Каунди Элли

Обрученные

Элли Каунди

Обрученные

(Обрученные — 1)

Скотту, который верит всегда

Моя глубокая благодарность и признательность:

Скотту, моему мужу, благодаря которому мое писательство стало не только возможным, но и осуществимым.

Моим трем мальчикам, чье существование делает увлекательной мою жизнь. Я люблю тебя, и тебя, и тебя.

Моим родителям, Роберту и Эрлен Брейсуэйт; брату Нику и сестрам, Элен и Хоуп, которые внимательно прочли всю, до последнего слова, рукопись (а Элен — даже несколько раз).

Моим друзьям — читателям и писателям — приславшим существенные для меня замечания и одобрения.

Алеку Шейну, который проделал ради меня путь длиной в много миль, хотя его вид спорта — борьба (черный пояс четвертой степени), а не бег на длинные дистанции.

Джоди Римеру — блестящему и остроумному защитнику любой авторской мечты.

Джулии Штраус-Гейбл — женщине, которая с неподражаемой грацией и талантом умеет сделать лучше каждую мою строчку.

И всей замечательной команде издательства «Penguin», чье участие в работе над моим романом сделало его лучше, чем он был. Вот далеко не полный список этих сотрудников: Тереза Эванджелиста, Лаури Хорник, Розен Лоуэр, Линда Мак-Карти, Санта Ньюлин, Ирэн Вандерворт, Дон Уэйсберг и Лиза Иоскович.

ГЛАВА 1

Теперь, когда я поняла, что умею летать, куда мне лететь в ночи? У меня нет белых оперенных крыльев; мои крылья — зеленые, из зеленого шелка. Они трепещут на ветру и следуют за каждым моим движением — по кругу или прямо, — куда бы я ни шла. И я не боюсь теперь ни тьмы вокруг, ни глубокого, усыпанного звездами неба...

Я смеюсь над собой, над своими глупыми фантазиями. Люди не летают, хотя до возникновения Общества существовали мифы о тех, кто мог летать. Однажды я видела таких на картине. Белые крылья, синее небо, золотое сияние вокруг голов, взоры устремлены вверх с удивлением, будто они не могут поверить, что художник заставил их делать, не могут поверить, что их ноги не касаются земли.

Ну, конечно, сказки, я знаю. Но сегодня так легко забыть, что это неправда. Наш аэропоезд плавно мчится сквозь звездную ночь, и сердце мое бьется так часто, что, кажется, я смогу так же плавно взлететь в небо в любой момент.

— Чему ты улыбаешься? — интересуется Ксандер, глядя, как я аккуратно разглаживаю складки шелкового зеленого платья.

— Всему, — отвечаю я, и это правда. Я так долго ждала моего Банкета обручения. Той минуты, когда впервые увижу лицо мальчика, который станет моей парой. Впервые услышу его имя.

Я не могу больше ждать. Поезд летит сквозь ночь, но мне кажется, он еле ползет. Звук бегущего поезда сливается с тихим, как дождь, журчанием голосов наших родителей, с быстрыми, как молнии, ударами моего сердца.

Наверное, Ксандер тоже слышит биение моего сердца, потому что он спрашивает:

— Ты волнуешься?

Его старший брат, сидящий рядом, начинает рассказывать моей маме о своем Банкете обручения. Скоро и у нас с Ксандером появятся свои истории о сегодняшнем вечере.

— Нисколько, — отвечаю я. Но Ксандер — мой лучший друг, он слишком хорошо меня знает.

— Вот и неправда, — поддразнивает он. — Волнуешься.

— А ты?

— О нет! Я готов.

Он произносит это твердо, и я ему верю. Ксандер принадлежит к тому типу людей, которые знают, чего хотят.

— Ничего, что ты волнуешься, Кассия, — говорит он мягко. — Почти девяносто три процента девочек и мальчиков выказывают некоторые признаки нервозности перед своим Банкетом обручения.

— Ты что, помнишь все официальные материалы по Обручению?

— Почти, — отвечает Ксандер, усмехаясь. Он разводит руки, как бы говоря: «А ты как думала? »

Этот жест смешит меня, и, кроме того, я тоже помню все эти материалы. Нетрудно запомнить, если ты прочла их столько раз, понимая всю важность предстоящего события.

— Значит, ты в меньшинстве, — говорю я. — В числе тех семи процентов, которые не выказывают признаков нервозности вообще.

— Конечно, — соглашается он.

— Почему ты решил, что я волнуюсь?

— Потому что ты все время открываешь и закрываешь это, — Ксандер указывает на золотую вещицу в моих руках. — Не знал, что у тебя есть артефакт[1].

У некоторых из нас сохранились старинные драгоценности. Хотя каждому гражданину Общества разрешено иметь по одному артефакту, получить их трудно. Только если кто-то из ваших предков постарается беречь их для вас долгие годы.

— У меня и не было его еще несколько часов тому назад, — объясняю я ему. — Дедушка подарил мне его на день рождения. Он принадлежал еще его матери.

— Как это называется? — спрашивает Ксандер.

— Медальон, — отвечаю я. Мне очень нравится это слово. Медальон маленький, и я маленькая, невысокая. И мне нравится, как это слово звучит: ме-даль-он, будто звенит колокольчик.

— А что означают эти инициалы и цифры?

— Я не знаю, — пробегаю пальцем по буквам АСМ и числу 1940, выгравированным на золотой крышке. — Но посмотри!

Открываю крышку, чтобы показать, что там внутри: маленькое зеркальце из настоящего стекла и небольшая полость, которую, по словам дедушки, первая владелица заполняла пудрой. Я храню там три таблетки, которые каждый из нас носит с собой на крайний случай: зеленую, синюю и красную.

— Это удобно, — соглашается Ксандер. Он вытягивает вперед руки, и я вижу, что у него тоже есть артефакт: пара красивых платиновых запонок. — Мне их подарил отец, но, увы, внутрь ничего не положишь. Они абсолютно бесполезны.

— Но выглядят они очень мило. — Мой взгляд скользит вверх, к лицу Ксандера, к его большим голубым глазам и светлым волосам над черным костюмом и белой рубашкой. Он всегда был красив, даже когда мы были маленькими, но я никогда раньше не видела его таким нарядным, как сегодня. Одежда мужчин однообразнее, чем одежда женщин. Все костюмы похожи один на другой. Однако можно менять цвета рубашек и галстуков, да и качество ткани для мужских костюмов гораздо выше, чем для женских рабочих платьев. — Ты выглядишь очень мило.

Девочка, которую объявят его парой, будет потрясена.

— Мило? — Ксандер поднимает брови. — Только и всего?

— Ксандер! — восклицает его мать. В ее голосе смешались изумление и упрек.

— Зато ты выглядишь изумительно, — шепчет мне Ксандер, и я слегка краснею, хотя знаю его всю свою жизнь. Но я знаю, что хороша в этом платье из блестящего зеленого атласа, с широкой, длинной юбкой. От непривычного прикосновения гладкой ткани к моей коже я чувствую себя грациозной и элегантной.

Рядом мои родители почти одновременно ахают, когда показывается Сити-Холл, освещенный по случаю праздника переливающимися голубыми и белыми огнями. Еще не видны мраморные ступени парадного крыльца, но я знаю, что они отполированы до блеска. Всю жизнь ждала я момента, когда поднимусь по этим сверкающим ступеням и войду через эту дверь в Сити-Холл — здание, которое раньше я видела только издали и порога которого никогда не переступала.

Мне хочется достать медальон и взглянуть в зеркальце, чтобы убедиться, что я выгляжу как нельзя лучше. Но боюсь показаться тщеславной и только бросаю беглый взгляд на свое лицо, отраженное в его блестящей поверхности.

Круглая крышка немного искажает черты, но это я. Мои зеленые глаза. Мои каштановые, с медным отливом волосы, которые кажутся более золотистыми в отражении, чем есть на самом деле. Мой короткий прямой нос. Моя чуть заметная ямочка на подбородке, точь-в-точь как у дедушки. Все эти черты отличают меня, Кассию Марию Рейес, которой именно сегодня исполнилось семнадцать лет.

Я поворачиваю медальон в руках, глядя, как точно прилегают друг к другу две его половинки. Так же точно день моего Обручения совпал с днем моего рождения. Мой день рождения приходится на пятнадцатое — число, в которое Банкеты обручения проводятся каждый месяц. Я всегда надеялась, что мой банкет состоится как раз в день моего рождения, хотя понимала, что это необязательно. Вас могут вызвать на ваш банкет в любой месяц в течение года после того, как вам исполнилось семнадцать. Когда две недели назад я узнала, что действительно буду обручена в день моего рождения, я почти услышала щелчок двух совместившихся створок: то, о чем я так долго мечтала, в точности совпало с реальностью.

И хотя мне не пришлось ждать этого события ни одного дня после того, как мне исполнилось семнадцать, в каком-то смысле я ждала его всю свою жизнь.

— Кассия, — с улыбкой окликает меня мама. Я смотрю на нее в волнении. Родители встают, они готовы к выходу. Встает и Ксандер, оправляет рукава. Я слышу его глубокий вздох и улыбаюсь про себя. Значит, и он немного волнуется.

— Идем, — обращается он ко мне. Какая милая и добрая у него улыбка. Я рада, что нас вызвали в одно и то же время. У нас было так много общего в детстве, а теперь и конец детства общий.

Улыбаюсь ему в ответ и говорю самое лучшее, что мы можем сказать в нашем Обществе:

— Желаю тебе оптимального результата.

— И я тебе, Кассия, — отвечает он.

Мы выходим из аэропоезда, идем по направлению к Сити-Холлу. Родители с обеих сторон берут меня под руки. Я окружена, как всегда и было, их любовью.

Сегодня нас здесь только трое из нашей семьи. Моему брату Брэму нельзя присутствовать на банкете, потому что ему еще нет семнадцати, он слишком молод. Первый банкет, на который вам можно пойти, всегда ваш собственный. А вот мне можно будет присутствовать на банкете Брэма, потому что я старшая. Я улыбаюсь своим мыслям: интересно, кто будет парой Брэма? Через семь лет я это узнаю.

Но сегодняшний вечер — мой.

Нас — тех, кто будет сегодня обручен, — легко отличить от остальных гостей на банкете не только потому, что мы моложе всех, но и потому, что мы в красивых платьях и сшитых на заказ костюмах, а наши родители и старшие сестры и братья — в простой будничной одежде. На их скучном фоне мы выглядим как яркие цветы. Отцы города улыбаются, любуясь нами, и мое сердце готово выпрыгнуть из груди, когда мы входим в Ротонду.

Кроме Ксандера, который прощально машет мне рукой, прежде чем отойти на свое место, я знаю здесь еще одну девочку по имени Лея. Она выбрала ярко-красное платье. И это хороший выбор: она достаточно красива, чтобы так выделяться. Но она явно взволнована: все время крутит свой артефакт — красный браслет из драгоценных камней. Я немного удивлена, увидев ее здесь. Мне казалось, она из тех, кто хочет остаться незамужней.

— Обрати внимание на фарфор, — говорит отец, когда мы находим свои места за столом. — Он напоминает мне Веджвуд, который мы нашли в прошлом году[2].

Мама смотрит на меня и шутливо закатывает глаза. Даже на банкете по случаю Обручения мой отец не может не обращать внимания на старинные вещи. Папа проводит месяцы, работая на старых окраинах, которые теперь реставрируют и превращают в новые городки для всеобщего использования. Он тщательно отбирает различные реликвии того общества, которое ушло в прошлое не так давно, как кажется. Например, сейчас он работает над особенно интересным реставрационным проектом: старой библиотекой. Сортирует предметы, отобранные Обществом как ценные, от тех, что признаны ненужными.

Но затем и мама заставляет меня рассмеяться: она, забыв обо всем, принимается перечислять цветы, которые попадают в поле ее зрения. Мама работает в Древесном питомнике и не может не замечать цветов.

— О, Кассия, посмотри на цветы в центре стола. Это лилии. — Она сжимает мою руку.

— Прошу занять свои места, — с подиума объявляет распорядительница. — Сейчас будет сервирован ужин.

Даже смешно, с какой быстротой все мы кидаемся по своим местам. Мы можем восхищаться фарфором и цветами и, конечно, не забываем, что собрались сюда на Банкет обручения, но... и для того, чтобы вкусно поесть.

— Говорят, на Банкетах обручения большая часть ужина остается на тарелках, — весело говорит общительного вида человек, сидящий за столом напротив нас. — Они так волнуются, что не могут съесть ни крошки. — И это правда: одна из девочек, которая сидит поодаль от нас, уставилась в свою тарелку и ни к чему не притрагивается.

Для меня, похоже, эта проблема не существует. Я не объедаюсь, но пробую с удовольствием все, что здесь подают: жареные овощи, аппетитно приготовленное мясо, свежую зелень, мягкий сыр. Легкий свежий хлеб. Принятие пищи похоже на танец, а весь банкет — на бал. Официанты грациозным движением ставят перед нами тарелки. Ароматная и красиво украшенная еда кажется такой же нарядной, как мы. Берешь в руки белоснежную салфетку, серебряную вилку, поднимаешь сияющий хрустальный бокал, и тебе слышатся звуки прекрасной музыки.

Отец счастливо улыбается, когда в конце ужина перед ним ставят кусок шоколадного торта со свежим кремом.

— Волшебно, — шепчет он так тихо, что только мы с мамой можем его услышать.

Мама тихонько смеется, слегка поддразнивая его, а он ловит ее руку.

Я вполне разделяю его восторг, когда пробую этот торт, такой вкусный, красивый и не слишком сладкий. «Темный и глубокий»[3]. Ничего вкуснее я не ела со дня Зимнего праздника несколько месяцев назад. Мне хочется, чтобы Брэм тоже попробовал торт, и на мгновение я задумываюсь, как бы унести для него кусочек.

Но как я его вынесу? В медальон он не влезет. В маминой сумке превратится в кашу, даже если бы она согласилась его туда положить, но она не согласится. Мама не нарушает правил.

Я не смогу сберечь его на потом. Теперь или никогда.

Я как раз положила в рот последний кусочек, как раздается голос распорядительницы:

— Мы готовы приступить к объявлению пар.

От неожиданности я глотаю торт, и в следующую секунду меня охватывает гнев: я не ощутила вкуса последнего кусочка.

— Лея Абби.

Лея встает, судорожно теребит свой браслет и смотрит, не отрываясь, на экран, ожидая появления там лица своей пары. Она старается стоять неподвижно, чтобы мальчик из другого Сити-Холла увидел на экране только красивую блондинку, а не ее руки, которые беспокойно дергают браслет.

Так странно, что мы цепляемся за кусочки своего прошлого в ожидании своего будущего.

Система подбора пар такова, что их объявляют в алфавитном порядке по фамилиям девочек. Мне немного жаль мальчиков: они и предположить не могут, когда их вызовут и объявят имена их пар, как правило, из других Сити. Моя фамилия Рейес, меня должны вызвать в конце середины списка. В начале конца.

На экране появляется лицо красивого светловолосого парня. Он улыбается, когда видит лицо Леи у себя на экране, и она улыбается ему в ответ.

— Джозеф Петерсон, — объявляет распорядительница. — Лея Абби, ваша пара — Джозеф Петерсон.

Хозяйка банкета приносит Лее маленькую серебряную коробочку. Такую же, как видно на экране, получает Джозеф Петерсон. Лея садится. Ее лицо выражает страстное желание немедленно открыть коробочку. Ее можно понять: внутри коробочки лежит микрокарта с полной информацией о ее паре. Мы все получим такие. Потом, после заключения брачного контракта, мы будем хранить в этих коробочках обручальные кольца.

Экран освещается вновь, и все повторяется. Мальчик и девочка лучезарно улыбаются друг другу, а на заднем плане — распорядительница в белом костюме. Хотя Общество старается планировать процесс объявления пар как можно рациональнее, иногда случаются сбои, и на экране возникают изображения людей, которых мы уже видели. В таких случаях приходится ждать, пока распорядители исправят ошибку. Процесс подбора пар весьма сложен; он напоминает мне замысловатый танец, в котором последовательность сложных па должна быть строго соблюдена. И только Общество может быть хореографом этого танца.

Экран темнеет. Распорядительница объявляет фамилию другой девочки. Та встает. Все новые участники банкета получают серебряные коробочки. Некоторые ставят их перед собой на белую скатерть стола, но большинство бережно сжимают в ладонях, не желая выпускать из рук будущее, которое они только что обрели.

Замечаю, что только я одна сегодня в зеленом платье. Вот и хорошо. Могу я хоть один вечер выглядеть не так, как все?

Жду, сжимая в одной руке медальон, а в другой — мамину руку. Ее ладонь влажная. В первый раз сознаю, что родители тоже волнуются.

— Кассия Мария Рейес.

Вот и настала моя очередь.

Встаю, освобождаюсь от маминой руки и поворачиваюсь к экрану. Как громко стучит сердце! Хочется подобно Лее крутить в руках медальон, но я сдерживаюсь и стою совершенно неподвижно, подняв подбородок и не сводя глаз с экрана. Смотрю и жду, сознавая, что образ, который видит на экране моя пара где-нибудь далеко, в его Сити-Холле, — это образ Кассии Рейес, прелестной, невозмутимой и вполне владеющей собой.

Но ничего не происходит.

Я стою и смотрю на экран. Секунды уходят, и все, что я могу делать, — это стоять неподвижно и улыбаться. Люди начинают шептаться. Краем глаза вижу, что мамина рука непроизвольно двигается по направлению к моей, но тут же отдергивается назад.

А девочка в зеленом платье стоит и ждет, и сердце ее колотится.

Мое сердце.

Экран темный. И остается таким. Это может означать только одно.

ГЛАВА 2

Шепот вокруг меня все слышнее, будто птицы бьют крыльями под куполом Сити-Холла.

— Ваша пара присутствует в этом зале, — объявляет, улыбаясь, распорядительница. Люди вокруг меня тоже улыбаются и шепчутся все громче. Наше Общество так огромно, и в нем так много Сити, что вероятность проживания вашей идеальной пары в том же Сити минимальна. Много лет прошло с тех пор, как такое случалось в последний раз.

Эти мысли проносятся в моем мозгу, я плотно закрываю глаза и стараюсь представить себе, что это может значить. Не вообще, а для меня, девочки в зеленом платье. Может быть, я знаю мою пару. Может быть, он учится в той же средней школе, что и я, может быть, я встречаю его ежедневно, может быть...

— Ксандер Томас Кэрроу.

Ксандер встает со своего места. Между нами море любопытных глаз, белых салфеток, сверкающих хрустальных бокалов и блестящих серебряных коробочек.

Не могу поверить.

Это сон. Все глаза устремлены на меня и на красивого мальчика в темном костюме и голубом галстуке. Только увидев обращенную ко мне улыбку Ксандера, я начинаю осознавать, что произошло. Я знаю эту улыбку, осеняет меня, и вдруг я тоже улыбаюсь в ответ. Шум аплодисментов и запах лилий убеждают меня в реальности происходящего. Сны не пахнут и не звучат так громко. Я нарушаю протокол, слегка махнув Ксандеру рукой. Его улыбка становится шире.

Хозяйка вечера объявляет:

— Вы можете сесть.

В ее голосе радость: похоже, ей нравится наш счастливый вид. Ну, конечно, мы должны быть счастливы, ведь мы — идеальная пара друг для друга.

Она приносит мне серебряную коробочку. Я бережно сжимаю ее в руках, хотя знаю многое из того, что там есть. Мы с Ксандером не только учимся в одной школе, но и живем на одной улице. Мы были лучшими друзьями с тех пор, как я себя помню. Мне не нужна микрокарта, чтобы посмотреть детские фотографии Ксандера: я их помню множество. Мне не нужно скачивать список его пристрастий, чтобы запомнить их, — я их знаю. Любимый цвет — зеленый; любимый вид спорта — плаванье; любимое развлечение — игры.

— Поздравляю, Кассия, — шепчет мне отец. Его лицо выражает облегчение. Мама молча обнимает меня, сияя от радости. Позади нее, впившись взглядом в экран, встает другая девочка.

Мужчина, сидящий рядом с отцом, шепчет ему:

— Какая радость для вашей семьи. Вам не придется вверять судьбу дочери тому, о ком вы ничего не знаете.

Я удивлена оттенку горечи в его тоне; его комментарий практически на грани неповиновения. Его дочь, нервная особа в розовом платье, услышав реплику отца, чувствует себя неловко и слегка ерзает на стуле. Ее лицо мне не знакомо. Возможно, она учится в другой средней школе нашего Сити.

Бросаю украдкой взгляд на Ксандера, но нас разделяет слишком много людей, и мне не удается его увидеть. Между тем другие девочки встают в свою очередь. Экран вспыхивает для каждой из них. Ни разу больше он не остается темным. Я единственная.

Перед уходом распорядительница Банкета просит Ксандера, меня и членов наших семей отойти в сторону, чтобы поговорить.

— Ваша ситуация необычна, — объявляет она, но тут же одергивает себя: — Извините. Я не то хотела сказать. Просто она редко встречается. — Она улыбается нам обоим. — Поскольку вы уже знакомы друг с другом, процедура сближения для вас будет проходить по-другому. Начальная информация друг о друге вам уже известна. — Она указывает жестом на наши серебряные коробочки. — В ваших микрокартах заключены некоторые сведения, которые помогут вам найти правильный путь для дальнейшего сближения. Вам следует ознакомиться с этими сведениями при первой же возможности.

— Мы прочтем их сегодня же вечером, — искренне обещает Ксандер.

Стараюсь не усмехнуться, потому что его тон в точности такой, каким обещают учителю непременно выполнить учебное задание. Он прочтет новые указания и запомнит их, как прочел и запомнил все официальные наставления по Обручению. Я краснею от смущения, потому что параграф из этих наставлений проносится в моем сознании.

Если вы решили быть Обрученным, ваш Брачный контракт должен быть заключен по достижении вами обоими двадцати одного года. Изучение вопроса показывает, что способность к воспроизведению потомства у мужчин и женщин достигает максимума к двадцати четырем годам. Система подбора пар разработана с целью помочь выбранным парам приступить к деторождению как раз в этом возрасте, что должно обеспечить наибольшую вероятность получения здорового потомства.

Мы — я и Ксандер — собираемся в свое время заключить Брачный контракт. У нас будут общие дети.

Мне не придется провести несколько ближайших лет, изучая свою пару, потому что я знаю его почти так же хорошо, как саму себя.

Неуловимое чувство потери, которое я ощущаю в глубине души, поражает меня. Мои ровесники проведут несколько последующих дней, пристально, до потери сознания, вглядываясь в фотографии своих пар, хвастаясь ими во время школьных обедов, снова и снова собирая о них крупицы информации. Предвкушая первую встречу, затем вторую и так далее. Эти ощущения тайны и новизны не для нас с Ксандером. Я не буду гадать, какой он, или грезить о нашей первой встрече.

Но затем Ксандер смотрит на меня и спрашивает:

— О чем ты думаешь?

И я отвечаю:

— О том, что нам очень повезло.

И это так и есть. Ведь впереди все еще так много открытий. До сих пор я знала Ксандера только как друга. Теперь он — моя пара.

Распорядительница мягко поправляет меня:

— Не говори «повезло», Кассия. В Обществе нет места везению.

Я киваю. Ну, конечно же. Мне следовало хорошенько подумать, прежде чем употребить этот архаичный, неточный термин. Теперь есть только вероятность. Вероятно какое-то событие или маловероятно.

Распорядительница заговаривает снова:

— Это был трудный для вас вечер, и уже поздно. Вы можете прочесть указания в другой день. У вас впереди много времени.

Она права. Что в изобилии предоставляет нам Общество, так это время. Мы живем дольше и лучше, чем любые граждане до нас во все периоды истории человечества. И в значительной мере это происходит благодаря существованию Системы подбора пар, которая обеспечивает рождение физически и эмоционально здорового потомства.

И я — часть этой системы.

Мои родители и семья Кэрроу не перестают восхищаться тем, как все замечательно получилось. Когда мы спускаемся по ступеням Сити-Холла, Ксандер наклоняется ко мне и произносит:

— Можно подумать, что они сами все это подстроили.

— Не могу в это поверить, — отвечаю я и вдруг ощущаю легкое головокружение. Не могу поверить, что это я в таком красивом зеленом платье, что у меня золото в одной руке и серебро — в другой, а рядом идет мой лучший друг. Моя пара.

— А я могу, — отвечает Ксандер, поддразнивая меня. — Сказать откровенно, я знал заранее, потому и не волновался.

Я смеюсь:

— Я тоже знала. Потому и волновалась.

Мы так сильно смеемся, что не сразу замечаем подошедший поезд. И тут возникает некоторая неловкость, потому что Ксандер протягивает руку, чтобы помочь мне войти в вагон.

— Давай руку, — говорит он серьезно. На мгновение я теряюсь: что-то новое появилось в наших прикосновениях, да и руки у меня заняты.

И тогда Ксандер подхватывает меня под руку и почти вносит в вагон.

— Спасибо, — говорю я, когда двери вагона захлопываются за нами.

— Не стоит благодарности, — отвечает он и задерживает мою руку в своей. Только маленькая серебряная коробка создает барьер между нами теперь, когда остальные барьеры сломаны. Мы не держались за руки так, как сейчас, с тех пор, как перестали быть детьми. И вот переступили некую черту, которая отделяет дружбу от чего-то большего. Будто ток проходит по всему моему телу: чувствовать прикосновение своей пары — это чудо, которого остальные обрученные на сегодняшнем банкете пока лишены.

Аэропоезд уносит нас прочь от ослепительно-белых сверкающих огней Сити-Холла навстречу неярким желтым огонькам улиц и подъездов городков. Пока мелькают в окне вагона улицы нашего Кленового городка, я снова перевожу взгляд на Ксандера. Золото огней снаружи сливается с золотом его волос. Его красивое лицо излучает уверенность и доброту. И он мне так знаком. Но если кто-то с вами рядом всегда был для вас просто другом, вам трудно привыкнуть к его новой роли в вашей жизни. Я всегда была готова к тому, что Ксандер может уйти из моей жизни, так же как я — из его. Теперь все изменилось.

Мой десятилетний брат Брэм ждет нас на крыльце нашего дома. Услышав наш рассказ о Банкете, он не может поверить новости.

— Ты обручена с Ксандером? Я знаю человека, который станет твоим мужем? Как это странно!

— Сам ты странный! — дразню я его и хочу поймать, но он уворачивается.

— Кто знает? А может, твоя пара тоже живет на нашей улице? А может, это...

Брэм закрывает уши руками:

— Не говори, пожалуйста, не говори!

— Серена, — говорю я, а он отворачивается, только бы не слышать этого имени. Серена живет в соседнем доме. Брэм и она постоянно изводят друг друга.

— Кассия, — неодобрительно останавливает меня мама, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто нас не слышит. — Мы не должны отзываться пренебрежительно ни о ком из жителей нашей улицы и всего нашего городка. Мы все должны поддерживать друг друга. Кленовый городок известен сплоченностью своих граждан, взаимной поддержкой. И, думаю, нашей репутацией мы не Брэму обязаны.

— Я же только дразню его, мама. — Знаю, она не может долго на меня сердиться. И уж конечно не в вечер моего Обручения, который напомнил ей о том, как быстро я стала взрослой.

— Пойдемте в дом, — говорит отец, — скоро комендантский час. Мы можем обсудить все это завтра.

— А торт там подавали? — спрашивает Брэм, пока отец открывает входную дверь.

Я не двигаюсь с места, и все смотрят на меня в ожидании. Но мне не хочется идти в дом. Когда я войду, будет ясно, что сегодняшний вечер закончился, а я этого не хочу. Не хочу снимать платье и снова облачаться в будничную одежду, не хочу возвращаться к обычной жизни, которая хоть и приятна, но не похожа на сегодняшний праздник.

— Я скоро приду. Через несколько минут.

— Только не стой здесь долго, — мягко просит отец. Он не хочет, чтобы я нарушила комендантский час. Ведь не папа ввел это правило, ему подчиняется весь город, и я это понимаю.

— Не буду, — обещаю я.

Сажусь на ступени крыльца осторожно, чтобы не испортить взятого напрокат платья. Любуюсь складками красивого шелка. Платье не принадлежит мне, но сегодняшним вечером, в котором смешались свет и тьма, знакомое и неизведанное, — оно мое. Я вглядываюсь в уже наступившую весеннюю ночь и обращаю лицо к звездам.

Я недолго сижу на крыльце, потому что завтра суббота и будет много дел. Рано утром я должна явиться, как всегда по субботам, на работу в сортировочный центр. А вечером у нас будет свободное время, единственные в неделе часы, которые мы можем провести с друзьями вне школы.

И Ксандер будет там.

Возвратившись в свою комнату, я высыпаю таблетки из медальона, пересчитываю их — синяя, зеленая, красная — и кладу в маленький металлический цилиндр, на их обычное место.

Я знаю назначение синей и зеленой таблеток, но не знаю никого, кому было бы известно назначение красной. Об этом годами ходят слухи.

Прыгаю в постель и гоню от себя мысли о красной таблетке. Впервые в жизни мне разрешено мечтать о Ксандере.

ГЛАВА 3

Мне всегда было интересно, как выглядят мои сны на бумаге, обращенные в цифры. Кто-то там знает, но не я. Отклеиваю от себя датчики для записи снов, стараясь при этом не повредить кожу за ушами. Кожа там нежная, и отклеивать диски больно, особенно если к ним прилипли два-три волоска. Довольная, что моя очередь закончилась, складываю все оборудование в коробку. Теперь очередь Брэма записывать сны.

Не знаю почему, но в эту ночь Ксандер мне не снился.

Тем не менее, я проспала и, если не поспешу, могу опоздать на работу. Вхожу в кухню, несу вчерашнее платье и вижу маму, которая уже поставила на стол контейнеры с завтраком. Серо-коричневая овсянка. Само собой. Мы едим для здоровья и для выполнения долга, а не для удовольствия. Другое дело, в праздники. Всю последнюю неделю количество съеденных нами калорий было строго ограничено, зато вчера на банкете мы могли есть все, что было на столе, без всяких последствий.

Брэм еще в пижаме. При моем появлении он насмешливо усмехается.

— Так, — произносит он, запихивая в рот последнюю ложку овсянки, — проспала, потому что всю ночь видела во сне Ксандера?

Не хочу, чтобы он догадался, насколько близок к истине. Потому что, хоть я и не видела Ксандера во сне, мне этого очень хотелось.

— Нет, — отвечаю я. — А ты что, намерен опять опоздать в школу? — В возрасте Брэма дети еще учатся, а не работают по субботам. Если он не поторопится, то опять опоздает. Надеюсь, его не накажут.

— Брэм, — говорит мама, — пожалуйста, иди и поскорее оденься. — Она вздохнет с облегчением, когда он перейдет из начальной школы в среднюю, где занятия начинаются на полчаса позже.

Когда Брэм наконец неохотно, волоча ноги, выходит из комнаты, мама дотрагивается до моего платья:

— Ты была такой красивой в нем вчера вечером. Жалко его отдавать.

Мы обе с минуту смотрим на платье, любуясь тем, как шелк ловит и отражает свет, будто ткань и свет — живые существа. Мы обе почти одновременно вздыхаем. Мама смеется и целует меня в щеку.

— Они пришлют тебе маленький кусочек ткани. Помнишь? — спрашивает она, и я киваю в ответ.

К каждому платью с изнанки пришита полоска ткани, которую можно потом разрезать на кусочки — для каждой девочки, надевавшей это платье. Этот кусочек вместе с микрокартой в серебряной коробочке всегда будет напоминать мне о дне моего Обручения.

Но этого платья, моего зеленого платья, я больше никогда не увижу. Я помню момент, когда я его увидела и поняла: это то, что я хочу. После того как я выбрала это платье, женщина в распределительном центре, отметив в компьютере его номер — 73, улыбнулась мне.

— Это платье — ваш самый вероятный выбор, — сказала она. — Ваши личные данные указывают на это, и это следует из общих понятий психологии. Вы и раньше делали выбор, отличный от других, да и большинство девочек выбирают цвет платья, чтобы оттенить цвет своих глаз.

Я улыбнулась. Ее помощница принесла платье. Надев его, я убедилась, что она права. Платье было сшито будто по моим меркам. Его длина была мне по росту. Сужение в поясе идеально подчеркивало талию. Я смотрела в зеркало, любуясь собою.

Женщина сказала:

— Кстати, вы единственная выбрали это платье для предстоящего банкета. Большинство девочек предпочли розовые платья под номером двадцать два.

— Хорошо, — ответила я. Я не против выделяться чуть-чуть.

В дверях появляется Брэм: будничная одежда смята, волосы растрепаны. Я словно читаю мысли, которые проносятся в маминой голове: причесать его, но тогда он опоздает в школу, или отпустить в таком виде?

Брэм принимает решение за нее.

— До вечера, — говорит он, исчезая за дверью.

— Он не успеет, — шепчет мама, глядя в окно на остановку аэропоезда. Сигнальные огни указывают на приближение состава.

— Может, успеет, — наблюдаю, как Брэм нарушает еще одно правило, запрещающее бегать в публичных местах. Я почти слышу топот его ботинок по тротуару, глядя, как он бежит, наклонив голову, а ранец при каждом шаге стукает по его худенькой спине.

Подбежав к остановке, Брэм замедляет шаг. Приглаживает волосы и чинно поднимается по ступеням на платформу. Надеюсь, никто не видел, как он бежал. Еще мгновение, и поезд отходит. Брэм внутри и в безопасности.

— Этот мальчишка когда-нибудь убьет меня, — вздыхает мама. — Надо было разбудить его пораньше. Мы все проспали после вчерашних волнений на банкете.

— Да, — соглашаюсь я.

— Я должна уехать на следующем поезде. — Мама перекидывает через плечо ремень сумки. — Как вы собираетесь отдыхать сегодня вечером?

— Думаю, Ксандер и все остальные захотят поиграть в какие-нибудь игры в молодежном центре, — отвечаю я. — Мы уже пересмотрели все фильмы, а музыка... — Я пожимаю плечами.

Мама смеется:

— Это для таких старушек, как я.

— А в последний час я навещу дедушку. — Администрация, как правило, против таких отклонений от программы субботних развлечений, но в канун Прощального банкета родственника визиты к нему разрешаются и даже поощряются. Мамин взгляд смягчается.

— Он будет рад тебе.

— Папа рассказал дедушке о моем Обручении?

Мама улыбается:

— Он собирался сделать это по пути на работу.

— Хорошо, — говорю я. Хочется, чтобы дедушка узнал обо всем поскорее. Я знаю: он так же много думает обо мне и моем банкете, как я — о нем и его банкете.

Я быстро съедаю свой завтрак и успеваю вскочить в последний вагон поезда. Хотя я не видела Ксандера во сне прошлой ночью, ничто не помешает мне помечтать о нем сейчас. Глядя в окно и думая о том, как он выглядел вчера в своем костюме, я смотрю, как наши городки проносятся мимо по пути в Сити. Зелень еще не уступила место зданиям из камня и бетона, когда я замечаю, что в воздухе трепещут белые снежинки. И все остальные пассажиры обращают на них внимание.

— Снег? В июне? — Женщина, сидящая рядом со мной, изумлена.

— Этого не может быть, — бормочет мужчина по ту сторону от прохода.

— Однако мы его видим, — не сдается моя соседка.

— Но этого не может быть, — упрямо повторяет мужчина. Все поворачиваются к окнам. Их лица выражают растерянность. Может ли что-то невозможное стать действительностью?

Вполне реальные, маленькие белые комочки, покружившись в воздухе, падают на землю. Есть что-то странное в этих снежинках, но я пока не знаю, что именно. Невольно улыбаюсь: забавно видеть вокруг себя обескураженные лица. Нужно ли и мне беспокоиться? Наверное. Но они такие красивые, такие нежданные и в тот момент такие загадочные...

Поезд останавливается. Открываются двери, и ветер задувает несколько комочков в вагон. Я ловлю один на ладонь, но он не тает. Тайна раскрывается, когда я вижу в центре снежинки маленькое коричневое семечко.

— Это не снег, — объявляю я во всеуслышание. — Это тополиное семечко.

— Ну, конечно, — говорит мужчина. Он рад, что все объяснилось. Снег в июне — это странно, а семя тополя — нормально.

— Но почему их так много? — удивляется другая женщина.

Ответ находится быстро. Один из вновь вошедших пассажиров, смахивая пушинки с волос и с рабочей одежды, объясняет:

— Мы вырубаем тополиные рощи, которые растут вдоль реки. Общество считает целесообразным посадить здесь более ценные сорта деревьев.

Все верят ему на слово, ведь никто толком ничего не знает о деревьях. Люди довольны, что это не признак еще одного Потепления, и бормочут что-то о том, как хорошо, что Общество всегда все держит под контролем. Но я, благодаря маме, которая отвечает за поддержание порядка в Древесном питомнике и без конца рассказывает о своей работе, знаю, что его объяснение имеет смысл. Тополь не плодоносит; его нельзя использовать как топливо. От тополиного пуха одни неприятности: семена тополя летят на большие расстояния, цепляются за все подряд и растут на любой почве. Сорное дерево, как говорит моя мама. Но ей нравится тополь из-за его семян, которые сами по себе маленькие и темные, но каждое окутано красивым облачком из хлопковой ваты. Эти маленькие парашюты замедляют падение семян на землю, и они летят по ветру, опускаясь там, где могут прорасти.

Я смотрю на семечко, отдыхающее на моей ладони. В его маленькой сердцевине все еще заключена тайна. Не знаю, что с ним делать, так что кладу его в карман, рядом с контейнером для таблеток.

Этот «почти-снег» напоминает мне строку из стихотворения, которое мы изучали в прошлом году на уроке языка и литературы. «Остановившись у леса зимним вечером»[4] — одно из Ста стихотворений, предложенных нам Обществом для изучения, когда было решено упорядочить наше образование. Они создали комиссии, поручив им выбрать по сто лучших произведений из всех областей культуры: Сто песен, Сто картин, Сто рассказов, Сто стихотворений. Все прочие были исключены. Исчезли навсегда. «Для всеобщей пользы, — заявило Общество, и все поверили, потому что увидели в этом смысл. — Как могли мы по-настоящему ценить что-то, если этого было слишком много?»

Моя прабабушка была историком культуры, одним из тех, кто помогал отбирать Сто стихотворений почти семьдесят лет тому назад. Дедушка тысячу раз рассказывал мне, как его матери пришлось помогать решать, какие стихотворения оставить, а какие потерять навсегда. Она напевала ему фрагменты стихов, как колыбельные песни. «Она их нашептывала, напевала, — рассказывал дед, — а я старался вспомнить их, когда ее не стало».

Когда ее не стало. А завтра не станет и дедушки.

Облако тополиного пуха осталось позади, и я подумала об этом стихотворении и о том, как оно мне нравится. Мне нравятся слова, то как они рифмуются и как повторяются «лес», «блеск», «крест». Я подумала, что из этого стихотворения получилась бы неплохая колыбельная, но только если вслушиваться в ритм, в музыку стиха, а не в слова. Потому что, если вы прислушаетесь к словам, успокоения вы не почувствуете:

Глубок и темен дивный лес,

Но я несу зарока крест,

До сна объехать много мест,

До сна объехать много мест[5].

— Сегодня мы будем сортировать бумаги по номерам, — говорит мне Нора, мой инспектор.

Я невольно вздыхаю, однако Нора не реагирует. Она сканирует мою карту и отдает мне ее обратно. Она ничего не спрашивает о Банкете обручения, хотя из обновленной информации на моей сканкарте должна бы знать о вчерашнем событии. Но это меня не удивляет. Нора с трудом переносит меня, потому что я одна из лучших сортировщиц. Прошло уже три месяца с тех пор, как я последний раз ошиблась, тогда-то мы последний раз и разговаривали по-настоящему:

Я поворачиваюсь, чтобы идти к своей сортировочной машине, но она меня останавливает.

— Подожди. На твоей карте указано, что скоро ты должна пройти официальный тест сортировщика.

Киваю. Я думаю об этом уже несколько месяцев. Не так часто, как думала о Банкете обручения, но все-таки часто. Хотя сама по себе сортировка по номерам скучна, благодаря ей можно получить значительно более интересную работу. Например, я могла бы стать инспектором по реставрации, как мой отец. Когда он был в моем возрасте, он тоже работал сортировщиком информации. И дедушка тоже, и, конечно, его мать, моя прабабушка, которая принимала участие в одной из важнейших сортировок работ и была членом Комитета Ста.

Чиновники, которые сейчас курируют подбор пар, тоже начинали как сортировщики, но мне эта работа не интересна. Я не хочу участвовать в сортировке живых людей.

— Убедись, что ты готова к тесту, — говорит Нора, но мы обе знаем, что я готова.

Желтый свет проникает через окна в офисы нашего сортировочного центра. Проходя, я отбрасываю тень на столы других служащих, но никто на меня не смотрит. Я проскальзываю в мой крошечный офис, в котором едва хватает места для стола, кресла и экрана сортировочной машины. Меня окружают тонкие серые перегородки, так что я не вижу никого из своих соседей. Мы похожи на микрокарты поисковой библиотеки нашей средней школы: каждый запрятан в свою щель. У правительства, конечно, есть компьютеры, которые сортируют документы значительно быстрее, чем это делаем мы, но без нас пока не обойтись. Трудно предугадать, когда техника может дать сбой.

Так случилось в обществе, которое существовало до нашего. Каждый владел слишком многими технологиями, и это привело к катастрофическим последствиям. Сейчас у нас есть только та техника, которая нам необходима: порты, ридеры и скрайбы, и доступная нам информация стала специфичной. Специалистам по питанию не надо знать программного обеспечения железных дорог, а программисты, в свою очередь, не нуждаются в знаниях по приготовлению пищи. Такая специализация избавляет людей от перегрузки излишней информацией. Нам не надо понимать все. Кроме того, и Общество напоминает об этом все время: есть разница между знанием и технологией, и знание вас не подведет.

Я вставляю сканкарту в машину, и сортировка начинается. Хотя я привыкла сортировать по ассоциации, изображению или фразе, но могу работать и по числам. На экране появляются образцы, которые я должна найти, и множество чисел начинают скользить по экрану. Они похожи на маленьких белых солдатиков на черном поле, которые только и ждут, когда я начну выбивать их из строя. Я «ощупываю» каждого и начинаю отсортировывать, помещая ненужные числа в разные отсеки. Клавиши под моими пальцами издают мягкий, тихий звук, почти такой же неслышный, как звук падающего снега.

И я вызываю бурю. Числа летят на свои места, как снежинки, гонимые ветром.

Полпути пройдено. Образец, по которому я ищу нужный документ, меняется. Система фиксирует, как быстро я замечаю подмену и адаптируюсь. Вы никогда не знаете, в какой момент происходит замена. Через две минуты образец меняется снова, и я замечаю подмену на первой же строке чисел. Не знаю, как это происходит, но я всегда предчувствую подмену образца раньше, чем она случается.

Пока я сортирую, я не могу думать ни о чем, кроме того, что вижу на экране. Здесь, в моем маленьком сером закутке, я не думаю о Ксандере. Не стремлюсь вспомнить ощущение от прикосновения мягкого атласа к моей коже или вкус шоколадного торта на языке. Не думаю о дедушке, который завтра в последний раз поужинает на своем Прощальном банкете. Не думаю о снеге в июне и о прочих вещах, которых в природе не может быть, и все же они иногда случаются. Забываю об ослепительном блеске солнца, о холодном сиянии луны и о клене в нашем саду, зеленом, желтом, красном... Я подумаю обо всем этом позже, не сейчас. Не тогда, когда я сортирую.

Я сортирую, сортирую и сортирую до тех пор, пока не разбираю все данные. Экран становится чистым, и это я сделала его белым и пустым.

Когда я еду на аэропоезде домой, в Кленовый городок, тополиный пух уже исчез. Хочется рассказать о нем маме, но никого нет дома. Родители, взяв с собой Брэма, уехали на свои «часы досуга». На экране порта светится сообщение для меня: «Прости, что не застала нас, Кассия. Удачного тебе вечера».

Из кухни слышится сигнал: прибыл мой ужин. Контейнер, выложенный фольгой, проскальзывает в специальное отверстие. Я так быстро забираю его, что слышу звук вагончиков для еды, которые катятся по своим рельсам за домами нашего городка.

Когда открываю крышку, над контейнером возникает облако пара. Наверное, сменился инспектор, который следит за нашим питанием. Раньше еда прибывала чуть теплой. Сейчас она слишком горяча.

Торопливо ем, слегка обжигая рот, потому что знаю, что я хочу успеть сделать в эти редкие свободные минуты в этом почти пустом доме. По-настоящему одна я не бываю никогда: слышно, как жужжит порт, записывая, наблюдая за нами. Но так и должно быть. А сейчас он-то мне и нужен для того, что я собираюсь сделать. Я хочу просмотреть микрокарту без того, чтобы родители или Брэм заглядывали через мое плечо. Хочу прочитать все о Ксандере перед нашей встречей сегодня вечером.

