. Он решил не выбирать, с кем остаться, и сразу направился в зрительный зал. Сегодня утром я внезапно заметил, как сильно он осунулся. Видимо, сказались переживания: от Кисэ по-прежнему не было вестей. Может, ее пророчество исполнилось и она…

Из соседней комнаты доносились звуки скрипки: Баэль решил порепетировать перед выступлением. Во мне снова стала просыпаться неуверенность. Интересно, Антонио тоже волнуется? Он ведь впервые будет играть для кого-то, а значит, наполнит музыку самыми искренними чувствами.

От этой мысли во мне всколыхнулась ревность. Он наконец-то признал меня, и мне тоже нужно принять его желания и мечты. Ведь я ему друг и должен поддержать его стремления.

Зал разразился аплодисментами: наконец кто-то продемонстрировал стоящее исполнение.

Когда на прошлой неделе объявили о втором финале, молодые музыканты яростно протестовали, утверждая, что выложились по полной, но их возмущений никто не услышал. Судьи уже вынесли вердикт: раз победителя нет, конкурс будет продлен. Уязвленная гордость молодых музыкантов была задета еще сильнее, когда они узнали, что решение судей связано с Антонио Баэлем. После чего они все как один отказались выступать. Но судей и спонсоров не тронул их протест, ведь истинные таланты города музыки, так долго ждавшие возможности показать себя, тут же подтвердили свое участие в повторном финале.

В тот день на сцене блистали настоящие маэстро. Ах, как бы мне хотелось оказаться в зале, чтобы услышать их игру. Аллен Хюберт наверняка пожертвовал своим правом на финал, чтобы насладиться настоящей музыкой.

Звуки скрипки в соседней комнате стихли: наверное, Баэль тоже прислушивался. Еще одна значительная перемена. Раньше его не интересовало, что исполняют другие. Но вот появился человек, для которого он хотел играть, и Баэль заинтересовался чужой музыкой. И моей.

Раздался стук в дверь.

– Господин Морфе? – В комнату заглянул Дюпре.

– Подошла моя очередь?

– Да. Надеюсь, в этот раз вы не откажетесь от участия?

Улыбнувшись в ответ на его шутку, я покачал головой:

– Не откажусь.

– Тогда прошу вас следовать за мной. Я с нетерпением жду вашего выступления. Даже представить себе не можете, как я счастлив, что могу услышать лучшего из лучших!

– После меня выступает Баэль. Не удивлюсь, если от счастья вы лишитесь чувств.

– Возможно… Но если честно, я больше волнуюсь о том, как правильно постучать в дверь, когда подойдет его очередь? Два раза? Или лучше три? – со всей серьезностью спросил юноша, пока мы шли по коридору театра.

Еле сдерживая смех, я заверил его, что двух раз будет достаточно. Дюпре радостно улыбнулся и поклонился, оставив меня одного за кулисами.

И вот я снова здесь – неделю спустя на том же месте. Мое сердце так же рвется из груди, однако, как ни удивительно, на душе нет тяжести.

– Следующим на сцену приглашается Коя де Морфе.

Смахнув пылинки с костюма, я вышел на сцену. В прошлый раз кто-то из зрителей встретил мое появление неприятными выкриками, но сегодня мне подарили самые горячие овации.

Не глядя на отца и зрителей, я сел за фортепиано, закрыл глаза и постарался успокоиться. Вдох-выдох. Почувствовав долгожданное умиротворение, я позволил своим пальцам скользить по клавишам.

Эта мелодия вызывала бурю эмоций даже у меня, ее автора. Интересно, слушает ли сейчас Баэль? Если да, звучит ли она как музыкальное послание? Понимает ли он его?

В начале – грациозное арпеджио, которое привносило легкость и одновременно чувственность. Пальцы летали по клавишам, я играл без надрыва. Всего важнее был темп – он дарил музыке настроение. Я не торопил мелодию, она звучала медленно и гармонично и, полная жизни, словно подпитывала жажду зрителей. Еще чуть-чуть… Пора!

Сладостная пытка подошла к концу, исполнение стало пылким. Ритм усложнялся, пальцы летали от одного конца клавиатуры к другому. Я вложил все свои чувства, растворяясь в мощном потоке музыки. Темные, глубокие, но вместе с тем пленительные звуки рождались в этот момент. Они могли показаться беспорядочными, но на самом деле сливались в цельную мелодию. В своем темном мире, в котором не было ничего, кроме музыки, я приближался к финалу.

Пусть он услышит хотя бы одну фразу из моей композиции. Тогда нам будут не нужны слова. Останется лишь музыка.

Перейдя на черные клавиши, я даже не заметил, как привстал, опьяненный мелодией, и стал играть рубато, не сковывая себя жесткими рамками ритма, а напоследок решил добавить небольшую импровизацию, ломая мелодию до неузнаваемости. Почему-то именно сегодня я чувствовал достаточно смелости для этого. Пальцы следовали порывам души. Музыка менялась вместе с моими чувствами.

Мелодия достигла финала. Конец. Fine.

Оторвав руки от фортепиано, я ощутил, как в душе поднялась огромная волна. Тело била крупная дрожь.

Мне не было стыдно. Ни капли. Даже если не стану де Моцерто, я доказал самому себе, что мое исполнение может быть идеальным.

Овации оглушили меня. Люди поднимались с мест. Я вышел на авансцену, чтобы подарить моей публике самую искреннюю благодарность. Судьи аплодировали изо всех сил. Я заметил слезы в глазах отца и поклонился еще раз – только для него.

Овации не смолкли, даже когда я покинул сцену. Оставшись наедине с собой, я наконец дал волю эмоциям, но, почувствовав чье-то присутствие, тут же взял себя в руки. Сзади раздался голос, наполненный теплом:

– Ты отлично сыграл, Коя.

Я резко повернулся, забыв о заплаканном лице. Передо мной стоял Баэль с зажатой в руке Авророй.

– Без преувеличения, ты самый талантливый пианист в Эдене.

Я вытер слезы трясущимися руками и потребовал срывающимся голосом:

– Прекрати… издеваться. Я и так еле-еле себя сдерживаю.

– Я говорю правду. Сегодня твоя музыка звучала как целое послание.

Мой смущенный вид заставил Баэля усмехнуться.

– Но я выступлю еще лучше, – сказал он и вышел на сцену.

Я смотрел ему вслед и улыбался, но вскоре ощутил новый приступ дрожи и обхватил себя за плечи. В душе бурлила радость, уверенность окрыляла. Даже если бы в тот день мне суждено было умереть, я бы ушел из жизни самым счастливым человеком.

Пока я боролся с обуревающими меня эмоциями, Баэль уже играл для своего истинного ценителя.

Я успокоился, подошел к сцене и стал украдкой наблюдать.

На протяжении всей недели я гадал, каким будет его выступление. Сыграет ли он захватывающую дух мелодию, продемонстрирует ли уникальное мастерство или испробует новую технику?

Он точно не станет показывать что-то новое. Не будет выступать с тем, в чем не уверен.

Но реальность опровергла мои предположения. Баэль вытворял что-то невероятное. Струны скрипки неистово вибрировали, а левая рука двигалась по грифу так быстро, что казалась еле различимой. Он играл не просто двумя руками, он задействовал тело и душу. Смычок, касаясь струн, рождал насыщенный мягкий звук, будто в нем звучали трели весенних птиц.

Его исполнение было поистине божественным.

Способен ли человек произвести на свет такую волшебную мелодию, всего лишь играя на скрипке? Только Баэль мог так владеть смычком, играть с такой точностью, используя любую технику. Зал молчал: зрители затаив дыхание следили за каждым движением смычка, вслушивались в каждую ноту.

Так вот что значит для Баэля полная отдача. Интересно, слышит ли это граф Киёль? Существует ли на свете человек, способный понять его музыку?

Меня снова начала бить крупная дрожь, казалось, тело вот-вот разорвется на части. В этом паническом состоянии я смог признаться самому себе: «Мне никогда не стать его истинным ценителем».

Все встало на свои места. Я понял, почему Лес признавал только его, почему Аврора подчинялась только ему и почему лишь он один был достоин звания бессменного де Моцерто.

Баэль… Теперь даже его имя звучало чужеродно – так далеко он был от меня. В тот момент я не мог поверить, что он сравнивал свой талант с моим. Если можно было бы придать его музыке вид языка, сформировать слоги, а затем предложения, то получилась бы речь богов.

Очарованный его мелодией, я даже не заметил, как Баэль закончил играть. Его музыка продолжала пульсировать во мне, эхом отдаваясь в теле. Завороженный ее звучанием, я даже перестал дышать. Кто-то аккуратно постучал меня по спине. Я закашлялся и сделал глубокий вдох. Оглянувшись, я увидел Дюпре, который, так же как и я, наблюдал за Баэлем со слезами на глазах. Юноша, не замечая никого и ничего вокруг, словно пребывая где-то в другом мире, восторженно прошептал:

– Мотховен…

Так и есть. Только он, Мотховен, пронзающий пространство и время струнами, играющий на бесконечных клавишах фортепиано, был способен подарить такую музыку.

Я украдкой выглянул в зал. Стояла гробовая тишина. Зрители будто застыли на своих местах. Баэль тяжело дышал и не отрываясь смотрел в одну точку. Он единственный казался живым в этом заледеневшем мире. Мне не нужно было предполагать, я и так знал, кому предназначался его взгляд: графу Киёлю. Иностранец, подперев рукой острый подбородок, без каких-либо эмоций смотрел на сцену. Знал ли он, что Баэль играл для него одного? Если да, то почему его лицо выражало такое безразличие?

Антонио ждал. Наконец зрители, точно очнувшись от долгого сна, разразились громкими аплодисментами и восхищенными криками «Браво!». Баэль никак не реагировал. Он замер в ожидании хоть какой-нибудь похвалы, пусть даже просто кивка от одного-единственного человека.

Но граф продолжал сидеть с видом человека, жалевшего о потраченном впустую времени. Лицо Баэля искривилось от боли. Не обращая внимания на восторженных зителей, он развернулся и ушел со сцены без поклона.

Я находился за кулисами с другой стороны, поэтому не смог побежать за ним. Кажется, Баэль ожидал совсем другой реакции от своего истинного ценителя. Я тоже не мог поверить. Только демон с каменным сердцем или хладный труп не разрыдался бы, услышав музыку Баэля. Так почему же граф…

Больше никто не вышел на сцену. Несколько музыкантов, которые должны были играть следом за ним, отказались от участия в конкурсе. И я их прекрасно понимал: на фоне Антонио они просто померкли бы. На их месте я поступил бы точно так же.

Предстоял подсчет голосов.

– Прошу всех успокоиться!

После выступления Баэля публика будто обезумела. Я тоже никак не мог прийти в себя: тщетно пытаясь унять дрожь в теле, я то с силой сжимал кулаки, то тряс головой, то крепко обхватывал плечи руками.

– Тишина!

Граф Киёль ударил тростью о сцену и обвел холодным взглядом моментально притихший зал. Убедившись, что завладел вниманием, он спокойно объявил:

– Судьи проголосовали. Позвольте огласить результаты.

Все затаили дыхание.

– Два голоса за Кою де Морфе, остальные восемь получил Антонио Баэль.

Голос графа утонул в громе оваций. Я был доволен исходом, но все же никак не ожидал, что за меня проголосует кто-то, помимо отца.

Судьи во главе с графом ждали, пока зрители успокоятся. Воспользовавшись моментом, отец в знак одобрения поднял большой палец, на что я широко улыбнулся. Мне было достаточно того, что ему понравилось мое выступление.

– Итак… – продолжил граф, когда зал стал затихать, – следующим де Моцерто становится Антонио Баэль. Прошу, маэстро, выйдите на сцену.

Снова раздались аплодисменты. Я хлопал и смотрел за кулисы, ожидая победителя. Но Баэль не появлялся.

– Маэстро Баэль, мы ждем вас, – громко объявил граф еще раз, видимо решив, что Антонио его не услышал.

Овации стали еще громче, но на сцену никто так и не вышел. Судьи недоуменно переглядывались, и даже аплодисменты поутихли. Я вспомнил выражение лица Баэля, и меня вдруг поразила страшная мысль.

– Прошу прощения, у нас небольшая заминка, – громко объявил граф публике и направился ко мне. – Сходите за ним.

Я снова ощутил неприязнь, встретившись с ним взглядом, но все же кивнул в ответ на его просьбу и скрылся за кулисами.

В сомнениях, что мне удастся уговорить Баэля вернуться на сцену, что вообще застану его в артистической, я остановился перед дверью и собирался постучать, но она приоткрылась сама: видимо, была не до конца закрыта. Баэль сидел за столом, уронив голову на руки.

Мне невыносимо было видеть его таким – сердце сжалось от боли. Это так отличалось от привычного мне образа Антонио, холодного и надменного. Уныние ему было не к лицу.

– Баэль, поздравляю, ты стал де Моцерто, – тихо сказал я.

Он не откликнулся.

– Тебя все ждут. Пойдем, тебе нужно быть на сце…

– Почему? – перебил меня он.

Я не знал, что ответить. Его голос звучал безжизненно.

– Ответь мне – почему? – повторил он, все так же не поворачивая головы.

– Что ты хочешь услышать?

– Не притворяйся, что не понимаешь.

Подняв голову, он наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было привычного блеска – он выражал грусть и безмерное отчаяние.

– Почему он не признает меня?

– Он… он не понимает, Баэль, – выдавил я из себя, немного помолчав. – Может, ты ошибаешься насчет него? В последнее время тебе было очень нелегко, ты так желал найти своего истинного ценителя и, когда встретил человека, который отличается от остальных, подумал, что это он.

Баэль не ответил, но я чувствовал, что он не согласен. Вздохнув, я опустил голову. А затем, будто набравшись смелости, быстро проговорил, от напряжения сжав кулаки:

– Если честно, я в замешательстве, Баэль. Ты считаешь, что все люди, собравшиеся сегодня здесь, не понимают, точнее, не чувствуют твою музыку. Но почему же они в таком восторге? Почему они так искренне хотят слышать твою игру? Из-за чего утирают слезы? Мне невдомек, чего ты еще желаешь… Какого еще истинного ценителя? Граф точно не тот, кто тебе нужен. И вообще, ты никогда не думал, что твоим истинным ценителем могу быть я? Это могу быть я…

Баэль отвернулся. Между нами повисла тишина, грудь словно пронзили ножом. Лучше бы мне промолчать. Разве я могу быть его истинным ценителем? Ведь совсем недавно я с трудом вслушивался в его музыку.

– Вот как выглядит отчаяние… – вдруг прошептал Баэль, а затем спросил, избегая моего взгляда: – Ты чувствовал то же самое, когда я не признавал твою музыку? Безграничный ужас, как будто падаешь, падаешь, падаешь, пока не погружаешься в адское пекло?

Я не ответил и задумался, что бы сделал Тристан на моем месте.

– Я наконец-то его встретил! Наконец-то! Того, кого уже не ждал. Но все напрасно, ему безразлична моя игра. Чувствую себя героем какой-то дурацкой комедии.

Пожалуйста, пусть придет Тристан, пожалуйста.

– Видимо, я проклят…

Эти слова что-то разбудили во мне. Не зная, что сказать, я осторожно приблизился: в таком состоянии Баэля оставлять было нельзя. Но в этот момент дверь внезапно распахнулась. В надежде, что это Тристан, я резко обернулся. Но ожидания разбились о реальность. Меня охватил ужас.

– Кажется, я случайно услышал то, что не предназначалось для моих ушей.

Улыбка на лице графа резко контрастировала с ледяным тоном его голоса. Сколько он успел услышать? Баэль выглядел испуганным – видимо, ему в голову пришла та же мысль.

– Вы не поднялись на сцену, вот я и пришел узнать, в чем дело. Маэстро Баэль, вы отказываетесь от титула де Моцерто? – спросил граф, опираясь на трость.

Баэль хотел что-то сказать, но промолчал.

– Маэстро?

Когда граф снова позвал его, я не выдержал:

– Прекратите. Дайте ему немного времени. Он просто хочет прийти в себя.

Вдруг Баэль, все это время сидевший с поникшей головой, резко встал – в его глазах появился непривычный блеск.

– Ответьте мне, граф.

Киёль выглядел заинтригованным.

– С превеликим удовольствием. Разумеется, если ответ мне известен, – улыбнулся он.

– Вам понравилась моя музыка?

Такая прямолинейность, кажется, совершенно обескуражила графа. Я и представить не мог, что творится в душе Баэля, если даже мое сердце стучало как сумасшедшее. Пусть он скажет что-то хорошее, молю!

– Понравилась ли мне ваша музыка? – задумчиво повторил граф и улыбнулся, словно не понимая, сколько значил для Баэля этот вопрос. – Мне кажется, все предельно ясно. Только вы умеете так играть.

Лицо Баэля осветилось надеждой. Я хотел, чтобы граф похвалил Антонио, но почему-то у меня его ответ не вызвал никаких эмоций: ни радости, ни грусти. Если графу действительно понравилось исполнение Антонио, почему там, в зале, он выглядел таким скучающим?

Внезапно я понял. Его похвала, похожая на сладкий плод, внутри была гнилой.

– Это все, что я могу сказать.

– Простите?

– Как я уже говорил, видимо, все дело во вкусе. Вы, бесспорно, лучший из лучших и, как никто другой, достойны титула де Моцерто. Но мне больше понравилось выступление Кои, и свой голос я отдал именно ему.

Мой мир разбился вдребезги. Яд, отравивший сладкий плод, коснулся губ. Вкус его был ужасен и пришелся бы по нраву разве что демонам.

Глаза Баэля округлились от ужаса: он не мог поверить, что его музыка получила такую низкую оценку. В секунду граф сделал из меня виноватого, указав своим безжалостным перстом.

– Музыка Кои мне нравится больше. Она очаровывает своей чистотой.

Я хотел свести все к шутке, откреститься от собственного таланта, но наткнулся на пустой взгляд Баэля, и слова замерли на языке. Антонио выглядел так, будто потерял самое дорогое, то, ради чего жил.

– Если я ответил на ваш вопрос, то, думаю, нам нужно возвращаться на сцену. Зрители ждут.

Мысленно я молил графа замолчать. Он вел себя так, будто ничего не случилось. Будто не он только что разрушил мечту всей жизни Баэля.

Вопреки моим опасениям, что Антонио просто сбежит, он тихо встал, положил в футляр скрипку и смычок и вслед за Киёлем направился к двери. Он шел опустив голову, длинная челка скрыла от меня его лицо. Видеть Баэля таким тихим было страшнее, чем если бы он злился или рыдал.

Словно забыв о моем существовании, Антонио шел за графом. Идеальная осанка не выдавала никаких эмоций. Неужели он… откажется от титула?

Когда Баэль появился на сцене, публика вновь разразилась горячими аплодисментами. Со всех сторон слышались крики: «Браво!», «Де Моцерто!».

Антонио обвел взглядом зал, а затем горько расхохотался. Подобно безумцу, он корчился от смеха. Никто из зрителей словно и не заметил этого. Сумасшедший хохот утонул в восторженных криках бесчисленной публики. Но сквозь шум до меня донеслись еле различимые звуки рыданий.

Глава 10

Трагическая мелодия

Волшебник творит магию, музыкант – мелодию.

Их встреча рождает трагические звуки.

Дни становились холоднее. Я открыл окно, и в комнату ворвалось дыхание морозного утра. После финала прошло две недели, сегодня граф Киёль должен вернуться домой. Пару дней назад он приходил ко мне, но я отказался от встречи, сославшись на плохое самочувствие. Сказать по правде, мне было страшно.

Мы с Баэлем не виделись уже две недели – с тех самых пор, как объявили победителя. Я не писал ему писем, он тоже не искал со мной встречи. Тристану, кажется, окончательно надоело разрываться между нами, поэтому и он не навещал меня. В надежде, что скоро страсти улягутся, я просто ждал и верил, что, как только граф нас покинет, все будет как раньше.

Но Вселенная будто смеялась надо мной. В тот день, когда я решил больше никогда не беспокоить Баэля, он сам появился на пороге моего дома.

– Проходи, – пригласил его я, широко распахнув дверь комнаты. – Вот стул, садись. Будешь чай?

Баэль отказался. Его лицо оставалось таким же непроницаемым, как и всегда. Я замялся на мгновение, но все же сел напротив Антонио. Прошло несколько минут, но он продолжал молчать. Не зная, с чего начать разговор, я вдруг заметил, что из-под манжеты выглядывает бинт.

– Баэль, это… – взволнованно начал я.

– Просто царапина, не обращай внимания.

Он тут же убрал руку со стола. Я спросил дрожащим голосом:

– Что ты пытался сделать?

– То, что обычно делают такие, как я.

– Не понимаю…

Баэль внезапно ударил по столу здоровой рукой. Сжавшись от страха, я смотрел на его искаженное гневом лицо.

– То, что делает осиротевшее отродье вроде меня.

Поколебавшись, я тихо спросил:

– Зачем ты так?..

– Как можешь ты почувствовать себя на моем месте, если твоя жизнь похожа на сказку? Да, твой отец всегда очень занят, мать постоянно читает нотации, а братья более успешны. Но ты живешь в достатке, к тому же не обделен талантом, который постоянно развиваешь. Ты хоть раз ощущал себя неполноценным?

Я не понимал, что происходит. Он и раньше говорил такие слова, желая меня задеть. Но почему сейчас черты его будто пропитаны болью?

– Что ты пытаешься сказать?

Ладонь Баэля сжалась в кулак, лицо то и дело кривилось от гнева. Опустив взгляд, Антонио раздумывал над ответом, а потом, посмотрев на меня, сдавленным голосом произнес:

– Отдай мне свою чистоту…

Я потерял дар речи.

– Я не хотел… – забормотал он. – Как мне вернуть ее, мою чистоту?

Кто смог бы ответить на этот вопрос? Я отвернулся, не выдержав боли в его взгляде.

– Великий маэстро по доброте душевной берет к себе на воспитание маленького гения. Кормит, одевает, дает крышу над головой и даже учит игре на скрипке, – медленно говорил Баэль. – Сказка, в которую способны поверить лишь безмозглые добряки вроде тебя. Думаешь, такой алчный человек, как Фисе Коннор, заботился обо мне из филантропических побуждений? Безвозмездно? Нет. Он заставил меня расплачиваться. Единственным, что у меня было. Каждую ночь он приходил за оплатой! Снова и снова!

До меня дошел смысл его слов. Грудь сдавило, меня бросило в дрожь. Баэль стиснул лицо руками, словно пытаясь раздавить, разломать его на мелкие кусочки.

– Я до сих пор чувствую грязь на своем теле. До сих пор. Мне никогда не понять, что значит чистота.

Он опустил ладони, и я увидел его слезы. Я тоже заплакал, каждой клеточкой ощущая его боль.

– Поэтому ему не понравилась моя музыка. Она, как и я, пропитана грязью. Граф никогда не признает такого мерзкого человека, как я! – обреченно прокричал Баэль, но вдруг выражение его лица изменилось. Он словно молил взглядом. – Уступи ее мне. Взамен я готов отдать все что угодно. Хочешь обожающую тебя публику – забирай! Уникальную технику? Точность? Гладкость исполнения? Забирай все! Только подари хотя бы часть своей чистоты… Если я обрету ее… Он…

Глотая горячие слезы, я схватил его за плечи.

– Перестань! Слышишь, хватит! Забудь о графе. Он уже далеко. Его больше нет.

– Это мой последний шанс. Поделись со мной… Я сыграю для него в последний раз. Коя, прошу тебя…

Ради него я был готов вырвать сердце из груди. Готов отдать все, о чем он просил, если бы только мог.

– Баэль, эй, очнись. Это же не ты. Я хочу, чтобы вернулся старый Баэль.

– Не можешь отдать? – забормотал он, словно сумасшедший. – Это невозможно, да? Тогда… Тогда… Я…

Передо мной стоял безумец, и было совершенно непонятно, как вернуть его к жизни. Я тряс Баэля за плечи, надеясь, что он услышит меня.

– Я приведу его! Ты только дождись меня, хорошо? Никуда не уходи! – пообещал я и бросился к выходу, не дождавшись от Баэля какого-либо ответа.

Только бы Киёль был в городе.

Решив, что готовить экипаж слуги будут слишком долго, я не стал звать слуг, быстро оседлал лошадь и без промедления помчался к графу. К счастью, ехать было недалеко.

Около городских ворот стояла диковинная карета, которая будто специально ждала меня. Стоило мне спешиться, как дверца распахнулась и я увидел графа. Он был одет в тот же необычный фиолетовый костюм, что и в день нашей встречи на вечере у госпожи Капир.

– Как раз вовремя. Я ждал вас.

– Откуда вы узнали, что я приеду?

Граф приподнял шляпу концом трости, его необычные серые глаза сверкнули.

– Предположил, что в день моего отъезда Антонио Баэль прибежит к вам.

– Так вам известно о его мечте?

– Да, я знаю, чего он ждет от меня.

Руки дрожали. Я сжал кулаки и был готов пустить их в дело, если его ответ мне не понравится.

– Вы знали и все равно поступили так жестоко?

Граф посмотрел на небо, высоко запрокинув голову.

– Здесь все называют меня графом, но на самом деле я маг.

– Что вы имеете в виду?

– Я был уверен, вы сразу догадаетесь, когда увидите трость и шляпу.

А ведь и в самом деле, когда мы встретились в первый раз, в фойе театра, он показался мне похожим на волшебника. Неужели граф и правда обладает способностью к магии?

– Не знаю, как в ваших местах, но здесь, в Эдене, графы не используют колдовство.

– Вы неправильно поняли. Я не тот маг и волшебник, который показывает фокусы, размахивая волшебной палочкой.

– Тогда кто?

На лице графа появилась загадочная улыбка, так подходившая его образу.

– До появления Анакса, когда Иксе пришел в эти земли, люди говорили на древнем языке.

– И?

– На древнем языке «маг» означает нечто иное.

Граф тростью начертил в воздухе какой-то знак, который через мгновение начал источать свет, будто на кончике трости были волшебные чернила.

Внимательно рассмотрев горящую букву, я испуганно воскликнул:

– Это ведь обозначение демона… Вы…

Киёль рассмеялся.

– Мы ничем от них не отличаемся. Соблазняем людей на плохие поступки, а затем мучаем тех, кто поддался искушению. Такие вот проказники.

Я не понимал, шутит ли он или говорит чистую правду. Зачем он вообще все это рассказывает?

– Скажите, тогда на вечере у госпожи Капир и на конкурсе вы солгали? Сделали вид, что понимаете музыку Баэля, хотя это совсем не так?

– Понял ли я… – задумчиво протянул граф, как обычно поглаживая рукоятку трости. – Бесспорно, его музыка бесподобна, красива, восхитительна, но внутри нее скрывается огромная боль.

– Вы действительно смогли услышать…

– А может, и нет… Ведь знать буквы, отличать их друг от друга и извлекать с их помощью смысл – разные вещи.

Мой пульс участился. Граф тоже говорил о музыке как о языке. Неужели и он его понимает?

– Вы его истинный ценитель?

Граф громко расхохотался, а затем покачал головой.

– Я вижу ваше самое искреннее желание, Коя.

– Какое?

– Слушайте внимательно. Мне нравится ваша музыка, потому что она чиста, как и вы сами, – серьезно объяснил Киёль. – Музыка Баэля для меня не имеет никакого смысла, несмотря на все ее великолепие и красоту. Потому что я не чувствую ничего.

Нахмурившись, я с вызовом посмотрел на графа, но тот отвернулся, видимо считая, что сказал достаточно.

– Подождите! Не уезжайте! Баэль не сможет этого пережить!

– Что бы я ни сделал, он все равно сломается. Так было предопределено. Он разбудил чудовище Ледяного леса. Будьте очень осторожны, Коя, если вы и впредь хотите быть рядом с ним, – предупредил граф и сел в карету.

Я бросился за ним, но граф приподнял шляпу, давая понять, что разговор окончен.

– Откуда вам известно про Ледяной лес?

В ответ граф лишь усмехнулся.

– Коя, когда я слушаю вашу музыку, то на время забываю о том, что я волшебник, и о том, что я не умею чувствовать. Эмоции, конечно, вещь бесполезная, но, возможно, когда-нибудь я научусь их понимать. Хотя мои пороки тут же запятнают их. Такова природа магов, – объяснил он, глядя мне в глаза. – Вынужден попрощаться с вами, мне нужно успеть до темноты. Надеюсь, ничто не осквернит чистоту вашей души.

И в тот же миг его карета растворилась в густом тумане.

Но вот что необычно: когда я подъезжал к воротам, стояла ясная погода – ни намека на туман.

На обратном пути я все думал, что сказать Баэлю. Граф действительно понимал его музыку. Но загадкой оставались его слова, что он не умеет чувствовать. Музыка Баэля не вызывала в нем никаких эмоций. Если это так, то мог ли Киёль оказаться истинным ценителем? Хотя какая теперь разница? Он уехал. Баэлю снова придется ждать и искать. Выдержит ли он? Нынешнее состояние Антонио меня очень беспокоило.

Я был уже недалеко от своего дома, когда вдруг заметил экипаж, выезжающий из ворот. Не Баэль ли это? Недолго думая, я поскакал вслед за повозкой. На душе скребли кошки.

Экипаж действительно двигался к дому Антонио, но миновал его без остановки. Куда он направляется?

На площади Монд повозка свернула в узкий переулок. Площадь была полна людей, и мне пришлось сбавить шаг, чтобы ненароком никого не затоптать. К счастью, я не потерял повозку из виду и, оказавшись в переулке, опять пришпорил лошадь. Экипаж проехал еще немного и остановился перед огромным домом. Так вот куда стремился Баэль: к своему приемному отцу, Климту Листу.

Дверь повозки со скрипом открылась. Я спешился. Баэль смотрел под ноги, опустив голову. Я хотел подбежать к нему, но остановился, замерев в нерешительности.

– Баэль… Понимаешь…

Он сделал вид, что не услышал, и неторопливо зашел в дом. Я колебался, но все же последовал за ним, прекрасно понимая, как невежливо вламываться без приглашения.

В доме звучала скрипка. Играл Климт Лист – его уникальную манеру исполнения ни с чем невозможно было спутать. Невероятная удача – стать свидетелем его виртуозной игры. Завороженный мелодией, я какое-то время стоял в коридоре, но потом, очнувшись, последовал за Баэлем. Дверь в комнату, где он скрылся, оказалась открытой – возможно, он просто забыл ее притворить. В нерешительности я вошел. Звуки скрипки теперь звучали в полную силу.

– Отец, Лиан. – Тихое приветствие Баэля разрушило волшебство мелодии.

– Милый Антонио, неужели это ты?

– Что привело тебя в столь поздний час, мой мальчик? – В голосе Листа звучала отцовская любовь.

Я снова замер, но все же вышел на свет. Лиан, увидев меня, искренне улыбнулась и хотела что-то сказать, но вдруг осеклась, в ее взгляде читался испуг. Баэль достал из футляра смычок и изо всей силы швырнул его об стену. Раздался треск – на пол упали обломки. Мы, застыв от испуга, пораженно смотрели на Антонио.

– Я прошу руки Лиан, – спокойно сказал Баэль Листу.

Я замер, не дыша. Лист взглянул на дочь. Девушка сильно покраснела.

– Это, конечно, очень неожиданно, но я рад, – произнес Климт Лист с улыбкой. – И все же зачем ты только что сломал смычок?

– После нашей свадьбы я прекращаю играть. Никогда больше я не притронусь к скрипке, – бесцветным голосом произнес Баэль.

От его слов будто что-то надломилось внутри меня.

Тристан и Климт Лист убеждали Баэля не принимать скоропалительных решений, но тот был непреклонен. Твердый отказ получила и госпожа Капир, умолявшая его не бросать музыку. Ренар Канон пообещал Баэлю концерты в его театре, но юный гений ничего не сказал, лишь покачал головой. На все уговоры, просьбы, мольбы Антонио отвечал категорическим «нет». Пусть рухнет громада Канон-холла, пусть даже наступит конец света – он не притронется к скрипке. Толстосумы, прознав о решении Баэля, предлагали за Аврору баснословные деньги, но Антонио всех выставил за порог.

Новость об окончании карьеры бессменного де Моцерто разлетелась по всему Эдену и тут же стала главной темой разговоров. Смолкли пересуды о конце света, стихли перебранки пасграно и мартино, Республиканская партия народа не ратовала за свои права. А ведь еще вчера город праздновал победу Баэля. Теперь все будто погрузились в траур – на лицах читались тревога и скорбь. Люди обезумели от горя, обвиняя всех вокруг. Одни корили самого Баэля, другие – публику, уверенные, что та недостаточно горячо радовалась победе Антонио, третьи утверждали, что всему причиной скрипка: как только Аврора попала в руки маэстро, он стал совсем другим.

Но вскоре нашлась идеальная мишень для недовольства. Ею оказалась Лиан. Испокон веков считалось, что именно женщина несет погибель мужскому таланту. Стоило объявить о помолвке, и в тот же день дочь уважаемого музыканта превратилась в ведьму, которую возненавидели все.

Я чувствовал себя героем дурацкой комедии, точно как Баэль после конкурса. Людская глупость вызывала смех, но еще больше мне хотелось выть от несправедливости. Лиан ни при чем. Во всем виноват лишь я.

В эти тревожные дни случилось кое-что более страшное: безумный фанатик Баэля убил еще одного человека. Я остолбенел, когда узнал, что погибший – тот самый Фисе Коннор, осквернивший детство Баэля и отнявший его чистоту. Десять лет назад это был известный, уважаемый музыкант, но все изменилось, когда он стал распускать грязные слухи о своем бывшем ученике. Чем больше он пытался опорочить имя Антонио, тем больше людей отворачивалось от него. В конце концов город вычеркнул Фисе Коннора из своей памяти. Как и все, я напрочь забыл о его существовании, пока Баэль не поделился своей болью.

Смерть Коннора выглядела логично, учитывая, сколько гадостей он наговорил про Баэля. Но кое-что не давало мне покоя. Почему его убили не первым? И даже не вторым? Ведь именно он, а не Коллопс был источником лжи. Почему убийца добрался до него так поздно? В голову пришла страшная мысль: фанатику стала известна правда, которую несколько дней назад мне поведал Баэль. Но каким образом? Об этом знали лишь Антонио, я и, возможно, Тристан. Как об этом проведал убийца?

Я попытался унять дрожь. Он слышал наш разговор – другого варианта нет. Если это действительно так, то следующей его жертвой стану я.

Эта мысль не давала мне покоя. Однажды, спустя несколько дней, я проснулся со странным чувством… Поднявшись с кровати, я не медля сел за фортепиано и начал писать на одном из пустых нотных листов. Не ноты – буквы. А если совсем точно – завещание.

Я чуял дыхание смерти за спиной – очень необычное ощущение, – но на сердце было спокойно. Я казался себе стариком, мирно дожидающимся конца, и лишь просил о небольшой отсрочке, чтобы написать несколько слов родным и близким.

В письме я выразил надежду, что дорогие мне люди счастливо проживут свою жизнь и позаботятся о моих любимых инструментах. Свое новое фортепиано я завещал Хюберту: больно было думать о том, что уникальный инструмент будет стоять без дела и собирать пыль. Да мне был и неведом другой способ выразить заботу об Аллене, чье сердце было разбито.

Я поставил точку, сложил листок и убрал его в карман вместе с остро заточенным пером. Если мне суждено умереть, то пусть моя смерть станет подсказкой, где искать убийцу. Его нужно остановить любой ценой, пока не погибли другие люди. Пока он не добрался до Тристана или до Баэля.

Погруженный в свои мысли, я бросил взгляд за окно, и внутри все оборвалось: возле дома кто-то стоял. На мгновение мне показалось, что это посланник смерти пришел за мной. Однако, приглядевшись, я увидел хорошо знакомые рыжие волосы и, распахнув окно, громко позвал:

– Кисэ!

Она засмеялась и стала удаляться, словно приглашая за собой. Не теряя ни секунды, я накинул плащ и выбежал наружу. В этот раз нельзя ее упустить… Ради Тристана, увядающего с каждым днем.

– Кисэ! Подождите!

Но она, даже не обернувшись, бросилась бежать. Девушка двигалась легко и быстро, словно ребенок, угнаться за ней было непросто. Я выбился из сил и все же ни разу не упустил ее из виду. Дорога казалась знакомой. Ну конечно! Всего пару дней назад я проезжал здесь на лошади. Этот путь вел к дому Листов.

Кисэ покрутилась у ворот, легко распахнула створку, а затем по-хозяйски зашла в сад. Я замялся, не зная, следовать ли за ней. После помолвки здесь жили Баэль и Лиан. Возможно, они были дома, и я не хотел их тревожить, поэтому тихо позвал от ворот:

– Кисэ, выходите! Мне нужно с вами поговорить.

Она не ответила. Прохаживаясь по саду, Кисэ вдыхала аромат цветущих роз, затем, опустившись на колени, погладила ладонью траву.

– Вы исчезли, и Тристан сам не свой. Навестите его, пожалуйста. Он так скучает.

Кисэ снова не проронила ни звука. И вдруг, словно заметив что-то интересное, бросилась в глубь сада. Я нервно взглянул на окна и кинулся за ней. Извилистая тропинка привела к заросшему цветнику. Над клумбами хлопотала девушка, пытаясь привести их в порядок и вернуть цветы к жизни.

– Господин Морфе? – удивилась она, увидев меня.

По спине пробежали мурашки, но я все же кивнул в ответ.

– Леди Лиан.

– Я так рада вас видеть!

Она подбежала ко мне, протягивая руку в запачканной землей перчатке, но быстро опомнилась и, смутившись, проворно ее сняла. Я поклонился.

– Прошу прощения за вторжение.

– Не извиняйтесь, я всегда рада вас видеть, – ответила Лиан, даря мне свою по-детски невинную улыбку.

Впервые за долгое время мне стало тепло на душе.

– Скажите, а вы не видели здесь Кисэ?

– Кисэ? В нашем саду? – удивленно переспросила Лиан, оглядевшись по сторонам. – Вы говорите об оракуле?

– Да, о ней! Девушке с длинными рыжими волосами.

– Кисэ – женщина?!

Я рассмеялся, вспомнив, что отреагировал точно так же.

– Здесь никого не было, кроме меня. Я ухаживала за цветами, а потом появились вы.

Мне стало не по себе: Кисэ негде было спрятаться. Неужели она успела убежать? Вдруг мое внимание привлекли вытоптанные цветы.

– А кто это сделал?

Лиан грустно улыбнулась:

– Быть невестой легендарного музыканта нелегко. Многие думают, что именно из-за меня Антонио закончил карьеру. И я их понимаю. Людям нужен был кто-то, чтобы выплеснуть всю свою злость, и этим человеком стала я. Но мне все равно. Пусть лучше ненавидят меня, а не Антонио. Он слишком чувствительный, а меня им не сломить.

Я смотрел на ее лицо, озаренное солнечной улыбкой, и молчал. При первой встрече она показалась мне совсем ребенком, на самом же деле морально девушка была гораздо взрослее меня. А значит, можно не тревожиться: Лиан сумеет позаботиться об Антонио.

– А Баэль сейчас дома?

– Да, с того самого дня он никуда не выходит.

– И чем он занимается?

– Пишет музыку.

– Правда? – переспросил я, решив, что ослышался.

Лиан просияла и приглашающе взмахнула рукой.

– Мне кажется, будет лучше, если Антонио сам об этом расскажет. Проходите в дом.

В смешанных чувствах я проследовал за ней в гостиную и сел на стул. Лиан сама подала чай и, улыбнувшись в ответ на слова благодарности, вышла из комнаты. Через несколько минут появился Баэль. Он совсем не изменился, разве что выглядел немного уставшим. Я было вскочил на ноги, но Антонио жестом руки остановил мой порыв и сел напротив. В руке он сжимал несколько нотных листов – это подтверждало слова Лиан. Я не отрываясь смотрел на рукопись.

– У тебя все хорошо? – спросил Баэль.

Пока я раздумывал, значили ли его слова нечто большее, чем дежурный интерес, Баэль горько усмехнулся.

– Полагаю, это значит «да».

Я не нашелся с ответом и то ли кивнул, то ли покачал головой. Баэль молча протянул мне листы, как тогда, в первую нашу встречу в консерватории.

– Что это?

– У тебя появилась глупая привычка спрашивать то, о чем тебе прекрасно известно.

– Я вижу, что это рукопись. Выходит, леди Лиан не ошиблась: ты пишешь музыку?

– Да.

Задрожав от предвкушения, я уточнил:

– Для собственного исполнения?

– Да. – Баэль положил листы на стол и, немного помолчав, добавил: – Это будет… прощальное выступление.

– Не говори так.

– Не нужно меня отговаривать. Иначе эти листы превратятся в клочья.

Я прикусил язык. Баэль грозно смотрел на меня исподлобья, а потом снова перевел взгляд на рукопись.

– Это фантазия.

– Здорово…

– Посмотри на название.

Я буквально выхватил листы из его рук и стал разглядывать. Баэлю не требовался переписчик: ровные строчки идеально прописанных нот вились по нотному стану. Поверх, словно дирижер, расположился заголовок.

«ЛЕДЯНОЙ ЛЕС»

На секунду мое сердце будто остановилось.

– «Ледяной…» – Я запнулся и с недоверием посмотрел на Баэля. – «Ледяной лес»?

– Ты помнишь, как я тогда играл? – тихо спросил он.

В груди пылал огонь. Разве такое можно забыть? Я кивнул – до сих пор перед глазами стояли события того дня.

– Я попытался записать ту мелодию, – продолжал Баэль. – Но добавил еще и партию фортепиано, чтобы сыграть дуэтом. В этот раз ты должен стать… Ледяным лесом. Моим аккомпаниатором.

Я уставился на Антонио, не веря в происходящее. Мысли смешались, слова не шли с языка.

Похоже, Баэль прекрасно понимал, что творилось у меня в душе. Он приподнял уголки губ в еле заметной улыбке.

– Надеюсь, ты простишь меня, – неловко сказал он.

Мои руки тряслись. Опустив голову, я заплакал, выпуская все накопившиеся эмоции. Слезы лились без остановки, но почему-то сейчас Баэль не стал глумиться над моей мягкостью.

Свое последнее выступление Антонио решил провести в салоне госпожи Капир, в самом сердце Эдена. Он не хотел прощаться с музыкой на сцене Канон-холла, под крики толпы, и я его понимал. Госпожа Капир согласилась без лишних уговоров и сразу принялась составлять список гостей. Салон, двери которого были открыты для каждого таланта, впервые превратился в место для избранных.

Но в Эдене ничто невозможно утаить. Вот и новость о прощальном выступлении Баэля моментально облетела весь город и окрестные поместья. Многие желали присутствовать на последнем концерте маэстро.

Но все это мало занимало Баэля, как и меня. Я заперся дома и репетировал до потери сознания, снедаемый стыдом перед Тристаном: не ему выпала честь играть дуэтом с Антонио. Но от меня в данном случае ничего не зависело. Тристан был настолько подавлен, что совсем забросил музыку и даже перестал появляться на светских мероприятиях. Однако беспокойство за друга отошло на задний план, предстоящее выступление было важнее всего. После я обязательно пойду к нему и постараюсь подбодрить. Обещаю. А пока я должен репетировать – ради Баэля, ради его последнего концерта, ради себя. Эта мелодия наполнена нашими общими воспоминаниями.

Рукопись Антонио была неполной: он не указал ни характера музыкального произведения, ни динамических оттенков, а также не отметил, когда следует использовать педали фортепиано. Раньше он скрупулезно обозначал паузы, темпы, акценты, а сейчас, за исключением нот, – никаких пояснений. Труд предстоял нелегкий, но я все равно был безгранично счастлив. Прописав лишь основную музыкальную канву, Баэль поручил остальное сделать мне, показывая, насколько верит в мой талант. Никак нельзя было его подвести, и я старался изо всех сил передать характер мелодии, думая о нашем выступлении. Полностью погруженный в работу, я не заметил, как прошел день, затем ночь, как наступил вечер следующего дня. Если бы Антонио внезапно не нагрянул ко мне, я бы даже не вспомнил, что выступление уже совсем скоро.

– Баэль? Что-то случилось? Почему ты здесь в столь поздний час?

Увидев его в окно, я выбежал во двор и сам открыл ворота. Антонио выглядел крайне странно: был страшно бледен и весь дрожал, как будто увидел нечто жуткое.

– Коя… Коя.

– Что случилось? – взволнованно переспросил я.

– Пово… зку. – Его голос дрогнул.

– Повозку?

Баэль глубоко вдохнул, а затем выдохнул и уже спокойнее сказал:

– Да, нужен экипаж. Как можно скорее!

Я повернулся, чтобы позвать слуг, но Антонио меня остановил:

– Возница не нужен. Я сам. Только прошу, быстрее.

Я бросился исполнять его просьбу, и уже через несколько минут открытая повозка была готова. Баэль тут же вскочил на место возницы и нетерпеливо выкрикнул:

– Коя, торопись!

Я запрыгнул на соседнее место, и Баэль сразу тронулся. Я едва удержался на сиденье и мельком подумал, что второпях забыл взять плащ.

– Да скажи наконец, что стряслось? Куда мы едем?

– Скоро все увидишь своими глазами. Я даже не знаю, как это объяснить. Это…

Панический ужас исказил его лицо. Я почувствовал неладное.

– Убийца снова объявился? Кто-то пострадал?

– Нет. Нет. Хотя… Все может быть.

Повозка свернула с широкой дороги на более узкую. Сомнений не осталось: мы направлялись к месту, давшему название его новой композиции.

– Мы едем к Ледяному лесу?

– Да.

Собравшись с мыслями, я сказал:

– Слушай, Баэль, мне все это не нравится. Там уже однажды умер человек. Давай вернемся.

– Возможно, ты прав, но я не знаю, что делать. Я просто не мог взять с собой Тристана.

Кажется, Антонио сам не осознавал, о чем говорит, и я понял: лучше будет промолчать. Что-то в Ледяном лесу не на шутку напугало его.

Солнце уже зашло, и на землю опустились сумерки, но Баэль гнал лошадей, без труда разбирая дорогу. Какое-то время мы ехали в тишине, пока повозка наконец не остановилась.

Дальше мы пошли пешком. Я нес фонарь, который снял с повозки, а Баэль – футляр со скрипкой. Видимо, Антонио не терпелось поскорее добраться до места: он шагал очень быстро, иногда срываясь на бег, и мне стоило немалых усилий не отстать. Я то и дело спотыкался о камни и корни деревьев, а Баэлю все было нипочем – он бежал вперед, не обращая внимания ни на что вокруг. Я то нагонял его, то почти терял из виду, пока наконец он не замер на месте.

– Мы пришли? – спросил я, пытаясь отдышаться. – Ты снова будешь играть?

– Нет. Теперь в этом нет необходимости. Затуши фонарь, – попросил он, снимая с плеча футляр со скрипкой.

Я послушался. Щелкнул замок футляра, и в воздухе разлилось сияние. Это была Аврора.

Я вскрикнул. Скрипка вспыхнула, превратившись в ослепительный сгусток света. Глазам стало невыносимо больно, и я прикрыл их ладонью, а когда резь прошла и я снова смог видеть, у меня перехватило дыхание. Мы вернулись в Ледяной лес. Деревья стояли будто заиндевевшие, а на самом деле охваченные пламенем, и ветер тихо пел неведомую мелодию. Я бесшумно выдохнул, боясь разрушить музыку Леса. Дождавшись, пока песня ветра и деревьев растает в воздухе, я почти шепотом спросил у Баэля:

– Разве что-то изменилось?

Он не сразу ответил, с ужасом и удивлением пытался показать мне что-то вдалеке.

– Неужели ты не видишь?

Я вгляделся в темноту и вдруг понял, о чем он говорит. Одно дерево отличалось от остальных. Увидев его, я будто снова услышал свой голос, рассказывающий историю об основателе Эдена.

«Говорят, что незадолго до смерти Иксе сжег то дерево, о котором заботился всю жизнь».

Меня охватила дрожь. Такой знакомый и все же чужой голос продолжал:

«Но самое странное – оно не сгорело. А наоборот, остыло до такой степени, что покрылось льдом. Когда Иксе понял, что натворил, он бросился к дереву, вымаливая прощение. Но как только коснулся его ствола, истлел, превратившись в пепел».

Без сомнения, это было оно – дерево, давшее жизнь Ледяному лесу. То, которое основатель Эдена предал огню, хотя безумно любил, и, наверное, оно еще хранило в себе след Иксе.

– Оно существует. Дерево Иксе, – прошептал я, рассматривая ветви, пронзающие небо, но Баэль покачал головой и указал на ствол дрожащим пальцем.

– Присмотрись, вон там.

Я напряг зрение и постарался разглядеть то, о чем говорил Баэль. Темный силуэт, который сначала я принял за нарост на стволе. Слова застряли у меня в горле, когда я попытался объяснить самому себе, что увидел. Нет, нет, это невозможно. Мы спим и все вокруг лишь часть кошмара? В тот вечер, оказавшись в Ледяном лесу, мы будто покинули реальный мир и очутились в мире мистики и кошмаров.

– Коя, не подходи! – закричал Баэль, но я уже не мог остановиться.

Вот дерево стало ближе, его очертания приобрели форму. Как завороженный, я смотрел на него. Внутри что-то было.

– Ки…

Я закашлялся от испуга. Кашель был такой силы, что горло засаднило. Отдышавшись, я открыл глаза и снова увидел перед собой зловещую картину. Дерево словно поглощало человека целиком. Разметавшиеся волосы проникли в трещины коры, раскинутые руки стали ветвями, ноги – корнями. Распростертое тело было похоже на расплавленную восковую фигуру или распятую куклу, но я знал, кто там. Это кошмарный сон? Не верю, этого не может быть. Как она там оказалась?.. Кто сотворил с ней это?

– Кисэ.

Когда я наконец произнес ее имя, реальность обрушилась на меня, сбив с ног и лишив возможности дышать. Я подавил крик и замер, потрясенный.

Давно ли она убегала от меня, словно порхающая бабочка? Давно ли, как проворная водомерка, скрылась от меня в переулке? Я вспомнил ее смеющееся лицо, когда я спросил о конце света. Она была такой живой, когда шутила над моей застенчивостью и забавно шепелявила с набитым ртом.

– Кисэ… Кисэ… Кисэ… – повторял я как в трансе, вытянув руку, чтобы дотронуться до нее.

Лицо девушки было умиротворенным, и от этого становилось только хуже. Я не знал, жива она или нет, но был уверен, что должен спасти ее.

Но Баэль резко остановил меня:

– Не будь дураком! Если дотронешься до ствола, ты тоже…

– Но мы не можем ее бросить! Нужно позвать на помощь! Беги, Баэль, ты единственный знаешь дорогу. Быстрее!

Ветер усилился, в нем будто звучала вся ярость Леса, который только что весело щебетал на языке музыки.

Баэль нахмурился:

– У нас ничего не получится.

– Ты предлагаешь оставить ее здесь? Просто бросить и уйти?!

Баэль собирался ответить, но вдруг замер, прислушиваясь к разговору Леса и ветра. Он побледнел.

– Я вам не верю…

Не понимая, что он имеет в виду, я взял Антонио за плечи и с силой встряхнул.

– Что они говорят тебе?

Лес больше не казался сказочным. Он стал мрачным, пугающим, как мир духов. Мне было все равно, что скажет Баэль, я уже решил, что, как только попаду в Эден, тут же обращусь за помощью.

Антонио молчал, а затем хладнокровно ответил:

– Смирись с этим, Коя. Она знала, что это случится. Сама предсказала.

– Я не хочу в это верить!

Как Кисэ могла так беззаботно улыбаться, зная, какая судьба ей уготована?

– Нам лучше уйти, и как можно скорее. У этого места есть хозяин.

Баэль потянул меня за собой. Слова про хозяина Леса пробудили что-то в моей памяти. Кажется, граф Киёль предупреждал, чтобы я остерегался чудовища из Ледяного леса.

– Пусти, я готов встретиться с этим монстром! Все равно я следующий!

Боль от пощечины обожгла щеку. Баэль то сжимал, то разжимал ладонь.

– Хватит, – процедил он. – Она… принесла себя в жертву.

– Жертву? Как в легендах?

– Да, как в легендах. – Каждое слово Баэля было пропитано отчаянием. – Она стала жертвой вместо тебя.

Такого просто не могло произойти. Это неправда.

– Ты должен быть на ее месте. Я не хотел говорить тебе, боялся, что ты отреагируешь именно так. Возьми себя в руки. Нам нужно убираться из этого проклятого места, иначе ее жертва окажется напрасной.

Баэль схватил меня в охапку и потащил. Ноги отказывались слушаться. Принесла себя в жертву вместо меня – что это значит? Я попытался спросить, но Баэль настойчиво тянул меня за собой, делая вид, что не слышит. Снова обернувшись на распятую фигуру Кисэ, я ощутил почти физическую боль. В какой момент сказочный Лес превратился в ночной кошмар?

«Он разбудил чудовище в Ледяном лесу».

Здесь все проклято. Все вокруг – это наваждение и галлюцинации.

Шепот Леса уже не казался мне вечной музыкой, а деревья, танцующие вокруг, больше не были частью прекрасной легенды. Лес пугал. Все в нем превратилось в ложь и иллюзию, исказилось до неузнаваемости. Как я вообще мог поверить, что дерево, которое истлело и заледенело, способно создать нечто прекрасное?

Я шел за Баэлем, но постоянно оглядывался. И увидел, как Кисэ открыла глаза. Она заметила меня. Я уходил все дальше и дальше, не в силах отвести взгляд. Кисэ смотрела на меня, ее губы искривились в грустной улыбке и что-то произнесли. Слова не долетели до меня, но голос словно прозвучал в моей голове: «Тристан».

И Ледяной лес снова исчез.

Глава 11

Мотховен совершает великую месть

И вдруг я осознал:

вымысел стал правдой,

а сказка превратилась

в пугающую реальность.

Это произошло внезапно,

будто захлопнулась крышка пианино.

– Она… жива, – сидя на земле, прошептал я в темноту окружающего леса.

Баэль, аккуратно укладывавший скрипку в футляр, удивленно переспросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Кисэ не умерла. Она открыла глаза и смотрела на меня.

Я до сих пор чувствовал озноб и не мог поверить в то, что увидел. В голове снова возник прощальный взгляд Кисэ, и я понял, что больше не хочу ее спасать. Мне было страшно, единственное, чего я желал, – убежать из Леса как можно дальше. Этого ведь не могло случиться на самом деле, правда? Мне просто привиделось.

– Приди в себя, дуралей. Все, что ты видел, – вымысел. – Баэль со скрипкой за спиной подошел и резко поднял меня на ноги.

Обессилевший, разъедаемый чувством вины, я был неспособен сопротивляться и позволил Баэлю вести меня за собой.

В мыслях возник образ, как добрый Коя де Морфе пытается спасти Кисэ, а безжалостный Баэль уводит его все дальше и дальше от Леса, обрушивая на его голову поток проклятий. Если бы только это оказалось правдой. Тогда я бы мог винить его, а не себя.

Колени подогнулись, и я упал… Меня вырвало. Как же я ненавидел себя. Грязь, везде я ощущал грязь, словно тысячи насекомых ползли по моей коже. Что случилось с добрым и скромным Коей де Морфе? Его не существовало с самого начала. Я скрывал свою истинную сущность, как Ледяной лес.

– Забудь.

Меня вырвало еще раз. Чувствуя слабость во всем теле, я еле поднял голову. Лицо Баэля было едва различимым пятном в темноте.

– Не стоило тебя звать. Но я очень испугался, когда нашел ее. О существовании Леса знаешь только ты, поэтому я и привел тебя. Но теперь лучше забудь. Ничего не было. Она стала жертвой вместо тебя, но в этом нет твоей вины. Ведь… это не ты запер ее там.

– Почему ты все время говоришь, что она стала жертвой вместо меня? Что это значит? – спросил я охрипшим голосом.

Баэль молчал.

– Я не такой, как ты! – закричал я с досадой. – Я сама заурядность. Ничего не могу. Ты нашел Ледяной лес, ты разбудил нечто в Ледяном лесу – не я! Но почему… почему она пожертвовала собой ради меня? Не ради тебя или Тристана, а ради меня?! Ты лжешь, я не верю тебе!

– Правильно, не верь. – Баэль снова поднял меня на ноги, схватив за шиворот. – Не верь ничему. Забудь обо всем. Возвращайся к себе, держи рот на замке и не вздумай снова сюда прийти. Ни слова Тристану. Завтра ты будешь играть как ни в чем не бывало.

Я горько усмехнулся.

– Ты и правда думаешь, что я смогу? Уверен, что я сыграю нечто красивое после того ужаса, свидетелем которому стал? Что способен выступать с мелодией, воспевающей это проклятое место?

– Да! – рявкнул Баэль, отталкивая меня.

Я потерял равновесие и упал. В нос ударил запах прелой листвы. Снова стало дурно.

– Думаешь, мне хочется давать этот прощальный концерт? Ты вообще понимаешь, ради чего я написал эту мелодию? Почему добавил партию фортепиано? Коя де Морфе… Я написал ее ради нас: ради тебя, искалеченного мной, и ради себя, искалеченного тобой. Но если не хочешь выступать – не надо. Уговаривать не буду.

Послышался хруст листвы, и голос Баэля стал отдаляться. Кажется, он собирался бросить меня здесь.

– Но если хочешь попробовать, пойдем. Я буду ждать тебя.

Опять зашелестела листва – он действительно уходил. Я лежал молча, вслушиваясь в звук его шагов. В голове было пусто. Вдруг страшно завыл ветер. Ему вторил треск веток, звучащий как смех. Меня обуял ужас, по спине струился холодный пот.

– Баэль, стой!

Вход в Ледяной лес был где-то рядом. Место, которое ведет в страну кошмаров.

Я резко вскочил и побежал за ним.

Она стала пленницей вместо меня.

Вперед, только вперед. Я не стану еще одной жертвой. Длинные ветки деревьев хлестали меня по лицу, а корни хватали за ступни. Но я, словно одержимый, мчался вперед.

Страшной темной ночью я упивался сладостью и горечью своего побега. Ноги уносили меня все дальше и дальше от чувства вины, от зова совести, от всего, что было присуще прежнему мне.

Задыхаясь, я выбежал на опушку, не веря, что мне удалось выбраться. Я ощупал свое лицо и только тогда поверил, что остался жив.

Охваченный ужасом, я посмотрел в сторону леса. Ветви деревьев в темноте казались бесчисленными пальцами, указывающими на меня. Сердце неистово стучало. Я сам не понимал, что чувствую, но слез не было. Как знать, не утратил ли я способность плакать после всех ужасов этой ночи.

Вдруг кто-то похлопал меня по плечу. Заорав от страха, я повернулся. Окутанный густыми тенями, передо мной стоял Баэль. Он печально улыбнулся.

– В путь.

Мы забрались в повозку и, не мешкая ни секунды, тут же тронулись в сторону Эдена. Никто не произнес ни слова, но я чувствовал, что теперь мы сообщники, скованные одной цепью. Да. Мы отвернулись от правды, закрыли рты на замок. Стали предателями.

После того дня я навсегда утратил чистоту, которая так восхищала мага.

Следующий день встретил меня пронзительно чистым небом. Осеннее солнце ласково пригревало, а прохладный ветерок весело свистел в ушах. Я шел по тропинке к особняку госпожи Капир. Пожелтевшие тополя роняли листву мне на голову и плечи. Осень почему-то всегда пробуждала во мне грусть. Пожалуй, это время года идеально подходило для прощального выступления.

Около дома госпожи Капир уже собрались люди. Они приехали отовсюду, чтобы услышать последний концерт Баэля. Было на удивление тихо, наверное, благодаря гвардейцам, расставленным по периметру дома.

Ощущая на себе любопытные взгляды, я протиснулся сквозь толпу и направился к двери. Людям не с чего было меня презирать, они не могли знать о событиях прошлой ночи, но почему-то я чувствовал себя преступником, поднимающимся на эшафот.

Я сразу прошел в главный зал, и взгляд тут же выхватил Баэля и Лиан, счастливо улыбающихся друг другу. Девушка была одета в элегантное белоснежное платье, а ее волосы были уложены в замысловатую прическу. Все такая же прекрасная и очаровательная, теперь она выглядела более зрелой. Лиан рассказывала что-то Баэлю, и он внимательно слушал, наклонившись к ней.

К счастью, гости салона не демонстрировали неприязни к невесте Антонио. Они были расстроены уходом маэстро со сцены, но все же поздравляли молодых с помолвкой.

В салоне госпожи Капир по-прежнему царила атмосфера умиротворения. Я расслабился, и все произошедшее в Лесу теперь казалось мне лишь дурным сном.

Я оглядел гостей. Здесь было много гениев музыки. Вот Климт Лист печально улыбается, видимо расстроенный окончанием карьеры своего воспитанника. Чуть поодаль – известный дирижер со своими учениками. Мои глаза нашли владельца Канон-холла, его верного помощника, переписчика Дюпре, и непонятно что здесь забывшего Крейзера Крузе. И еще… Я не сразу заметил его, хоть он и стоял рядом со мной.

– Аллен Хюберт.

Он обернулся на мой голос. На его лице застыло угрюмое выражение, я никак не мог поверить, что он все же решился прийти.

– Давно не виделись, господин Морфе. – Голос Хюберта звучал так же резко, как и всегда.

– Вы плохо выглядите. Вам нехорошо?

Хюберт горько улыбнулся.

– А вам?

Я ничего не ответил.

– Молчание – знак согласия, – вдруг сказал он.

Я снова не произнес ни слова. Хюберт пожал плечами и отошел. Я продолжил наблюдать за ним, как вдруг услышал свое имя:

– Коя!

Голос друга нарушил зыбкое спокойствие в душе, моментально нахлынуло чувство вины, сжавшее в своих ядовитых объятиях мое сердце. Мне не хватало воздуха, но я нашел в себе силы обернуться.

– Тристан…

– Ты видел Кисэ?

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, а может, оно разбилось на тысячи отравленных осколков, и я не мог ни сделать вдох, ни пошевелиться.

– Что?

– Мне сказали, ты видел Кисэ!

Видел? Да. Даже больше. Ее искореженное тело будто отпечаталось у меня в сознании, образ до сих пор стоял перед глазами.

– Не понимаю, о чем ты, – замешкался я, чувствуя приступ паники.

– Лиан сказала, что несколько дней тому назад ты бежал за Кисэ до самого дома Баэля.

С души словно свалился камень. Он ничего не знал о Ледяном лесе.

– А, ты об этом. Да, видел. Бросился следом, но ее уже и след простыл.

– С ней все хорошо? Ты не заметил ничего странного? Может, она ранена? – В каждом его слове чувствовалась болезненная привязанность.

С трудом мне удалось разжать его ладонь, до боли стиснувшую мое плечо.

– Она в порядке. По крайней мере, бегает очень резво.

Всего несколько фраз, а я уже полностью вспотел.

Тристан, кажется, успокоился. На его хмурое лицо вернулась улыбка, которую я так любил.

– Хорошо. Я рад, что она еще в Эдене, спасибо.

– Да, она здесь.

Хотя бы в этом я не соврал.

– Коя, у тебя черные круги под глазами… – вдруг с тревогой сказал Тристан, заглядывая мне в лицо. – Ты плохо спал ночью? Нервничал перед выступлением?

– Репетировал ночь напролет. Да и волнуюсь сильно.

– Все будет хорошо. Я так хочу услышать ваш дуэт. Но обидно, конечно, что про меня не вспомнили.

– Прости…

Тристан громко рассмеялся:

– Шучу, мне за вами ни за что не угнаться. Пришло время уйти в сторону. Теперь я стану преданным зрителем.

– Прости…

– Ну что ты… Я же не всерьез. Почему…

Конец фразы я не услышал: стук сердца отдавался в ушах. На глазах выступили горячие слезы стыда, которые вчера так и не пролились.

– Прости, Тристан. Мне очень жаль… Прости…

– Что случилось? – с тревогой в голосе спросил друг. – Вы снова поссорились с Баэлем?

– Нет. Ничего такого. Я… Просто…

– Успокойся, все хорошо. Я понимаю, ты расстроен из-за последнего выступления Антонио. Но мы ведь оба знаем, что он уже не передумает. Да, мы больше не услышим его музыки, но ведь главное, чтобы он был счастлив. Баэлю как никогда нужна наша поддержка.

Лишь бы не проговориться.

Я крепко стиснул зубы, борясь с желанием все ему рассказать. Тристан утешал меня, похлопывая по спине, его слова стали тем спасением, в котором я так нуждался.

Мне необходимо прощение. Как преступнику, который спешит в церковь, на исповедь к святому отцу, где в тесной кабинке даже не видно его лица, но, выговорившись, чувствует себя прощенным. Мне необходимо было покаяться.

– Если ты уже выплакался, то беги скорее, готовься к выступлению. Все ждут.

От теплой улыбки Тристана я снова чуть не расплакался, но вовремя взял себя в руки. Вытащив платок, я быстро вытер слезы, застывшие на щеках, будто пытался очиститься от греха.

Окончательно успокоившись, я оставил Тристана и, лавируя между гостями, направился к Баэлю. Он уже сверлил меня взглядом, хотя в остальном выглядел абсолютно спокойным. Кажется, в отличие от меня, его совершенно не мучила совесть. Но возможно, Баэль не считал преступлением наш вчерашний побег.

– Надеюсь, ты как следует подготовился?

На его лице проступило так хорошо знакомое мне высокомерие. До боли прикусив губу, я кивнул.

– Отлично, тогда начнем мое последнее выступление.

Я занял место перед фортепиано, и зрители как по команде стали рассаживаться на свободные места в зале.

Фортепиано в салоне госпожи Капир было одним из творений Джея Канона. Перед глазами рябили черные и белые клавиши – единственное гармоничное сочетание света и тьмы. Мне вдруг стало страшно прикасаться к белым клавишам, словно мои пальцы были выпачканы в грязи и пороке.

Подойдя вплотную к фортепиано, Баэль достал Аврору и вопросительно взглянул на меня. Я молча кивнул.

Вступление, занимавшее полстраницы, было за мной.

«Я должен стать Ледяным лесом». Стоило лишь подумать об этом, как виски пронзила резкая боль.

Я смотрел в одну точку и вдруг без предупреждения начал играть. Сначала мелодия звучала волшебно, как и задумывал Антонио. Мои пальцы легко скользили по клавишам. Исчезли страх, ощущение грязи и порока, а взамен пришла радость. Фортепиано позволило мне выплеснуть все тревоги и мечты, провести черту между сказкой и реальностью. Все, что накопилось внутри, я выражал через музыку.

Но постепенно мелодия стала погружаться во мрак. Прошлая ночь словно оживала на клавиатуре. Ноты передавали весь тот кошмар, что я пережил, и гостиная наполнилась леденящими кровь звуками.

Громко вскрикнула какая-то дама. Да, вы тоже должны ощутить весь тот ужас, с которым столкнулся я.

– Прекратите! – закричал кто-то, толкая меня в бок.

Такого я не ожидал и поэтому вместе со стулом отлетел в сторону, сильно ударившись головой об пол. От боли потемнело в глазах. Когда сознание прояснилось, я увидел перед собой красное от гнева лицо Дюпре.

– Что ты себе позволяешь! Не смей, не смей разрушать прощальное выступление маэстро!

Я натянуто рассмеялся. Всегда вежливый юноша был в бешенстве: любовь к Антонио затмила для него все вокруг.

Внезапно вопль, полный ужаса, пронесся по гостиной. Затем еще один, и еще, и салон наполнился криками.

Я, Баэль и Дюпре, не понимая, что происходит, недоуменно переглядывались. Вряд ли это была реакция на мою музыку: когда гости начали кричать, я уже не играл. Вскочив на ноги и оттолкнув Дюпре, я взглянул в зал.

И увидел.

Гости образовали круг, внутри которого на полу лежало истлевшее тело.

Она была совсем юной. Отважной девушкой, которая несколько дней назад так тепло улыбалась мне, ухаживая за сломанными цветами. Ее лучащаяся светом улыбка отпечаталась в моей памяти.

Всего несколько дней назад она была счастлива. Она была жива.

Теперь, облаченные в белоснежное платье, лежали ее истлевшие останки, а в руке был зажат пожелтевший нотный лист. При одном взгляде на него в моей голове, словно мелодия, всплыла фраза: «Мотховен совершает великую месть».

Гармоничное звучание смерти.

– Лиан! – По гостиной разнесся крик, похожий на вой дикого зверя.

И вмиг дом госпожи Капир, такой чинный и благородный, превратился в один из кругов ада. Некоторые гости с воплями ужаса спешили покинуть салон, другие остолбенело уставились на тело бедной девушки.

И тогда вмешался Крейзер Крузе. Он захлопнул двери и загородил их собой.

– Никто не покинет помещение!

Люди возмущенно напирали, но на помощь капитану пришли гвардейцы, заблокировавшие выход.

Я пытался отрешиться от хаоса и вновь посмотрел на Лиан. Сердце разрывалось от боли. Почему ее жизнь оборвалась так рано, в момент наивысшего счастья? Невеста, которой не суждено было стать женой. Старик отец плакал навзрыд, прижимая к груди тело дочери. Аллен Хюберт, помолвку с которым она расторгла, осел на пол, его лицо мучительно исказилось.

Внезапно раздался протяжный гул фортепиано. Я оглянулся. Баэль тяжело опирался на клавиши одной рукой, задыхаясь, как будто его поглощала морская пучина. Я бросился на помощь, но он оттолкнул меня.

– Ли… ан… – словно сумасшедший, повторял он снова и снова.

Я изо всех сил стиснул зубы. До сих пор меня обуревал только страх – за себя, за дорогих мне людей. Но в тот вечер я со всей ясностью понял, что ненавижу этого безумного поклонника.

Отняв руку от фортепиано, Баэль, шатаясь, направился к Лиан. Но прежде чем он успел подойти, его остановил Тристан, обняв за плечи. Самый близкий друг Антонио беззвучно плакал.

– Не смотри, Баэль.

– Пусти.

Его голос был наполнен такой глубокой болью, что я ощущал ее физически. Тристан лишь сильнее прижал Антонио к себе.

– Пусти меня! Лиан! Лиан! – Завывая, как раненый зверь, Баэль пытался вырваться из крепкой хватки друга.

Его крик заглушил рыдания Климта Листа.

Но тут Аллен Хюберт решительно поднялся на ноги и, вытирая бегущие по щекам слезы, злобно уставился на Баэля, словно хотел убить.

– Не смей даже произносить ее имя!

Хюберт бросился вперед, сбил с ног Тристана и Баэля, и они втроем полетели на пол. Тристан застонал, ударившись головой о стену. Баэль задыхался под тяжестью тела Аллена.

– Это ты виноват! Во всем! Сначала Елена, Коллопс, а теперь… Теперь Лиан!

Одной рукой он схватил Баэля за шею, а другую занес для удара. Я кинулся к ним и потянул Хюберта на себя.

– Прошу вас, не нужно!

– Пустите, Коя! Пока вы сами не пострадали!

Воспользовавшись тем, что Хюберт отвлекся, Баэль сбросил его с себя и поднялся. Но тот снова с перекошенным от ненависти лицом ринулся на Антонио. Баэль хладнокровно оттолкнул его ногой. Хюберт закричал и упал на меня. Придавленный телом Аллена, я потерялся в пространстве. Казалось, что я сошел с ума, потому что единственное, что долетало до моих ушей, – рыдания и крики.

Передо мной словно разверзлась преисподняя.

– Лиан… Лиан…

Оставив нас, Баэль подошел к телу возлюбленной и упал на колени рядом с Климтом Листом, который безутешно оплакивал свое дитя. Антонио протянул ладонь, чтобы прикоснуться к безжизненному лицу Лиан, но его рука замерла, так и не дотронувшись до истлевшей плоти. Он тихо плакал. Я видел, как дрожали его плечи. В горле стоял ком, и я отвернулся, не в силах вынести эту картину.

Рядом со мной, распластавшись на полу, рыдал Аллен Хюберт. Недавняя вспышка гнева была попыткой забыться хотя бы на миг. Я молча положил руку ему на спину, выражая сострадание.

Вспомнив о Тристане, я оглянулся. Друг сидел, привалившись к стене, его пустой взгляд говорил, что он, как никто другой, понимает боль Баэля и Хюберта. Однажды и ему придется столкнуться с утратой. Мы с Антонио не сможем вечно скрывать правду о судьбе его возлюбленной.

– За что? – долетело до моего слуха неясное бормотание Баэля.

Он медленно поднялся и окинул взглядом всех присутствующих.

– За что? – повторил маэстро уже громче.

Его мокрое от слез и пота лицо исказилось в ужасной гримасе. Шаг, еще шаг – он приближался к людям, стоявшим около входа. Никто не понимал, что происходит.

– За что ты ее убил?

Гости попятились, испуганные поведением маэстро. Но Баэля не волновали их эмоции, он неуклонно наступал.

– Почему Лиан?

Баэль сверлил взглядом то одного, то другого. Люди сжимались от страха и пытались спрятаться от его ледяных глаз. Но ни единый человек не укрылся от внимания Антонио, уверенного, что преступник находится здесь.

– За что?! Почему она? – яростно повторял Баэль: он должен был понять причину. Только узнав мотивы преступника, он сможет по-настоящему ненавидеть его.

Но никто не ответил ему. Никто, кроме меня.

– Потому что ты пообещал бросить музыку после свадьбы.

Другого объяснения быть не могло. Убийца, преданный поклонник Баэля, решил, что Лиан мешает маэстро творить. Он избавился от нее, чтобы вынудить Антонио вернуться к музыке. Он не просто мстил тем, кто злословил и оскорблял Баэля, но был готов расправиться с любым, кого считал помехой. Я снова почувствовал ледяное дыхание смерти за спиной. Сомнений не осталось: когда-нибудь его жертвой стану я.

– Успокойтесь, маэстро. Никто не выйдет из этой комнаты, пока преступник не будет найден. Я уверен, он все еще среди нас. – Вперед вышел Крейзер Крузе, единственный, кого не испугал напор Баэля.

Губы Антонио задрожали, и он упал на колени, словно потеряв опору. Гостиную огласили его рыдания. Он безутешно плакал, как человек, потерявший того единственного, кто мог подарить ему покой. Набравшись смелости, я хотел подойти к нему, но Тристан опередил меня. Он сел рядом с Баэлем и крепко обнял друга за плечи. Антонио его не оттолкнул.

Раздираемый невыносимой болью, я перевел взгляд на Климта Листа. Старый маэстро больше не плакал, он молча гладил мертвое тело дочери. Затем внезапно встал и, подхватив останки Лиан, направился к выходу. В каждом его движении сквозила глубокая скорбь. Гости расступились, пропуская его к дверям. Гвардеец, охранявший вход в гостиную, взглядом спросил у Крузе, что ему делать. Капитан нахмурился, но одобрительно кивнул. Даже такой принципиальный человек, как он, не посмел остановить отца, только что потерявшего дочь.

Двери открылись, и в тот же миг Баэль, всхлипнув, поднялся на ноги, чтобы идти вместе с Листом. Старый маэстро посмотрел на своего названного сына, в его глазах отразилась целая гамма эмоций:

– Я больше… не желаю тебя видеть.

Баэль остолбенел от этих слов. Климт Лист вышел из гостиной, двери за ним захлопнулись.

Что чувствовал Баэль, провожая взглядом возлюбленную и человека, заменившего ему отца? Мне сложно было представить, я не знал, как утешить его.

Я посмотрел на госпожу Капир. Ее полные слез глаза напомнили мне тот далекий день, когда она потеряла любимого супруга. Тогда в воздухе, пропитанном смертью, звучала музыка.

Я вернулся за фортепиано. Люди в салоне были ошеломлены, раздражены, напуганы. Вероятно, меня поднимут на смех или освистают, вероятно, назовут сумасшедшим, ну и пусть. Только так я мог подарить Баэлю свое утешение. Только так.

Зазвучала музыка, и гости один за другим стали оборачиваться. Я закрыл глаза и снова погрузился в свой темный мир, где не существовало никого и ничего, кроме меня и фортепиано. Я посвящал свою игру маэстро, которого глубоко уважал, другу, которого так сильно любил. Я играл ради него.

Перешептывания стихли, и зал наполнила медленная траурная мелодия.

Мы, музыканты, выражаем свои чувства с помощью музыки. В тот вечер я говорил с Баэлем, гармония должна была подарить ему утешение, а кульминация – поднять на ноги. Только бы он услышал, только бы разобрал хоть слово в извлекаемых мною звуках.

Когда от мелодии остался лишь тихий гул, застывший в воздухе, я открыл глаза. Никто не хлопал, но все смотрели на меня. Некоторые одобрительно кивали. Я нашел глазами Баэля. Он по-прежнему неподвижно сидел подле дверей, отвернувшись от сцены. Тристан что-то шептал ему.

Сердце замерло и, казалось, вот-вот остановится насовсем, но я был рад уже тому, что Баэль прекратил плакать.

– Прошу всех собраться в центре комнаты, – раздался зычный голос Крейзера. Похоже, он ждал, пока я закончу играть.

Капитан гвардейцев вышел вперед и поднял вверх нотный лист так, чтобы всем было видно. Тот самый, который сжимала в руке бедная Лиан.

– Чернила еще не успели высохнуть, – объявил Крузе, демонстрируя черные пятна на пальцах. – Это значит, что убийца писал послание здесь, в салоне. Кто-нибудь видел человека, заполнявшего нотный лист?

Гости с подозрением смотрели друг на друга, но никто не признавался. Крейзер, обведя глазами комнату, сказал:

– Кажется, никто. Но хочу заметить, что писать ноты в таком людном месте очень тяжело.

Я присмотрелся к листу. По периметру расползались кляксы, как будто человек писал в спешке, спрятавшись в укромном уголке.

– А также крайне сложно подделать почерк, – добавил капитан.

Я и другие музыканты согласно кивнули. Изменить почерк крайне тяжело, если, конечно, ты не профессионал.

Крейзер ненадолго задумался, а затем сказал, обращаясь к музыкантам:

– Мои гвардейцы наведаются к каждому из вас домой и возьмут заполненные нотные листы для сравнительной экспертизы. Прошу, воздержитесь от возмущений. Вы все подозреваемые.

Что ж, делать нечего. Никто не осмелился воспротивиться приказу, боясь навлечь на себя еще большее подозрение.

Матушка наверняка удивится, когда гвардейцы снова вломятся в наш дом.

Солдаты отправились выполнять приказ капитана, а Крейзер тем временем обыскал гостей, никого не пропустив. Я спокойно подчинился, но, когда Крузе достал из моего кармана письмо и перо, о которых я напрочь забыл, мне стало не по себе.

– Господин Морфе, что это? – с подозрением спросил капитан.

Я не смог внятно ответить, и он прищурился.

– Вы всегда носите с собой перо? И нотный лист?

Взгляды всех присутствующих обратились ко мне. Некоторые поспешили отойти подальше. На лице Тристана было написано удивление. К сожалению, реакцию Баэля я увидеть не смог.

Опустив голову, я произнес, заикаясь:

– Это не н-нотный лист.

– А что?

Крейзер, злобно ухмыляясь, начал разворачивать бумагу. Внутри у меня будто что-то взорвалось, и я попытался вырвать листок из его рук. Но стоявший рядом с Крейзером гвардеец среагировал быстрее, и уже через секунду я лежал, уткнувшись лицом в пол.

– Не читайте! Это…

Завещание, которое я написал несколько дней назад и с тех пор носил с собой.

Пробежав глазами по строчкам, Крейзер присел возле меня. Стиснув зубы, я с вызовом посмотрел на него. Крайне удивленный, он сложил листок пополам.

– Я конфискую это. У меня есть некоторые идеи, почему вы решились написать такое, а затем взять с собой.

– Верните мне его немедленно, иначе я убью вас! – прошипел я, не сразу осознав, что говорю и какую ошибку совершаю. Угрожать человеку смертью на месте преступления не очень хорошая идея.

Воздух вокруг словно сгустился. Люди отошли от меня еще дальше.

– Убьете меня? – усмехнулся Крейзер. – И каким же образом?

Что-то внутри меня щелкнуло, и я ощутил жгучую, ослепляющую ярость. Я был готов убить его только ради того, чтобы он наконец замолчал.

Все затаили дыхание, но вдруг кто-то бесшумно подошел к капитану и незаметно вынул у него из ладони мое завещание.

Баэль. Отступив на шаг, он начал читать. Крейзер, погруженный в свои мысли, только через несколько минут заметил пропажу и, жутко разозлившись, бросился к Баэлю. На пути капитана тут же вырос Тристан, закрывая собой Антонио. Пока Крузе раздумывал, как поступить, к нему подошли госпожа Капир и Ренар Канон.

– Оставьте. – В мягком тоне владельца Канон-холла звучала угроза.

Капитан поднял руку, словно собираясь отдать приказ гвардейцу, но тут же медленно опустил. Поджав губы, он ждал, пока Баэль прочтет завещание.

Вскоре Антонио поднял голову. В следующую секунду черты его лица страшно исказились. Он разорвал лист на мелкие кусочки и, наклонившись, бросил мне их в лицо.

– Ты так мечтаешь умереть? Ну, давай, вперед.

В голосе Баэля слышалась издевка, с языка готовы были слететь бранные слова, но Тристан остановил его. Заглянув в серьезное лицо друга, Антонио стер усмешку с губ и холодно сказал:

– Просто удавись. Не волнуйся, скорбеть по тебе никто не будет.

Затем он резко развернулся и отошел. Тристан печально посмотрел на меня, покачал головой и последовал за Баэлем.

Гвардеец, прижимающий меня к полу, заметил взгляд Крейзера и наконец-то разжал руки. Ренар Канон помог мне встать. Капитан внимательно осмотрел перо и даже провел им по ладони, но, к счастью, кончик был абсолютно чист. Хмыкнув себе под нос, Крейзер принялся обыскивать другого человека.

Вскоре прибыл графологический эксперт. Вслед за ним вернулись гвардейцы с образцами нотных листов. Мне было интересно, что станет делать Крейзер, если никто из присутствующих музыкантов не окажется преступником.