Когда я вставляю микрокарту, жужжание переходит в более целенаправленный звук. Экран светлеет, и мое сердце в ожидании бьется чаще, хотя я так хорошо знаю Ксандера. Что Общество хочет поведать мне о человеке, рядом с которым прошла вся моя жизнь?

Знаю ли я все о нем, как я привыкла думать, или что-то осталось мне неизвестным?

— Кассия Рейес, Общество радо представить вам вашу пару.

Сразу за этим стандартным обращением на экране возникает лицо Ксандера. Это хорошая фотография. Светлая искренняя улыбка, добрые голубые глаза. Я тщательно изучаю фотографию, как будто никогда не видела ее раньше, как будто я всего лишь разок взглянула на него вчера на банкете. Рассматриваю черты его лица, изгиб губ. Он красив. Конечно, я не смела и мечтать, что он может быть моей парой, но это случилось, и я заинтересована. Заинтригована. Немного испугана неведением того, во что выльется теперь наша дружба. Но, в основном, просто счастлива.

Хочу нажать кнопку «Руководящие указания», но, прежде чем я успеваю это сделать, лицо Ксандера на экране темнеет и исчезает. Обычное жужжание, затем тот же голос повторяет:

— Кассия Рейес, Общество радо представить вам вашу пару.

Сердце останавливается. Не верю своим глазам. Передо мной на экране снова возникает лицо. Это не Ксандер.

ГЛАВА 4

Что? Совершенно ошеломленная, я дотрагиваюсь до экрана, и под кончиками моих пальцев лицо расплывается, превращаясь в пятнышки, похожие на пыль. Появляются какие-то слова, но, прежде чем я успеваю их разобрать, слова исчезают, и экран становится совершенно пустым. Опять.

— Что происходит? — говорю я громко.

Экран остается белым и пустым. Я чувствую, что бледна так же, как он. Это в тысячу раз хуже, чем пустой экран на вчерашнем банкете. Тогда я знала, что это значит. Теперь не имею ни малейшего понятия. Никогда не слышала ни о чем подобном.

Ничего не понимаю. Общество не делает ошибок.

Но тогда что это значит? Никогда еще ни у кого не было двух пар одновременно.

— Кассия? — раздается голос Ксандера из-за двери.

— Иду! — кричу я в ответ, вырываю микрокарту из порта и сую ее в карман. Затем делаю глубокий вздох и открываю дверь.

— Итак, я узнал из твоей микрокарты, что ты увлекаешься велоспортом, — безразличным тоном сообщает Ксандер, пока я запираю входную дверь. Несмотря на то что я увидела на экране, невольно улыбаюсь: ненавижу велоспорт, и он знает это. Мы постоянно спорим. Мне кажется глупым ездить на том, что самостоятельно двигаться не может, и без конца крутить ногами колеса. Он возражает, что мне нравится бегать на тренажере, а это почти одно и то же.

— Это другое, — говорю я ему, но не могу объяснить почему.

— Ты, конечно, провела весь день, любуясь моим изображением на экране? — спрашивает он. Это шутка, но внезапно я начинаю задыхаться. Конечно же, он тоже просматривал свою микрокарту. Было ли мое лицо единственным, что он видел? Так странно скрывать что-то, особенно от Ксандера.

— Конечно нет, — отвечаю я, стараясь поддержать шутливый тон. — Ты ведь знаешь, что сегодня суббота. Я была на работе.

— Я тоже, но это мне не помешало. Я прочел все о тебе и все руководящие указания.

Этими словами он невольно бросает мне спасательный трос. Я больше не тону в этом омуте тревоги. Я погрузилась в него по самую шею, и холодные темные волны готовы были накрыть меня с головой, но теперь я могу дышать. Ксандер думает, что мы обручены. Он не увидел ничего странного в своей микрокарте. Это уже кое-что.

— Ты прочел все руководящие указания?

— Конечно. А ты?

— Еще нет, — чувствую себя глупо, сознаваясь в этом, но Ксандер опять смеется.

— Они не очень интересны, — говорит он, — кроме одного.

Он многозначительно подмигивает мне.

— О?! — Я смущена. Я вижу других ребят, которые так же, как и мы, группками или порознь идут по нашей улице по направлению к игровому центру. Одетые так же, как и мы, они переговариваются между собой, приветствуют и окликают друг друга. Но сегодня многие из них ведут себя по-другому: они идут, глядя в одном направлении. На нас с Ксандером. Иногда отводят глаза и говорят о чем-то своем, но потом снова начинают бросать на нас взгляды.

Я не привыкла к такому. Ксандер и я — нормальные, здоровые граждане, часть этого Общества. Не аутсайдеры. Но сейчас я чувствую отчуждение, будто тонкая прозрачная стена встает между мною и теми, кто уставился на меня. Мы можем видеть друг друга, но перешагнуть эту стену мы не можем.

— Все хорошо? — спрашивает Ксандер.

Слишком поздно я поняла, что мне надо было сразу отреагировать на замечание Ксандера и спросить его, какое руководящее указание показалось ему интересным. Если я не смогу быстро найти путь сближения с ним, он поймет, что не все в порядке. Мы слишком хорошо знаем друг друга.

Когда мы миновали Кленовый городок и завернули за угол, Ксандер сжал мой локоть. Через несколько шагов его рука скользнула вниз к моей ладони, его пальцы сплелись с моими. Он наклонился близко к моему уху:

— В одном из указаний сказано, что нам разрешено физическое сближение. Если мы хотим.

Я хочу. Несмотря на стресс, который я испытываю, касание его руки, когда нас ничто не разделяет, ново и желанно для меня. Удивительно, что Ксандер относится к этому так естественно. И, мне кажется, я начинаю понимать выражение лиц девочек, которые не сводят с нас глаз. Это зависть, простая неприкрытая зависть. И напряжение отпускает меня, потому что я поняла его причину. Ни одна из нас и мечтать не могла о том, чтобы завоевать такого популярного, харизматичного и умного Ксандера. Мы всегда знали, что он будет обручен с какой-то девочкой из другого Сити в другой Провинции.

Но все не так. Он обручен со мной.

И я оставляю свои пальцы в плену его руки, пока мы идем к игровому центру. Может быть, то, что я не отпускаю его руки, подтверждает, что мы пара. Что другое лицо на экране ничего не значит. Просто неправильно сработала микрокарта.

Но только... Лицо, которое я увидела на экране, — это не лицо Ксандера. Но оно мне знакомо.

ГЛАВА 5

— О, здесь уже открыто, — говорит Ксандер, проходя на середину комнаты, к игровому столу. Похоже, вся молодежь нашего городка выбрала сегодня тот же способ развлечься, что и мы, потому что зал игрового центра переполнен, в том числе большинством наших друзей. — Будешь играть, Кассия?

— Нет, спасибо, — отвечаю я. — Этот раунд я пропущу.

— А ты? — спрашивает он Эми, мою лучшую подругу.

— После тебя, — говорит она, и мы обе начинаем смеяться, глядя, как он ухмыляется и топчется в нетерпении, чтобы опустить свою сканкарту в официальный мониторинг игры. Ксандер всегда такой перед игрой; он полон жизненной энергией и нетерпением. Я невольно вспоминаю наши с ним детские игры: мы оба играли всерьез, никогда не поддаваясь друг другу.

Интересно, почему игры потом наскучили мне? Не могу вспомнить.

А Ксандер сыплет шутками за игровым столом, заставляя смеяться всех окружающих. Я улыбаюсь про себя. Гораздо интереснее наблюдать за ним, чем играть самой. Эта игра, «фишка», — одна из его любимых. Здесь можно показать мастерство, а это он любит больше всего.

— Ну, — произносит Эми достаточно тихо, чтобы из-за смеха и болтовни вокруг ее слова были слышны только мне. — На что это похоже? Знать, что ты обручена?

Я ждала, что она задаст мне этот вопрос. Я знаю, что все хотят спросить об этом. И даю единственно возможный ответ — говорю правду.

— Это Ксандер, — говорю я. — И это потрясающе.

Эм понимающе кивает.

— Все это время никто из нас и подумать не мог, что двое из нашей компании могут быть обручены. И вот это случилось.

— Да, — говорю я.

— И Ксандер! — восклицает она. — Он лучший из нас.

В это время кто-то зовет ее, и она уходит к другому столу.

Наблюдаю за тем, как Ксандер берет серые фишки и ставит их на черные и серые квадраты доски. В этом игровом центре преобладают тусклые тона: серые стены, коричневая будничная одежда учеников, темно-синяя одежда тех, кто уже работает. Яркость этой комнате придаем мы: отсвет наших волос, наша веселость. Когда Ксандер ставит последнюю фишку, он смотрит поверх доски на меня и говорит своему оппоненту:

— Я собираюсь выиграть этот раунд для моей пары.

Все оборачиваются и не сводят с меня глаз, а он лукаво улыбается.

Слегка краснея от смущения, я все же шутливо округляю глаза, и в этот момент кто-то касается моего плеча. Я оборачиваюсь.

За мной стоит чиновница в униформе.

— Кассия Рейес? — спрашивает она.

— Да, — подтверждаю я, продолжая смотреть на Ксандера. Он поглощен очередным ходом и ничего не замечает.

— Не могли бы вы выйти со мной на минутку? Это не займет много времени. Вам не о чем беспокоиться. Пустая формальность.

Знает ли она о том, что произошло, когда я попыталась просмотреть микрокарту?

— Конечно, — отвечаю я. Что еще можно ответить, когда тебя просит о чем-то официальное лицо? Оборачиваюсь к друзьям, но они смотрят только на доску и на игроков, двигающих фишки. Никто не замечает, что я ухожу. Даже Ксандер. Толпа поглощает меня, и я следую за женщиной в белой униформе прочь из комнаты.

— Позвольте еще раз заверить вас, что вам не о чем беспокоиться, — повторяет чиновница, улыбаясь. Ее голос кажется добрым. Она ведет меня на маленькую зеленую лужайку за игровым центром. Хотя ее появление усугубляет мою нервозность, свежий воздух после переполненной людьми комнаты приносит облегчение.

Мы идем по аккуратно подстриженному газону к металлической скамейке, которая стоит как раз под уличным фонарем. Ни на улице, ни на лужайке никого нет.

— Вам не нужно рассказывать мне о случившемся, — говорит чиновница. — Я это знаю. Вы увидели другое лицо на микрокарте, не так ли?

Она, несомненно, добра: избавляет меня от необходимости рассказывать. Я киваю.

— Вы, должно быть, очень взволнованы. Вы рассказали кому-нибудь о случившемся?

— Нет, — отвечаю я.

Она жестом приглашает меня сесть. Я опускаюсь на скамейку.

— Отлично. Позвольте мне успокоить вас. — Она пристально смотрит мне в глаза. — Кассия, абсолютно ничего не изменилось. Вы по-прежнему обручены с Ксандером Кэрроу.

— Спасибо! — Я так благодарна ей, что одного раза мне кажется мало, и я повторяю: — Спасибо.

Напряжение спадает, и я наконец, наконец, наконец могу расслабиться. Я вздыхаю, и она смеется.

— Могу ли я поздравить вас с вашей парой? Ваше обручение вызвало переполох. О нем толкуют по всей Провинции, а может, и во всем Обществе. Такого не случалось много лет. — Она помолчала со значением и продолжила: — Полагаю, ваша микрокарта не при вас?

— Вообще-то, при мне. — Я вынимаю микрокарту из кармана. — Я беспокоилась. Не хотела, чтобы кто-нибудь увидел...

Она протягивает руку, и я кладу микрокарту в ее раскрытую ладонь.

— Отлично. Я позабочусь об этом. — Она прячет микрокарту в маленький служебный кейс. Ловлю блеск ее контейнера для таблеток и замечаю, что он больше обычного по размеру. Она перехватывает мой взгляд.

— У официальных лиц высокого уровня их больше, — объясняет она. — На случай непредвиденной ситуации. — Я киваю, и она продолжает: — Но вам не об этом нужно беспокоиться. Итак, вот это для вас. — Она вынимает другую микрокарту из бокового кармана кейса. — Я ее проверила. Все в порядке.

— Благодарю вас.

Мы обе молчим, пока я кладу новую микрокарту в карман. Я смотрю на траву, на металлические скамейки и маленький бетонный фонтанчик в центре лужайки, который каждые несколько секунд выбрасывает снопы серебряных струек воды. Затем поднимаю глаза на женщину рядом со мной, стараясь разгадать, что означает знак отличия на кармане ее рубашки. Я знаю, что она чиновница, поскольку носит белую форму, но не уверена, какой Департамент Общества она представляет.

— Я часть Департамента подбора пар и уполномочена разбираться с ошибками в информации, — объясняет она, заметив мой взгляд. — К счастью, у нас немного работы. Поскольку подбор пар так важен для Общества, наша служба весьма точно отрегулирована.

Ее слова напоминают мне параграф официального устава службы подбора пар. Подбор пар имеет двоякую цель: обеспечить членам Общества наиболее здоровое потомство и наиболее гармоничную семейную жизнь. Чрезвычайно важно для Общества, чтобы пары были подобраны оптимально.

— Я никогда раньше не слышала об ошибках, подобных этой.

— Боюсь, иногда это случается. Не часто. — Она некоторое время молчит, а затем задает вопрос, который мне никак не хотелось бы слышать: — Вы узнали того человека, чье лицо увидели на экране?

Внезапно и непроизвольно мне захотелось солгать. Сказать, что я понятия не имею, кто он, что я никогда раньше не видела этого лица. Я снова смотрю на фонтанчик, на подъем и падение воды, и понимаю, что молчание меня выдает. И отвечаю:

— Да.

— Можете назвать его имя?

Оно, конечно, ей известно, поэтому врать бессмысленно.

— Да. Кай Макхэм. И это самое странное. Если ошибка произошла со мной, есть ли вероятность, что она произойдет и с кем-нибудь другим, кого я знаю?

— Чрезвычайно мала. Мы подозреваем, что ошибка подстроена намеренно, что это чья-то шутка. Если мы найдем этих людей, они будут строго наказаны. Жестоко было так поступить. Не только потому, что это расстроило и смутило вас, но из-за Кая тоже.

— Он знает?

— Нет. Понятия не имеет. Но жестоко было использовать для этой злой шутки именно его, зная, кто он есть.

— А кто он есть? — Кай Макхэм появился в нашем городке, когда нам было по десять лет. Он симпатичный и спокойный. Очень тихий, не из смутьянов. Я давно его не встречаю, потому что он получил рабочее место раньше других и, в отличие от остальной молодежи нашего городка, больше не посещает среднюю школу.

Чиновница кивает и наклоняется чуть ближе ко мне, хотя здесь некому нас услышать. От уличного фонаря над нами исходит не только свет, но и жар, и я немного отодвигаюсь.

— Это секретная информация, но Кай Макхэм никогда не смог бы быть вашей парой. И ничьей вообще.

— Он предпочитает остаться холостым? — Не понимаю, почему эта информация секретна. Многие в нашей школе желают остаться холостыми. Об этом даже есть параграф в официальном циркуляре службы подбора пар: Хорошенько подумайте, являетесь ли вы подходящим кандидатом для предстоящего Обручения. Помните: холостяки так же нужны Обществу, как пары. Как вы знаете, действующий в настоящее время лидер Общества — холостяк. Как парные, так и одинокие граждане живут у нас полной жизнью. Однако детей разрешается иметь только тем, кто живет парами.

Она наклоняется еще ближе ко мне:

— Нет. Он не холостяк. Кай Макхэм имеет статус «Отклонение от нормы».

У Кая Макхэма — статус «Отклонение от нормы»?

Люди с этим статусом живут среди нас; они не опасны, в отличие от людей, имеющих статус «Аномалия». Те должны быть изолированы от Общества. Хотя статус «Отклонение» приобретается вследствие каких-то нарушений принятых правил поведения, его носители защищены; их отклонение от нормы, как правило, неизвестно окружающим. Только чиновники Департамента социальной классификации и сходных областей владеют этой информацией. Остальные члены Общества остаются в неведении.

Я не произношу своего вопроса вслух, но она знает, о чем я думаю.

— Боюсь, что так. Хотя сам он ни в чем не виноват, но его отец допустил нарушение. Общество не могло игнорировать этот факт. Хотя Макхэмам было разрешено усыновить Кая, он классифицирован как лицо с отклонением от нормы и, следовательно, исключен из базы данных для подбора пар.

Она вздыхает.

— Мы заполняем микрокарты всего за несколько часов до банкета. Возможно, тот, кто заполнял вашу, допустил ошибку из-за спешки. Мы обязательно выясним, кто вставил по ошибке лицо Кая в вашу микрокарту.

— Я надеюсь, вам это удастся, — говорю я. — Вы правы, это жестоко.

— Мы это выясним, — повторяет она, улыбаясь мне. — Я обещаю. — Она смотрит на часы. — Я надеюсь, что смогу устранить вашу проблему.

— Да, спасибо. — Я стараюсь не думать о мальчике с отклонением от нормы. Хочется думать о том, как замечательно, что всё опять в порядке. Но вместо этого я думаю о Кае, и мне так жалко его, что лучше бы я не знала правды о нем. Ну, захотел остаться холостым, и всё. Бывает.

— Мне не надо напоминать вам о том, что вся информация о Кае Макхэме конфиденциальна? — спрашивает она мягко, но я слышу металл в ее голосе. — Единственная причина, по которой я вам ее доверила, — ваше право знать без сомнения, что он никогда не станет вашей парой.

— Конечно. Я никому ничего не скажу.

— Хорошо. Наверно, это самое лучшее. Конечно, если вы хотите, мы можем организовать встречу. Я объясню вашим родителям, Ксандеру и его родителям, что произошло...

— Нет! — говорю я горячо. — Нет. Я не хочу, Чтобы кто-нибудь знал, кроме...

— Кроме кого?

Я молчу, и вдруг ее ладонь ложится на мою руку. Она не сжимает ее грубо, но могу сказать: она будет ждать моего ответа, пока не дождется.

— Кого?

— Моего дедушки, — признаюсь я. — Ему почти восемьдесят.

Она отпускает мою руку:

— Когда его день рождения?

— Завтра.

Она секунду думает, потом кивает:

— Если у вас есть потребность поделиться с кем-то, это оптимальный вариант. Однако... он единственный?

— Да, — отвечаю я. — Больше никто не должен знать. А дедушка пусть узнает, потому что... — Я обрываю фразу. Она знает почему. Причина ясна.

— Я рада вашей решимости, — говорит чиновница, кивнув. — Должна признать, это упрощает мою задачу. Разумеется, предупредите дедушку, что если он проговорится кому-то, то будет наказан. А это уж точно не то, что ему сейчас нужно. Он может потерять привилегию по консервации.

— Я понимаю.

Чиновница встает, улыбаясь:

— Могу я помочь вам сегодня еще чем-нибудь?

Я рада, что встреча закончена. Теперь, когда в моем мире снова все хорошо, мне захотелось вернуться в переполненную людьми комнату. Здесь я вдруг почувствовала себя одинокой.

— Нет, благодарю вас.

Она указывает жестом на тропинку, ведущую обратно в центр:

— Всего хорошего, Кассия. Рада была помочь.

Благодарю ее в последний раз и ухожу. Она стоит и смотрит мне вслед. Хотя я знаю, что это чепуха, но мне кажется, она следит за мной все время: как я вхожу в дверь, прохожу через холлы в зал, а потом к столу, где Ксандер еще продолжает играть. Он поднимает глаза и ловит мой взгляд. Заметил мое отсутствие. В его глазах вопрос: «Все в порядке?» И я киваю. Теперь да.

Теперь снова все нормально. Лучше, чем нормально: теперь я еще сильнее радуюсь тому, что обручена с Ксандером. Но как ужасно то, что мне рассказали о Кае. Я не смогу относиться к нему, как прежде, — я слишком многое о нем знаю.

Нас чересчур много в игровом центре. В зале жарко и влажно, что напоминает мне симулятор тропического океана — занятие по науке о коралловых рифах и рыбах, которые его населяли, пока Потепление не убило их всех. Чувствую испарину, будто дышу водой.

Кто-то налетает на меня в тот момент, когда распорядитель делает объявление через главный громкоговоритель. Толпа замирает и слушает.

Внимание! Один из присутствующих уронил контейнер с таблетками. Просим не двигаться с места и не разговаривать, пока мы не найдем контейнер.

Все мгновенно стихает. Я еще слышу глухой звук, когда кто-то из игроков, быть может Ксандер, осторожно кладет фишку на доску. Наступает полная тишина. Зал замирает. Потеря контейнера — дело серьезное. Я смотрю на девочку рядом со мной, и она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, застыв на месте с раскрытым ртом. Я опять думаю об этом симуляторе океана, и как инструктор остановила его, чтобы объяснить что-то, а рыбы плавали по комнате кругами, уставившись на нас, не мигая, пока инструктор снова не включила программу.

Все мы ждем «поворота выключателя» — разъяснений инструктора о том, что делать дальше. Мои мысли начинают удаляться от этого зала, где мы все так неподвижно стоим. Есть ли еще здесь мальчики или девочки со статусом «Отклонение», плавающие в той же воде? Вода. Я погружаюсь в воспоминание о другой воде, на этот раз настоящей. Нам с Ксандером было по десять лет.

Нам тогда разрешалось более самостоятельно проводить свободное время, и летом мы почти всегда пропадали в плавательном бассейне. Ксандер обожал плавать в голубой хлорированной воде. Мне же нравилось прежде, чем окунуться, посидеть на выщербленном цементном бортике бассейна, болтая в воде ногами. Этим я и занималась, когда вдруг ко мне подплыл Ксандер с обеспокоенным лицом.

— Я потерял контейнер с таблетками, — тихо сказал он.

Я скосила глаза, чтобы убедиться, что мой контейнер прикреплен к купальнику. Он был на месте, его металлический замочек надежно привязан к бретельке на левом плече. Нам выдали эти контейнеры только несколько недель тому назад, и пока в каждом из них было по одной таблетке. Первая таблетка — синяя. Она может спасти нас. В ней столько питательных веществ, что можно несколько дней продержаться без еды. Если, конечно, есть вода.

Воды в бассейне хоть отбавляй. В том и проблема: как в ней найти контейнер?

— Он, наверное, на дне, — сказала я. — Давай попросим спасателей выкачать воду.

— Нет, — ответил Ксандер, стиснув зубы. — Не говори им. Они меня накажут. Ничего не говори. Я найду его.

Носить самим свои таблетки — важный шаг к независимости; потерять их — значит признать, что ты еще не готов к ответственности. Пока мы маленькие, наши таблетки носят родители. Потом нам доверяют носить их самостоятельно, одну за другой. Сначала — синюю, когда нам исполнится десять. Потом, в тринадцать лет, мы получаем еще и зеленую. Она успокаивает нас, если мы в этом нуждаемся.

А когда нам исполнится шестнадцать лет, нам добавят красную таблетку; но принять ее мы можем только с разрешения чиновника высшего уровня.

Сначала я старалась помочь Ксандеру, но у меня всегда щиплет глаза от хлора. Я ныряла и ныряла, пока глаза не стало жечь так сильно, что я почти ничего не видела. Тогда я снова забралась на цементный бортик и только вглядывалась в сверкающую на солнце поверхность воды.

Ни у кого из нас еще не было часов; мы были слишком малы; нашим временем распоряжаются старшие. Но я и без часов знала, что он находится под водой дольше, чем это можно выдержать. Я отсчитывала секунды ударами своего сердца и всплесками воды о борт, когда купальщики один за другим ныряли в бассейн.

Он утонул?! На мгновенье я лишилась зрения от ослепительного, отраженного водой солнечного света и сидела, парализованная страхом, как мне показалось, таким же ослепительным. Потом встала и набрала в легкие как можно больше воздуха, чтобы завопить на весь мир: «Ксандер под водой! Спасите его, спасите его!» Но прежде чем мой вопль родился, незнакомый голос спросил:

— Он что, тонет?

— Я не знаю, — ответила я, оторвав взгляд от воды. Рядом со мной стоял мальчик; смуглая кожа, темные волосы. Новенький. Это все, что я успела заметить, прежде чем он исчез, скользнув под воду одним быстрым движением.

Пауза. Несколько всплесков воды о цемент, и голова Ксандера показалась над водой. Он торжествующе улыбнулся мне, сжимая в руке водонепроницаемый контейнер.

— Нашел! — произнес он.

— Ксандер! — вздохнула я с облегчением. — Ты в порядке?

— Конечно! — ответил он; уверенность в себе снова светилась в его глазах. — Как ты могла подумать, что я не в порядке?

— Ты был под водой так долго... Я решила, что ты утонул, — призналась я. — И тот мальчик тоже так подумал... — И вдруг я запаниковала. Куда делся тот мальчик? Он не вынырнул из воды...

— Какой мальчик? — спросил Ксандер озадаченно.

— Он нырнул, хотел тебя найти. — И тут я увидела его тень под синей водой. — Вот он! Он не тонет?

И тут мальчик, кашляя, выплыл на поверхность воды. Его темные волосы блестели. Красная царапина, почти зажившая, но еще заметная, пересекала его щеку. Я сделала вид, что не замечаю ее не потому, что травмы — необычное дело среди нас, таких здоровых и защищенных, а потому, что я видела его в первый раз.

Мальчику понадобилось несколько секунд, чтобы выровнять дыхание. Он посмотрел на меня, но обратился к Ксандеру:

— Ты не тонул.

— Нет, — согласился Ксандер. — Однако ты почти утонул.

— Я знаю, — заметил мальчик. — Хотел спасти тебя. — И тут же поправился: — То есть помочь тебе.

— Ты не умеешь плавать? — спросила я его.

— Думал, что умею, — ответил мальчик, и мы с Ксандером засмеялись.

Мальчик посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Улыбка, казалось, удивила его самого. Я тоже удивилась... его искренности.

Теперь он посмотрел на Ксандера:

— Похоже, она беспокоилась, что тебя долго не было.

— Теперь я больше не волнуюсь, — сказала я, счастливая, что оба в безопасности. — Ты приехал к кому-нибудь в гости? — спросила я мальчика, надеясь, что он приехал надолго. Он понравился мне уже тем, что хотел помочь Ксандеру.

— Нет, — ответил мальчик, и, хотя он еще улыбался, его голос стал спокойным и тихим, как вода, которая окружала нас. Он посмотрел прямо на меня: — Я живу здесь.

Теперь, глядя на толпу перед собой, я вдруг ощутила то же чувство облегчения и освобождения, увидев в толпе знакомое лицо — лицо человека, о котором я до сих пор отчаянно беспокоилась. Человека, о котором я когда-то подумала, что он утонул и я его никогда больше не увижу.

Кай Макхэм здесь и смотрит прямо на меня.

Не раздумывая, я шагнула к нему. И в тот же момент что-то хрустнуло под моей ногой. Потерянный контейнер лежал сломанный и открытый, и все, что должно было защищать, было рассыпано по полу и раздавлено мною. Синяя-зеленая-красная.

Теперь я стою неподвижно, но мое движение замечено. Чиновники бросаются ко мне, а все, кто рядом, кричат:

— Вот он! Он сломан!

Чиновник берет меня за локоть и спрашивает, что случилось. Мне приходится повернуться. Но я оборачиваюсь назад и смотрю туда, где стоял Кай. Он исчез. Как тогда в бассейне. Точно так же, как исчезло его лицо с экрана порта у меня дома.

ГЛАВА 6

— Сегодня в бассейне мы встретили новенького мальчика, — сообщила я родителям в тот далекий вечер, когда произошел описанный мною инцидент. О том, что Ксандер потерял в воде контейнер с таблеткой, я осторожно умолчала. Не хотела доставить другу неприятности. Произошедшее так напугало меня, как если бы таблетка застряла у меня в горле. Каждый раз, глотая, я чувствовала, что она там и угрожает задушить меня.

Но я ничего не сказала. Родители переглянулись.

— Новенький? Ты уверена? — спросил отец.

— Да, — ответила я. — Его зовут Кай Макхэм. Мы с Ксандером плавали вместе с ним.

— Значит, он живет у Макхэмов, — произнес отец.

— Они его усыновили, — сказала я. — Он называет Аиду мамой, а Патрика — папой. Я слышала.

Родители снова обменялись взглядами. В нашей Провинции Ориа случаи усыновления практически неизвестны.

В дверь постучали.

— Побудь здесь, Кассия, — сказал отец. — Мы посмотрим, кто там.

Я ждала на кухне, но слышала через холл низкий рокочущий голос отца Ксандера, мистера Кэрроу. Нам не разрешают входить в дома друг друга, и я представила себе его, стоящего на ступенях нашего крыльца, — старшую версию Ксандера. Те же светлые волосы, те же смеющиеся голубые глаза.

— Я беседовал с Аидой и Патриком Макхэм, — сказал он, — и подумал, что вам лучше знать. Мальчик — сирота. Он из Отдаленных провинций.

— Ах, вот как. — В мамином голосе послышалась нота сомнения. Отдаленные провинции находятся на географических окраинах Общества. Жизнь там тяжелее и менее цивилизована. Иногда их называют «Малые» или «Отсталые» провинции, потому что там значительно меньше порядка и культуры. Там гораздо выше концентрация лиц со статусом «Отклонение от нормы», чем среди основного населения. Говорят, там даже есть люди со статусом «Аномалия». На самом деле никто не знает, где они живут. Обычно они обитают в специально охраняемых домах, но большинство таких домов теперь пустует.

— Он находится здесь с ведома и полного одобрения Общества, — продолжал мистер Кэрроу. — Патрик показал мне все бумаги. Он просил меня сказать об этом всем, кто может проявить озабоченность. Я знал, что вас это может обеспокоить, Молли. И вас, Эбран.

— Ну, хорошо, — сказала мама. — Значит, все в порядке.

Я подошла к двери и, заглянув в холл, увидела стоящих там родителей и мистера Кэрроу на ступеньках крыльца. За его спиной сгустилась темнота.

Потом отец Ксандера понизил голос, и я с трудом могла услышать, что он говорит, сквозь низкое жужжанье порта в холле.

— Молли, вам бы повидать Аиду и Патрика. Они как будто снова ожили. Этот мальчик — племянник Аиды. Сын ее сестры.

Мама подняла руку к волосам; она всегда так делает, когда волнуется. Мы все хорошо помнили то, что случилось у Макхэмов.

Это был редкий случай вины правительства перед гражданами. Люди со статусом «Аномалия» должны быть на учете. Недопустимо, чтобы такой человек свободно ходил по улицам и тем более проникал в правительственный офис, где работал Патрик и куда в тот день к нему пришел его сын. Все молчали об этом, хотя все знали. Потому что сын Макхэмов погиб, был убит, пока ждал возвращения отца с какого-то совещания в том же здании. Потому что Патрик Макхэм и сам лежал потом в больнице — человек со статусом «Аномалия» дождался и напал и на него.

— Ее племянник, — произнесла мама голосом, полным сочувствия. — Понятно, что она хочет его вырастить.

— И правительство, понимая свою вину перед Патриком, сделало для него исключение, — сказал отец.

— Эбран, — произнесла мама укоризненно.

Но отец Ксандера согласился с ним:

— Это логично. Исключение в качестве компенсации за несчастный случай. Мальчик заменит им сына, которого они потеряли. Наверное, правительство так смотрит на это.

Позднее мама пришла в мою комнату, чтобы уложить меня спать. Голосом мягким, как одеяло, которым она меня укрыла, она спросила:

— Ты слышала наш разговор?

— Да, — призналась я.

— Племянник Макхэмов, который стал их сыном, завтра в первый раз придет в школу.

— Кай, — сказала я, — так его зовут.

— Да. — Она наклонилась, и ее длинные светлые волосы рассыпались по плечам, и веснушки, как звездочки, сияли на ее коже. Она улыбнулась мне. — Ты будешь приветлива с ним? — спросила она. — Поможешь ему освоиться? Ведь это нелегко — быть новеньким.

— Да, конечно, — обещала я.

Но вышло так, что мне не пришлось воспользоваться ее советом. Придя на следующий день в среднюю школу, Кай поздоровался со всеми и представился каждому. Спокойно и быстро двигаясь между рядами, он объяснил каждому, кто он такой, так что никому не пришлось ничего спрашивать. Когда прозвенел звонок, он смешался с толпой учеников. Просто удивительно, как быстро он освоился. Вот только что он был новеньким, чужим, стоял отдельно, а через минуту стал привычным и знакомым, будто жил здесь всегда и не общался ни с кем, кроме нас.

Как я теперь понимаю, в характере Кая есть одна особенность: он всегда плавает по поверхности. Только в тот, первый день мы видели его нырнувшим в глубину.

— Я хочу кое-что сказать тебе, — говорю я дедушке, придвигая свой стул поближе к нему. Чиновники не задержали меня надолго в игровом центре, после того как я наступила на контейнер с таблетками. У меня осталось достаточно времени, чтобы посетить дедушку. И я благодарна им, потому что сегодня я прихожу к нему в предпоследний раз. Эта мысль порождает во мне чувство пустоты.

— А-а, — произносит дедушка. — Что-то хорошее?

Он сидит у окна, как это часто бывает по вечерам, и наблюдает, как заходит солнце и появляются звезды. Иногда я гадаю, не сидит ли он так, пока солнце не взойдет снова. Наверное, трудно спать, зная, что твоя жизнь почти закончилась. Не хочется пропускать ни одного мгновения, даже такого, какое в другом случае казалось бы скучным и не стоящим внимания.

Сумерки смывают все яркие краски, оставляя лишь серые и черные. Там и здесь вспыхивают пятнышки света от уличных фонарей. Рельсы аэропоездов, тусклые при дневном свете, при вечерних огнях становятся светящимися тропинками над черной землей. И я смотрю, как поезд мчится вдаль, унося людей в своем ярко освещенном чреве.

— Что-то странное, — говорю я, и дедушка опускает вилку. Он ест кусок чего-то, что называется «пай». Я этого никогда не ела, но выглядит восхитительно. Хотелось бы, чтобы правила не запрещали ему поделиться со мной кусочком. — Все прекрасно. Я обручена с Ксандером. — Общество учит нас так сообщать новости: сначала хорошее, остальное потом. — Но в мою микрокарту вкралась ошибка. Когда я просматривала ее, лицо Ксандера исчезло, и я увидела другого.

— Ты увидела другое лицо?

Я киваю, стараясь не смотреть слишком пристально на еду у него на блюде. Пятнышки сахарной пудры на глазурной корочке похожи на снежинки на льду. Какие, должно быть, вкусные спелые красные ягоды, разбросанные тут и там по этой корочке! Сказанные мною слова врезались в мое сознание, как тяжелая серебряная вилка врезается в свежий пирог. Я увидела другое лицо.

— Что ты почувствовала, когда увидела на экране лицо другого мальчика? — спрашивает дедушка мягко, положив свою руку на мою. — Ты заволновалась?

— Немного, — признаюсь я. — Я запуталась. Потому что второго мальчика я тоже знаю.

Дедушкины брови изгибаются, выражая удивление:

— Вот как?

— Это Кай Макхэм, — говорю я. — Сын Аиды и Патрика. Он живет на нашей улице.

— Как объяснили тебе чиновники свою ошибку?

— Это не Общество ошиблось. Общество не делает ошибок.

— Ну, конечно нет, — спокойно согласился дедушка, при этом добавив: — Однако их делают люди.

— По мнению чиновницы, как раз это и случилось. Она думает, что кто-то по ошибке вставил изображение Кая в мою микрокарту.

— Зачем? — удивляется дедушка.

— Она считает, что это была чья-то жестокая шутка. Потому что, — я еще больше понижаю голос, — Кай имеет статус «Отклонение от нормы».

Вскочив, дед отталкивает свой стул, уронив при этом на пол поднос. Удивляюсь про себя его худобе, но держится он прямо, как дерево.

— На твоей карте было изображение человека со статусом «Отклонение от нормы»?

— Только на мгновение, — говорю я, стараясь успокоить его. — Но это была ошибка, моя пара — Ксандер. Этого мальчика вообще нет в базе данных для подбора пар.

Дедушка не садится, хотя я остаюсь на своем стуле, стараясь хоть этим успокоить его, показать, что все в порядке.

— Тебе объяснили, почему у него такой статус?

— Его отец сделал что-то. Кай ни в чем не виноват.

И это чистая правда. Я это знаю, и дедушка знает. Чиновники никогда не разрешили бы усыновить его, если бы он был опасен.

Дедушка смотрит на свою тарелку, которая скатилась с подноса и лежит на полу. Я делаю движение, чтобы поднять ее, но он меня останавливает.

— Нет, — говорит он резко, и голос его звучит хрипло. Он похож на старое дерево, у которого скрипят суставы. Он кладет на тарелку последние куски пирога и смотрит на меня своими ясными глазами. Ничего застывшего в его взгляде; глаза, полные жизни и движения. — Не нравится мне все это, — замечает он. — Зачем понадобилось кому-то подменять твою микрокарту?

— Дедушка, — прошу я, — сядь, пожалуйста. Это чья-то злая шутка, они найдут того, кто это сделал, и обо всем позаботятся. Чиновница из Департамента подбора пар так сказала.

Я уже жалею, что рассказала ему. Почему я решила, что от этого мне станет легче? Но теперь ничего не поправишь.

— Бедный мальчик, — говорит дедушка печально. — Страдает безвинно. Ты хорошо его знаешь?

— Мы друзья, но не близкие. Я встречаюсь с ним иногда в свободное время по субботам, — объясняю, я. — Год назад он получил постоянное рабочее место, и с тех пор мы не часто видимся.

— А где он работает?

Я не сразу решаюсь сказать правду, потому что она печальна. Мы все были удивлены, что Кай получил такую низкую квалификацию, несмотря на то что Аида и Патрик — люди уважаемые.

— В центре распределения питания.

Дедушка скривился:

— Это тяжелая и безрадостная работа.

— Знаю. — Я заметила, что, несмотря на специальные перчатки, которые носят рабочие, руки у Кая стали красными от горячей воды. Но он не жалуется.

— Чиновница разрешила тебе рассказать мне о Кае? — спрашивает дедушка.

— Да, — отвечаю я. — Я спросила ее, можно ли мне рассказать все только одному человеку. Тебе.

Дедушкины глаза сверкнули насмешливо.

— Потому что мертвые не могут проболтаться?

— Нет, — сказала я. Я люблю дедушкины шутки, но сейчас шуткой ответить не могу. Это случится так скоро, и мне будет так его не хватать... — Мне хотелось рассказать тебе, потому что я знала — ты поймешь.

— А-а. — Дедушка поднял брови с кривой усмешкой. — Ну и как? Ты считаешь, я понял?

Теперь я слегка засмеялась.

— Не так хорошо, как я надеялась. Ты отреагировал так, как мои родители, если бы я им рассказала.

— Это естественно, — возразил дедушка. — Я хочу защитить тебя.

«Не всегда ты этого хотел», — думаю я, поднимая брови так же, как он. Именно дедушка, в конечном счете, отучил меня сидеть на бортике бассейна вместо того, чтобы плавать.

Однажды летом он пришел к нам туда и спросил:

— Что она делает?

— Она всегда тут сидит, — ответил Ксандер.

— Она не умеет плавать? — спросил дедушка, и я сердито посмотрела на него, потому что могла сама за себя ответить, и он знал это.

— Она умеет, — объяснил Ксандер, — но не любит.

— В частности, я не люблю прыгать в воду, — сообщила я дедушке.

— Понятно. А как насчет прыжков с вышки?

— Это я просто ненавижу.

— Прекрасно, — сказал он и уселся на бортик рядом со мной.

Даже в то время, когда он был моложе и сильнее, чем сейчас, я помню, что подумала, какой он старый в сравнении с дедушками моих друзей. Мои дедушка и бабушка были одной из последних пар, пожелавших быть обрученными в старшем возрасте. Им тогда было по тридцать пять. Мой отец, их единственный ребенок, родился только через четыре года. Теперь никому не разрешается иметь детей в возрасте старше тридцати одного года.

Солнце светило прямо на его седую голову, и я могла, даже не приглядываясь, видеть каждый волосок. Это опечалило меня, несмотря на то что он меня рассердил.

— Это увлекательно, — сказал он, шевеля ногами в воде. — Теперь я вижу, почему ты любишь только сидеть и ничего больше.

Я уловила насмешку в его голосе и отвернулась.

Он встал и пошел по направлению к вышке для прыжков в воду.

— Сэр, — остановила его чиновница, ответственная за безопасность в бассейне. — Сэр?

— У меня разряд по прыжкам в воду, — бросил ей дедушка на ходу. — Я в отличной форме. — И полез по лесенке, ведущей к вышке, и чем выше он взбирался, тем решительнее казалась его фигура.

Он даже не взглянул на меня перед прыжком; он прыгнул сразу, и, прежде чем его голова показалась над поверхностью воды, я была уже на ногах и бежала по бортику бассейна по направлению к лесенке, ощущая огонь в ступнях и в груди от уязвленного самолюбия.

И я прыгнула.

— Вспоминаешь бассейн? — спрашивает он.

— Да, — киваю я, усмехнувшись. — Ты не пытался тогда защитить меня. Ты меня не удерживал, а ведь я могла разбиться насмерть. — И я замолчала, испугавшись этого слова. Не знаю почему, но я боюсь этого слова. А дедушка не боится. И Общество не боится. И я не должна.

Кажется, он не заметил моего страха.

— Ты была готова к прыжку, — сказал он. — Только не была уверена в этом.

Какое-то время мы сидим молча, погруженные в воспоминания. Стараюсь не смотреть на часы на стене. Мне надо уходить, чтобы не нарушать комендантский час, но нельзя позволить дедушке думать, что я считаю минуты. Считаю минуты до своего ухода. До конца его жизни. Хотя, если вдуматься, я считаю время и своей жизни. Каждую минуту, проведенную с кем-то, вы берете часть его жизни и отдаете часть своей.

Дедушка чувствует, что мысли мои далеко, и спрашивает, о чем я думаю. И я рассказываю, потому что у меня остается мало времени для задушевных бесед с ним. Он понимает это и сжимает мою руку.

— Я рад отдать тебе часть своей жизни, — говорит он, и это так трогательно.

В его голосе столько доброты, что я говорю в ответ то же самое. И хотя ему почти восемьдесят и тело его кажется хилым, я ощущаю силу его рукопожатия, и мне снова становится грустно.

— Я хочу сказать тебе еще кое-что, — говорю я ему. — Я записалась на участие в летних восхождениях.

Он выглядит довольным.

— Они снова разрешили восхождения?

В течение многих лет дед участвовал в летних восхождениях и до сих пор с удовольствием вспоминает это.

— Они введены снова только в этом году. Раньше не предлагали.

— Интересно, кого теперь поставят инструктором, — говорит он задумчиво и смотрит в окно. — Интересно, на какие холмы вы будете взбираться? — Я следую за его взглядом. Не так-то много у нас дикой природы, но много зеленых зон — парков и площадок для отдыха.

— Может быть, в одной из больших зеленых зон? — предполагаю я.

— А может быть, вы совершите восхождение на Большой холм? — говорит он, и глаза его снова светятся.

Большой холм — последнее место в Сити, заросшее диким и нетронутым лесом. Я так и вижу его — покрытый колючим кустарником склон поднимается как раз за Древесным питомником, в котором работает моя мама. Раньше его использовали для тренировки солдат, но с тех пор, как армию в основном перевели в Отдаленные провинции, холм потерял свое практическое значение.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я с волнением. — Я никогда там не была. В питомнике-то я часто бываю, но ведь на территорию Большого холма без разрешения не пускают.

— Ты полюбишь Большой холм, если они разрешат восхождение туда, — говорит дедушка, и лицо его оживляется. — Это потрясающе, когда ты шаг за шагом продираешься к вершине, которую ты видишь, и никто не расчищает тропинку перед тобой, никаких симуляторов. Все по-настоящему...

— Думаешь, нас правда туда пустят? — спрашиваю я. Его энтузиазм заразителен.

— Надеюсь. — Дед глядит в окно в направлении питомника, и я начинаю понимать, почему он так часто смотрит в ту сторону, — должно быть, лелеет свои драгоценные воспоминания.

Он будто читает мои мысли.

— Я всего лишь старик, который сидит здесь и забавляется своими воспоминаниями, не так ли?

Я улыбаюсь:

— В этом нет ничего плохого.

И правда, в конце жизни воспоминания, должно быть, поддерживают человека, помогают сохранять бодрость.

— Но это не совсем так. Я не только вспоминаю, — говорит дед.

— Да?!

— Я думаю, — снова угадывает он мои мысли. — Это не совсем то же самое, что вспоминать. Воспоминания — это часть размышлений, но не вся.

— О чем же ты думаешь?

— О многом. Стихи. Идеи. О твоей бабушке.