Однако результаты экспертизы не заставили себя долго ждать.

– Может быть, это ошибка? – с надеждой спросил я у Крейзера.

Капитан решительно покачал головой:

– Это неоспоримое доказательство.

– Нельзя обвинять человека, основываясь лишь на схожести почерка. Вы правда считаете, что кому-то по силам сотворить такое с телом человека?

– Это мы узнаем во время допроса.

Что-то в моей душе изо всех сил противилось происходящему. Результаты экспертизы были неоспоримы, но я не считал, что они могут служить единственным доказательством.

– Отойдите, господин Морфе. Будете защищать его – заработаете еще больше проблем на свою голову, – отрезал Крейзер, показывая, что разговор окончен.

За спиной послышался истерический смех. Смеялся Аллен Хюберт.

– Вы думаете, я убил Лиан? – В его голосе смешались гнев, беспросветная печаль и пустота. – А до этого – своего лучшего друга и его невесту?

Невозможно было поверить в его вину, и не потому, что он мне нравился как человек, а потому, что я видел, каким ударом для него стала смерть Лиан.

Крейзер, пристально разглядывая Хюберта, внезапно схватил его за ладонь и потянул на себя. Бывший жених Лиан пытался вырвать руку из стальной хватки капитана, но Крейзер оказался сильнее. На пальцах пианиста-пасграно темнели чернильные пятна.

Крузе прищурился.

– Ваши оправдания я с удовольствием послушаю в штабе.

Хюберта схватили.

А что насчет мотивов? Хотя таким людям, как Крейзер, они были не нужны. Скорее всего, он уже придумал прекрасную историю, подтверждающую его теорию. Какой-нибудь бред про брошенного жениха, который задумал отомстить своей возлюбленной, уподобившись королю Анакса.

Баэль без каких-либо эмоций проводил Хюберта взглядом. Возможно, он тоже не верил в его виновность. Как только Аллена увели, всех остальных гостей тут же отпустили.

После всего случившегося госпожа Капир решила на время закрыть салон. Многие жалели, что так и не смогли услышать наш дуэт, но никто не посмел попросить Баэля выступить снова.

Мелодия-фантазия «Ледяной лес» никогда так и не была исполнена.

Время продолжало свой неумолимый бег в притихшем Эдене, погруженном в печаль. Баэля больше ни в чем не винили, но атмосфера в городе была накалена. Слух о поклоннике, готовом убить за один косой взгляд в сторону своего кумира, посеял панику. Многие продолжали восторгаться талантом маэстро, несмотря на то что под подозрением находились все поклонники Баэля:

– Даже демон настолько заворожен музыкой Баэля, что начал убивать, лишь бы снова услышать его игру.

– Так и есть!

– Великий Мотховен собственноручно наказал ведьму, чтобы защитить бессменного де Моцерто, своего любимого сына.

– Вы абсолютно правы!

Баэль, который и до произошедшего не страдал от недостатка известности, стал живой легендой. Мечтатели осторожно интересовались:

– Маэстро говорил, что бросит музыку сразу после свадьбы. Но если теперь он не собирается жениться, это значит, что он опять начнет играть?

Пустые надежды породили нелепый слух о том, что маэстро снова возьмет в руки скрипку. Некоторые даже считали смерть Лиан благословением свыше.

Я чувствовал отвращение, наблюдая это коллективное безумие. Меня просто выворачивало от одного взгляда на счастливые лица эденцев. Впервые я понимал, почему Баэль презирал их, своих слушателей.

После смерти Лиан он так и не смог наладить отношения с приемным отцом. Рядом с Баэлем не осталось никого, кроме меня и Тристана. Правда, я давно не видел Антонио. Он пребывал в ужаснейшем настроении – сказывалась тошнотворная атмосфера, окутавшая город, – и мой визит мог еще больше его разозлить.

Я не раз представлял себе нашу встречу, и Баэль на этих мысленных зарисовках выглядел как ходячий мертвец.

Хюберта по-прежнему содержали под стражей в штабе гвардейцев. Я чувствовал: он ни в чем не виноват и не заслуживает осуждения горожан – и потому вместо Баэля решил проведать его.

Как и следовало ожидать, Крейзер Крузе был не рад моему появлению. Но навестить заключенного все же разрешил и даже вызвался проводить до камеры, по пути кидая на меня подозрительные взгляды. Видимо, для него мой визит был признанием в соучастии.

Затхлый воздух подземелья, где размещались камеры, сдавливал легкие. Крейзер открыл одну из стальных дверей и отошел в сторону, будто приглашая меня внутрь. Я осторожно шагнул в темноту. Дверь за спиной тут же захлопнулась. Крейзер оставил меня наедине с предполагаемым убийцей. Но я верил в невиновность Хюберта, поэтому смело направился в глубь камеры.

Всмотревшись в сумрак, я увидел съежившуюся фигуру в дальнем углу. За несколько дней, что я не видел Аллена, он изменился до неузнаваемости: весь в ссадинах и синяках, в грязной одежде, с безжизненным взглядом.

– Как вы себя чувствуете?

– А, господин Морфе. Прошу прощения за свой внешний вид, – хрипло произнес он и тут же сильно закашлялся, едва не задыхаясь. Он весь дрожал.

Я быстро снял плащ и накинул ему на плечи. В нос ударил сильный запах немытого тела.

– Я запачкаю вашу одежду. Похоже, она недешевая, сшита на заказ.

– Перестаньте.

Нас не связывали узы дружбы, но мне было невыносимо видеть его таким разбитым. Хюберт потерял лучшего друга, возлюбленная разорвала помолвку, и все считают его виновным в ее смерти. В мгновение ока самый талантливый пасграно Эдена превратился в сломанную куклу.

– Вам не стоит приходить ко мне. Снова навлечете на себя ненужные подозрения. К тому же вашему… другу это тоже не понравится.

Хюберт умышленно не произнес имя Баэля. Я ответил лишь спустя несколько мгновений:

– Я не могу бросить вас одного.

Губы Хюберта сжались в тонкую линию. Кажется, мои слова задели его. Я тут же попытался объяснить:

– Прошу, не думайте, что это из жалости. Просто я считаю вас своим другом.

– Другом? – Хюберт тускло улыбнулся и снова тяжело закашлялся.

Пока я раздумывал, как помочь ему, кашель прекратился и Аллен вновь заговорил:

– Вы верите в мою невиновность. Один из немногих. Еще Ганс. Он тоже приходил ко мне пару раз.

Ганс Найгель. Тот самый простолюдин, призывавший создать Республиканскую партию. Оказывается, он близок с Хюбертом… Но поток мыслей повернул в совершенно другую сторону: в тот день я познакомился с Кисэ.

Сердце сжалось от боли. Внезапно на месте Хюберта возникла Кисэ, в ушах зазвучал наш диалог:

– Вы станете непосредственным участником этого события.

– Не понимаю. Какого события?

– Конца.

Что значило ее предсказание? Я видел ее, поглощенную деревом, – это и был конец? Или случится что-то еще? Что-то более ужасное?

– Господин Морфе?

Голос Хюберта вернул меня в реальность. Я не заметил, как перестал дышать, раздумывая о предсказании Кисэ, и теперь жадно глотал воздух.

– Здешний воздух убивает, – предупредил пасграно. – Вам нельзя тут долго находиться. Я благодарен вам за визит, но лучше уходите.

– Мне нужно узнать еще кое-что.

Хюберт вопросительно посмотрел на меня. Я сделал несколько глубоких вдохов.

– Как вы думаете, кто хотел подставить вас? Кто мог подделать почерк так идеально?

– Уверены, что сможете найти настоящего убийцу?

– Я не знаю. Но чувствую, что скоро он придет и за мной.

Впервые за время нашего разговора Хюберт стал крайне серьезным.

– Но он не ограничится мной, – продолжил я. – Ваш друг и Лиан были лишь началом.

Губы пианиста задрожали, он резко отвернулся. В тишине камеры раздался наполненный болью хрип. Возможно, мне не стоило произносить ее имя, заставлять его снова вспоминать тот ужас, но, кажется, Хюберт наконец пришел в себя. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах горела решимость.

– Я расскажу все, помогу, чем смогу. Прошу вас, найдите этого мерзавца.

– Тогда попытайтесь вспомнить, кому показывали или отдавали свои рукописи. Кто бы это ни сделал, ему потребовалось много времени, чтобы научиться подделывать ваш почерк.

Хюберт задумался, нахмурившись. Наконец он заговорил.

– Так, Коллопс. Еще Ганс. Но он ничего не смыслит в музыке. Климт Лист… Ему я показывал свои произведения чаще всего. Дальше… Отдавал рукописи некоторым музыкантам, с кем играл в дуэте, но ноты писал не я. А еще… госпоже Капир, – бормотал Хюберт себе под нос и вдруг поднял голову.

Я никак не ожидал услышать это имя. Аллен, уставившись в темноту, сказал:

– Я отдавал ей свою рукопись.

– Но я не думаю, что госпожа…

– Убийство произошло в ее доме.

Он повернулся, направив на меня задумчивый взгляд.

– Господин Морфе. – Его голос зазвучал резко. – Если вы и правда хотите найти преступника, придется забыть все, что вы знали о своих знакомых. Убийцы не ходят с ножом и не кричат на каждом углу о том, что они преступники. Мне тоже не хочется подозревать госпожу Капир, но нельзя исключать такую вероятность. Безумным поклонником может оказаться кто-то из ее ближайшего окружения. Обязательно спросите у госпожи, показывала ли она кому-то мою рукопись, и проследите за ее реакцией.

В горле пересохло. В тот момент я чувствовал себя солдатом, получающим секретное задание.

В двери заскрежетал ключ. В проеме возникла фигура Крейзера.

– Свидание окончено. На выход, – рявкнул он.

Я кивнул и напоследок оглянулся на Хюберта. Он тускло улыбнулся и протянул руку. Я пожал ее и с тяжелым сердцем покинул камеру.

На мои плечи словно опустился невидимый груз, но я знал, что не сдамся. Мой долг – вытащить Аллена из этой темноты. Найти преступника. Это не займет много времени. Либо я найду его первым, либо он совершит новое преступление, и на этот раз, скорее всего, жертвой стану я.

Ко мне тут же пришло решение: я должен выжить, хотя бы ради друзей, и своими глазами увидеть конец, который предсказала Кисэ.

Пока я придумывал хороший предлог, чтобы заглянуть в гости к госпоже Капир, настал день похорон Лиан. Над Эденом висело до безобразия синее чистое небо. Сразу за гробом шел Климт Лист. Мы с Тристаном замыкали траурную процессию.

Баэль… Он так и не появился.

Стояла небывалая тишина: никто не плакал, не слышно было даже звука шагов. Всех сковала не скорбь, а какая-то торжественность.

Когда мы наконец приблизились к месту, где должна была упокоиться Лиан, меня снова обожгло болью. Какая чудовищная несправедливость: девушка, прекрасная, словно цветок, должна навечно остаться в сырой, холодной земле. Смерть не щадит никого. Сердце чуть не разорвалось, руки сжались в кулаки от бессилия и злости.

Гроб аккуратно опустили в землю. Священник прочитал молитву и окропил крышку гроба святой водой. Климт Лист горько плакал, не скрывая слез, девушки – должно быть, близкие подруги Лиан – причитали в стороне. Я сцепил руки и молился, чтобы душа Лиан обрела покой.

– Маэстро! – вдруг удивленно закричал кто-то в тот самый момент, когда Климт Лист бросил горсть земли на гроб.

Я обернулся и увидел Баэля: в руке он сжимал Аврору. В ярких лучах солнца она источала еще более необычное свечение. Появление Антонио со своей драгоценной скрипкой значило только одно: он собирался исполнить реквием.

Словно почувствовав нетерпение собравшихся, Баэль прижал скрипку к груди. Все замерли. Наступила тишина. Не отрываясь, он смотрел в могилу, в глубине которой покоилась его любовь. Смычок коснулся струн, и слезы покатились по его щекам. Антонио не спешил их утирать.

– Слушай внимательно, – дрожащим голосом воскликнул он, обращаясь в пустоту. – Ты показал мне великую месть Мотховена. А теперь ты услышь мою.

Скрипка пронзительно запела, словно разразившись рыданием. Такой была месть убийце, который в тот миг мог находиться среди нас, притворяясь скорбящим.

Дышать стало тяжело, тело пронзила боль. Прекрасный, насыщенный, мощный звук скрипки разрывал сердца и души. Кем бы ни был преступник, где бы ни находился, возмездие придет к нему в образе музыки. Будь я убийцей, голос Авроры заставил бы меня погубить самого себя. Он лишал способности дышать – к концу мелодии все, кто находился на кладбище, стали задыхаться.

Вот она – музыкальная революция, которая сотрет такие понятия, как мартино и пасграно, и совершил ее Баэль, принеся в жертву свою любовь.

Мне показалось, что я услышал… торжествующий смех чудовища из Ледяного леса. Того самого, о котором предупреждал граф Киёль. Все случившееся за этот год было предначертано. Так задумал жестокий Создатель, который заставлял нас, свои творения, совершенствовать его музыку.

О великий Мотховен, именно ты в ответе за все.

Друг, которого я так любил, гениальный маэстро, так отчаянно искавший своего истинного ценителя, даже не подозревал о том, что стал марионеткой в руках всемогущего Создателя. Через Баэля лился голос Бога. Я единственный в мире смог понять это. Тяжелая мысль отозвалась болью в груди.

Великий Мотховен мстил, и местью его стала музыка.

Глава 12

Увертюра конца

Он понял совсем недавно:

чтобы положить этому конец,

нужно продолжать играть.

Даже если это сулит ему гибель.

Баэль играл долго. Уже на середине мелодии все, кто был на похоронах, обессилели физически и морально. Случайные прохожие, завлеченные чарующей музыкой, словно приросли к месту.

Антонио играл отчаянно, отдавая всего себя. Мелодия, которую он выводил, звучала печально и торжественно, но никому не дарила наслаждения. Пытка продолжалась, пока Тристан не вырвал смычок из рук Баэля. Слушатели тяжело дышали, пытаясь прийти в себя. Кто-то упал в обморок, другие сидели на коленях, опустив головы, третьи рыдали во весь голос. За каких-то несколько минут тихая церемония превратилась в хаос.

Маэстро, задыхаясь, устремил взгляд туда, где теперь лежала его возлюбленная. Гнев на его лице уступил место более глубоким чувствам. Не в силах больше смотреть на его страдания, я отвернулся и замер.

Все, кто собрался вокруг заснувшей навечно девушки, почувствовали силу мести маэстро. Я был уверен, что мелодия предназначалась убийце. Интересно, что он ощущает сейчас? Жалеет и молит о прощении Всевышнего? Или…

Вдруг я заметил человека, единственного сохранявшего спокойствие посреди всего этого хаоса. Хотя нет, не спокойствие застыло на его лице. Ликование. Абсолютно непонятное для меня торжество.

Дюпре плакал от счастья, с обожанием глядя на Баэля. Да, он любил музыку Антонио, но как можно было испытывать радость в такой момент?

Раздражение сменилось беспокойством, а следом меня охватил страх. Что-то было не так. Он боготворил Баэля, словно…

«Убийца», – внезапно пронеслось в голове, и я опять забыл, как дышать. Откуда взялась эта мысль? Сердце неистово забилось. Я снова украдкой посмотрел на Дюпре. Неужели передо мной убийца? А может, мне показалось и он просто восхищен выступлением маэстро, которого так сильно почитает?

Но в его взгляде было что-то еще. Нечто бросающее в дрожь.

Утерев слезы, Дюпре внезапно куда-то заторопился, обогнул сидящих на земле людей и скрылся из виду.

Пока я раздумывал над его странным поведением, невольные слушатели Баэля пришли в себя и поспешили уйти. Климт Лист одарил своего воспитанника разочарованным взглядом и отвернулся. Баэль же, упав на колени, смотрел, как лопаты беспощадно забрасывают гроб с телом девушки, которую он так любил. Его опустошенный вид снова вызывал во мне бурю эмоций.

– Извините, мне нужно идти.

Тристан посмотрел на меня с недоумением, а Баэль даже не шелохнулся. Повернувшись к ним спиной, я направился к выходу с кладбища. Мне нужно было время, чтобы обдумать все.

«Если Дюпре действительно преступник… – Я начал искать объяснения своей гипотезе. – Нужно понять, каким образом он смог подделать почерк Хюберта. Взял партитуру у госпожи Капир? Или… Стоп!»

Я стукнул по голове, ощущая себя полным идиотом.

«Коллопс… Ганс… Климт Лист… Ему я показывал свои произведения чаще всего. Дальше… Отдавал партитуру некоторым музыкантам, с кем играл в дуэте, но ноты писал не я. А еще… госпоже Капир». Вспомнив разговор с Хюбертом, я вдруг заметил одну деталь, которую до этого упустил.

«…ноты писал не я».

Конечно, в Эдене сотни переписчиков, и совсем не факт, что Хюберт обращался именно к Дюпре. Но юноша, хоть и начал работать совсем недавно, пользовался большой популярностью среди музыкантов благодаря своему каллиграфическому почерку.

Ко мне вдруг внезапно пришло осознание, что, если бы не его горящий взгляд там, на кладбище, я бы никогда не заподозрил Дюпре.

Интересно, переписывал ли он что-нибудь по просьбе Хюберта? Если да, то это может стать одним из важных доказательств. Переписчику, должно быть, не трудно подделывать чужой почерк, а Дюпре работал с разными музыкантами и к тому же слыл страстным поклонником Баэля. Правда, есть одно но.

Чем он убивает? Человеку не сотворить такое голыми руками.

Ломать голову можно было долго. Я решил спросить у него напрямую и поклялся себе во что бы то ни стало найти его тайное оружие, если он действительно убийца.

Нащупав в кармане перо, я с силой сжал его. Оно мне может пригодиться: я успею написать его имя своей кровью, пока мое тело будет истлевать.

За обдумыванием разговора с Дюпре пролетело несколько дней. В Эдене чувствовалось приближение зимы. Листва с деревьев облетела и лежала ковром, отливающим золотом, обещая возродиться весной. Но если предсказание Кисэ исполнится, весна больше никогда не наступит.

Мои подозрения крепли день ото дня. Выражение лица Дюпре так и стояло перед глазами. Но прежде чем обвинять, необходимо было поговорить с Хюбертом. Мне нужен тот, кто в случае моей смерти сможет распутать это дело. И я снова направился в штаб гвардии.

К сожалению, Крейзера не было на месте, а командир военной части отказался пускать меня к подозреваемому без разрешения капитана. Я только что не на коленях умолял его передать Хюберту всего один вопрос. Командир неохотно согласился и вышел из кабинета.

Аллен очень умен, к тому же наш предыдущий разговор натолкнет его на верные размышления, и он догадается, что мне нужно. А если я умру, он сразу поймет, кто преступник.

Командир вернулся крайне быстро.

– Ответ на ваш вопрос – «да».

Моя версия подтвердилась. Теперь оставалось лишь узнать, с помощью чего он убивает людей.

Пожалуй, стоило побывать в Канон-холле. Возле штаба я столкнулся с Крейзером: он выходил из экипажа. Увидев меня, капитан крайне удивился, а затем его губы растянулись в привычной усмешке.

– Вы снова здесь.

– Господин Крузе.

Тон моего голоса насторожил его.

– Что-то случилось?

– Вы ведь снимете все подозрения с Хюберта, если появится новая жертва?

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, господин Морфе, но ваши слова наталкивают меня на очень странные мысли, учитывая, что вы считаетесь сообщником Хюберта.

– Мне все равно, что вы там себе надумали, но прошу, запомните: если появится еще одна жертва, подозревать нужно не Хюберта, а Дюпре.

Крейзер наморщил лоб и рассеянно вскинул на меня глаза.

– Дюпре? Переписчика из Канон-холла?

– Да.

– Почему его? – озадаченно спросил капитан. – Не понимаю, с чего вы взяли, что он может быть причастен.

– Я пока сам не уверен. Но вы, пожалуйста, запомните мои слова.

Чувствуя спиной его полный подозрений взгляд, я забрался в экипаж. Прежде чем повозка тронулась, раздался стук в окно.

– Связано ли это с вашим завещанием? – прокричал Крузе.

Я слабо улыбнулся.

– Вы очень догадливы. Если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, передайте отцу и матери мою последнюю волю.

Крейзер провожал удаляющуюся повозку задумчивым взглядом. Экипаж, плавно покачиваясь, направился в самый центр Эдена.

По дороге в Канон-холл я думал о многом: о семье, друзьях, фортепиано, музыке… Той самой, которую изменил Баэль. Он открыл для меня целый мир, а я так и не смог стать его истинным ценителем. С моих губ сорвался тихий смешок. Придется расстаться с жизнью, не исполнив свою мечту. Но я не жалел ни о чем – ни о прекрасном, ни об ужасном. Мне посчастливилось увидеть то, что другим и не снилось.

Меня не страшила такая смерть – в окружении воспоминаний и музыки.

Я был готов уйти.

Интересно, сыграешь ли ты прекрасный реквием, мой друг, обещавший не пролить ни слезинки над моей могилой?

Без сомнений, именно этого и добивался убийца. Но все равно в глубине души я страстно желал, чтобы музыка Баэля звучала на моих похоронах. Чтобы он сыграл ради меня.

Что ж, видимо, я мало чем отличался от преступника.

Губы изогнулись в горькой усмешке.

После конкурса Канон-холл ненадолго закрыли для публики. Пройти можно было лишь в фойе, но не в зрительный зал.

В театре я случайно столкнулся с Ренаром Каноном. Он удивился, но был рад моему визиту.

– Мы давно не виделись. Последний раз на похоронах, кажется? Что привело вас в Канон-холл?

– Хотел задать вам пару вопросов.

Он кивнул и повел меня в свой кабинет на втором этаже. Я боялся, что там будет Дюпре, но, к счастью, мои опасения не оправдались: комната была абсолютно пуста.

Я сел на стул, Ренар занял место за своим столом.

– Внимательно слушаю. – Он тепло улыбнулся. – Кажется, вы впервые обращаетесь ко мне за помощью.

– Мне нужно кое-что узнать. Я пойму, если вы не захотите отвечать. Но если согласитесь помочь, прошу, будьте предельно честны.

Мой серьезный тон, кажется, удивил Ренара, но он все равно кивнул.

– Что вас интересует?

– Дюпре.

– Мой переписчик?

– Да.

Хозяин Канон-холла чуть нахмурился.

– О причине вашего интереса я спрошу позже. Как вам известно, Дюпре – очень способный переписчик. Он работает не так долго, но многие известные музыканты просят именно его записывать их произведения. И вы в их числе.

– Скажите, а он когда-нибудь копировал почерк?

– Да, конечно. Некоторые особо привередливые клиенты просят записывать ноты только их почерком. Крайне сложная работа, но Дюпре отлично справляется.

Как я и думал.

– А вы не замечали за ним что-нибудь странное?

Ренар был крайне озадачен моим вопросом. Я решил поделиться своими мыслями.

– Полагаю, именно Дюпре стоит за недавними преступлениями.

Владелец театра чуть не подпрыгнул на месте. На его лице попеременно отразились замешательство, удивление, испуг и, наконец, гнев.

– Коя, вы не понимаете, о чем говорите!

– Напротив, прекрасно понимаю. У меня есть основание подозревать его, но пока нет доказательств.

Ренар, наморщив лоб, погрузился в раздумья. Я терпеливо ждал. Спустя несколько минут он произнес:

– Вы мне очень нравитесь, Коя, и я уважаю вас. Такой человек, как вы, не будет обвинять другого без веских причин. Я, конечно, не согласен с вашим умозаключением, но все же понимаю вас. Хорошо. Я расскажу о том Дюпре, которого хорошо знаю.

Ренар поведал мне, что их знакомство произошло несколько месяцев назад. Дюпре приехал в Канон-холл из какой-то далекой глуши, у него не было ни денег, ни близких друзей в Эдене. Ренар принял его за нищего и приказал выгнать из театра, но уже в следующую секунду передумал. Дюпре безошибочно определил фальшь в игре пианиста, репетировавшего в тот момент, и хозяин Канон-холла понял, что в юноше скрывался большой музыкальный талант. Так Дюпре остался в театре, и Ренар стал обучать его всему, что знал сам. Юноша обладал прекрасным слухом и безмерно восхищался музыкой Баэля. Но сам так и не притронулся ни к одному инструменту.

Как-то раз Ренар дал ему задание переписать партитуру, и он так прекрасно справился, что тут же был принят на работу в Канон-холл в качестве штатного переписчика.

– Дюпре – очень спокойный, вежливый и умный юноша. Я ума не приложу, почему вы считаете преступником именно его. Он и мухи не обидит.

– Уверен, вы абсолютно правы. Но нам никогда не понять, что происходит в голове убийцы. Я убежден, что за всем стоит именно он. Осталось понять, каким образом он убивает своих жертв.

Ренар лишь тяжело вздохнул и ничего не ответил. Конечно, он не поверил, но я и не планировал его убеждать, поэтому лишь спросил:

– Могу ли я осмотреть его комнату? Если ничего не обнаружу, то просто тихо уйду.

– Да, конечно. Надеюсь, это многое прояснит и вы откажетесь от обвинений.

Мы вышли из кабинета и стали подниматься по узкой винтовой лестнице. Каморка Дюпре находилась под самой крышей, в одной из трех башен, высящихся над зданием Канон-холла. Ренар пояснил, что уже не раз предлагал переписчику новые просторные апартаменты, но тот все время отвечал отказом.

Хозяин театра открыл дверь медным ключом, пропуская меня вперед.

– Я вас оставляю. Можете не торопиться.

– Спасибо. Скажите, а Дюпре в театре?

– Его нет. Кажется, он получил заказ от Мориса Либерто.

Я поклонился, и Ренар Канон захлопнул дверь. Дождавшись, пока стихнут его шаги, я осмотрелся. Первое впечатление от комнаты: везде идеальная чистота. Из мебели – кровать и стол. На столе стопка нотных листов, бутылочка чернил и пучок писчих перьев. Не знаю, что я хотел найти, но было совершенно ясно: в этой комнате не так легко что-то спрятать.

Поразмыслив, я подошел к столу. По крайней мере, был шанс отыскать доказательства, что Дюпре тренировался подделывать почерк Хюберта.

Взяв листок из стопки, я внимательно его осмотрел. Рукопись выглядела крайне странно: ни названия, ни имени композитора, ни темы. Неужели Дюпре сам писал музыку?

Я попробовал проиграть мелодию в уме. Получился лишь странный набор звуков. Ноты не значили ничего. Мне показалось это крайне подозрительным.

Неужели…

– Это не музыка? – пробормотал я, как вдруг дверь в комнату резко открылась.

От испуга я выронил листок. Я надеялся, что это вернулся Ренар, но мои ожидания не оправдались. Сердце ушло в пятки. Человек, стоявший в дверях, сканировал меня холодным взглядом.

– Что вы здесь делаете, господин Морфе? – В голосе Дюпре звучала сталь.

Еле дыша от страха, я пытался выдумать оправдание.

– Я… Хотел попросить вас переписать для меня кое-что.

Мой голос сильно дрожал. Дюпре подозрительно прищурился.

– А почему не подождали внизу? Почему поднялись сюда?

Он смотрел на пол, на партитуру у моих ног.

– Без разрешения трогаете мои вещи, – сухо продолжил он.

– Прошу прощения. Мне просто стало интересно, над чем вы сейчас работаете. – Я быстро поднял листок и протянул ему. – Такая странная рукопись: нет ни названия, ни имени композитора. Обычно ведь переписчик указывает их в первую очередь, чтобы не перепутать с другими работами?

Ни один мускул не дрогнул на лице Дюпре.

– У каждого переписчика свои секреты. Не хочу хвастаться, но у меня феноменальная память.

Он стал приближаться ко мне. Сердце забилось как бешеное, и, нащупав перо в кармане, я сжал его изо всех сил. Мое единственное оружие.

Но Дюпре прошел мимо и остановился возле стола. От страха и нервного напряжения меня бросило в холодный пот. Я медленно повернул голову. Дюпре пробежался взглядом по столу и обыденно произнес:

– Я думал, вы больше не заговорите со мной после того, что случилось.

«Того, что случилось»?

Я молчал, а Дюпре, приведя бумаги в порядок, поднял на меня глаза.

– Я ударил вас во время выступления.

Так вот что он имел в виду. Это случилось в салоне госпожи Капир. Он разозлился, потому что я испортил прощальное выступление маэстро. Смерть Лиан абсолютно затмила собой все остальные события того дня.

– На вашем месте я сделал бы то же самое. Нам так и не удалось услышать игру Баэля.

– Отчего же, я даже рад, что так случилось.

На его губах появилась холодная усмешка, отчего у меня по спине побежали мурашки. Сообразив, что до сих пор сжимаю перо, я неловко достал ладонь из кармана.

– Что вы хотите этим сказать?

– Маэстро ведь так и не смог выступить с прощальным концертом. Многие восприняли это как знак, что он снова вернется на сцену.

На лице Дюпре возникло то же самое выражение, что и на похоронах: пугающее, от которого бросало в дрожь. Мне снова стало не по себе.

– Поэтому я рад, что так все получилось, – довольно продолжил он.

Меня охватило странное чувство.

– Вам не стоит так бездумно разбрасываться словами, – предупредил его я. – Особенно перед Баэлем.

Дюпре продолжал как ни в чем не бывало перебирать листы.

– Вы недооцениваете меня. Я поделился сокровенным только с вами.

Сокровенным? В день похорон его ликование было столь явным, что не только я мог это заметить.

Я не понимал, что происходит. Если он действительно убийца, почему не набросился на меня? Потому что Ренару известно, что я здесь? Или потому, что мое время еще не пришло?

Дюпре с усмешкой наблюдал за мной.

– Господин Морфе, ответьте честно.

– Что вы хотите услышать?

Он сделал шаг навстречу мне.

– Причину, по которой вы пришли в мою комнату.

Дюпре сделал еще шаг.

Я пытался не выдавать своего страха, но неловко отступил.

– Причину? Кажется, я уже объяснил, что привело меня сюда.

– Вы снова недооцениваете меня. Вы пришли попросить меня об услуге, но пришли с пустыми руками. С чем же я буду работать?

Он раскусил меня.

– Об этом… Я решил прийти заранее. Узнать, не найдется ли у вас времени выполнить мой заказ. Вы же очень популярный переписчик.

– Это единственная причина?

Он был слишком близко. Я с трудом поборол желание снова опустить руку в карман и нащупать перо. «Сколько мне осталось? Как он собирается убить меня? Его руки пусты. Неужели сейчас я своими глазами увижу силу, способную превратить живого человека в кусок гниющего мяса?» – лихорадочно размышлял я, как вдруг услышал спасительный голос.

– Коя!

Дюпре слегка растерялся, и, воспользовавшись моментом, я выбежал за дверь. Ренар Канон быстро поднимался по лестнице. Он показался мне крайне встревоженным.

– Господин Канон, что-то случилось?

– Большая беда. Вы нужны своему другу.

– Вы говорите о Баэле?

Ренар Канон кивнул.

– Да. На этот раз его приемный отец… Почему… Почему на его долю выпали такие испытания?..

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Снова… Он снова кого-то убил?

Схватившись за стену, я с трудом сохранил равновесие. Тело было будто объято пламенем. Во мне бушевал гнев, за которым прятались боль и страдание. Я горько рассмеялся, не в силах даже заплакать, и медленно оглянулся.

Дюпре стоял в дверях, на его лице застыло выражение притворной грусти.

– Какая печальная весть. Но я надеюсь, что маэстро… снова выплеснет всю свою боль в музыке.

Его слова стали последней каплей. Притворяясь скорбящим, он уже предвкушал реквием, который исполнит Баэль. Гнев охватил каждую клеточку моего тела, впервые я потерял самообладание.

– Мерзавец! – Мой крик был исполнен лютой ненависти.

С разбегу врезавшись плечом в грудь Дюпре, я повалил его на пол. Усевшись сверху, я наносил удары по ненавистному лицу, кидал в него все, что попадалось под руку. Под моим кулаком что-то хрустнуло, и мне в лицо брызнула кровь, но я не обратил на это никакого внимания и продолжал бить, не помня себя от ярости. Но подоспевший Ренар Канон схватил меня со спины и оттащил от переписчика.

– Коя, что с вами? Прекратите немедленно!

– Это он! Он убийца! Этот мерзавец!

– Коя, прошу вас!

Никогда в жизни я и пальцем никого не тронул, но в ту минуту пребывал в таком бешестве, что готов был убить. Я оттолкнул Ренара и снова бросился на Дюпре. Мы катались по полу, нанося удары друг другу, пока не подоспели гвардейцы.

Если бы не они, я бы убил его.

Меня выволокли из комнаты, которая теперь напоминала поле битвы. Я исподлобья свирепо смотрел на Дюпре, в его же взгляде, обращенном на меня, не было ни злобы, ни обиды – лишь холодное презрение.

Я ощутил противный, липкий страх: этот взгляд напоминал Баэля, взирающего на свою публику.

Интересно, за что Дюпре так меня ненавидит?

Гвардейцы привели меня в штаб и заперли в темной камере. Все тело ныло от боли, во рту стоял металлический привкус из-за разбитой губы. Однако очень скоро гнев сменила печаль. Я беспокоился за Баэля. Интересно, рядом ли с ним Тристан?

За такой короткий промежуток времени погибло столько людей. Если убийца, возомнивший себя карающим богом, хотел услышать музыку, не принадлежащую этому миру, то он уже достиг своей цели. Мелодия, сыгранная на похоронах Лиан, должна была поставить точку. Но он не остановился – опять убил невиновного и убьет еще не раз. И все ради того, чтобы снова услышать игру маэстро. Пронзающую сердце мелодию, в которую бессменный де Моцерто вложил всего себя.

В глубине души я понимал Дюпре, но ненавидел себя за такие мысли.

Долгие часы я сражался с воспоминаниями, нахлынувшими в кромешной темноте. Казалось, прошла вечность с тех пор, как меня заперли здесь. Наконец дверь камеры открылась, вошел Крейзер. Он был одет в плащ на подкладке, отороченный мехом, – видимо, только вернулся откуда-то. Не теряя ни секунды, он привел меня в свой кабинет.

– Прощаясь с вами, я думал, что Коя де Морфе готовится совершить нечто героическое, а оказалось, он просто решил затеять драку, как какой-нибудь сопливый мальчишка.

– Я уверен, что Дюпре – убийца. На похоронах он…

– Я запомнил ваши слова и провел небольшое расследование, – перебил меня Крейзер. – Как вы уже знаете, приемный отец Баэля, Климт Лист, найден убитым в собственном доме. Тело обнаружил Тристан Бельче.

– Тристан? – переспросил я, не веря своим ушам.

Крейзер кивнул.

– Как он там оказался?

– Он первым обнаружил тело и, когда мы прибыли на место, был, мягко говоря, не в себе. Если бы Антонио Баэль после всего пережитого тронулся умом, я бы понял, но почему Бельче так отреагировал, никак не возьму в толк. Маэстро пришлось даже утешать его.

– А как Баэль?

Крейзер хотел что-то сказать, но промолчал, постукивая пальцами по столу.

Спросить снова? Перед глазами мелькали образы оглушенных горем друзей, к горлу подступил ком. Я крепко стиснул зубы. Это убийство не сойдет ему с рук. Мне больше не нужны никакие доказательства. Теперь…

– Насчет Дюпре…

Я резко поднял голову. Крейзер вздрогнул от моего движения, но тут же взял себя в руки и продолжил:

– В момент убийства он находился в доме Мориса Либерто. Хозяин и его слуги подтвердили это. Он работал там с самого утра, это железное алиби.

Что?

– Невозможно! Это его рук дело!

– Господин Морфе, успокойтесь. Я прекрасно понимаю ваши чувства. Вы хотите помочь другу, но лишь запутываете следствие.

– Морис и его слуги могли солгать, или у Дюпре был сообщник. Или он мог успеть убить Листа по дороге в Канон-холл.

– Господин Морфе.

Холодный тон Крейзера отрезвил меня. Капитан тяжело вздохнул.

– Я прорабатываю каждую версию. Но сильно сомневаюсь, что Дюпре может убивать на расстоянии.

Я уверен, что каким-то образом смог.

– Именно поэтому я отпускаю Хюберта. Нет ни одного свидетеля сегодняшнего убийства. Нотный лист с почерком Аллена больше не может служить доказательством его вины.

Узнав, что Хюберта освободят, я пусть и ненадолго, но почувствовал облегчение.

– Вам лучше отдохнуть. Возможно, ваше состояние вызвано не только скорбью, но и страхом за свою жизнь. Если вы опасаетесь, что станете следующей жертвой, можете оставаться здесь, под нашей охраной, и немного успокоиться. У нас, конечно, не очень комфортно, но зато безопасно. После случая с Коллопсом мы усилили наблюдение.

Лицо Крейзера было абсолютно спокойным, однако, судя по его речи, он встревожился не на шутку. Казалось, он даже беспокоился обо мне. Это было несколько странно, но не вызывало отторжения.

– Мне нужно навестить друзей, – покачал я головой в ответ на его предложение.

– Тогда не буду вас задерживать.

Крейзер встал, открыл для меня дверь и даже проводил до самого выхода, но на пороге остановил:

– Насчет вашего друга…

– Баэля?

Капитан перевел взгляд мне за спину, а затем, покачав головой, усмехнулся.

– Нет, ничего такого. В первую очередь берегите себя. Мне тоже не очень-то хочется получить пулю в лоб от вашего достопочтимого батюшки, когда я заявлюсь к нему на порог, чтобы передать вашу последнюю волю.

Я тихо рассмеялся и сел в экипаж, который предоставил мне штаб гвардии. Возница тут же тронулся с места, даже не спросив адрес. Видимо, он знал, куда меня везти.

Уже через несколько минут мы остановились около дома Листов. Вокруг стояла мертвая тишина, как будто убийца все еще бродил где-то поблизости. Я осторожно вошел. Дверь была снесена с петель, в доме царил полный беспорядок – наверное, после гвардейского обыска.

Своих друзей я нашел в той комнате, где когда-то Баэль объявил о конце своей карьеры. Антонио примостился на стуле, подперев голову рукой, волосы закрывали лицо. Тристан же… вел себя крайне странно. Вместо того чтобы быть рядом с Баэлем, утешать его, он сидел поодаль на полу, уставившись в одну точку, словно безумец. Оба застыли, будто каменные изваяния, и при моем появлении даже не пошевелились. Всем своим существом я ощущал гнетущую атмосферу и не осмелился что-либо произнести.

Окинув взглядом помещение, я заметил небольшой предмет возле ног Баэля. Рука маэстро безвольно свесилась, будто он выронил вещицу и в этот момент силы оставили его.

Стараясь не шуметь, я медленно подошел и, нагнувшись, поднял с пола книжку. Я думал, что Антонио перехватит мой жест, но он даже не шелохнулся.

В тишине комнаты шелест страниц казался оглушающим. Вскоре я понял, что передо мной личный дневник Климта Листа. Его замысловатый почерк было сложно разобрать, но глаз иногда выхватывал имена Баэля и Лиан. Вчитываться в личные записи мне показалось невежливым, и я как можно скорее пролистал дневник в надежде, что найду какую-нибудь подсказку.

«О жестокий Мотховен, ты послал мне своего сына, де Моцерто. Я благодарен тебе, но также проклинаю тебя. Он оказался демоном. Надеюсь, его дьявольская музыка не будет звучать на моих похоронах».

Каждая строчка сочилась гневом. Буквы прыгали, местами перо проткнуло бумагу.

Перевернув последнюю страницу, я взглянул на Баэля и только теперь заметил, что его бьет мелкая дрожь. Сердце будто сжала чья-то ледяная рука. Выронив дневник, я упал перед Антонио на колени.

– Баэль…

– Не смей, – холодно приказал он.

В его голосе слышались еле сдерживаемые рыдания, из-под волос блеснули заплаканные глаза. Зажмурившись, я снова позвал:

– Баэль.

– Замолчи!

Его рука вцепилась мне в горло, лицо было искажено болью, губы крепко сжаты. Лучше бы он проклинал меня, бил, но не терпел всю эту боль молча, в одиночестве.

– Здесь лишь мы втроем. Ты можешь…

Пальцы, сжимающие мое горло, разжались, и Баэль, закрыв глаза, рухнул мне на плечо. Он рыдал, крепко вцепившись в меня, словно я был его спасательным кругом.

Доводилось ли вам когда-нибудь видеть такие страдания? Слышать такой нечеловеческий вой? В тот вечер я испытал это на себе.

Рыдания Антонио выворачивали душу наизнанку, а горячие слезы, казалось, разъедали кожу. Я так и не осмелился обнять его и по-дружески успокоить.

Подняв голову, я увидел взгляд Тристана, направленный на нас. Крейзер сказал правду: он будто повредился в уме. Тристан взирал на меня широко распахнутыми потухшими глазами. Я нахмурился, когда друг внезапно пробормотал:

– Кисэ…

Я подумал, что ослышался, но Тристан повторил, уже громче:

– Кисэ по…

Из его глаз брызнули слезы.

От страха я чуть было не вскочил: он произнес ее имя. Пульс участился, перед глазами замелькали воспоминания о той ночи, наполненные страхом и муками совести.

Не осознавая, что делаю, я покачал головой, сделав вид, что не разобрал его слов. Видимо, лгать стало для меня так же естественно, как дышать. Тристан замолчал, должно быть окончательно сдавшись. А затем, отвернувшись, усмехнулся. Слезы текли по его щекам.

Я с трудом узнавал этого человека. Где ты, наш Тристан?

Но вот он поднялся и, шатаясь, побрел к выходу. Я пристально наблюдал за ним, готовый подхватить, если споткнется. Но Тристан чудом преодолел все препятствия и скрылся за дверью.

Все эти дни я переживал за себя и Баэля, но ни разу не задумался о том, через какую боль проходит мой близкий друг. Мне нечем ему помочь. Я должен остаться рядом с Баэлем, который сейчас лежал на моем плече.

Тристан – он всегда был рядом, утешал и подбадривал, а я отвернулся от друга, забыл то время, когда мы были счастливы. Притворился, что не понял его слов, его чувств и мыслей. Я решил убежать, как в тот день, когда увидел Кисэ в Ледяном лесу.

Его следовало остановить.

Если бы только я остановил его.

Давным-давно, когда еще был жив Иксе, у него был преданный ученик Монд. Основатель Эдена учил его игре на апре, инструменте, напоминающем современную арфу, но намного меньше. Монд делал блестящие успехи, виртуозно перебирая струны длинными, изящными пальцами. Чаще всего он играл для своей возлюбленной.

Имя ее забылось, но известно, что она жила в доме Иксе. Скорее всего, она была только его ученицей, поскольку любил основатель Эдена одно-единственное существо: дерево.

К сожалению, прежде чем Монд успел признаться ей в своих чувствах, девушка умерла – никто не знает отчего. Услыхав об этом, убитый горем юноша начал играть. Завороженные прекрасной мелодией жители Эдена собрались вокруг Монда. А юноша продолжал играть. Он играл четверо суток, ничего не ел и не пил, пока не упал замертво.

Эта грустная легенда была крайне популярна среди жителей Эдена. На месте гибели Монда многие застенчивые юноши неуклюже признавались в любви своим дамам сердца.

Площадь Монд. Так сейчас называется это место.

Я бежал туда со всех ног, потому что кое-кто хорошо мне знакомый выплескивал на площади свои чувства. Точно так же, как и Монд много столетий назад.

Вокруг музыканта уже собралась толпа, частокол тел заслонил его от меня. Пронзительные звуки скрипки вонзались в мозг.

– Дайте пройти! Пропустите!

Но люди, завороженные игрой, ничего больше не слышали. Где же Тристан, когда он так нужен?

Новость застала меня поздним вечером, когда солнце уже садилось за горизонт. Госпожа Капир пришла ко мне домой и рассказала о случившемся.

– Говорят, Баэль появился на площади Монд ранним утром. Сначала все думали, что он просто хочет сыграть несколько мелодий. Но когда он достал Аврору…

– Подождите, вы хотите сказать, что он и сейчас там?

– Да. Все были уверены, что он сыграет лишь реквием, как тогда, на похоронах невесты. Но он не прекращал. Никто не может его остановить: люди на площади словно оцепенели. Простите, Коя, я плохо выражаю свои мысли, потому что еще не до конца пришла в себя. Я слушала его мелодию несколько часов, даже не ощущая боли в ногах. Если бы не глухой слуга, который привел меня в чувство, я бы так и не очнулась. Как только ко мне вернулся рассудок, я поспешила к вам. Вы должны понять. Если Баэль продолжит играть… он погибнет.

Не дослушав, я вскочил и, схватив плащ, выбежал из дома. Госпожа Капир не отставала от меня ни на шаг. Забравшись в ее экипаж, я то и дело нервно поглядывал в окно, вне себя от страха. Выходка Баэля ни капли не удивила меня. Никаких сомнений: всему причина – та самая запись в дневнике Климта Листа.

«…Он оказался демоном. Надеюсь, его дьявольская музыка не будет звучать на моих похоронах».

– Пропустите! – громко закричал я, вынырнув из воспоминаний.

Люди оборачивались, глядя на меня глазами безумцев.

– Коя?..

– Это же Коя де Морфе!

Скоро вся площадь смотрела на меня. Я пытался протиснуться сквозь толпу, но вдруг замер на месте. На какое-то мгновение все звуки стихли и были слышны лишь трели скрипки, сжимающие сердце в тиски.

– Маэстро!

– Подарите нам дуэт!

– Мы так и не услышали ваш дуэт в прошлый раз!

Люди обступили меня и стали подталкивать вперед. Сопротивляться было бесполезно. От сильного тычка в спину сбилось дыхание. Оглушенный, я оказался на открытом пространстве, а вокруг бушевало человеческое море. Скрипка звучала совсем рядом.

– Баэль?

Он сидел на бортике журчащего фонтана, механически двигая руками, словно марионетка. Внезапно Аврора издала пронзительный стон, Баэль вздрогнул, но играть не перестал, устремив безжизненный взгляд в землю. Он выглядел как покойник. Я плакал, осознавая, что теряю его.

– Баэль, прошу, остановись…

Я вытянул руку, чтобы коснуться его, но толпа возмущённо зашумела. До меня донесся шепот нескольких сотен голосов, слившихся воедино:

– Нам нужно фортепиано.

– Фортепиано… фортепиано…

Не веря своим ушам, я вглядывался в лица, но видел лишь стеклянные глаза. Неужели я все еще на святой земле бога музыки Мотховена? Неужели это самый прекрасный мирный город – родина всех музыкантов?

Толпа вдруг зашевелилась: кто-то в самом деле толкал в мою сторону небольшое темно-коричневое фортепиано. Наверное, отобрали у какого-нибудь пианиста, играющего на площади. Меня силой усадили на стул перед инструментом. Баэль никак не отреагировал, продолжая играть. Крики людей и мелодия скрипки перемешались в моей голове, и я решил, что схожу с ума.

– Играй!

– Мы ждем дуэт!

– Играй, тебе говорят!

Только гнев не позволил мне поддаться всеобщему безумию. Отлично, если они так жаждут моей игры, я подарю им ее.

Вскочив, я поднял стул и с размаху ударил по фортепиано, выбив из него возмущенный вой. На землю градом посыпались черно-белые клавиши. Люди в страхе отступили, а скрипка замолчала. Тишина окутала площадь, я слышал свое тяжелое дыхание, когда отбросил в сторону искореженный стул.

– Придите в себя… – обратился я к замолкшей толпе, – вам не дано понять его музыку, вы не слышите ее!

Я взывал ко всем и одновременно ни к кому.

– Никто из вас не сможет стать его истинным ценителем.

Фортепиано жалобно застонало от нового удара. Я с вызовом посмотрел в толпу, чувствуя невыносимую боль в руке. Вдруг на мое плечо опустилась горячая ладонь. Резко развернувшись, я увидел измученное лицо Баэля. Вся моя злость тут же испарилась.

– Я закончил… И ты тоже успокойся.

В его голосе отчетливо слышалось страдание. Сжав зубы, чтобы не расплакаться, я опустил голову. Глаза нестерпимо жгло, в горле стоял ком, но я не дал волю слезам, прекрасно понимая, что не имею на это никакого права.

Молчаливо взирающая на нас толпа через мгновение начала редеть: люди как потерянные разбредались по домам. Мы не двинулись с места, пока на площади не осталось никого, кроме нас. Тишина казалась оглушительной.

Баэль снова забрался на бортик фонтана, чуть не уронив Аврору. Я без сил упал рядом и посмотрел на пораненную руку. По пальцам текла кровь, и неожиданно для самого себя я произнес:

– Тебе лучше уехать, Баэль.

Он не ответил.

– Уезжай из этого проклятого города. Здесь ты не встретишь того, кого так страстно желаешь найти.

Скрипка едва не выскользнула из дрожащих пальцев Антонио, но в последний момент он успел ее поймать.

– Люди сходят с ума. Хотя нет, они уже обезумели. Мне сразу, как только объявился убийца, следовало понять, что все именно так и произойдет. – Я ненадолго замолчал. – Истинные ценители, как они сами себя называют, никогда не поймут твою музыку.

Баэль слабо улыбнулся:

– И где же мою музыку поймут? На родине графа Киёля?

Я хотел рассказать ему правду, что нет никакой страны и нет никакого графа Киёля, но не смог.

– Да, вполне.

Улыбка исчезла с лица Баэля. Он снова ничего не ответил.

Холодный зимний ветер тоскливо завыл, разрывая тишину. Под ногами хрустели обломки клавиш. Сердце сжалось от боли.

– Я думал, что у меня получится играть без остановки, – внезапно сказал Баэль.

– Как ты вообще до такого додумался?

– Я внезапно осознал, – Антонио повернул голову и посмотрел мне в глаза, – что, если не буду играть, он убьет кого-нибудь еще… Убьет близкого мне человека, чтобы услышать мою прощальную мелодию.

Баэль горько усмехнулся.

– У меня остались лишь вы с Тристаном.

Во мне опять поднялась волна гнева. Если бы он сказал такое в любое другое время, я был бы тронут. Но не теперь, когда чуть его не потерял.

– И ты планировал играть, пока не упадешь без чувств? Как последний романтик, хотел умереть ради дорогих тебе людей. Какая чушь! Ты возомнил себя героем прекрасной легенды? Не хочу тебя огорчать, но ни здесь, ни в Ледяном лесу нет ничего романтичного. Все выпачкано в грязи и пороке. Ты должен жить! Слышишь? Ты просто обязан!

Глаза Баэля расширились от удивления, но вскоре его губы насмешливо изогнулись.

– Странно слышать от тебя такие слова… Если мне не изменяет память, ты сам был готов умереть. Но хорошо, больше я не буду так играть.

От его улыбки веяло холодом, а он сам словно исчезал, таял, как призрак. В тревоге я задал единственный волнующий меня вопрос:

– Баэль, что-то случилось? О чем ты думаешь?

Он покачал головой.

– Все в порядке. Мне кажется, что в тех краях, о которых ты говоришь, меня сочтут бездарностью, и не факт, что я смогу найти своего ценителя там…

Наверное, горькая правда лучше, чем сладкая ложь. Но в тот момент, видя его страдания, я выбрал более легкий путь. Я должен был его поддержать.

– Уверен, ты найдешь его, – как можно спокойнее и убедительнее сказал я.

Баэль ухмыльнулся.

– Не поеду.

– Почему?

– Я уже говорил. Путешествия не для меня. Я останусь здесь и вряд ли уеду, пока существует Эден.

Его ответ был крайне неожиданным, но мне стало легче. Хотя Баэль не питал теплых чувств к жителям Эдена, он ведь родился и вырос в этом городе и был сильно к нему привязан.

– Помимо прочего, я больше не хочу исполнять реквиемы. Теперь я буду играть, чтобы спасти дорогих мне людей.

Слова Баэля сильно удивили меня.

– Спасти дорогих людей… Звучит прекрасно…

– Поэтому прошу, не умирай, – внезапно перебил меня Баэль, отводя взгляд.

Наверное, ему было неловко говорить такое. Но я обрадовался тому, что он отвернулся: он не увидел моего смущения. Сердце пульсировало в висках, эмоции били через край.

Баэль рассмеялся и слегка стукнул меня смычком по плечу, а затем спрятал его в футляр вместе с Авророй. Внимательно наблюдая за ним, я вдруг произнес:

– Прости.

Антонио поднял голову, в его глазах отразилось недоумение. Я замялся, но все же решился произнести то, о чем никогда не говорил ему.

– Прости, что не смог стать твоим истинным ценителем.

Баэль смотрел на меня в недоумении. Я опустил голову и пояснил:

– Хочу, чтобы ты знал. Я мечтал им стать.

Слов оказалось недостаточно, чтобы выразить, как сильно я этого хотел.

Баэль молчал. Я не осмеливался взглянуть на него. Нет, я не ждал, что он ответит. Довольно и того, что он не стал смеяться над моей заветной мечтой.

Ветер подхватил пыль из-под моих ног и, словно в танце, закружил ее в воздухе. Я заморгал – песчинки попали в глаза, – а когда наконец-то поднял взгляд на Баэля, он тихо рассмеялся. Так и не сказав того, что хотел, он качнул головой, развернулся и стал удаляться.

Предсказуемая реакция. Но я был доволен.

Глаза перестали слезиться. Песчинки больше не кружили в воздухе.

Глава 13

Мелодия-фантазия «Ледяной лес»

Если повстречаешь бога, спроси:

«Что дал он нам и что забрал?»

Кафе «Мареранс», откуда открывался прекрасный вид на площадь, принадлежало барону Жан-Клоду Ризе, угрюмому мужчине средних лет. Немногие люди его статуса занимались торговлей, но, сколько бы я ни спрашивал у него, почему он решил открыть кафе, Ризе никогда не отвечал, лишь загадочно улыбался. И все же однажды он нехотя признался:

– Я люблю музыку…

Действительно, площадь Монд – лучшее место, если хочешь услышать наполненную жизнью музыку, а не ту холодную и мертвую, которая звучит на сцене Канон-холла.

В самый первый день, когда я оказался в «Мареранс», во мне проснулась глубокая симпатия к молчаливому хозяину кафе. Заваривая чай, он наслаждался музыкой, доносившейся с площади. Но из-за его угрюмого характера мы так и не подружились.

Я никогда не слышал, чтобы он повысил голос, а сегодня, глядя на меня полными страха глазами, он громко произнес:

– Коя, там, на улице!..

До того как мирную атмосферу кафе нарушил его крик, мы с Баэлем разговаривали о Тристане, отогреваясь после нескольких часов, проведенных на площади. Антонио тоже видел, как страдает наш друг, но этой темы мы старались не касаться, поскольку прекрасно понимали, что ничем не сможем помочь.

Я рассказал, каким нашел Тристана в доме погибшего Климта Листа. Внимательно выслушав меня, Баэль сильно нахмурился и осторожно возразил:

– Но ты сказал, что не расслышал ничего, кроме «Кисэ».

– Я не уверен, но он о чем-то умолял: то ли помочь ей, то ли спасти. Я пытался прочитать по губам, и мне показалось, что он произнес «помогите».

– Он не просил найти ее?

– Нет, такого он точно не говорил.

– Коя, тебя не поймешь: то ты не уверен, то уверен. Надо было слушать внимательнее, – как обычно, отчитал меня Баэль и задумался.

Я так и не смог объяснить, что был напуган и оттого не расслышал.

– Ладно, получается, Тристан знает, где находится Кисэ. Но как он смог ее отыскать?

– Не знаю.

– Я почему-то не удивлен, – снова уколол меня Баэль.

Все вернулось на круги своя: Антонио подшучивал, иногда грубил, я же не знал, как мне к этому относиться. Это было бы и неплохо, если бы Баэль таким образом не пытался сделать вид, что все, как и прежде, нормально.

Барон Ризе лично принес наш заказ и тут же поспешил уйти, лишь сухо кивнув в ответ на улыбку. Взяв в руки чашку, я осторожно подул на горячий чай.

– Он с шанилой… – неожиданно сказал Баэль.

– Да, а что?

– Лиан любила такой.

От неожиданности я чуть не выронил чашку. Баэль, словно жалея о сказанном, отвел взгляд и продолжил:

– Она хотела посадить шанилу в саду, чтобы самой делать чай. Растение очень колючее, поэтому я отговаривал ее от этой затеи, боялся, что поранится, но Лиан стояла на своем.

Перед глазами сразу возникла прекрасная, нежная девушка, пытающаяся вернуть к жизни сломанные цветы. В груди невыносимо заныло.

Баэль все так же смотрел в окно.

– Кто-то радуется тому, что сломал Лиан. Но они даже не представляют, насколько сильно мне ее не хватает.

По его лицу пробежала печальная улыбка.

Я поставил чашку на блюдце, едва не расплескав чай. Его терпкий аромат был почти осязаем, как и боль Антонио, и я не знал, что делать: куда деть руки, отвести ли взгляд. Неожиданно для самого себя я достал из кармана платок и протянул Баэлю.

Он покосился на меня и усмехнулся:

– Убери. Я не собираюсь плакать.

– Прости. Это единственное, что пришло мне в голову.

– Достаточно того, что ты рядом.

Баэль пил чай, и его лицо снова ничего не выражало: из глаз исчезла печаль, с губ – усмешка. Будто он принял решение не тосковать по тем, кого больше нет, а приложить все усилия, чтобы спасти тех, кто еще жив. От него исходила сила.

Внезапно я ощутил некую ответственность – как выживший, как его друг. Грусть и чувство вины отошли на второй план, и после недолгих раздумий я победно улыбнулся: помочь Баэлю может лишь одно.

– Давай сыграем ту сонату, которую так и не исполнили?

– Ты же не хотел.

– Мне кажется, что так мы сможем почтить память Кисэ. Ведь только мы знаем о ее смерти. Надеюсь, это выступление хоть немного очистит нашу совесть.

Баэль попытался возразить, и тут раздался громкий крик:

– Коя, там, на улице!

– Только взгляните!

Я уставился на барона в замешательстве: может быть, кричал кто-то другой? Но в кафе не было никого, кроме нас троих. Дрожащей рукой Ризе указывал в сторону площади. Я бросился на террасу на втором этаже, глянул вниз и замер. Меня бросило в жар. Не веря своим глазам, я смотрел на происходящее.

Сначала мне показалось, что передо мной огромное чудовище, сплошь состоящее из человеческих лиц. Но, приглядевшись, я понял, что это толпа – огромная, извивающаяся, точно червь. Безумие словно пропитало воздух. Впереди шел, прихрамывая, старец, держащий что-то в руках.

– Ба-Баэль…

Толпа приближалась, и я наконец отчетливо увидел, что прижимал к себе старик. Страх сковал каждую клетку моего тела.

– Нам нужно бежать! – закричал я и столкнулся нос к носу с Антонио.

Он холодно посмотрел на меня, перевел взгляд вниз, на площадь, и застыл.

– Неужели… снова?

Баэль согласился играть, чтобы спасти дорогих ему людей, а убийца тем временем нанес новый удар.

Толпа исступленно скандировала:

– Мы ждем реквием!

– Почтите его память своей музыкой!

Все взгляды обратились к Баэлю, голоса призывали его. Площадь явственно смердела. Толпа, словно единый организм, источала смрад взглядов и голосов, направленных на одного-единственного человека. Баэль пошатнулся, словно потеряв опору. Я успел подхватить его прежде, чем он упал. Глаза Антонио были полны ужаса.

– Это что, Тристан? Там, у него на руках?

Не помня себя от ужаса, я закричал:

– Нет, это не он, не Тристан!

Откуда я мог знать? По полусгнившим останкам нельзя было понять, кто стал еще одной жертвой. Но Баэль поверил, иначе бы просто не нашел в себе сил встать.

С трудом поднявшись на ноги, он снова окинул взглядом площадь. Здесь, где Монд скорбел о своей возлюбленной, царил хаос, тысячи ног топтали призрак прекрасной легенды. Люди были сродни убийце: глаза горели голодным огнем, полыхали безумием и жестокостью. Жители Эдена радовались смерти невинного, прося лишь одного:

– Музыки!

– Музыки!

– Музыки!

– Коя… – сквозь крики донесся до меня голос Баэля.

Я не ответил. От мысли, что я могу стать частью толпы, вторить ее воплям, у меня подкосились ноги. Люди, к которым и без того Баэль не питал теплых чувств, упрашивали его презирать и ненавидеть их как можно сильнее. Кроме Антонио, никто не мог их остановить.

Некоторые показывали на меня пальцем, словно спрашивая: «А когда его очередь?» Меня охватили гнев и отвращение, но сначала – страх.

– Маэстро!

– Реквием!

– В память погибшего Мориса Либерто.

Так вот кого убили на этот раз – молодого скрипача, прозванного «вторым Баэлем». Безумный поклонник Антонио снова начал мстить.

Наверное, прозвучит чудовищно, но я почувствовал облегчение. Тристан был жив.

– Не буду! – вдруг громко воскликнул Баэль.

Но толпа не успокоилась, восхищенные крики сменились завываниями и громкими рыданиями. Сотни рук тянулись к маэстро. Что-то не так. Что-то случилось. Мир перевернулся, а я даже не заметил.

Баэль свесился вниз с террасы и закричал изо всех сил:

– Не буду играть!

Я схватил его, испугавшись, что Антонио упадет. К счастью, ему не пришлось повторять. Как только крик растворился в воздухе, толпа замолчала. Мне стало не по себе от внезапной тишины.

– Он не будет играть?

– Не возьмет в руки скрипку?

– Из-за твоей музыки погиб человек…

Хватит. Замолчите.

Безумие достигло апогея: одни вопили, другие выкрикивали угрозы, третьи умоляли, падая на колени. Кто-то причитал, кто-то завывал, кто-то рыдал. В нас полетели камни, некоторые угодили в окна кафе: послышался звон стекла. Людская лавина устремилась к входу, самые быстрые пытались забраться к нам на второй этаж. Работники «Мареранс» забаррикадировали двери, но разве возможно остановить обезумевшую толпу?

– Баэль! – кричал я.

Он покачал головой, еще сильнее сжимая в руке футляр со скрипкой.

– Не вздумай играть! Это лишь раззадорит их!

– Но тогда они убьют тебя!

Внезапно толпа замерла, все лица повернулись в одну сторону. Люди расступились, образовав длинный и узкий коридор, по которому шел скрюченный старик. Тот самый, который совсем недавно их возглавлял. На испещренном морщинами лице отпечатались прожитые годы. Старик посмотрел на истлевшее тело и произнес:

– Он все равно был никчемным. Ни капли таланта, лишь непомерная гордыня. Своей смертью он хотя бы сделал что-то полезное и принес себя в жертву истинной музыке.

Я вдруг понял, кто этот человек, и меня обуял страх.

– Маэстро, прошу вас, сыграйте реквием по моему сыну.

Да, перед нами стоял отец Мориса Либерто.

Баэль так сильно сжимал перила, что его рука побелела. Мы оба молчали. Он взирал на притихшую толпу, и вдруг по его щекам покатились слезы.

– Отец… – тихо прошептал он на выдохе.

Старик, прижимающий к себе искалеченное тело, напомнил Баэлю его приемного отца. Я схватил Антонио за руку, понимая, что тоже вот-вот расплачусь.

– Нет, Баэль, не вздумай!

Но он, отбросив мою руку, открыл футляр.

– Перестань!

Несколько минут назад я сам предложил сыграть, но теперь должен был его остановить. Дело не в безумцах и даже не в погибшем. Если Баэль и дальше будет выступать для толпы, то именно его жизнь оборвется.

Все в Баэле кричало о том, что играть он не хочет. Но маэстро, переборов себя, поднял смычок – не ради злобных глупцов, а ради отца, потерявшего сына.

«Кто-нибудь, остановите этот ужас… Мотховен, хотя бы ты», – взмолился я про себя.

Смычок коснулся струн, но скрипка не издала ни звука. Рука Баэля замерла. На лбу выступил пот. Люди зароптали. Старик, по-прежнему прижимая к себе мертвое тело, пристально смотрел на Антонио. Баэль давился рыданиями, и его рука, сжимающая смычок, начала дрожать.

– Никому не двигаться. – Напряженную тишину вдруг разорвал властный голос.

Спасены!

– Сопротивление бесполезно. Мы вооружены.

Площадь окружили гвардейцы, у каждого в руке был зажат меч, отражающий солнечные лучи. Это казалось невероятным: в Эдене солдаты редко применяли оружие против граждан. Изумление сменилось радостью, когда я заметил Крейзера. Даже во сне я не мог представить, что когда-то проникнусь симпатией к капитану гвардии.

Ополоумевшие люди стали разбегаться кто куда. Часть бросилась в кафе, окончательно выломав двери и растаптывая каждого, кто попадался на пути. Воздух огласили стоны боли. Кто-то не оставлял попыток забраться к нам на террасу.

Я заставил Баэля убрать скрипку в футляр и, схватив его за руку, приготовился бежать. К счастью, барон Ризе вывел нас к неприметной двери.

– Этот ход ведет в переулок с другой стороны от площади. Прошу вас, уходите скорее!

Не успел хозяин дотронуться до двери, как она внезапно распахнулась. Я не на шутку перепугался, решив, что кто-то из толпы нашел черный ход. Но, увидев до боли знакомое лицо, воскликнул с облегчением:

– Тристан!

Его лицо было непроницаемым, но глаза по-прежнему ярко сияли.

– Скорее, нам нужно бежать, – тихо сказал он.

Я тут же бросился за ним, но Баэль не тронулся с места. Остановившись, я удивленно посмотрел на него.

– Баэль?

Он хотел что-то сказать, но его прервали крики, раздавшиеся снизу. На лестнице грохотали шаги.

– Вот он!

Несколько человек, отколовшихся от толпы, приближались к нам. Медлить было нельзя. Мы бросились вперед по тайному ходу. Сзади послышались звуки борьбы: барон перекрыл безумцам путь. Я внутренне благодарил Ризе и одновременно чувствовал вину за то, что пришлось его бросить. Но назад дороги не было – теперь только вперед.

Как и говорил Ризе, ход привел нас в переулок. К счастью, здесь было тихо, только издалека доносились крики.

– Идите за мной, – приказал Тристан.

Обменявшись взглядами с Баэлем, я последовал за Тристаном. Мне хотелось о многом его спросить: где он пропадал, откуда узнал, что мы в беде. Но он шел так быстро, ведя нас бесконечным лабиринтом закоулков, что я решил отложить расспросы на потом. Скоро стало понятно, что он направляется в какое-то определенное место.

– Тристан, куда мы идем?

Друг не ответил. Я на ходу оглянулся. Каменное лицо Баэля не выражало эмоций. Он шагал, прижимая к себе футляр со скрипкой. Я хотел позвать Тристана, но тот, опередив меня, заговорил первым:

– Ты помнишь?

С трудом догнав его, я спросил:

– Что именно?

– Самую первую жертву – невесту Коллопса. – В голосе Тристана послышались металлические нотки.

Я уставился на него с недоумением.

– Почему ты вдруг заговорил о ней?

– В тот день с ней была подруга, которая вернулась живой.

В голове вспыхнули обрывки давнего разговора с Крейзером.

«…ту самую подругу, с которой погибшая ушла на прогулку. Удивительно, но девушка даже не поняла, что с момента смерти Елены прошло уже несколько дней. Странно, да? Несколько дней – как один миг… Подруга уверена, что они отправились на прогулку именно сегодня. Но вот вопрос: где она была столько времени? Добиралась до Эдена? Невозможно. Но она твердо стоит на своем».

– И? – Я все еще не понимал, куда он клонит.

– Я начал подозревать, – ответил Тристан, не сбавляя шага и не поворачивая головы, – что вы от меня что-то скрываете.

Внутри меня все похолодело. Я перевел взгляд на Баэля: на его скулах заиграли желваки. Схватив Антонио за плечо, я остановился. Тристан прошел еще немного и замер на месте. Вокруг нас сгустилась тишина и словно образовался вакуум – не было слышно ничего: ни людей, ни пения птиц, ни топота копыт.

Мы молчали, и Тристан, выдохнув, продолжил:

– Мне стало интересно, почему Антонио оказался на месте первого убийства и где оно находится. Почему-то я был уверен, что тебе, Коя, это известно, поэтому решил выяснить все сам и пошел к подруге Елены.

Сердце стучало как бешеное и казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

– Все в округе считают ее сумасшедшей либо убийцей. Даже близкие отвернулись от нее. Подруга Елены еле сводит концы с концами, живет одна в небольшом домишке. Я попросил ее показать мне место, куда они ходили на прогулку. Испугавшись, она отказалась, но, когда я объяснил, что хочу понять, почему умерла Елена, девушка согласилась. Она отвела меня. В «то самое место».

Тристан резко повернулся. Дернувшись от испуга, я отступил назад. Лицо друга исказилось до неузнаваемости.

– Я нашел нечто странное. Нечто необъяснимое. Мы прошли совсем немного и вдруг оказались в Лесу.

До меня донесся странный звук. Только через несколько секунд я понял, что это стучали мои зубы.

Тристан распростер руки и взревел:

– Смотрите!

Его взгляд прожигал меня насквозь.

– Смотрите внимательно!

И я наконец увидел.

Под нашими ногами блестела вода. Было совершенно непонятно, откуда она появилась: на небе ни облачка. Вдруг жидкость взметнулась в воздух, и, когда я решил, что нас вот-вот накроет волной, она поглотила нас и мы оказались в водном коконе.

Я закричал. Мир перевернулся с ног на голову: небо и земля поменялись местами, а вода дышала, словно живая, и по ее поверхности скользили огненные всполохи. День растворился в ночи, звезды роняли скорбный свет, ослепительные молнии пронзали облака, принося за собой раскаты грома. Правда смешалась с ложью, время повернуло вспять, пространство исказилось, и переулок, в котором мы стояли, исчез. То ли во сне, то ли наяву прошлое разломало будущее на части, и перед нашими глазами пронеслись те самые воспоминания, что снова и снова приходили ко мне в кошмарных снах.

Да, я увидел то, о чем говорил Тристан. Все прочее отошло на второй план.

На поверхности воды мелькали нечеткие силуэты. В видении по той же дороге, на которой мы стояли, бежал Тристан, а рядом с ним незнакомая девушка. Мгновение – и вот они уже посредине холодного, неприветливого Леса. Тристан увидел распятую Кисэ. Его рот исказился в немом крике. Потрясенный, он не заметил, как сзади появился человек и незнакомка за секунду превратилась в истлевший труп.

Внезапно картинка поменялась, в этот раз главными героями были мы с Баэлем, убегающие из Ледяного леса, а за нашей спиной маячило огромное дерево с распятой на нем фигурой. Мне вернули мое самое постыдное воспоминание, и я замер на месте, вновь чувствуя давно забытые укоры совести.

На водной глади проступило другое видение: ветви деревьев качались под порывами ветра, словно танцуя. Вдруг в центре появилась пепельно-сизая тень, прижимающая кого-то к своей груди. Я пригляделся и вскрикнул. Кисэ, это точно была Кисэ!

Тень нежно погладила девушку по рыжим волосам, поцеловала в губы и подвела к огромному дереву. А затем той же рукой, что минуту назад ласкала густые кудри, с нечеловеческой силой вдавила в ледяную кору.

Меня охватил ужас, дышать стало тяжело. Тело пронзила невыносимая боль, но она была как будто не моя. Пепельно-сизая тень трепетно дотронулась до распятой фигуры и исчезла.

Видения сменяли друг друга. Вот я, беседующий с кем-то. Нет, не беседующий, а умоляющий чуть ли не на коленях. Рядом со мной, восхваляя мою чистоту, загадочно улыбается маг. Точнее, демон. Он смеется, отчего колышутся белоснежные волосы, выбившиеся из-под полей огромной шляпы.

Хватит!

Грудь сдавило так сильно, что я разрыдался. Здесь, в этом проклятом месте, только слезы позволяли дышать.

Но вода – или что это было – показала еще кое-что. Баэль в отражении играл. Я узнал эту самую длинную увертюру, – он исполнил ее, когда мы впервые пришли к Ледяному лесу. Опять возникло ощущение вечности. Слезы текли по щекам, когда я смотрел, как двигается смычок в руках Антонио. До моих ушей не долетало ни звука, но мелодия звучала где-то глубоко во мне. С того самого дня она не оставляла меня.

Вода текла под нашими ногами, отнимая дыхание и уводя все дальше в прошлое. Мы вернулись в те дни, когда еще никто не ступал на запретную землю Ледяного леса. Там, в самой чаще, спал он – хозяин этого места, властитель замерзшей сказки. Безжалостный монстр, которого через две тысячи лет пробудит Баэль.

Неужели… Я не мог поверить своим глазам. Мир снова изменился. Вода ушла, словно испарилась, картины прошлого исчезли, и я понял, что опять стою в том страшном месте, крепко сжимая руку Баэля. Слезы на моем лице были единственным доказательством произошедшего.

Ощущая себя полностью раздавленным, я не отрывал взгляда от земли. Куда же мы попали?

– Приветствую вас!

Я резко поднял голову. Перед нами стоял Властелин Леса, живое воплощение легенды. Он распростер руки, приветливо улыбаясь.

Мы с Баэлем застыли, Тристан же, упав на колени, взмолился:

– Я привел их, как и обещал. Теперь, я прошу, подарите ей покой.

Подарите…

Так вот о чем он просил в доме Климта Листа.

Монстр Ледяного леса великодушно улыбнулся, указывая рукой вдаль. Я проследил за его взглядом: в центре чащи стояло дерево, в котором была заключена несчастная Кисэ. Но… Распятая фигура исчезла. Остался лишь след на липком стволе.

– Оно поглотило ее! – в ужасе закричал я.

Тристан как зачарованный стал приближаться к дереву, не отводя глаз от страшного отпечатка.

– Тристан, остановись!

Бросившись вперед, я схватил его за рукав и потянул на себя.

– Отпусти его, – прошептал подбежавший ко мне Баэль.

– Но тогда он…

– Он уже… – Баэль прислонился к моей спине, беспомощно всхлипывая. – Он уже мертв.

Ошарашенный, я снова посмотрел вслед Тристану. Словно бестелесная тень, он упрямо шел к дереву, спотыкаясь и пошатываясь. Подойдя вплотную, Тристан протянул к нему руки. Я не видел его лица, но почему-то был уверен, что друг счастливо улыбается.

Кисэ…

Секунда – и мир ослепила пронзительная вспышка, когда Тристан крепко обнял ствол двумя руками. Мне пришлось закрыть глаза, а когда я вновь открыл их, Тристана больше не было. Остался лишь пепел, кружащийся в воздухе, словно снег.

– Тристан… – выдохнул я, ощущая вселенскую пустоту внутри. Колени обожгло болью, и, опустив взгляд, я осознал, что рухнул на землю. Баэль беззвучно плакал, прижимаясь ко мне.

– Я… – сорвалось с моих губ.

Оставил тебя, чтобы помочь Баэлю.

Пытаясь ухватиться за ускользающую реальность, я изо всех сил уперся руками в землю, но понимал, что долго не выдержу. Уронив голову на промерзлую почву, я закричал, срывая голос. Клубок чувств и эмоций жег меня изнутри, рвал на части. Безумно хотелось выплюнуть его, чтобы избавиться от нестерпимой боли. Слезы, капающие на снежный наст, казались отвратительно грязными. Мерзкими, гадкими, как моя душа…

– Поднимайтесь. – Мягкий голос словно разбудил нас.

Не в силах сопротивляться, я вскинул голову.

– Готовьтесь встретить свой конец.

Монстр улыбнулся – я ответил ему тем же. Подхватив Баэля и встав на ноги, я с интересом стал разглядывать чудовище, стоявшее перед нами. Дальнейшая судьба меня теперь не страшила. Я пережил слишком многое и никому не позволю себя сломать.

– Я долго спал. Мертвый сон сковал мое тело. – Томный голос дрожал от удовольствия.

Бледное, неживое лицо ничего не выражало – ни добродушия, ни отвращения. Трудно было представить, что этот человек ликовал, слушая музыку Баэля, и наградил меня презрением, когда я дал волю кулакам в его каморке в Канон-холле. В голове вертелась лишь одна мысль: «Теперь все встало на свои места».

– Дюпре.

Молодой переписчик вышел из-под сени белых, точно истлевших деревьев.

– Рад, что мы снова здесь, все вместе.

– Снова? – подняв на него удивленный взгляд, переспросил я.

– Когда вы впервые пришли сюда, я крепко спал. Думал, что те видения, которые я показывал, помогут вам понять.

Точно. На картинках, что сменяли друг друга на поверхности воды, действительно был Дюпре. Он спал. Каким-то образом я даже смог ощутить течение времени и узнать, что сон держал его в своих объятиях две тысячи лет.

– Но как ты… Почему ты был здесь так долго? – забормотал я, но тут же замолчал. Я, кажется, стал понимать.

Как появился Ледяной лес? В той легенде все началось с человека, который всю жизнь лелеял любимое дерево, ставшее его концом.

На меня обрушилась ужасающая правда.

– Неужели…

Услышав мое восклицание, Баэль поднял голову и уставился на Дюпре. Я продолжал прижимать Антонио к себе, не отпуская ни на секунду. Он посмотрел в глаза того, кто убил дорогих ему людей, но взгляд друга ничего не выражал: ни гнева, ни боли – ничего. Лицо Баэля было абсолютно пустым, будто он лишился души. Дюпре ласково улыбнулся и заговорил:

– Мое настоящее имя – Икдисе Дюпре. Две тысячи лет назад я пришел на эту землю вместе со своими людьми и основал город. Я учил жителей всему, что знал сам, а они верно служили мне. Благодаря мне король Анакса признал Эден священной землей. А потом меня не стало… И мое настоящее имя истлело. Но шло время, язык менялся, и теперь вы, потомки, знаете меня под совсем другим именем – Иксе Дюдро.

Потрясение было столь велико, что я не мог пошевелиться. Тело била мелкая дрожь. Я смотрел на Дюпре уже совсем другими глазами. Этот улыбчивый юноша тот самый основатель Эдена?

– Нет, это невозможно…

– Я не удивлен, что вы так думаете.

– Но Иксе Дюдро умер, как только коснулся дерева, которое приказал предать огню.

Дюпре громко рассмеялся и зачем-то взмахнул рукой. Ледяной лес внезапно пришел в движение. Испугавшись, я еще сильнее вцепился в Баэля. Но он даже не дернулся, словно не замечал ничего вокруг.

Огромное дерево, то самое, что поглотило Кисэ, вдруг появилось рядом с Дюпре. Ошеломленный, я отступил назад. На мокром стволе все еще были заметны очертания человеческого тела. Мне стало дурно.

– Вот оно, это о нем вы так часто говорили. Единственное живое существо, которое я любил. Я дал ему имя Энаду. Оно породило Ледяной лес.

Смятение и страх охватили меня. Легенда, которую я знал с самого детства, вдруг стала оживать перед глазами. Я не верил сам себе, но происходящее было слишком реалистичным, чтобы оказаться обычным сном.

Дюпре протянул руку и нежно погладил белоснежный ствол. Ледяная корка, превращавшая в пепел любого, кто дотронется до нее, не причиняла ему никакого вреда.

Легенда говорила правду. Передо мной стоял легендарный основатель Эдена.

– Все говорят, что я отдал приказ сжечь Энаду. Как же люди падки на трагичные истории. Но кто бы ни выдумал эту легенду, я аплодирую ему стоя. Удивительно, как ложь может быть похожа на правду.

– Так вся история – вымысел?

– Именно. Я не сжигал Энаду. Это сделал человек, которого я считал близким другом.

Я практически перестал дышать и еще крепче сжал руку Баэля, почувствовав, как напряглись его мышцы.

– Его звали Фрис, – продолжил свой рассказ Дюпре, горько улыбнувшись. – Он славился как один из самых выдающихся волшебников того времени. Киёль уже поведал вам, Коя, что тогда все они считались демонами. Фрис был моим единственным другом. Мы были похожи на вас с маэстро – такие же друзья не разлей вода. Но наши взгляды во многом расходились. Он никогда не питал ко мне теплых чувств, поскольку я во всем превосходил его. Точно как вы, Коя, не питаете теплых чувств к маэстро. Он ненавидел меня и решил отомстить. В один прекрасный день Фрис предал адскому огню, пожирающему все на своем пути, мой дом, а вместе с ним моих учеников, живших со мной, и даже Энаду. Но каким-то чудом я, задремавший под его сенью, остался жив. Энаду защитило меня. Две тысячи лет я спал, ощущая невыносимую боль от огня, пожиравшего меня живьем, но так и не убившего.

В его низком голосе звучала глубокая скорбь. Юноша ненадолго прикрыл глаза, будто снова переживал то, о чем говорил.

– Когда огонь не оставил ничего, все вокруг сковал лед: дерево, пространство и даже время. Я продолжал спать мертвым сном, не в силах пробудиться. Хотя, возможно, я просто умер. Но все изменилось, когда рыжеволосая девушка предсказала, что в тысяча шестьсот двадцать восьмом году я смогу открыть глаза. Благодаря выдающемуся музыканту. – При этих словах Дюпре посмотрел на Баэля.

Его горящий взгляд был наполнен пугающим восхищением. Антонио попятился, не в силах слушать исповедь Дюпре. Но голос хозяина Ледяного леса заставил его замереть.

– Прекрасный холодный звук скрипки разбил оковы моего мертвого сна.

Я оцепенел, когда понял, что он имел в виду. Дюпре разбудил тот самый плач Авроры, который указал нам дорогу к Ледяному лесу!

Когда Дюпре снова заговорил, его голос звучал устало, словно в нем отражались все муки долгих лет, проведенных в бесконечной агонии.

– Музыка маэстро вырвала меня из потока вечности, пробудила от кошмарного сна. Она растопила время и пространство и заставила этот Лес, защищающий своего хозяина, снова гореть.

Я вдруг снова услышал слова графа Киёля:

«Он разбудил чудовище в Ледяном лесу».