Бабушка умерла рано; ей было только шестьдесят два. Это был один из последних случаев заболевания раком. Я ее не застала. Это от нее достался мне золотой медальон, а она получила его в подарок от своей свекрови — матери моего дедушки.

— Как ты думаешь, что бы она сказала о моей паре? — спрашиваю я его. — И о том, что случилось сегодня?

Он обдумывает ответ, и я жду.

— Я думаю, — произносит он наконец, — она спросила бы тебя, не кажется ли тебе все это странным.

Хочу спросить его, что он имеет в виду, но слышу удар гонга, возвещающий, что последний поезд в городки скоро прибудет. Мне надо идти.

— Кассия, — говорит дед, когда я встаю, — тот медальон, который я подарил тебе, он еще у тебя?

— Да, — отвечаю я, удивленная его вопросом. Ведь это самая ценная вещь, которая у меня есть. Самая ценная, которая когда-либо у меня будет.

— Принесешь его завтра на мой Прощальный банкет? — спрашивает он.

Мои глаза полны слез. Он хочет снова увидеть медальон, чтобы вспомнить мою бабушку и свою маму.

— Конечно, дедушка, принесу.

— Спасибо.

Только бы он не ощутил моих слез на своей щеке, когда я наклонюсь поцеловать его. Я быстро смахиваю их. Когда мне можно будет поплакать? И завтра на его Прощальном банкете не должно быть слез. Люди будут наблюдать за нами. И они должны видеть, как дедушка спокойно уходит, а мы спокойно остаемся.

Проходя через холл, слышу из-за закрытых дверей голоса других обитателей дома для престарелых, разговаривающих между собой или с посетителями. Слышно особенно громкое жужжание портов: многие старики плохо слышат. За некоторыми дверьми тишина. Возможно, многие, как дедушка, сидят перед открытыми окнами и думают о тех, кого здесь больше нет.

«Она спросила бы тебя, не странно ли все это».

Вхожу в лифт, нажимаю кнопку и чувствую печаль, удивление и смущение. Что он имел в виду?

Я знаю, что время дедушки на исходе. Знаю уже давно. Но почему, глядя, как скользят, закрываясь, двери лифта, я вдруг ясно ощущаю, что и мое время тоже убегает?

Моя бабушка спросила бы, задалась ли я вопросом, ошибка ли все это. Может быть, Кай действительно должен был стать моей парой?

Да, я спрашивала себя об этом в какой-то момент. Увидев лицо Кая, мелькнувшее передо мной так быстро, что я не успела различить цвет его глаз, когда они смотрели на меня, а только то, что они темные, я удивилась: «Это ты?»

ГЛАВА 7

Сегодня воскресенье, восьмидесятый день рождения дедушки. И сегодня он умрет.

Раньше люди просыпались и спрашивали себя: не сегодня ли наступит конец? Или ложились спать, не зная, вернутся ли они на свет из темноты. Теперь мы точно знаем, в какой день наступит конец света для нас и какая ночь будет самой длинной и самой последней. Прощальный банкет символизирует триумф планирования Обществом человеческой жизни и ее качества.

Все исследования показывают, что лучший возраст для смерти — восемьдесят лет. К этому времени вы приобрели максимально возможный жизненный опыт и в то же время еще не так стары, чтобы стать совсем бесполезными. А бесполезность — самое ужасное, что приносит старость. В Обществах, предшествовавших нашему, старые люди страдали такими ужасными болезнями, как, например, депрессия, потому что они больше не чувствовали, что в них нуждаются. И Общество не в силах помочь человеку старше восьмидесяти, не может избавить его от унижений. Здоровые гены, обеспеченные правильным подбором пар, не могут служить человеку так долго.

Не всегда все было так справедливо. В прежние времена далеко не каждый умирал, достигнув восьмидесяти лет, и это порождало множество проблем и неопределенности. Люди умирали где угодно: на улице, в медицинском центре, как это случилось с моей бабушкой, даже в поезде. Умирали и в одиночку.

Никто не должен умирать в одиночку.

Раннее утро. Воздух наполняется нежно-голубым и бледно-розовым светом. Мы прибываем в почти пустом поезде; идем по цементной дорожке к двери здания, в котором живет дедушка. Мне хочется сойти с дорожки, снять туфли и шагать босиком по холодной и острой траве, но сегодня не тот день, когда можно отступить от принятых норм поведения. Мои родители, Брэм и я — все мы ведем себя спокойно и сосредоточенно. Никто из нас сегодня не работает и не отдыхает. Сегодня наш день посвящен дедушке. Завтра жизнь войдет в обычную колею, но его с нами уже не будет.

Мы этого ждали. Это справедливо. Я напоминаю себе об этом, когда все мы входим в лифт, чтобы подняться на нужный этаж.

— Нажимай кнопку, — говорю я Брэму, делая над собой усилие, чтобы пошутить с ним.

Приходя к дедушке, мы с Брэмом всегда спорили из-за того, кто будет нажимать кнопку в лифте. Брэм улыбается и нажимает кнопку с цифрой 10. «В последний раз», — проносится у меня в голове. Завтра уже некого будет здесь навещать, не к кому сюда ездить.

Большинство людей плохо знают своих бабушек и дедушек. Наши отношения с моими бабушкой и дедушкой из сельскохозяйственных районов — не исключение. Мы общаемся через порт раз в несколько месяцев, а видимся раз в несколько лет. Многие внуки смотрят Прощальные Банкеты своих бабушек и дедушек на экранах портов, хотя находятся совсем близко от места их пребывания. Я никогда не завидовала этим детям. Я жалела их. Даже сегодня я чувствую то же самое.

— Сколько у нас времени до приезда Комитета? — спрашивает Брэм у папы.

— Примерно полчаса, — отвечает отец. — У всех при себе подарки?

Мы киваем. Каждый из нас привез что-нибудь в подарок дедушке. Не знаю, какие подарки у родителей, но знаю, что Брэм специально ездил в Древесный питомник за камнем, который постарался найти как можно ближе к подножию Большого холма.

Брэм ловит мой взгляд и открывает ладонь, чтобы еще раз показать мне камень. Это круглый коричневый камешек со следами земли. Он немного похож на яичко. Брэм рассказал вчера, что нашел его в кучке свежих сосновых иголок, напоминавших гнездо.

— Ему понравится, — говорю я Брэму.

— Ему и твой подарок понравится. — Брэм снова сжимает кулак, дверь открывается, и мы входим в холл.

В подарок дедушке я написала письмо. Встала сегодня рано, нашла на порте нужную программу, составила письмо и напечатала. Потом выбрала стихотворение из десяти, предложенных программой к дате его рождения, и приложила к письму. Сейчас немногие после окончания школы интересуются поэзией, но дедушка любил ее всегда! Много раз перечитывал все Сто стихотворений.

Одна из дверей, выходящих в холл, открывается; в ней показывается голова старой женщины:

— Вы пришли на банкет мистера Рейеса? — И продолжает, не дожидаясь ответа: — Он будет закрытый, не так ли?

— Да, — отвечает отец, вежливо останавливаясь около нее, хотя я знаю, как он рвется поскорее увидеть дедушку. Он не может удержаться и смотрит на закрытую дверь в конце холла.

Женщина произносит жалобно:

— Я надеялась, он будет публичным. Мне бы хотелось присутствовать, посмотреть, как это происходит... До моего банкета осталось меньше двух месяцев... Можете быть уверены, он обязательно будет публичным. — Раздается ее смешок, короткий, неестественный звук, после чего она просит: — Не могли бы вы зайти ко мне после и рассказать о банкете? Источник: http://darkromance.ucoz.ru/

Мама приходит на помощь отцу; они всегда это делают друг для друга.

— Возможно, — говорит она с улыбкой, берет отца за руку и уводит от старушки.

Мы слышим за собой разочарованный вздох и щелчок закрываемой двери. Табличка на двери гласит: «Миссис Нэш». Вспоминаю, что дедушка как-то упомянул ее в разговоре. «Надоедливая», — сказал он.

— Неужели она не могла молча дождаться своего банкета, а не приставать с разговорами в дедушкин день? — ворчит Брэм, открывая дверь в дедушкины комнаты.

Здесь уже не так, как было прежде: теперь стало тише и пустынней. Наверное, потому, что дед не сидит больше у окна, а лежит на кровати в гостиной, и тело его неподвижно. Точно ко времени.

— Можете придвинуть мою кровать к окну? — просит дед после обмена приветствиями.

— Конечно. — Отец становится в ногах кровати и осторожно придвигает ее поближе к свету раннего утра. — Помнишь, как ты делал это для меня после всех моих прививок в детстве?

Дедушка улыбается:

— Это был другой дом.

— И другой вид из окна, — соглашается отец. — Все, что я мог увидеть, даже приподнявшись, это соседский двор и поездные рельсы.

— Но за ними было видно небо, — говорит дедушка мягко. — Ты почти всегда мог видеть небо. Интересно, что за небом? И после всего?

Мы с Брэмом переглядываемся. Дедушка должен сегодня быть немного не в себе. Это естественно. К восьмидесяти годам человек слабеет, упадок сил ускоряется. Не каждый умирает именно в ту минуту, когда он когда-то родился, но все умирают в свой день рождения, до полуночи.

— Я пригласил своих друзей прийти сразу же после визита Комитета, — говорит дедушка. — А после ухода друзей мне хочется провести какое-то время наедине с каждым из вас. Начиная с тебя, Эбран.

Отец кивает:

— Да, конечно.

Члены Комитета пробыли недолго. Они приехали, трое мужчин и три женщины, в длинных белых халатах и кое-что привезли с собой. Костюм для дедушки, в котором он будет на банкете; оборудование для консервации тканей; микрокарту с его биографией, чтобы он мог просмотреть ее на порте.

За исключением разве что микрокарты, мне кажется, наши подарки понравятся дедушке больше.

Через несколько минут дед появляется в своем банкетном костюме. В общем-то, это та же будничная одежда — простые брюки, рубашка и носки, но она сделана из ткани лучшего качества, и цвет дедушке разрешили выбрать самому.

Я почувствовала комок в горле, когда увидела, что он выбрал светло-зеленый. Мы так во многом похожи с ним! Интересно, приходило ли ему в голову, когда я родилась, что как близки оказались дни нашего рождения, так же близки будут и дни нашей смерти?

Мы все чинно сидим на своих местах — дедушка на кровати, остальные на стульях, в то время как члены Комитета завершают свое участие в церемонии.

— Мистер Рейес, разрешите преподнести вам микрокарту с видеозаписями и фотографиями из вашей жизни. Их скомпилировал в вашу честь один из лучших наших историков.

— Благодарю вас, — отвечает дед, взяв в руки коробочку.

Она очень похожа на коробочки, полученные нами на Банкете обручения, только золотая. Микрокарта, вложенная внутрь, содержит изображения дедушки, когда он был маленьким мальчиком, подростком, взрослым мужчиной. Он не видел некоторые из них много лет. Представляю, как он будет волноваться, посмотрев на них вновь! Там есть и описание его жизни, составленное историком. Дедушка поворачивает в руках золотую коробочку точно такими же движениями, какими я поворачивала совсем недавно свою серебряную на Банкете обручения. Сейчас «его жизнь в его руках», как тогда моя была — в моих.

Затем выступает одна из женщин. Она кажется добрее остальных членов Комитета, возможно, потому, что она моложе и меньше их ростом.

— Мистер Рейес, какому лицу вы намерены доверить хранение вашей микрокарты после того, как сегодняшний день закончится?

— Моему сыну Эбрану, — отвечает дедушка.

Чиновница достает устройство для консервации тканей организма. В качестве последнего знака уважения к старикам Общество разрешает взять образец в кругу семьи, в приватной обстановке.

— И мы рады официально объявить вам: ваши данные указывают на то, что вы имеете право на консервацию. Как вы знаете, не каждый удостаивается такого права. И это еще один знак отличия, который вы можете прибавить к уже имеющемуся длинному списку ваших достижений.

Дедушка берет из ее рук устройство и снова благодарит. Предупреждая ее вопрос о том, кому он доверит хранение образца, дед говорит:

— Мой сын Эбран позаботится и о нем тоже.

Женщина кивает.

— Просто протрите щеку изнутри и поместите образец сюда, — показывает она. — Затем запечатайте. В течение двадцати четырех часов необходимо доставить образец в Департамент биологической консервации. В противном случае мы не можем гарантировать эффективность консервации.

Я рада, что дедушке разрешено оставить замороженный образец ткани организма. Теперь для него не обязательно все закончится со смертью. Когда-нибудь Общество найдет путь возвращения умершего. Нам ничего не обещают, но все мы знаем, что когда-нибудь это произойдет. Разве может Общество не преуспеть в достижении поставленной цели?

Теперь говорит мужчина рядом с женщиной.

— Угощение для ваших гостей и ваш собственный прощальный обед доставят в течение часа. — Он вкладывает деду в руку отпечатанное меню. — Может быть, вы хотите внести в меню какие-нибудь изменения?

Дедушка просматривает меню и отрицательно качает головой:

— Как будто все в порядке.

— Тогда пусть ваш Прощальный банкет порадует вас, — говорит мужчина, складывая карту.

— Благодарю вас. — При этих словах легкая судорога сводит рот дедушки, будто он знает то, что им пока недоступно.

Перед уходом все члены Комитета пожимают дедушке руку и произносят:

— Поздравляем.

Могу поклясться, что читаю дедушкины мысли, когда он встречает их взгляды своим пронзительным взглядом.

«С чем вы меня поздравляете, с жизнью или смертью?»

— Давайте покончим с этим, — говорит дедушка, глядя на устройство для отбора образцов тканей. В глазах его пляшут огоньки, и мы невольно смеемся над его интонацией. Он берет образец ткани со щеки, опускает его в прозрачную стеклянную пробирку и запечатывает ее. С уходом членов Комитета некая торжественность обстановки улетучивается.

— Все идет нормально, — замечает дедушка, протягивая пробирку отцу. — У меня идеальная смерть.

При этих словах отец вздрагивает, и судорога боли пробегает по его лицу. Я знаю: он, как и я, предпочел бы, чтобы дед не употреблял этого слова, но все мы понимаем, что сегодня деда поправлять нельзя. Выражение боли делает лицо отца моложе, на мгновение оно кажется почти детским. Возможно, он вспоминает сейчас смерть своей матери, такую невозможную для нашего времени, так не похожую на сегодняшний Прощальный банкет.

С завтрашнего дня он перестанет быть чьим-то ребенком.

Невольно мне приходит на ум смерть убитого сына Макхэмов. Без торжественной обстановки. Без консервации тканей. Без прощания. «Это вряд ли повторится когда-нибудь, — напоминаю я себе. — Вероятность того, что это случится, — одна на миллион».

— Мы приготовили для тебя подарки, — говорит Брэм дедушке. — Можно вручить их тебе сейчас?

— Брэм, — говорит папа укоризненно. — Может быть, дедушка захочет сначала, перед приходом гостей, просмотреть микрокарту.

— Да, я хочу этого, — замечает дедушка. — Хочу, чтобы моя жизнь прошла у меня перед глазами. И я хочу есть.

— А что ты выбрал? — жадно спрашивает Брэм. И дедушке, и его гостям подают одни и те же блюда, но существует нерушимое правило: все мы едим со своих подносов, а он ест только то, что лежит на его тарелке. Делиться едой нельзя.

— Все десерты, — говорит дед с усмешкой, — торты, пудинг, печенье. И что-то еще. Но прежде, Брэм, покажи мне свой подарок.

Брэм сияет:

— Закрой глаза.

Дед повинуется и протягивает руку. Брэм осторожно кладет камень на его ладонь. Несколько темных кусочков земли падают на одеяло. Мама делает движение, чтобы стряхнуть их, но в последнюю секунду убирает руку и улыбается — дед не считает землю грязью.

— Камень, — говорит дедушка, открывая глаза и улыбаясь Брэму. — Мне кажется, я знаю, где ты его нашел. Дедушка ощупывает камень. — Кто следующий? — спрашивает он почти весело.

— Я хотел бы отдать свой подарок позднее, когда мы будем прощаться, — спокойно говорит отец.

— Тогда у меня будет слишком мало времени, чтобы порадоваться ему, — поддразнивает его дедушка.

Внезапно вспоминаю про свое письмо — не хочу, чтобы он читал его вслух, — и говорю:

— Я тоже потом.

Раздается стук в дверь. Это кто-то из дедушкиных друзей. Через минуту они все соберутся здесь, и тогда появится персонал с любимыми дедушкиными десертами — его последней едой, — а потом с подносами, уставленными закусками, для его гостей.

Дед приподнимает салфетку со своей тарелки, и божественный запах запеченных фруктов наполняет комнату.

— Я вспомнил, что тебе тоже нравится пай, — произносит дедушка, глядя на меня. Он имеет в виду мое вчерашнее посещение. Я улыбаюсь ему. По его знаку я поднимаю салфетки с подносов для гостей, и мы все принимаемся за еду. Сначала я кладу кушанье всем на тарелки, потом беру и себе кусок слоеного пая: теплый, душистый, с множеством фруктов. Подношу вилку ко рту.

Неужели смерть всегда такая вкусная?

Гости кладут вилки, вздыхают с выражением чувства полного насыщения и вступают в беседу с дедушкой, который теперь лежит, откинувшись на гору мягких белых подушек. А Брэм продолжает есть, запихивая в рот по куску от всех кушаний, лежащих на подносах. Дедушка, изумленно улыбаясь, следит за ним с другого конца комнаты.

— Как вкусно! — говорит Брэм, озираясь, со ртом, полным пая, и дедушка уже открыто смеется таким добрым смехом, что я тоже улыбаюсь и опускаю руку. Я собиралась одернуть Брэма и сказать, чтобы он прекратил объедаться. Но если дедушка не делает ему замечания, то и я не буду.

Отец не ест ничего. Он кладет кусок пая на круглую белую тарелку и держит ее в руках, не замечая, как сок стекает на фарфор. Маленькая капля падает с тарелки на пол в тот момент, когда отец встает, чтобы попрощаться с гостями после просмотра дедушкиной микрокарты.

— Спасибо, что вы пришли, — говорит папа, а мама наклоняется, чтобы стереть с пола салфеткой каплю сока. Кто-нибудь снова поселится здесь после дедушкиного ухода, и ему будет неприятно видеть следы дедушкиного Прощального банкета. Но мама заботится о чистоте не для этого, как я понимаю. Просто она хочет избавить отца от малейшего беспокойства.

Когда за последним гостем закрывается дверь, мама берет тарелку из рук отца.

— Теперь время для семьи, — говорит она, и дедушка кивает.

— Слава богу, — говорит он. — Я хочу кое-что сказать каждому из вас.

Пока, за исключением одного момента, когда он заговорил о том, что будет дальше, дедушка вел себя как обычно. Я слышала, что некоторые старые люди в конце жизни поражают окружающих, не умея умереть достойно. Они плачут, кричат и бьются как сумасшедшие. Такое поведение производит тяжелое впечатление на их семьи. Ведь они ничего не могут сделать. Таков порядок вещей.

По негласному соглашению, мама, Брэм и я выходим на кухню, оставив отца беседовать с дедушкой наедине. У Брэма после обильной еды слипаются глаза. Он кладет голову на стол и тут же засыпает, слегка посапывая во сне. Мама гладит его каштановые вьющиеся волосы, и мне представляется, что он видит во сне разные десерты, еще больше, полные тарелки. Я чувствую, что мои веки тоже тяжелеют, но не хочу пропустить ни одной минуты последнего дедушкиного дня.

После отца к дедушке входит Брэм, потом с ним идет поговорить мама. Она принесла ему в подарок лист с его любимого дерева в питомнике. Она сорвала его вчера, поэтому края успели слегка загнуться и потемнеть, но середина по-прежнему ярко-зеленая. Она успела рассказать мне, пока Брэм спал, что дедушка просил устроить его Прощальный банкет в питомнике, на свежем воздухе, под голубым небом. Естественно, что его просьба была отклонена.

Наконец приходит моя очередь. Входя к дедушке, замечаю, что окна открыты. На улице совсем не прохладно, и ветерок несет в комнату жару. Однако скоро вечер, и станет холоднее.

— Мне хотелось ощутить движение воздуха, — объясняет дедушка, когда я усаживаюсь в кресло у его кровати.

Протягиваю ему подарок. Он благодарит и читает мое письмо.

— Хорошие слова, — говорит он. — Добрые чувства.

Я польщена, но чувствую, что он скажет что-то еще.

— Но ведь это не твои слова, Кассия, — говорит дед мягко.

Слезы застилают глаза; я смотрю вниз, на свои руки. Они, эти руки, не умеют писать. Почти все в нашем Обществе могут только пользоваться чужими словами, а писать не умеет никто. И чужие слова разочаровали дедушку. Лучше бы я принесла камень, как Брэм. Или вообще ничего. Лучше было прийти с пустыми руками, чем разочаровать его.

— У тебя есть твои собственные слова, Кассия, — говорит дедушка. — Я слышал некоторые из них, и они прекрасны. Ты уже сделала мне подарок, навещая меня чаще других. И мне все равно дорого это письмо, потому что оно от тебя. Я не хочу ранить твои чувства. Я только хочу, чтобы ты верила своим собственным словам. Ты понимаешь?

Я поднимаю глаза, встречаю его взгляд и киваю, потому что он хочет от меня понимания, и я могу принести ему этот дар, даже если не нашла единственно нужных слов в письме. А потом, вспомнив о том дне, когда из окна поезда видела «снег» в июне, я вынимаю из кармана платья маленькое семечко в венке из хлопковой ваты и протягиваю его дедушке.

— О! — произносит он, поднося руку к лицу, чтобы лучше рассмотреть семечко. — Спасибо, дорогая. Посмотри, это последнее облачко счастья.

Теперь я думаю: не означает ли эта реплика начало ухода дедушки. Что он имеет в виду? Смотрю на дверь. Не позвать ли родителей?

— Я старый лицемер, — говорит вдруг дедушка, и в глазах его снова появляется озорной блеск. — То учил тебя находить собственные слова, а теперь хочу попросить позаботиться о чужих. Дай взглянуть на твой медальон.

С удивлением протягиваю ему медальон. Он кладет его на ладонь, стучит по крышке ногтем, что-то поворачивает. И вдруг медальон открывается, и я с ужасом вижу, что из него выпадает листок бумаги. Я сразу вижу, что бумага старая — плотная и кремового цвета; не такая гладкая и белая, как те рулоны, которые выходят из наших портов и скрайбов.

Дедушка бережно и аккуратно разворачивает листок. Я стараюсь не рассматривать пристально: а вдруг он не хочет, чтобы я видела, но и беглого взгляда достаточно, чтобы понять, что и слова на бумаге напечатаны давно. Таким шрифтом сейчас не пользуются; буквы мелкие, темные и жмутся друг к другу.

Его пальцы дрожат; то ли из-за близкого конца жизни, то ли от того, что он держит в руке, — не знаю. Хотелось бы помочь ему, но чувствую: это он должен сделать сам.

Он быстро прочитывает текст и закрывает глаза. Лицо выражает глубину охвативших его чувств, которой я не в состоянии постичь.

Затем он открывает свои яркие, прекрасные глаза и смотрит прямо на меня, пока его пальцы снова складывают листок бумаги.

— Кассия, это тебе. Это даже более драгоценно, чем медальон.

— Но ведь это так... — я запинаюсь, прежде чем произношу слово «опасно».

Наше время истекло. Из холла доносятся голоса родителей и брата. Дедушка с любовью смотрит на меня и протягивает листок. Вызов, приношение, дар. Через секунду я принимаю его. Мои пальцы сжимают листок, он отпускает его.

Затем дед возвращает медальон, я укладываю внутрь сложенный листок и захлопываю крышку. Дедушка наклоняется ко мне.

— Кассия, — шепчет он, — я даю тебе то, чего ты пока еще понять не можешь. Но, я думаю, придет время, и ты поймешь. Именно ты скорее, чем остальные. И помни: это нормально — искать ответы.

Он держится долго. За час до полуночи, когда глубокая сине-черная ночь глядит в окно, он останавливает взгляд на каждом из нас по очереди и говорит самые лучшие слова, которые когда-либо сопутствовали последней минуте жизни: «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя».

И каждый из нас отвечает ему теми же словами. И каждый из нас это чувствует. И он улыбается. Откидывается на подушки и закрывает глаза.

Все в нем было гармонично. Он прожил хорошую жизнь и закончил ее так, как было положено, и точно в назначенный час. Когда он умирает, я держу его руку.

ГЛАВА 8

— Ни одного нового фильма, — жалуется Сера, девочка из нашей компании. — Уже два месяца ничего нового.

Опять субботний вечер, и те же разговоры, что и на прошлой неделе.

— И все-таки это лучше, чем два других варианта, — говорит Эми. — Разве нет?

Она смотрит на меня, ожидая, что я скажу. Я киваю. Как всегда, наш выбор ограничен тремя возможностями: игровой центр, кино, музыка. Еще неделя не прошла с тех пор, как умер дедушка, и я чувствую себя странно. Он ушел, и теперь я знаю, что в моем медальоне — запретные слова. Это странно — знать то, чего не знают другие, и иметь то, чего иметь не следует.

— Итак, Кассия подает голос за фильм, — продолжает Эми, беря на себя роль председателя. Она наматывает прядь темных волос на палец и смотрит на Ксандера. — Что скажешь ты?

Я уверена, что Ксандер снова захочет пойти в игровой центр, но этого не хочу я. Наш последний поход туда был для меня не слишком-то удачным: я наступила на таблетки и имела беседу с чиновницей. Ксандер читает мои мысли.

— В этом нет твоей вины, — говорит он. — Не ты их потеряла. И они тебя ни в чем не обвиняют.

— Я знаю. Но все-таки...

Мы не обсуждаем всерьез возможности пойти и послушать музыку. Никто из молодежи не горит желанием сидеть в зале и слушать сто разрешенных песен, спетых где-то в другом месте и даже совсем в другое время. Никогда не слышала, чтобы кого-то распределяли на работу, связанную с музыкой. Может быть, в этом есть смысл. Может быть, песня должна быть спета один раз, записана, а потом ее можно распространять в записи.

— Нет, давайте все-таки пойдем и посмотрим фильм, — говорит Ксандер. — Знаете, тот, о нашем Обществе. Там еще есть виды, снятые с самолета.

— Я его вообще еще не видел, — раздается позади меня голос Кая Макхэма.

Кай. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него. Наши взгляды встречаются в первый раз с того вечера, когда я наступила на таблетки. Я его вообще с тех пор не видела. То есть не видела лично. Но всю неделю его лицо возникало в моем сознании таким, каким оно появилось тогда на экране, удивив меня своей ясностью. А потом вдруг исчезло, и я осталась в полном смятении. Не понимаю почему, думала о нем всю неделю и не могла просто двигаться дальше.

Может быть, на меня так повлияли последние слова дедушки. О том, что сомневаться — это нормально. Правда, я думаю, он не имел в виду Кая. Мне кажется, он имел в виду нечто большее. Поэзию, например.

— Тогда решено, — говорит Сара. — Пойдем и посмотрим его все вместе.

— Как ты мог пропустить такой фильм? — задает законный вопрос Пайпер, потому что мы смотрим все новые фильмы. Этот шел уже несколько месяцев, и у Кая была масса возможностей посмотреть его. — Разве ты не пошел тогда на него вместе с нами?

— Нет, — отвечает Кай. — Наверно, я тогда допоздна работал.

Он говорит тихо и спокойно, но в его голосе сейчас, да и всегда звучит какая-то более глубокая и значительная нота. И тембр его голоса отличается от большинства голосов, которые я слышу. Потом об этом голосе забываешь до тех пор, пока не услышишь его снова. О да. В этом голосе музыка.

Все замолкают, как это бывает всегда, когда Кай упоминает о своей работе. Мы просто не знаем, что ему сказать, когда он говорит о ней. Я знаю, что он, вероятно, не был удивлен, когда его послали на работу в центр распределения питания. Он всегда знал о своем статусе «Отклонение от нормы». Он хранит свои секреты гораздо дольше, чем я свои.

Но Общество желает, чтобы он хранил свою тайну. Не знаю, что бы они сделали, если бы узнали о моей.

Кай снова переводит взгляд с Пайпер на меня, и я вдруг понимаю, что ошибалась относительно цвета его глаз. Я думала, они карие, а теперь вижу, что темно-синие, похожие цветом на его одежду. Синий — самый распространенный цвет глаз в нашей Провинции Ориа, но его глаза чем-то отличаются от других, и я еще не знаю, чем именно. Более глубокие? Я думаю: что он видит, когда вот так смотрит на меня? Если он кажется мне таким глубоким, не кажусь ли я ему поверхностной, пустой и понятной?

«Хотелось бы мне иметь микрокарту Кая, — думаю я. — Может быть, вместо микрокарты Ксандера, о котором я и так все знаю, попросить другую?» Эта мысль вызывает у меня улыбку.

Кай все еще смотрит на меня. Может быть, он хочет спросить, о чем я думаю? Но он, конечно, не спрашивает. Задавать вопросы — не его метод. Он человек из Отдаленных провинций со статусом «Отклонение от нормы», и все же ему удалось прижиться среди нас. Его метод — наблюдать.

И я перенимаю его тактику. Не задаю вопросов и храню свои тайны.

Мы занимаем места в кинозале. С краю садится Пайпер, рядом с ней Сара, потом Эми, Ксандер, я и последним — Кай. Большой экран развернут, но свет еще не совсем погас, и у нас есть несколько минут, чтобы поговорить.

— Ты в порядке? — шепчет мне на ухо Ксандер. — Это не из-за таблеток ведь, правда? Это из-за твоего дедушки?

Как хорошо он меня знает.

— Да, — признаюсь я.

Он берет мою руку и сжимает ее. Удивительно, что наши детские жесты, которые исчезли по мере того, как мы взрослели, хотя оставались друзьями, теперь возвращаются. Пожатие его руки означает дружбу, привычную в течение долгих лет, но и что-то большее. Оно означает то, что мы — пара.

Ксандер ждет, не скажу ли я что-нибудь еще, но я молчу. «Я не могу сказать Ксандеру о Кае, — думаю я, — потому что Кай сидит рядом со мной с другой стороны. И не могу сказать о листке бумаги в моем медальоне, потому что здесь слишком много народа». Таковы причины, по которым я не доверяю Ксандеру мои тайны, как я это делала всегда.

Но эти причины не так убедительны, как мне бы хотелось.

Эми что-то говорит Ксандеру, и он поворачивается к ней, чтобы ответить. На момент я задумываюсь, глядя прямо перед собой: как странно, что у меня появились секреты от Ксандера именно тогда, когда мы стали парой.

— В первый раз за много недель я провожу субботний вечер со всеми вами, — говорит Кай. Я бросаю на него взгляд, как раз когда свет начинает меркнуть, смягчая его черты и странным образом сокращая расстояние между нами. В его следующих словах — следы печали, только следы, но все-таки это больше, чем я когда-либо от него слышала. — Все часы досуга мне приходится работать. Рад, что вы все, по-видимому, этого не замечаете.

— Не расстраивайся, — утешаю я его. — Ведь мы — твои друзья.

Но, произнеся эти слова, я начинаю сомневаться в их правдивости. Ведь я не знаю его так же хорошо, как других.

— Друзья. — Кай произносит это слово мягко. Может быть, думает о друзьях, которые были у него в Отдаленных провинциях?

Зал погружается в темноту. Но я, и не глядя, знаю, что Кай отвернулся от меня. И что Ксандер смотрит на меня. А я смотрю в темноту, прямо перед собой.

Мне всегда нравились эти несколько секунд перед началом фильма, когда совсем темно и я в ожидании. Мне немного страшно: вдруг экран осветится, и я окажусь в зале совсем одна. Или свет не зажжется вовсе, и темнота будет длиться. Я чувствую неопределенность, и не знаю почему, но она мне нравится.

Но конечно экран освещается, фильм начинается, и я не одна. С одной стороны от меня сидит Ксандер, с другой — Кай, и на экране фильм о том, как возникало наше Общество.

Съемки великолепны. Рев мотора низко над синим океаном, зелеными берегами, над горами и золотыми полями сельскохозяйственных угодий, над белым куполом нашего любимого Сити-Холла (при его появлении зрители аплодируют). Над чередующимися золотыми и синими просторами — к другому Сити, третьему, четвертому...

При виде каждой Провинции Общества зрители аплодируют своему Сити, даже если они видели этот фильм раньше. Когда видишь панораму Общества, показанную так, как здесь, трудно не испытать гордости. В этом, собственно, и смысл шоу.

Кай глубоко вздыхает, я смотрю на него. То, что я вижу, поражает меня. Его глаза расширены, он забыл надеть на лицо маску покоя и довольства. Оно выражает изумление, будто ему кажется, что он летит. Он даже не замечает, что я за ним наблюдаю.

После этого прекрасного полета начинается основная часть фильма. Мы узнаем о жизни людей до основания Общества, до того, как все стало работать в соответствии со статистикой и научным предвидением. Лицо Кая снова становится безмятежным. Я слежу за тем, как на нем отражаются перипетии сюжета, но оно остается спокойным.

Когда начинается рассказ о введении системы подбора пар и Обручения, Ксандер поворачивается и смотрит на меня. В бледном свете от экрана я вижу, что он улыбается мне, и отвечаю улыбкой. Рука Ксандера ложится на мою, и я забываю о Кае.

До конца фильма.

В конце нам снова показывают, как люди жили до основания Общества. И что будет с нами, если Общество перестанет существовать, Я не знаю, что они имеют в виду, но это почти смешно. Угрюмые люди бредут мимо бесплодных равнин, по опасным, полупустым улицам к своим жалким хижинам. Потом будто ниоткуда в небе появляется зловещий черный самолет, и все с пронзительным криком бросаются прочь. Но вот звучит гимн Общества, высокие голоса сливаются с торжественными басовыми нотами, символизируя любовь к родной земле.

Сцена кажется утрированной и нелепой, особенно в сравнении с достойной и спокойной смертью дедушки, которую я наблюдала в прошлое воскресенье. Смерть не должна быть такой, как в этом фильме. Один из актеров драматично падает на землю. Неестественно яркие красные пятна выступают на его одежде. Слышу рядом со мной сдавленный смех Ксандера. Он чувствует то же, что и я. Спохватываюсь, что совсем забыла о Кае, и оборачиваюсь к нему, чтобы посмеяться вместе.

Кай плачет. Беззвучно.

Слеза стекает по его щеке, и он смахивает ее так быстро, что я почти сомневаюсь, видела ли я эту слезу. Но я ее видела. Видела. И следом так же быстро стекает вторая. Слезы застилают ему глаза. Как же он смотрит? Но он не сводит глаз с экрана.

Я не привыкла видеть чужое горе. Я отворачиваюсь.

Когда фильм заканчивается повторением первых кадров, снятых с воздуха, Кай глубоко вздыхает. Я почти чувствую, как ему больно, но стараюсь не смотреть на него, пока в зале не загорается свет. Кай снова спокоен и собран. Это прежний Кай, которого я знаю. Или думала, что знаю. Никто ничего не заметил. Кай не знает, что я видела его слезы.

Я молчу. Не задаю вопросов. Сижу, отвернувшись. Я такая. Веду себя, как мне свойственно. Но дедушка верил, что я могу быть другой. Как боковое зрение, как вспышка синего огня рядом со мной, в голову приходит мысль. Кай. Он наблюдает за мной? Ждет ответного взгляда?

Медлю, прежде чем повернуться. Но когда поворачиваюсь, он больше не смотрит на меня, если вообще когда-нибудь смотрел.

ГЛАВА 9

Двумя днями позже я стою в группе школьников перед главным зданием Древесного питомника. Утренний туман поднимается вокруг нас. Будто ниоткуда возникают очертания людей и деревьев.

— Ты когда-нибудь занималась этим раньше? — спрашивает меня девочка рядом со мной. Я ее совсем не знаю; должно быть, она из другого городка и из другой средней школы.

— Нет, никогда, — отвечаю я, пораженная тем, что одна из фигур явилась из тумана в образе Кая Макхэма. Его облик излучает спокойствие и силу. И осторожность. Увидев меня, он машет мне рукой. Значит, он тоже записался на восхождения в качестве активного отдыха во время летних каникул. После небольшой паузы, во время которой я, улыбаясь, машу рукой Каю, поясняю:

— Я гуляла, но никогда не поднималась на холмы.

— Никто этим раньше не занимался, — подтверждает Лон, немного надоедливый мальчик из нашей школы. — Нам этого много лет не предлагали.

— Мой дед умел подниматься в горы, — говорю я.

Лон не унимается:

— Умел? — переспрашивает он. — В прошедшем времени? Он что, умер?

Прежде чем я успеваю ответить, появляется офицер Зеленой армии и, откашлявшись, встает перед нами. Он немолод, с коротко стриженными седыми волосами и оливковой кожей. Этим он немного напоминает мне дедушку.

— Здравствуйте, — говорит офицер голосом, таким же жестким и колючим, как его волосы. В отличие от дедушкиного, его голос звучит неприветливо. Пора мне перестать искать всюду дедушку. Он не может материализоваться из окружающих меня деревьев, как бы мне этого ни хотелось. — Я ваш инструктор. Вы должны обращаться ко мне «сэр».

Лон не может сдержаться:

— Мы пойдем на Большой холм? Инструктор останавливает его взглядом, и тот сникает.

— Никто, — продолжает офицер, — не разговаривает без моего разрешения. Это понятно?

Мы киваем.

— Не будем больше терять времени. В путь!

Он указывает на один из поднимающихся за его спиной, густо поросших лесом холмов питомника. Это не Большой холм, он не так высок, но это одно из предгорий, которые, как правило, разрешено посещать только служащим питомника. Моя мама говорит, что эти малые холмы удобны для тренировки восхождений: на лесистых склонах много быстро растущего густого подлеска.

— Поднимайтесь на вершину этого холма, — говорит инструктор, поворачиваясь на каблуках. — Я буду вас там ждать.

Он это серьезно? Без предварительной тренировки?

Офицер исчезает в густом подлеске.

Ясно, что он не шутит. Чувствую, как легкая улыбка появляется в углах моих губ, и встряхиваю головой, чтобы стереть ее. Я первая, кто двинулся за инструктором в чащу деревьев. Они покрыты по-летнему густой зеленью, и, когда я прокладываю свой путь между ними, они пахнут, как дедушка. А вдруг он там, между деревьями? И я думаю: «Если я однажды посмею развернуть тот листок, то сделаю это здесь».

Слышу, как другие участники восхождения пробираются между деревьями вокруг меня и позади. Лес, даже такой, как этот, отчасти культивированный — место шумное, особенно когда все мы продираемся сквозь него. Кусты потрескивают, ветки хрустят под ногами, и кто-то бормочет рядом. Наверно, это Лон. Ускоряю шаг. С некоторыми кустами приходится воевать, но, кажется, у меня это начинает получаться.

Мой привыкший к сортировке ум хочет научиться различать птичьи голоса вокруг и знать названия растений и цветов, которые я вижу. Мама знает большинство из них, а у меня никогда не будет таких специальных знаний — только если работа в питомнике тоже станет моей профессией.

Подъем становится все труднее и круче, но идти можно. Этот малый холм относится к питомнику, поэтому нельзя сказать, что он совсем дикий. Мои ботинки покрыты грязью; к подметкам прилипли опавшие листья и сосновые иглы. На минуту останавливаюсь, ищу место, чтобы соскрести с подметок грязь и двигаться быстрее. Но здесь, в питомнике, упавшие деревья и сломанные ветки тут же убирают. Пришлось чистить подошвы, одну за другой, прислонившись к дереву.

Двигаюсь дальше. Ногам стало легче, и я прибавляю шаг. Вижу гладкий круглый камешек, похожий на яйцо. Совсем как тот, который Брэм подарил дедушке. Оставляю его лежать в траве и иду еще быстрее, раздвигая ветки и не обращая внимания на царапины на руках. Даже когда упругая сосновая ветка, отскочив назад, больно бьет по лицу колючими иголками, я не останавливаюсь.

Похоже, я первая доберусь до вершины, и меня это радует. И вот впереди просвет; вместо древесной чащи я вижу небо и солнце. Я почти у цели. «Дедушка, посмотри на меня», — кричу я беззвучно, но он меня не слышит...

«Посмотри на меня».

Внезапно сворачиваю и скрываюсь в кустах. С трудом продираюсь через них, пока не падаю на кучу опавших листьев, где надеюсь укрыться от чужих глаз. Темно-коричневое платье будет отличным камуфляжем.

Дрожащими руками достаю листок. Не об этом ли я мечтала сегодня утром, когда прятала медальон глубже в карман платья? Могла ли знать, что этот момент настанет здесь, между деревьями?

Вряд ли можно найти лучшее место, чтобы прочитать то, что там написано. Дома меня может кто-то увидеть. В поезде, в школе, на работе — тоже. И даже в этом лесу, густо заросшем разнообразной растительностью, когда наполненный утренним туманом влажный воздух касается моей кожи, мне не совсем спокойно. Жужжат насекомые, поют птицы. Моя рука сметает с бумажки листик, и капля росы падает на нее с таким звуком, как падает на землю спелое яблоко.

Что дедушка оставил мне?

Тяжесть этой тайны на моей ладони, и я ее открываю.

Я была права: слова написаны давно. И хотя я не узнаю шрифта, я узнаю формат.

Дедушка оставил мне стихи.

Ну, конечно. Моя прабабушка. Сто стихотворений. Мне не надо заглядывать в школьный порт, чтобы понять: это стихотворение — не одно из них. Она сильно рисковала, спрятав этот листок, а дедушка и бабушка рисковали, сохраняя его. Какое стихотворение стоит того, чтобы из-за него потерять все?

Уже первая строка привлекает мое внимание. Глаза наполняются слезами. Не знаю почему, но она потрясает меня так, как ничто раньше не потрясало.

Покорно в ночь навек не уходи.

Продолжаю читать и, хотя не все слова ясны для меня, понимаю, что оно должно было значить для дедушки.

Покорно в ночь навек не уходи,

Борись, борись, чтоб день не угасал,

Чтоб молниям не дать остыть в груди.

Но, по мере того как я читаю, я начинаю понимать, что оно значит для меня.

Уставшего от жизни не буди.

Пусть он мудрец — иссяк его запал.

Но ты покорно в ночь не уходи[6].

В моей груди пока нет молний. Не высекают молний и мои слова. Дедушка сказал мне об этом перед смертью, прочитав мое письмо, написанное чужими словами. Ничто из того, что я до сих пор написала или сделала, не изменило ничего в этом мире. Но сейчас я понимаю смысл слов «бороться» и «уходить покорно».

Читаю все стихотворение до конца. Глотаю его, выпиваю его до дна. Читаю о неистовой борьбе, ярком свете и молниях, и, хотя понимаю не все — язык слишком устарел, — понимаю достаточно. Понимаю, почему дедушка любил это стихотворение. Теперь и я его люблю. Целиком. И молнии, и свет, и борьбу.

Под текстом стихотворения — имя автора: Дилан Томас (1914-1953).

На обратной стороне листка — другое стихотворение. Оно называется «Пересекая отмель», и его автор жил еще раньше, чем Дилан Томас: лорд Альфред Теннисон (1809-1892).

«Так давно», — думаю я. Так давно они жили и умерли. И они, как и дедушка, никогда не вернутся назад.

Жадно читаю и второе стихотворение. Вчитываюсь в слова обоих стихотворений снова и снова, несколько раз, пока не слышу громкий треск ветки или палки рядом со мной. Быстро складываю листок и прячу его. Я слишком задержалась. Надо идти, чтобы наверстать время, которое я потеряла.

Надо бежать.

Стараюсь не задерживаться, хотя бежать сквозь ветки вверх, к вершине, тяжело. Слова стихотворения Томаса такие яростные, такие красивые, повторяю их про себя на бегу. Снова и снова думаю: покорно не уходи, покорно не уходи, покорно не уходи. И уже почти на вершине истина осеняет меня: вот почему они не включили это стихотворение в число избранных.

Оно учит бороться.

Еще одна ветка стегает меня по лицу во время бега, и я вырываюсь на открытое пространство. Озираюсь в поисках инструктора. Его не видно, но кто-то уже сидит на самой вершине. Кай Макхэм.

К моему удивлению, на вершине мы с ним одни. Ни инструктора. Ни одного участника.

Никогда раньше я не видела его таким спокойным и счастливым. Он сидит, опершись на локти и откинувшись назад, лицо обращено к солнцу, глаза закрыты. Он выглядит беспечным и непохожим на себя. И я понимаю, что он всегда взглядом держит людей на расстоянии. Когда он слышит меня, то открывает глаза, и я ловлю в них проблеск искренности, но после снова вижу только то, что он хочет, чтобы я видела.

Из-за деревьев выходит инструктор и останавливается около меня. Он ходит тихо, и я опасаюсь, не видел ли он меня за деревьями немного раньше. Он смотрит на датапод в своей руке и снова на меня.