– Звук скрипки был подобен голосу Мотховена. Он будто говорил: «Просыпайся», и я наконец открыл глаза после двух тысяч лет глубокого сна. А потом я увидел вас, маэстро. Того, кто вдохнул в меня жизнь, моего Отца.

– Не смеши меня! – вдруг закричал Баэль, молчавший все это время.

Он сделал шаг вперед, но я удержал его. Страх на его лице говорил о том, что Антонио не верит ни единому слову Дюпре. Пытаясь вырваться из моей хватки, маэстро выплюнул в лицо чудовищу:

– Я не верю тебе! Ты лжешь! Да, я разбудил тебя, но как ты мог так поступить со мной?! С так называемым отцом? Зачем ты убил Лиан? Моего отца? Тристана?!

Баэль в бешенстве размахивал руками, желая задушить переписчика. Тот спокойно ответил:

– Я убил ее, потому что вы хотели закончить карьеру после свадьбы. Я просто не мог этого допустить. К тому же вы собрались бросить музыку, а ведь оставалось совсем немного, чтобы достичь совершенства. Пока я спал, от былого искусства и музыки не осталось ничего. Жители Эдена штампуют низкосортные произведения, недостойные великого Мотховена. Они утратили наследие пилигримов музыки, вместо того чтобы беречь его как зеницу ока. Вы, маэстро, только вы играли совершенно другую музыку. Едва услышав ее, я осознал, что именно вы покажете им месть великого Мотховена. Только вы сможете достичь совершенства, на которое даже я не был способен.

Губы Баэля сжались в тонкую линию, глаза метали молнии, казалось, он был готов убить Дюпре прямо здесь. Антонио била крупная дрожь.

– Достичь совершенства? – зло выплюнул он.

– Именно так! Скажу больше: вы уже достигли его! В тот день, на похоронах вашей невесты, вы явили всем месть Мотховена, его ярость, скорбь и презрение. Та мелодия потрясла меня, и я не смог сдержать эмоции. Вы возродили его музыку из небытия!

Дрожа всем телом, я изо всех сил вцепился в Баэля. Так вот почему тогда, на кладбище, взгляд переписчика был исполнен ликования, которое привело меня в ужас. Но, положа руку на сердце, услышав ту мелодию, я тоже восхитился мастерством Баэля, а значит, ничем не лучше Дюпре.

– Я уже не мог остановиться и продолжал совершать убийства, чтобы снова услышать вашу музыку. Но не волнуйтесь, все жертвы послужили великой цели, они умерли счастливыми!

Я чувствовал отвращение, но где-то глубоко внутри, в затерянном уголке моей души, теплилось понимание. Я бы не удивился, если бы узнал, что Дюпре появился на свет из моих самых темных желаний.

Баэль вдруг посмотрел на меня так, словно прочитал мои мысли. Я вздрогнул. Его взгляд, исполненный презрения и разочарования, проникал в самую душу. Затаив дыхание, я в страхе ждал, что он скажет. Но Баэль молчал, лишь смотрел на меня безумными глазами. Через мгновение он отвернулся, спрятав от меня лицо, и тихо произнес:

– Верно. Это все из-за меня. Ты был прав, отец. Я действительно демон.

В его голосе слышались горечь и ненависть к себе. Упав на колени, Баэль царапал промерзлую землю пальцами, ломая ногти, в кровь раздирая пальцы.

– Я убил даже тебя… Тристан! – Из его груди вырвался крик, полный боли, за которым последовали душераздирающие рыдания.

Кулаки сжались сами собой. Довольно. Оставив Баэля, бьющегося в истерике, я поднялся и сунул руку в карман. Острие пера будто пронзало мое сердце.

Я понимаю тебя, Дюпре. Искренне понимаю. Но никогда не прощу.

В следующее мгновение я уже мчался вперед, не помня себя от ярости, а Дюпре продолжал приторно улыбаться. Всемогущий основатель Эдена, способный убивать на расстоянии, – он больше не внушал мне страха.

Перо, все эти дни лежавшее в кармане, дождалось своего часа. Выставив вперед острый наконечник, я впервые в жизни ощутил, что способен на убийство. Только бы добраться до него прежде, чем он расправится со мной.

Я отчаянно закричал и побежал еще быстрее. Лицо чудовища было все ближе и ближе. Дюпре протянул руку к Энаду и отломил сук, угрожающе выставив его вперед. Я стиснул зубы и уже был готов нанести удар, уверенный, что успею вонзить острие пера в шею монстра, даже если он атакует первым. До Дюпре оставалось всего несколько шагов, когда кто-то сзади потянул меня к себе. Обезумев от ярости, я резко развернулся и увидел Баэля.

– Зачем? Зачем ты меня остановил?! Отпусти!

– Прекрати…

– Он все равно убьет меня. Нельзя упустить шанс избавиться от него.

Я изо всех сил пытался оттолкнуть от себя Баэля, но он продолжал упорно цепляться за меня и наконец, утратив терпение, ударил меня по ноге. Потеряв равновесие, я упал на спину, но тут же попытался встать, уперевшись локтями в землю. Однако Антонио навалился на меня всем телом и прижал к земле. На фоне сияющего неба я увидел его искаженное страхом лицо.

– Ты забыл? Я просил тебя не умирать! У меня больше… никого не осталось, кроме тебя.

Я замер. Последнюю часть фразы он произнес практически шепотом, но, как только она достигла моих ушей, я тут же забыл, где нахожусь и что собирался сделать. Всепоглощающая ненависть испарилась. Вместо нее пришли другие, совершенно другие эмоции! Я хотел было что-то возразить, но осекся.

Вдруг нас накрыла тень. Запрокинув головы, мы увидели над собой мерзкое лицо, расплывшееся в улыбке.

– Берегите свою жизнь. Хотя бы ради оракула, которая пожертвовала собой ради вас.

– Что ты имеешь в виду?

Меня не покидало ощущение дежавю. Как будто я уже слышал эти слова, правда, от кого-то другого.

– Граф Киёль подарил Кисэ свое великодушное прощение, – мягко объяснил Дюпре, словно неразумному ребенку.

– Великодушное прощение?

Похожую фразу я тоже уже слышал.

– Граф Киёль поступил точно так же, как король Анакса, после того как пророчица, предназначенная ему судьбой, бросила его ради юнца по имени Тристан. Киёль принес ее в жертву моему Энаду, попросив, чтобы я не трогал вас.

Она принесла себя в жертву… вместо меня. Все так, как говорил Баэль.

– Если бы мы не заключили с ним сделку, я бы убил вас первым. Только посмотрите, на что пошел несчастный демон, чтобы спасти вас, Коя. Ему всегда нравились бесполезные вещи. Наверное, поэтому он и проникся к вам симпатией.

На лице Дюпре странным образом смешались презрение и жалость. Но я, как ни странно, не чувствовал ничего. Ни к Кисэ, погибшей вместо меня, ни к чудовищу, которое жаждало моей смерти, ни к демону, благодаря которому я все еще жив.

Я вспомнил наш последний разговор, как граф восхищался моей чистотой и просил ее сохранить. Он принес Кисэ в жертву дереву, пытаясь защитить меня, но именно от этого моя душа навсегда утратила чистоту. Я горько засмеялся – странным, совершенно чужим голосом.

– Получается, что во всем виноват именно я.

Глаза заволокло пеленой. Удивительно: все чувства во мне словно умерли, но слезы никуда не делись. Ощущая себя последним лицемером, я попытался стереть их, но сил не хватило даже для этого.

Вдруг Баэль как будто отстранился. Приподняв голову, я увидел полное страдания лицо дорогого друга. «Ты должен жить», – разобрал я, но смысл слов почему-то понять не смог.

Баэль поднялся, оставив меня лежать на земле.

– Еще что-то осталось? – с вызовом бросил он Дюпре.

– Прошу прощения?

– Мы уже поняли. Демон и оракул. Великодушное прощение и смерть. О чем-нибудь еще хочешь нам поведать?

Дюпре ничего не ответил, лишь загадочно смотрел на Баэля. «Да, я еще о многом хочу рассказать, попробуйте догадаться о чем», – словно говорил его взгляд, который Антонио проигнорировал.

– Если ты все сказал, то теперь моя очередь задавать вопросы. Чем ты наградил меня за эту проклятую совершенную музыку? Я ведь сыграл, как ты и хотел. Но ты не дал ничего взамен, лишь убил дорогих мне людей.

В уголке губ Дюпре появилась едва заметная ухмылка, а Баэль продолжал гневно кричать:

– Что получил я? Аплодисменты публики? Вот уж спасибо! Для меня эти люди – лишь кучка глухих идиотов, не разбирающихся в музыке. Где мой истинный ценитель? Где тот, кто поймет мою музыку?

Дюпре вдруг громко расхохотался. Антонио немного опешил и все же хотел продолжить поток возмущений. Однако хозяин Ледяного леса остановил его взмахом руки и, чуть отдышавшись, сказал:

– Прошу вас, Отец. Не уподобляйтесь этим идиотам, которых так презираете. Не будьте так слепы. Разве вы не видите? Ваш сын, ваш истинный ценитель стоит сейчас перед вами.

– Как?

Баэль не мог поверить своим ушам. Я чувствовал, что ситуация накаляется, хотя смысла слов пока не улавливал.

– Я здесь, Отец. Тот, кто понимает вашу музыку.

Антонио пристально смотрел на Дюпре, не произнося ни слова. Маэстро казался абсолютно спокойным, но дрожь в руках выдавала его настоящие чувства: ему было страшно.

– Месть, которую вы подарили мне, – воскликнул переписчик. – Каждая нота пронзала мое сердце. Казалось, я умираю от восторга. Язык вашей музыки подарил мне настоящее наслаждение. Я понимаю каждую вашу мелодию и чувствую ее так же, как и вы.

Баэль отступил назад, словно пытаясь защититься.

– Ты лжешь…

Дюпре сократил расстояние и гневно закричал:

– «Я обращаюсь к вам, к тем, кто может слышать вечность, к таким же, как я, потомкам пилигримов, в чьих жилах течет музыка. Если вы слышите меня, я жду вас». Ведь именно это вы сказали с помощью музыки тогда, в Канон-холле, во время своего первого концерта? Я понял каждый звук. И все же, по-вашему, я не тот, кого вы так долго искали?

Баэль глухо застонал, отходя еще дальше. По его испуганному лицу я понял, что Дюпре говорил правду. Я горько усмехнулся.

Антонио, все еще не веря словам Дюпре, забормотал:

– Не может быть… Такого просто не может быть, нет, я отказываюсь верить.

– Вы искали именно меня! Только я смог услышать в потоке вашей музыки презрение, только я разобрал усмешку над глупцами, которые дарили аплодисменты, ничего не осознавая. Только я! Все чувства и эмоции я переживал вместе с вами, слышал одиночество, растворившееся в мелодии. Я понимал, как нужен вам истинный ценитель.

Футляр со скрипкой выскользнул из рук Баэля, а через секунду маэстро упал на колени. Тяжело дыша, словно раненый зверь, он мотал головой, не в силах поверить в происходящее.

Дюпре продолжал умолять:

– Отец, примите меня! Этот идиот, Морфе, никогда не сможет стать вашим истинным ценителем, как бы ни хотел. Он такой же, как и граф Киёль, ему непонятны ваши чувства. Я – тот, кто вам нужен. Я истинный ценитель, которого вы так долго ждали!

Громко завывая, Дюпре упал перед Баэлем ниц.

Антонио ничего не ответил. По его щекам снова потекли слезы. Баэль, чье самое заветное желание наконец исполнилось, кажется, совершенно растерялся. Хозяин Ледяного леса заключил его в свои объятия. Съежившись в его руках, Баэль спросил севшим голосом:

– Ты… ты мой…

– Ваш истинный ценитель.

– Ты и правда…

– Да. Единственный, кого вы так долго искали.

На этих словах Баэль зарыдал во весь голос, дав волю накопившимся эмоциям, освобождаясь от всего, что было ему чуждо, но продолжало грызть изнутри. Казалось, он не мог поверить, что его заветная мечта, к которой всю жизнь он шел со своей скрипкой, только что стала реальностью.

Мой друг нашел того, кого так долго искал, и им оказался не я. Все во мне противилось этому, и я проклинал себя за то, что не могу порадоваться за Баэля. А еще проклинал Дюпре: он разрушил все, что дорого Антонио, он затащил нас сюда, в кошмарный сон. Меня тошнило от каждого его слова и движения.

Неужели такова воля великого Мотховена? Все было предрешено? Эта встреча стала кульминацией истории, начавшейся две тысячи лет назад?

Здесь, на этом месте, всесильное божество наконец решило судьбы людей, подарив им такой страшный финал.

– Мой истинный ценитель! – неистово кричал де Моцерто, любимый сын бога музыки.

Он то плакал, то смеялся, выражая Мотховену свой протест. Вскоре громкие крики маэстро растворились в воздухе, оставив после себя еле слышное эхо.

– Да, все так, – подтвердил Дюпре. – А теперь прошу вас, Отец, сыграйте для меня в последний раз.

С лица Баэля исчезли все эмоции.

– В последний раз? – глухо повторил он.

– Да. Энаду недолго осталось. Когда вы пришли сюда, то разбудили не только меня. Пламя, спавшее до сих пор, пожирает Энаду. Скоро мое дерево прекратит свое существование. Когда не станет его, не станет и меня. Но я не виню вас.

Глаза Дюпре наполнились грустью, но Баэль никак не отреагировал, устремив горящий взгляд на своего истинного ценителя. Тот, слегка отодвинувшись от маэстро, поднял с земли Аврору и вложил ему в руки.

– Эта скрипка содержит в себе частичку души своего творца – известного волшебника Джея Канона. Он пришел в Ледяной лес и, взяв частицу Энаду, создал ее. Аврора была сделана для сына Мотховена, поэтому она навеки принадлежит вам.

Антонио сжал скрипку дрожащими пальцами. Теперь он смотрел на нее как на инородную сущность, совершенно ему незнакомую.

Дюпре, внимательно наблюдая за маэстро, тихо произнес:

– Прошу вас, сыграйте для своего истинного ценителя. Только для меня… Я так жажду услышать мелодию, в которую вы вложите всю свою душу.

Баэль поднял глаза на переписчика и какое-то время пристально разглядывал его лицо. Затем слегка кивнул.

– Хорошо.

Хозяин Ледяного леса радостно улыбнулся и, усевшись поудобнее, весь превратился в слух. Баэль поднял смычок, прижал скрипку подбородком, крепко обхватив гриф левой рукой, и замер. В полной тишине прошло несколько минут, будто Антонио хотел помучить своего истинного ценителя. Дюпре нетерпеливо ерзал и умоляюще смотрел на маэстро, но и тогда Баэль не начал играть.

Наконец Антонио тихо произнес, нахмурившись:

– Ты забыл?

– Что?

– Кто-то должен умереть ради моей музыки.

На лице Дюпре появилось понимание. Он опустил взгляд на сук в своей руке, затем посмотрел на меня.

– Ах вот как. – Улыбнувшись, хозяин Ледяного леса поднялся и направился ко мне.

Не шелохнувшись, я внимательно смотрел, как он подходит, как садится рядом, мерзко ухмыляясь. Мой взгляд зацепился за пепельный сук в его руках. В голове не осталось ничего, кроме мысли о том, что я сейчас умру.

Но вдруг тишину нарушил холодный голос Баэля:

– Не он.

Рука Дюпре замерла в нескольких сантиметрах от моей груди. Медленно повернувшись, переписчик увидел смычок, нацеленный на него, словно меч. Лицо Баэля исказилось до неузнаваемости, когда он решительно произнес:

– Ты. Мне нужна твоя смерть.

– М-моя?

– Именно. Этот недоносок недостоин моей музыки.

Его слова пронзили мое сердце вернее, чем оружие Дюпре.

– Обещаю, – продолжил Баэль как ни в чем не бывало. – Когда ты умрешь, я посвящу тебе мелодию. Прекрасный реквием. Клянусь, что ради тебя, моего истинного ценителя, я сыграю так, как не играл никогда. Я растворю всего себя в этой мелодии.

– Но…

– Ты же сам говорил, что хочешь послужить чему-то великому. Ты станешь прекрасным материалом для совершенной мелодии.

Дюпре пришел в восторг. Он заливисто рассмеялся и радостно спросил:

– Отец, вы обещаете мне? Это огромная честь… Вы правда сыграете для меня?

– Да. Я обещаю, – коротко ответил Баэль.

Восхищенно глядя на маэстро, основатель Эдена стал отступать назад, пока наконец не остановился около дерева, которое любил всю свою жизнь, и крепко обнял его двумя руками. Через секунду Дюпре отстранился и принялся нежно гладить ствол ладонью. Каждое его движение было исполнено благоговения. Из глаз хлынули слезы, на губах блуждала легкая улыбка.

– Я готов, Отец.

Убрав руки от Энаду, он опустил взгляд на сук, который продолжал сжимать. Затем, подняв его, изо всей силы вонзил точно в сердце. Крик замер у меня на губах, я онемел от ужаса. Сук не был заострен, но так легко вошел в грудь Дюпре, что мне стало жутко. Улыбаясь сквозь боль, переписчик провернул его, загоняя еще глубже. Вдруг частица Энаду стала как будто таять, а кожа вокруг раны начала быстро чернеть: она истлевала.

Наконец я понял, как он убивал своих жертв.

– Теперь ваша очередь, – с трудом произнес Дюпре и упал на колени.

С его тлеющей кожи сыпался белый пепел. Хозяину Ледяного леса оставалось совсем немного, и я удивился его готовности умереть ради музыки, хотя, наверное, тот, кто спокойно отнимал жизни других, мог без всяких сожалений отдать и свою.

Баэль молча прижал скрипку к ключице, поднял смычок. Во взгляде, каким он смотрел на своего умирающего истинного ценителя, отражались непонятные мне эмоции. Наверное, Антонио готовился исполнить самый печальный реквием. Я вдруг поймал себя на мысли, что тоже, как и Дюпре, с нетерпением жду этой мелодии.

Но время шло, а Баэль так и не коснулся струн. Я почувствовал неладное.

– Отец, – взмолился переписчик. – Прошу, подарите мне музыку.

Рука Баэля, крепко сжимающая смычок, тряслась. Дюпре, обессилев, упал на землю. Тяжело дыша, он попытался опереться на локоть.

– Умоляю, подарите мне совершенную… муз…

Баэль закрыл глаза, но не пошевелил и пальцем. Мне вдруг захотелось громко закричать: «Играй же, ну!»

– Отец?

Баэль не будет играть для того, кто умирал ради его музыки? Он не подарит ему самый прекрасный реквием? Маэстро так долго ждал встречи со своим истинным ценителем, разве он не должен исполнить его последнее желание?

Но скрипка молчала.

– От…

Не договорив, Дюпре упал навзничь. По его коже расползались жуткие пятна, плоть стремительно разлагалась. Но взгляд восхищенных глаз все так же был устремлен на маэстро. Крепко стиснув зубы, Баэль отвернулся. Казалось, его дрожащие руки держат всю тяжесть этого мира.

Ничто не нарушало тишину, разлившуюся вокруг. Тело Дюпре сотрясалось, он отчаянно цеплялся за ускользающую жизнь, желая услышать прощание маэстро. Я был готов поклясться, что он кричит сквозь крепко стиснутые зубы: «Терпи, проклятое тело! Еще чуть-чуть. Он еще не начал играть. Я должен услышать эту мелодию».

– Надеюсь, ты никогда не простишь меня, – сказал вдруг Баэль.

Прежде чем я понял смысл его слов, он опустил скрипку и смычок. Дюпре, как и я, смотрел на него глазами, полными ужаса. Следующие слова Антонио прозвучали словно приговор:

– Я не буду играть.

Меня пронзило страшное осознание, разорвавшее мою душу и сердце на части. Я перестал плакать, меня трясло. Он говорил это не умирающему Дюпре, не сумасшедшим жителям Эдена, а самому себе.

– Это моя великая месть, – громко произнес Баэль.

И сразу наступила мертвая тишина. Тело Дюпре полностью истлело и выглядело так, словно несколько лет провело в земле. Отчего-то я почувствовал печаль.

Баэль опустился на колени перед трупом и наконец дал волю слезам. Они стекали горячими струйками по подбородку и бесшумно падали на белоснежную землю. Тихий плач Антонио разрушил тишину, казавшуюся вечной. А следом раздался пронзительный крик, в котором растворилось все, что мучило Баэля долгие годы.

Я с трудом встал, ощущая сильную боль в груди, словно кто-то всадил нож и прокрутил несколько раз. Вытянув руку, я хотел прикоснуться к Баэлю, но он уклонился, гордо отвернувшись. Я замер на месте, не произнося ни слова.

Меня бил озноб. Казалось, всю землю сковал могильный холод. Громко завывая, подул студеный ветер. Ледяные ветви деревьев колыхались, будто языки пламени. Порыв ветра подхватил тело Дюпре и опустил рядом с Энаду. Разложившаяся плоть, коснувшись белоснежной коры, тут же превратилась в пепел. Два существа, крепко связанные друг с другом две тысячи лет, наконец воссоединились.

С Лесом что-то происходило. Ветер и деревья печально шептались, скорбя о потере хозяина. Я не понимал их языка, но отчетливо слышал звуки траурной мелодии. В ней будто отпечаталась мудрость всех предыдущих столетий.

Деревья догорали, словно мелодия, подходившая к финалу. Мириады нот разлетались по ветру, раскаленные добела.

Мы с Баэлем не двигались до тех пор, пока Ледяной лес не растаял и пока звучала призрачная симфония, которой были не нужны ни дирижер, ни музыканты. Белый пепел кружился в воздухе, снова меняя время и сокрушая пространство.

Музыка утихла, и теперь нас окружал самый обычный лес, как и в первый раз, когда мы только искали вход в запретное место. Здесь царила темнота. Шорох прошлогодней листвы под ногами, привычные ночные звуки и дыхание холодного ветра привели меня в чувство, заставили поверить, что я вернулся в реальный мир.

Я будто проснулся после долгого кошмара, совершенно обессиленный. И вдруг пришло ощущение свежести. Дотронувшись пальцами до лица, я запрокинул голову. Еле различимые в темноте белые хлопья тихо падали на землю, подсвеченные серебристым светом луны, который сочился сквозь кроны деревьев.

Снег.

«А вот вы станете непосредственным участником этого события».

По спине пробежал холодок. Наконец я понял, что значило предсказание Кисэ, и печаль, таящаяся где-то в глубине души, выплеснулась наружу. Эмоции вырвались на волю, и тишину окружающей ночи разрезал мой тоскливый вой. Я рыдал безутешно, как ребенок, оплакивая все, что случилось со мной. Кисэ действительно видела будущее. Мои слезы подтверждали, что все произошедшее не было сном.

Темный силуэт приблизился ко мне. Он ничего не сказал, не разразился рыданиями подобно мне. В его ледяной взгляд словно проникли частички огромного дерева, существовавшего несколько тысячелетий.

Он продолжал смотреть, пока первые лучи солнца не пришли на смену ночи.

Финал

Баэль покинул Эден.

Порванные струны Авроры пообещал не заменять.

И до конца жизни поклялся не играть.

Эден и десять лет спустя не утратил своего значения. Похожий на море, он вбирал в свои берега все новые и новые потоки, отчего становился лишь могущественнее, и щедро раскрывал объятия, делая каждого частью себя. Размеренный бег волн иногда возмущали шторма, но длились они недолго, и снова под солнцем сверкала безмятежная гладь.

И все же время неумолимо меняло безбрежное море Эдена, течения носили людей, словно стайки рыб. Мартино больше не возвышали, это считалось пережитком прошлого. Напротив, стали больше поддерживать пасграно. Даже высокомерная знать теперь предпочитала их манерным мартино: в аристократических салонах музыканты-простолюдины пользовались особой популярностью. Известные маэстро все чаще брали пасграно в ученики. Госпожа Капир была одной из тех, кто способствовал этим изменениям.

Консерватория мало-помалу теряла престиж, уже нечасто можно было встретить мартино с классическим образованием. Молодежь больше не хотела следовать строгим правилам, разучивать скучные гаммы. Кто-то пробовал новые формы – например, выбивать ритм, стуча по крышке фортепиано. Но были и те, кто пытался повторить легендарную технику Баэля. Я видел лишь нескольких, кому это почти удалось, однако пока никто не сумел заставить других задыхаться от восхищения.

Иногда я ворчал, что мир и правда сильно изменился. В такие моменты я живо ощущал течение времени и часто посмеивался над собой, называя себя дряхлым стариком.

– Господин, к вам гость.

– Кто? У меня сегодня назначена встреча?

– Нет. Он не предупредил о своем визите. Мне сказать, что вы заняты?

Пробежав взглядом по партитуре, я покачал головой.

– Пусть заходит.

Через несколько минут в комнату вошел мужчина, одетый довольно просто. Его сопровождал хорошо знакомый мне человек.

– Крейзер, так это ты желаешь меня видеть?

– Нет, я просто проводил этого господина. Он искал твой дом.

– Не знал, что офицер гвардии подрабатывает постовым. Что, в штабе недоплачивают?

– Я, между прочим, здесь по важному заданию: глава банка «Зенон» уклоняется от уплаты налогов и твой батюшка ему в этом сильно помогает. Дай, думаю, зайду, может, мне на глаза попадется какой-нибудь полулегальный документ.

Я громко рассмеялся. Крейзер, как и прежде, недолюбливал моего отца, решавшего все проблемы с помощью денег, но мы каким-то образом стали близкими друзьями.

Я перевел взгляд на мужчину, стоявшего рядом с капитаном.

– Прошу прощения, вы искали меня?

– Да. Меня зовут Бабель Форон.

Мне показалось, что я уже где-то слышал это имя. Заметив мою озадаченность, Крейзер шутливо проворчал:

– Ты хотя бы следи за тем, что творится вокруг. Господин Форон – известный историк.

Как я и сам не вспомнил?

– Прошу прощения, что не узнал вас сразу, – извинился я, склонив голову в почтительном поклоне. – Видите ли, моя работа связана с рукописями, поэтому, кроме них, я мало что читаю.

– Все в порядке. Мои труды известны лишь там, где я живу.

Оставив в покое нотные листы, я встал из-за стола и предложил гостям присесть. Визит столь известного историка внушил мне какое-то смутное беспокойство. Я приказал слуге подать чай и осторожно поинтересовался у Форона:

– Чем могу быть полезен?

Историк помолчал, словно подбирая слова, а затем сказал:

– Прежде всего я хотел бы извиниться. Возможно, мои вопросы заставят вас снова окунуться в тот ужас, который вы пережили. Но, честно говоря, я ищу Антонио Баэля.

Я стиснул кулаки – так, что кожа побелела. Не будь мой гость известным историком и уважаемым человеком, я тут же приказал бы выкинуть его за порог.

Взгляд Крейзера успокоил меня, и все же я не смог скрыть раздражения.

– Вам должно быть известно, что за прошедшие годы многие задавали мне этот вопрос, но моя реакция всегда была одинаковой.

– Да, я слышал, что вы кидались на всех, кто попадался под руку, и затем с бранью выгоняли этих смельчаков. Самым страшным ругательством, по-моему, было «индюк ощипанный».

Я тихо рассмеялся, разглядывая серьезное лицо собеседника, и решил дать ему шанс.

– Мне прекрасно известно, зачем другие искали Антонио Баэля. Но зачем он понадобился вам, историку?

– Это пока секрет, но вам я его раскрою. Дело в том, что в моих планах написать биографию Антонио Баэля.

Я в изумлении уставился на гостя. Крейзер, кажется, был удивлен ничуть не меньше. Но Форон продолжил, словно не заметив, какое воздействие оказало его признание.

– Откровенно говоря, я уже давно в Эдене. Первым делом я планировал встретиться с вами, господин Морфе. Но так и не решился, зная, как вы относитесь к расспросам о Баэле. Вместо этого я стал опрашивать других жителей. И знаете, никто не пожелал говорить со мной о последнем концерте маэстро.

А что они могли сказать? Не думаю, чтобы кто-нибудь охотно вспомнил тот день, когда его во всеуслышание назвали невеждой, ведь нет ничего постыдней для аристократа.

В глазах историка зажегся огонек надежды:

– Вы знаете, куда исчез Антонио Баэль после того концерта?

Я не ответил, медленно погружаясь в воспоминания. Впервые за десять лет мне захотелось ответить честно: стоило открыться хотя бы одной душе.

– К сожалению, нет. Все это время я отказывался что-либо рассказывать не потому, что мне было больно вспоминать. Дело в том, что я не знаю, куда исчез Баэль.

Теперь удивился Крейзер. Я опустил глаза на ковер и принялся крайне внимательно изучать узоры на нем, лишь бы не встречаться взглядом с другом.

Бабель Форон тяжело вздохнул. Я вдруг почувствовал себя виноватым.

– Все ясно. Он сбежал и порвал все прежние связи, как и струны на Авроре.

Поймав мой недоуменный взгляд, историк многозначительно улыбнулся:

– Я тоже присутствовал на том концерте.

– Не может быть!

– Тем не менее это правда. Я стал расспрашивать других в надежде, что они заметили что-то ускользнувшее от моего взгляда. Но так и не выяснил, отличались ли их воспоминания от моих.

Сердце вдруг застучало быстрее, когда я тихо спросил:

– А что вы чувствовали во время концерта?

– Меня переполняла радость…

Бабель Форон вежливо отказался от чая и, еще раз извинившись, поспешил уйти. Мы с Крейзером молча наблюдали через окно, как он скрылся за воротами дома. Разговор с Бабелем всколыхнул во мне давно забытые воспоминания. С последнего концерта Баэля минуло всего десять лет, но сейчас мне казалось, что прошла целая вечность.

– Как работа? – первым нарушил тишину Крейзер.

– Все хорошо. Получил заказ от Аллена, переписываю его новую сонату.

– Хюберт превзошел даже своего учителя, Пола Крюго. И что, Аллен доверяет такому шарлатану, как ты?

– Разумеется. В отличие от некоторых, он не посвящает каждую свободную минуту поискам компромата на мою семью, а действительно пытается меня чем-то занять.

Капитан громко рассмеялся, а затем вдруг его лицо стало серьезным.

– За десять лет ты так ни разу и не объяснил, почему решил стать переписчиком.

– У меня много денег, уйма времени и нет другой постоянной работы.

Крейзер нахмурился, словно ему пришелся не по душе мой ответ, но вскоре его губы вновь изогнулись в улыбке. Он мягко похлопал меня по плечу.

– Дай бог, чтобы бедняга разобрал на сцене твои каракули и не испортил важный концерт. Ты в курсе, что пишешь как курица лапой?

– В курсе. Но Хюберт пишет еще хуже. Иногда даже он сам не может разобрать свой почерк.

Надеюсь, что в этот момент у самого известного пианиста Эдена не начали гореть уши.

Вскоре Крейзер ушел, и я вернулся к себе. Комната отчего-то показалась мне слишком пустой и безжизненной. Я направился к столу, но передумал и подошел к фортепиано. Голос инструмента стал более тихим, словно он злился на своего хозяина, уделяющего ему всего полчаса в день. Я открыл крышку, сказав себе, что нужно обязательно вызвать настройщика.

Сев за фортепиано, я, как обычно, провел пальцами по клавишам – старая привычка, от которой, наверное, мне никогда не избавиться. В голове вдруг возник образ молодого человека, выводящего смычком мелодию. На глазах моментально навернулись слезы, и, крепко зажмурившись, я попытался очистить сознание. Затем достал рукопись, неизменно лежавшую под рукой, и поставил на фортепиано. Сказать по правде, в этом не было нужды: я прекрасно помнил каждую ноту, и теперь эти страницы вызывали лишь легкую печаль.

Медленно закружилась мелодия и, как всякий раз, взметнула за собой вихрь забытых эмоций. Иногда мне казалось, что душа покинула тело, чтобы вобрать в себя звуки чарующей музыки.

Очень скоро мои пальцы замерли на клавишах. Тяжело дыша, я убрал рукопись и закрыл крышку. Я играл эту сонату практически каждый день. Она пробуждала во мне далекие, нечеткие воспоминания. Но рядом не было того, кто крепко сжимал бы свою скрипку.

Осознание того, что его больше никогда не будет рядом, пришло так резко, что я покачнулся на стуле и чуть не упал, но успел схватиться за фортепиано.

Через несколько дней ко мне зашел Хюберт, чтобы забрать готовую рукопись. Он, как и Крейзер, наградил меня парой шуточек по поводу моего почерка.

– Получше, чем у тебя, – в ответ рассмеялся я.

Время продолжало свой бег. В один из вечеров, когда я сидел за работой, в комнату вошел слуга и объявил, что ко мне снова пожаловал посетитель. Я ощутил дежавю и, не поднимая глаз, поинтересовался:

– Неужто в этот раз сам король Анакса?

– Нет, почтальон.

– И что же ему нужно?

– Предлагаю вам самому спросить у него.

Ответ слуги сильно удивил меня, потому что раньше он никогда не отвечал такими загадками. Заинтригованный, я попросил пригласить гостя.

Через несколько мгновений в комнату вошел почтальон и сразу же сказал:

– Вы позвали меня в дом, но не знаю, чем могу быть полезен. Разве что лично вручить письмо, которое пришло на ваше имя.

Я хотел было возразить, но мое внимание привлекла его последняя фраза.

– Мне пришло письмо?

– Да. На конверте нет ни имени отправителя, ни обратного адреса, но, судя по почтовому штампу, оно откуда-то из-за границы.

Взяв конверт в руки, я стал внимательно его рассматривать. На бумаге значились лишь мое имя и адрес. Ничего больше.

Почтальон неловко переминался с ноги на ногу, будто не зная, уходить или остаться. Я тут же поспешил извиниться:

– Спасибо, что передали письмо, и прошу прощения, что так получилось. Видимо, слуга что-то напутал.

Почтальон кивнул и поспешил к выходу.

Надломив сургуч, я открыл конверт. Внутри лежал нотный лист. Пробежав глазами по первым строчкам, я вдруг резко сорвался с места и бросился за почтальоном.

– Подождите минуточку!

Я нагнал его у самых ворот и выпалил, не обращая внимания на раздражение в глазах почтальона:

– В какой стране ставят такой штамп?

Крейзер хотел взять пару отгулов и поехать со мной, но я отказался. Баэль не обрадуется моему визиту, а если я навещу его в компании Крузе, то, глядишь, и вовсе не пустит на порог. Я радостно улыбнулся, почувствовав, будто вернулся в старые времена, когда мой мир вращался вокруг Антонио.

Он действительно перебрался в другую страну. Так я узнал, что, помимо Эдена, существуют и другие города-автономии, где король Анакса не имеет власти. Но место, где сейчас жил Баэль, находилось очень далеко, где-то за морем.

Я бывал на побережье когда-то давно, еще в детстве, поэтому с нетерпением жаждал вновь уведеть безграничную синюю гладь. Правда, мои впечатления от второй встречи слегка омрачились: постоянная качка мешала насладиться поездкой. Но море не утратило своей прелести, наоборот, наблюдая за размеренными движениями волн, я наконец-то понял, почему наши предки сравнивали Эден с морем. Находясь далеко от дома, я впервые захотел снова вернуться в свою тихую гавань. В отличие от искателей приключений, которые с восторгом отправлялись в путешествия по новым землям, я чувствовал себя бедуином, вынужденным скитаться среди песков в поисках воды и еды. Сердце заполнила беспросветная тоска, я начал жалеть, что отважился на эту поездку. Не было никакой уверенности, что я смогу найти его. Все, что у меня было, – это название города.

Чтобы успокоить мятущиеся мысли, я вытащил из кармана партитуру, которую уже давно зачитал до дыр. Сверху плыли строчки нот, выведенные твердой рукой, а снизу – вязь ровных букв.

Кое, моему дорогому, любимому другу.

В очередной раз мое сердце разбилось на сотни мельчайших осколков, стоило лишь прочесть начало этого письма.

Я живу в маленькой деревушке, названия которой ты, наверное, никогда не слышал. С одной стороны от нас лежит шумный Анакс, с другой – молчаливые горные вершины. Я обучаю местных ребятишек музыке, хотя многие из них не владеют даже обычной грамотой, не то что нотной. Здесь никто не знает, кто я такой, считают бездельником, который вместо работы сочиняет музыку и разучивает детские песенки. Но многие отдают мне на обучение своих детей, потому что я ничего не прошу за свою работу, да и к музыке здесь относятся неплохо. Мне кажется, я даже могу представить твое удивление, когда ты будешь читать эти строчки. Но не подумай, я действительно тот Антонио Баэль, которого ты так хорошо знаешь. Ты не поверишь, Коя, я счастлив. Я действительно счастлив.

Мои губы тронула легкая улыбка. Каждый раз, доходя до этих строк, я тоже испытывал огромное счастье.

Пишу тебе, чтобы рассказать об одном удивительном ребенке. Не думай, что я шучу или преувеличиваю. У меня обучается девочка лет тринадцати, и ее мастерство ничуть не уступает моему. Она понимает язык музыки. Иногда она разговаривает со мной с помощью него и делает это так четко, что мне становится страшно. Правда. Как ты и говорил, на свете очень много талантов.

Невероятно: девочка тринадцати лет с легкостью говорит на языке музыки?

Обычно я всегда хвалил ее, но вчера сделал замечание. Она жутко разозлилась и ответила: «Вы совсем не понимаете мою музыку». Представляешь? Сначала мне стало смешно, а затем я разволновался. Она напомнила мне десятилетнего Антонио Баэля. Я не хочу, чтобы она повторила мою судьбу, и решил с ней поговорить. «Похоже, ты мечтаешь найти своего истинного ценителя. Того, кто будет понимать тебя и твою музыку», – сказал ей я. Она загадочно на меня посмотрела, а затем ответила: «Я его уже нашла». Как же сильно я удивился. Когда я поинтересовался, кто этот человек, она указала на себя. Потом объяснила: «Я буду играть для себя. Двух рук достаточно, чтобы играть для других, но у меня еще есть уши, чтобы я могла услышать себя». А потом она как ни в чем не бывало продолжила играть. Наш разговор всколыхнул во мне старые воспоминания. И я вдруг задумался: а играл ли я когда-нибудь для себя? И понял, что не могу ответить на этот вопрос. Но потом подумал о тебе и решил написать.

Дочитав письмо, я аккуратно свернул его, положил в карман и прибавил шагу. Опасения, что будет непросто найти дорогу, не подтвердились: местные жители охотно указывали путь. Должно быть, жалели беднягу иностранца, оказавшегося в их краях. А может, их привлекал звон монет, доносящийся из мешочка на моем поясе.

Я быстро отыскал деревню, о которой писал Баэль, – ее и впрямь окружали горы. Окинув взглядом величественный простор, я почувствовал, как сжалось сердце. На глазах выступили слезы. Где-то здесь живет мой любимый друг, по которому я так сильно скучал.

Я со всех ног бросился в деревню. Ее обитатели, низкорослые и смуглые, с удивлением рассматривали пришельца. Раз за разом я называл имя Антонио Баэля, но из того, что мне отвечали, не мог разобрать ни слова.

– Вы понимаете меня? Мне нужен Антонио Баэль! Баэль!

Все было тщетно. Наконец, когда я уже совсем отчаялся, из какого-то дома вышел дряхлый старик и, махнув рукой, позвал следовать за ним. Мы вышли из деревни и стали подниматься вверх по горной тропинке. Мне внезапно стало страшно: вдруг этот человек хочет заманить меня в безлюдное место и обокрасть? Но, к счастью, вскоре вдали показалась одинокая хижина. Старик, указав на нее пальцем, повернулся спиной и направился обратно к деревне. Я неловко пробормотал ему вдогонку слова благодарности и вновь посмотрел на хижину. Она стояла на холме и словно купалась в солнечном свете. Вокруг – зеленые луга и безбрежное голубое небо, точно картинка из детской книжки. От пейзажа, раскинувшегося перед глазами, в груди что-то заныло. Как встретит меня Баэль? Я все же надеялся на теплый прием.

Моя рука аккуратно толкнула калитку, и она со скрипом отворилась. Я вошел во двор. Из домика доносились еле различимые звуки скрипки. Я прислушался и тут же узнал манеру исполнения. Ошибки быть не могло…

– Баэль! – не выдержал я и громко закричал. – Баэль!

Скрипка прекратила петь. На секунду я пожалел о том, что прервал его игру, но ноги сами несли меня вперед, а ладонь сама толкнула дверь. Но вместо Антонио моим глазам предстала девочка. Она сжимала в руке скрипку, глядя на меня с плохо скрываемым недовольством. Никаких сомнений: это о ней писал Баэль.

– Привет. А ты не подскажешь, где…

Его появление прервало меня на полуслове. Я замер на месте, рассматривая Антонио: все то же выражение абсолютного безразличия, как и десять лет назад. В горле стоял ком, и я быстро закрыл лицо руками, чтобы не показывать своей слабости перед маленькой девочкой. Но разве спрячешь горячие слезы?

Баэль присел на корточки, что-то прошептал девочке на ухо. Та холодно кивнула, внимательно глядя на меня, и вышла во двор. Устроившись на качелях, девочка слегка раскачивалась и не сводила с меня своих темных глаз.

– Проходи, – тихо сказал Баэль, слегка нахмурившись.