— Кассия Рейес? — спрашивает он. Очевидно, ожидалось, что я финиширую второй. Значит, моя задержка в лесу была короче, чем я думала.

— Да.

— Сядьте там и ждите, — говорит инструктор, кивая на зеленую полянку на вершине холма. — Любуйтесь видом. Согласно расчету, только через несколько минут здесь появится кто-то из остальных. — Он указывает жестом на датапод и снова исчезает среди деревьев.

Момент растерянности, и я иду к Каю, стараясь сохранять спокойствие. Сердце бьется часто из-за бега и из-за звуков, которые меня спугнули.

— Привет, — говорит Кай, когда я подхожу ближе.

— Привет. — Я сажусь на траву рядом с ним. — Не знала, что и ты занялся восхождением.

— Мама решила, что это хороший выбор.

Думаю о том, как легко он называет «мамой» свою тетю Аиду. Как легко он вошел в нашу жизнь и стал точно таким, каким в нашем Кленовом городке нужно быть. Новеньким и не таким, как все, он был недолго.

Зная, что никогда раньше он ни в чем не был первым, говорю, не подумав:

— Ты нас всех обогнал сегодня.

Хотя это и так ясно.

— Да, — отвечает он. — Но это не удивительно. Я вырос в Отдаленных провинциях, и у меня есть опыт в таких походах.

Он говорит монотонно, будто читает вслух, но я замечаю, что его лицо блестит от пота, и то, как он, будто в изнеможении, вытянул перед собой ноги. Кай бежал, как и я, и, должно быть, быстро. Он что, был охотником в Отдаленных провинциях? Если нет, то от чего он здесь убегал? Разве ему и здесь есть от чего убегать?

И прежде чем я успеваю остановить себя, задаю вопрос, который задавать не следовало:

— Что случилось с твоей мамой?

Его глаза сверкнули удивленно. Он знает, что я имею в виду не Аиду, а я знаю, что еще никто не задавал ему такого вопроса. Не понимаю, что заставило меня сделать это. Может быть, смерть дедушки и стихи, прочитанные в лесу, обострили мои чувства. А может быть, мне хотелось отвлечь его внимание от меня, если он видел, как я читала в лесу стихотворение.

Мне следует извиниться, но я не делаю этого. И не потому, что мне хочется его обидеть. Потому что Кай хочет на него ответить, Я чувствую это.

Но я ошибаюсь.

— Ты не должна была задавать такой вопрос, — говорит Кай. Он не смотрит на меня, поэтому я вижу его только сбоку. Его профиль, его темные волосы, влажные от пота и от воды. Она капала с веток, сквозь которые он пробирался. От него пахнет лесом, и я поднимаю к лицу руки, чтобы ощутить тот же запах. Может быть, это плод моего воображения, но мне кажется, что мои пальцы пахнут чернилами и бумагой.

Кай прав. Мне не следовало спрашивать о его маме. Но вдруг он задает вопрос, которого он не должен был задавать:

— Кого ты потеряла?

— Что ты имеешь в виду?

— Я же вижу, — отвечает он просто. Теперь он смотрит на меня. Глаза у него синие.

Солнце немилосердно жжет мой затылок и макушку. Я закрываю глаза и откидываю назад голову, как раньше это сделал Кай. Теперь солнце жарит веки и переносицу.

Мы оба молчим. Я недолго сижу с закрытыми глазами, но, когда открываю их, солнце на мгновение ослепляет меня. И в тот же момент я сознаю, что хочу ответить Каю:

— На прошлой неделе умер мой дедушка.

— Это случилось неожиданно?

— Нет, — отвечаю я, но в некотором смысле это было так. Неожиданным было то, что дед сказал перед смертью. Но что он должен умереть, я знала. Он умер в восьмидесятый день своего рождения.

— Да, верно, — говорит Кай задумчиво, будто самому себе. — Люди здесь умирают в восьмидесятый день рождения.

— Да. А там, откуда ты приехал, разве не так? — Странно, что эти слова сорвались у меня с языка. Ведь только пару секунд назад он напомнил мне, что не надо спрашивать о его прошлом. Однако на этот раз он отвечает.

— До восьмидесяти там... труднее дожить, — говорит он.

Надеюсь, что изумление не отражается на моем лице. Значит, в разных местах люди умирают в разном возрасте?

Ветки хрустят под ногами участников восхождения. Инструктор появляется из кустов и фиксирует их имена по мере того, как они выбираются из леса на открытое пространство.

Я делаю движение, чтобы встать, и могу поклясться, что слышу, как медальон в моем кармане стукнулся о контейнер с таблетками. Кай оборачивается и смотрит на меня. Я стою не дыша. Мог ли он догадаться, что за слова пронеслись в моей голове, слова, которые я должна запомнить навсегда? Потому что я знаю, что больше не разверну тот листок бумаги. Я должна избавиться от него. Моя кожа жадно пьет свет и тепло солнечных лучей, но голова ясна, и я вдруг понимаю: этот звонкий щелчок я уже слышала раньше, там, в лесной чаще. И кто-то услышал его тоже.

И заметил меня.

Кай переводит дыхание, придвигается ближе.

— Я видел тебя, — говорит он голосом мягким и глубоким, как отдаленное журчание воды. Говорит так, чтобы никто не мог его услышать, кроме меня. — Там, в лесу.

После этих слов, впервые, он дотрагивается до меня. Его рука, быстрая и горячая, на моем плече. На одно мгновение.

— Ты должна быть осторожнее. Подобные вещи...

— Я знаю. — Мне хочется дотронуться до него. Тоже положить руку на его плечо. Но я не делаю этого. — Я это уничтожу.

Его лицо спокойно, но в голосе тревога:

— Ты сможешь сделать это так, чтобы никто не заметил?

— Думаю, что да.

— Я мог бы помочь тебе.

Произнося эти слова, он как бы случайно смотрит поверх моей головы на инструктора, и я осознаю то, чего не замечала до сих пор, потому что он умело скрывал это: Кай всегда поступает так, будто кто-то за ним наблюдает. И, несомненно, ведет ответное наблюдение.

— Как ты смог опередить меня на пути к вершине, — внезапно спрашиваю я, — если ты видел меня в лесу?

Кажется, мой вопрос удивляет Кая.

— Я бежал.

— Я тоже бежала, — говорю я.

— Должно быть, я бежал быстрее, — предполагает он, слегка поддразнивая меня, и тень улыбки пробегает по его лицу. Но он снова становится серьезным и повторяет настойчиво: — Так ты хочешь, чтобы я помог тебе?

— Нет, не надо. Я сама. — Только затем, чтобы он не счел меня идиоткой, которая рискует ради риска, я говорю больше, чем собиралась: — Дедушка дал мне это. Мне не стоило хранить это у себя так долго. Но... слова так хороши.

— Можешь запомнить их?

— Сейчас помню. — В конце концов, у меня сознание сортировщика. — Но знаю, что не смогу помнить их всегда.

— А хотела бы помнить их всегда?

Наверное, он считает меня дурочкой.

— Они так красивы, — повторяю я с запинкой.

Появляется инструктор. Большинство участников уже вышли из леса. Часть их подходит к Каю, часть — ко мне, и мы расходимся по вершине малого холма.

Все смотрят вниз, но видят разное. Кай и его группа, переговариваясь о чем-то, любуются куполом Сити-Холла. Инструктор смотрит на Большой холм. Та группа, которая идет со мной, старается разглядеть сверху столовую питомника и болтает о ланче, о возвращении в школу и о том, не опоздает ли поезд. Кто-то смеется, потому что аэропоезда всегда приходят вовремя.

Мне вдруг приходит в голову строка из другого стихотворения:

Здесь, на печальной высоте...

Не открывая глаз, я поворачиваю голову к солнцу и вижу сквозь сомкнутые веки красный свет. Солнце сильнее меня. Красное пламя прорывается сквозь тьму.

В моем мозгу, как недавно жуки в лесу, жужжат вопросы. «Что случилось с тобой в Отдаленных провинциях? За какие нарушения твоего отца ты получил статус "Отклонение от нормы"? Думаешь, я сумасшедшая, что непременно хочу сохранить стихи? Почему мне хочется снова и снова слышать твой голос?»

Ты ли должен был стать моей парой?

Позже я поняла, что тогда мне в голову не пришел самый важный вопрос: «Будешь ли ты хранить мою тайну?»

ГЛАВА 10

По некоторым признакам мне ясно, что в нашей округе что-то произошло. Люди молча стоят на остановке поезда; на их лицах отсутствующее выражение. Встречаясь с нами на перроне, они не отвечают на наши обычные приветствия. Маленький белый аэромобиль, на котором обычно передвигаются официальные лица, стоит на нашей улице около дома с голубыми ставнями. Около моего дома.

Сбегая с металлических ступеней платформы аэропоезда, я невольно ищу глазами новые признаки беспорядка. Тротуары не говорят мне ничего. Они чисты и белы, как всегда. Соседние, плотно закрытые дома говорят чуть больше: разыграется буря, и ее переждут за запертыми дверями.

За чистыми белыми занавесками наших окон я вижу движущихся людей. Взбегаю по ступеням крыльца и останавливаюсь в нерешительности перед дверью. Должна ли я постучать?

Приказываю себе стоять прямо и спокойно. Почему-то вижу перед собой синие глаза Кая, и мысли мои проясняются. Чтобы избежать опасности, важно правильно оценить ситуацию. «Это может быть что угодно. Они могут в каждом доме проверять систему распределения питания. Однажды это случилось в соседнем городке, я слышала об этом».

«Это может вообще не касаться меня».

А вдруг они рассказали моим родителям о том, что на микрокарте оказалось лицо Кая? Или узнали о том, что мне передал дедушка? У меня пока не было возможности уничтожить листок. Стихи лежат в моем кармане. А вдруг кто-нибудь, кроме Кая, видел, как я читала их в лесу? Может быть, та веточка хрустнула под ботинком инструктора?

«Если так, то это касается именно меня».

Я не знаю, что происходит с теми, кто нарушает правила, потому что обитатели городков их не нарушают. Время от времени происходят неприятные ситуации, вроде той, когда Брэм опаздывает в школу. Но это мелочи, маленькие ошибки. Не те серьезные ошибки, которые совершаются с определенной целью. Не нарушения.

Я не буду стучать в дверь. Это мой дом. Глубоко вздохнув, я поворачиваю ручку и открываю дверь.

Кто-то ждет меня за дверью.

— Ты вернулась, — говорит Брэм с облегчением.

Мои пальцы сжимают листок бумаги в кармане; бросаю взгляд в направлении кухни. Может быть, удастся бросить листок в трубу мусоросжигателя. Но труба регистрирует посторонние предметы, а бумага со стихами отличается от бумажных отходов — салфеток, текстов, отпечатанных на порте, бумажных пакетов — всей бумажной продукции, которую нам разрешено использовать в наших домах. И все же это, наверное, безопаснее, чем хранить его, — сожженные стихи они восстановить не смогут.

Я ловлю взгляд чиновника биомедицинской службы, который проходит из холла в кухню. Оставляю стихи в кармане и вынимаю из него руку. Пустую.

— Что случилось? — спрашиваю Брэма. — Где мама и папа?

— Они здесь, — отвечает Брэм дрожащим голосом. — Чиновники обыскивают папу.

— Почему?

У отца нет стихов. Он даже не знает о них. Но разве это имеет значение? Кай получил свой статус из-за того, что нарушение совершил его отец. Неужели моя ошибка изменит судьбу всей моей семьи?

Может быть, медальон — самое безопасное место для хранения листка со стихами. Ведь бабушка и дедушка хранили его там долгие годы.

— Я скоро вернусь, — говорю я Брэму и, проскользнув в свою комнату, достаю медальон из шкафа. Поворот. Открываю крышку и кладу бумажку внутрь.

— Кто-то вошел? — спрашивает в холле чиновник Брэма.

— Моя сестра, — отвечает Брэм. Его голос звучит испуганно.

— Куда она пошла?

Снова поворот. Я плохо закрыла медальон. Уголок бумажки торчит снаружи.

— Она в своей комнате. Переодевается. Приехала вся в грязи после восхождения. — Теперь голос Брэма звучит тверже. Он покрывает меня, даже не зная, что я что-то прячу. И у него хорошо получается.

Слышу шаги в холле, снова открываю медальон и засовываю уголок бумажки внутрь.

Поворачиваю створки медальона; раздается приглушенный щелчок. Наконец-то. Одной рукой я расстегиваю платье, другой — кладу медальон обратно на полку. В следующий момент дверь открывается, я оборачиваюсь и восклицаю с удивлением и негодованием:

— Я переодеваюсь!

Чиновник видит пятна грязи на моей одежде и кивает:

— Пожалуйста, когда переоденетесь, выйдите в холл. И побыстрее!

Влажными от волнения руками я бросаю грязную одежду в контейнер для стирки, надеваю другую, которая не имеет ни малейшего запаха поэзии, и покидаю комнату.

— Папа никогда не отдаст им образец дедушкиных тканей, — шепчет мне Брэм, когда я возвращаюсь в холл, — потому что он потерял его. Поэтому они здесь. — На мгновение любопытство пересиливает в нем страх. — Почему тебе именно сейчас понадобилось переодеваться? Ты была не такой уж грязной.

— Я была грязной, — шепчу я в ответ. — Ш-ш-ш. Слушай.

Слышу шепот из комнаты родителей. Затем мамин голос повышается. Не могу поверить в то, что сказал мне Брэм. Отец потерял дедушкин образец?

Печаль оттесняет страх в моей душе. Это плохо, очень плохо, что он совершил такую громадную ошибку. Но не только потому, что она причиняет боль ему и всем нам. Ведь это значит, что теперь дедушка ушел навсегда. Они не смогут вернуть его без этого образца.

Вдруг я начинаю надеяться, что чиновники все-таки найдут этот образец в нашем доме.

— Подожди здесь, — говорю я Брэму и иду на кухню. Чиновник биомедицинской службы стоит перед использованным контейнером и водит по нему прибором в разных направлениях. Потом делает шаг в сторону и повторяет эти же движения в другом месте кухни. Я читаю слова, выгравированные на ручке: «Прибор биологического обнаружения».

Я вздыхаю с облегчением. Ну, конечно. Прибор может считать код, который выгравирован на пробирке с образцом дедушкиной ткани. Другие вещи в доме их не интересуют. Они не найдут листок со стихами, потому что они ищут не его. И, может быть, все-таки найдут образец.

Как мог папа потерять такую важную вещь? Как он мог потерять собственного отца?

Несмотря на мое приказание, Брэм идет за мной в кухню. Он дотрагивается до моей руки, и мы возвращаемся в холл.

— Мама спорит с ними, — говорит он, указывая на комнату родителей. Я сжимаю его руку. Им незачем обыскивать отца, у них имеются приборы, которые указывают, где искать. Но мне кажется, они хотят показать: мой отец должен бережно относиться к вещам большой важности.

— Они и маму обыскивают? — спрашиваю я Брэма. Неужели нам всем придется подвергнуться такому же унижению?

— Не думаю, — отвечает Брэм. — Она сама захотела быть вместе с папой.

Дверь спальни открывается, и мы с Брэмом отпрыгиваем в сторону, чтобы дать дорогу чиновникам. В своих белоснежных халатах они кажутся выше ростом. Один из них, решив, что мы напуганы, ободряет нас улыбкой. Но она не помогает, потому что не может вернуть нам образец, а отцу — чувство собственного достоинства. Урон нанесен.

Отец идет за чиновником, бледный и несчастный, В отличие от него, мама раскраснелась и выглядит рассерженной. Вслед за отцом она идет в переднюю, а мы с Брэмом стоим в дверях и ждем, что будет.

Они не нашли образец. Мое сердце падает. Отец стоит посреди комнаты, и чиновник отчитывает его:

— Как вы могли допустить это?

— Я не знаю. Это непростительно. — Его слова звучат тускло и вяло, будто он повторял их столько раз, что потерял всякую надежду, что ему поверят. Он стоит прямо, как всегда, но выглядит усталым и постаревшим.

— Вы понимаете, теперь у нас нет возможности вернуть его, — говорят они.

Отец кивает; его лицо выражает отчаяние. И хотя я сержусь на него за потерю образца, я понимаю, как ему невыносимо тяжело. Ведь речь идет о дедушке. Несмотря на свой гнев, я хочу взять папу за руку, но вокруг слишком много чиновников.

Я лгунья и притворщица. Я тоже сегодня нарушила правила и сделала это намеренно.

— На работе могут быть применены санкции против вас, — говорит одна из чиновниц таким злым тоном, что мне становится любопытно, не накажут ли ее саму. Никто не должен так разговаривать с другими. Даже если человек совершает ошибку, нельзя переходить на личности.

— Как вам могут доверить реставрацию и сохранение ценностей, если вы не в состоянии сберечь единственный образец ткани, да еще такой важный образец? — Другой чиновник говорит тихо. — Вы потеряли образец, принадлежавший вашему собственному отцу. И вы не сообщили о потере.

Отец проводит рукой по глазам.

— Я боялся, — говорит он.

Он понимает серьезность ситуации. Им нет нужды объяснять ему это. Через несколько часов после смерти тело было кремировано. Новый образец получить невозможно. Он ушел. Он ушел. Дедушка ушел навсегда.

Мама плотно сжимает губы, ее глаза горят. Но ее гнев направлен не на отца, а на чиновников, которые его так унижают.

Хотя, казалось бы, все уже сказано, чиновники не уходят. Несколько минут проходят в холодном молчании. Все мы думаем о дедушке, о безвозвратности потери.

Из кухни доносится сигнал: прибыл наш ужин. Мама выходит из комнаты. Я слышу, как она достает контейнеры с едой и ставит их на стол. Потом возвращается, по-деловому четко стуча каблуками по деревянному полу, и произносит, обращаясь к чиновникам:

— Сейчас время приема пищи, — говорит она, глядя прямо на них. — Боюсь, нам не прислали лишних порций.

Чиновники слегка хмурятся. Она что, пытается их выставить? Трудно сказать. Ее лицо кажется открытым, ее тон хотя тверд, но выражает сожаление. И она так мила. Этот румянец, эти длинные, струящиеся по спине светлые волосы. Это, конечно, не должно иметь значения, но почему-то имеет.

Кроме того, даже официальные лица не смеют сильно нарушать время приема пищи семьи.

— Мы доложим обо всем, — заявляет самый высокий из них. — Я уверен, что санкции будут самыми строгими, и в случае повторения подобного за вами будет числиться нарушение.

Отец кивает. Мама бросает взгляд в сторону кухни, чтобы напомнить им, что наша еда здесь и остывает, возможно, теряя при этом питательные вещества. Чиновники коротко кивают всем нам и один за другим, обойдя порт, пересекают холл и удаляются через единственную входную дверь нашего дома.

После их ухода все мы облегченно вздыхаем. Отец поворачивается к нам.

— Простите меня, — говорит он, — я так виноват.

При этом он смотрит на маму и ждет ее ответа.

— Перестань думать об этом, — говорит она решительным тоном. Она знает, что проступок отца будет внесен в базу данных и будет свидетельствовать против него. Она также знает, что теперь нет надежды на возвращение дедушки. Но она любит папу. Иногда мне кажется, что любит слишком сильно. Я и теперь так думаю. Потому что, если она не сердится на него, могу ли я сердиться?

Когда мы все садимся за стол, мама, перед тем как передать отцу контейнер с обедом, на мгновенье обнимает его и кладет голову ему на плечо. Он в ответ гладит ее по волосам и по щеке.

Наблюдая за ними, я думаю о том, что когда-нибудь что-то подобное может случиться со мной и Ксандером. Наши жизни будут так тесно связаны, что любой поступок одного из нас будет влиять на другого до самого конца. Однажды мама пересаживала дерево в питомнике и показала мне его, когда я пришла навестить ее там. Это было маленькое деревце, дерево-ребенок, но оно переплело свои корни с другими деревьями, и нужно было извлекать его осторожно. И когда она наконец вырвала его из земли, оно продолжало цепляться корнями за землю своего старого дома.

Поступил ли так Кай, когда приехал сюда? Привез ли он что-нибудь с собой? Это было бы нелегко. Они следили за ним так зорко, и ему пришлось адаптироваться как можно быстрее. Нет, что-либо реальное пронести было невозможно. Но что-нибудь внутри себя, невесомое? Память о доме, которая питала бы его душу?

Мои кулаки сжаты, ноги ударяют по тренажеру. Я бегу.

Хотелось бы бежать по земле, убежать из дома, в котором царят стыд и печаль. Пот течет по лицу, капает на гимнастический костюм, пропитывает волосы. Я стираю его с лица и продолжаю бег. Оглядываюсь на экран тренажера.

Кривая на экране поднимается вверх, затем достигает высшей точки: симуляция холма. Хорошо. Я достигла пика тренировки, одолела самую трудную ее часть. Тренажер вращается подо мной: он предназначен для бега на месте. Кроме того, он дает информацию о человеке, который его использует. Если вы бежите слишком быстро, вы можете оказаться мазохистом, или анорексиком (человеком, страдающим отсутствием аппетита), или кем-то еще, и вам придется встречаться с представителем Департамента по психологии, чтобы вам поставили диагноз. Если выяснится, что вы так выносливы в беге, потому что по-настоящему любите это занятие, вы можете получить разрешение заниматься атлетикой. У меня оно есть.

В ногах легкая боль; я смотрю прямо перед собой и хочу увидеть дедушкино лицо, чтобы сохранить его в памяти. Если нет надежды, что он вернется, я должна помнить его живым.

Наклон кривой увеличивается. Я не сбавляю скорость. Мне хочется снова ощутить радость от подъема на холм во время восхождения. Свежий воздух. Ветки и кусты, и грязь, и солнечный свет на вершине. И мальчик, который знает больше, чем скажет.

Звуковой сигнал тренажера. До конца тренировки остается пять минут. Это будет оптимальное время для тренировки моего сердца и мышц и для сохранения массы тела. Я должна быть здоровой. Это залог долгой жизни, это делает нас великими.

У нас есть все, что необходимо для долголетия, — идеальный брак, здоровое тело. И мы живем долго и счастливо. И умираем в восьмидесятый день своего рождения, окруженные любящими родственниками, прежде чем нас настигнет слабоумие. Рак, сердечная недостаточность и другие смертельные болезни почти полностью истреблены. Мы ближе к совершенству, чем любые человеческие общества, существовавшие до нас.

Мои родители беседуют наверху, брат готовит уроки, а я бегу в никуда. Каждый в этом доме делает то, что должен. Все будет отлично. Мои ноги топают по ленте тренажера, и беспокойство уходит от меня шаг за шагом. Шаг за шагом шаг за шагом шаг за шагом.

Я устала, не смогу больше сделать ни шага, когда тренажер снова сигналит, замедляется и останавливается. Совершенный хронометраж, запрограммированный Обществом. Моя голова склоняется, мне трудно дышать. На вершине этого холма смотреть не на что.

Брэм сидит на краю моей кровати, поджидая меня. Он держит что-то в руках. Сначала я думаю, что это мой медальон, и в страхе делаю шаг вперед. Он нашел стихи? Но потом понимаю, что это дедушкины часы — артефакт Брэма.

— Несколько минут тому назад я послал сообщение чиновникам, — говорит Брэм. Его круглые глаза смотрят на меня, усталые и печальные.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я в шоке. Что ему нужно от чиновников после того, что здесь случилось сегодня?

Брэм протягивает мне часы:

— Я подумал, может быть, они добудут немного ткани из них. Ведь дедушка так часто до них дотрагивался.

Надежда выстреливает в мою кровь, как адреналин. Достаю с полки полотенце и вытираю лицо.

— И что они сказали? Они ответили тебе?

— Они ответили, что этого недостаточно. Что это не сработает. — Он стирает рукавом пятна, которые его пальцы оставили на блестящей поверхности часов. И глядит на них так, будто они могут что-то сказать ему.

Но они не могут. Брэм еще не знает даже, как узнавать время. Кроме того, дедушкины часы уже давно не ходят. Это просто красивый артефакт. Тяжелый, одетый в серебро и стекло. Ничего похожего на узкие пластиковые полоски, которые мы носим теперь.

— Послушай, я похож на дедушку? — спрашивает Брэм с надеждой в голосе и примеряет часы на руку. Браслет провисает на его тонком запястье. Брэм, кареглазый, худой и маленький, в этот момент действительно немного похож на дедушку.

— Очень похож, — отвечаю я.

Интересно, а во мне есть что-нибудь от дедушки? Я уже могу сказать, что люблю, как и он, подниматься в горы. Люблю читать Сто стихотворений. Это были его пристрастия, но это и мои пристрастия. Думаю о других дедушке и бабушке из сельскохозяйственных районов, о Кае Макхэме и Отдаленных провинциях, о вещах, о которых ничего не знаю, и местах, которые никогда не увижу.

Брэм улыбается моему ответу и с гордостью смотрит на часы.

— Брэм, тебе нельзя брать часы в школу. Могут быть неприятности.

— Знаю.

— Ты видел, что было с папой, когда к нему пришли чиновники. Ты же не хочешь, чтобы они пришли к тебе за нарушение правил об артефактах?

— Я никуда их не буду брать. Не хочу потерять их. — Он дотрагивается до серебряной коробочки, которую мне дали на Банкете обручения. — Можно, я положу их сюда? Мне кажется, это надежное место. Особенное.

Он неуверенно пожимает плечами.

— Хорошо, — говорю я немного нервно. Смотрю, как он открывает коробочку и бережно кладет туда часы рядом с микрокартой. И даже не смотрит на медальон, который лежит на полке, и я ему за это благодарна.

Позже, уже ночью, когда совсем стемнело и Брэм ушел спать, я открываю медальон и вынимаю из него листок. Не заглядывая в него, кладу его в карман платья, приготовленного на следующий день. Завтра я постараюсь найти какой-нибудь мусоросжигатель подальше от дома и брошу листок туда. Не хочу, чтобы кто-нибудь увидел, как я это сделаю здесь. Теперь это слишком опасно.

Я ложусь в постель и смотрю в потолок, стараясь снова представить себе дедушкино лицо. И не могу вернуть его. В нетерпении поворачиваюсь и натыкаюсь на что-то твердое. Мой контейнер для таблеток. Наверно, я выронила его, когда снимала платье. Не свойственная мне небрежность.

Я сажусь в кровати. Подернутый туманом свет уличных фонарей проникает в комнату через окно. Его достаточно, чтобы видеть таблетки, которые я, отвинтив крышку контейнера, высыпаю на кровать. Мгновение, пока не привыкли глаза, мне кажется, что все таблетки одного цвета. Но потом я начинаю различать цвета. Таинственная красная таблетка. Синяя, которая поможет нам пережить любую непредвиденную ситуацию, поскольку даже Общество не может постоянно контролировать все явления природы.

И зеленая таблетка.

Большинство людей, которых я знаю, время от времени принимают зеленые таблетки. Перед каким-нибудь тестом. Перед Банкетом обручения. Когда нужно успокоиться. Если вы принимаете их не чаще, чем один раз в неделю, Общество не обратит на это внимания.

Но я никогда не принимала зеленых таблеток. Из-за дедушки.

Я очень гордилась, когда мне впервые доверили их носить, и показала ему контейнер.

— Посмотри, — сказала я ему, отвинтив крышку серебристого контейнера. — Сейчас у меня есть синяя и зеленая. Мне нужна только красная, чтобы стать взрослой.

— А-а, — сказал дедушка. Казалось, мои слова произвели на него впечатление. — Ты взрослеешь, это несомненно. — Мы прогуливались по лужайке около его дома. — Принимала ли ты хоть раз зеленые таблетки?

— Еще нет. Но на следующей неделе мне придется представлять одну из Ста картин на уроке культуры. Может быть, я приму таблетку. Немного боюсь выступать перед всеми.

— Что за картина? — спросил он.

— Номер девятнадцатый, — ответила я. Он взглянул на меня задумчиво, стараясь припомнить, что это за картина. Он не знает... не знал Сто картин так же хорошо, как Сто стихотворений. И все-таки после недолгого размышления вспомнил. — Это картина Томаса Морана, — догадался он, и я кивнула. — Мне нравится ее колорит.

— А мне нравится небо, — сказала я. — Облака так драматичны, наверху и в каньоне.

В картине ощущается нависшая опасность. Стремительные серые тучи, зазубренные скалы. И это мне тоже нравилось.

— Да, — заключил он. — Это прекрасная живопись.

— Там все красиво, так же как здесь, — сказала я, хотя на той лужайке все было по-другому. Она была усыпана цветами всех оттенков, которые нам запрещено носить: розовыми, желтыми, красными, ошеломляющими своей яркостью. Они притягивали взгляд и наполняли воздух ароматом.

— Зеленая лужайка, зеленая таблетка, — произнес дедушка. Потом посмотрел на меня и улыбнулся: — Зеленые глаза у зеленой девочки.

— Это звучит как стихотворение, — заметила я, а он рассмеялся.

— Спасибо. — Он помолчал минутку. — Я бы не советовал тебе принимать таблетку, Кассия. Даже перед твоим докладом. А может быть, и никогда. Ты достаточно сильна, чтобы обойтись без нее.

Сейчас я лежу на боку, ощупывая рукой зеленую таблетку. Наверное, я не стану ее принимать, даже этой ночью. Дедушка считал меня достаточно сильной, чтобы обойтись без таблетки. Я закрываю глаза и думаю о дедушкиных стихах.

Зеленая таблетка. Зеленая лужайка.

Зеленые глаза. Зеленая девочка.

Когда я засыпаю, мне снится, что дедушка дарит мне букет роз.

— Прими их вместо зеленой таблетки.

Я так и делаю. Я обрываю лепестки с каждого цветка. К моему удивлению, на каждом лепестке написано слово — слово из стихотворения. Они расположены в неправильном порядке, и это озадачивает меня. Но я беру их в рот и пробую на вкус. Они горькие, такие же горькие, какой, по моему представлению, должна быть зеленая таблетка. И я знаю, что дедушка прав: если я хочу сохранить стихи, я должна сохранить их внутри себя.

Когда я просыпаюсь утром, я вижу, что зеленая таблетка по-прежнему в моей руке, а слова стихов до сих пор у меня на губах.

ГЛАВА 11

Звуки, сопутствующие завтраку, проникают из кухни через холл в мою комнату. Звонок, возвещающий о прибытии еды, свободно проходит сквозь все щели. Стук — это Брэм чем-то стучит. Скрипят стулья; звучат голоса — родители разговаривают с Брэмом. Вскоре запах еды просачивается под мою дверь, а может быть, проникает сквозь тонкие стены нашего дома, которые пропускают все, что угодно. Запах знакомый — это запах витаминов и чего-то металлического, возможно фольги.

— Кассия? — зовет мама, стоя перед моей дверью. — Ты опаздываешь к завтраку.

«Я знаю. Я нарочно опаздываю к завтраку. Не хочу сегодня видеть отца. Не хочу обсуждать то, что случилось вчера, но не хочу и молчать об этом — сидеть за столом за своей порцией пищи, стараясь представить себе то, что представить невозможно: дедушка ушел навсегда».

— Иду, — откликаюсь я и выпихиваю себя из кровати. Проходя через холл, слышу объявление по радио и, мне кажется, улавливаю слово «восхождение».

Когда я появляюсь в кухне, отца там уже нет — он уехал на работу. Брэм натягивает дождевик, скалясь, как дикий зверек. Как он мог так быстро забыть о том, что случилось вчера?

— Предполагают, что пойдет дождь, — сообщает он мне, — и у тебя сегодня не будет восхождения. Они только что сообщили об этом на порт.

Мама протягивает Брэму его шапку, и он нахлобучивает ее на голову.

— Пока! — бросает он нам и выходит из дома, на этот раз рано, потому что он любит дождь.

— Так, — говорит мама, — похоже, у тебя есть немного свободного времени. Что ты намерена делать?

Я сообразила мгновенно. Большинство участников восхождения будут слоняться без дела по школьным коридорам или доделывать свои домашние задания в школьной библиотеке. У меня на уме нечто другое — визит в другую библиотеку.

— Я думаю, что могу навестить папу. Мамины глаза смягчаются, она улыбается:

— Я уверена, он будет рад. Ведь ты не видела его сегодня утром. Однако он не сможет надолго оставить работу.

— Я знаю. Я только поздороваюсь с ним.

И уничтожу нечто опасное, то, чего у меня быть не должно. Что-то, чему скорее место в старой библиотеке, если они действительно сумеют восстановить состав всего сгоревшего в трубах мусоросжигателей.

Я беру из контейнера один из сухих треугольных тостов и думаю о том, как стихотворения выглядят на бумаге. Я помню многие слова из них, но не все, а должна помнить все. До последней строчки. Удастся ли мне еще раз тайком взглянуть на листок перед тем, как уничтожить его? Смогу ли я сохранить эти слова навсегда?

Если бы мы умели писать, а не только печатать на наших скрайбах, тогда я могла бы при случае записать их снова. Тогда я смогла бы сохранить их до моей старости.

Выглянув в окно, я вижу Брэма, который ждет аэропоезда на остановке. Дождя пока нет, но Брэм прыгает вверх и вниз по металлическим ступенькам платформы. Улыбаюсь про себя и надеюсь, что никто не скажет ему, чтобы он перестал, потому что знаю точно, зачем он это делает. Если нет настоящего грома, он создаст его сам.

Когда я выхожу из дома, единственный, кто идет по направлению к остановке, это Кай. Поезд в среднюю школу ушел, следующий пойдет в Сити. Кай обязан сообщить на работу, если его активный отдых по каким-то причинам отменяется. Ему не положено иметь ни одного свободного часа. Я наблюдаю за Каем, как он идет, расправив плечи и высоко подняв голову, и меня осеняет: как ему, должно быть, одиноко! Он так долго сливался с толпой, и теперь они снова отделили его.

Кай слышит мои шаги и оборачивается.

— Кассия, — говорит он удивленно. — Ты пропустила свой поезд?

— Нет. — Я останавливаюсь в нескольких шагах, чтобы не отнимать у него жизненного пространства. — Я поеду на этом. Собираюсь навестить отца. Ты ведь знаешь, сегодня восхождение отменили.

Кай живет в нашем городке и конечно знает о вчерашнем визите чиновников в наш дом. Однако он ничего не говорит об этом, как и все. Это не их дело до тех пор, пока Общество не прикажет им вмешаться.

Я делаю еще один шаг к остановке, к Каю. Жду, что он отодвинется, сделает шаг вперед, ступит на лестницу к поезду. И он шагает, но делает шаг по направлению ко мне. Я вижу за его спиной заросший лесом Большой холм питомника и думаю, поднимемся ли мы когда-нибудь на этот холм. Из тяжелых серых туч, закрывших небо, громыхает гром, пока еще в нескольких милях от нас. Кай смотрит вверх.

— Дождь, — произносит он почти неслышно и снова смотрит на меня. — Ты едешь в его офис в Сити?

— Нет. Он сейчас работает в другом месте, на окраине городка Бруквэй.

—Ты успеешь съездить туда и не опоздать в школу?

— Думаю, что успею. Я уже ездила к нему раньше перед школой.

На фоне туч глаза Кая кажутся светлее, отражая серый сумрак вокруг, и меня осеняет тревожная мысль: а вдруг у его глаз вообще нет цвета? Они отражают то, что он носит, то, кем чиновники приказали ему стать. Он был в коричневом — они были карими; теперь он в синем — и они выглядят синими.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он.

Я говорю ему правду:

— О цвете твоих глаз.

Мой ответ на секунду лишает его осторожности, но в следующий момент он улыбается. Я люблю его улыбку. Глядя на нее, я узнаю мальчика, каким он был в тот день, у бассейна. Были ли тогда его глаза синими? Не могу припомнить. Жаль, не присмотрелась.

— А о чем думаешь ты? — спрашиваю я. Он, конечно, как всегда, опустит жалюзи и даст обычный, ничего не значащий ответ, вроде: я думал о том, что мне сегодня нужно сделать на работе. Или: как провести часы отдыха в субботу.

Но он этого не делает.

— О доме, — говорит он просто, все еще глядя на меня.

Мы оба пристально и без смущения смотрим друг другу в глаза, и вдруг я чувствую, что Кай знает. Я не уверена в том, что он знает — меня или что-то обо мне.

Больше Кай не говорит ничего. Только смотрит на меня своими изменчивыми глазами, о которых я думала, что они цвета земли, а они оказались цвета неба. И я тоже смотрю на него. Мне кажется, что в последние два дня мы больше смотрим друг на друга, чем за все долгие годы нашего знакомства.

Нарушая тишину, женский голос объявляет:

— Аэропоезд приближается.

Быстро и молча мы вместе взбегаем по металлическим ступенькам на платформу, соревнуясь в скорости с далекими облаками. На этот раз мы выигрываем и наблюдаем, как поезд скользит к остановке и тормозит перед нами. Мы вместе вскакиваем в него и присоединяемся к группе рабочих в синей форме и нескольким чиновникам.

Двух мест рядом не находится. Я нахожу место первая, Кай садится напротив. Он наклоняется вперед и кладет локти на колени. Какой-то другой рабочий здоровается с ним, и Кай отвечает на приветствие. Поезд переполнен; люди проходят между нами. Иногда я вижу его, в просветах. Меня поражает мысль, что отчасти причиной моей сегодняшней поездки к отцу является не только необходимость уничтожить листок со стихами, но и желание ехать в одном вагоне с Каем.

Сначала поезд подъехал к его остановке. Он спрыгнул с подножки и ушел, не оглянувшись.

С высокой платформы видна глыба старой библиотеки, покрытая сетью труб мусоросжигателей. Как ноги огромного паука, они опутывают кирпичные стены и углы здания и уходят под его фундамент. Опоры здания библиотеки вывернуты наружу.

Я спускаюсь со ступеней платформы и иду к библиотеке. Я здесь не на своем месте. Это не запрещено, но лучше, чтобы меня здесь никто не видел. Подхожу ближе, чтобы заглянуть в яму. Рабочие, большинство которых одеты в синюю униформу, запихивают кипы бумаг в трубы мусоросжигателей. Отец говорил нам, что иногда, когда они думали, что все бумаги уже уничтожены, они находили стальные коробки с книгами, спрятанные когда-то под фундаментом здания. Будто кто-то хотел сохранить их для будущих поколений. Отец и другие специалисты по реставрации, не найдя в этих книгах никаких специальных сведений, постановили уничтожить их.

Я вижу одну фигуру в белом. Чиновник. Мой отец. Все в этой яме в защитных касках, поэтому мне не видно его лица, но видно, что уверенность вернулась в его походку. Он двигается стремительно, раздавая указания рабочим, и уточняя, какую трубу использовать.

Иногда я забываю, что отец — официальное лицо. Мне редко приходится видеть его на службе, в униформе, которую он носит только на работе. Вид отца в униформе, с одной стороны, радует меня: они не лишили его полномочий после событий вчерашнего дня, по крайней мере пока; с другой стороны, немного нервирует — странно видеть близких людей в разных обличьях.

Другая мысль проносится в моем мозгу: перед тем как дедушке минуло семьдесят и он был вынужден уйти в отставку, он ведь тоже был чиновником. «Но с папой и дедушкой это по-другому», — говорю я себе. Ни один из них не был чиновником высшего уровня; они не служили ни в Департаменте подбора пар, ни в Департаменте безопасности. Чиновники этих департаментов выполняют наиболее важные функции, как, например, обеспечение выполнения правил. Мы — это те, кто думает, а не те, кто проводит решения в жизнь; мы изучаем, а не действуем.

Большую часть времени. Моя прабабушка, сама чиновник, все же украла это стихотворение.

Отец бросает быстрый взгляд на небо и видит, что надвигается гроза. Скорость важна, но действовать надо методично.

— Мы не можем сейчас сжигать все без разбора, — как-то рассказывал он мне. Трубы устроены так же, как мусоросжигатели в домах. Они регистрируют количество и тип сжигаемого материала.

Мне видно, что осталось всего несколько стопок книг, и рабочие двигаются от одной к другой, следуя приказам отца. Сжигать разрозненные страницы быстрее, чем целые книги, поэтому они разрезают книги на части вдоль корешков переплетов, подготавливая их тем самым к сжиганию в трубах.

Отец снова смотрит на небо и жестом приказывает рабочим ускорить дело. Мне надо возвращаться в школу, но я продолжаю наблюдать.

Я здесь не одна. Взглянув наверх, выше пропасти, заполненной трубами и книгами, я вижу еще одну фигуру в белом. Чиновник. Он тоже наблюдает. Проверяет действия моего отца.

Рабочие перетаскивают трубу для сжигания ко вновь подготовленной кипе. Обложки книг сорваны. Страницы, тонкие и беззащитные, падают на землю. Рабочие запихивают их в мусоросжигатель, наступают на них. Корешки трещат под их ботинками, как сухие листья. Это напоминает мне осень, когда из Сити доставляют мусоросжигательное оборудование и мы запихиваем опавшие кленовые листья в трубы. Моя мама всегда жалеет об этом, зная, что перегнившие листья можно использовать как удобрение. Так и отец жалеет, что уничтожают бумагу, которую можно перерабатывать, а не сжигать целые библиотеки. Но чиновники высшего уровня говорят, что некоторые вещи спасать не стоит. Иногда, по их мнению, быстрее и эффективнее их уничтожить.

Один листок спасается. Порыв ветра, который возвещает приближение грозы, поднимает его вверх, почти до уровня моих ног. Я стою у края этого маленького каньона, который когда-то был библиотекой. Листок парит так близко, что я могу различить напечатанные на нем слова. Но ветер на мгновение стихает, и листок опять падает вниз.

Я оглядываюсь. Никто не смотрит на меня. Отец целиком поглощен уничтожением книг. Другой чиновник наблюдает за отцом. Самое время.

Я опускаю руку в карман и достаю листок, который мне дал дедушка. И выпускаю его из рук. Какое-то время он танцует в воздухе, затем тоже падает вниз. Свежий порыв ветра почти спасает его, но рабочий замечает его и поднимает трубу, которая всасывает листок из воздуха, всасывает слова из неба.

«Прости меня, дедушка».

Я стою до тех пор, пока труба не поглощает все страницы, пока все слова не превращаются в пепел и ничто.

Я слишком долго задержалась у библиотеки и опаздываю в класс. Ксандер ждет меня у главного входа в среднюю школу.

Он открывает тяжелую дверь и придерживает ее плечом.

— Все в порядке? — спрашивает он, пока я прохожу в дверь.

— Привет, Ксандер, — окликает его кто-то. Он кивает в направлении голоса и продолжает смотреть на меня.

Какой-то момент я думаю, что надо рассказать ему обо всем. Не только о том, что случилось у нас вчера и о чем он беспокоится, но всё. О лице Кая на экране, о том, что Кай видел в лесу, как я читала стихотворение, о самом стихотворении и о том, как я выпустила его из рук. Вместо всего этого я киваю. Мне не хочется сейчас ни о чем говорить. Ксандер меняет тему. Его глаза сияют.

— Я совсем забыл. Мне надо кое-что сказать тебе. У нас будет в субботу новый активный отдых.

— Правда? — Я благодарна ему за то, что он не расспрашивает меня о подробностях. — Какой-нибудь новый фильм?

— Нет, даже лучше. Мы будем сажать цветы в новые клумбы перед начальной школой и там же будем ужинать. Это называется... забыл слово, ах да — пикник. А потом нам дадут мороженое.

Энтузиазм в его голосе немного смешит меня.

— Ксандер, это не что иное, как приукрашенный бесплатный труд. Они хотят, чтобы мы сделали новые клумбы, и завлекают нас мороженым.

Он усмехается:

— Я понимаю, но приятно немного развлечься. Чтобы со свежей головой в следующий раз заняться играми. Так ты будешь сажать со мной цветы, правда? Я знаю, что места заполняются быстро, так что я записал тебя. Ты не против?

Легкая волна раздражения охватывает меня, оттого что он сделал это, не поговорив со мной. Но оно почти сразу исчезает, когда я вижу его смущенную улыбку. Он знает, что перешел некую черту, чего никогда не делал до нашего Обручения. Это его беспокоит — значит, все хорошо. Кроме того, даже если это и вправду приукрашенный рабочий проект, я бы действительно и сама на него сразу же записалась. И Ксандер это знает. Он знает меня и заботится обо мне.

— Все в порядке, — говорю я ему. — Спасибо. Он отпускает дверь, и мы оба входим в холл.

Где-то на задворках моего сознания возникает мысль о том, что будет делать сегодня вечером Кай. На работе ему не сообщат, что появился новый вид отдыха. А когда он вернется домой и узнает программу, все места уже будут заняты благодаря необычности мероприятия и мороженому. Однако мы могли бы записать его сейчас. Я подойду к любому школьному порту и...

Время. Звонок к уроку перекрывает громкоговорители в холле. Мы с Ксандером ныряем в дверь класса, проскальзываем к своим партам, достаем ридеры и скрайбы. Обычно на практических занятиях рядом с нами сидит Пайпер, но сегодня я ее не вижу.