Я поспешил вытереть слезы и, плотно сжав губы, чтобы не прорвались рыдания, вошел в комнату. Понаблюдав за моей борьбой с эмоциями, Баэль подошел и крепко сжал меня в объятиях.

– Ты проделал долгий путь. У тебя все хорошо?

Я громко всхлипнул.

– Мне расценивать это как положительный ответ?

Стены, которые я возводил все эти десять лет, рухнули, и я громко разрыдался. Слезы без остановки текли по щекам, и я даже не подозревал, что их накопилось так много. Когда я успокоился и отстранился от Баэля, его белая рубашка была насквозь мокрая. Он усмехнулся:

– Ты меня чуть не утопил.

– Прости.

– Ничего страшного. Я пойду переоденусь, а ты пока завари чаю.

– Хорошо.

Баэль скрылся в другой комнате, а я с интересом оглядел его жилище. Оно выглядело очень скромно, даже бедно. В Эдене Баэль, конечно, не купался в роскоши, но все равно жил более комфортно.

Я прошел в маленький закуток, который определил как кухоньку, и после долгих поисков откопал нечто отдаленно напоминающее чайник. Теперь передо мной стояла новая дилемма: что сначала – залить воду или насыпать чайные листья? Дома я никогда не заваривал чай, это делали слуги. Минуточку, а как готовил чай угрюмый владелец «Мареранс»?

– Хочешь взглядом продырявить чайник?

Он застал меня врасплох. Я резко обернулся на голос и ударился об открытую дверцу буфета. Чайник выпал из рук и покатился по полу. Лоб горел от боли, в глазах защипало.

Громкий смех Баэля разорвал тишину.

– Ты просто нечто, Коя! За столько лет ты не разучился меня веселить.

– Вообще-то, мне больно, – с обидой протянул я, поглаживая лоб.

– А я ведь еще подумал, умеешь ли ты заваривать чай. Ладно, садись. Сам сделаю.

Баэль ловко наполнил чайник водой и поставил на печку. Затем насыпал чай в кружки. Я внимательно наблюдал за его действиями, чтобы в следующий раз уж точно не оплошать, а затем вдруг осознал, что следующего раза может и не быть. Вновь накатила тоска.

Вскоре на столе передо мной появилась кружка чая, над которой белыми кольцами вился пар, а напротив сидел Баэль. В нос ударил знакомый запах шанилы. Оказывается, не только я жил прошлым.

– Об этой девочке ты мне писал?

– Да, ее зовут Элиза.

– Ее мастерство и правда не уступает твоему?

– Да. Разве ты не слышал, когда подошел к дому? Это она играла.

Я чуть не подскочил от удивления.

– Подожди, так это был не ты?

– Не я.

Мне стало совестно: из-за моего появления девочке пришлось прервать урок.

Баэль улыбнулся, внимательно наблюдая за мной.

– Твоя семья все еще купается в деньгах?

– Почему ты вдруг решил спросить?

– Я собираюсь отправить эту девочку в Эден. Хотел попросить тебя присмотреть за ней.

– На учебу?

Баэль кивнул и посмотрел во двор, где сидела на качелях Элиза. Взгляд его потеплел.

– Если она останется здесь, ее талант погибнет. Грустно, конечно, что я не смогу наблюдать за ее становлением, но и оставить Элизу здесь будет преступлением.

– Тогда, может быть, ты приедешь вместе с ней? Думаю, моя семья вполне осилит расходы еще на одного человека. – Шуткой я попытался скрыть надежду, затрепетавшую в душе.

На эту фразу ушел весь запас моей храбрости, но Баэль, не раздумывая, покачал головой.

– Мне нравится здесь. Я выращиваю шанилу и продаю местным. Они очень любят чай с этой травой.

– Значит, занимаешься разведением шанилы… Как-то не верится.

– Знаешь, мне тоже.

Мы рассмеялись в один голос, затем я вновь заговорил:

– Ледяного леса больше нет, тебя нет, и совершенной музыки тоже.

Баэль опустил чашку, и черты его лица исказились, когда он ответил:

– Если честно, я плохо помню тот день.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но его пронзительный взгляд остановил меня.

– Только спустя время я наконец-то осознал: мы до сих пор несем в себе последствия того, что случилось в Ледяном лесу. Но это не значит, что совершенной музыки больше нет.

Интересно, что он хотел этим сказать? Баэль, будто прочитав мои мысли, указал пальцем куда-то в угол. Я посмотрел туда и тихо вскрикнул: на стуле, окутанная серебристым сиянием, лежала Аврора, которую я каким-то образом не заметил.

– Однажды в Эден приедет гениальная девочка с пепельной скрипкой за спиной. Ее музыка затуманит разум, возможно, многих сведет с ума. Люди будут говорить, что не понимают ее музыку, что не могут услышать ничего, но девочка не станет тревожиться из-за этого. Ведь у нее уже есть истинный ценитель – она сама. Так что у этой истории будет хороший конец.

Я не знал, что сказать. Перед глазами снова замелькали отрывки из прошлого, слезы снова грозили брызнуть из глаз. Тишина давила на уши, и я осторожно поинтересовался дрожащим голосом:

– Местные дети не хотят играть на фортепиано? Думаю, что вполне могу их обучать.

– Надеешься занять мое место? – прищурился Баэль. – Нет, ты должен выступать на сцене Канон-холла, срывать овации. Работа учителя не для тебя.

На моих губах расцвела горькая улыбка.

– Я тоже больше не играю. Работаю переписчиком.

– Что? Переписчиком? – Глаза Баэля расширились от удивления.

Я кивнул, избегая его взгляда. Наверное, мне не стоило упоминать об этом. Баэль замолчал, подбирая слова, с силой сжимая и разжимая ладонь. Наконец с его губ слетел вопрос, который я не ожидал услышать:

– Скажи, а ты все еще надеешься стать…

– Да, я никогда не откажусь от этой мечты.

Баэль смотрел на меня сияющими глазами, крепко сжав губы. Я больше не отводил взгляд, чувствуя, как два темных омута затягивают меня с головой.

К счастью, прежде чем молчание между нами стало неловким, раздался скрип двери и в проеме появилось милое детское лицо. Девочка что-то спросила у Баэля, внимательно глядя на меня. Он ласково ей ответил, на ее лице снова отразилось недовольство. Я тут же встал из-за стола.

– Наверное, я пойду.

– Уже? Почему так скоро?

– Мне кажется, маленькой скрипачке пришлось не по душе мое появление.

– Она думает, ты приехал, чтобы забрать меня обратно.

– Ну, в какой-то степени она права.

Баэль поднялся вслед за мной, но я подошел к Элизе. Девочка с вызовом посмотрела мне в глаза, и я присел, чтобы лучше ее видеть.

– Привет. – Я протянул руку. – Не волнуйся, я ухожу, но когда-нибудь мы снова встретимся.

Она смотрела на меня своими темными глазенками, как будто даже не моргая, но руку не пожала. Я наклонился еще ближе и прошептал, хотя прекрасно понимал, что девочка не поймет ни слова:

– Когда этот день настанет, прошу, уговори своего учителя поехать с тобой. Уверен, он не сможет отказать, когда увидит твой молящий взгляд. Договорились?

Девочка, с изумлением разглядывавшая мое лицо, ничего не ответила. Я поднялся и, обернувшись, посмотрел на Баэля. Элиза тут же подбежала к нему и крепко схватила за руку. Я прощался с Антонио глазами, а он как будто раздумывал, остановить меня или нет. Не дожидаясь его решения, я покинул хижину.

«Рад, что ты не один», – промелькнуло в голове, пока я все дальше и дальше уходил от дома. Прощание далось мне на удивление легко.

Калитка осталась в сотне шагов, когда меня настиг чистейший голос скрипки. От удивления я замер на месте, боясь сделать вдох. Воздух наполнила нежная мелодия. Тихо, несмело я обернулся и бросил взгляд на маленькую хижину. Сначала мне показалось, что снова играет девочка, но знакомая мелодия тут же дала понять, что я ошибся.

«Тебе очень подходит эта мелодия».

В тот осенний день мы, еще юноши, смотрели на Канон-холл с холма, укрытого белым покрывалом. Я вспомнил, как беззаботно улыбался Антонио, сидя рядом со мной. В тот день, пусть ненадолго, мы смогли позабыть все наши ссоры и чувствовали себя свободными и счастливыми.

Горячие слезы обожгли щеки. Я поскорее вытер их и направился к деревне. Вслед мне летели переливы скрипки, постепенно затихая. Впервые за десять лет я слышал его игру, но не испытывал грусти. Его музыка будет жить внутри меня, в моем сердце. Всегда. Вечно.

Даже когда меня не станет, в его музыке будет звучать моя мечта стать его истинным ценителем.

Конец

Нельзя забывать еще одного человека. Возможно, многим его имя не скажет ничего, но в год расцвета таланта Баэля, в тысяча шестьсот двадцать восьмом, он заставил говорить о себе. Представитель одного из знатных родов Эдена – Морфе, он был, безусловно, выдающимся пианистом. Отец отправил его, младшего из трех сыновей, учиться в консерваторию, поскольку не собирался передавать ему свои дела. Любопытно, что такое решение Морфе-старший принял потому, что в их роду не было ни одного музыканта. К счастью, оказалось, что мальчик наделен талантом. Если бы он чуть больше времени проводил за инструментом, вместо того чтобы искать признания Баэля, то, без сомнений, именно он, а не его друг стал бы главным героем этой книги.

Интересно, что господин Морфе никогда не стремился к славе как музыкант, он хотел запомниться потомкам как сподвижник Антонио Баэля.

Наверное, поэтому во всех книгах, посвященных истории музыки Эдена, он значится как самый близкий друг Антонио Баэля или его самый преданный поклонник.

Но автор этой книги впредь будет называть их только так:

Антонио Баэль, бессменный де Моцерто, владелец великой Авроры,

и Коя де Морфе, его истинный ценитель.

Бабель Форон.

«Биография Антонио Баэля»

Ледяной лес

Дополнение

Иногда даже в грязи рождается ослепительная красота.

С раннего детства он чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Не только потому, что с рождения воспитывался в сиротском приюте. И не потому, что более крепкие ребята отнимали у него те ничтожные крохи еды, что им выдавали. И даже не из-за суровой местной зимы, когда холод пробирал до самых костей. Нет, все обстояло куда хуже – каждый день был пыткой.

Любой, самый тихий звук причинял мучительную боль. Голоса людей, скрип пера по бумаге, капли дождя, стучащие по крыше, – звуки взрывались у него в голове, словно фейерверки. С раннего утра и до глубокой ночи он крепко зажимал уши ладонями, только бы не слышать ничего вокруг. Иногда он кричал, чтобы его голос заглушил все шумы, и все равно слышал то, что не могли распознать остальные.

Мальчик часто тайком убегал из приюта – не потому, что ему там не нравилось. Нет. Какофония звуков гнала его прочь. Его любимым местом была долина, раскинувшаяся за приютом. Он часто приходил сюда, чтобы побыть в покое и одиночестве, но и здесь не находил блаженной тишины. Звук издавало все, иногда даже громче, чем сам город. Как ни странно, от этого его слух не страдал. И только урчащий живот заставлял мальчика снова возвращаться в приют, в мучительный шумный ад.

Когда ему исполнилось семь лет, он смирился и стал ждать дня, когда его голова просто взорвется. Ждал без страха, наоборот, в надежде, что смерть избавит его от страданий. Он ждал покоя.

Эту вещицу мальчик обнаружил совершенно случайно. Однажды, убежав из приюта в поисках спасения от ужасного шума, он оказался возле огромной мусорной кучи. Куча ужасно смердела, но здесь хотя бы было тихо, и он начал исследовать найденное место. Мальчик чувствовал себя отважным рыцарем, который очутился в неизведанном королевстве. Вместо меча – ржавая кочерга, а деревянный конь-качалка, от которого осталось лишь туловище, играл роль верного скакуна. Мальчик бесстрашно вступил в схватку с колесом от повозки, вернее, лишь ободом от него, но зацепился за что-то ногой и упал. Зашипев от боли, он вытер рукавом кровь на лодыжке и решил посмотреть, отчего же упал. Мальчик с интересом разглядывал неизвестную штуковину – ничего удивительнее он еще не встречал. Потребовалось много сил, прежде чем ему удалось вытащить ее из-под груды мусора. В руках у него оказался необычный кусок дерева – с одной стороны закругленный, к другой приделана тонкая палка. А всего удивительнее были четыре тонкие нитки, протянутые от края до края. Обуреваемый любопытством, он слегка потянул за одну из нитей и обомлел, когда вещица издала странный звук. Другие не услышали бы в нем ничего, лишь неприятное уху дребезжание, но мальчик сразу же осознал: если правильно обходиться с этими тонкими нитями, родится нечто особенное. Он тут же стал дергать, оттягивать и проводить по нитям пальцем, и вскоре его усилия были награждены: штуковина подарила ему прекрасные звуки. Не замечая ничего вокруг, мальчик долго исследовал необычную вещь, и на его губах впервые расцвела улыбка. Деревяшка издавала до дрожи восхитительные звуки, и впервые ему не хотелось закрыть уши руками.

Он играл с этим странным куском дерева, пока не село солнце. Осознав, что стало темно, мальчик поспешил в приют, уверенный, что его ждет только порка. Но наказание было куда хуже: у него отобрали чудесный трофей, единственную вещь, которую он захотел оставить себе.

– Что это у тебя в руках? А ну, дай сюда. Пойдет на растопку.

Мальчик отчаянно сопротивлялся, не желая выпускать волшебную вещь из рук, но воспитательница с легкостью отобрала ее. И тогда неожиданно для себя он издал столь ненавистный ему звук:

– Верни!

Все вокруг с удивлением обернулись.

– Так ты, оказывается, умеешь разговаривать. А чего все время притворялся немым?

– Это мое! Верни!

В бессильной злости парнишка вцепился в воспитательницу. Женщина хищно улыбнулась.

– Хочешь получить ее назад? Что ж, держи крепче.

И, размахнувшись, ударила его по голове деревяшкой.

Когда мальчик снова открыл глаза, он лежал в спальне вместе с остальными детьми. В комнате почему-то было тепло. С трудом подняв голову, он посмотрел на камин. Там тлела его деревяшка, и треск огня вдруг показался ему похожим на стоны боли. Мальчик закрыл глаза и заплакал, чувствуя ту же боль, что и его сокровище.

После этого он снова и снова ходил к мусорной куче, но, сколько бы ни искал, сколько бы ни копался в вонючих грудах, так и не смог найти что-то похожее на ту волшебную вещь.

В один из таких дней в полной безнадежности он без сил плюхнулся посреди кучи мусора. До этого единственным, о чем он мечтал, было избавиться от постоянного шума. Теперь же мальчик узнал, каково это – желать чего-то всем сердцем.

Он вернулся в приют с пустыми руками, дрожащий от холода, в ожидании порки. Но что-то было не так: кругом стояла тишина. Мальчик в недоумении остановился и вдруг услышал прекрасные звуки. Он замер на месте и прислушался, задержав дыхание. В воздухе плыли те самые звуки, которая умела издавать его деревяшка. Правда, эти были еще красивее. Мальчик понял, что кто-то счастливый владеет такой же вещью.

Если бы только он знал, как правильно ей пользоваться, он смог бы рождать еще более прекрасные звуки. Мальчик подбежал в окну и заглянул внутрь.

В центре гостиной стоял седой старик, вокруг него сидели дети. Старец прижимал к себе точно такую деревяшку, разве что менее потертую, и выводил удивительные переливы. Мальчик внимательно наблюдал за каждым движением старика, стараясь запечатлеть все в памяти.

К его удивлению, мужчина не перебирал пальцами тонкие нити, а водил по ним длинной палочкой. Мальчик сообразил, что именно так следует извлекать звук из предмета, и ему нестерпимо захотелось заполучить такую же палочку и новую деревяшку.

Вскоре старик опустил руку. Переливы смолкли, но продолжали звучать в голове мальчика, расцветая новыми красками. Мальчик не мог поверить, что столь чудесные звуки – часть ужасного шума, что мучил его каждый день. Наверняка было другое слово, чтобы их описать, слово, которого он пока не знал.

От переизбытка чувств мальчик упал на колени. Из дома доносились крики детей, но малыш настолько погрузился в себя, что не слышал ничего вокруг. Им завладели другие звуки, он ощущал только их, а вскоре они растаяли в голове. Он снова открыл глаза, чувствуя легкое разочарование: этого было мало. Он должен учиться, несмотря на то что уже разгадал секрет.

Мальчику пришлось долго ждать, пока старик наконец не вышел из приюта в компании юноши.

– Учитель, понравилось ли вам играть для детей?

Старик равнодушно ответил:

– Ни одного милого личика.

– Неудивительно: все чумазые, невоспитанные сироты.

– Если бы не мэр и его благотворительные программы для детей, черта с два я бы сюда сунулся. Что это за слово такое – «благотворительность»? Придумывают всякую дрянь. Как эти маленькие невежды вообще могут оценить такое высокое искусство, как музыка?

– Полностью с вами согласен. Лучше бы на те деньги, что заплатили вам, сделали ремонт или купили детям еды.

Старик усмехнулся:

– Это все делается для того, чтобы унизить меня. Не все относятся ко мне с былым уважением. Взять хотя бы Ренара Канона. Сколько раз я просил его о сольном концерте в Канон-холле, а он ни в какую.

– Он отказал вам? Не может быть!

– Я говорю чистую правду. Мальчишка совсем зазнался, думает, что если он сын великого Джея Канона, то…

Вдруг его перебил громкий оклик:

– Стой!

Старик выпучил глаза от удивления, а его ученик схватился за сердце, подпрыгнув от страха.

– Ты кто такой и зачем так пугаешь людей?

– Мне нужно с тобой поговорить, – отважно произнес мальчик, указывая пальцем на старика.

Юноша не на шутку разозлился.

– «С тобой»? Да как ты смеешь! Где твои манеры? Ты хоть знаешь, кто перед тобой?

– Тише, Андерсон, тише.

Глаза старика излучали холод, но на лице играла улыбка.

– Ты хотел поговорить со мной, малыш?

– Да.

– И о чем же?

– Об этом, – ответил мальчик и указал на черный футляр в руках старика.

Тот приподнял свою ношу.

– О скрипке?

– Так это называется скрипка.

– Да. Видимо, ты никогда раньше такого не видел. Скрипка – это музыкальный инструмент.

– Инструмент, – неуклюже произнес мальчик, будто пробуя слово на вкус, но тут в разговор снова вмешался юноша:

– Нет, ну это уже за пределами моего понимания. Он живет в городе музыки – как он вообще может не знать, что такое инструмент и скрипка?

Старик проигнорировал вопрос и наклонился к мальчику.

– Тебе она нравится?

– Да, я хочу себе такую же.

– Такую же? – рассмеялся старик.

– Ты хоть знаешь, сколько стоит эта скрипка, невежда? – закричал юноша и отвесил мальчику подзатыльник.

Но старик нежно погладил его по голове и сказал:

– Андерсон прав, она слишком дорогая. Если хочешь, я подарю тебе такую же, подешевле.

– Правда?

– Господин Коннор? – Юноша с удивлением посмотрел на старика. Тот лениво скользнул взглядом по его лицу, будто выражая свое недовольство, а затем снова взглянул на мальчика.

– Мне совсем несложно купить ему самую простую скрипку, а взамен…

– Что я должен буду сделать?

Старик внимательно разглядывал лицо мальчика, затем бросил косой взгляд на Андерсона.

– Пообещай, что будешь упражняться каждый день. В следующем месяце я навещу тебя вновь и ты должен будешь показать, чему научился.

– Обещаю!

– И еще кое-что. – Выражение лица Коннора стало жестким. – Если продолжишь разговаривать со мной без уважения, скрипки можешь не ждать. Все понятно?

Мальчик ответил, съежившись от страха:

– Я понял вас.

Теперь в приюте дни напролет пела скрипка, и вскоре все, даже те, кто сначала был недоволен, с восхищением прислушивались к прекрасным трелям.

Днем мальчик играл каждую свободную секунду. Ночью же засыпал, крепко прижимая к себе хрупкое деревянное тельце, страшась за свое сокровище. Но теперь никто не пытался отнять скрипку, даже воспитательница, которая мало-помалу стала внимательно вслушиваться в мелодии, выводимые этим ребенком.

Правда, сам маленький скрипач был недоволен своими успехами. Андерсон принес ему инструмент и показал азы скрипичной техники. Мальчику было этого мало: для того чтобы выразить звуки, рождавшиеся у него в голове, требовалось еще большее мастерство. Он начал обучаться сам – освоил техники левой и правой руки, все то, что знал и умел каждый музыкант. А еще стал изобретать оригинальные исполнительские приемы, которые потом держал в секрете до самой смерти.

Коннор навестил мальчика спустя полгода, намного позже, чем обещал. По правде говоря, он совершенно забыл о сиротке и той скрипке, что подарил ему. Но как-то раз в одном из музыкальных салонов начинающий скрипач поинтересовался:

– Господин Коннор, я слышал, вы давали благотворительный концерт в одном из приютов на окраине города.

Старик ненадолго задумался.

– Разве? Что-то не припомню.

– Не скромничайте! Андерсон мне все рассказал.

Коннор натянуто улыбнулся, мысленно проклиная болтливого ученика.

– Однажды я действительно играл для сирот. А что? Тоже хочешь поучаствовать в так называемой благотворительности?

– Нет, просто до меня дошли странные слухи.

– Какие же?

Коннор занервничал. Он знал, что́ люди говорят о нем.

Самое ужасное – слухи о нем всегда были правдивы.

– Кто-то мне сказал, в том приюте живет необычайно одаренный ребенок.

– Что же в нем необычайного?

– Он всего полгода играет на скрипке и уже добился небывалых успехов. Вот я и хотел узнать, может, вы видели этого ребенка, когда выступали? Вы же как раз полгода назад посещали тот приют.

– Впервые слы… – начал было Коннор, но затем вдруг вспомнил мальчишку, который просил о скрипке.

Если бы не милое личико, Коннор просто проигнорировал бы просьбу. Интересно, речь именно о том сорванце? Или появился кто-то еще?

– Меня гложет любопытство. Хочу лично поехать туда и познакомиться с юным гением. Если слухи не преувеличены, то нужно поскорее найти ему покровителя. Может, Ренара Канона или молодого маркиза де Капира? Последний особенно поддерживает молодые таланты.

В этот момент что-то похожее на алчность проснулось в душе Коннора.

– А, да, вспомнил этого мальчишку – именно я научил его играть.

– Что вы говорите!

– Да-да. Купил ему скрипку и наказал упражняться каждый день. Теперь вижу, что он сдержал обещание. Прилежный мальчик.

– Я так и думал, что вы приложили к этому свою руку, господин Коннор. Вы с легкостью находите таланты.

Коннор тихо рассмеялся и решил отправиться в приют как можно скорее.

В этот раз он приехал сюда без Андерсона, и очень скоро настроение испортилось. Всю дорогу он проклинал слабые ноги, которые отказывались подниматься в гору, а потом стал бранить узловатые старческие пальцы, которые не позволяли как прежде зажимать струны. Он злился и на «благотворительность», и даже на Ренара Канона, юнца, который посмел отказать ему в сольном концерте.

Наконец показалась ограда приюта и до Коннора донеслись прекрасные звуки. Если бы молодой музыкант не пересказал ему местные сплетни, он ни за что не признал бы в них переливы скрипки. Еще никогда ему не доводилось слышать столь невежественное, но, несомненно, творческое исполнение.

Коннор ускорил шаг. Дышать стало тяжело, сердце рвалось из груди. Он с трудом заставил свое немощное тело двигаться и через несколько мучительных минут стоял у порога приюта.

Туман перед глазами рассеялся, и до слуха донеслась мелодия скрипки. Старый музыкант замер на месте, внимательно вслушиваясь. Все его тело охватила сладкая дрожь, и в груди расцвели давно забытые чувства – трепет и безграничная любовь к музыке. Еще чуть-чуть – и он бы расплакался.

Тихо, чтобы не разрушить восхитительную мелодию, Коннор подкрался к окну и заглянул внутрь – так же, как полгода назад это сделал мальчик, наблюдавший за его выступлением.

Ошибки быть не могло: на скрипке играл тот самый сорванец. Все то же милое личико, которое запомнил Коннор, но теперь оно излучало талант. А ведь он еще совсем несмышлёныш. Что же будет, когда он вырастет, как изменится его музыка! Стоило Коннору лишь подумать об этом, им овладело приятное чувство предвкушения.

Старый музыкант принял решение. Он возьмет на воспитание этого мальчика, и неважно, что скажут люди. Пусть обвиняют старого холостяка в особой приязни к мальчикам – ему все равно. Он взрастит настоящего гения и утрет нос каждому, кто недооценивал его, Фисе Коннора.

Старый скрипач прекрасно знал, что время безжалостно – ему ни за что не сравниться с молодыми талантливыми музыкантами. Он больше не мог творить, не мог даже играть, следуя указаниям нотной записи. Ну что ж, он смирится с этим, ведь на его глазах родится сияющее будущее этого одаренного ребенка.

Прекрасно. Ничего еще не кончено. В музыке он теперь никто, но в его руках судьба маленького гения. Да, все забудут о Фисе Конноре как о выдающемся скрипаче, зато он останется в веках как наставник гениального скрипача.

Ему пришлось выложить кругленькую сумму, чтобы взять мальчика на воспитание. В хозяине приюта внезапно проснулась горячая любовь к звукам скрипки, и он отказывался отпускать такого смышленого ребенка. В конце концов ему пришлось признать, что Коннор способен подарить мальчику билет в счастливое будущее. Директор назвал цену, и старый музыкант скрепя сердце заплатил. Он успокаивал себя тем, что эти деньги – первоначальная инвестиция.

Мальчик принял новость совершенно спокойно: тут же собрал свои немногочисленные пожитки и последовал за Коннором. Дом музыканта, стоявший в самом центре Эдена, оказался ветхим, заваленным всяким барахлом – ничуть не лучше приюта. Из прислуги – один старик, такой же дряхлый, как и его хозяин. Но мальчик не жаловался, здесь хотя бы не нужно было тесниться в вонючей спальне с другими детьми. Наоборот, он крайне удивился, когда Коннор выделил ему отдельную комнату, и от всей души благодарил своего спасителя.

Но один вечер изменил все его представления о новой жизни. После ужина старик позвал его в гостиную и вручил новую скрипку.

– Старую выбросишь. Она все равно ни на что не годная.

Но мальчик ослушался, спрятав скрипку в укромном месте. Пусть дешёвая, она – его первый настоящий инструмент, его личное сокровище.

Коннор протянул ему новую скрипку. Мальчик аккуратно взял ее в руки.

– Будь у меня больше денег, я бы купил тебе один из шедевров Джея Канона. Увы, пока это невозможно. Не переживай, однажды ты заработаешь столько денег, что сможешь собрать целую коллекцию дорогих инструментов. Конечно, при условии, что будешь слушаться.

Коннор снял со стены другую скрипку.

– Даже такому гению, как ты, требуется практика. Очень много практики. Отныне ты должен называть меня «учитель» и беспрекословно выполнять каждое мое указание. Никаких возмущений или жалоб.

– Да, учитель.

Мальчику не понравился властный тон наставника, но юный скрипач прекрасно понимал свое положение и чувствовал, что этому старику лучше не прекословить.

– Прижми ее к подбородку, вот так, как делаю я. Нет, не щекой, подбородком. В первую очередь тебе нужно научиться правильно стоять.

Коннор говорил резко, хотя глубоко в душе был рад снова кого-то учить. Он подошёл к мальчику и поправил положение его головы, рук и даже бедер. От прикосновения старческих рук мальчик почувствовал себя неуютно. Коннор потрепал его по голове и вдруг нахмурился.

– Ты слишком грязный. Так не пойдет, надо хорошенько вымыться. К инструменту можно прикасаться только чистыми руками.

Старик забрал скрипку, положил на стол и проводил мальчика в ванную. Когда он зашел следом и захлопнул дверь, мальчик удивился:

– Я и сам могу справиться.

– Помолчи, малыш. Мне нужно вымыть руку: она испачкалась, пока я тебя трогал. Как, кстати, твое имя? Не могу же я вечно звать тебя малышом.

– Не знаю. В приюте меня звали Немым.

– Ясно. Не волнуйся, я обязательно придумаю что-нибудь получше. У такого талантливого мальчика, как ты, должно быть подходящее имя.

Коннор ополоснул руки, затем тщательно вымыл ребенка, нежно прикасаясь к нему. Мальчик был тронут такой заботой и подумал, что, наверное, так чувствуют себя дети, у которых есть отец.

После ванной они снова вернулись в гостиную. Со словами «Что ж, отлично. Теперь ноты… Хотя тебе их знать необязательно» Коннор было вытащил толстую книгу, но затем снова поставил ее на место и взял скрипку.

– Я сейчас сыграю несколько гамм, слушай внимательно и запоминай. У тебя есть три попытки. Если не сумеешь – завтра останешься без еды.

Мальчик кивнул. Старик начал играть. Упражнения выглядели совсем простыми, каждый скрипач начинал именно с них, чтобы отработать несколько базовых техник. Ученик внимательно слушал, не отрывая глаз от рук учителя. Когда скрипка замолчала, Коннор посмотрел на мальчика.

– Ну что? Знаю, запомнить не так просто из-за того, что н…

– Я запомнил.

– Что?

Вместо ответа мальчик начал играть. Его исполнение было чистым, без единой ошибки. Коннор пытался сохранить спокойствие, хотя весь был натянут как струна. «Кажется, мне попался невероятно одаренный ребенок. Возможно, вскоре обучать его станет слишком сложно». Коннора охватили зависть и неожиданное предвкушение. Но когда мальчик закончил играть, он произнес как ни в чем не бывало:

– У тебя фантастическая память. Ну что же, продолжай.

– Этот этюд? Снова и снова?

– Да, пока я не велю тебе остановиться.

Догадываясь, что тратит время впустую, и, понимая, что со стариком лучше не спорить, мальчик подчинился. Он сыграл снова, как и в прошлый раз – без единой ошибки.

Коннор сел на диван, откинувшись на спинку, и закрыл глаза. Когда мелодия повторилась в третий раз, он почувствовал, что проваливается в сон. Прошла ночь, забрезжил рассвет, поленья в камине полностью прогорели, оставив после себя тлеющие угольки. А мальчик все играл. Его плечи и руки не чувствовали усталости, ведь в приюте он дни напролет разучивал этюды, но в груди разливалось разочарование. Мальчику стало скучно: он давно освоил упражнения на тренировку техники. Мелодия же вызывала у него лишь отвращение. Ему до дрожи захотелось изменить ее, добавить что-то свое, но он боялся, что, если изменит хоть одну ноту, безмятежно храпящий Коннор тут же проснется.

И все же мальчик решил рискнуть – стал экспериментировать со звуком, давить сильнее на смычок, попробовал разные сочетания техник левой и правой руки, и наконец игра начала приносить удовольствие. В мгновение ока скучная мелодия изменилась до неузнаваемости, и мальчик полностью погрузился в нее, не заметив, что Коннор открыл глаза и уже несколько секунд сверлит его раздраженным взглядом.

Вдруг что-то тяжелое ударило мальчика по голове, и он упал, выронив скрипку и смычок. Глухо застонав, он дотронулся до макушки, затем поднес руку к лицу. В тусклом утреннем свете он увидел алую каплю крови. Расползающийся в груди страх заглушил собой боль. Мальчик задрожал и несмело поднял взгляд. Коннор стоял напротив окна, закрывая собой утренний свет, и злобно смотрел сверху вниз.

– Ты забыл, что я сказал тебе, когда мы только приехали?

– Беспрекословно исполнять каждое ваше указание.

– Именно. Ты непохож на идиота, так почему ослушался?

Мальчик не ответил.

– Снова хочешь вернуться в ту вонючую дыру? Хочешь снова спать в грязи вместе с сотней таких же оборванцев, как ты? А может, ты хочешь, чтобы я отобрал скрипку, которую великодушно купил тебе?

– Нет!

– Тогда делай то, что говорят. Мое слово – закон. Больше всего я ненавижу тех, кто пытается меня обмануть. Ты понял? Не смей мне перечить.

– Я понял вас, учитель.

– Бери скрипку и снова начинай отрабатывать те упражнения, которые я показал. Не вздумай останавливаться и отвлекать меня от завтрака. Иначе сильно пожалеешь.

Коннор вышел из гостиной, и мальчик немедля поднял с пола смычок со скрипкой, даже не вытерев кровь. Руки тряслись, но он начал играть. Он снова и снова повторял одно и то же, не обращая внимания на теплую струйку крови, текущую по лбу.

Ему нужно выстоять. Нужно постараться выжить в этом кромешном аду.

Однажды утром в гости к Коннору заглянул Андерсон и обнаружил юного гения, о котором твердили все музыканты Эдена.

«Неужели?» – подумал юноша, вспомнив слухи о старом музыканте. Тот нередко приглашал мальчиков к себе, обещая научить их игре на скрипке. Сам Коннор, судя по всему, не видел в этом ничего плохого. Может, слухи были преувеличены, но Андерсон все равно не мог избавиться от чувства неприязни к этому старику, давно отжившему свой век. Однако юноша заглянул к нему, надеясь, что Коннор сможет помочь с работой. Андерсон еще не отточил свое мастерство до такого уровня, чтобы зарабатывать на жизнь игрой. Иногда он переживал, что никогда не достигнет желаемых высот.

– Привет, малыш. Как успехи?

Мальчик испуганно обернулся, услышав чужой голос. Андерсон с трудом узнал в этом ребенке того нахального мальчишку, который преградил им путь около приюта. Он окреп, но выглядел даже несчастнее, чем раньше. Мальчику явно не нравилось в доме Коннора.

– Хм… Так как твои дела?

Мальчик не ответил, с ужасом взирая на дверь. Неужели он так боится Коннора?

– Извини, я ничем не могу тебе помочь. Добрые рыцари встречаются лишь в сказках.

«Мальчишка должен быть благодарен тому, что попал сюда. В приюте он уже давно бы умер от голода или болезни», – подумал Андерсон.

Вдруг двери распахнулись и в комнату вошел Коннор.

– Опять остановился? Сейчас ты у меня… – Старик осекся, заметив Андерсона.

Через мгновение на лице Коннора уже сияла улыбка.

– Очень рад тебя видеть, Андерсон. Помнишь ли этого одаренного мальчика? Ты еще передал ему скрипку по моей просьбе.

– Да, конечно. Не ожидал увидеть его здесь. Наверное, он тоже сильно удивился моему визиту. Да, малыш?

– О нет, Андерсон, он уже давно не малыш. Сейчас ты смотришь на самого гениального скрипача этого века.

– Самого гениального?

На лице Коннора проступила гордость, словно мальчик был его сыном, но в то же время Андерсон поймал еле заметную тревогу, спрятавшуюся в уголках глаз старика.

– Боюсь, слова здесь не помогут, ты должен услышать своими ушами. – Коннор перевел взгляд на своего воспитанника и холодно приказал: – Играй.

Мальчик тут же прижал к себе скрипку заученным до автоматизма движением. Андерсон с удивлением смотрел, как этот ребенок, еще полгода назад не знавший, что такое музыка, замер в идеальной позиции. Но еще больше юношу поразило само исполнение.

Тишину разрезал протяжный стон скрипки, от которого сжалось сердце. Андерсон вслушивался в насыщенные звуки, забыв обо всем на свете. Неужели те самые упражнения, которые он разучивал еще ребенком, могут звучать так? Конечно, каждый исполнитель привносит что-то свое, но ведь это самые обычные этюды, которые нужны лишь для оттачивания базовых приемов игры!

Мальчик не допустил ни одной ошибки, он играл идеально. Андерсон подумал, что именно к такому уровню должны стремиться новички. Нет, даже музыканты со стажем, такие как он, должны поучиться у этого гениального ребенка.

– Что скажешь?

Только когда голос Коннора опустил его на землю, юноша понял, что скрипка закончила петь. Он хотел что-то сказать, но с губ срывались лишь слабые стоны. Лицо Коннора лучилось самодовольством.

– Вижу, такого ты точно не ожидал.

– Это… Я не знаю… Но, учитель…

Андерсон взглянул на мальчика другими глазами. Ребенок, казалось, был абсолютно равнодушен к тому, что только что сделал, лишь смотрел на посетителя совершенно мертвым взглядом. Его безжизненный взгляд словно зажег что-то внутри юноши.

– Этому ребенку нужно учиться. Его нужно отдать в консерваторию. Нет, я думаю, что маэстро Лист, великий де Моцерто, обязательно возьмет его к себе.

С лица Коннора тут же пропала улыбка.

– Хочешь сказать, что я не смогу его ничему научить?

– Н-нет, я не имел это в виду. Но он должен получить образова…

– Ох, время так летит. Ты посмотри, сколько уже на часах, – резко перебил его Коннор, даже не взглянув на часы. – Мне кажется, тебя ждут дела, мой дорогой Андерсон.

Губы юноши сжались, и он поспешил выйти из гостиной, на прощание обернувшись на мальчика.

«Я должен, должен», – крутилось у Андерсона в голове. К кому пойти? Кто сможет помочь? «Я должен вытащить его отсюда!»

После встречи с Андерсоном в жизни юного таланта ничего не изменилось. Как и прежде, он прилежно играл упражнения, медленно умирая. С какого-то момента звуки, спасавшие его от невыносимого шума, стали вызывать отвращение. Он хотел бросить скрипку и в то же время мечтал играть вечно, но не ту музыку, которую заставлял исполнять этот мерзкий старик, а свою, рождавшуюся у него в душе.

Мальчик давно осознал: он появился на свет с одной-единственной целью – играть. Только он был способен изменить этот мир и выразить его истины в звуках, сделать то, что под силу лишь Мотховену. А пока мальчик медленно угасал в доме Коннора. Он играл, терпел побои, голодал, снова играл, снова чувствовал боль и мерзкие руки старика на своем теле.

Мальчик перестал слышать звуки – свою музыку и шум, когда-то так его раздражавший. Все покрыла оглушающая тишина. Почему желанное умиротворение пришло к нему именно сейчас, так не вовремя? С тех пор как он узнал, что такое музыка, с тех пор как взял в руки скрипку, окружающий шум перестал доставлять страдания. Он хотел вобрать в себя все звуки мира и от всей души полюбить. Но теперь звуки покинули его.

Мальчик опустил руки. Ему надоело. Пусть приходит Коннор, пусть ударит его чем-нибудь – ему все равно. Он устал играть.

Но вдруг…

– Эй, ты почему остановился? Сыграй еще.

Мальчик испуганно огляделся – в комнате никого не было. Но он явно слышал задорный мальчишечий голос.

– Я здесь, – рассмеялся незнакомец.

Маленький гений обернулся к окну и, увидев за ним своего ровесника, занервничал: впервые он повстречал ребенка за пределами приюта. По лицу мальчишки стекали капли пота, а пшеничные волосы сияли в лучах солнца. Но больше всего удивляло выражение его глаз: кажется, он не боялся ничего на свете.

– Наконец-то ты меня заметил! Привет! А я давно тебя знаю. Я слушаю твою игру с тех пор, как ты здесь появился.

– Ты кто?

– Я? Меня зовут Тристан Бельче. А тебя?

– У меня… еще нет имени.

– Не понимаю. Как это – нет имени?

Мальчик ничего не ответил, впервые в жизни чувствуя стыд оттого, что у него нет настоящего имени. Тристан, тряхнув копной пшеничных волос, успокоил:

– Не переживай, я придумаю, как назвать тебя! Если ты, конечно, не против.

Коннор уже пообещал придумать ему имя, но мальчику вдруг захотелось, чтобы вместо старика это сделал именно Тристан.

– Я не против.

Тристан широко улыбнулся, но тут в коридоре раздались тяжелые шаги.

– Прячься, быстро!

Его новый знакомый не стал спорить, хотя и удивился. Как только его голова скрылась из виду, в комнату вошел Коннор и залепил воспитаннику пощечину.

– Поведай мне, почему на этот раз ты перестал играть?

Мальчик собирался сказать, что устал, что больше никогда в жизни не возьмет в руки скрипку. И пусть старик убьет его за это. Произнес же он совсем другое:

– Оса.

– Что? Говори громче, я не слышу.

– В окно залетела оса. Я испугался, что она ужалит меня, если продолжу двигать рукой. Извините.

Коннор опустил руку, занесенную для нового удара, и обвел взглядом комнату.

– Я не вижу никакой осы… Ага!

Мальчик нервничал, когда старик подошел к окну. Но, к счастью, он лишь закрыл створки.

– Ну вот, можешь успокоиться: больше оса сюда не залетит. Продолжай играть.

– Хорошо.

Мальчик прижал подбородок к скрипке и уже занес смычок, как Коннор вновь заговорил:

– Не нужно смотреть так жалобно. Я уже неоднократно повторял, что это все ради тебя. Ты хоть знаешь, как много талантливых детей потерпело крах из-за своего строптивого характера? Никогда не зазнавайся, но и не принижай себя. Все, что тебе сейчас нужно, – как можно больше упражняться. Упорная работа важна куда больше, чем талант. Только так ты сможешь занять место в ряду великих маэстро.