— А где Пайпер?

— Я хотел сказать тебе. У нее сегодня распределение на работу.

— Ее распределили? И куда?

Но звенит второй звонок, и я узнаю это только после урока. Теперь у Пайпер будет профессия. Некоторые получают распределение раньше, например Кай, а остальные — после дня своего семнадцатилетия. Нас вызывают одного за другим, и мы уходим, и вскоре в средней школе не остается никого из нашего выпуска.

Надеюсь, что ни Ксандера, ни Эми еще долго не вызовут. Без них здесь будет по-другому, особенно без Ксандера. Смотрю на него поверх склоненных голов. Впился взглядом в инструктора, будто это самое любимое им на свете занятие. Пальцы бегают по скрайбу; он нетерпеливо трясет ногой, всегда готовый к поглощению новых знаний. С ним трудно сравниться — он так находчив и так быстро все схватывает. Что, если его вскоре распределят и я останусь одна?

Время бежит так быстро. До моего семнадцатилетия мне казалось, что я медленно иду по дороге, на которой мне знаком каждый камешек, каждый упавший на нее лист. Я ощущала приятный покой и ожидание чего-то нового одновременно. Теперь мне кажется, что я бегу с максимальной скоростью и тяжело дыша и что мне никогда не добежать до моего Брачного контракта. Замедлится ли когда-нибудь мой бег?

Стараюсь не смотреть на Ксандера. Даже если он первым получит распределение, мы все равно останемся парой, напоминаю я себе. Он не собирается оставить меня. Не знает, что в тот день я видела на экране лицо Кая.

Понял бы меня Ксандер, если бы я рассказала ему все? Думаю, что понял бы. Вряд ли из-за этого расстроились бы наше Обручение и наша дружба. Как бы то ни было, я не хочу рисковать ни тем, ни другим.

Перевожу взгляд на инструктора. За ее спиной окно, а за ним — тьма. Небо закрыто тяжелыми низкими тучами. Интересно, как они выглядят с вершины Большого холма? Можно ли взобраться выше облаков, чтобы посмотреть на дождь оттуда, где светит солнце? Сама того не желая, я вдруг вижу на холме Кая с лицом, обращенным к солнцу. На мгновение закрываю глаза и вижу себя рядом с ним.

Наконец, к середине урока разражается гроза. Представляю дождь на той лужайке, где я встретилась с той чиновницей. Как он заливает фонтан, заставляя его обрызгать скамейку, где я сидела. Мне кажется, я слышу стук капель по металлу и журчание, с которым они стекают в траву.

За окном темно, как ночью. Вода бьет по крыше и стекает в водосточные желоба. Единственное окно в классе закрыто, как простыней, потоками воды, через которые ничего не видно.

Строка из того стихотворения, Теннисона, вдруг приходит мне на ум:

Поток меня уносит далеко...

Если бы я сохранила полученные от дедушки стихи, то и меня унес бы поток, который я не в силах была бы остановить. Я сделала то, что должна была сделать; поступила правильно. Но я чувствую себя так, будто дождь льет прямо по мне, смывая облегчение и оставляя только горечь: стихов больше нет, и мне их никогда не вернуть.

ГЛАВА 12

На работе по сортировке у меня сегодня новая интересная тема. Даже Нора оживляется, рассказывая мне о ней.

— Мы вводим различные физические особенности в базу данных для подбора пар, — объясняет она. — Цвет глаз, цвет волос, рост, массу тела.

— Департамент подбора пар собирается использовать наши данные? — спрашиваю я.

Она смеется:

— Конечно нет. Это только для практики. Чтобы посмотреть, сумеете ли вы выявить те данные, по которым ими уже подобраны пары.

Ну, конечно.

— Тут есть кое-что еще, — добавляет Нора. Она понижает голос, но не потому, что здесь есть какой-то секрет. Просто не хочет отвлекать других от работы. — Высшие должностные лица сказали мне, что они лично собираются провести твой следующий тест.

Это хороший знак. Это означает, что они хотят уяснить себе, могу ли я работать под чужим давлением. Это означает, что они могут выбрать для меня одну из самых интересных профессий, связанных с сортировкой.

— Ты знаешь, когда это произойдет? По-видимому, она знает, я это вижу, но не может сказать мне.

— Возможно, скоро, — говорит она неуверенно и дарит мне одну из своих редких улыбок. Затем поворачивается к экрану, а я иду к своей машине, чтобы начать работать.

«Это хорошо», — думаю я. Если мне удастся произвести впечатление на руководство, я могу получить оптимальное назначение. Все снова идет хорошо. Не буду думать о дедушке и о потерянном образце, о сгоревших стихах, о моем отце и о чиновниках, которые его обыскивали. Или о том, что Кай никогда ни с кем не будет обручен и не будет работать нигде, кроме Центра распределения питания. Ни о чем таком я не буду думать. Сейчас надо освободить свой ум от всего постороннего и начать сортировать.

Просто поразительно, как ограничено число вариантов при сортировке по цвету глаз, как, в сущности, мало число опций. Голубые, черные, карие, зеленые, серые, медовые — вот и все опции, даже если в популяции представлены разные этнические группы. Когда-то давно встречались генетические мутации, например альбиносы, но теперь их не существует. Вариантов цвета волос тоже очень мало: черные, каштановые, золотистые, рыжие.

Так мало опций, и при этом безграничное число вариантов. Например, у множества мальчиков в нашей базе данных синие глаза и темные волосы, так же как у Кая. Но могу поручиться, что ни один из них не похож на него. Но даже если допустить, что кто-то похож или у него есть брат-близнец, ни у кого из них нет такого сочетания живости и скованности, честности и скрытности, как у Кая. Его лицо возникает в моем сознании, но на этот раз — не по ошибке Общества. Теперь эта ошибка — моя. Я продолжаю думать о нем, хотя мне следовало бы думать о Ксандере.

Крошечный принтер около меня издает тонкий писк, и я вздрагиваю.

Я сделала ошибку и не заметила ее в допустимый отрезок времени. Длинная узкая полоска бумаги ложится на стол, и я поднимаю ее. На ней написано: «ОШИБКА НА СТРОКЕ 3568». Я так редко делаю ошибки, что эта вызывает мой интерес. Возвращаюсь к строке, на которой допустила ошибку, исправляю ее. Если это повторится на следующей неделе, когда за моей работой будет наблюдать руководство...

Но этого не случится. Я не допущу, чтобы это случилось. И прежде чем уйти с головой в работу, я разрешаю себе на одно острое мгновенье вспомнить о глазах Кая и о его руке на моем плече.

— Кто-то сказал мне, что девочка твоего возраста приходила сегодня на стройплощадку, — говорит отец. Он пришел на остановку поезда встретить меня. Иногда он встречает меня или Брэма, чтобы немного побыть с нами наедине по дороге домой. — Это была ты?

Я киваю:

— Они отменили восхождение из-за дождя, и я решила проведать тебя перед школой. Ведь я не видела тебя сегодня утром. Но ты был занят, а у меня было мало времени. Извини, что не смогла подождать.

— Ты можешь приехать еще раз, если захочешь, — говорит он. — Всю следующую неделю я буду работать в офисе. Это гораздо ближе.

— Я знаю. Может быть, приеду. — Мой ответ звучит немного отчужденно, но я надеюсь, он не поймет, что я еще немного сержусь на него за потерю образца. Я знаю, что это не разумно и что ему очень плохо, но я все еще расстроена. Я скучаю по дедушке. Я так надеялась на эту пробирку, на то, что он сможет вернуться к нам.

Отец останавливается и смотрит на меня:

— Кассия, может быть, ты хочешь о чем-то спросить меня? Или что-то сказать мне? Для чего ты приезжала на стройплощадку?

Его доброе лицо, так похожее на лицо дедушки, выглядит озабоченным. Я должна сказать ему.

— Дедушка дал мне листок бумаги, — говорю я, и отец мгновенно бледнеет. — Он лежал в моем медальоне. На нем были написаны старые слова.

— Ш-ш-ш, — произносит отец. — Подожди.

Навстречу нам идет пара. Мы улыбаемся, здороваемся и уступаем им дорогу. Когда они отходят достаточно далеко, отец останавливается. Мы стоим перед нашим домом, но я вижу, что он не хочет продолжать разговор внутри. Я понимаю. Мне надо кое-что спросить у него, и я хочу получить ответ раньше, чем мы войдем в дом, где в холле нас ждет

Жужжащий порт. Боюсь, у нас не будет больше шанса снова поговорить об этом.

— Что ты с ним сделала? — спрашивает отец.

— Я его уничтожила. Сегодня, на рабочей площадке. Это место показалось мне самым безопасным.

Мне кажется, я вижу, как тень разочарования пробегает по лицу отца, но затем он кивает:

— Хорошо. Это самое лучшее. Особенно сейчас.

Я понимаю, что он имеет в виду визит чиновников, и, не в силах остановиться, спрашиваю:

— Как ты мог потерять образец?

Отец закрывает лицо руками. Жест так неожидан и полон страдания, что я отступаю на шаг.

— Я не потерял его. — Он делает глубокий вдох, и я, не желая услышать конец фразы, не нахожу нужных слов, чтобы остановить его. — Я его уничтожил. В тот же день. Он заставил меня обещать, что я это сделаю. Он хотел умереть по собственным правилам.

Слово «умереть» заставляет меня съежиться, но отец еще не закончил.

— Он не хотел, чтобы они могли его воскресить. Хотел сам выбрать свой путь.

— Но у тебя тоже был выбор, — шепчу я сердито. — Ты не должен был этого делать. А теперь он ушел.

Ушел. Как в стихотворении Томаса. Уничтожив стихи, я поступила правильно. Что, дедушка думал, я могла или должна была с ними делать? Моя семья не бунтует против властей. И он не бунтовал, за исключением того маленького обстоятельства, что тайно хранил стихи. И вообще, бунтовать нет причины. Подумайте, что Общество дает нам. Хорошую жизнь. Шанс бессмертия. И все это может быть разрушено только в том случае, если мы сами это разрушим. Как это сделал отец, потому что дедушка попросил его.

Даже когда я, отвернувшись от отца, вбегаю в дом с горящими глазами, полными слез, какая-то часть меня понимает, почему он сделал то, о чем его просил дедушка. Разве я не делаю то же самое, когда повторяю слова стихотворения или когда стараюсь быть сильной без помощи зеленой таблетки?

Трудно понять, что есть сила, а что — слабость. Сила или слабость — выпустить из рук листок и смотреть, как он летит к своей смерти, белый, безмолвный и полный обещаний, как окруженное хлопковой ватой семечко? Сила или слабость чувствовать то, что я чувствую, когда думаю о Кае Макхэме? И точно знать то место на моей коже, до которого он дотрагивался?

Что бы я ни чувствовала к Каю, это нужно пресечь. Немедленно. Я обручена с Ксандером. Пусть Кай был в тех местах, где я никогда не бывала, пусть он плакал во время фильма, когда думал, что его никто не видит. Это не имеет значения. Как и то, что он знает про листок с красивыми стихами, которые я читала в лесу. Соблюдение правил гарантирует безопасность. Только это имеет значение. Я должна проявить силу и идти этим путем.

И забыть, что Кай, глядя мне в глаза, сказал: «Я думаю о доме».

ГЛАВА 13

— Кассия Рейес, — говорю я, протягивая свою сканкарту. Подавальщица сканирует номер на бортик контейнера с моим ужином и протягивает его мне.

Прибор снова сигналит, когда свой контейнер берет Ксандер и встает позади меня.

— Не видишь где-нибудь Эми, или Пайпер, или Кая? — спрашивает он.

Игровая площадка начальной школы похожа на лоскутное одеяло. Это и вправду настоящий пикник — ужин на свежем воздухе, на траве. Подавальщицы суетятся вокруг площадки, стараясь выдать каждому именно его порцию. Это довольно трудная задача, и я начинаю понимать, почему такие пикники устраиваются нечасто. Гораздо проще доставлять еду в дома, школы или на рабочие места.

— Не думаю, что Пайпер и Кай смогли записать вовремя. Они же на работе, — сомневаюсь я.

Кто-то машет нам с одеяла, разложенного в центре площадки.

— Это Эми, — говорю я Ксандеру, и мы вместе прокладываем себе путь между одеялами и приветствуем наших одноклассников и друзей.

Все пребывают в хорошем настроении, возбужденные новизной мероприятия. Смотрю вниз, стараясь не наступить на чье-нибудь одеяло или на чью-то еду, и налетаю на Ксандера, который внезапно останавливается. Он поворачивается и посмеивается надо мной через плечо:

— Из-за тебя я чуть не уронил свой ужин.

Слегка его толкаю, чтобы подразнить. Он шлепается на одеяло рядом с Эми и наклоняется, чтобы заглянуть в ее контейнер.

— Что они нам прислали?

— Мясную запеканку, — отвечает Эми с легкой гримасой.

— Не забудьте о мороженом, — напоминаю я.

Я почти покончила с едой, когда кто-то с другого конца поляны окликает Ксандера.

— Я скоро вернусь, — говорит он нам, встает и прокладывает себе путь между компаниями. Заметна его популярность у школьников: многие провожают его взглядом, называя друг другу его имя.

— Мне кажется, со мной что-то не так. Сегодня утром я приняла зеленую таблетку. Уже. А собиралась оставить ее на конец недели. Ты понимаешь, о чем я.

Я почти готова спросить Эми, что она имеет в виду, но тут же чувствую себя плохим другом: как я могла забыть? Ее Банкет обручения. Она собиралась принять таблетку в тот вечер, потому что очень волнуется.

— О, Эми, — говорю я и обнимаю ее.

Мы с ней не так давно стали отдаляться друг от друга, но не по нашей воле. Это случается между подругами, когда приближается распределение на работу и выбор профессии. Но я скучаю по ней. Такими вечерами, как сегодня, особенно. Летними вечерами, когда мы вспоминаем, как дружили, когда были младше и у нас было больше свободного времени. Почти все свободные вечера мы проводили вместе.

— Это будет великолепный вечер, — говорю я ей, — уверяю тебя. Все так красиво. Точно так, как они обещали нам.

— Правда? — спрашивает Эми.

— Конечно. Какое платье ты выбрала?

Они обновляют ассортимент платьев раз в три года, так что у нее был такой же выбор, как и у меня.

— Одно из желтых, номер четырнадцать. Помнишь его?

Столько событий произошло с тех пор, как я стояла в офисе Обручения и выбирала платье.

— Боюсь, что нет, — признаюсь я ей, порывшись в памяти.

Голос Эми оживляется, когда она описывает платье.

— Оно очень светлого оттенка, и рукава крылышками...

Теперь я вспоминаю.

— О, Эм, мне понравилось это платье. Ты в нем будешь красавицей.

И это правда. Желтый цвет идеально подходит к ее кремовой коже, черным волосам и темным глазам. В нем она будет выглядеть как солнечный свет весной.

— Я так волнуюсь.

— Я знаю. Трудно не волноваться.

— Теперь, после вашего обручения с Ксандером, все по-другому, — говорит Эми. — Знаешь, я тут думала...

— Но мое обручение с Ксандером не делает более вероятным...

— Конечно. Все мы это знаем. Но трудно удержаться и не думать о такой возможности. — Эми смотрит в свой контейнер, на свой почти нетронутый ужин.

Из репродукторов раздается сигнал, и все мы почти автоматически начинаем собирать наши вещи. Время работать. Эми вздыхает и встает на ноги. Следы волнения еще видны на ее лице, и я вспоминаю, что творилось со мной в ожидании Обручения.

— Эми, — говорю я импульсивно, — у меня есть медальон, который я могу одолжить тебе, если хочешь, для твоего банкета. Он золотой и будет выглядеть отлично с твоим платьем. Я принесу его завтра утром.

Глаза Эми округляются:

— У тебя есть артефакт? И ты хочешь одолжить его мне?

— Конечно. Ты моя лучшая подруга.

Цветущие красными цветами молодые растения, заключенные в черные пластиковые трубы, ждут, чтобы мы их высадили в землю напротив начальной школы. Эта школа всегда выглядела нарядно. Я вспоминаю здешние интерьеры с их ярко-желтыми стенами, зеленым кафельным полом и синими дверьми классных комнат. В начальной школе легко было чувствовать себя в безопасности. Когда я была маленькой, я никогда не думала об опасности. «Я и сейчас здесь в безопасности, — говорю я себе. — Здесь нет листка со стихотворением. Папины проблемы тоже закончились. Я в безопасности и здесь, и везде».

Кроме, может быть, малого холма, где я, вопреки твердому решению держаться в стороне, часто ловлю себя на том, что смотрю на Кая, теряясь в сомнениях. Желая снова говорить с ним, но не смея сказать ничего, кроме общих фраз, которые мы говорим всем и всегда.

Глядя через плечо, я ищу Кая, но его нигде не видно.

— Что это за цветы? — спрашивает Ксандер, когда мы начинаем копать.

Земля черная и плотная. Когда ее приподнимаешь, она слипается в комья.

— Новые розы, — отвечаю я. — Наверно, они растут и в вашем саду. У нас они есть.

Я не говорю ему, что моя мама их не особо любит. Она считает, что новые розы в садах и скверах нашего Сити слишком искажены гибридизацией и не похожи на своих естественных предков. Но выращивание старых роз требует больших усилий, каждый новый цветок — это победа. А эти цветы — выносливые, яркие и эффектные, легко размножаются, живучи и долговечны.

— Мы не сажаем новые розы в наших сельскохозяйственных районах, — говорит мама. — Там растут другие цветы, более дикие.

Когда я была маленькая, она часто рассказывали мне о диких цветах, которые росли свободно в сельскохозяйственных районах. У ее рассказов не было сюжета; они даже не были рассказами, так — описаниями. Но они были красивы и убаюкивали меня.

— «Кружево королевы Анны», — говорила мама тихим нежным голосом. — Дикая морковь. Ее корни можно есть, пока она молодая. Цветки белые, кружевные. Прелестные, как звездочки.

— А кто это, королева Анна? — бормотала я, засыпая.

— Не могу припомнить. Наверное, она из Ста уроков истории. Но тише. Это не важно. Важно то, что перед тобой кружево — слишком много белых цветочков, чтобы их сосчитать, но ты пытаешься, пытаешься это сделать...

Ксандер подает мне новый кустик, я вытаскиваю его из пластиковой трубки и сажаю в землю. Сильные волокнистые корни в горшках завились кольцами — им некуда было расти. Я расправляю их перед тем, как посадить растение в землю. Глядя на эту землю, вспоминаю грязь на моих ботинках, приставшую к ним во время восхождения. А мысли о восхождении приводят меня к мыслям о Кае. Опять.

Все-таки где же он? Пока мы с Ксандером сажаем цветы и разговариваем, Кай трудится на своей работе, в то время как все остальные развлекаются, или слушает музыку один в полупустом зале. Я представляю себе, как он бродит в толпе, заполняющей, как всегда, игровой центр, в ожидании своей очереди на игру, которую он почти наверняка проиграет. Вижу, как он сидит в кинозале и смотрит фильм и слезы текут по его щекам. Нет. Я гоню его образ из своего сознания. Я больше не буду о нем думать. Выбор сделан.

Но это не я сделала свой выбор. Ксандер чувствует, что я слушаю его не так внимательно, как всегда. Оглядывается, чтобы убедиться, что никто нас не слышит, и говорит мягко:

— Кассия, ты все еще тревожишься о своем отце?

Мой отец.

— Я не знаю, — отвечаю я, и это правда. Трудно сказать, что я чувствую к нему сейчас, когда мой гнев испарился почти против моей воли. Скорее, понимание и сочувствие. Если бы дедушка посмотрел на меня своими горящими глазами и попросил исполнить его последнее желание, могла бы я отказать ему?

Медленно подкрадывается вечер, постепенно затемняя небо. Следы дневного света готовы исчезнуть, когда раздается сигнал. И мы встаем, чтобы полюбоваться нашей работой. Легкий ветерок пролетает над клумбами, которые кажутся ярко-красными в наступивших сумерках.

— Хотелось бы проводить так каждую субботу, — говорю я. Такое чувство, что мы создали что-то красивое. Мои руки в красных пятнах от смятых лепестков; они пахнут землей и цветами — запах, который я люблю, несмотря на мамино утверждение, что запах старой розы более изысканный и тонки. Что плохого в том, чтобы быть более прочным и долговечным?

Стоя там и глядя на свою работу, я вдруг осознаю: все, что делала моя семья, — это сортировка, отбор. Мы никогда не создавали. Отец сортирует старые артефакты, то же делал дедушка. Прабабушка отбирала стихи. Мамины родители выращивают пшеницу и другие зерновые культуры, но все это они делают по приказу и под присмотром чиновников. Так же работает и мама в своем питомнике. Как и мы здесь сегодня.

Я никогда ничего не создавала. Делала только то, что мне приказывали, и следовала правилам, и в результате получалось что-то красивое. Точно то, что чиновники обещали.

— А вот и мороженое, — говорит Ксандер. Работницы выкатывают мороженицы по тротуарам поближе к клумбам. Ксандер хватает одной рукой меня, другой — Эми и тянет нас к ближайшей мороженице.

Работницам было бы гораздо легче класть лакомство в наши пищевые контейнеры и выдавать вместе с ужином, ведь мороженое для всех одинаковое. Наша пища содержит специальные витамины и пищевые добавки, рассчитанные лично для каждого. А мороженое — это еда бесполезная.

Кто-то зовет Эми в свою компанию, и она уходит. Мы с Ксандером находим место немного в стороне от всех. Прислоняемся спинами к прочной, сложенной из цементных блоков стене школы и вытягиваем ноги. У Ксандера ноги длинные, а ботинки поношенные. Ему нужно не забыть позаботиться о новых.

Он погружает ложку в однородную белую массу и вздыхает:

— Я бы засадил цветами целые плантации за это.

Я согласна. Холодное, сладкое и необыкновенно вкусное, мороженое проскальзывает через язык и горло прямо в желудок, и, клянусь, я буду еще долго ощущать его вкус после того, как оно расплавится. Мои пальцы пахнут землей, губы сладкие, как сахар. И во мне столько жизни, что не знаю, как смогу заснуть этой ночью.

Свою последнюю ложку с мороженым Ксандер протягивает мне.

— Нет, это твоя, — возражаю я, но он настаивает. Улыбающийся и щедрый, и оттолкнуть его руку даже невежливо. И я не отталкиваю.

Я беру у него ложку и засовываю последнюю порцию мороженого в рот. Нам не разрешают делиться настоящей едой, но сегодня это допустимо. Чиновники, которые снуют повсюду, надзирая за нами, даже глазом не моргнули.

— Спасибо, — говорю я, и вдруг его доброта действует на меня необъяснимо: чувствую, что сейчас заплачу, и спешу обратить все в шутку: — Мы пользовались одной ложкой, это практически то же самое, что поцеловаться.

Ксандер округляет глаза:

— Если ты так думаешь, значит, тебя никто раньше не целовал.

— Неправда, целовали.

Мы ведь тинейджеры. До Обручения у нас в порядке вещей влюбленности, флирт и игры с поцелуями. Но все это — только игры, конечно, потому что мы знаем: придет время, и мы будем Обручены. Или останемся холостяками, и тогда наш удел — только игры.

— Было ли в руководящих указаниях что-нибудь относительно поцелуев? Что надо запомнить? — поддразниваю я Ксандера.

И читаю ответ в его глазах, в которых пляшут озорные искорки. Он придвигается ближе.

— Для нас нет никаких правил относительно поцелуев, Кассия. Мы — пара.

Я много раз смотрела на лицо Ксандера, но никогда так, как сейчас. Никогда — почти в темноте, никогда — с таким чувством в сердце и даже в желудке. Я приятно взволнована и в то же время нервничаю. Оглядываюсь вокруг, но никто не смотрит на нас, а если бы кто-нибудь и посмотрел, то увидел бы в вечерних сумерках две неясно очерченные фигуры, сидящие довольно близко друг к другу.

И я тоже придвигаюсь к нему.

И если мне нужно было подтверждение того, что Общество знает, что делает, обручив меня с Ксандером, вкус его поцелуя убедил бы меня окончательно. Он оказался слаще, чем я ожидала.

Во дворе раздается сигнал, и мы с Ксандером отодвигаемся друг от друга.

— У нас остался еще целый час свободного времени, — замечает Ксандер, бросая взгляд на часы. Его лицо безмятежно, он совсем не смущен.

— Мне хотелось бы посидеть еще, — говорю я, и это правда. Воздух, который я ощущаю на своем лице, такой теплый. И он настоящий, не охлажденный и не подогретый для моего удовольствия. И поцелуй Ксандера, мой первый настоящий поцелуй, заставляет меня крепче сжать губы, чтобы снова ощутить его вкус.

— Они нам не позволят, — отвечает он, и я понимаю, что и это правда. Они уже собирают чашки и рекомендуют нам продолжить отдых где-нибудь в другом месте, потому что здесь темно.

Эми отделяется от своей компании и идет к нам, милая и грациозная.

— Они собираются посмотреть конец фильма, — объясняет она, — но я устала от фильмов. Что вы собираетесь делать? — Но в тот момент, когда звучит этот вопрос, ее глаза немного расширяются. Видимо, она вспоминает, что мы с Ксандером — пара. Она забыла об этом на минутку и теперь боится быть лишней. Но в голосе Ксандера легкость и дружеское тепло.

— Для игры уже мало времени, — говорит он. — Здесь недалеко мюзик-холл, одна остановка. Может быть, поедем?

Эми выглядит довольной и смотрит на меня, чтобы убедиться, что все в порядке. Я улыбаюсь ей. Конечно, в порядке. Ведь она наш друг.

Пока мы идем к остановке поезда, я думаю о том, что нас становится все меньше. Сначала получил распределение Кай, потом Пайпер. Не знаю, где сегодня вечером Сера. Эми пока здесь, но придет время уйти и ей, и останемся только мы — Ксандер и я.

Я давно, наверное несколько месяцев, не была в мюзик-холле. К моему удивлению, сегодня он полон людьми в синей форменной одежде. Рабочими, старыми и молодыми, которые пришли сюда после вечерней смены. Теперь, я думаю, это случается часто — когда остается так мало времени, куда еще они должны пойти? Они, должно быть, останавливаются здесь на, пути из Сити. Некоторые прямо здесь засыпают. Я вижу, к своему удивлению, устало склоненные головы. Никто не возражает. Некоторые разговаривают друг с другом.

Кай здесь.

Я нахожу его почти тотчас же в море синих блуз, еще не осознав, что я его ищу. Кай тоже видит нас; он машет нам, не встает.

Мы проскальзываем на ближайшие места — Эми, Ксандер и я. Эми, в очередной попытке обрести уверенность в себе, расспрашивает Ксандера о его впечатлениях на Банкете обручения, и он начинает рассказывать ей смешную историю о том, как он не умел надеть запонки и завязать галстук. Я стараюсь не замечать Кая, но почему-то вижу, что он встает и направляется к нам. И улыбаюсь про себя, когда он садится на свободное место рядом со мной.

— Я не знала, что ты так сильно любишь музыку.

— Я часто сюда прихожу, — отвечает Кай. — Почти все рабочие сюда приходят. Уверен, ты заметила.

— А тебе не скучно? — Высокий, чистый голос певицы несется над нашими головами. — Мы уже слушали Сто песен так много раз.

— Иногда они звучат по-другому, — замечает Кай.

— Правда?

— Они звучат по-разному в зависимости от твоего состояния.

Я не вполне понимаю, что он имеет в виду. Вдруг меня отвлекает Ксандер, тянет меня за руку.

— Эми... — шепчет он. Я смотрю на нее. Она дрожит и дышит очень часто. Ксандер встает, меняется с ней местами и заслоняет своим телом так, что она оказывается в кругу своих, а не с краю.

Я тоже наклоняюсь, инстинктивно стараясь спрятать ее от чужих глаз, а вскоре и Кай втискивается в наш кружок рядом со мной. Второй раз мы касаемся друг друга, и, хотя я беспокоюсь о Эми, я не могу не заметить этого, не могу удержаться от желания прижаться к нему, хотя поцелуй Ксандера все еще горит на моих губах.

Теперь мы сомкнулись вокруг Эми, спрятав ее от чужих глаз. Что бы ни происходило, чем меньше людей видит это, тем лучше. Для безопасности Эми и нашей безопасности. Я оглядываюсь. Чиновники, которые дежурят в мюзик-холле, пока нас не заменили. Здесь так много людей, и большинство из них — рабочие, которые требуют от охраны большего внимания, чем школьники. У нас есть немного времени.

— Прими зеленую таблетку, — тихо шепчет Ксандер Эми. — У тебя приступ паники. Я видел в медицинском центре такие приступы у людей. Все, что нужно сделать в таких случаях, — это принять зеленую таблетку, но иногда люди бывают так испуганы, что просто забывают о ней. — Он говорит уверенно, но прикусывает губу. Он беспокоится за Эми, но не хочет говорить слишком много людям, у которых другая профессия.

— Она не может, — шепчу я, — она сегодня уже принимала ее, и у нее не было времени получить другую. — Я не договариваю. У нее будут неприятности, если она примет две таблетки в один день.

Ксандер и Кай переглядываются. Никогда не видела Ксандера таким нерешительным. Может он сделать что-нибудь? Знаю, что может. Однажды на нашей улице упал ребенок и был весь в крови. Ксандер даже не вздрогнул и сделал все, что надо, пока не прибыла скорая помощь и не забрала мальчика.

Кай тоже не двигается. «Как вы можете? — думаю я сердито. — Помогите ей!»

Не двигаясь с места, Кай ловит взгляд Ксандера. Его губы шевелятся.

— Твою, — шепчет он, глядя на Ксандера.

Через какую-то долю секунды Ксандер понимает его, и я тоже.

Но потом мы реагируем по-разному. В отличие от меня, Ксандер не сомневается, поняв, что имеет в виду Кай.

— Конечно, — шепчет он и достает свой контейнер с таблетками. Теперь, когда он знает, что делать, он снова быстрый и уверенный в себе. Он снова Ксандер.

Он кладет свою зеленую таблетку в рот Эми. Не думаю, что она знает, что происходит; ее очень сильно трясет, она в ужасе. Глотает рефлексивно. Думаю, она даже не понимает, что проглотила.

Почти немедленно ее тело перестает трястись. Она успокаивается.

— Спасибо, — говорит она нам, закрывая глаза. — Простите меня. Я слишком волновалась из-за банкета. Простите...

— Все в порядке, — успокаиваю я ее, посмотрев сначала на Ксандера, потом на Кая.

Как бы то ни было, вдвоем они все-таки справились. На секунду я удивляюсь, почему Кай не дал Эми свою таблетку, но потом вспоминаю. У него статус «Отклонение». С этим статусом носить с собой таблетки не разрешается.

Знает ли теперь Ксандер? Не выдал ли себя Кай?

Я не думаю, что Ксандер догадался. Почему, собственно? Мог он дать Эми таблетку, мог и Кай. Какая разница? Но он знает Эми дольше. Он садится снова на свое место, смотрит на Эми, считает ее пульс, охватив рукой ее нежное запястье. Смотрит на нас с Каем и кивает:

— Теперь все хорошо. С ней все будет в порядке.

Я обнимаю Эми одной рукой и тоже закрываю; глаза, слушая музыку. Песня, которую пела женщина, закончилась, теперь звучит гимн нашего Общества. Басовые ноты оглушают, хор поет последний куплет. Голоса певцов звучат триумфально, слаженно, они поют, как один. Как мы, которые сплотились вокруг Эми, чтобы защитить ее от глаз чиновников, и никто из нас никому не расскажет о зеленой таблетке.

Я рада, что все закончилось хорошо и что я обещала Эми одолжить ей для банкета мой медальон. В чем радость от владения чем-то прекрасным, если ты не можешь поделиться с другими?

Это как иметь стихотворение, красивое, страстное стихотворение, которого ни у кого больше нет, и сжечь его.

Через минуту я открываю глаза и смотрю на Кая. Он не оборачивается, но я чувствую: он знает, что я за ним наблюдаю. Музыка становится медленной и негромкой. Его грудь поднимается и опускается; ресницы невероятно длинные и черные, такого же цвета, как волосы.

Кай прав. Я никогда не слышала, чтобы так исполняли эту песню.

ГЛАВА 14

На следующий день на работе мы все сразу замечаем, когда в комнату входят чиновники. Как костяшки домино одна за другой падают на игровой стол, так головы присутствующих одна за другой поворачиваются в сторону двери сортировочного центра. Сегодня чиновники в белых униформах пришли ради меня. Все знают это, и я знаю, но все-таки я не ждала их. Я отодвигаю свой стул и встаю, встретившись с ними взглядом поверх перегородок, которые разделяют наши кабинки.

Пришло время моего теста. Они кивают мне, чтобы я следовала за ними.

И я иду с бьющимся сердцем, но с высоко поднятой головой в маленькую серую комнатку с единственным креслом и несколькими столиками. Когда я сажусь, в дверях появляется Нора. Она кажется немного взволнованной, но посылает мне ободряющую улыбку перед тем, как обратиться к чиновникам:

— Могу ли я чем-то помочь?

— Нет, благодарю вас, — отвечает седовласый чиновник, который выглядит значительно старше остальных двоих. — Все, что нам нужно, мы принесли с собой.

В полном молчании они устанавливают необходимое оборудование. Тот, кто отвечал Норе, по-видимому, старший по званию. Остальные двое, обе женщины, действуют умело и спокойно. Они прилаживают датчики у меня за ухом и под воротником блузки. Я молчу, даже когда гель, которым они дезинфицируют кожу, вызывает жжение.

Женщины отступают назад, и старший устанавливает небольшой экран на столе напротив меня.

— Вы готовы?

—Да, — отвечаю я, надеясь, что мой голос звучит ровно и чисто. Распрямляю плечи и кажусь от того немного выше. Если я буду держаться так, будто ничего не боюсь, может быть, они поверят мне? Хотя датчики, которые они прикрепили к моему телу, смогут донести до них правду о моем состоянии — спасибо учащенному пульсу.

— Тогда можете начинать.

Первое задание — сортировка по номерам — легкое, для разогрева. Это справедливо. Они как бы дают мне размять ноги, прежде чем приступить к выполнению более напряженной гонки.

По мере того как я сортирую номера на экране, Превращая хаос в порядок и выявляя закономерности, мое сердце начинает биться ровнее. Я перестаю удерживать в памяти множество разных вещей — поцелуй Ксандера, поступок отца, любопытство относительно Кая, беспокойство за Эми в мюзик-холле, путаницу в моих мыслях и то, кем мне нужно быть и кого мне нужно любить. Я отпускаю их всех на волю, как ребенок отпускает на волю связку воздушных шариков в первый день в начальной школе. Они улетают от меня, яркие, танцующие на ветру, но я не слежу за ними и не пытаюсь вернуть их обратно. Только когда я освобождаюсь от всего, что меня тревожит, я могу работать наилучшим образом и оправдать ожидания руководства.

— Отлично, — говорит старший чиновник, подсчитав очки. — Просто отлично. Спасибо, Кассия.

Женщины-чиновницы снимают с меня датчики. Встречаясь со мной взглядом, они улыбаются мне; теперь их уже нельзя обвинить в пристрастии. Тест окончен. И похоже, что я его сдала.

— Это было удовольствие, — говорит седовласый чиновник, обращаясь ко мне через столик. Я встаю, пожимаю его руку и руки обеих женщин. Интересно, ощущают ли они поток энергии, который проходит через меня? Кровь в моих жилах полна адреналина, и вместе с тем я чувствую облегчение. — Исключительная демонстрация возможностей процесса сортировки.

— Благодарю вас, сэр.

По пути к двери он в последний раз оборачивается ко мне и произносит:

— Мы будем следить за вашими успехами, юная леди.

И закрывает за собой металлическую дверь. Она издает громкий, жесткий звук — звук финала. Прислушиваясь к наступившей тишине, я вдруг понимаю, почему Кай не любит выделяться. Это странное чувство — знать определенно, что чиновники теперь будут внимательно за мной наблюдать. Их внимание ко мне подобно этой двери — вещь реальная и тяжелая, будто из бетона, вполне может придавить.

В тот вечер, когда у Эми происходит Банкет обручения, я ложусь спать рано и быстро засыпаю. Сегодня моя очередь прикреплять датчики для записи снов. Надеюсь, они получат информацию о сновидениях абсолютно нормальной, здоровой семнадцатилетней девушки.

Но во сне я снова сортирую для чиновников. Появляется экран с изображением Эми, и я собираюсь направить ее в резервуар подбора пар. И застываю. Руки останавливаются. Мозг отказывается работать.

— Есть проблемы? — спрашивает седовласый чиновник.

— Я не знаю, куда ее направить, — отвечаю я.

Он смотрит на экран с лицом Эми и улыбается.

— А-а. Здесь нет проблемы. Вы дали ей свой медальон, не так ли?

— Да.

— Она принесет в нем на Банкет свои таблетки, как это сделали вы. Просто скажите ей, чтобы она приняла красную таблетку, и все будет в порядке.

Внезапно я оказываюсь на Банкете. Пробираюсь сквозь толпу девочек в платьях, мальчиков в костюмах и родителей в будничной одежде. Поворачиваю их, отстраняю, толкаю — делаю все для того, чтобы заглянуть в их лица, потому что все здесь одеты в желтое, и лица расплываются, как в тумане. Не могу сортировать. Я ничего не вижу.

Разворачиваю еще одну девочку.

Не Эми.

Пытаясь догнать девочку с грациозной походкой, нечаянно выбиваю поднос с тортом из рук официанта. Поднос падает на пол, торт разваливается на куски, как земля отваливается от корней растения.

Не Эми.

Толпа редеет, девочка в желтом платье стоит одна перед пустым экраном. Эми.

Она чуть не плачет.

— Все в порядке! — кричу я ей, с трудом прокладывая путь через множество людей. — Прими таблетку, и все будет хорошо!

Глаза Эми расширяются. Она вынимает мой медальон. Достает зеленую таблетку и быстро кладет ее в рот.

— Не эту! — кричу я, но слишком поздно. Она берет синюю таблетку и тоже кладет в рот.

— Красную! — ору я, расталкивая последнюю группу людей, чтобы пробиться к ней.

— У меня нет красной, — говорит она, повернувшись в мою сторону. Теперь она стоит спиной к экрану и показывает мне открытый пустой медальон. Ее глаза печальны. — У меня нет красной таблетки.

— Возьми мою, — говорю я, стремясь помочь ей во что бы то ни стало. Я не буду сидеть пассивно. Достаю свой контейнер, отвинчиваю крышку и кладу красную таблетку в ее руку.

— О, спасибо, Кассия, — говорит она. Подносит ко рту. Я вижу, как она глотает.

Все в комнате застывают на месте. Все смотрят на нас, на Эми. Как подействует на нее красная таблетка? Никто этого не знает, кроме меня. Я улыбаюсь. Я знаю: таблетка спасет ее.

За спиной Эми освещается экран, на нем лицо ее пары. И он видит, как Эми умирает. Ее тело падает с тяжелым стуком, по контрасту с легким трепетом закрывающихся глаз, с трепетом ее платья, которое ложится складками вокруг нее и трепетом ее рук, которые остаются раскрытыми, как крылья маленькой птицы.

Просыпаюсь в холодном поту, проходит не меньше минуты, прежде чем я успокаиваюсь. Несмотря на то что чиновники смеются над представлением о том, что красная таблетка — это таблетка смерти, такие слухи все равно ходят. Должно быть, поэтому мне и приснился такой страшный сон о том, что она убила Эми.

Но, к счастью, далеко не каждый сон сбывается.

Ночные датчики прилипли к моей коже. Какая жалость, что именно сегодня была моя очередь надеть их. Но ведь этот кошмар я видела в первый раз; чиновники не смогут обвинить меня в навязчивой идее. Кроме того, я не думаю, что они смогут в точности сказать, что я видела во сне. У девочек моего возраста случаются ночные кошмары, это вполне обычно. Никто не обратит внимания, когда эта информация загрузится в мой файл

Но седовласый чиновник сказал, что они будут следить за мной.

Я вглядываюсь в ночной мрак с болью в груди, от которой мне трудно дышать. Но думать не трудно.

Со дня дедушкиного Прощального банкета в прошлом месяце я мечусь между двумя противоречивыми чувствами: сожалением о том, что он дал мне тот листок со стихами, и радостью, что он это сделал. Потому что теперь я знаю, какими словами выразить то, что происходит в моей душе, — угасание света.

Если бы не было нужных слов, смогла бы я почувствовать это?

Я достаю микрокарту, которую та чиновница дала мне на зеленой лужайке, и на цыпочках крадусь к порту. Мне надо увидеть лицо Ксандера, убедиться, что все в порядке. И вдруг я вижу маму, которая с кем-то разговаривает. Так поздно ночью? С кем?

Из холла меня видит отец, который сидит на диване и ждет, когда мама закончит разговор. Жестом он просит меня подойти и сесть рядом. Когда я подхожу, он видит микрокарту в моих руках и, улыбаясь, поддразнивает меня, как сделал бы любой отец:

— Тебе недостаточно видеть Ксандера каждый день в школе? Хочешь взглянуть на него еще раз перед тем, как лечь спать? — Он обнимает меня. — Я тебя понимаю. Мне тоже постоянно хотелось видеть твою маму. Тогда нам разрешали сразу же распечатать фотографию с порта, а не ждать до первого свидания.

— Как твои родители отнеслись к тому, что мама была из сельскохозяйственных районов?

Отец помолчал.

— Видишь ли, если говорить честно, они были этим немного озабочены. Им раньше не приходило в голову, что я буду обручен с кем-то, кто живет не в Сити. Но вскоре они решили, что рады этому. — Он улыбнулся той улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он вспоминал о том, как влюбился. — Им достаточно было один раз увидеть ее, чтобы изменить свое отношение. Видела бы ты тогда свою маму.

— А почему вы встретились в первый раз в Сити, а не в сельскохозяйственном районе? — спрашиваю я. Обычно первое свидание происходит близко от дома девочки. На нем обязательно присутствует чиновник из Департамента подбора пар, чтобы быть уверенным, что свидание проходит, как положено.

— Она настояла на том, чтобы приехать сюда, хотя ей пришлось долго ехать на поезде. Ей хотелось как можно скорее увидеть Сити. Мои родители, чиновник и я — все пришли к остановке, чтобы встретить ее.

Он делает паузу, и я знаю, что в его сознании проносится та первая встреча, и он видит мою маму, которая выходит из того поезда.

— И что было дальше? — Я знаю, вопрос выдает мое нетерпение, но я должна напомнить ему, что он не там, не в прошлом. Он здесь, в настоящем, и я хочу знать все, что можно, о том Обручении, в результате которого я появилась на свет.

— Когда она ступила на землю, твоя бабушка сказала мне: «На ее лице солнце». — Отец делает паузу и улыбается. — И это была правда. Я никогда раньше не видел такого милого и оживленного лица. Мои родители больше никогда не сомневались в ней. Я думаю, мы все влюбились в нее тогда.

Ни отец, ни я не замечаем, что мама стоит в дверях, пока она не дает о себе знать легким покашливанием.

— А я влюбилась во всех вас. — Она кажется мне немного печальной, и я думаю, что она, наверное, вспоминает дедушку или бабушку или их обоих. Отец и она — последние двое, кто помнит тот день, кроме, может быть, чиновника, надзиравшего тогда за их первой встречей.

— Кто звонил так поздно? — спрашиваю я.

— Это с работы, — отвечает мама, устало опускается на диван около отца и кладет голову ему на плечо, а он обнимает ее одной рукой. — Я завтра должна уехать на некоторое время.

— Почему?

Мама зевает, ее голубые глаза широко открыты. Лицо еще хранит следы поцелуев солнца, ведь она работает на свежем воздухе. Она выглядит немного старше, чем всегда, и впервые я вижу редкие седые нити в ее густых белокурых волосах, как тени в солнечном свете.

— Уже поздно, Кассия. Тебе надо идти спать, и мне тоже. Завтра утром я все вам с Брэмом расскажу.

Я не спорю. Сжимаю в руке микрокарту и желаю родителям спокойной ночи. Мама наклоняется, чтобы поцеловать меня на прощанье. Вернувшись в свою комнату, я стараюсь сквозь стены прислушаться к разговору. Что-то в предстоящей маминой поездке тревожит меня. Почему именно теперь? Куда она едет и надолго ли? Она редко ездит в командировки.

— Итак, — говорит отец в соседней комнате, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — в чем дело? Не припомню, чтобы в последнее время в нашем доме раздавался столь поздний звонок.

— Не знаю, в чем дело. Что-то произошло, но я не знаю толком, что именно. Они посылают несколько сотрудников из разных питомников, чтобы посмотреть на урожай, полученный в питомнике Провинции Грандиа. — Ее голос становится певучим, как бывает, когда очень поздно и она устала. Я помню это с тех времен, когда она рассказывала мне сказки о цветах, а я ей во всем верила. Если она считает, что все хорошо, значит, так оно и есть. Моя мать — одна из умнейших женщин, которых я знаю.

— Как долго тебя не будет? — спрашивает отец.

— Самое большее — неделю. Как ты думаешь, с Кассией и Брэмом все будет хорошо? Ведь неделя — немалый срок.

— Они поймут. — Пауза. — Кассия до сих пор выглядит расстроенной. Из-за образца.

— Я знаю. Меня это беспокоит. — Мама вздыхает. Тихий звук, который я едва слышу сквозь стенку. — Ты сделал ошибку, но вел себя честно. Я думаю, она это скоро поймет.

«Ошибку? Но это не была ошибка, — думаю я. И вдруг понимаю: — Она не знает. Он не сказал ей. У отца есть тайна от матери».

И тогда мне приходит в голову ужасная мысль:

«Если так, моих родителей нельзя считать идеальной парой».

В следующий момент я жалею об этой мысли. Если мои родители — не идеальная пара, то есть ли шансы у меня?

На следующее утро новая гроза сорвала листья с кленов и обильно полила цветы. Я ела завтрак, вечную овсяную кашу, которая дымилась в своем контейнере, когда услышала из порта объявление. Кассия Рейес, ваш активный отдых, восхождение, сегодня отменяется из-за плохой погоды. Просим известить среднюю школу о необходимости проведения дополнительных учебных занятий.

Не будет восхождения. Это значит — не будет и Кая.

Иду к остановке поезда, сквозь дождь и туман. Воздух насыщен водой. В такую погоду мои волосы цвета меди обычно превращаются в спутанную, вьющуюся шапку. Поднимаю глаза к небу и вижу только беспросветную массу туч.

В поезде, в котором я еду, нет никого: ни Ксандера, ни Эми, ни Кая. Они, наверное, уехали на других поездах или еще не вышли из своих домов, но у меня такое чувство, что я что-то потеряла, что-то теряю. Или кого-то?

Может быть, саму себя.

Приезжаю в школу, иду наверх, в исследовательскую библиотеку, где установлено несколько портов. Я хочу найти Дилана Томаса и лорда Альфреда Теннисона и узнать, есть ли у них стихотворения, которые вошли в число Ста стихотворений. Не думаю, что это так, но хочу знать точно.

Мои пальцы нависли над экраном порта, но я в нерешительности. Простейший способ — впечатать их имена, но тогда останется запись о чьем-то поиске, и след может привести ко мне. Значительно безопаснее просмотреть список всех ста поэтов, вошедших в базу данных. Если я буду одну за другой просматривать фамилии поэтов, это будет больше похоже на выполнение задания по ознакомлению и меньше — на поиск чего-то конкретного.

Просмотр занимает много времени, но наконец я дохожу до буквы «Т». Нахожу одно стихотворение Теннисона и хочу его прочесть, но у меня уже нет времени. Томаса в списке нет. Есть Торо[7]. Я нажимаю на это имя: было сохранено одно его стихотворение под названием «Луна». Если у него и есть другие стихи, я их никогда не прочту.

Почему дедушка дал мне те стихи? Хотел, чтобы я поняла их тайный смысл? Может быть, предостерегал меня от покорности? А что это значит? Что я должна бороться с властью? Но не мог же он хотеть, чтобы я покончила с собой! Потому что такая борьба равносильна самоубийству. Физически я не умру, но если я вздумаю нарушать правила, они отнимут все, что мне дорого: мою пару, мою семью, интересную работу. У меня не будет ничего. Не думаю, чтобы дедушка хотел этого для меня.

Не могу разгадать эту загадку. Думаю и думаю и проворачиваю слова в голове и так, и этак. Хотелось бы снова увидеть их на бумаге; возможно, мне было бы легче их понять. Почему-то мне кажется, что все могло быть по-другому, если бы я смогла увидеть их не только в собственных мыслях.

Однако одну вещь я поняла. Хотя я поступила правильно — сожгла стихи и даже пыталась не вспоминать о них, — цели я не достигла. Они не уйдут от меня.

Увидев Эми, сидящую в пищевом зале, я чувствую минутное облегчение. Она просто сияет и, заметив меня, машет мне рукой. Банкет прошел хорошо. Она не паниковала. Она пережила это. И она жива.

Проскальзываю мимо очереди и сажусь за стол около нее.

— Итак, — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ, — как прошел Банкет?

Ее сияние распространяемся на каждого в этом зале. За нашим столом все улыбаются.

— Это было идеально.

— Надеюсь, это не Лон? — стараюсь пошутить я, и неудачно: Лон был обручен несколько месяцев назад.

Эми смеется:

— Нет! Его зовут Дален. Он из Провинции Акадиа.

Акадиа — одна из самых лесистых провинций на востоке, далеко от круглых холмов и рассеченных реками долин нашей Провинции Ориа. У них там в Акадиа камни и море. Здесь у нас почти нет ни того, ни другого.

— И... — Я наклоняюсь вперед. То же делают и остальные наши друзья, собравшиеся за этим столом и жаждущие узнать подробности о мальчике, за которого Эми выйдет замуж.

— Когда он встал, я подумала: не может быть. Он не для меня. Он такой высокий, и он улыбался мне прямо с экрана. И ни капельки не волновался.

— И он красивый?

— Конечно. — Эми улыбается. — И, знаете, он, кажется, не слишком во мне разочаровался, слава богу.

— Да как бы он мог? — Эми так ослепительно сияет сегодня в своей тускло-коричневой робе, что, конечно, на вчерашнем Банкете, когда она была в желтом платье, от нее просто невозможно было отвести взгляд. — Итак, он красив. Но все-таки, на кого он похож? — Я смущена, услышав в своем голосе нотки ревности и зависти. Никто не толпился, вокруг меня, чтобы выяснить, на кого похож Ксандер. Тогда не было тайны, потому что все его знали.

У Эми хватает доброты, чтобы игнорировать мой тон.

— На самом деле он немного похож на Ксандера, — начинает она, но тут же обрывает себя.

Я следую за ее взглядом и вижу Ксандера, который стоит со своим подносом всего в нескольких футах от нас и выглядит расстроенным. Почувствовал ли он зависть в моем голосе, когда я расспрашивала Эми о ее паре?

Что со мной происходит?

Стараюсь исправить положение.

— Мы говорили о паре Эми. Она говорит, он похож на тебя.

Ксандер реагирует быстро.

— Значит, он умопомрачительно хорош. — Он садится около меня, но не смотрит в мою сторону. Я смущена. Наверняка он слышал мои вопросы.

— Конечно! — Эми смеется. — Не понимаю, почему я так волновалась. — Она немного краснеет, возможно, вспомнив вечер в мюзик-холле, и смотрит на Ксандера. — Все получилось замечательно, совсем так, как ты говорила.

— Хорошо бы они разрешили тебе распечатать его фотографию сразу же. Хочется посмотреть, как он выглядит.

Эми описывает свою пару и рассказывает о Далене все, что она прочла в своей микрокарте, но я так расстроена, что почти ничего не слышу. Боюсь, что обидела Ксандера, и хочу, чтобы он посмотрел на меня или взял мою руку, но он не делает ни того, ни другого.

По пути из пищевого зала Эми сжимает мою руку.

— Большое тебе спасибо за то, что одолжила мне свой медальон. Я думаю, это он помог мне получить такую пару, как Дален.

Я киваю, соглашаясь.

— Кай вернул его тебе сегодня утром?

— Нет. — Мое сердце падает. Где мой медальон? Почему он не у Эми?

— Не отдал? — Лицо Эми становится белым.

— Нет, — отвечаю я. — А при чем тут Кай?

— Я встретила его вечером в поезде после Банкета обручения. Он возвращался домой после работы. Мне хотелось как можно скорее вернуть тебе медальон, — Эми глубоко вздыхает, — и я знала, что ты увидишься с Каем на восхождении раньше, чем здесь со мной. Принести его к вам домой я тоже не могла: боялась нарушить комендантский час.

— Сегодня утром восхождение отменили из-за погоды.

— Правда?

Восхождение — единственный вид летнего активного отдыха, который категорически нельзя проводить при неподходящей погоде. Даже плаванием можно заниматься в закрытом бассейне. У Эми удрученный вид.

— Я должна была предвидеть это. Но почему он не передал как-нибудь тебе медальон сегодня утром? Он знал, как это важно. Я же ему все объяснила.

Хороший вопрос. Но я не хочу портить Эми настроение в ее праздничный день, не хочу заставлять ее беспокоиться.

— Я думаю, он передал медальон Аиде, чтобы та отдала его кому-нибудь из моих родителей, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал беспечно. — Или он отдаст его мне завтра на восхождении.

— Не беспокойся, — говорит Ксандер. На этот раз он смотрит прямо на меня, и его слова разрушают тот маленький барьер, который готов был возникнуть между нами. — Каю можно верить.

ГЛАВА 15

На следующее утро я иду к остановке аэропоезда. Воздух легкий и бодрящий. Ночной холод совершил то, что было не под силу вчерашнему дождю: воздух стал свежим. Новым. Солнце, которое светит сквозь остатки облаков, разрешает птицам петь. И они поют. Оно разрешает мне вбирать в себя свет, и я это делаю. Кто бы позволил угаснуть чему-то столь прекрасному, как свет?

Это чувствую не я одна. Кай находит меня, стоящую среди других перед инструктором, как раз когда тот начинает говорить, и вкладывает медальон а мою ладонь. Я чувствую прикосновение его пальцев, и, по-моему, он не убирает их чуть дольше, чем это необходимо.

Кладу медальон в карман.

«Почему здесь? — думаю я с легким трепетом. — Почему не отдать мне его дома?»

Я рада, что одолжила его Эми, но рада и тому, что получила обратно. Этот медальон — единственное, что осталось мне от моих бабушки и дедушки, и я клянусь никогда больше не выпускать его из рук.

Я думала, что Кай подождет меня, чтобы вместе начать восхождение, но он этого не делает. После свистка инструктора Кай, не оглядываясь, исчезает в лесу, и только что возникшее у меня теплое чувство растворяется в воздухе.

«Ты получила обратно свой медальон, — напоминаю я себе. — Что-то возвращается».

Кай совершенно исчезает за деревьями впереди меня. «Что-то теряется».

Тремя минутами позже, одна в лесу, я достаю медальон из кармана, чтобы убедиться, что все в порядке, и вижу, что Кай отдал мне не мой медальон, и какой-то другой. Он похож на мой — золотой, с крышкой, которая захлопывается и открывается, но это совершенно точно не мой артефакт.

Внутри по кругу буквы — С, В, Ю, 3 — и стрелка, Которая вращается, указывая острием на эти буквы. Я не думала, что людям со статусом «Отклонение от нормы» разрешено иметь собственные артефакты... Он дал его мне нарочно? Или по ошибке? Что мне делать: отдать ему эту вещь или ждать, пока он мне что-нибудь скажет?

Слишком много секретов в этом лесу, думаю я и вдруг улыбаюсь, радуясь солнцу.

— Сэр! Сэр! Лон упал. Кажется, он покалечился!

Инструктор ругается сквозь зубы и смотрит на вершину холма, куда забрались только мы с Каем и этот мальчик.

— Вы двое, стойте там и отмечайте всех, кто будет подходить, ладно?

Он сует мне в руки датапод и, прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, устремляется вместе с мальчиком вниз.

Я думаю о том, что нужно сказать Каю о необходимости обменяться артефактами, но меня вдруг что-то останавливает. Не знаю почему, но мне захотелось оставить у себя эту таинственную крутящуюся стрелку в ее золотой коробочке. Хотя бы на день или два.

Вместо этого я спрашиваю Кая:

— Что ты делаешь?

Его рука двигается, изображая на земле кривые и палочки, очертания которых кажутся знакомыми. Вспышка синих глаз в мою сторону.

— Я пишу.

Ну, конечно. Вот почему знаки кажутся знакомыми. Он пишет рукописным шрифтом, с наклоном. Как буквы на моем медальоне. Я видела раньше образцы такого шрифта, но не знаю, как его воспроизвести. Этого никто не знает. Мы можем только печатать. Мы могли бы попробовать изобразить буквы, но чем? Приспособлений для ручного письма давно не существует.

Но, наблюдая за Каем, я понимаю, что можно самим сделать такие приспособления.

— Как ты этому научился? — Я не решаюсь сесть около него: в любой момент кто-то может выйти из-за деревьев, и мне надо будет ввести его имя и датапод. Стою как можно ближе к Каю. Он морщится, и я понимаю, что стою как раз посередине фразы, которую он пишет. Делаю шаг назад.

Кай улыбается, но не отвечает. Продолжает писать.

В этом разница между нами. Я умею сортировать, то есть отбирать по определенным признакам. Он умеет творить. Он может писать слова, когда захочет: вдавливать палочкой в землю, чертить на песке, вырезать на коре деревьев.

— Никто не знает, что я это умею, — говорит Кай. — Теперь я знаю твою тайну, а ты — одну из моих.

— Только одну? — спрашиваю я, думая о стрелке, которая вращается в золотом футляре.

Кай снова улыбается.

Капли вчерашнего дождя висят на лепестках диких цветов. Я макаю палец в воду и пытаюсь пивать на гладкой зеленой поверхности широкого листа. Но это трудно и неудобно. Мои руки привыкли печатать и не умеют рисовать буквы. Много лет, со времени учебы в начальной школе я не держала в руках кисточки. Вода чистая, и я даже не вижу свои буквы, но все равно знаю, что они написаны неправильно.

Кай макает палец в другую каплю и выводит на Листе блестящее «С». Кривая у него получается ровной и грациозной.

— Будешь меня учить? — спрашиваю я.

— Не собирался этого делать.

— Мы многого не собирались делать из того, что потом сделали, — напоминаю я ему. Снизу слышатся внуки ломающихся под ногами веток. Кто-то идет к нам. Мне отчаянно хочется заставить его дать мне Обещание до того, как кто-нибудь появится здесь и момент будет упущен. — Мы не собирались учить наизусть стихи, или писать руками, или... — Я обрываю себя и повторяю вопрос: — Будешь учить меня?

Кай не отвечает.

Мы больше не одни.

Несколько человек вышли на вершину, и по стонам, которые доносятся снизу, можно понять, что инструктор с группой Лона тоже недалеко. Я должна занести в датапод имена пришедших и отхожу от Кая. Оглянувшись, вижу, что он сидит, сложив руки, и не отрывает взгляда от окрестных холмов.

Выяснилось, что Лон будет жить — его травма не опасна. После того как инструктор разобрался с мелодрамой вокруг ранения, оказалось, что Лон просто чуть вывихнул лодыжку. И все-таки инструктор предупредил нас, чтобы мы шли вниз медленно.

Мне хочется спускаться вместе с Каем, но он присоединяется к группе, которая помогает инструктору транспортировать Лона к подножию холма. Удивляюсь, зачем инструктору надо было тащить Лона на вершину после его травмы, но потом слышу, как он говорит Каю что-то о квоте и о том, что иначе за ним начнут следить. Слышать это странно, хотя я знаю, что инструкторы тоже должны отчитываться перед вышестоящими чиновниками.

Спускаюсь вдвоем с девочкой по имени Ливи, которая делает большие успехи в восхождении и полна энтузиазма. Она говорит и говорит, а я представляю себе руку Кая, рисующую плавную кривую буквы С, первой буквы моего имени, и мое сердце начинает биться сильнее[8].

Мы запаздываем и должны спешить, чтобы успеть на поезд: я — домой, а Кай — в Сити, на работу. Я оставляю намерение поговорить с ним сегодня, но вдруг слышу, как кто-то проскользнул за моей спиной и произнес одно слово так тихо, будто ветерок донес до меня его звучание.

Это слово — «да».

ГЛАВА 16

Я делаю успехи в написании буквы «С». Приехав на восхождение, я практически взлетаю на вершину холма и, отметившись у инструктора, спешу на свое место рядом с Каем. До того как он успевает сказать хоть что-то, хватаю палочку и рисую «С» прямо здесь, в грязи рядом с ним.

— Какая буква следующая? — спрашиваю я, а он слегка усмехается.

— Знаешь, я тебе не нужен, ты можешь учиться сама, — говорит он. — Смотри на буквы в твоем скрайбе или в ридере.

— Но они не такие, как у тебя, — возражаю я, они не связаны друг с другом. Я видела раньше такой шрифт, но не знаю, как он называется.

— Курсив, — говорит он мягко. — Его труднее читать, но он такой красивый. Это один из старых способов письма.

— Вот этому я и хочу научиться.

Мне не интересно копировать угловатые печатные буквы, которыми мы пользуемся сейчас, хочется научиться писать буквы округлые, наклонные и связанные между собой. Так писать умеет только Кай.

Он смотрит поверх моей головы на инструктора, который вглядывается в чащу, будто боится, что кто-нибудь еще упадет и поранится, как вчера.

— Так какая следующая? — спрашиваю я снова.

— «А», — отвечает Кай, показывая, как напирать маленькую букву «а». Он рисует наклонный овал, приставляет справа палочку и загибает ее немного снизу вправо. — Потому что это вторая буква твоего имени. — Он обхватывает рукой палочку поверх моей руки.

Наверх, кривая, вниз.

Его рука мягко ведет мою, слегка надавливая, когда линия идет вниз, и отпуская, когда она идет вверх. Я прикусываю губу от напряжения, а может быть, оттого, что боюсь выдохнуть, пока не закончу писать букву «а». Источник: http://darkromance.ucoz.ru/

Буква выглядит совершенной. Я делаю прерывистый выдох. Мне хочется посмотреть на Кая, но вместо этого я смотрю на наши руки, которые сейчас лежат рядом, обхватывая палочку. При этом свете его рука не кажется красной, она смуглая и сильная. Целеустремленная.

Кто-то выходит из-за деревьев. Мы оба одновременно выпускаем палочку из рук.

Из леса выбирается Ливи. Она еще ни разу не приходила третьей и просто умирает от волнения. Пока она щебечет с инструктором, мы с Каем встаем и как бы случайно затаптываем написанные буквы ногами.

— Почему я начала учиться писать с букв своего имени?

— Потому что даже если тебе больше не придется учиться писать, ты всегда сможешь написать свое имя. — Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, и я догадываюсь, о чем он сейчас спросит. — Ты хочешь научиться писать и другие слова?

Киваю. Его глаза расширяются, и я вижу, что он меня понимает.

— Слова из того листка, — шепчет он, продолжая смотреть на Ливи и инструктора.

— Да.

— Ты еще помнишь их?

Я снова киваю.

— Говори мне понемногу каждый день, и я запомню их для тебя. Тогда их будут знать уже двое.

И хотя в любой момент к нам могут подойти и заговорить Ливи, или инструктор, или кто-нибудь другой, я на мгновение задумываюсь. Если я скажу сейчас Каю эти слова, мое положение станет еще опаснее. И я подвергну опасности Кая. И должна буду ему доверять.

Могу ли я сделать это? Я стою и любуюсь видом, открывающимся с вершины холма. Но небо не дает ответа. И купол Сити-Холла вдали тоже хранит молчание. Вспоминаю сказки об ангелах, о которых думала в пути на Банкет обручения. Но я не вижу ангелов, они не слетают на мягких крыльях к моему уху и не шепчут ответа на мой вопрос. Могу ли я довериться этому мальчику, который умеет писать палочкой на земле?

И что-то самое сокровенное во мне — мое сердце или, может быть, душа, эта мифическая часть человека, о которой заботятся ангелы, — говорит мне, что могу.

Я наклоняюсь ближе к Каю. Мы не смотрим друг на друга, мы смотрим прямо перед собой, чтобы быть уверенными — никто ничего не заподозрит, если втянет в нашу сторону. Когда я шепчу ему эти слова, мое сердце так переполнено, что готово разорваться: ведь это в первый раз я произношу их, действительно произношу их вслух для другого человека.

Покорно в ночь навек не уходи,

Борись, борись, чтоб свет не угасал...

Кай закрывает глаза.

Открыв их, он вкладывает мне в руку бумажный комок.

— Прочти это для практики, — говорит он, — а потом уничтожь.

Я с трудом дожидаюсь конца занятий в средней школе, а потом — работы по сортировке, прежде чем суметь заглянуть в то, что дал мне Кай. Я терплю, пока не оказываюсь в безопасном месте: дома, на кухне, за ужином и одна, потому что моя работа сегодня закончилась поздно. Слышу, как отец и Брэм играют в холле в игру на порте, и достаю из кармана подарок Кая.

Салфетка. Моя первая реакция — разочарование. Зачем это? Обыкновенная салфетка, какие лежит в пищевых залах средней школы, или питомники, или где угодно. Коричневая, мягкая. Грязная, бывшая в употреблении. Хочется выбросить ее в мусоросжигатель.

Но.

Развернув ее, я вижу на ней слова. Прекрасные слова. Слова, написанные курсивом. Они звучали бы красиво на вершине зеленого холма, под свист ветра в кронах деревьев, но звучали бы красиво и здесь, в моей серо-голубой кухне, под рокот мусоросжигателя в дальнем углу. Темные, закругляющиеся буквы вьются по коричневой бумаге. На влажной поверхности они оставляют пятна.

Но здесь не только слова. Он что-то нарисовал. Какие-то линии, а под ними отрывок не то из стихотворения, не то из лирической песни; мой привыкший к сортировке ум видит в написанном тексте признаки всех этих вещей, но я не могу классифицировать их. С таким я никогда раньше не встречалась.

Я даже не знаю, чем надо пользоваться, чтобы оставлять такие следы на бумаге. Все слова, которые я выучила, я писала пальцем по воде или веточкой по грязи. Наверняка раньше были какие-то приспособления для письма, но я понятия не имею, какие именно. Даже кисточки, которыми мы рисовали в школе, были соединены с портами, и наши рисунки тотчас стирались. Каким-то образом Каю должна быть известна эта тайна, которая старше моего дедушки, его матери и более далеких предков. Как писать. Как творить.

«Две жизни», — написал он.

«Две жизни», — шепчу я про себя. Слова висят в комнате, слишком тихие, чтобы заглушить другие звуки, которые живут в нашем доме, и чтобы перекрыть стук моего сильно бьющегося сердца. А оно бьется сильнее, чем когда-либо на восхождениях, сильнее, чем на тренажере.

Мне бы надо пойти в свою комнату, где все-таки соблюдается мое право на частную жизнь: моя кровать, мое окно. Мой шкаф, где тихо висят мои рабочие платья. Но я медлю, вглядываясь в рисунок на салфетке. Вначале мне трудно разгадать, что тут изображено, но потом я понимаю: это он. Кай. Портрет нарисован дважды, на каждой стороне салфетки. Линия его челюсти, форма его глаз, стройность и сила его тела. Оба рисунка не закончены: его руки поставлены и обращены кверху, будто держат что-то, но они пусты.

На этом сходство обоих рисунков кончается. На первом рисунке Кай смотрит в небо, выглядит моложе, лицо открытое. Руки будто держат что-то невидимое. На втором он выглядит старше, резче обрисованы черты лица, он смотрит вниз, на землю. Внизу, под рисунком, он написал:

Кто подлинный из этих двух людей?

Не спрашиваю я, они молчат.

«Две жизни». Мне кажется, я понимаю, что он имеет в виду. Его жизнь до приезда сюда и его жизнь после этого. Но что представляют собой две парочки в конце: песню, стихотворение, жалобу?

— Кассия? — зовет меня отец из-за двери. Я бросаю салфетку и контейнер из-под моего ужина на поднос и несу все вместе к отверстиям печи и мусоросборника для переработки отходов.

— Да?

«Даже если он все видит, это только салфетки, — говорю я себе, глядя на коричневый квадратик на подносе. — Мы сжигаем их после каждого приема пищи, они сделаны из правильной бумаги, не той, которую дал мне дедушка. Мусоросжигатель не зарегистрирует различия. Кай заботится о моей безопасности». Я поднимаю глаза на отца.

— На порте есть для тебя сообщение, — говорит отец. Он не смотрит на то, что я несу. Он смотрит на мое лицо, чтобы понять, о чем я думаю. Может быть, реальная опасность заключена в этом? Я улыбаюсь, имитируя беспечность.

— Это от Эми? — сбрасываю контейнер в бункер для переработки. Остается только салфетка.

— Нет, — отвечает отец. — Чиновник из Департамента подбора пар.

— О! — Я запихиваю салфетку в трубу мусоросжигателя. — Сейчас подойду, — говорю я отцу. Чувствую слабый поток тепла от огня, в котором горит история Кая, и думаю о том, сколько раз еще придется мне сжигать что-то хорошее и важное: дедушкины стихи, рисунки Кая. Хватит ли у меня сил постоянно что-то уничтожать?

«Кай велел тебе уничтожить это, — говорю я себе. — Поэт, написавший стихотворение, умер, но Кай жив, и мы должны думать о его безопасности»,

Иду за отцом в холл. Брэм сердито смотрит на меня и выходит, потому что сообщение прервало его игру. Слегка шутливо толкаю его, направляясь к порту и надеясь скрыть свою нервозность.

Чиновник, которого я вижу на экране, мне не знаком. Это крепкий, бодрый мужчина, отнюдь не тот аскетический тип интеллектуала, который, по моим представлениям, должен заниматься таким важным делом, как подбор пар.

— Привет, Кассия, — говорит он. Воротник белой униформы плотно облегает шею. Около глаз лучатся морщинки смеха.

— Привет. — Мне хочется взглянуть на свои пальцы, не испачканы ли они рисунками с салфетки, но я смотрю на чиновника.

— Прошел уже месяц со дня вашего Обручения.

— Да, сэр.

— Для других Обрученных наступает время первой встречи через порт. Я провел целый день, устанавливая эти связи для них. Однако вам и Ксандеру было бы нелепо общаться через порт. — Чиновник весело смеется. — Вы так не думаете?

— Согласна, сэр.

— Мы с коллегами решили, что для вашего сближения было бы разумно организовать совместный выход куда-нибудь, конечно, под наблюдением официального лица, как и для других Обрушенных.

— Конечно. — Краем глаза я вижу, что отец стоят в дверях своей комнаты и наблюдает за мной и за нашим разговором. Я рада, что он здесь. Хотя в идее совместного времяпрепровождения с Ксандером нет ничего нового и предосудительного, мысль о присутствии чиновника во время нашей встречи кажется мне немного странной.

«Надеюсь, это не будет та чиновница с зеленой Лужайки», — подумалось вдруг мне.

— Отлично. Завтра у вас будет совместный ужин вне дома. Ксандер и прикрепленный к вашей паре чиновник зайдут за вами перед вашим обычным временем приема пищи.

— Я буду готова.

Чиновник исчезает с экрана, а порт дает сигнал, что нас снова вызывают.

— Мы популярны сегодня вечером, — говорю я отцу, довольная, что этот второй звонок отвлечет нас от обсуждения моего предстоящего свидания с Ксандером. Отец с надеждой смотрит на экран и встает рядом со мной. Звонит мама.

— Кассия, можно я поговорю с папой несколько минут наедине? — спрашивает она меня после обмена приветствиями. — У меня сегодня мало времени. А мне надо кое-что ему сказать.

Она еще в униформе, с профессиональным значком, и выглядит усталой.

— Конечно, — отвечаю я.

Кто-то стучит в дверь, и я иду открывать. Это Ксандер.

— У нас есть несколько минут до комендантского часа, — говорит он. — Выйдешь поговорить немного?

— Конечно. — Я выхожу на крыльцо и закрываю за собой дверь. Фонарь над крыльцом освещает нас ярким светом. Можно сказать, мы на виду у всего мира, по крайней мере у Кленового городка, когда усаживаемся рядом, бок о бок, на цементных ступенях. Мне хорошо рядом с Ксандером, хотя я чувствую себя по-другому, чем рядом с Каем.

И все же — с Каем или с Ксандером — в обоих случаях чувствуешь себя на ярком свету. Правда, свет разный, но не темнота.

— Похоже, нас завтра ожидает свидание вдвоем? — спрашивает Ксандер.

— Втроем, — отвечаю я. И поскольку он смотрит удивленно, добавляю: — Не забудь о чиновнике.

Ксандер охает:

— Правда. Как я мог забыть?

— Жаль, что мы не можем встретиться наедине.

— Мне тоже.

Пауза. Ветер гуляет по нашей улице, шевелит листья кленов. В вечернем свете листья кажутся серебристо-серыми; их подлинный цвет похищен ночью. Я вспоминаю ночь, когда я сидела с дедушкой и думала о том же — о давно изжитой болезни, которая выражалась в неумении распознать цвет, о том, как мир должен был относиться к таким людям.

— Ты когда-нибудь мечтаешь? — спрашивает Ксандер.

— Очень часто

— А когда-нибудь представляла в мечтах свою пару? Я имею в виду, до Обручения?

— Иногда, — отвечаю я. Перестаю любоваться игрой ветра в листьях кленов и смотрю на Ксандера.

Надо было сделать это перед тем, как ответить. Теперь слишком поздно. Я вижу по его глазам, что он надеялся на другой ответ. Своими словами я закрыла некую дверь, вместо того чтобы открыть ее. Может быть, Ксандер мечтал обо мне и надеялся услышать, что и я мечтала о нем. Может быть, у него, как и у меня, бывают моменты сомнения в наших отношениях, и ему надо знать, что я в них уверена.

Мы — необычная пара, и в этом наша проблема. Мы слишком хорошо друг друга знаем. Мы ощущаем неуверенность в наших прикосновениях, читаем в глазах друг друга. Мы не можем мечтать о своей паре день за днем, вдали от нее, как это делают другие. Потому что они не встречаются, как мы, ежедневно.

Однако мы все-таки пара, и глубокое взаимное понимание сильнее нашей растерянности. Ксандер дотрагивается до моей руки, я сплетаю его пальцы со своими. Это знакомо. Это хорошо. Когда я думаю о том, что еще много-много раз мы будем сидеть с ним на ступеньках при свете уличного фонаря, мне становится хорошо, и я чувствую себя счастливой.

Я хочу, чтобы Ксандер опять поцеловал меня. Сейчас поздний вечер, и в воздухе стоит аромат новых роз, как тогда, при нашем первом поцелуе. И я хочу, чтобы он снова поцеловал меня, чтобы я могла убедиться, что мое чувство к нему реально. Более реально, чем то, которое возникло, когда рука Кая сжимала мою руку на вершине малого холма.

Через улицу слышно, как со вздохом подкатил к остановке последний поезд из Сити. Через несколько мгновений мы видим фигуры рабочих, которые спешат по боковым дорожкам, чтобы успеть к своим домам до отбоя.

Ксандер встает:

— Я, пожалуй, пойду. Увидимся завтра в школе.

— До завтра, — говорю я.

Он сжимает мою руку и присоединяется к идущим домой по боковым дорожкам.

Я не ухожу. Наблюдаю за прохожими, некоторым из них машу рукой. Я знаю, кого жду. В тот момент, когда я думаю, что сегодня уже не увижу его, Кай останавливается прямо перед моим домом. Я спускаюсь со ступенек, чтобы поговорить с ним.

— Я собирался сделать это в течение последних нескольких дней, — говорит Кай. Сначала я думаю, что он хочет дотронуться до моей руки. Сердце замирает, но потом вижу: он что-то достает. Конверт из коричневой бумаги, какими пользуются иногда люди, работающие в офисах. Наверное, его отец дал ему этот конверт. Тут же я понимаю, что внутри, должно быть, мой медальон, и протягиваю руку, чтобы взять конверт. Наши руки не соприкасаются, и я ловлю себя на мысли, что жалею об этом.

Что со мной происходит?

— У меня твой... — и замолкаю, потому что не знаю, как назвать вещицу с вращающейся стрелкой внутри.

— Знаю. — Кай улыбается мне. Тяжелая луна низко висит в небе, над самым горизонтом, как ярко-желтый ломоть дыни, которым мы будем лакомиться на осенних каникулах. Лунный свет слабо освещает лицо Кая, но улыбка освещает его намного сильнее.

— Он там. — Я показываю на дом, ступени крыльца и фонарь над ним. — Если ты немного подождешь, я сбегаю и принесу его.

— Не стоит, — говорит Кай. — Я могу подождать. Отдашь после. — Его голос звучит тихо, почти застенчиво. — Мне хочется, чтобы ты его рассмотрела.

Я гадаю, какого цвета его глаза сейчас. И что они отражают: ночной мрак или лунный свет? Хочу приблизиться, чтобы рассмотреть, но в этот момент слышен предварительный сигнал отбоя. Мы оба вздрагиваем.

— До завтра, — говорит Кай и делает движение, чтобы уйти.

— Пока.

У меня есть еще пять минут до того, как я должна буду войти в дом. Стою неподвижно. Слежу за Каем, пока он не исчезает из виду. Потом еще раз смотрю на луну и закрываю глаза. В моем сознании два слова, прочитанные раньше:

«Две жизни».

С того дня как я увидела другое лицо на микрокарте, я так и не знаю, какая из двух моих жизней подлинная. Даже после уверений чиновницы на зеленой лужайке какая-то часть моего существа не знает покоя. Как будто бы я впервые увидела, что дорога моей жизни может разветвляться на две тропинки, может пойти по разным направлениям.

Вернувшись в дом, я достаю из конверта свой медальон и артефакт Кая, спрятанный глубоко в кармане одного из моих запасных рабочих платьев. Когда я кладу их рядом, легко заметить различие между двумя золотыми кружками. Поверхность артефакта Кая тусклая и исцарапанная. Мой медальон сияет ярче, и на нем выгравированы буквы и цифры.

Следуя внезапному порыву, я открываю мой медальон и заглядываю внутрь. Я знаю, что Кай видел, как я читала стихи в лесу. Видел ли он, как я открывала медальон?

Что, если Кай оставил в нем сообщение для меня?

Пусто.

Прячу медальон на его место на полке.

Решаю пока хранить артефакт Кая в конверте, а потом для сохранности положить его в карман моего запасного форменного платья. Но прежде чем спрятать, я открываю крышку и смотрю на крутящуюся стрелку. Она наконец останавливается. А я все еще раздумываю: куда мне идти?

ГЛАВА 17

Восхождение, пожалуй, слишком легкое.

Я отбрасываю с пути ветки, перепрыгиваю через камни и продираюсь сквозь кусты. Мои ноги помнят дорогу на этот холм, и я знаю, где лучше идти, чтобы быстрее добраться до вершины. Мне хочется, чтобы склон был круче, а восхождение — труднее. Я хочу подняться на Большой холм, покрытый диким лесом без тропинок и с поваленными деревьями. Если бы они пустили меня на Большой холм прямо сейчас, я бы, наверное, смогла бы взбежать на него. А когда я достигла бы вершины, то оттуда открылся бы новый вид, и, может быть, если бы Кай пошел со мной и мы стояли на вершине вместе, я могла бы больше о нем узнать.

Мне не терпится поскорее увидеть его и услышать его историю. Расскажет ли он мне о себе больше?

Продираюсь сквозь деревья и налетаю на инструктора.

— Похоже, сегодня вы кое-кому проиграли соревнование, — говорит он и записывает в датапод время моего прибытия.

Что он имеет в виду? Ищу глазами Кая. Рядом с ним сидит девочка, золотые волосы струятся по спине. Ливи.

Она что-то говорит, и Кай смеется. И ни движения, ни жеста в мою сторону, приглашающего сесть рядом с ним. Он даже не смотрит на меня. Мое место заняла Ливи. Я делаю шаг вперед.

Она протягивает Каю ветку. Он даже не колеблется. Держит ветку поверх ее руки, и я вижу, как он помогает ей рисовать кривые линии на грязной земле.

Он что, учит ее писать?

За одним моим шагом вперед следует много шагов назад. Я поворачиваюсь и иду прочь, чтобы не видеть всего этого. Сияния солнечного света в ее волосах, их почти соприкасающихся рук, букв, написанных на земле, его глаз, которые смотрят мимо меня, солнца и ветра и тихих слов, которые должны были быть моими.

Как могу я поговорить с Каем, если она сидит не моем месте? Как могу я теперь учиться писать? Как могу я узнать больше о его истории?

Ответ простой: никак.

После спуска с холма инструктор произносит речь.

— Завтра мы пойдем по другому маршруту, говорит он. — Когда приедете в питомник, стойте на остановке поезда и ждите меня. Я поведу вас на новое место. Мы больше не будем подниматься на этот холм.

— Наконец-то, — стоя позади меня, говорит Кай, но так тихо, что слышно только мне, — а то я стал чувствовать себя, как Сизиф.

Я не знаю, кто такой Сизиф. Мне хочется повернуться и спросить Кая, но я не делаю этого. Он учил Ливи писать. Может быть, он теперь расскажет ей свою историю? Я обманывала себя, думая, что значу что-то для него? Может быть, много девочек знают историю Кая, и он готов каждую учить писать ее имя?

Даже зная, что это не так, не могу избавиться от ни да его руки, которая направляет ее руку.

Инструктор свистит в свисток, отпуская нас. Я иду прочь, стараясь держаться немного в стороне от всех. Сделав несколько шагов, слышу позади себя голос Кая.

— Ничего не хочешь мне сказать? — спрашивает мягко. Я знаю, о чем он. Хочет услышать продолжение стихотворения.

Не оборачиваясь, отрицательно качаю головой. У него не нашлось слов для меня. Почему у меня должны быть слова для него?

Мне хочется, чтобы здесь была мама. Время для ее командировки выбрано странно: лето — самый ответственный сезон в питомнике, за многими растениями надо ухаживать. Но и мне мама очень нужна. Как без нее подготовиться к моему первому официальному свиданию с Ксандером?

Я надеваю чистое будничное платье, жалея, что нельзя надеть зеленое шелковое. Тогда все напоминало бы нам обоим о Банкете, который состоялся месяц назад.

Выйдя в холл, вижу отца и брата, они ждут меня.

— Ты очень красивая, — говорит отец.

— Выглядишь неплохо, — вторит ему Брэм.

— Спасибо, — говорю я, округляя глаза. Брэм произносит эти слова каждый раз, когда я куда-нибудь иду. Когда я собиралась на Банкет обручения, он сказал то же самое, правда, с большей уверенностью.

— Мама постарается позвонить нам сегодня вечером, — говорит отец. — Ей хочется знать все подробности.

— Надеюсь, ей удастся. — Мысль о разговоре с мамой после свидания радует меня.

Из кухни раздается сигнал к ужину.

— Время есть, — говорит отец, обнимая меня. Хочешь, чтобы мы подождали здесь с тобой или нам убраться с дороги?

Брэм уже на полпути к кухне. Я улыбаюсь отцу:

— Иди к Брэму, ужинай. Со мной все будет хорошо.

Отец целует меня в щеку.

— Я вернусь, как только позвонят в дверь.

Он тоже подозрительно относится к обязательному присутствию чиновника.

Представляю, как отец подойдет к двери и вежливо скажет: «Извините, сэр. Кассия не может пойти на свидание». Я представляю, что он улыбнется Ксандеру, чтобы тот знал: не из-за него мой отец волнуется. Представляю, как после этого он вежливо, но твердо закроет дверь и оставит меня дома, в безопасности. В этих стенах, где я всегда чувствовала себя в безопасности.

«Но этот дом больше не безопасен, — напоминаю я себе. — Здесь я в первый раз увидела лицо Кая на микрокарте. И здесь обыскивали моего отца».

И вообще, есть ли безопасное место где-нибудь в Городке? В Сити? В Провинции? В этом мире?

Я сопротивляюсь желанию повторять слова из истории Кая, пока жду. Я слишком много о нем думаю и не хочу, чтобы он был с нами сегодня.

Звонок в дверь. Ксандер. И чиновник.

Мне кажется, я совсем не готова к этому, не знаю почему. Вернее, знаю: если задумаюсь об этом всерьез прямо сейчас, может измениться все. Абсолютно все.

За дверью ждет Ксандер. Поразительно, но это символизирует, что во всем этом неправильно. Никто никогда ни к кому не заходит, и, когда приходит время позволить кому-то войти, мы не знаем, как это сделать.

Я делаю глубокий вдох и открываю дверь.

— Куда мы едем? — спрашиваю я уже в поезде. Мы, все трое, сидим рядом: я, Ксандер и наш чиновник-надзиратель, моложавый, в самой отглаженной униформе, какую я когда-либо видела.

Чиновник отвечает:

— Ваши порции отправили в частный пищевой вил. Мы поужинаем там, а после я провожу вас по домам.

Он изредка удостаивает нас взглядом, предпочитая смотреть мимо нас или в окна. Не знаю, что входит в его намерения: дать нам почувствовать себя свободно или, наоборот, скованно. Получается пиорее последнее.

Частный пищевой зал? Я смотрю на Ксандера, Он удивленно поднимает брови и произносит тихо:

— С какой целью?

И кивает в сторону чиновника. Стараюсь сохранять серьезность. Ксандер прав. Зачем ехать так далеко, в частный пищевой зал, если наше свидание какое угодно, только не частное?

Начинаю сочувствовать всем Обрученным, которые вынуждены проводить свои первые беседы через порты и, конечно, тоже под наблюдением чиновников. По крайней мере, у нас с Ксандером были тысячи бесед без всякого наблюдения.

Частный пищевой зал расположен в небольшом здании на расстоянии всего одной остановки аэропоезда от нашего городка. Сюда иногда приезжаю холостяки, а иногда — наши родители, если им хочется сменить обстановку.

— Здесь очень мило, — говорю я в тщетной попытке наладить общую беседу, когда мы приближаемся к пищевому залу. Маленькая зеленая лужайки окружает краснокирпичную коробку здания. На лужайке я вижу клумбу с вездесущими новыми розами и какими-то прелестными дикорастущими цветами.

И тут память высвечивает воспоминание, такое особенное и яркое, что трудно поверить, что оно приходит ко мне впервые. Вспоминаю вечер: я намного младше, чем сейчас. Родители возвратились после вечера, проведенного вне дома. Мы с Брэмом оставались под присмотром дедушки. Я слышали его разговор с родителями, перед тем как отец пошел в комнату Брэма, а мама — в мою. Нежные розовые и желтые цветы выпали из ее волос, когда они наклонилась, чтобы поправить мое одеяло. Она быстро воткнула их обратно в волосы за ухом, а я была слишком сонной, чтобы спросить, откуда у нее цветы. Как они у нее оказались, если рвать цветы запрещено? Проснувшись на другое утро, я забыла свой вопрос и никогда потом его не задавала.

Теперь я знаю ответ: мой отец порой нарушает правила для тех, кого любит. Для мамы. Для дедушки. Мой отец немножко похож на Ксандера, каким он был в тот вечер, когда нарушил правила ради Эми.

Ксандер берет мою руку и возвращает меня в настоящее. Невольно бросаю взгляд на чиновника. Тот молчит.

Интерьер частного обеденного зала выглядит приятнее, чем обычного пищевого зала.

— Посмотри, — говорит мне Ксандер. Трепещущая лампа в центре каждого столика имитирует старинный романтичный способ освещения — свечи.

Когда мы проходим между столиками, на нас обращают внимание. Мы здесь явно самые молодые. Большинство посетителей в возрасте наших родителей или молодожены несколькими годами старше нас. Некоторые посетители похожи на холостых, но их немного. Наши городки населены в основном людьми семейными и молодежью моложе двадцати одного года.

Ксандер ловит чужие взгляды и отвечает на них, при этом не выпуская моей руки. Он тихонько шепчет мне:

— Хорошо, что хоть в школе привыкли к тому, что мы с тобой пара. Ненавижу, когда меня разглядывают.

— Я тоже.

Спасибо, что чиновник наконец-то не пялится на нас. Он прокладывает путь между столиками, пока не находит один, помеченный нашими именами. Сразу после того, как мы усаживаемся, появляется официант с нашей едой.

Свет от искусственных свечей мерцает над круглым столиком из черного металла. Скатертей нет; еда обыкновенная — здесь мы едим то же самое, что ели бы дома. Поэтому и надо заказывать столик заранее: персонал по питанию отправит вашу порцию в нужное место. И хотя ужин здесь не идет ни в какое сравнение с ужином на Банкетах обручения в Сити-Холле, этот зал — на втором месте по привлекательности из тех, что я видела за всю мою жизнь.

— Еда вкусная и горячая, — отмечает Ксандер, понюхав пар, который идет из его контейнера. Он снимает крышку и заглядывает внутрь. — Посмотри на мою порцию. Они наверно хотят, чтобы я потолстел, кладут мне все больше и больше.

Я смотрю на его порцию пасты под соусом. Порция огромная.

— И ты сможешь все это съесть?

— Ты шутишь? Конечно, смогу. — Ксандер изображает обиду.

Я ставлю перед собой контейнер и заглядываю внутрь. По сравнению с порцией Ксандера моя кажется очень маленькой. Может быть, мне это кажется, но в последнее время мои порции постоянно уменьшаются. Не понимаю почему. От восхождений и бега на тренажере я стала стройнее. По идее, мне бы нужно больше еды, а не меньше.