Мальчик ничего не ответил и начал снова водить смычком по струнам. Только бы Коннор поскорее ушел, только бы вновь увидеть Тристана. Старик, как и надеялся мальчик, недолго послушал его игру, удовлетворенно кивнул и скрылся за дверью. Юный гений, продолжая играть, краем глаза посмотрел в окно. Там опять возникла светлая макушка, а затем улыбающееся лицо. В этот раз улыбка была куда печальнее.

«Я приду», – прочитал мальчик по губам Тристана и слегка улыбнулся в ответ.

Почему-то играть стало легче.

– Он выдающийся музыкант. Многие неблагодарные ученики распускают о нем ужасные слухи. Вот уж не думал, что ты такой же.

– Я не пытаюсь очернить его имя! Я лишь хочу помочь бедному ребенку.

– Зачем? Я слышал, что Коннор спас этого мальчика, дал ему кров, пищу, учит играть на скрипке. А ты заявляешь, что он удерживает мальчика в плену, да еще и издевается?

Андерсон почувствовал раздражение. Почему-то он был уверен, что в штабе гвардейцев поверят его словам. Хотя что тут удивляться: горожане уверены, что Эден – уголок спокойствия, где не может совершиться преступление.

– Вы просто не понимаете, инспектор Крузе.

– Тогда предъявите доказательства. Почему вы так уверены, что Коннор избивает бедного ребенка?

– Вы сами поймете, когда увидите глаза мальчика.

– У меня нет столько свободного времени, чтобы расхаживать по домам известных музыкантов и проверять глупые слухи.

– Инспектор!

Крузе вдруг посмотрел в угол кабинета, где его сын пытался достать со стола длинный нож для разрезания писем.

– Крейзер, не трогай кортик! Ты можешь порезаться.

Когда мальчик послушно опустил руки, инспектор снова взглянул на юношу. Андерсон горько усмехнулся.

– Тот мальчик – ровесник вашего сына.

– ?..

– Если штаб гвардии откажет мне в помощи, я найду других людей, у которых больше власти, и обязательно упомяну о вашем бездействии, инспектор.

Андерсон поднялся и направился к двери, но тут раздался голос Крузе:

– Хорошо. Так уж и быть, я навещу Коннора. У меня все равно были дела в том районе. А если я не замечу ничего необычного и увижу, что мальчик в полном порядке, я обязательно расскажу Коннору, кто распускает о нем грязные слухи.

Андерсон ничего не ответил и вышел из кабинета. Мысленно он уже попрощался с работой, которую обещал ему Коннор, и все же спасение невинной души того стоило.

Тристан приходил каждый день, и мальчик каждое утро на рассвете слегка приоткрывал окно, но так, чтобы старик ничего не заметил. Юный гений становился чуть ближе к окну, чтобы лучше видеть своего нового друга. Теперь, настраивая скрипку или моя руки после уборной, он мог разговаривать с Тристаном. Так он узнал многое о своем новом знакомом: Тристан был родом из простой семьи, жил неподалеку от дома Коннора вместе со своей мамой. У него не было ни братьев, ни сестер, но зато было много друзей. В один из дней, бегая вместе с ними по улицам, он случайно услышал музыку из дома старого Коннора и решил узнать, кто так красиво играет.

– А ты не можешь сделать перерыв и погулять со мной?

– Мне нельзя.

Тристан нахмурился.

– Мне кажется, тебе очень тяжело.

– Так и есть. Но после того как я встретил тебя, стало намного легче.

Тристан широко улыбнулся.

Мальчику всегда было интересно, что значит дружить, какие чувства испытывает человек, когда у него есть близкий друг. Благодаря Тристану он наконец-то понял, как это важно – иметь кого-то, кому ты небезразличен.

Юный гений продолжал играть дни напролет. Ежедневная пытка не приносила прежней боли, ведь теперь у него был Тристан. С утра до ночи он оттачивал свое мастерство, пока пальцы и плечи не сводило судорогой, пока не затекала шея, но больше не чувствовал себя одиноким.

В один прекрасный день, играя, он до крови поранил палец.

– Теперь ты какое-то время не сможешь упражняться. Нельзя было поаккуратнее? Ты знаешь, какова цена передышки? В мире музыки, как и в дикой природе, происходит жесткий отбор. Каким бы талантливым ты ни был, стоит лишь ненадолго уйти со сцены – и про тебя забудут! Не нужно надеяться на публику, она остывает очень быстро. Видимо, удача отвернулась от тебя, такой перерыв… – отчитал его Коннор, но все же обработал рану и запретил три дня брать скрипку в руки.

Мальчик, наоборот, считал, что удача ему улыбнулась, и стал с нетерпением ждать Тристана, без конца выглядывая из окна своей комнаты на втором этаже. Его новый друг появился, как обычно, после обеда. Мальчик как можно тише окликнул его.

– Тристан, Тристан!

Ему пришлось позвать несколько раз, прежде чем мальчишка поднял голову.

– А почему ты в другой комнате? Сегодня не играешь?

– Да, я поранил палец.

– Ох! Сильно?

– Нет, все нормально! Наоборот, я рад, что смогу немного отдохнуть.

Тристан рассмеялся:

– Хорошо, что ты в порядке! А теперь-то тебе можно выйти на улицу?

– Думаю, не получится.

– Ну вот. Твой отец слишком строгий.

– Он мне не отец.

– А кто тогда?

– Никто.

На лице Тристана отразилось недоумение, но больше вопросов он не задавал. Вдруг его глаза загорелись озорством.

– Я кое-что придумал! Ты только никуда не уходи, ладно? – воскликнул он и тут же исчез, не дав другу даже ответить.

Снедаемый тревогой, мальчик стал послушно ждать. Спустя несколько минут, показавшихся ему вечностью, Тристан вновь появился. В руках у него была зажата потертая верёвка.

– Я сейчас брошу один конец тебе, успей поймать, хорошо?

Мальчик сразу понял, что тот собирается делать, и с воодушевлением кивнул.

Тристан привязал к одному концу веревки маленький сучок, а затем, раскрутив его, словно лассо, подбросил вверх. Поймав конец лишь со второй попытки, мальчик привязал его к ножке кровати. Веревка тут же натянулась: по ней, опираясь ногами на стену, лез Тристан. Юный скрипач почувствовал прилив радости, но мысль о том, что Коннор может зайти в его комнату в любую минуту, омрачила ее. Он то и дело поглядывал на дверь, прислушиваясь, не раздадутся ли на лестнице тяжелые шаги. Тристан проворно запрыгнул на карниз и перелез через открытое окно в комнату. Тяжело дыша, он вытянул руку.

– Наконец-то мы можем поговорить не через стекло.

Неожиданно для себя мальчик крепко обнял Тристана. Тот удивился, но потом улыбнулся, нежно похлопав маленького музыканта по спине. Он аккуратно взял его ладонь и внимательно осмотрел пострадавший палец.

– Ты сильно поранился, зато мы сможем сегодня поболтать подольше. Мне нужно тебе кое-что рассказать!

– Мне?

– Ага.

Глаза Тристана заговорщицки сияли. Мальчик подумал, что на свете больше нет никого, кто улыбался бы так красиво.

– Я придумал тебе имя!

– Правда?

– Да. Слушай внимательно.

Тристан выпрямил спину и откашлялся, словно готовился сделать важное заявление.

– Антонио Баэль, – серьезно произнес он, подражая голосу взрослых.

– Антонио… Баэль?

– Ну как? Тебе нравится?

Мальчик быстро закивал. Ему понравилось бы любое имя, придуманное Тристаном.

– Оно очень красивое. Спасибо.

Друг запрыгал на месте, громко крича:

– Я так рад! Ты и представить не можешь, как долго я думал! Честно говоря, я еще не умею читать, мама нашла это имя в какой-то газете или книге, а там пишут лишь о выдающихся людях. Оно мне сразу понравилось.

– Мне тоже.

Мальчик счастливо рассмеялся. Он поклялся бережно хранить имя, которое подарил ему Тристан, но до самой смерти так и не узнал, откуда оно взялось.

…Госпожа Бельче пыталась читать газету, когда ее несносный сын вдруг начал приставать с расспросами, положив голову к ней на колени. Сказать по правде, госпожа Бельче плохо знала грамоту, но никогда не признавалась в этом сыну.

– Мама, ты и это можешь прочитать?

– Да, твоя мама знает все.

– Здорово! Слушай, а там, случайно, нет какого-нибудь красивого имени? Я пообещал другу придумать для него.

– Имя? – Госпожа Бельче прищурилась, вглядываясь в текст. – Здесь есть имя Антонио.

– Антонио? Ан-то-ни-о… Мне кажется, оно подойдет!

– Да? Теперь давай поищем фамилию.

На самом деле госпожа Бельче неправильно прочитала название томатного супа «Эль Тонио», рецепт которого был напечатан в газете. Забавно, что именно помидоры Баэль терпеть не мог всю жизнь. Но конечно, ни о чем таком мать и сын не думали и продолжили поиски.

– Как тебе Мэзза?

Вообще-то, следовало читать «Мэцца»: так называлась очень популярная модная лавка в Эдене. Тристан несколько раз повторил слово и покачал головой. Чему, несомненно, Баэль должен был быть безумно благодарен.

– Звучит как-то по-девчачьи. А больше ничего нет?

– Сейчас поищу.

Мать Тристана отложила газету и взяла в руки небольшой томик – то ли молитвенник, то ли еще какую-то священную книгу. Она перелистнула несколько страниц, внимательно вглядываясь в текст. Тристану в этот момент она казалась самой умной на свете.

– Как насчет Баэль?

– Баэль? Ба-эль. Антонио Баэль. – Тристан подпрыгнул от радости. – Мама, мне нравится! Оно идеально подходит этому мальчику.

Госпожа Бельче нежно погладила сына по голове.

– Ты у меня такой молодец.

Тристан рассмеялся и обнял ее за колени.

«Баэль» было единственным словом, которое госпожа Бельче прочитала правильно, но, если бы Антонио узнал, кому принадлежало это имя, оно бы ему точно не понравилось. Однако выбор был сделан, и с тех пор мрачного мальчика с копной черных волос стали звать Антонио Баэль. Он сразу почувствовал: все долгие годы это имя ждало его.

Мальчики стали носиться по комнате, выкрикивая имена друг друга. Они болтали, озорничали и смеялись до слез. Время летело незаметно. Им было так интересно, так весело вдвоем, что никто не заметил, как дверь в комнату вдруг приоткрылась.

– Кажется, у тебя появился друг?

Баэль замер на месте, сильно побледнев. Старик вошел и плотно закрыл дверь. Даже Тристан, не знающий, на что способен Коннор, заметно испугался.

– Ты не представишь мне этого симпатичного мальчика?

– Это…

Что-то было не так. Коннор не злился, наоборот, внимательно рассматривал Тристана блестящими глазами. И Антонио понял: старику понравился Тристан.

– Я не знаю, кто это! Какой-то попрошайка с рынка. Зачем-то забрался ко мне. Эй ты, – обратился Баэль к Тристану, – проваливай!

Во взгляде Тристана смешались непонимание и обида, но Антонио снова закричал:

– Ты не слышал? Я сказал, проваливай!

Сердце разрывалось на части, но он должен был это сделать. Должен был защитить друга.

Ничего не понимая, Тристан поплелся к окну. Баэль, стоя за спиной Коннора, знаками показывал на дверь. Друг послушно развернулся и направился к двери. На прощание он посмотрел на Баэля печальными глазами и вышел из комнаты. Дверь с грохотом захлопнулась.

Дни становились длиннее, солнце грело все жарче. Когда Тристан выбежал в переулок, лето приняло его в свои горячие объятия. Обычно такой веселый и энергичный, он уже несколько дней подряд толком не мог уснуть, обуреваемый мрачными мыслями. У него появился новый друг, но Баэль был совершенно другим – хмурым и загадочным, словно погруженным во тьму. Тристан поклялся вытащить его из мрака.

Он вернулся к дому Коннора и принялся ходить под окнами, погруженный в мысли. Баэль явно боится этого старика – то ли отца, то ли деда, а может, совершенно чужого человека. Наверное, из-за него Антонио не станет водить дружбу с обычным соседским мальчишкой.

«Если он опять меня выгонит, я больше никогда не приду. И даже прекрасные звуки его музыки не заманят меня сюда», – решил Тристан и приблизился к окну, через которое залез в комнату к другу. В доме стояла тишина – музыки не было слышно. Из-за травмы Антонио еще не мог играть, а значит, точно находился в своей комнате. Тристан подобрал с земли маленькие камушки и стал по одному кидать их в окно. Тщетно: никто так и не выглянул.

В этот самый момент Баэль сидел в гостиной, где обычно играл на скрипке: к Коннору пожаловал гость, который хотел познакомиться с мальчиком.

– Чем же мог заинтересовать такого занятого человека обычный старик?

– Прошу, не говорите так. Вы уважаемый человек в нашем городе, и гвардии следует знать, как вам живется, нет ли жалоб.

– Мне, право, даже как-то неудобно, – засмеялся Коннор.

Баэль рассматривал строгого мужчину в форме.

«Бенджамин Крузе», – представился он при встрече и с тех пор все время кидал на мальчика тревожные взгляды. Антонио сидел тихо, но Бенджамин вдруг заговорил о нем:

– А этот мальчик рядом с вами…

– Вы, наверное, слышали, я взял ребенка из приюта на воспитание. У него есть задатки к игре на скрипке, так что я понемногу обучаю его тому, что знаю сам.

– Какое благородное дело!

– Ну что вы. Мне в радость передавать свои знания.

– Не скромничайте.

Еще около получаса они вели светскую беседу, в течение которой Бенджамин имел возможность убедиться, что Коннор не испытывает к мальчику ни малейшей враждебности. Ребенок выглядел абсолютно здоровым, разве что слегка хмурым, но от детей из приюта другого и не ждешь.

Инспектор Крузе покидал дом Коннора в ужасном настроении: столько времени потрачено впустую. Вместо этой бесполезной инспекции он лучше бы занялся махинациями семьи Морфе. Похоже, Андерсон решил просто оклеветать своего учителя, который столько для него сделал.

Бенджамин шел вперед, раздумывая, не рассказать ли все Коннору, как вдруг дорогу ему перегородил мальчишка.

– Вы постовой?

– Инспектор, вообще-то, а в чем дело? У тебя что-то случилось?

– А вы… – Мальчик с пшеничными волосами ненадолго замолчал, рассматривая инспектора смышленым взглядом. – Вы приходили, чтобы помочь Антонио?

– Кто такой Антонио?

Мальчик указал на дом Коннора, и Бенджамин понял, что паренек имеет в виду того мрачного ребенка из приюта.

– А, так его зовут Антонио. Зачем ему моя помощь?

– Мне кажется, ему не разрешают выходить из дома, все время держат взаперти.

– Он что, совсем не выходит на улицу?

– Да. Он целыми днями играет на скрипке.

Бенджамин глубоко вздохнул, в который раз за день испытывая к себе жалость.

– Это нормально. Он же учится музыке. Мальчику очень повезло, что его обучает такой известный музыкант.

– Но Антонио играет без перерывов.

– Что значит «без перерывов»?

– С раннего утра и до поздней ночи, у него даже нет времени на отдых. Он играет и играет, подушечки его пальцев стерты в кровь, – нахмурился Тристан, показывая на свою ладонь.

Бенджамин задумался. В самом деле, у мальчика был забинтован палец.

– Для того чтобы стать великим скрипачом, нужно много работать.

– Правда? И все музыканты упражняются так?

– Наверное. Если бы ему действительно было тяжело, думаю, он бы сказал мне. Я несколько раз его спрашивал, но он молчал. Видимо, его все устраивает.

В этот раз Тристан не нашелся с ответом. Бенджамин оставил мальчика и продолжил путь, чувствуя легкое раздражение.

Баэль сидел в своей комнате на кровати и со страхом смотрел на Коннора. С тех пор как незнакомый мужчина ушел, старик выглядел очень довольным.

– Ты знаешь, какой сегодня день, малыш?

– Нет, не знаю.

– Сегодня ты наконец-то получишь имя.

Сердце Баэля оборвалось. У него уже было имя, и оно ему очень нравилось. Он не хотел никакого другого, тем более придуманного Коннором.

– Я потратил много денег, чтобы известный священник помог мне выбрать для тебя имя. Помни об этом. Мне кажется, ты даже не представляешь, на какие жертвы я иду ради тебя.

Баэль ничего не сказал, ощущая дрожь во всем теле. Коннор выдохнул и торжественно произнес:

– Фанус Эллим ди Коннор.

Род Конноров никогда не был знатным и не мог использовать приставку «де» перед фамилией. Но в Эдене, и не только в Эдене, многие пытались подражать аристократам. Кто-то покупал подальше от города клочок земли, который гордо величал своим имением, а в королевстве Анакс незнатные семьи прибавляли к фамилии приставку «ди», чтобы показать, что они ничуть не хуже богатых семейств. Однако истинные аристократы лишь смеялись над этими жалкими потугами стать на ступеньку выше.

Баэль, конечно, ни о чем таком не знал, но интуитивно чувствовал фальшь в таком длинном и странном имени.

– Ну как, нравится? – спросил Коннор, которого так и распирало самодовольство. – Знаю, ты очень тронут тем, что я дал тебе свою фамилию. А как иначе? Я ведь практически твой родитель, хотя, конечно, пока усыновлять тебя не стану. Сначала ты должен будешь доказать, что я не зря столько в тебя вложил. Так что ты…

Коннор запнулся. Он наконец-то заметил, что на лице мальчика нет ни капли благодарности или счастья.

– Почему ты так смотришь? Хочешь узнать значение своего имени?

– Нет… Просто… У меня уже есть имя.

– О чем ты говоришь? – ошеломленно спросил Коннор. – Ты же сам сказал, что никогда не имел настоящего имени и все звали тебя Немым.

– Да, это так. Но теперь у меня есть имя. Его придумал мой друг.

– Друг?

На лице старика читалось замешательство, которое сменилось осознанием, а затем – гневом.

– А-а-а, этот маленький оборванец?

– Тристан не оборванец! – закричал Баэль и тут же скривился от звука. Затем уже тише добавил: – У него есть мама, свой дом и даже красивое имя.

– Замолчи! – Коннор навис над Антонио, словно хищная птица. – Ты сейчас же выкинешь из головы все, что придумал этот безродный мальчишка. Я подобрал тебе идеальное имя – его одобрили священник и сами ангелы. Оно поможет тебе на пути к успеху.

– Но оно мне не нравится! Меня зовут Антонио. Антонио Баэль.

Коннору стало страшно, хотя он бы сам не смог объяснить отчего.

– Что за имя такое… Запомни, теперь ты Фанус… – Коннор запнулся.

«Черт возьми, как же там дальше», – выругался он про себя и от души отвесил мальчику оплеуху.

– Я запрещаю тебе видеться с этим мальчишкой. Завтра же начнешь снова играть. Мне все равно, зажил твой палец или нет. Будешь играть, даже если пойдет кровь или сломается кость, ты меня понял?

Коннор вышел, громко хлопнув дверью. Спускаясь по лестнице, он почувствовал, что ему необходимо выпустить пар, и тут же бросился обратно. Сидевший на кровати Баэль подпрыгнул от страха, когда дверь затряслась от мощного пинка.

– Баэль? Антонио Баэль? Я выбью из тебя эту дурь!

Коннор схватил розги и стал наносить удары. Он бил с такой силой, что одежда на мальчике порвалась в клочья. Баэль, сцепив зубы, терпел боль, но про себя выкрикивал имя, которое подарил ему Тристан. Он не откажется от него даже под угрозой смерти.

Бенджамин Крузе очень любил жену и своего маленького сынишку. А еще он любил свою работу. Штаб гвардии, где он служил, всегда был спокойным местом, ведь преступления были чем-то немыслимым в городе, который жил лишь музыкой и искусством. Единственное крупное дело за все эти годы – убийства или, возможно, самоубийства, которые произошли около десяти лет назад.

«Мы так и не смогли найти виновных», – думал Бенджамин. Но остальные жители Эдена были уверены, что во всем виновата скрипка. Пугающая своей красотой, пепельно-белая. Кажется, ее звали Авророй.

Чего только не придумают… Скрипка убила людей, как будто она живая.

Самое загадочное, что Аврора исчезла прямо перед тем, как гвардейцы собирались изъять ее в качестве вещественного доказательства. Джей Канон, создатель скрипки, клялся, что потерял ее. Но как он мог забыть где-то свой инструмент, к которому относился как к частичке своего тела?

– Папа, а ты мне сегодня что-нибудь расскажешь?

Маленький сынишка смотрел на Бенджамина своими огромными любопытными глазами. Инспектор улыбнулся и нежно погладил его по голове. Крейзер – самое ценное, что есть в его жизни.

– Конечно, расскажу. Так, на чем я остановился в прошлый раз?..

– Ты говорил про семью Морфе, ту, которая тебе больше всех не нравится.

– А, да, точно. Так вот… Эта семья – самая богатая в нашем городе, правда, деньги у них появились не благодаря уникальным музыкальным способностям, нет. Они проворачивают темные дела и все решают незаконно, с помощью денег. Наглые богачи, которые не боятся никого и ничего. Главой семьи является Фисеро де Морфе, у него есть трое сыновей. Старшие – копия отца, а вот младший, я слышал, твой ровесник, поэтому еще…

Вдруг в голове у Бенджамина раздался голос Андерсона:

«Тот мальчик – ровесник вашего сына».

Инспектор замолчал. На душе вдруг стало гадко.

«А ведь и правда. Тот грустный мальчик – ровесник моему Крейзеру».

– Младший… – снова продолжил свой рассказ Бенджамин, – он вроде бы занимается музыкой. Видимо, Морфе-старшему стало стыдно, что в их семье нет ни одного музыканта…

«…играет без перерывов… с раннего утра и до поздней ночи, у него даже нет времени на отдых. Он играет и играет, подушечки его пальцев стерты в кровь».

Крейзер с удивлением смотрел на отца. Бенджамин снова замолчал и задумался, а затем резко поднялся с места.

– Нет, я так не могу. Сынок, папа скоро вернется, есть срочное дело.

Инспектор Крузе не был дураком, поэтому домой к Коннору он не вернулся. Бенджамин решил встретиться с другим человеком, который мог выяснить правду и вытащить мальчика из того проклятого дома. Крузе не любил богачей, но этот человек был единственным среди них, кого Бенджамин глубоко уважал.

– Инспектор, вы ли это?

Бенджамин уже вышел на дорогу, ведущую с площади Монд на тополиную аллею, как вдруг встретил именно того, кого искал.

– Маркиз, рад вас видеть. Надеюсь, вы в добром здравии?

Ионас де Капир. В прошлом году умер его отец, оставив в наследство сыну роскошный особняк. В отличие от своего отца, Ионас был открытым человеком и больше всего любил искусство. Известный меценат, он тратил огромные деньги на поддержку начинающих музыкантов, художников, актеров…

И даже к Бенджамину, который был ниже его по социальному положению, он всегда обращался подчеркнуто вежливо.

– Что привело вас сюда в столь поздний час? Вы искали меня?

– Да, прошу прощения, что не предупредил о своем визите заранее. Сможете уделить мне несколько минут?

– Разумеется. Похоже, дело и правда важное.

Мужчины начали разговор, прогуливаясь по тополиной аллее. Бенджамин рассказал маркизу о мальчике, которого увидел в доме Коннора. Он не упомянул о его непростой судьбе, лишь описал его необычайный талант и предложил маркизу навестить Коннора, чтобы поздравить того с одаренным учеником и заодно посмотреть на самого мальчика.

Маркиз сразу же заинтересовался.

– В Эдене появился гений, а я ничего об этом не слышал. После такого даже стыдно именоваться пилигримом искусств.

– Вы единственный, кто достоин этого имени. Я бы очень хотел, чтобы вы присмотрелись к этому ребенку.

– Я так и сделаю. Мне уже не терпится увидеть его. Но не думал, что гвардия интересуется молодыми талантами.

– Кое-кто обратился к нам с просьбой помочь мальчику. Но я, как вы знаете, очень далек от мира музыки. А вы точно сможете посодействовать.

Маркиз улыбнулся и пообещал навестить мальчика в ближайшее время. Теперь инспектор Крузе со спокойной душой мог вернуться домой.

Но тем же вечером случилось важное событие, и Ионас де Капир совершенно забыл о просьбе гвардейца.

Маркиз всегда посещал мероприятия, на которые его приглашали. В тот день он как раз направлялся на званый ужин в мэрию. Кто бы мог подумать, что этот светский раут станет поворотным в его жизни? Что именно там он встретит свою судьбу?

На вечере присутствовало несколько подданных королевства Анакс, и среди них была та, которая сразу украла все внимание маркиза. Она сидела на диване и с легкой улыбкой вела беседу. Мадлен де Келлаин – позже он узнает ее имя и она станет его женой. В Эдене ее будут знать как госпожу Капир, гостеприимную хозяйку и женщину, боготворимую всем обществом.

Сердце маркиза сразу же покорили ее грация и умение держать себя. А ведь в далеком детстве из-за сложных отношений с матерью он поклялся себе, что никогда не женится. И, только встретив Мадлен, понял, каким дураком был все это время.

Он увидел ее, и в мыслях тут же вспыхнула картина их будущей жизни. Их дом, всегда открытый для самых талантливых деятелей искусства, чудесная женщина встречает гостей мягкой улыбкой и добрыми словами. А рядом он, Ионас Капир, любуется своей прекрасной, статной женой.

Ионас принял решение: он обязательно воплотит это видение в жизнь, чего бы ему это ни стоило. Но во время чаепития маркиз вдруг осознал: не он один заинтересовался этой прекрасной девушкой.

– Уверяю, как только вы увидите фортепиано, которое я недавно приобрел для Канон-холла, тут же влюбитесь в него.

– Ваша уверенность говорит мне о том, что инструмент, скорее всего, одна из работ вашего дражайшего батюшки, Джея Канона?

– Не угадали. Мастер этого фортепиано – Кристиан Мануэль, самый талантливый ученик моего отца. Вы, должно быть, слышали, что за свою короткую жизнь он успел изготовить лишь два фортепиано, – это одно из них.

– Я слышала, что оба фортепиано Мануэля обладают великолепным теплым звуком.

– Это чистая правда! Вы можете сами убедится в этом. Приходите в Канон-холл в любое время.

Младший сын Джея Канона, симпатичный юноша с густыми каштановыми волосами, разговаривал с Мадлен большую часть вечера. В Эдене его знали все, ведь именно ему теперь принадлежал храм музыки, место, где мечтал выступать любой музыкант, – Канон-холл. Завистники говорили, что ему просто повезло: Канон-холл создал его отец, а сын лишь пришел на все готовое. В этом не было ничего постыдного: все аристократы наследовали титул и имущество от своих отцов.

Маркиз внимательно наблюдал за Ренаром и Мадлен весь вечер и пришел к выводу, что эти двое очень близки и, возможно, даже помолвлены. Сам он с девушкой так и не смог толком поговорить, лишь обменялся парой дежурных фраз. Вернувшись домой, он тут же приказал одному из слуг узнать о ней как можно больше. Выяснилось, что многие отпрыски знатных семей предлагали ей руку и сердце, но, кажется, Мадлен еще никому не дала своего согласия.

Ионас почувствовал облегчение и с того дня стал появляться на всех светских приемах, концертах и встречах, которые должна была посетить Мадлен.

Любовь, вспыхнувшая в сердце маркиза, совершенно вытеснила из его головы обещание, которое он дал инспектору Крузе.

Антонио Баэль провел в том ужасном доме еще полтора года. Андерсон безуспешно пытался найти кого-нибудь, кто помог бы бедному мальчику, но никого не беспокоила судьба гениального ребенка, а кто-то искренне удивлялся, зачем тому нужна какая-либо помощь. В их глазах Коннор был чуть ли не героем: взял на воспитание сироту из приюта, кормит, одевает, учит игре на скрипке. В конце концов Андерсон опустил руки, так и не сумев пробиться сквозь стену непонимания. А ведь именно тогда Баэлем начали интересоваться. В городе музыки очень трудно спрятать истинный талант. И Коннор не сомневался: обязательно появятся те, кто захочет отнять его. На самом деле старику уже нечему было учить Баэля, все, что он мог, – заставлять мальчика играть одно и то же снова и снова.

Старик никому не рассказывал о своем воспитаннике, а если кто-то спрашивал об одаренном ребенке, пытался заверить, что мальчик не такой уж талантливый, и долгое время ему удавалось держать людей подальше от Баэля.

Мальчишка слушался его во всем. День ото дня его игра делалась все лучше. От пронзительной мелодии скрипки у Коннора становилось тяжело на сердце. Но он был уверен, что гладкость и точность исполнения, присущие его воспитаннику, появились лишь благодаря ежедневным упорным тренировкам.

Когда Баэль играл в своей комнате на втором этаже, Коннор обычно пил чай в гостиной или посапывал на диване, наслаждаясь звуками скрипки. К мальчику он поднимался, только если мелодия обрывалась.

Баэль чувствовал себя как никогда одиноким, но не потому, что рядом не было Тристана. С самого детства из глубин его души лилась совершенная музыка, а теперь он задумался: найдется ли кто-то, способный тоже услышать ее? Сколько таких людей он сможет встретить на своем пути?

Он уже начал поиски – исполнял совершенные по звучанию мелодии перед Коннором, его дряхлым слугой, Андерсоном и даже Тристаном. Но никто из них ничего не понял. Как обычно, все лишь восклицали: «Отлично, играй еще!»

Сначала Баэль чувствовал уныние, а потом на смену ему пришел страх. Какой смысл играть, если другие не смогут оценить его музыку?

И все-таки в душе теплилась надежда, что однажды, когда он будет стоять на большой сцене, отыщется тот самый человек. Антонио верил, что такое обязательно произойдет, но на сердце было тревожно.

В один из дней, когда он снова играл, Коннор вдруг пришел в гостиную и велел прекратить. Баэль догадался, что к старику кто-то пришел. Мальчику было велено спрятаться в кладовке, дверь в которую вела прямо из гостиной. Стоя в темноте и прижимая к себе скрипку, Баэль ждал, пока гости не уйдут. Ему было скучно, лишь иногда удавалось разобрать обрывки фраз, благодаря которым он узнавал о музыке что-то новое.

Конечно, Антонио прекрасно знал, что живет в Эдене – городе, построенном во имя музыки, и понимал, как сильно ему повезло. Из разговоров Коннора с гостями он узнал, что все музыканты делятся на два класса: мартино – прославленных маэстро, выходцев из знатных семей, и пасграно – уличных артистов из простого народа. Те и другие играли разную музыку: аристократы – мартин, простолюдины – пасгран.

Пасграно никогда не считали музыку чем-то божественным, относились к ней без должного трепета, для них она в первую очередь была развлечением. Баэля такое мало устраивало. Он решил, что никогда не будет исполнять музыку простолюдинов, несмотря на свое незнатное происхождение.

Еще Антонио узнал, что в городе есть настоящий храм музыки – Канон-холл. Сольный концерт на его сцене – огромная честь для любого музыканта. Коннор частенько брюзжал, что его, великого скрипача, незаслуженно лишают возможности выступить в Канон-холле. Баэлю было удивительно, что старик никогда не стоял на сцене этого театра. Его сердце уже сейчас билось в предвкушении. Он решил, что как только выберется из этого проклятого дома, то незамедлительно отправится в Канон-холл.

Но самый большой восторг у Баэля вызвали разговоры о конкурсе де Моцерто, который устраивался раз в три года. Лишь признанные гении музыки могли участвовать в нем, и самый лучший из них следующие три года носил титул де Моцерто. Удостоенные его музыканты становились самыми уважаемыми людьми Эдена, и даже аристократы склоняли перед ними головы.

Сколько же раз Баэль мысленно повторял: «Маэстро де Моцерто. Антонио Баэль де Моцерто», уверенный, что ему, как никому другому, подходит этот титул. Сумеет ли он получить его, сумеет ли победить, сражаясь с самыми талантливыми музыкантами Эдена? Он не мог оценить свои способности, потому что никогда не слышал игру других людей. Что, если в сравнении с настоящими гениями он бездарность?

Исполнение Коннора для Баэля звучало до ужаса тускло и блекло, словно отражая саму сущность старика. Но возможно, там, в огромном внешнем мире, целое море настоящих талантов.

Мальчик волновался и поэтому стал упражняться еще усерднее. Он старался не из-за Коннора, нет, – он не хотел уступать им, призракам за стенами этого дома. Старик очень скоро услышал, что звучание скрипки Баэля изменилось, и ему это пришлось по душе.

В тот день, когда к Коннору снова пожаловали гости, Антонио стоял в кладовке, крепко зажмурившись, и представлял в голове, как пальцы скользят по грифу, как рука осторожно водит смычком по струнам. Вдруг звонкий детский голос, наполненный жизнью, вернул его в реальность.

– Господин Коннор!

Впервые человеческий голос звучал так прекрасно. Баэль открыл глаза и прислушался к разговору в гостиной.

– А кто эта прекрасная молодая леди? Неужели наша малышка Лиан?

Девочка весело рассмеялась в ответ на комплимент Коннора. Баэль почувствовал, как от ее смеха что-то сжалось в груди. Он подошел поближе к двери и прижался к ней ухом.

– Я так завидую тебе, Климт, у тебя такая прекрасная дочурка.

Незнакомый мужчина рассмеялся:

– Зря вы не женились в свое время.

– Я и сам каждый день жалею об этом. Но ничего не попишешь. – Коннор ненадолго замолчал. – Ну что, принцесса, не желаете ли чашечку чая?

– Да, пожалуйста.

Коннор громко окликнул слугу, и в этот момент Баэль слегка приоткрыл дверь кладовки. Угол обзора был небольшим, но Лиан на одном месте долго не сидела, поэтому он вскоре увидел ее. И ахнул от восхищения. Девочка словно светилась изнутри – точно так же, как и Тристан. Каждый раз, когда Баэль смотрел на друга, он чувствовал: у того есть нечто, что сам Баэль безвозвратно утратил. У Лиан тоже было это нечто.

Антонио, затаив дыхание, внимательно наблюдал за каждым движением девочки. Когда она широко улыбалась, становились видны ее ровные зубки, когда отец хвалил ее, она легонько хмурилась, смущенная его похвалой.

У нее было все. Любящий отец и наверняка ласковая мать, которая каждый день дарила ей свои крепкие объятия. Девочка не знала, что где-то в мире существует зло, она была свободна в своем волшебном царстве. Казалось, она вся состоит из света.

По коже мальчика пробежал холодок. Чем дольше он на нее смотрел, тем сильнее чувствовал себя грязным. До ужаса безобразным. Разве мог он когда-нибудь стать равным ей?

Нет. Он был человеком совершенно другого сорта.

– Что же, Климт. Чем простой старик обязан визиту самого де Моцерто?

– Прошу, не говорите так. Вы ведь сами отклоняете все мои приглашения.

– Разве?

– Но если говорить начистоту, я пришел не просто так.

– И что же тебе нужно?

Баэль, внимательно разглядывающий девочку, вдруг замер. Неужели этот господин действительно де Моцерто – самый выдающийся музыкант Эдена? Антонио захотелось выбежать из чулана и продемонстрировать ему свою игру.

– Говорят, у вас живет талантливый мальчик.

Коннор мысленно выругался: опять этот Андерсон распускает свой длинный язык.

– Он совершенно обычный, способности ниже среднего. Не думаю, что он стоит внимания такого гениального музыканта, как ты.

– Но я все равно хотел бы его увидеть.

– Что ж, кажется, ты напрасно пришел. Мальчика сейчас здесь нет.

– А где же он?

– Он приболел, и я отправил его на источники, поправить здоровье. Думаю, восстановление займет довольно много времени.

Баэлю хотелось кричать, показать, что он здесь, в этой самой комнате. Но от страха он не смел и пошевельнуться. Немало людей, побывавших в гостях у Коннора, видели его – и хоть бы кто-нибудь помог ему выбраться отсюда.

Баэлю уже от многого пришлось отказаться, а пойти против Коннора недоставало смелости. Кто знает, может, ему придется жить с этим мерзким стариком до своего совершеннолетия.

– Жаль. Наверное, следовало оповестить вас о моем визите заранее.

– Ну что ты. Зато я повидал Лиан. Не волнуйся, как только мальчик вернется, я тут же напишу тебе.

– Буду ждать!

Господин Лист стал собираться домой. Баэль ненавидел себя за то, что так и не осмелился выйти из кладовки. Он хотел запомнить прекрасное лицо девочки.

Коннор проводил гостей и, вернувшись в гостиную, выпустил Антонио. В его взгляде читался страх.

– Кажется, тобой интересуются все больше и больше.

Баэль промолчал.

– В этом нет ничего хорошего. Ты для них как диковинная обезьянка в клетке. Все будут восхищаться твоим талантом, и только. А когда ты станешь им неинтересен, они тут же забудут о тебе. Ты скоро и сам поймешь, насколько мои слова правдивы. Никто больше не придет сюда за тобой.

Баэль не стал возражать. Возможно, старик был прав, но мальчика грызла обида, что он так и не смог продемонстрировать свой талант настоящему де Моцерто. И все же истинное страдание причиняла мысль о том, что он никогда больше не увидит Лиан.

В ту ночь Баэль, засыпая, думал о ней. Впервые ему снилось что-то приятное. Окружающие звуки мягко слились воедино и пели для него чарующую мелодию. Он блаженно растянулся на кровати, словно ленивый кот в теплый летний день. Впервые мальчик ощущал безграничное счастье.

В тот день музыка, жившая внутри него, зазвучала нежнее, красивее, не так торжественно и четко, как раньше. Антонио был уверен, что она способна растапливать собой чужие сердца, заставлять людей влюбляться друг в друга. Менять мысли и чувства людей.

Вот бы сыграть эту мелодию Лиан. Ему казалось, что стоит девочке услышать его музыку – на ее лице появится лучезарная улыбка, а душу заполнит счастье, сводящее с ума.

Прежде он играл лишь для себя и Коннора, страстно желая поделиться своими мелодиями с кем-то еще, чтобы проверить свой талант. Теперь же он встретил человека, которому просто хотел искренне дарить свою музыку.

В тот вечер мальчик впервые узнал это чувство – любовь.

Время продолжало свой бег. Баэль был все так же одинок, но с нетерпением ждал того дня, когда сможет исполнить Лиан свои мелодии. Однако вероятность того, что это когда-нибудь случится, была ничтожной: Коннор ни на шаг не отпускал его от себя.

В то лето, когда Баэлю исполнилось девять, у него наконец появился шанс воплотить свою мечту в жизнь.

Спросите любого в Эдене: «Какой конкурс самый престижный?» – и вам сразу же дадут ответ: «Конкурс на титул де Моцерто». Но если потом вы поинтересуетесь, какой конкурс самый важный, между музыкантами начнутся жаркие споры. В Эдене проводилось огромное количество музыкальных соревнований, и участники любили подчеркивать, что каждое по-своему уникально.

Одним из самых известных был конкурс, организатором которого выступал банк «Зенон», распространивший свое влияние далеко за пределы Эдена. Многие артисты, считающие себя недостойными титула де Моцерто, предпочитали именно этот конкурс. Подкупал еще и крупный денежный приз, а также трехгодичные гастроли по другим странам, полностью оплаченные банком.

Другим важным музыкальным соревнованием было состязание за звание юного наследника пилигримов, которое проводила мэрия. Конкурс устраивался в честь основателя города Иксе Дюдро, а точнее, его преданных последователей. Участвовать в нем могли лишь дети не старше десяти лет, и получить это звание можно было лишь раз в жизни. Конкурс пользовался огромной популярностью среди жителей, которые верили, что победа в детском соревновании – один из этапов на пути к титулу де Моцерто. Одним из живых доказательств этому являлся действующий де Моцерто, Климт Лист, который в детстве удостоился звания юного наследника пилигримов.

Именно это музыкальное состязание стало причиной постоянных переживаний Коннора. После Климта к нему приходил ректор консерватории, который тоже хотел встретиться с Баэлем. Старик пробормотал ту же самую отговорку про источники, но вряд ли музыкант поверил ему: каждый день по всей округе разносились переливы скрипки.

С недавних пор звуки, от которых сжималось сердце, стали мягче и теплее. Иногда Коннор, слушая их, даже забывал о своей цели и подумывал, не оставить ли Баэля у себя навечно, чтобы он играл только ему.

Однако в следующем году мальчику уже исполнится десять, а значит, у него остался последний шанс поучаствовать в конкурсе на звание юного наследника пилигримов. Сам Коннор начал заниматься музыкой очень поздно, поэтому не сумел попробовать себя в этом состязании, о чем до сих пор сильно сожалел. Его воспитанник добьется того, чего не смог он сам. Коннор прекрасно понимал, что мальчик никогда его за это не отблагодарит. Ученики, да и вообще дети, все такие. Они верят, что достигли всего только благодаря своему таланту, и не понимают, сколько любви в них вложили взрослые, скольким пожертвовали. И только когда они вырастают и сами становятся родителями или наставниками, то наконец-то начинают относиться к тем, кто взрастил их, с глубоким уважением и признательностью. Однажды этот мальчишка поймет, что все эти часы долгих и мучительных упражнений были ради него же!