Может, мне это только кажется.

Наш чиновник выглядит еще безразличнее, чем прежде. Он наматывает на вилку пасту из своего контейнера и смотрит на других чиновников-надзирателей. Его еда совершенно такая же, как наша. Похоже, слух о том, что чиновники из специальных департаментов питаются лучше других, — это миф. Во всяком случае, в публичных местах они едят то же, что и все.

— Как дела с восхождениями? — спрашивает меня Ксандер, отправляя в рот порцию пасты.

— Мне они нравятся, — отвечаю я честно. Кроме сегодняшнего.

— Даже больше, чем плавание? — поддразнивает меня Ксандер. — Правда, ты не слишком много плавала. Сидя на бортике.

— Я плавала, — отвечаю я. — Иногда. Да и вообще. Восхождения нравятся мне больше, чем бассейн.

— Это невозможно, — опять дразнится Ксандер. — Лучше плавания ничего нет. Я слышал, все, чем вы занимаетесь, — это влезаете день за днем на один и тот же маленький холм.

— А все, чем вы занимаетесь, — это плаваете Дань за днем в одном и том же маленьком бассейне.

— Это другое. Вода всегда движется. Она всегда разная.

Возражения Ксандера напоминают мне рассуждения Кая в мюзик-холле о песнях.

— Ну, наверное, ты прав. Но и холм всегда в движении. Ветер колышет ветки деревьев. Растения растут, изменяются. — Я замолкаю. Наш аккуратно выглаженный чиновник наклоняет голову, прислушиваясь к нашей беседе. Правильно, а для чего мы тут сидим?

Я вожу по кругу вилкой с макарониной, и это движение напоминает мне о том, как Кай учил меня писать. Одна из макаронин изгибается по форме буквы «С». Не надо. Я должна прекратить думать о Кае.

Некоторые макароны на моей тарелке упрямо не желают наматываться, на вилку. Кружу вилкой по тарелке снова и снова, пока не надоедает, и запихиваю макароны в рот целиком. Их концы торчат изо рта в разные стороны. Приходится втягивать их в себя.

Ужасно неловко. Почему-то глаза наполняются слезами. Роняю вилку, и Ксандер наклоняется, чтобы поднять ее. Выпрямившись, он смотрит мне прямо в глаза. В его глазах вопрос, который я читаю так ясно, как будто он был задан вслух. Что с тобой?

Слегка качаю головой и улыбаюсь ему. Ничего.

Бросаю взгляд на чиновника, который моментально притворяется поглощенным своим наушником. Конечно. Он ведь на службе.

— Ксандер, почему ты не поцеловал меня прошлым вечером? — вдруг спрашиваю я, раз уж чиновник в этот момент нас не слушает. Казалось бы, я должна смутиться, но нет. Я хочу знать.

— Там было слишком много людей, которые могли это увидеть. — Голос Ксандера звучит удивленно. — Я знаю, чиновники не запрещают этого, раз мы обручены. Но ты же понимаешь, — он слегка кивает в сторону чиновника рядом с нами, — это совсем не то, когда за тобой наблюдают.

— Как ты узнал?

— Разве ты не замечала, что в последнее время по нашей улице постоянно ходят чиновники?

— Наблюдают за нашим домом?

Ксандер поднимает брови:

— Почему именно за вашим?

«Потому что я читаю то, чего читать не следует, учусь тому, чему нельзя учиться, и, кажется, влюбляюсь в другого».

Но я говорю не это:

— Мой отец... — и замолкаю.

Ксандер краснеет:

— Конечно, как я мог забыть? Но это не так. Я не думаю. Это чиновники основного уровня — офицеры полиции. Они патрулируют с недавних пор многие объекты, и не только в нашем городке. Во всех бородках.

Значит, наша улица в тот вечер была полна полицейскими, а я даже и не знала. Но Кай, наверное, знал. Поэтому и не поднялся на ступеньки нашего крыльца. Может быть, поэтому он никогда не дотрагивается до меня. Боится, что его поймают.

А может быть, все гораздо проще? Может быть, никогда и не хотел дотрагиваться до меня? Вероятно, я для него только друг, который хочет узнать его историю. И ничего больше.

Поначалу ведь так и было. Я хотела узнать больше о мальчике, который живет среди нас, но никогда о себе не рассказывает. О том, что с ним случилось раньше. Мне хотелось узнать больше о человеке, который по ошибке чуть не стал моей парой. А теперь чувствую, что, узнавая его, я тем самым узнаю и себя. Но я не думала, что полюблю его слова. И не думала, что найду в них себя.

Разве влюбиться в историю жизни человека — о то же, что влюбиться в него самого?

ГЛАВА 18

На нашей улице опять приземлился аэромобиль, на этот раз перед домом Эми.

— Что происходит? — спрашиваю Ксандера, чьи глаза расширились от страха. Сопровождающий нас чиновник смотрит с интересом, но не удивленно. Я борюсь с желанием схватить его туго накрахмаленную, наглухо застегнутую рубашку и во всех сил смять ее. А после прошипеть: «Что ты за нами ходишь? Что ты знаешь?»

Дверь дома Эми открывается, из нее выходя три чиновника. Наш чиновник поворачивается ко мне и Ксандеру и неожиданно говорит нам:

— Надеюсь, у вас обоих был приятный вечер. Завтра же я представлю отчет в Департамент по подбору пар.

Он поворачивается, чтобы идти к остановке, и я говорю машинально:

— Благодарю вас.

Хотя непонятно, за что его благодарить. Я совсем не чувствую благодарности.

Чиновники выходят из дома Эми, пересекают двор и идут к двери соседнего дома. В руках они держат контейнер со штампом Общества. Их лица серьезны. Если бы меня спросили, как они выглядят, я бы ответила, что они выглядят печальными. Меня это пугает.

— Давай зайдем к Эми, узнаем, в порядке ли она, — предлагаю я, и в тот же момент дверь открывается, и из нее выходит Эми. Она видит нас с Ксандером и спешит через двор нам навстречу.

— Кассия, это моя вина, это я во всем виновата! — Голос ее дрожит, на глазах слезы.

— В чем ты виновата, Эми, что случилось? — Я смотрю на дверь соседнего дома, чтобы убедиться, что чиновники не наблюдают за нами, но они уже вошли внутрь. Соседи Эми открыли дверь, прежде чем чиновники постучали. Как видно, их ждали.

— Что тут происходит? — Голос Ксандера звучит резко, и я взглядом прошу его проявить терпение.

Лицо Эми становится еще бледнее, она хватает меня за руку.

— Чиновники отбирают все артефакты, — говорит она еле слышно.

— Что?

У Эми дрожат губы.

— Они сказали, что меня видели на банкете Обручения с артефактом и они пришли конфисковать его. И я рассказала, что это был не мой артефакт, что я взяла его на время у тебя и потом вернула. — Она сглатывает, и я вспоминаю историю с зеленой таблеткой. Обнимаю ее и смотрю на Ксандера. Эми продолжает говорить, голос ее дрожит: — Я не должна была говорить им. Но я так испугалась! Теперь они собираются забрать его у тебя. Они ходят из дома в дом.

Из дома в дом. Скоро они будут у нас. Мне хотелось бы утешить Эми, но я должна постараться спасти мой артефакт, даже если мои усилия напрасны. Я должна идти домой. Обнимаю Эми:

— Эм, ты не виновата. Даже если бы ты им не сказала, они знали, что у меня есть артефакт. Он зарегистрирован, и я брала его на свой банкет.

Затем я вспоминаю кое-что, и новый приступ страха охватывает меня. Артефакт Кая. Он у меня в шкафу. Чиновники знают о моем артефакте, но они ничего не знают об артефакте Кая. У нас обоих могут быть неприятности.

Как мне его спрятать?

— Мне надо домой, — громко говорю я. Снимаю руку с плеча Эми и поворачиваюсь лицом к своему дому. Сколько у меня времени до прихода чиновников? Пять минут? Десять?

Эми начинает плакать еще сильнее, но у меня нет времени снова ее успокаивать. Иду быстро, насколько это возможно, не привлекая внимания. Еще несколько шагов, и рядом со мной идет Ксандер, сцепив мою руку со своей, как обычно идут Обрученные после свидания.

— Кассия, — говорит он. Я не смотрю на него. Не могу перестать думать о том, сколько всего может быть потеряно через несколько минут. У Кая уже есть статус «Отклонение». Если они установят, что это его артефакт, получит ли он статус «Аномалия»?

Я могу прикрыть его. Сказать, что это мой артефакт, что я нашла его в лесу во время восхождения. Но поверят ли они мне?

— Кассия, — повторяет Ксандер. — Я могу спрятать его для тебя. Скажи, что ты потеряла его. Постарайся сделать свой рассказ убедительным.

— Я не могу подвергать тебя риску.

— Можешь. Я буду ждать тебя снаружи, а ты бери медальон. Он достаточно мал, чтобы спрятать его в кулаке, правда? — Я киваю. — Выйди снова из дома и сделай вид, что ты без ума от меня и просто не в силах сказать «до свидания». Обхвати меня руками за шею и опусти медальон мне под рубашку. Об остальном я позабочусь.

«Я никогда не знала Ксандера с этой стороны», — думаю я и тут же понимаю, что знала. Когда он играет в игры, он такой, как сейчас. Холодное спокойствие, стратегия и отвага. И, по крайней мере, в играх его риск всегда оправдан.

— Ксандер, это не игра.

— Я это знаю. — Его лицо мрачнеет. — Я буду осторожен.

— Ты уверен? — Я не должна позволить ему сделать это. Даже думать об этом — это слабость. Он спрячет медальон для меня. Он спасет его. Он готов рисковать для меня.

— Я уверен.

Закрыв за собой входную дверь, бегу быстро, Как только могу, через холл в свою комнату. Хорошо, что никто из домашних меня не видит. Трясущимися руками рывком открываю дверцы шкафа и быстро перебираю платья на вешалках, пока не нахожу то, в кармане которого я спрятала артефакт Кая. Открываю коричневый бумажный конверт и наклоняю, пока артефакт Кая не выскальзывает наружу. Засовываю пустой конверт в карман. Хватаю с полки свой медальон. Теперь оба у меня в руках.

Золотые и прелестные. Невольно у меня появляется искушение спасти свой медальон, отдав его Ксандеру, вместо другого, с крутящейся стрелкой. Но я кладу его на кровать и сжимаю в кулаке артефакт Кая. Спасать свой медальон было бы эгоистично. Это означало бы только спасение вещи. Спасая его артефакт, я спасаю нас обоих от допроса, а его — от получения статуса «Аномалия». И как могу я позволить им забрать часть его прежней жизни?

Это безопаснее и для Ксандера. Они не знают о существовании артефакта Кая и поэтому не могут обнаружить его отсутствие. Мой медальон зарегистрирован и будет изъят, как ожидается; им не придется его искать или думать, кому я его отдала.

Бегу обратно в холл и открываю входную дверь.

— Ксандер, подожди! — кричу я, стараясь, чтобы голос был звонким. — Ты что, не поцелуешь меня на прощанье?

Ксандер оборачивается, выражение лица открытое и естественное. Не думаю, чтобы кто-нибудь другой смог бы уловить хитрость в его глазах, но ведь я так хорошо его знаю. Я прыгаю со ступеней; он протягивает ко мне руки. Мы заключаем друг друга в объятья, его руки на моей пояснице, мои — вокруг его шеи. Я засовываю руку под воротник его рубашки и разжимаю пальцы. Артефакт скользит вниз по его спине, мои раскрытые ладони прижаты к его теплой коже. Мгновенье мы смотрим друг другу прямо в глаза, затем я прижимаю губы к его уху.

— Не открывай его, — шепчу я, — не держи у себя в доме. Зарой или спрячь где-нибудь. Это не то, что ты думаешь.

Ксандер кивает.

— Спасибо, — шепчу я и целую его крепко прямо в губы, вложив в этот поцелуй все свое сердце. Хотя я знаю, что влюблена в Кая, невозможно не любить Ксандера за все, что он делает, и за то, каков он есть.

— Кассия! — кричит Брэм со ступеней.

Брэм. Ему тоже сегодня предстоит потеря. Я думаю о дедушкиных часах, и во мне поднимается гнев. Они что, собираются отнять у нас все?

Ксандер осторожно освобождается из моих объятий. Ему надо успеть спрятать артефакт до того, как чиновники придут в их дом.

— До свидания, — говорит он мне с улыбкой.

— До свидания, — отвечаю я.

— Кассия, — снова зовет Брэм с тревогой в голосе. Я смотрю вдоль улицы, но чиновников пока не видно. Наверное, они еще в одном из домов по дороге к нам.

— Привет, Брэм, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Для всех нас будет лучше, если он не заподозрит, что мы с Ксандером что-то завеяли. — Ты не знаешь, где...

— Они отбирают артефакты, — сообщает Брэм дрожащим голосом. — Отца вызвали помогать.

— Ах, вот как.

Я начинаю понимать. Им нужен эксперт, чтобы отделить настоящие артефакты от фальшивых. Новый страх охватывает меня. Должен ли он был забрать и наши? Сделал ли он вид, что мой потерян? Солгал ли он ради Брэма или меня? Сколько глупых ошибок готов он совершить для тех, кого любит?

— Не может быть, — говорю я, стараясь сделать вид, что ничего не знаю об изъятии артефактов. Надеюсь, Брэм не узнает, что Эми мне уже все сказала. — А наши артефакты он взял с собой?

— Нет, — отвечает Брэм. — Они не разрешают своим сотрудникам брать семейные драгоценности.

— Он знал, для чего его вызвали?

— Нет. Когда ему позвонили, он был в шоке. Но должен был явиться немедленно. Велел мне слушаться чиновников и не беспокоиться.

Мне хочется обнять Брэма и приласкать его, потому что сегодня ему предстоит потерять что-то очень важное для него. И я обнимаю его, и впервые за много лет он в ответ тоже крепко обнимает меня, как тогда, когда он был маленьким, а я — старшей сестрой, которую он обожал больше всех на свете. Мне жаль, что я не смогу спасти его часы, хотя они серебряные, а не золотые, и чиновники это знают. «Я ничего не могу сделать», — говорю я себе и стараюсь в это поверить.

Мы стоим несколько секунд, обнявшись. Потом я отстраняю братишку и смотрю ему в глаза.

— Пойди и возьми их, — говорю я ему. — Посмотри на них несколько минут и запомни их. Запомни.

Теперь Брэм даже не пытается скрыть слезы.

— Брэм, — говорю я и снова обнимаю его. — Брэм. Что-то плохое могло случиться с часами и без этого. Ты мог потерять их. Мог сломать. А теперь ты можешь хотя бы напоследок взглянуть на них. Пока ты их помнишь, они не потеряны.

— А может, мне постараться спрятать их? — Он моргает и сердито смахивает слезу. — Ты поможешь мне?

— Нет, Брэм, — говорю я мягко. — Хотела бы, но это слишком опасно.

Я больше не могу рисковать. Не могу рисковать Брэмом.

Когда чиновники входят в наш дом, они видят нас с Брэмом, сидящих на диване бок о бок. Брэм держит в руках серебро, я — золото. Мы смотрим прямо перед собой. Но потом взгляд Брэма скользит по полированному серебру в его руках, а я опускаю глаза на свой медальон.

Мое лицо смотрит на меня, искаженное изогнутой крышкой медальона, как тогда, перед Банкетом обручения. Но тогда я спрашивала себя: выгляжу ли я хорошенькой? А теперь мой вопрос: выгляжу ли я сильной?

Взглянув в свои глаза и на очертания подбородка, я склонна ответить: да.

Маленького роста, лысый чиновник говорит первым.

— Правительство пришло к выводу, что владение драгоценностями порождает неравенство среди членов Общества, — произносит он. — Мы требуем, чтобы каждый владелец сдал свою вещь для внесения ее в каталог и выставления для всеобщего обозрения в музее своего Сити.

— В наших реестрах значится, что в этом доме имеются два легально зарегистрированных артефакта, — продолжает другой чиновник, высокий. Сделал ли он сознательно ударение на слове «легально» или мне так показалось? — Одни серебряные часы, один золотой медальон.

Мы с Брэмом храним молчание.

— Есть ли это ваши артефакты? — спрашивает лысый чиновник, указывая на вещи в наших руках. Он выглядит утомленным. Это, наверное, просто кошмарная работа. Представляю себе отца, который отбирает у людей артефакты — у стариков, таких, как дедушка, у детей, таких, как Брэм, — и мне становится нехорошо.

Я киваю.

— Вы их возьмете сейчас?

— Вы можете подержать их еще несколько минут. Нам предписано обследовать дом.

Мы с Брэмом сидим, не шелохнувшись, пока они обходят наш дом. Это длится недолго.

— Ничего ценного здесь больше нет, — спокойно говорит один чиновник другому в холле.

Мое сердце пылает, и мне приходится плотно сжать губы, чтобы не сжечь этим огнем всех трех чиновников.

«Это вы так думаете, — говорю я себе. — Вы думаете, что здесь ничего больше нет, потому что мы не вступаем с вами в борьбу. Но в наших головах хранятся слова, которых больше никто не знает. И мой дедушка умер на своих условиях, не на ваших. У нас есть ценные вещи, но вы их никогда не найдете, потому что даже не знаете, как искать».

Они возвращаются в комнату, и я встаю. Встает и Брэм. Чиновники располагают вокруг нас датчики, чтобы убедиться, что мы ничего не спрятали на себе. Естественно, они ничего не находят.

Женщина-чиновник выходит вперед, и я вижу на ее пальце бледную полоску кожи, где, по-видимому, было кольцо. Значит, и у нее сегодня потеря. Я протягиваю ей медальон, думая о том, как мой артефакт путешествовал в далекие времена, когда еще не существовало Общества, от одного члена семьи к другому, пока не попал ко мне. А теперь я должна отдать его.

Чиновница берет мой медальон и забирает часы у Брэма.

— Вы всегда сможете увидеть их в музее. В любое время.

— Это не одно и то же, — говорит он и распрямляет плечи. И — о-о! — я вижу дедушку. Я вижу его! Мое сердце готово выпрыгнуть из груди при мысли, Кто он не весь ушел от нас. — Вы можете взять их, — говорит Брэм, — но они всегда будут моими.

Брэм идет в свою комнату. Идет тяжелыми шагами и закрывает за собой дверь. Я понимаю: он хочет быть один.

Мне же хочется рвать и метать, но вместо этого я кладу руку в карман и достаю оттуда бумажный конверт — пустую раковину, в которой раньше хранилась вещь, ценная и красивая. Это только конверт, он не имеет цены, его не регистрировали в реестре чиновников. В гневе я рву его пополам. Хочу разорвать на клочки. Вижу зубчатую линию, по ней удобно рвать. Готовлюсь нанести очередную рану и... Воздух распирает горло при мысли о том, что я почти уничтожила.

Вторая часть истории Кая. Нечто ценное, что чиновники не сумели унести.

«Тону, пью» — говорят слова вверху. Буквы сильные и красивые, как он сам. Думаю о его руке, которая их пишет, о его коже, которая касается бумаги. Закусив губу, рассматриваю рисунок ниже.

Опять два Кая. Один — мальчик, другой — юноша, такой, как сейчас. Но у обоих руки в форме чаши. За первым Каем на заднем плане — скудный, голый ландшафт, зубцы скал. На второй картине Кай в городке, на заднем плане — клены. Дождь льет на обеих картинах, но на первой его рот раскрыт, голова закинута назад, он пьет из неба. На второй картине его голова опущена, в глазах испуг, дождь струится вокруг него, как водопад. Здесь слишком сильный дождь. Он может утонуть.

«Когда идет дождь, я вспоминаю». Это написано под рисунком.

Через вереницу слов я смотрю в окно, где пылающее вечернее солнце садится в чистое небо. На нем ни облачка, но я обещаю себе, что, когда пойдет дождь, я тоже буду вспоминать. Эту бумагу, эти рисунки, эти слова. Эту часть Кая.

ГЛАВА 19

В аэропоезде, идущем на следующее утро в направлении Сити, почти все молчат. Никому не хочется обсуждать, что случилось в городке прошлым вечером. Те, у кого отобрали артефакты, молчат, переживая потерю. Те, у кого нечего было взять, молчат из уважения к первым. А может быть, они молчат из чувства удовлетворения, потому что теперь всех уравняли.

Перед тем как выйти у бассейна, Ксандер наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, и шепчет еле слышно:

— Под цветами, перед домом Кая.

Он сходит с поезда и исчезает из вида вместе с другими школьниками, а я еду к питомнику. Вопросы теснятся в моем мозгу. Как сумел Ксандер незаметно спрятать артефакт в клумбе у Макхэмов? Знал ли он, что артефакт принадлежит Каю, или это случайное совпадение, что он выбрал дом Макхэмов, чтобы спрятать его?

Знает ли он, что я чувствую к Каю?

Знает он или только догадывается, но несомненно одно: лучшего места, чтобы спрятать артефакт, найти нельзя. Нам всем предписано содержать наши дворы в чистоте и порядке. Если Кай будет копать в своем дворе, никто ничего не заподозрит. Мне только надо сказать ему, где искать.

Как и все, Кай смотрит в окно, когда поезд останавливается у питомника. Видел ли он, как Ксандер поцеловал меня? Как он к этому отнесся? Наши взгляды не встречаются.

— На этом этапе вы будете подниматься парами, — объявляет инструктор, когда мы подходим к подножию Большого холма. — Вы все распределены по парам по принципу близких физических возможностей на основании моих наблюдений за вами на первом этапе восхождений. Это означает, что Кай пойдет в паре с Кассией, Ливи — с Тэем...

На лице Ливи разочарование, я стараюсь изобразить полное безразличие.

Инструктаж подходит к концу.

— Цель восхождения на Большой холм иная. На его вершину вы не пойдете. Общество просило нас использовать ваши восхождения, чтобы пометить все препятствия на пути к вершине. — Инструктор жестом указывает на сумки, сваленные в кучу у его ног. — В сумках полоски из красной ткани. Каждая пара берет одну сумку. Приклеивайте маркеры к веткам упавших деревьев, перед практически непроходимыми чащами и так далее. Позднее по Вашим следам пройдет команда, ликвидирует помеченные вами препятствия и проложит тропинку к вершине холма.

Они собираются проложить через холм мощеные дорожки. Хорошо хоть дедушка не увидит этого.

— А что, если у нас не хватит полосок? — жалобно спрашивает Лон. — Холм не чистили годами. Там везде препятствия! Нам чуть ли не каждое дерево придется отмечать!

— Если у вас закончатся полоски, собирайте Камни и складывайте из них пирамиды, — говорит инструктор. Он поворачивается к Каю: — Вы можете сложить пирамиду?

После недолгого колебания Кай отвечает:

— Да.

— Покажите им.

Кай собирает несколько камешков вокруг нас и начинает складывать — самые крупные внизу, потом поменьше и так до верха. Наверху один камешек. Его руки двигаются проворно и уверенно, как тогда, когда он учил меня писать. Пирамида кажется шаткой, но не падает.

— Видите? Это просто, — говорит инструктор. — А позже я свистну, и вы начнете обратный спуск. Если потеряете дорогу, свистите. — Он раздает нам одинаковые металлические свистки. — Это будет нетрудно. Только идите вниз тем же путем, которым поднимались.

Его плохо скрытое пренебрежение к нам обычно забавляет меня. Но сегодня я его понимаю. Я сама чувствую отвращение, когда думаю, как мы покорно лезем снова и снова на свои маленькие холмики по первому слову. Как мы по приказу чиновников отдаем им самое дорогое и ценное. И никогда не боремся.

Нас уже почти не видно остальным, когда Кай поворачивается ко мне и я поворачиваюсь к нему. На мгновение мне кажется, что он хочет дотронуться до меня. Я больше чувствую, чем вижу, что его рука делает слабое движение по направлению ко мне, но затем снова падает вниз. И я разочарована сильнее, чем сегодня утром, когда открыла шкаф и не нашла на обычном месте медальона.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Прошлой ночью они обыскивали дома. Я не знал об этом, пока не вернулся с работы.

— Я в порядке.

— Мой артефакт...

Это все, что его беспокоит? Я гневно шепчу:

— Он в твоей клумбе. Зарыт под новыми розами. Откопай его и получишь снова.

— Я не об артефакте думаю, — говорит он, и, хотя он пока до меня не дотронулся, я согрета огнем его глаз. — Я не спал всю ночь, боялся, что из-за него ты попадешь в беду. Я беспокоюсь о тебе.

Эти слова звучат тихо здесь под деревьями, но в моем сердце они звучат громче, чем все Сто песен, спетые одновременно. И под его глазами тени, потому что он не спал, а думал обо мне. Мне хочется дотронуться до кожи под его глазами. Здесь особенно заметна его ранимость, и от моего прикосновения ему станет легче. А потом мои пальцы пробежали бы по его скуле. А потом вниз, к губам и к тому месту, где подбородок переходит в шею, а от шеи к линии плеч. Мне нравятся места, где одно встречается с другим: глаз — со щекой, запястье — с рукой. Что-то останавливает меня, я делаю шаг назад.

— Как ты...

— Мне помог кое-кто.

— Ксандер, — говорит он.

Как он догадался?

— Ксандер, — соглашаюсь я.

Какое-то время мы молчим. Я стою поодаль и вижу его всего. Потом он поворачивается и снова начинает пробираться между деревьями. Идем медленно; подлесок такой густой и запутанный, что это больше похоже на лазанье, чем на ходьбу. Упавшие деревья никто не убирает, и они лежат на земле, как гигантские кости.

— Вчера... — начинаю я. Я должна спросить, Хотя мой вопрос может показаться непоследовательным. — Вчера ты учил Ливи писать?

Кай снова останавливается и смотрит на меня. Его глаза кажутся почти зелеными под пологом деревьев.

— Конечно нет, — отвечает он. — Она спросила, что мы с тобой делали накануне. Она видела, как мы писали. Мы не были достаточно осторожны.

Я чувствую себя глупо, но мне стало легче.

— Я сказал, что показывал тебе, как надо рисовать деревья.

Он кладет около меня веточку и начинает ею рисовать что-то похожее на листья. Затем кладет веточку рядом, она должна изображать ствол дерева. И смотрю на его руки и не знаю, что делать дальше.

— Никто не рисует после окончания начальной школы.

— Знаю, — отвечает он, — но это хотя бы не запрещено.

Я лезу в сумку, достаю полоску красной ткани и привязываю ее к ветке упавшего дерева рядом с Каем. Опускаю глаза и смотрю на свои пальцы, которые завязывают полоску в узел.

— Извини. За то, что я вчера так себя вела. — Когда я выпрямляюсь, Кай уже впереди.

— Не извиняйся, — отвечает Кай, отрывая от куста клубок вьющихся зеленых стеблей, чтобы мы могли пройти. Он бросает клубок мне, и я ловлю его в изумлении. — Мне было приятно, что ты меня ревнуешь. — Он улыбается, и будто солнце освещает лес.

Стараюсь не улыбнуться в ответ.

— Кто сказал, что я ревную?

— Никто, — отвечает он. — Сам догадался. Давно наблюдаю за людьми.

— Зачем ты дал мне свой артефакт со стрелкой? — спрашиваю я. — Он красивый. Но я не была уверена...

— Никто, кроме моих родителей, не знает, что он у меня есть, — говорит он. — Когда Эми дала мне твой медальон, чтобы вернуть тебе, я заметил, как они похожи, и мне захотелось, чтобы ты увидела и мой артефакт.

Внезапно я слышу в его голосе чувство одиночества и другое чувство, от выражения которого его удерживает инстинкт самосохранения. «Мне захотелось, чтобы ты увидела меня». Потому что эта золотая вещица со стрелкой — часть его истории. Кай хочет, чтобы кто-нибудь его увидел.

Он хочет, чтобы я его увидела.

Мои руки тянутся к нему. Но я не могу так предать Ксандера после всего, что он для меня сделал. После того что только вчера вечером он спас нас обоих — Кая и меня.

Но есть что-то, что я могу дать Каю, никому не изменяя, потому что это только мое и не принадлежит Ксандеру. Стихотворение.

Я хочу прочесть ему только еще несколько строк, но, начав, трудно остановиться, и я читаю все. Слова связаны между собой. Некоторые вещи возданы для того, чтобы быть вместе.

— Эти слова нельзя назвать мирными, — замечает Кай.

— Да.

— Тогда почему они меня успокаивают? — спрашивает он удивленно. — Я не понимаю.

В молчании мы прокладываем свой путь сквозь все более густой подлесок. Стихотворение звучит в наших ушах.

Теперь я знаю, что хочу сказать.

— Думаю, это потому, что, когда слышишь эти строки, понимаешь: мы не единственные, кто так чувствует.

— Прочти его еще раз, — просит Кай мягко. Его дыхание прерывисто, голос звучит сипло.

Весь остаток времени, пока мы не слышим свисток инструктора, мы движемся к вершине холма, повторяя друг другу стихотворение, как песню. И эта песня известна только нам двоим.

Перед тем как покинуть лес, Кай снова учит меня писать мое имя на мягкой земле под одним из упавших деревьев. Мы низко склоняемся с красными полосками в руках. Если кто-нибудь подойдет и увидит нас, мы сделаем вид, что привязываем полоски к стволу. У меня не сразу получается буква «s», но мне нравится, как она выглядит: будто что-то колышется на ветру. Простую палочку с точкой над ней в букве «i» выучить легко, а как писать «а», я уже знаю.

Я пишу каждую букву своего имени курсивом и связываю их между собой. Рука Кая рядом с моей рукой, чтобы помочь. Мы не совсем прикасаемся друг к другу, но я чувствую тепло его руки и изгиб его тела, склоненного надо мной, когда я пишу. Cassia.

— Мое имя, — говорю я, отклонившись и глядя на буквы. Они неровные, написаны менее уверенно, чем буквы, которые пишет Кай. Если кто-то пройдет мимо и взглянет, он может вообще не понять, что это буквы. Но я-то знаю, что это. — Что дальше?

— Теперь, — отвечает Кай, — вернемся к началу. Ты знаешь «а». Завтра мы выучим «b». Постепенно ты узнаешь их все и сможешь записать свои собственные стихи.

— Но кто их стал бы читать? — спрашиваю я, смеясь.

— Я, — отвечает он. И протягивает мне еще одну использованную салфетку. Там, между жирными отпечатками пальцев и остатками пищи, написана еще одна глава истории Кая.

Кладу салфетку в карман и думаю о Кае, который писал на ней свою историю вот этими красными руками, обожженными огнем печи, около которой он работает. Думаю, как каждый раз, опуская исписанную грязную салфетку в карман, он рискует всем. Долгие годы он был сама осторожность, но теперь хочет использовать свой шанс. Потому что он нашел кого-то, кто хочет знать. Кого-то, кому он хочет рассказать.

— Спасибо, — говорю я, — за то, что ты учишь меня писать.

— Спасибо тебе, — отвечает он, и я вижу свет в его глазах, который появился благодаря мне, — что оберегла мой артефакт, и за стихи.

Мы многое могли бы еще сказать, но мы только учимся говорить друг с другом. Вместе мы выходим из-за деревьев. Не касаясь друг друга. Пока.

ГЛАВА 20

Вместе с Эми я иду домой после школы и работы по сортировке от остановки аэропоезда. Когда часть наших попутчиков уходит вперед, а другая — остается позади, Эми кладет руку мне на плечо.

— Я так виновата, — говорит она тихо.

— Эми, не думай об этом больше. Я не сержусь. Я смотрю в ее глаза, чтобы она убедилась в моей искренности, но они остаются печальными. Так много раз в моей жизни я смотрела на Эми, как на вариант самой себя. Но сейчас я чувствую, что это не так. Слишком многое изменилось за последнее время. Но Эми остается моей лучшей подругой. Мы взрослеем по-разному, но это не отменяет того, что долгое время мы жили бок о бок. Наши корни сплетены навсегда, и я рада этому.

— Ты не должна извиняться, — говорю я ей. — Я счастлива, что одолжила тебе медальон. В конце концов, он хотя бы порадовал нас обеих перед тем, как они его отняли.

— И все-таки я не понимаю, — возражает Эми мягко. — У них в музее полно экспонатов. В этом нет никакого смысла...

Я усмехаюсь, потому что никогда раньше не слышала из уст Эми ничего более близкого к неповиновению. Может быть, мы становимся не такими уж разными?

— Что мы делаем сегодня вечером? — спрашиваю я, чтобы переменить тему. Похоже, что Эми испытывает от этого облегчение.

— Я говорила сегодня с Ксандером. Он хочет идти в игровой центр. Что думаешь?

На самом деле я предпочла бы провести вечер, поднявшись на вершину малого холма. Мысль об игровом центре с его духотой и теснотой, вместо того чтобы посидеть и поболтать под чистым ночным небом, кажется мне ужасной. Но я могу пойти. Я могу сделать что угодно, чтобы все было нормально. И потом, у меня есть история Кая. Если повезет, я увижу и самого Кая в игровом центре. Надеюсь, он пойдет туда с нами сегодня.

Эми прерывает мои мысли:

— Смотри. Твоя мама ждет тебя.

Эми права. Мама сидит на ступеньках нашего мыльца и смотрит в нашу сторону. Увидев меня, она машет рукой и встает, чтобы идти нам навстречу. И машу ей в ответ, и мы с Эми немного ускоряем шаг.

— Она вернулась, — говорю я вслух, и по нотке удивления в моем голосе понимаю, что какая-то часть меня беспокоилась, что она может не вернуться совсем.

— А она уезжала? — спрашивает Эми, и я понимаю, что мамино отсутствие — это одна из тем, которые не следует обсуждать ни с кем, кроме членов нашей семьи. Не то чтобы чиновники этого потребовали. Просто нам не следует говорить на эту тему с посторонними.

— Вернулась раньше с работы, — уточняю я и даже не лгу при этом.

Эми прощается и идет к своему дому. Клен в ее дворе, похоже, собирается засохнуть, думаю я, заметив, что в разгар лета на нем осталось всего с десяток вялых зеленых листьев. Перевожу взгляд на мой двор: там клен утопает в зелени, и много красивых цветов, и моя мама идет встречать меня.

Это напоминает мне время, когда я была совсем маленькая и училась в начальной школе, а мамин рабочий день кончался раньше, чем мои занятия. Иногда мама с Брэмом выходила встречать мой поезд. Но им никогда не удавалось уйти далеко, потому что Брэм ежеминутно останавливался на что-нибудь поглазеть.

— Такое внимание к деталям может свидетельствовать о том, что он станет хорошим сортировщиком, — любил говорить отец.

Но когда Брэм подрос, стало очевидно, что его внимание к деталям улетучилось вместе с его молочными зубами.

Я добегаю до мамы, и она обнимает меня прямо здесь, на боковой дорожке.

— О, Кассия, — только и говорит она. Ее лицо выглядит бледным и усталым. — Прости, что я пропустила твое первое официальное свидание с Ксандером.

— Ты пропустила кое-что еще, что произошло вчера вечером, — шепчу я, уткнувшись лицом в ее плечо.

Она выше меня, и не думаю, что мне удастся когда-нибудь до нее дорасти. Я худая и маленького роста, в семью отца. В дедушку. Слышу такой знакомый мамин аромат — смесь запаха цветов и чистой ткани — и стараюсь вдохнуть глубже. Я так рада, что она вернулась.

— Я знаю.

Мама никогда не говорит плохо о правительстве. Единственный раз она проявила непокорность, когда чиновники обыскивали отца. Не думаю, что она станет вслух протестовать против несправедливости чиновников, отобравших артефакты. Она не протестует. Мне приходит в голову, что, если бы она стала кричать и злиться, это было бы направлено против ее собственного мужа. Ведь он тоже чиновник.

Хотя его не было среди тех, кто пришел в наш дом и требовал отдать принадлежащие нам ценности, он поступал так с другими.

Придя домой вчера вечером, отец только крепко обнял нас с Брэмом и сразу прошел в свою комнату, не сказав ни слова. Может быть, потому, что ему трудно было видеть боль на наших лицах и знать, что он причинял такую же боль другим людям.

— Мне жаль, Кассия, — говорит мне мама по дороге домой. — Я знаю, что значил для тебя твой медальон.

— Мне очень жаль Брэма.

— Да, я знаю. Мне тоже.

Мы входим в дом, и я слышу сигнал о том, что прибыл наш ужин. Но на кухне вижу только две порции.

— А как же папа и Брэм?

— Папа запросил, чтобы ему прислали ужин пораньше, он хотел погулять с Брэмом после занятий в школе.

— Правда? — спрашиваю я. Мы не часто просим о таких вещах.

— Да. Папа решил, что Брэма надо немного отвлечь от того, что случилось в последнее время.

Я рада за Брэма, что чиновники из Департамента питания удовлетворили папину просьбу.

— А почему ты не пошла с ними?

— Я хотела увидеться с тобой. — Она улыбается мне и оглядывает кухню. — Мы так давно с тобой не ужинали вдвоем. И я хочу услышать подробности о твоем свидании с Ксандером.

Мы сидим за столом напротив друг друга, и я снова замечаю, какой уставшей она выглядит.

— Расскажи о своей поездке, — прошу я, опережая ее вопрос о вчерашнем вечере. — Что тебе удалось увидеть?

— Я еще не уверена в результатах, — говорит она тихо, почти про себя. Потом выпрямляется: — Мы ездили в другой питомник, чтобы увидеть их посевы. А потом пришлось поехать в сельскохозяйственные районы. Все это заняло время.

— Но теперь все нормально?

— В основном да. Я должна написать официальный отчет и представить его чиновникам того, другого питомника.

— А о чем отчет?

— Боюсь, что это секретная информация, — говорит мама с сожалением.

Мы обе погружаемся в молчание, но это добром молчание между матерью и дочерью. Ее мысли где-то далеко, может быть, снова в питомнике. Может быть, она продумывает свой отчет. Но я не возражаю. Я расслабляюсь и позволяю собственным мыслям лететь, куда им угодно, то есть к Каю.

— Думаешь о Ксандере? — спрашивает мама с внимающей улыбкой. — Я тоже когда-то все время мечтала о твоем отце.

Я улыбаюсь ей в ответ. Нет нужды рассказывать ей, что я думаю о неправильном мальчике. Но нет, о нем так нельзя сказать. Хотя он имеет статус «Отклонение от нормы», в нем самом нет никаких дефектов и отклонений. Это наше правительство со всеми его классификациями и системами неправильное. Включая систему подбора пар.

Но если система неправильна, фальшива и нереальна, как расценить любовь между моими родителями? Если она родилась благодаря Обществу, может ли она быть настоящей и правильной? Этот вопрос я не могу выбросить из головы. Мне хочется ответить да. Что их любовь истинна. Я хочу, чтобы она была настоящей и красивой, независимо ни от чего.

— Мне надо собраться, чтобы идти в игровой Центр, — говорю я ей, когда она зевает, — а тебе надо лечь спать. Завтра еще поговорим.

— Да, пожалуй, я отдохну немного, — соглашается она.

Мы обе встаем. Я отправляю ее контейнер в бак для переработки; она несет в стерилизатор мою бутылку с водой.

— Перед тем как уйти, зайди попрощаться, хорошо?

— Конечно.

Мама уходит в свою комнату, я проскальзываю в свою. У меня есть несколько свободных минут до обязательных развлечений. Успею ли я немного почитать историю Кая? Решаю, что успею. Достаю грязную салфетку из кармана.

Мне хочется узнать о Кае больше, прежде чем я его сегодня увижу. Я чувствую, что мы становимся настоящими, естественными только тогда, когда вдвоем карабкаемся в лесах на холмы. В субботние вечера, когда мы в толпе других школьников, нам гораздо труднее быть самими собой. Тогда мы тоже идем сквозь полный препятствий лес, но нет пирамидок, которые могли бы указать выход, если только мы не построим их сами.

Я сижу на кровати и читаю, но снова и снова бросаю взгляд на полку, где еще вчера лежал медальон. Ощущаю острую боль потери и снова возвращаюсь к истории Кая. Продолжаю читать, слезы текут по щекам, и я начинаю понимать, что ничего не знаю о потерях.

Посередине салфетки Кай нарисовал деревню, маленькие дома, маленьких людей. Но все люди лежат на земле, лицом вниз. Никто не стоит прямо, только два Кая. Младший из них что-то несет в руках. Одна рука держит слово «мама», свисающее с его руки и немного похожее на тело. Верхушка одной из букв торчит вбок, как безжизненно брошенная рука.

Вторая рука держит слово «отец»; оно тоже безжизненно. И плечи Кая-мальчика согнулись под тля жестью этих двух коротких слов, его лицо запрокинуто вверх, к небу. Я вижу дождь, который превращается во что-то темное, мертвое и твердое. Боеприпасы, думаю я. Я видела их в кино.

Старший Кай отвернулся от деревни и от младшего мальчика. Его руки больше не раскрыты, как каши; они сжаты. За ним стоят люди в форме и наблюдают. Его губы изогнуты в улыбке, но глаза не смеются. Он в рабочей одежде. На брюках аккуратно заглаженная складка.

Сначала, когда пошел дождь

Из неба, широкого и глубокого,

Он пах, как шалфей. Это мой любимый запах.

Я влез на плато, чтобы рассмотреть его,

Чтобы посмотреть на подарки, которые он приносит.

Но этот дождь стал из синего черным

И не оставил ничего.

Сегодня в игровом зале чиновников мало, хотя народу хоть отбавляй: играют, побеждают, проигрывают. Я вижу троих, которые наблюдают за самым большим игровым столом. Они очень серьезны в своих белых униформах, их лица кажутся более напряженными, чем обычно. И это странно. Обычно в зале двенадцать или даже больше чиновников низшего уровня, которые следят за порядком и за счетом игры. Интересно, где сегодня остальные?

Вероятно, где-то что-то не в порядке.

Но здесь, по крайней мере, хоть что-то в порядке: Кай с нами. Один раз, пока мы с Ксандером пробирались сквозь толпу, я ловлю взгляд Кая в надежде дать ему знать, что я читала его историю, что думаю о нем. Он идет следом за мной, и мне хочется обернуться и дотронуться до его руки, но нельзя — слишком много свидетелей. Единственное, что я могу, — это помочь ему избегать опасности и сказать то, что я хочу, когда место и время позволят мне это сделать. И помнить его слова, его рисунки, даже если я хочу, чтобы такого никогда с ним не случалось.

Его родители умерли. Он видел, как это произошло. Смерть пришла с неба, и он это вспоминает каждый раз, когда идет дождь.

Ксандер останавливается, и мы тоже. К моему удивлению, он делает жест в сторону стола, где играют один на один. Обычно Ксандер не играет один на один. Он предпочитает групповые игры, где ставки выше и в игру вовлечено больше людей. Там ярче проявляются его способности — больше вариантов, больше выбора.

— Будешь играть? — спрашивает Ксандер.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть, к кому он обращается.

К Каю.

— Давай, — говорит Кай без колебаний. Ни тени сомнения в его голосе. Он смотрит на Ксандера ожидании дальнейших предложений.

— В какую игру хочешь сыграть: «на мастерство» или «на везение»? — В его голосе нет вызова. Он спокоен так же, как и Кай.

— Мне все равно, — отвечает Кай.

— Тогда давай «на везение», — предлагает Ксандер, и это опять удивляет меня. Ксандер терпеть не может играть «на везение». Он предпочитает демонстрировать мастерство.

Эми, Пайпер и я стоим, наблюдая, как Ксандер и Кай садятся и сканируют свои карты прибором на столе. Ксандер достает игральные карты, красным с черными метками в центре, и складывает колоду двумя точными ударами ее краев по металлической поверхности стола.

— Хочешь идти первым? — спрашивает Ксандер Кая. Тот кивает и берет карты из колоды.

— Во что они играют? — спрашивает кто-то около меня. Ливи. Она здесь ради Кая, я уверена в этом. Собственническим взглядом она следит за его руками над картами.

«Нечего тебе смотреть на его руки, они не твои», — мысленно говорю я ей, но тут же вспоминаю, что они и не мои тоже. Мне надо смотреть на Ксандера и надеяться, что выиграет он.

— «Дилемма узников», — произносит Эми рядом со мной. — Они играют в «Дилемму узников».

— Что это такое? — спрашивает Ливи.

Она не знает эту игру? Я поворачиваюсь к ней с удивлением. Это одна из самых простых и популярных игр. Эми шепотом, чтобы не мешать игрокам, старается объяснить это Ливи.

— Оба одновременно выкладывают по одной карте. Если обе карты четные, игроки получают по два очка. Если нечетные, — по одному.

Ливи прерывает Эми.

— А если одна четная, а другая нечетная? — спрашивает Ливи.

— Если так, то игрок, у которого выпала нечетная карта, получает три очка, а у которого — четная, получает ноль.

Глаза Ливи останавливаются на лице Кая. Даже если она, как и я, изучила это лицо во всех подробностях, в чем я сомневаюсь, — все равно она ничего о нем не знает, думаю я ревниво. И была бы она так заинтересована, если бы знала о его статусе «Отклонение от нормы»?