В голове Коннора возникла картинка, как раскаявшийся Баэль крепко обнимает его, тихо всхлипывая. Он признается, что только благодаря Коннору ему удалось получить титул де Моцерто. В благодарность он купит старому учителю роскошный дом со множеством слуг. Возможно, Баэль даже назовет его приемным отцом и будет ухаживать за ним в глубокой старости.

Коннор принял решение: он сам подаст заявку на состязание юных музыкантов, чтобы Баэль смог в нем участвовать. Только так его мечта станет реальностью. Скрепя сердце он отправился в мэрию, заполнил заявление и зарегистрировал мальчика под его нелепым выдуманным именем. Но следовало еще найти способ, как защитить своего воспитанника от всех и вся, чтобы никто и никогда не смог его забрать у него.

За день до выступления Коннор рассказал все Баэлю. Мальчик страшно испугался: раньше он играл лишь для себя, спрятавшись ото всех, а теперь ему предстояло выступить перед целым залом.

– Там будет много людей? Человек десять или двадцать?

Коннор цыкнул и уже по привычке занес руку, чтобы отвесить затрещину, однако в последний момент сдержался. Завтра очень важный день, мальчик должен выглядеть наилучшим образом.

– Какой же ты все-таки недотепа. Жаль, что твой талант не распространяется на твои мозги. Десять человек?! Как бы не так, тысячи, милый мой!

– Тысячи?

– Но самые главные среди них, конечно же, судьи. В этом году в жюри несколько высокопоставленных чиновников, ректор и лучшие преподаватели консерватории. Чиновники отдают свои голоса, прислушиваясь к мнению ректора, так что в первую очередь тебе нужно восхитить его и других людей из консерватории Эдена.

– Консерватория Эдена, – повторил Баэль, чтобы не забыть.

– Сильно не волнуйся, играй как обычно – и станешь победителем.

– А если я выиграю… – Баэль попытался изобразить безразличие, – смогу поступить в консерваторию?

Вместо ответа последовала гнетущая тишина. Баэль поднял глаза, весь трепеща от страха. Он только что допустил ужасную ошибку.

– Значит, грязный сиротка… – голос Коннора дрожал от гнева, – вот так просто готов предать своего благодетеля? Того самого, кто кормил его, одевал и даже учил играть на скрипке?

– Я не хочу вас предавать.

– А разве не это ты имел в виду, когда сказал, что хочешь обучаться в консерватории, если победишь?

– Нет, я просто подумал, что раз там лучшие преподаватели, то…

– Я тоже прекрасный учитель и мог в свое время оказаться среди них, если бы имел такие же связи! Как ты вообще посмел заикнуться об этом? Кажется, ты забыл, скольким мне обязан! Я даю тебе дорогу в жизнь!

– Простите.

Баэль сразу же извинился – так оставался шанс, что порка не продлится долго.

– Я правда ничего такого не имел в виду. Мне лишь стало интересно, какую награду я получу за победу. Как я могу уехать от вас? Здесь, в тепле и уюте, я каждый день могу играть на своей любимой скрипке. Если бы не вы, я никогда бы не отточил свое мастерство. Если бы не вы, я бы не жил так хорошо. Если бы не вы, я бы никогда не смог выступить перед тысячами зрителей, – выпалил Баэль: только бы Коннор перестал злиться.

Старик обладал удивительной способностью: люди смиренно перед ним унижались, а он таким образом поднимал самооценку. Еще больше ему нравилось, когда самоуничижение было приправлено лестью.

Баэль совершенно не чувствовал себя виноватым, но сделал все, чтобы успокоить Коннора. Он должен выйти на сцену, должен сыграть для публики, особенно для той девочки.

Видимо, сказанное Баэлем подействовало: лицо Коннора, перекошенное от гнева, понемногу разгладилось.

– Тебе интересно, что ты получишь в случае победы? Разумеется, деньги и звание юного наследника пилигримов. Но деньги – это пустое, а вот звание… Его не купишь ни за какие средства.

Коннор принялся планировать будущее Баэля, как будто оно не принадлежало его воспитаннику, но Антонио не слушал. Он с трепетом думал о том, какую мелодию сыграть для девочки, которая непременно будет среди зрителей.

Полный надежды, Баэль смог заснуть только глубокой ночью. На рассвете он резко открыл глаза, почувствовав нечто странное. Рядом с ним лежал Коннор. Мерзкий старик частенько приходил к нему в комнату и спал с ним в одной кровати, но в этот раз все было по-другому. Руки старика неловко ощупывали его тело. Коннор часто трогал его – когда поправлял положение рук, плеч, головы и ног во время занятий, когда мыл его и когда обрабатывал раны после побоев. От этого Баэлю всегда было не по себе, но еще никогда он не чувствовал такого отвращения. Совсем еще маленький, он не понимал, что может скрываться за этими прикосновениями, однако смутно догадывался, что было в них что-то неправильное, такое, о чем стыдно рассказать другим.

Сейчас для прикосновений не было никакой причины. Старик трогал его тело трясущимися руками, и Баэль со всей отчетливостью осознал, что отец никогда бы не стал делать такого со своим ребенком.

Мальчик порывисто выбрался из объятий Коннора, вскочил с кровати и бросил на старика взгляд, полный ненависти. К его удивлению, он весь дрожал, в глазах блестели слезы.

– Прошу тебя, малыш…

Баэль не понимал, чего от него хочет Коннор. Как странно: человек, который всегда смотрел на него сверху вниз, вдруг сам начал заискивать. И мальчик твердо решил: никакие просьбы, никакие угрозы не заставят его вернуться в кровать.

– Тебе так сложно выполнить просьбу дряхлого старика? Я ведь дал тебе все.

Баэль смотрел на него, такого жалкого и мерзкого, умоляющего о чем-то ужасном и неправильном. Антонио решительно покачал головой. Старик упал лицом на подушки, затем тихо поднялся и вышел из комнаты. Как только за ним закрылась дверь, Баэль подбежал и запер ее на ключ. А потом стал медленно пятиться, пока не уткнулся спиной в стену. Ноги подкосились, и он сел на корточки, закрыв лицо руками. Сна больше не было ни в одном глазу.

Утром, спускаясь в гостиную к завтраку, Антонио был уверен, что Коннор снова начнет просить и плакать. Но он сильно ошибался.

– Чего ты плетешься? Завтрак давно на столе. С таким отношением ты никогда не станешь великим музыкантом.

Коннор вел себя как обычно. Под его строгим взглядом Баэль как можно скорее скользнул за стол.

– Какая наглость! Ты хоть понимаешь, какую милость я тебе оказал? Знаешь, чего мне стоило внести тебя в список участников конкурса? Но ты…

Баэль внимательно посмотрел на старика. На миг в глазах того промелькнуло сожаление, а в следующую секунду, будто злясь на самого себя за слабость, Коннор швырнул в мальчика тяжелую солонку. Металлическая баночка больно ударила Баэля по лбу, но мальчик лишь закусил губу, стараясь не заскулить от боли.

«Сегодня очень важный день. Что бы он ни сделал, я буду спокоен», – повторял Антонио про себя, крепко зажмурившись.

– Ты забыл, что обещал слушаться меня во всем?

На этих словах Баэль резко открыл глаза. Неужели он намекает, что случившееся на рассвете повторится вновь?

– Я передумал. Ты не будешь выступать.

– Как? Но вы не можете…

– Закрой свой рот. Я могу все. Здесь решаю лишь я.

– Учитель, я прошу вас! Мне обязательно нужно выступить!

– Замолчи! Ты будешь играть, только когда я разрешу!

Баэль вскочил из-за стола, и Коннор вздрогнул от испуга.

– Я буду выступать! Я хочу играть, – громко закричал Антонио, чувствуя, что больше не боится этого дряхлого старика.

– Что?! Да как ты…

– Мне ничего от вас не нужно – ни одежды, ни еды! Я хочу лишь играть, и я буду выступать перед зрителями! Я родился для этого!

Коннор был не на шутку встревожен. Больше всего старика поразило не то, что мальчик впервые открыто спорил со своим учителем. Несмышленыш уверен, что был рожден для музыки.

Если бы кто-то другой сделал Коннору подобное заявление, старик лишь ухмыльнулся бы. Но услышать такое от мальчика, которого он обучал, которого знал как облупленного? Ему стало по-настоящему страшно. Ведь это значило, что ребенок никогда не принадлежал Коннору. Впервые его твердая уверенность, что мальчик прославит его имя, пошатнулась. Этот малыш родился не для того, чтобы стать его учеником. Он родился, чтобы играть, чтобы дарить свою музыку другим.

Коннор был первым и единственным, кто осознал это.

– Ты… ты…

Старик чувствовал, как вместе с гневом по его венам течет совершенно другая, незнакомая эмоция. Он собрал всю свою волю в кулак, только чтобы не разрыдаться перед мальчишкой. В ту минуту Коннор отчетливо понял, что его время кончено.

– Ты никогда не будешь выступать перед публикой.

С перекошенным от гнева лицом старик стал шарить ладонями по столу. Баэль с ужасом смотрел на предметы, на которые натыкался Коннор: всегда, когда старик злился, он кидался всем, что только попадется под руку.

В тот день на столе лежал нож для масла, который оставил слуга.

На площади Монд, раскинувшейся перед зданием мэрии, яблоку негде было упасть. Весь город собрался, чтобы посмотреть выступления самых маленьких музыкантов, сражающихся за звание юного наследника пилигримов.

Перед сценой выстроились ровные ряды стульев, почти все места уже были заняты. Люди отстояли огромные очереди – все ради того, чтобы увидеть конкурс своими глазами. Каждый раз, завидев известного маэстро или высокопоставленную особу, они издавали восхищенный вздох.

Кого только не было на площади в тот час. В толпе сновали торговцы жареными сардинами. Музыканты-любители пытались играть в надежде, что их заметит какой-нибудь выдающийся мастер, но их тут же прогоняли гвардейцы, наблюдающие за порядком. Там и тут шныряли букмекеры и принимали ставки, кто из юных музыкантов окажется лучшим. Несмотря на хаос, атмосфера стояла праздничная.

Около сцены все обстояло совсем не так, здесь тон задавали судьи, сидевшие с непроницаемыми лицами. Конкурсанты были учениками великих музыкантов и прошли строгий отбор – кого попало на сцену не допускали. Каждому участнику отводилась ровно одна минута, но, если члены жюри слышали хотя бы малейшую ошибку, выступление тут же останавливали, даже если время еще не вышло. Детей, которых дослушали до конца, за всю историю конкурса можно было пересчитать по пальцам одной руки.

– Участники в этом году оставляют желать лучшего, – сказал мэр Эдена, потягиваясь в кресле, когда объявили перерыв.

Дремлющий рядом с ним советник по искусству кивнул в знак согласия и вновь засопел. Но ректор консерватории Урик Бенанген поспешил успокоить мэра:

– Не переживайте, после обеда будут выступать конкурсанты, подающие большие надежды. В этом году мы увидим ученика Пола Крюго.

– Того самого Пола Крюго, музыканта с девятью пальцами? Я слышал, что он не берет учеников из-за своего увечья.

– Видимо, он поменял решение. Правда, его воспитанник – из семьи пасграно.

– Как занимательно: музыкант-мартино взял к себе в ученики ребенка-пасграно. Наверное, мальчик очень талантлив.

– Скорее всего. Как же его зовут… – Бенанген пробежал взглядом по списку участников. – А, вот, вижу. Аллен Хюберт, выступает после обеда самым первым.

Мэр кивнул.

– Теперь лишь Климту осталось найти себе воспитанника. Интересно, почему он никого не хочет брать?

– Говорил, что ему самому еще многому предстоит научиться.

– Иногда излишняя скромность не украшает. Его сегодня нет? Мы ведь даже отвели ему специальное место как победителю конкурса де Моцерто, – произнес мэр, нахмурившись.

Он прекрасно знал, почему сегодня среди зрителей нет Листа, но сделал вид, что не догадывается. А ведь Климт даже отправил ему письмо с извинениями, написав, что не сможет присутствовать на конкурсе из-за болезни дочери.

По какой-то причине мэр не ладил со всеми де Моцерто. Многие говорили, что причиной всему зависть, ведь сам мэр не мог похвастаться выдающимися музыкальными данными. Однако глава города делал вид, что дело совсем не в этом.

– Климт еще слишком молод, придет время – и он найдет себе ученика. Музыкант продолжает жить, когда передает свои знания молодому поколению, – спокойно произнес Бенанген, и даже мэр не нашел что возразить.

– А что с тем мальчиком? – вдруг спросил один из преподавателей консерватории, сидевший рядом с ректором. – Вы ведь ходили к Коннору домой, но так и не увидели его воспитанника. Я слышал, он выступает сегодня.

Бенанген задумался, вспомнив неприятную сцену, произошедшую несколько недель назад, и обеспокоенно нахмурился. Мэр вопросительно изогнул бровь, и ректор, тяжело вздохнув, пояснил:

– Речь идет об ученике Фисе Коннора. Маэстро – крайне неприятный человек, как вы знаете, так что мне не очень хотелось лично встречаться с ним, но, когда до меня дошли слухи о таланте мальчика, я все же решил сходить и лично познакомиться с этим ребенком. Однако Коннор не позволил мне с ним увидеться. Даже не знаю почему.

– Кто знает, что творится в голове этого сумасшедшего старика. Вы же сами слышали, что о нем говорят… – произнес один из молодых преподавателей.

На лице мэра отобразилось отвращение, и он отвернулся.

– Я не верю слухам. Он был одним из лучших музыкантов. Да, сейчас он потерял сноровку, но это не повод распускать про него грязные сплетни. Он примерный гражданин, всегда сотрудничает с мэрией.

Кажется, лишь мэр не знал правды: Коннор участвовал во всех мероприятиях мэрии только потому, что больше его никуда не приглашали.

Молодой преподаватель хотел было возразить, но, заметив, что ректор покачал головой, промолчал.

– Так что, его ученик будет сегодня выступать? Вы меня заинтриговали.

– Да, он будет сегодня. О мальчике многие говорят, даже сам де Моцерто заинтересовался им. Так что думаю, его выступление заслуживает нашего внимания.

Обеденный перерыв уже заканчивался, когда к ректору подбежал один из помощников и что-то прошептал ему на ухо.

– Что?! – Бенанген спешно начал перебирать заявления участников, затем, найдя нужный лист, вытащил его и разорвал.

– Что случилось?

Ректор резко ответил мэру:

– Приходил Фисе Коннор и заявил, что из-за болезни его ученик не сможет выступать.

– Мальчик что, при смерти? Иначе не понимаю, почему он снимает его кандидатуру. Это ведь конкурс на звание юного наследника пилигримов.

Мэр не мог поверить, что в Эдене найдется хоть один человек, который в здравом уме откажется от участия в конкурсе, проводимом мэрией. На его памяти такого не случалось.

– Не знаю. Но Коннор все время говорит о том, что мальчик слаб здоровьем. Если это правда, то, боюсь, о сцене ему придется забыть.

– Нет, нет, такого я не потерплю.

Мэр жестом руки подозвал к себе помощника, и остальные судьи стали недоуменно переглядываться.

– Сейчас же отправляйтесь в дом Коннора и узнайте, что с мальчиком, – приказал мэр. – Если он в состоянии ходить и держать скрипку в руках, то непременно убедите его выступать. Скажите, что это мое личное распоряжение. Все ясно? И будет лучше, если вы передадите мои слова в присутствии маэстро Коннора.

Юноша поклонился и тут же исчез. Остальные члены жюри молчали, не зная, что возразить. Мэр, будто почувствовав их недовольство, произнес:

– Наш конкурс не детская забава. Если он внес свое имя в список участников, то должен выступать. Я хочу услышать его игру.

– Полностью с вами согласен, – закивал ректор, решив, что лучше не спорить с мэром, который вел себя как капризный ребенок, оставшийся без любимой игрушки.

Вместо ответа градоначальник лишь скептически фыркнул.

Помощник со всех ног бежал к дому Коннора. Не потому, что таков был приказ мэра, а потому, что его искренне беспокоила судьба мальчика. С тех самых пор, как он впервые услышал его игру, безжизненный взгляд ребенка не выходил у него из головы. Мэр, сам того не ведая, отдал приказ человеку, который долгое время искал способ помочь, – Андерсону.

– Видимо, малыш, мы с тобой связаны невидимой нитью. На сей раз я обязательно вытащу тебя из этого проклятого дома.

Юноша давно метался в поисках нормальной работы: его не взяли в оркестр, с частными уроками тоже не вышло. Он перебивался случайными подработками, пока ему не предложили должность одного из помощников на время конкурса. Как музыкант Андерсон хотел бы сидеть в жюри или быть наставником одного из участников, но он еще не достиг такого уровня, и приходилось бегать по разным поручениям, помогая с организацией. Он был не в том положении, чтобы жаловаться, хотя, конечно, его гордость была задета. Андерсон, наблюдая за выступлениями юных музыкантов, пообещал себе, что однажды на эту сцену обязательно взойдет и его ученик.

А для начала он поможет этому мальчику, у него есть приказ мэра! Коннор вряд ли отважится пойти наперекор главе города. Если мэрия перестанет давать ему работу, то старику придется сводить концы с концами. Теперь-то Коннор точно не отвертится.

Стоило Андерсену приблизиться к дому, он услышал печальную песню скрипки, от которой защемило сердце. Мелодия буквально заставила его застыть на месте. Юноша сделал шаг, замер, еще шаг – снова остановился. Он был уверен, что, как только постучит в дверь, музыка прекратится. Все в нем воспротивилось этому: Андерсон хотел бесконечно слушать чарующую мелодию, но почему-то ноги побежали быстрее, и уже через мгновение он барабанил в дверь.

Как юноша и предполагал, скрипка смолкла. Дверь ему открыли не сразу, только спустя несколько долгих минут на пороге появился престарелый слуга. Андерсон вытащил из сумки лист бумаги, исписанный вдоль и поперек, и показал старику. На самом деле это был план очистки канализации Эдена и, конечно, никакого отношения к конкурсу не имел. Зато печать мэра, красующаяся внизу документа, помогла юноше без лишних вопросов попасть внутрь дома.

Коннора он нашел в гостиной. Хозяин, одетый в домашний халат, вальяжно устроился в кресле. Андерсон ощутил на себе полный презрения взгляд и ответил тем же.

– Где мальчик? – Юноша решил обойтись без приветствий.

– Его здесь нет.

– Думаете, я поверю, что несколько минут назад именно вы играли на скрипке?

– Вижу, ты больше не называешь меня учителем. Куда делись твои манеры?

– Я больше не намерен льстить. Но опустим пустые разговоры. У меня приказ мэра: он хочет, чтобы я привел с собой этого ребенка.

Упоминание мэра возымело эффект: старик изменился в лице.

– Как же ты приведешь ему того, кого здесь нет?

– С вашего позволения я обыщу дом. Мне нужно отчитаться перед мэром.

Андерсон сделал несколько шагов, и Коннор тут же вскочил, закрывая ему проход. Он двигался с такой резвостью, обычно ему не присущей, что даже слуга удивился его прыти.

– А я не позволяю.

– Вам лучше отойти в сторону и не мешать мне. Или мне следует сообщить мэру, что вы отказываетесь сотрудничать? Может, будет лучше, если я приглашу представителей опекунского совета?

Губы старика искривились. На секунду на его лице отразилась борьба, происходящая у него внутри. Если бы он был чуть моложе, если бы не проклятое старое тело, он бы с удовольствием съездил кулаком по лицу этого надменного юнца и донес до его сведения, что никто, даже сам мэр, не посмеет обыскивать дом Фисе Коннора. Но он лишь немощный старик, у него нет сил вступать с кем-то в конфликт, тем более с главой города. Коннору не хотелось признавать, что он жил именно благодаря подачкам мэрии.

– Разве это милосердно – заставлять ребенка, который даже не может встать с постели, выходить на сцену? А если с ним что-нибудь случится, кто будет нести за это ответственность? Сам мэр? Или, может быть, ты, Андерсон?

Эти слова зародили в юноше сомнения. Он готов был помогать другим, но только если это не влекло проблем для него самого. Честно говоря, ему не очень хотелось терять место в мэрии из-за мальчика, которого он видел всего лишь пару раз. А вдруг по дороге на конкурс состояние ребенка ухудшится?..

Андерсон представил себе реакцию мэра. Возьмет ли он на себя всю ответственность? Юноша сомневался.

– Сначала я должен увидеть мальчика, а потом, в зависимости от его самочувствия, решу, как поступить, – произнес Андерсон решительно, будто у него и правда были такие полномочия.

Коннор не посмел возразить, поскольку не знал, насколько высокую должность занимает этот молокосос. Раздраженно выдохнув, он приказал слуге, который не сводил взгляда с Андерсона:

– Проводи его к сопляку, который именует себя то ли Антонио, то ли Анатолем.

По правде говоря, Андерсон не любил детей. У него было пятеро племянников, так что он прекрасно знал, сколько от них бессмысленного шума. Но когда он увидел мальчика, в страхе прижимающего к себе скрипку, в душе юноши проснулось сострадание, которое тут же сменилось жгучей ненавистью к старику. Еще никогда в жизни Андерсон не был так близок к тому, чтобы убить человека.

Тяжелая болезнь? А ведь Коннор даже не упомянул, чем именно болен его ученик.

Догадки Андерсона подтвердились: старик был чудовищем. Юноша поклялся себе, что обязательно спасет мальчика и сообщит в опекунский совет, что в доме происходит неладное.

– Привет, малыш. Ты меня помнишь? Я пришел, чтобы забрать тебя.

– Я вам не верю, – хрипло произнес Баэль, глядя на юношу безжизненными глазами. – Я больше не верю, что кто-то поможет мне.

Андерсон пристально смотрел на мальчика, а затем подошел и осторожно обнял.

– Понимаю. Прости. Я знаю, это трудно, но, пожалуйста, доверься мне.

Баэль промолчал, а затем слегка кивнул. Сердце Андерсона заныло.

Юноша вгляделся в лицо мальчика и, осторожно приподняв челку, обнаружил кровоточащую рану у него на лбу. Он еле сдержался, чтобы не выругаться последними словами, вытащил из кармана платок и осторожно прижал к ране.

«Я должен спасти его», – пульсировала в голове единственная мысль.

– В таком состоянии ты не сможешь выступать. Нам нужно в больницу.

– Нет, – в страхе закричал Баэль, хватая Андерсона за рукав. – Я должен выступать! Сегодня я должен быть на сцене.

Юноша пришел сюда именно за этим, но в таком состоянии мальчику нельзя было выступать. В звуках скрипки, которые услышал Андерсон, подходя к дому, звучала глубокая боль: малыш выплескивал свои страдания в музыку.

– Сначала мы пойдем в больницу, а потом можешь играть сколько захочешь.

– Нет! Я должен выступить именно сегодня. Мне нужно подарить публике свою музыку.

Ребенок умолял Андерсона взглядом, будто от этого выступления зависела вся его жизнь, и юноша понял: его ничто не в силах остановить.

– Хорошо, но, если упадешь в обморок, пеняй на себя.

Стоя на крыльце дома, Коннор внимательно наблюдал, как Андерсон и мальчик садятся в повозку. На его лице отображалось злорадство, будто бы он знал, что мальчик непременно вернется в его цепкие руки. Андерсон почувствовал омерзение и отвернулся. Как только повозка тронулась, он с тревогой посмотрел на Баэля: мальчик тихо сидел, погруженный в свои мысли. Иногда, когда повозка резко тормозила, он слегка хмурился – видимо, каждое движение причиняло боль, – но Андерсон не заметил в его жестах ни намека на волнение. Казалось, ему неинтересны ни предстоящий конкурс, ни возможная награда.

Правда, когда они остановились на площади Монд, мальчик сильно удивился огромному количеству людей. Андерсон проводил его в комнату ожидания для участников и проверил списки. К счастью, они успели вовремя: перед Антонио оставалось еще два участника.

Мальчик спокойно разглядывал сцену, и Андерсон с беспокойством спросил:

– Ты точно сможешь выступать?

– Я не могу отказаться. Вряд ли мне представится другой такой шанс.

Андерсон вдруг осознал, что Баэль по-прежнему ему не доверяет и боится, что потом его снова отправят к Коннору.

– Не волнуйся. Если ты сыграешь точно так же, как играл дома, кто-нибудь обязательно заметит тебя и поможет, – с искренней уверенностью произнес юноша.

Мальчик никак не отреагировал. В нем расползался страх и кипела злоба из-за утренней вспышки Коннора. Давно привыкший к побоям, сегодня он впервые почувствовал дыхание смерти.

…Коннор поднял нож, и Баэль громко закричал. Мгновение старик колебался, а затем стрелой кинулся к мальчику. Если бы не слуга, вынесший десерт чуть раньше положенного, Антонио не отделался бы одним порезом.

Поступок Коннора вызвал в нем не только страх, но и безграничную злость, мальчик впервые ощутил ужас оттого, что убийство может сломать чью-то жизнь. И все же в его душе теплилась слабая надежда. А вдруг и правда, как сказал Андерсен, кто-нибудь по-настоящему услышит его музыку и спасет из этого ада? В Эдене, где живут прославленные маэстро и преданные зрители, обязательно найдется тот, кто поймет его, кто услышит его крик о помощи. Кто-то, способный почувствовать музыку Баэля так, как он чувствует ее сам. Возможно, этим человеком окажется тот господин де Моцерто или его дочь.

Впрочем, неважно. Он удовольствуется и одним. С этого момента Баэль будет играть лишь затем, чтобы найти этого единственного.

– Поприветствуйте следующего конкурсанта: ученик Фисе Коннора Антонио Баэль.

Когда прозвучало его имя, мальчик спокойно поднялся на сцену. Зрители стали перешептываться, с недоумением разглядывая его поношенную одежду, выпачканную в крови. Они все были наслышаны о гениальном ребенке, но, когда наконец увидели его, не поверили своим глазам. Кто-то даже пробормотал: «А он вообще умеет держать скрипку?»

Баэль внимательно обвел взглядом публику. Впервые он видел перед собой столько людей, но совершенно не растерялся, наоборот, решительно прижал скрипку к подбородку. Смычок ударил по струнам прежде, чем судьи подали знак к началу. Скрипка пронзительно запела, в ее звуках растворились вся боль, и ненависть, и горячие мольбы юного музыканта.

Мальчик кричал, и скрипка вторила ему. Его сломанная душа словно стала инструментом, а крик – струнами, которые рассказывали о муках.

Баэль играл совершенно другую мелодию, не ту, что выбрал для конкурса Коннор. Музыка рождалась у него в голове в эти самые мгновения. Мальчик импровизировал прямо на сцене.

Музыка сначала звучала нежно, затем словно превратилась в тысячи иголок, пронзавших нутро, и вновь затихла, даря спокойствие, а в следующий миг внезапно взорвалась мощным потоком, воплощая два чувства, бушевавшие в душе Баэля.

Мальчик не проронил ни слезинки, но играл так, будто все его тело сотрясалось от рыданий. Скрипка страдала вместе с ним. Если бы слезы могли распуститься на щеках прекрасными цветами, они непременно стали бы частью этой мелодии. Несмотря на безграничную печаль и тоску, музыка текла и переливалась, очаровывая волшебством.

Баэль играл с закрытыми глазами и не видел лиц, но был уверен, что все утирают слезы. Возможно, кто-нибудь из этих людей настолько проникнется его болью, что выбежит на сцену и крепко его обнимет. Мальчик знал: каждый разделял с ним эту боль, ведь он и мелодия были одним целым.

Выступление завершилось на пронзительной ноте. Никто не ожидал, что музыка оборвется так скоро, но Баэль больше не мог играть. Он выплеснул свою боль и чувства в музыке, имя которой совершенство.

Зрители удивленно переглядывались, пытаясь понять, действительно ли выступление подошло к концу, и, лишь когда Баэль опустил смычок, толпа разразилась восхищенными криками. Шум напугал мальчика, он отступил назад и открыл глаза.

Публика громко скандировала его имя, на лицах сияли улыбки. Люди аплодировали так, что, казалось, вот-вот взлетят. Баэль впервые получил признание и восхищение публики, но не чувствовал ни радости, ни счастья. Лишь страх.

Он посмотрел налево: никого. Повернул голову направо: тоже никого.

Среди зрителей не было никого, кто услышал бы его крики о помощи, иначе они бы не улыбались так радостно и не хлопали так неистово. Если, конечно, они умели сочувствовать.

Но должен же быть кто-то, хоть один человек, который понял его чувства. Может быть, кто-нибудь из судей услышал его мольбы?

Баэль посмотрел на членов жюри: они, как и все остальные, лишь самозабвенно аплодировали. Антонио даже не догадывался, что он стал первым за многие годы, чье выступление они не посмели прервать. Правда, даже если бы узнал, это вряд ли осчастливило бы его.

Не может быть… Не верю.

Антонио сделал шаг назад. К нему подбежал один из организаторов и что-то сказал, но он не разобрал ни слова. Баэль в мгновение ока сбежал со сцены и уже хотел броситься прочь, как вдруг кто-то его остановил. Повернув голову, он встретился взглядом с Андерсоном. В глазах юноши стояли слезы.

– Вы… услышали?

– Услышал что?

Андерсон взирал на него с неподдельным восхищением, и Баэль осознал, что юноша плакал не потому, что понял его музыку, а от восхищения.

– Я уверен, звание юного наследника пилигримов будет твоим.

Баэля это совершенно не интересовало. Он хотел убежать как можно дальше, только не знал куда, лишь бы не в дом Коннора.

Выступление следующего после Баэля конкурсанта не продлилось и тридцати секунд. Судьи уже определились с победителем и хотели поскорее перейти к объявлению результатов.

Последним выступал шестилетний музыкант, который так переволновался, что разрыдался на сцене, и члены жюри тут же объявили об окончании конкурса. Через несколько минут всем стало известно имя победителя.

– Не могу поверить!

– Они что, все оглохли?

– Мы требуем объяснений!

На следующий день мэрию завалили жалобы жителей. Все, кто присутствовал на конкурсе, не сомневались в победе Антонио Баэля, но, к возмущению всех, звание юного наследника пилигримов получил никому не известный маленький пианист-пасграно.

– Мы уверяем, судейство было честным, – оправдывались работники мэрии, но их словам не верил никто.

Когда возмущение граждан достигло апогея, в кабинете мэра провели срочное совещание.

Глава города рвал и метал:

– Как вы могли разорвать документы участника, господин ректор?

Бенанген, обливаясь потом, сидел перед мэром, как на допросе.

– Мои помощники тут же составили новые, к тому же мы поставили ему самые высокие баллы. Я не могу взять в толк, почему новые бумаги признали недействительными.

– Есть определенные правила проведения конкурса. Как раз из-за этих блюстителей честного голосования. Вы знаете, с каким недоверием мы сталкиваемся каждый год? – Мэр яростно сверлил ректора взглядом. – Именно поэтому для каждого участника мы формируем специальную оценочную таблицу, которую заверяют и запечатывают вплоть до начала конкурса. А вы ее порвали!

Бенанген действительно в сердцах порвал документ, после того как узнал, что мальчик отказывается участвовать из-за болезни. Сделали новую таблицу, но, поскольку она не была заверена до начала конкурса, ее признали недействительной, и Баэль потерял драгоценные баллы. Новый юный наследник пилигримов опередил его всего лишь на один балл.

– Я признаю, что виноват. Но разве вы не имеете достаточно полномочий, чтобы урегулировать ситуацию? Тем более что касается меня, то я поставил высокие баллы…

– А что вы хотите от меня? Я человек подневольный, если в законе не указано исключений, ничего не могу сделать. Вы когда-нибудь бывали на заседании парламента? Вижу, что нет. Как вы думаете, если я поменяю результаты по своему усмотрению, что скажут члены парламента? Что я никудышный руководитель – вот что.

На самом деле мэр уже задействовал всех своих советников, чтобы они попытались найти способ, с помощью которого можно было бы изменить результаты конкурса. Но ни в одном документе не нашлось похожего случая. Заглянули даже в анналы королевства Анакс – ничего. В итоге победителем снова был признан ученик Пола Крюго, но самое забавное, что сам мальчик, несогласный с результатами конкурса, отказался от приза.

После такого казуса пошатнулся авторитет мэрии и самого конкурса. Все газеты писали: «Чиновники, как всегда, показали свою несостоятельность», и каждый житель Эдена был с этим согласен.

Бенанген нервно барабанил пальцами по столу и наконец произнес:

– Давайте поступим так: зачислим мальчика в консерваторию и будем выплачивать стипендию, полностью покрывающую стоимость обучения.

– Успокоит ли это людей?

– Мэрия может создать фонд для поддержки одаренных детей, которые, как этот мальчик, оказавшись в трудной жизненной ситуации, не имеют возможности заниматься музыкой. Мне кажется, многие оценят такое решение. Вы и сами прекрасно знаете, как смягчаются аристократы, стоит им услышать слово «пожертвование» или «благотворительность».

– Тогда ваша консерватория выделит специальные места для таких детей и, разумеется, будет платить стипендию.

Двое мужчин улыбались друг другу, но в душе каждый проклинал собеседника.

– Замечательно, так и поступим.

Фисе Коннор пришел в ярость, когда узнал результаты конкурса. Как только Андерсон с Баэлем уехали, он тоже поспешил на площадь Монд. Как и все прочие, Коннор был просто заворожен и тоже не понимал, почему победителем объявили другого. Старик даже подумал, что такое решение вынесли в пику ему, старому скрипачу. Но спустя время он почувствовал облегчение оттого, что Антонио не стал юным наследником пилигримов. Если бы мальчик победил, его непременно забрали бы у Коннора под каким-нибудь предлогом.

Однако вскоре после конкурса его навестили представители опекунского совета – наверное, Андерсон все же сообщил о том, что увидел. Они осмотрели дом и вынесли вердикт, что условия вполне подходящие. Рана на лбу затянулась и не выглядела так страшно, и представители даже не обратили на нее внимания, решив, что для мальчиков этого возраста синяки и порезы – обычное дело. То, что не удалось с ним толком поговорить – Баэль замкнулся в себе и снова онемел, как в детстве, – списали на шок после конкурса. Когда они покинули дом без каких-либо замечаний, Коннор наконец ощутил, что мальчик принадлежит ему целиком и полностью. Но его уверенность потухла в тот миг, когда к нему пожаловал ректор консерватории.

Старик не догадывался о причине визита, но заметил, что Бенанген выглядит виноватым – видимо, из-за произошедшего на конкурсе. Коннору доставляло особое удовольствие, когда люди такого статуса унижались перед ним, но оказалось, ректор пришел не затем, чтобы просить прощения.

Как только они разместились в гостиной, Бенанген тут же перешел к сути – сказал, что сам недоволен результатами конкурса, и предложил мальчику место в консерватории, пообещав, что ему будет выплачиваться стипендия, покрывающая обучение. Он также отметил, что на сегодняшний день преподавательский состав – один из сильнейших за всю историю консерватории. Коннора крайне удивило это неожиданное предложение, но он не раздумывая отказался, заявив, что Баэль уже получает достойное образование у него, великого маэстро. Ректор, предполагавший, что старый скрипач так и поступит, не преминул упомянуть имя мэра и объяснил, что место в консерватории было выделено именно по его просьбе.

Мэр хоть и подчеркивал, что он человек подневольный, на самом же деле умело пользовался своей властью. Если кто-то ослушивался его приказа, он начинал всячески надоедать этому человеку, капризничая, словно маленький ребенок, пока наконец не добивался своего. Коннор прекрасно знал об этой черте мэра, поэтому сразу понял, что спорить бесполезно.

– Разумеется, наше предложение не значит, что мы умаляем ваши заслуги. Если бы не вы, этот бедный ребенок никогда бы не достиг такого мастерства. Но вы наверняка очень заняты постоянными поручениями мэрии, да и обучать упрямого и эгоистичного мальчишку физически очень сложно. Поэтому доверить мальчика нам – хорошая идея. Разумеется, никто не забудет, какой вклад вы внесли в будущее этого ребенка.

Не обладающий талантом красиво льстить и не чувствующий в этом потребности, Бенанген попытался сказать как можно больше красивых, хоть и бесчувственных, фраз, только бы старик согласился отпустить мальчика в консерваторию.

Как он и думал, Коннор, слабый на похвалу, начал потихоньку сдавать позиции. Спустя три часа убеждений старик согласился, правда, с единственным условием: Баэль будет жить в его доме, а не в общежитии. Ректора насторожила такая просьба, однако он не стал возражать, решив, что иначе Коннор ни за что не отпустит мальчика.

– У меня хорошие новости, – насмешливо сказал Коннор, возвратившись в комнату. – Ты сможешь поступить в консерваторию, куда так рвался.

Баэль словно бы и не услышал.

– Ты тоже слышал, что сказал ректор: все, что ты умеешь, – целиком и полностью моя заслуга. Не смей забывать об этом. Те, кто не помнит милость своих наставников, плохо заканчивают. Не забывай, в консерваторию разрешаю тебе поступить я, и в любой момент я так же легко могу тебя оттуда забрать.

Баэль продолжал сидеть как бездушная кукла. Взгляд Коннора зацепился за рану на лбу, и старик почувствовал что-то отдаленно похожее на угрызения совести.

Спустя несколько минут случилось невероятное: Баэль подошел и взял его за руки.

– Извините. Я никогда не забуду и всегда буду нуждаться в вас. Мне необязательно идти в консерваторию, у меня уже есть вы.

Коннор страшно удивился, но все же был тронут словами Баэля. Мальчик смотрел на него честными глазами, в которых старик не заметил ни намека на фальшь. Чувствуя тепло на душе, Коннор погладил воспитанника по голове.

– Конечно, никто не будет заботиться о тебе так, как я, и все же консерватория Эдена – место хорошее. Каждый талантливый ребенок мечтает оказаться там. Поступить крайне сложно, а уж чтобы полностью оплатили обучение… Тебе дали такой шанс только потому, что ты мой ученик.

– Я не пойду. Вы научили меня всему.

– Нахальный мальчишка. Ты так говоришь, потому что еще не понимаешь, насколько консерватория замечательное место. Взять хотя бы преподавателей…

Коннор принялся перечислять все плюсы обучения, уверенный, что Баэль просто не понимает своего счастья. Чем дольше старик говорил, тем больше убеждался, что именно в консерватории мальчик улучшит свое мастерство. Коннору не хотелось признавать, но именно там Баэлю смогут дать то, что не под силу ему. Сколько бы он ни старался, он никогда не обеспечит самого главного, что нужно детям в этом возрасте, – общения с такими же юными талантами. Они будут слушать игру друг друга, завидовать, соревноваться, потом восторгаться и в конце концов станут друзьями. Научиться всему в одиночестве невозможно. Коннор с горечью признал: он отправит мальчика в консерваторию.

– Обдумай все еще раз и пойми, какой путь ты хочешь выбрать.

Баэль ничего не ответил, лишь крепче прижался к старику.

Той ночью мальчик отчетливо услышал скрип двери, но сделал вид, что крепко спит. Он притворился, что ничего не слышит и ничего не ощущает.

Никто не спасет его. Ему придется сделать это самому. Баэль твердо решил: он обязательно выберется из этого дома, чего бы ему это ни стоило. Он убежит далеко-далеко, возможно, на другой конец света, в какой-нибудь затерянный уголок мира. Как знать, вдруг там он найдет его – человека, который говорит с ним на одном языке. Того, кто сможет понять его музыку, того, кто будет искренен. Того, кто будет похож на него и, возможно, станет его семьей.

Он подарит Баэлю самые теплые объятия, разделит всю его боль, а после нежно приласкает любящей рукой. Они будут понимать мысли и чувства друг друга с одной ноты, и никто не усомнится в этом, услышав их музыку.

Пока этот день не настанет, нужно терпеть и играть дни напролет. Учиться и снова играть. Ради совершенной музыки, ради идеального исполнения, которое никто не сможет повторить.

Ради одного-единственного ценителя.

Примечания

1

Свободно отклоняющееся от ровного темпа исполнение музыкального произведения. – Прим. автора.

2

Мордент (ит. mordente, букв. «кусающий», «острый») – мелодическое украшение, означающее чередование основного звука со вспомогательным. – Прим. авт.

3

Da Capo, или D.C. (ит. «с головы»; с начала), – музыкальная аббревиатура, используемая композиторами для указания, что следует повторить предыдущую часть. – Прим. пер.

Content

Ха Чиын
Ледяной лес

Увертюра

Глава 00 Здесь, в Эдене, царит вечная зима

Глава 01 Три гения

Глава 02 Музыкальный аукцион

Глава 03 Предсказание Кисэ

Глава 04 Зов Ледяного леса

Глава 05 Музыкальная дуэль

Глава 06 Граф из далеких краев

Глава 07 Первое убийство

Глава 08 Накануне конкурса

Глава 09 Конкурс де Моцерто

Глава 10 Трагическая мелодия

Глава 11 Мотховен совершает великую месть

Глава 12 Увертюра конца

Глава 13 Мелодия-фантазия «Ледяной лес»

Финал

Ледяной лес Дополнение

Примечания