И тут мне приходит в голову мысль, от которой я холодею: а была бы я так заинтересована, если бы не знала о его статусе? Ведь я не обращала на Кая особого внимания, пока не узнала об этом. «И пока не увидела его лицо на микрокарте, — напоминаю я себе. — Естественно, это вызвало мой интерес. Кроме того, я вообще никем не интересовалась до своего Обручения».

И тут я ощущаю легкий шок, подумав, что увлечение Ливи, возможно, более чистое, чем мое, благодаря ее неосведомленности: она просто интересуется им. Никаких тайных причин. Никаких сложностей. Естественное влечение именно к нему.

Но вдруг я сознаю, что все может быть не так просто. Ведь и она может скрывать что-то. Каждый может что-то скрывать.

Я снова переключаю внимание на игру. Пристально наблюдаю за лицами Кая и Ксандера. Они оба смотрят не мигая, не задумываются перед ходом, их движения решительны.

В конце концов, это не имеет значения. Кай и Ксандер заканчивают игру с одинаковым числом очков. Оба не выиграли и не проиграли.

— Выйдем на минутку, — говорит Ксандер, дотронувшись до моей руки. Мне хочется взглянуть на Кая, прежде чем я сплетаю свои пальцы с Ксандером, но я не делаю этого. Я тоже должна играть свою роль. Кай поймет.

Но поймет ли Ксандер? А если бы он знал оба мне и Кае, о тех словах, которыми мы обмениваемся на холме?

Гоню эту мысль прочь, пока иду за Ксандером от стола. Ливи немедленно проскальзывает на его место за столом и вступает в разговор с Каем. Выходим в пустой коридор. Я думаю, не хочет ни он поцеловать меня и как мне вести себя в таком случае. Вместо этого он шепчет мне в ухо и в сердце:

— Кай отдает игру.

— Что?

— Он нарочно проигрывает.

— Но вы же сыграли вничью. Он не проиграл. — Не понимаю, куда Ксандер клонит.

— Не сегодня. Потому что мы играли «на везение». В игре «на мастерство» он всегда проигрывает. Я наблюдал за ним. Он старается, чтобы этого никто не заметил, но я уверен, что он проигрывает нарочно.

Я смотрю в упор на Ксандера, не зная, как реагировать.

— Игру «на мастерство» гораздо легче проиграть, особенно при игре большими группами. Или игру фишками; можно поставить фишку в проигрышное место, и это выглядит естественно. Но сегодня, при игре «на везение», один на один, он не проиграл. Он не дурак, он знал, что я за ним слежу. — Ксандер усмехается, но затем его лицо выражает недоумение: — Одного я не понимаю. Зачем ему это надо?

— Что это?

— Зачем он проигрывает так много игр? Он знает, что чиновники за нами наблюдают. Знает, что они ищут хороших игроков. Знает, что наше умение играть может повлиять на ту работу, которую они нам в будущем предложат. Это бессмысленно. Почему он не хочет дать им понять, что он умен? А он действительно умен.

— Ты ведь не собираешься рассказать это кому-нибудь еще? — Я вдруг начинаю очень беспокоиться за Кая.

— Конечно нет, — отвечает Ксандер задумчиво. — У него, должно быть, есть свои причины. Я их уважаю.

Ксандер прав. У Кая есть свои причины, и они достойны уважения. Я прочла о них на последней салфетке, на которой есть пятна от томатного соуса. Но они выглядят как кровь. Засохшая кровь.

— Сыграем еще? — предлагает Кай, когда мы возвращаемся, взглянув на Ксандера. Мне кажется, что его глаза сверкнули, когда он увидел мою руку и руках Ксандера, но я в этом не уверена. На его лице ничего не отражается.

— Хорошо, — соглашается Ксандер. — «На везение» или «на мастерство»?

— Давай «на мастерство», — предлагает Кай. Что-то в его глазах подсказывает мне, что на этот раз он сдавать игру не собирается. На этот раз он намерен выиграть.

Эми показывает мне глазами на мальчиков, как бы говоря: «Даже не верится, что они такие примитивные». Однако мы обе идем за ними к другому столу. И Ливи тоже.

Я сижу между Каем и Ксандером, равно удаленная от обоих. У меня такое чувство, будто я кусом металла, а они — два магнита, которые тянут меня каждый в свою сторону. Они оба рисковали ради меня: Ксандер — тем, что взял и спрятал артефакт, Кай — тем, что запоминает мои стихи и учит меня писать.

Ксандер — моя пара, мой старейший друг и один из лучших людей, которых я знаю. Когда он целовал меня, это было приятно. Я восхищаюсь им и связана с ним узами тысяч общих воспоминаний.

Кай — не моя пара, но мог бы ею быть. Он научил меня писать мое имя, научил запоминать стихи и строить пирамиду из камней, которая, кажется, вот-вот упадет, но не падает. Он никогда не целовал меня, и не знаю, будет ли когда-нибудь, но, думаю, это было бы больше, чем приятно.

Это почти невыносимо — так понимать его. Каждая пауза, каждое его движение, чтобы поставить фишку на черное или серое поле, вызывают во мне желание схватить его руку и прижать ее к своему сердцу там, где сильнее боль. Не знаю, исцелил бы меня такой поступок или совсем разорвал бы мое сердце, но хотя бы кончилось это постоянное голодное ожидание.

Ксандер играет с отвагой и умом, Каем руководит глубокая интуиция и расчет; оба — сильные игроки. Они так прекрасно подходят друг другу.

Сейчас ход Кая. Ксандер зорко за ним наблюдает. Рука Кая нависает над доской. В тот момент, когда фишка в воздухе, я вижу, куда надо ее опустить, Чтобы выиграть, и знаю, что он это тоже видит. Он планировал всю игру для этого последнего движения. Он смотрит на Ксандера, и Ксандер отвечает ему взглядом, и оба связаны игрой, более глубокой и начатой раньше, чем этот поединок на доске.

И Кай опускает руку и ставит фишку на то поле, где Ксандеру легко взять ее и выиграть. У Кая нет и тени сомнения в сделанном ходе. Он ставит фишку с громким стуком, затем откидывается на спинку стула и смотрит в потолок. Мне кажется, я вижу слабый намек на улыбку на его губах, но я не уверена в этом — она тает быстрее, чем снежинка на рельсах.

Сделанный Каем ход — не блестящий ход, который привел бы его к выигрышу, но и не глупый. Это ход среднего игрока. Отведя взор от потолка, он встречает мой пристальный взгляд и держит его, как держал фишку перед тем, как поставить ее на доску. И говорит мне беззвучно то, чего нельзя произнести вслух.

Кай мог выиграть. Он мог бы выиграть все их игры, включая ту, которую он сейчас проиграл. Он точно знает, как надо играть, и именно поэтому все время проигрывает.

ГЛАВА 21

На следующий день я с трудом заставляю себя сосредоточиться на работе. Наши воскресенья — для работы, а не для активного отдыха, поэтому я не увижу Кая раньше понедельника. Не смогу поговорить с ним о его истории, не смогу сказать ему, как мне жалко его родителей. Правда, я говорила эти слова раньше, когда он только появился у Макхэмов и все приветствовали его и выражали сочувствие.

Но теперь все по-другому, теперь я знаю, что произошло. Раньше я только знала, что они умерли, но не знала, как именно. Не знала, что он видел этот смертельный дождь с неба и ничем не мог помочь. Сжечь салфетку с этой частью его истории — один из самых трудных поступков в моей жизни. Как книги из реставрируемой библиотеки, как дедушкино стихотворение, история Кая шаг за шагом превращается в пепел и ничто.

Но он помнит ее, а теперь помню и я тоже.

На моем экране появляется сообщение от Норы, которое прерывает мою работу. Пожалуйста, подойдите в офис супервайзора. Я поднимаю голову от сортировочных рядов, чтобы посмотреть на Нору, и выпрямляюсь в изумлении.

Чиновники снова пришли ко мне.

Они наблюдают, как я иду к ним между рядами других сортировщиков, и мне кажется, что они смотрят на меня одобрительно. Мне становится легче.

— Поздравляем, — обращается ко мне седовласый чиновник, когда я подхожу к ним, — ваш тест оценен очень высоко.

— Благодарю вас, — отвечаю я, как всегда, но на этот раз я действительно чувствую благодарность.

— Следующая ступень — сортировка реальной жизни, — объясняет седовласый. — В ближайшем будущем мы сопроводим вас на место, где будет проходить ваш тест.

Я киваю. Я уже слышала об этом. Они предложат мне сортировать реальную информацию — новости или людей, например школьников из одного класса, чтобы посмотреть, могу ли я применить результаты своей работы в реальной жизни. Если смогу, то буду переведена на следующую ступень, и это определит место моей будущей работы.

Это случается быстро. Вообще, все в последнее время происходит быстро: стремительное изъятие ценных вещей из частных владений, внезапная командировка моей мамы, уход из школы одного за другим старшеклассников в начале года.

Чиновники ждут моего ответа.

— Благодарю вас, — повторяю я.

В воскресенье днем мама получает на работе сообщение: ехать домой и собираться в дорогу. Ей предстоит новая поездка, которая может продлиться даже дольше, чем первая. Я вижу, что отцу это не нравится, и Брэму тоже, а если честно, то и мне.

Сижу на кровати и наблюдаю, как она пакует вещи: две смены рабочей одежды, пижамы, нижнее белье, чулки. Открывает контейнер с таблетками и проверяет их.

Зеленой таблетки нет. Она смотрит на меня. Я отворачиваюсь.

И начинаю понимать, что ее командировки были трудными; труднее, чем это могло показаться. И что отсутствие в контейнере зеленой таблетки говорит скорее о ее силе, чем о слабости. Порученное ей дело оказалось таким трудным, что ей пришлось принять зеленую таблетку. Не менее тяжело и держать все в себе, не поделиться снами. Но она сильная и хранит молчание, чтобы защитить нас.

— Кассия? Молли? — В комнату входит отец, и я встаю, чтобы уйти. Быстро подхожу к маме, обнимаю ее. Наши взгляды встречаются, я улыбаюсь ей. Хочу дать ей понять, что мне не надо было отворачиваться. Мне не стыдно за нее. Я знаю, как трудно хранить тайну. Я, может быть, и сортировщик, как рой отец и мой дед, но я также дочь своей матери.

В понедельник утром мы с Каем углубляемся в лес и находим то место, до которого мы дошли в прошлый раз. Снова начинаем отмечать красными полосками упавшие деревья. Мне нелегко начать разговор. Страшно нарушить покой этого леса ужасами Отдаленных провинций, но он так долго страдал в одиночестве, что я не могу больше ни минуты заставлять его ждать.

— Кай, мне жаль, мне так жаль, что они умерли...

Он молча обматывает красной тканью стебель колючего кустарника, только руки немного дрожат. Я знаю, что значит для таких, как Кай, невольное проявление слабости, и мне хочется утешить его. Мягко и нежно я дотрагиваюсь рукой до его спины, просто чтобы он знал, что я здесь. Как только я касаюсь его рубашки, он резко поворачивается, и я отдергиваю руку, потому что вижу в его глазах боль. Его взгляд умоляет меня не говорить больше ничего — достаточно того, что я все знаю. Может быть, это даже слишком много.

— Кто такой Сизиф? — спрашиваю я, чтобы как-то отвлечь его. — Ты однажды упомянул его имя, когда инструктор объявил нам, что у нас будет восхождение на Большой холм.

— Миф о нем возник очень давно. — Кай встает и идет дальше. Видно, сегодня он ощущает потребность в постоянном движении. — Мой отец очень любил рассказывать о нем. Он хотел быть таким, как Сизиф, потому что тот был сильным и хитрым и всегда доставлял неприятности Обществу и чиновникам.

Никогда раньше Кай не рассказывал о своем отце. Его голос звучит ровно, по его тону нельзя сказать, что он чувствует к отцу, который умер много лет назад и чье имя он держал в руке на рисунке.

— В одном из мифов Сизиф попросил чиновника показать ему, как работает оружие, а потом направил его против этого чиновника.

Я поражена, и Кай, по-видимому, предвидел мое удивление. У него добрые глаза, и он объясняет:

— Это старая история, еще с тех времен, когда чиновники носили оружие. Больше они оружие не применяют.

Он не сказал того, что мы оба знаем: им не нужно его применять. Угроза изменения статуса держит каждого в повиновении.

И снова Кай идет вперед, с трудом прокладывая себе путь. Я наблюдаю за его движениями, за игрой мускулов на спине. Иду так близко вслед за ним, что успеваю проскальзывать под ветками, которые он отводит, чтобы пройти. На секунду его запах представляется мне запахом леса. Я думаю: наверное, так пахнет шалфей; он говорил, что это был его любимый запах в прежней жизни. Хорошо бы, он полюбил запах этого леса, потому что это мой запах.

— Общество решило придумать для Сизифа особое наказание, потому что он осмелился подумать, что он такой же, как они, что он равен им по уму, в то время как он не был ни чиновником, ни даже гражданином. Он был никем. Человеком со статусом «Отклонение» из Отдаленных провинций.

— И что они с ним сделали?

— Они дали ему работу. Он должен был втащить камень, огромный камень, на вершину горы.

— Мне кажется, это не так уж страшно. — В моем голосе звучит облегчение. Если эта история закончилась хорошо для Сизифа, может быть, она так же хорошо закончится и для Кая?

— Это не так легко, как может показаться. Когда он был уже близок к вершине, камень покачнулся и покатился вниз, к подножию горы. Ему пришлось все начать сначала. И это повторялось каждый раз. Он так никогда и не достиг вершины. И был обречен навечно толкать камень в гору.

— Понимаю, — говорю я. Наши восхождения на малый холм напомнили Каю о Сизифе. День за днем мы делали одно и то же: карабкались наверх и спускались вниз. — Но ведь мы же достигли вершины малого холма.

— Но нам никогда не разрешали остаться там надолго, — заметил Кай.

— Он был из вашей провинции? — Я на момент застываю: мне слышится звук свистка инструктора. Но это лишь пронзительный зов птицы из полога листьев над нами.

— Я не знаю. Не знаю, реальный ли это человек, существовал ли он когда-нибудь на свете.

— Тогда зачем рассказывать его историю? — Я не понимаю и на момент чувствую себя обманутой. Зачем Кай рассказывает мне об этом человеке и вызывает мое сочувствие к нему, если его никогда не существовало в реальной жизни?

Кай на минуту задумывается. Его глаза становятся огромными и глубокими, как океаны в других сказках или как небо в его собственном рассказе.

— Даже если он и его история выдуманы, многие из нас живут в точности как он. Так что это в любом случае правда.

Я обдумываю его слова, в то время как мы быстро движемся вперед, маркируя упавшие деревья и обходя или пробираясь сквозь чащи.

Здесь стоит почти незнакомый мне запах перегноя, хотя в лесу следов гниения не видно. Этот запах даже приятен. Так пахнут растения, вернувшиеся в землю; деревья, когда они превращаются в пыль.

Но холм может таить в себе что-то. Я вспоминаю слова Кая и его рисунки и понимаю, что нет места идеально хорошего. И нет места абсолютно плохого. Раньше я думала в абсолютных категориях и верила, что наше Общество совершенно. В тот вечер, когда они пришли за нашими артефактами, я поверила, что наше Общество ужасно. Теперь я просто не знаю, что думать.

Кай затуманивает смысл вещей. И в то же время помогает видеть яснее. И то же делаю для него я.

— Зачем ты проигрываешь? — спрашиваю я, когда мы останавливаемся на небольшой полянке.

Его лицо каменеет.

— Я должен.

— Каждый раз? И ты даже не позволяешь себе думать о выигрыше?

— Я всегда думаю о выигрыше, — отвечает мне Кай.

И опять в его глазах огонь; он ломает и раскидывает ветки в разные стороны, освобождая проход для нас, и ждет, чтобы я прошла, но я стою рядом с ним. Он смотрит на меня, тени от листьев пересекают его лицо, чередуясь с солнечным светом. Он смотрит на мои губы, и от этого мне трудно говорить, хотя я знаю, что хочу сказать.

— Ксандер знает, что ты проигрываешь нарочно.

— Да, я знаю и это, — произносит Кай. Легкая улыбка трогает уголки его рта. Так он улыбался вчера, когда ставил на доску последнюю фишку. Есть еще вопросы?

— Только один, — говорю я. — Какого цвета на самом деле у тебя глаза? — Я хочу знать, как он видит самого себя — настоящего Кая, — осмеливается ли взглянуть себе в лицо?

— Синие, — отвечает он удивленно. — Всегда были синими.

— Не для меня.

— Какие же они, по-твоему? — спрашивает Кай, изумленный и озадаченный. Теперь он смотрит не на мои губы, а мне в глаза.

— Многоцветные, — отвечаю я. — Сначала я думала, что они карие. Однажды они показались мне зелеными, в другой раз — серыми. Хотя чаще всего они синие.

— А какие они сейчас? — спрашивает он, немного расширив глаза и наклонившись ближе, чтобы дать мне смотреть в них так долго и так глубоко, как я хочу.

Не могу наглядеться. Они кажутся синими, потом черными, потом каких-то других цветов. Я надеюсь, что они, эти глаза, видят сейчас меня. Кассию. Такую, как есть. И то, что я сейчас чувствую.

— Ну? — спрашивает Кай.

— Они всех цветов, — отвечаю я, — всех. Какое-то время мы стоим неподвижно, прикованные к месту взглядами друг друга и запертые ветками деревьев этого холма, вершины которой нам, наверное, никогда не достичь. Потом я иду первая. Прокладываю себе путь сквозь самую запутанную чащу и взбираюсь на маленькое поваленное дерево.

Слышу, что Кай следует за мной и делает то же самое.

Я влюбляюсь. Я влюблена. И не в Ксандера, хотя его я тоже люблю. Я уверена в этом, как и в том, что Кая я люблю по-другому.

Пока я привязываю на деревья красные полоски, я мечтаю о том, чтобы наше Общество рухнуло со всеми его системами, включая систему подбора пар, и тогда я смогу соединиться с Каем. И вдруг осознаю эгоистичность этой мечты. Даже если падение нашего Общества улучшит жизнь некоторых из нас, оно непременно ухудшит жизнь других. Кто я такая, чтобы желать изменения порядка вещей и быть настолько жадной, чтобы хотеть большего? Если Общество изменится и порядок вещей станет другим, как смогу я сказать девочке, которой нравится безопасность и защищенность ее жизни, что теперь она будет благодаря мне постоянно подвергаться опасности?

Ответ один: я — не такая, как все. Так случилось, что я не из числа большинства. Всю мою жизнь у меня были проблемы и сложности.

— Кассия, — зовет меня Кай. Он обламывает еще одну ветку, быстрым движением наклоняется и начинает писать на толстом слое грязной лесной земли. Чтобы обнажить ее, приходится убрать листья; притаившийся под ними паук стремительно убегает.

— Смотри, — говорит Кай и показывает мне незнакомую букву. «К».

Благодарная за то, что он отвлек меня от тревожных мыслей, я склоняюсь рядом с ним. Эта буква кажется мне самой трудной, и мне стоит немалых усилий изобразить нечто, хотя бы немного на нее похожее. Несмотря на то что у меня уже есть некоторый опыт написания букв, мои руки еще не привыкли к этому занятию. Писать — совсем не то же самое, что печатать. Когда, наконец, я пишу правильно и поднимаю голову, я вижу, что Кай посмеивается надо мной.

— Ну, что ж, я написала «К», — говорю я, усмехаясь в ответ. — Но вообще это странно. Я думала, мы будем двигаться по алфавиту.

— Так и было, — отвечает Кай, — но потом я подумал, что неплохо бы научиться писать «К».

— Какая же будет следующая? — спрашиваю я с притворной невинностью. — Может быть, «у»?[9]

— Может быть, — соглашается Кай. Он больше не улыбается, но в глазах вспыхивают озорные огоньки.

Снизу раздается свист. Услышав его, я удивляюсь, как могла спутать его с птичьим свистом. Этот звук — металлический, искусственный, а тот — высокий, чистый и прелестный.

Я вздыхаю и провожу рукой по грязи, возвращая буквы земле. Потом начинаю искать камешки для пирамиды, и Кай делает то же самое. Вместе, камень за камнем, мы строим башню.

Когда я кладу последний камешек на вершину, Кай закрывает мою руку своей. Я не спешу убрать руку. Не хочу ничего разрушить. Мне нравится прикосновение его теплой, огрубевшей от работы ладони к тыльной стороне моей руки, а под ладонью — ощущение холодной, гладкой поверхности камня. Потом я медленно и осторожно поворачиваю руку ладонью вверх, и наши пальцы сплетаются.

— Я никогда не смогу быть обручен, — говорит он, глядя на наши руки, а потом в мои глаза. — У меня статус «Отклонение от нормы». — И ждет моего ответа.

— Но ведь это не «Аномалия», — отвечаю я, стараясь придать легкость моему тону, и тут же понимаю, что это ошибка: в этом нет ничего легкого.

— Пока нет, — соглашается он, но оттенок юмора в его тоне звучит натянуто.

Сделать свой выбор — это одно дело, и совсем другое — никогда не иметь ни одного шанса. Острое чувство холодного одиночества пронзает меня. Каково это, когда ты совсем один? Знать, что никого никогда не будет рядом...

Теперь я понимаю, что вся эта статистика, которую нам приводят чиновники, ничего для меня не значит. Я знаю, что вокруг есть много счастливых людей, и я рада за них. Но есть Кай. И если он, единственный из ста, отброшен на обочину, мне никогда больше не будет спокойно и хорошо, пусть даже остальные девяносто девять счастливы и успешны. Мне безразличен инструктор, который ждет внизу, другие участники восхождения, спешащие сейчас вниз, пробираясь между деревьями, и вообще — что бы то ни было. И одновременно я осознаю, как опасно мое сегодняшнее состояние.

— Но если бы ты был обручен, — спрашиваю я мягко, — как ты думаешь, на кого она была бы похожа?

— На тебя, — отвечает он мгновенно, даже не лав мне закончить фразу. — На тебя.

Он не целует меня. Мы просто стоим и стараемся сдержать дыхание. Но теперь я знаю: я не смогу больше «идти покорно». Даже ради безопасности родителей и семьи.

Даже ради Ксандера.

ГЛАВА 22

Несколькими днями позже я сижу на уроке языка и литературы, глядя на женщину-инструктора и слушая ее речь о том, как важно уметь составлять краткие сообщения при общении через порт. Внезапно, как бы иллюстрируя ее мысль, через главный порт классной комнаты проходит сообщение. Кассия Рейес. Нарушение правил. В ближайшее время прибудет официальное лицо, чтобы сопроводить вас.

Все поворачиваются и смотрят на меня. В классе воцаряется молчание. Школьники перестают печатать на своих скрайбах, их пальцы замирают. Даже инструктор позволяет выражению крайнего удивления пересечь ее лицо, она и не пытается продолжить урок. Давно уже здесь никто не совершал Нарушений. Тем более объявленных публично.

Я встаю.

В каком-то смысле я готова к этому. Я жду этого. Никто не может нарушить столько правил и однажды не быть пойманным.

Я собираю скрайб и ридер и кладу их в сумку рядом с контейнером для таблеток. Вдруг оказывается, что это важно — быть готовой к приходу чиновника. Потому что у меня нет сомнений, какой чиновник придет за мной — та, первая, с которой мы сидели на зеленой лужайке перед игровым центром; та, которая заверяла меня, что с моей парой все будет в порядке и ничего не изменится.

Лгала ли она мне тогда? Или говорила правду, и я сама, сделав свой выбор, превратила ее слова в ложь?

Инструктор кивает мне, когда я выхожу, и я ценю ее простую вежливость.

Длинный коридор пуст, пол скользкий после недавнего мытья. Еще одно место, где нельзя бегать, Я не жду, что они придут за мной сюда. Я иду по коридору, ставлю ногу точно на плитку, осторожно, осторожно, не поскользнуться, не упасть, не бежать, когда за мной наблюдают.

Она там, на зеленой лужайке перед школой, Я должна пересечь по тропинке лужайку и сесть пи другую скамью, напротив нее. Она ждет. Я иду.

Она не встает, чтобы поздороваться со мной. Я подхожу близко, но не сажусь. Свет здесь слишком яркий, и мне приходится щуриться от белизны ее униформы и металлического блеска скамьи, ослепительно сверкающей в солнечном свете. Интересно, видим ли мы вещи по-разному теперь, когда не надеемся увидеть в глазах друг друга того, на что надеялись.

— Здравствуйте, Кассия, — говорит она.

— Здравствуйте.

— Ваше имя с недавнего времени звучит в нескольких департаментах Общества. — Она жестом приглашает меня сесть. — Как вы думаете, почему?

«Здесь может быть несколько причин, — думаю я про себя. — С чего начать? Я прятала артефакты, читала украденные стихи, училась писать. Влюбилась в человека, который не является моей парой, и скрываю это от моей официальной пары».

— Я не знаю, — отвечаю я.

Она смеется:

— О, Кассия, вы были так правдивы, когда мы беседовали в прошлый раз. Мне следовало знать, что так будет не всегда. — Она указывает мне на место рядом с ней. — Садитесь.

Я повинуюсь. Солнце почти в зените, свет безжалостный. Ее кожа выглядит тонкой, как бумага, и покрыта испариной. Весь ее силуэт кажется смазанным, а униформа и знаки отличия выглядят не так весомо, как в прошлый раз. Я повторяю себе, что не испугаюсь и не отдам ничего, особенно Кая.

— Не надо быть слишком скромной, — говорит она. — Вы не можете не знать, как высоко был оценен ваш тест по сортировке.

Слава богу! Так она здесь только поэтому? А как насчет нарушения?

— Вы получили лучшую оценку года. Все департаменты теперь борются за то, чтобы вы получили назначение на работу у них. И мы в нашем Департаменте подбора пар тоже всегда ищем хороших сортировщиков.

Она улыбается мне. Как и в прошлый раз, она предлагает мне утешение и облегчение, намекая на мое будущее высокое положение в Обществе. Интересно, почему я так ненавижу ее.

В следующий момент я это понимаю.

— Конечно, — говорит она, на этот раз с оттенком огорчения и сожаления, — мне пришлось сказать чиновникам, которые проводили тест, что, если мы не увидим изменения в некоторых ваших личных отношениях, мы не сможем принять вас на роботу в наш департамент. И мне пришлось напомнить им, что вы можете не подойти и другим департаментам, если эти отношения продолжатся.

Говоря все это, она не смотрит на меня. Она смотрит на фонтан в центре лужайки, и я внезапно замечаю, что он совершенно сух. Затем она переводит взгляд на меня, и мое сердце начинает бешено биться, отдаваясь в кончиках пальцев.

Она знает. По крайней мере, что-то, если не все.

— Кассия, — говорит она вкрадчиво, — у тинейджеров горячая кровь. Бунтарство — это болезнь роста. Я просматривала ваши данные и убедилась, что вам в какой-то мере свойственны подобные чувства.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Знаете, Кассия. Но здесь не о чем беспокоиться. Вы можете питать чувства к Каю сейчас, но девяносто пять процентов в пользу того, что к моменту, когда вам исполнится двадцать один, эти чувства исчезнут.

— Кай и я просто друзья. Мы партнеры по восхождению.

— А знаете ли вы, что это случается довольно часто? — спрашивает чиновница, делая вид, что ее это забавляет. — Почти семьдесят пять процентов тинейджеров, которые уже обручены, имеют юношеские увлечения. И большинство из них случается примерно в пределах года после Обручения. Для нас это не является неожиданностью.

Больше всего я ненавижу власти именно за это. Они делают вид, что все знали наперед, что они меня знали. На самом деле они меня никогда не видели — только мои данные на экране.

— Обычно все, что мы делаем в таких случаях, — улыбаемся и предоставляем событиям идти своим чередом. Но ваш случай сложнее, потому что у Кая статус «Отклонение от нормы». Увлечься полноправным членом нашего Общества — это одно дело. Для вас двоих все обстоит иначе. Если ваши отношения будут развиваться, вы тоже можете получить статус «Отклонение». Кая Макхэма, конечно, отправят обратно в Отдаленные провинции. — Моя кровь леденеет, но она еще меня не добила. Она облизывает губы, такие же сухие, как фонтан позади нее. — Вы понимаете?

— Я не могу перестать с ним разговаривать. Он мой партнер по восхождению. И мы живем по соседству...

Она прерывает меня:

— Конечно, вы можете с ним разговаривать. Но ость черта, которую вам нельзя переступать. Например, поцелуи. — Она улыбается мне. — Вы же не хотите, чтобы Ксандер узнал об этом? Вы же не хотите потерять его, не правда ли?

Я злюсь, и, по-видимому, это написано на моем лице. Но она права. Я не хочу потерять Ксандера.

— Кассия, а вы не жалеете о своем решении быть Обрученной? Может быть, вы хотите остаться одна?

— Дело не в этом.

— Тогда в чем?

— Я думаю, люди должны иметь возможность сами выбирать свою пару, — говорю я сбивчиво.

— Но чем это закончится, Кассия? — спрашивает она. Ее голос звучит терпеливо. — Потом вы скажете, что люди имеют право сами решать, сколько иметь детей, и где они хотят жить, и когда они хотят умереть.

Я молчу, но не потому, что я согласна. Я думаю о дедушке. «Покорно в ночь навек не уходи...»

— Какое нарушение я совершила?

— Простите?

— Когда меня вызвали из класса через порт, в сообщении было сказано, что я совершила нарушение.

Чиновница смеется. Ее смех звучит легко и тепло, но будто холодные иголки втыкают в кожу моей головы.

— О, это была ошибка. Еще одна, оказывается. Похоже, они все время случаются, когда дело касастся вас. — Она наклоняется немного ближе. — Вы не совершали нарушения, Кассия. Пока.

Она встает. Я смотрю на сухой фонтан, изо всех сил желая ему воды.

— Вы предупреждены, Кассия. Вы понимаете?

— Я понимаю, — отвечаю я чиновнице. В этих словах — не все ложь. Отчасти я ее понимаю. Я знаю, почему она и ей подобные обязаны охранять такие ценности, как стабильность в Обществе и существующий порядок вещей; какая-то часть моего сознания уважает это. Но я эти ценности ненавижу.

Встретив, наконец, ее взгляд, я читаю в нем удовлетворение. Она знает, что победила. Она видит по моим глазам, что я не подвергну Кая еще большему риску.

— Здесь для тебя посылка, — с нетерпением сообщает Брэм, когда я возвращаюсь домой. — Какой-то человек принес ее. Наверное, там что-то хорошее. Чтобы получить ее, мне пришлось оставить им отпечатки пальцев в датаподе.

Он идет за мной на кухню, где на столе лежит маленький пакетик. Глядя на мягкую коричневую оберточную бумагу, я думаю о том, сколько слов о своей истории мог бы написать на ней Кай. Но он не может больше этого делать. Это слишком опасно.

И все равно я осторожно убираю бумагу. Разворачиваю медленно, чтобы потянуть время. Брэм почти вне себя:

— Ну, скорее же! Скорее!

Не каждый же день приносят посылки. Увидев содержимое пакета, мы оба вздыхаем. Брэм — от разочарования, я — от чего-то другого, что трудно определить. Сожаление? Ностальгия?

Это кусочек ткани от моего платья, в котором я была на моем Банкете обручения. По традиции они поместили шелк между двумя пластинками чистого стекла, окаймленными узкой серебряной рамкой. И стекло, и атлас отражают свет, ослепив меня на момент и напомнив о стеклянном зеркальце в потерянном навсегда медальоне. Я впиваюсь взглядом в ткань, стараясь вспомнить тот вечер, когда мы все были розовыми, и красными, и золотыми, и зелеными, и сиреневыми, и голубыми.

Брэм стонет.

— И это все? Кусок твоего платья?

—А ты что думал, Брэм? — спрашиваю я и сама удивляюсь желчности своего тона. — Что они пришлют обратно наши артефакты? Что там лежат твои часы? Не надейся. Они не вернутся к нам. Ни медальон. Ни часы. Ни дедушка.

На лице братишки смятение и боль. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он выбегает из кухни.

— Брэм! — кричу я. — Брэм...

И слышу звук закрываемой двери.

Я поднимаю коробочку из-под образца и вижу, что она вполне подходит для часов. Брат посмел надеяться, а я высмеяла его за это.

Мне хочется взять эту рамку и пойти с ней на ту лужайку, где я была сегодня. Я буду стоять у сухого фонтана и ждать, пока чиновница найдет меня. И когда она спросит, что я тут делаю, я скажу ей и всем остальным, что я знаю: вместо всей жизни они дают нам ее клочки. Я не хочу получать только образцы и кусочки реальной жизни. Пробовать на вкус, но оставаться голодной.

Они в совершенстве постигли искусство делать вид, что они дают нам свободу; но когда мы хотим ее взять, они кидают нам маленькую кос» точку, и мы хватаем ее, довольные и умиротворенные, как собака, которую я наблюдала однажды в гостях у бабушки и дедушки в сельскохозяйственных районах. Они годами совершенствуются в этом занятии; что же я удивляюсь, когда они проделывают это со мной снова, и снова, и снова?

И хотя мне стыдно за себя, я беру кость и держу ее в зубах. Кай должен быть в безопасности, это самое главное.

Я не принимаю зеленую таблетку. Пока я сильнее, чем они. Но не настолько сильна, чтобы сжечь последнюю часть истории Кая до того, как прочту ее. Часть, которую он вложил мне в руку, когда мы шли через лес, спускаясь с холма. «Этот кусок последний, — говорю я себе. — Больше я читать не буду. Только этот».

Это первый цветной рисунок из тех, которые он мне давал. Салфетка сложена пополам, изображая две жизни — двух мальчиков, младшего и старшего. Справа — низко на небе красное солнце. Младший Кай опускает на землю два слова: «отец» и «мать», Они исчезают с рисунка. Они остались позади, но занимают так много места в его памяти, что их незачем рисовать снова. Он смотрит наверх, на старшего Кая, тянется к нему.

Их было слишком тяжело нести, и я оставил их позади себя и ушел для новой жизни, на новом месте, но никто не забыл, каким я был. Я не забыл, и те, кто следит за мной, не забыли; они следили за мной годами, следят и поныне.

У старшего Кая руки в наручниках вытянуты вперед. Он идет, а по бокам идут чиновники. Его руки почему-то красные. Я не знаю, то ли он хотел показать, что они стали такими из-за его теперешней работы, то ли имел в виду что-нибудь другое. Может быть, это кровь его родителей осталась на его руках с тех давних лет, хотя не он убил их.

У чиновников тоже красные руки. Одну из чиновниц я узнаю. Он изобразил сходство несколькими штрихами.

Это моя чиновница. Она приходила и за ним тоже.

ГЛАВА 23

На следующее утро я просыпаюсь от дикого, пронзительного крика. Я выпрыгиваю из кровати, им ходу отдирая от кожи липкие датчики.

— Брэм! — кричу я.

Его комната пуста.

Бегу через холл в комнату родителей. Мама вчера вечером вернулась из командировки. Они должны быть дома. Но в их комнате тоже никого нет, и по всему видно, что ее покинули в спешке. Простыни смяты, одеяло на полу. Бегу обратно. Давно я не видела постель родителей неубранной, и, несмотря им страх, интимность этих смятых простыней привлекает мое внимание.

— Кассия? — слышу мамин голос.

— Где ты? — зову я в панике, поворачиваясь в иные стороны.

Она бежит ко мне через холл. На ней ночная рубашка, ее длинные светлые волосы летят вслед за ней, и вся она кажется какой-то неземной до тех пор, пока ее сильные руки не заключают меня в объятия.

— Что случилось? — спрашивает она меня. — Ты в порядке?

— Кто-то кричит, — отвечаю я, оглядываясь в поисках источника крика, и тут же в добавление к истошному крику слышу еще один звук: удар металла по дереву.

— Это не крик, — говорит мама печально. — Это пилы. Они спиливают клены.

Я кидаюсь на крыльцо, где уже стоят отец и Брэм. Многие жители городка тоже вышли из своих домов; как и мы, в ночных рубашках и пижамах. Этот интимный момент так шокирует меня, что я невольно делаю шаг назад. Я не могу вспомнить, чтобы я видела стольких своих соседей в такой одежде когда-нибудь.

Или нет, видела. Когда Патрик Макхэм после смерти сына вышел на улицу в ночном белье и бегал по ней в таком виде туда и обратно, а отец Ксандера, мистер Кэрроу, подошел к нему и увел домой.

Пила вонзается в ствол нашего клена так легко, что сначала кажется — ничего не происходит, кроме ее визга. Дерево еще стоит, будто оно в порядке, но оно уже мертво. Минута — и оно падает.

— Зачем? — спрашиваю у мамы.

Но она не отвечает, и тогда отец, обняв ее одной рукой, объясняет:

— С кленами слишком много проблем. Упавшие осенью листья выглядят неопрятно. Кроме того, клены растут неравномерно. Например, у нас он слишком большой, у Эми — слишком маленький. Некоторые из них болеют. Так что их все придется срубить.

Я смотрю на наше дерево. Его листья еще поворачиваются к солнцу, еще готовы впитать в себя его свет. Они еще не знают, что умерли. Наш двор выглядит по-другому без этого высокого клена, стоявшего перед домом. Все предметы кажутся меньше.

Смотрю вдаль на двор Эми. Он, в отличие от нашего, не очень изменился, когда не стало их унылого маленького клена. Он всегда был низеньким и Чахлым, с небольшой кучкой листьев на вершине.

— Эми не так грустно, как нам, — говорю я. — Ее деревце — не такая большая потеря.

— Нам всем грустно, — возражает мама с горечью в голосе.

Прошлой ночью я не могла заснуть и приникла стене — послушать, о чем разговаривают родители. Они говорили тихо, и я не могла расслышать многих слов. Мамин голос звучал печально и устало. В конце концов, я перестала прислушиваться и забралась обратно в постель.

Сейчас мама кажется сердитой, стоя перед домом со скрещенными на груди руками.

Спилив наше дерево, рабочие с пилами в руках ринулись к другим домам. Эта часть работы была легкой. Корчевать пни с корнями будет труднее.

Отец стоит, обняв маму. Он не так любит деревья, как она. Но он любит другие вещи, которые тоже были уничтожены, и он ее понимает. Мама любит растения; папа — историю вещей. И они любят друг друга.

А я люблю их обоих.

Нарушив правила, я причиню боль не только себе, Каю и Ксандеру. Я раню всех, кого люблю.

— Это предупреждение, — произносит мама почти беззвучно.

— Но я ничего плохого не сделал! — восклицает Брэм. — Я даже в школу уже давно не опаздывал.

— Это предупреждение не тебе, — объясняет мама, — а кое-кому другому.

Отец кладет руки маме на плечи и смотрит ни нее так, будто они здесь одни.

— Молли, клянусь, я не делал ничего предосудительного...

Тут я открываю рот, чтобы сказать о том, что :это я во всем виновата. Но прежде чем отец договорил, а я начала, говорит мама:

— Это предупреждение мне.

Поворачивается и уходит в дом, прикрыв рукой глаза. Я смотрю на нее, и чувство вины пронзает меня, как пила — дерево.

Я не думаю, что это предупреждение маме.

Если бы чиновники могли видеть мои сны, вчерашний сон их бы обрадовал. Конец истории Кая и сожгла в печи, но последний рисунок стоял у меня перед глазами. Красное солнце застыло низко в небе, когда за Каем пришли чиновники.

Вначале я увидела во сне Кая, окруженного чиновниками в их белых униформах, а позади него в красном небе близко к линии горизонта застыли солнце. Я не могла бы сказать, вставало оно или садилось; во сне я не имела понятия о направлении. На лице Кая нет страха, руки не дрожат, он спокоен. Но я знаю, что он боится. Когда красный свет солнца падает на его лицо, оно кажется окровавленным.

Мне не хотелось бы видеть эту сцену в реальной жизни, но я должна знать больше: как ему удалось спастись? Что произошло?

Два желания борются во мне: желание избежать опасности и желание знать. И я не могу сказать, карте из них победит.

Мама почти не разговаривает, пока мы едем вместе в Древесный питомник. Иногда она смотрит на меня с улыбкой, но я знаю, что мысли ее далеко. Когда я задаю вопрос о ее поездке, она отвечает осторожно, и я замолкаю.

Кай едет в том же поезде. Потом мы с ним вместе идем к подножию холма. Я стараюсь держаться дружески, но сдержанно, хотя мне все время хочется взять его за руку, заглянуть в глаза и спросить о его истории: что произошло потом?

Нескольких секунд, проведенных в лесу наедине, хватает, чтобы я потеряла самоконтроль. Я должна спросить его. Мы идем вверх, к тому месту, которое мы в прошлый раз пометили. Когда я дотрагиваюсь до него, он улыбается мне. Это согревает мое сердце и мешает убрать руку. Я просто не знаю, как смогу это сделать, хотя его безопасности я желаю еще больше, чем его самого.

— Кай, ко мне вчера приходила чиновница. Она знает про нас. Они знают.

— Конечно знают.

— Они и с тобой говорили?

— Да.

Для человека, который всю жизнь старался избегать внимания чиновников, он держится удивительно спокойно. Глаза глубокие, как всегда, но в них появилась уверенность, которой я раньше не замечала.

— Тебя это не беспокоит?

Кай не отвечает. Вместо ответа он достает из кармана лист бумаги и протягивает его мне. Листок не похож на оберточную бумагу или бывшую в употреблении салфетку — бумага белая и чистая. Вид но, что писал на ней не он сам. Это что-то распечатанное с порта или скрайба, но как-то незнакомо.

— Что это? — спрашиваю я.

— Запоздалый подарок тебе ко дню рождения. Стихотворение.

Я стискиваю челюсти. Стихотворение? Как? И Кай спешит успокоить меня.

— Не беспокойся. Мы скоро уничтожим его, чтобы не было неприятностей. Его нетрудно запомнить.

Его лицо светится радостью, и я вдруг понимаю, что он немного похож на Ксандера, когда у него такое открытое и счастливое лицо, как сейчас. Я вспоминаю, как увидела Ксандера, а потом Кая на экране на следующий день после моего Обручения. Теперь я вижу только Кая. Только Кая, и никого больше.

Стихотворение.

— Ты его написал?

— Нет. Его написал автор того стихотворения: «Покорно в ночь навек не уходи...»

— Как? — Я в изумлении. В школьном порте нет других стихотворений Дилана Томаса.

Кай качает головой, уклоняясь от прямого ответа.

— Здесь не все стихотворение. Я смог позволять себе только часть строфы. — Прежде чем я успеваю спросить, что он дал в обмен на стихотворение, он немного нервно откашливается и смотрит вниз на свои руки. — Оно мне понравилось, потому что здесь говорится о дне рождения и потому что оно напоминает мне о тебе. О том дне, когда я впервые увидел тебя у воды в бассейне. — Он смущен, и я вижу следы печали на его лице. — Оно тебе нравится?

Я держу в руках листок, но мои глаза так застланы слезами, что я не могу читать.

— Послушай, — говорю я и протягиваю ему обратно листок, — прочти его, пожалуйста, мне. — Я поворачиваюсь и бреду между деревьями, потрясенная красотой его подарка и зыбкой гранью между возможным и невозможным.

За спиной слышу голос Кая. Останавливаюсь и кушаю.

Мой день рожденья начался в воде,

И водяные птицы,

И окрыленные деревья

Над фермами и над головами

Белых пасущихся лошадей

Пронесли мое имя на крыльях,

И я проснулся и встал и вышел в дождливую осень,

Чтобы сквозь ливни дней моих идти[10].

И я снова иду вперед и вверх, не думая ни о пирамидах, ни о красных тряпках, ни о чем бы то ни было, что может заставить меня повернуть обратно. Не заботясь ни о чем, я вспугиваю стайку птиц, которые взмывают в небо. Белое на синем, как цвета Сити-Холла. Как цвета ангелов.

— Они несут в небо твое имя, — говорит Кай, идя следом за мной.

Я оборачиваюсь и вижу, что он стоит среди деревьев со стихотворением в руке.

Птичьи крики растворяются в воздухе, как и сами птицы. В наступившей тишине мы с Каем идем навстречу друг другу, и трудно сказать, кто двинулся первым, Кай или я. Скоро мы встаем совсем близко друг к другу, но не касаясь. Наше дыхание смешивается, но мы не целуемся.

Кай наклоняется ко мне и ловит мой взгляд; он так близко, что я слышу легкое шуршание бумаги в его руке.

Я закрываю глаза, его губы касаются моей щеки. Вспоминаю касание тополиного семечка в ореоле хлопковой ваты в тот день, в поезде. Мягкое, легкое, полное обещаний.

ГЛАВА 24

Три подарка сделал мне Кай ко дню рождения: стихотворение, поцелуй и безнадежную, но восхитительную веру в то, что все еще может быть хорошо. Я открываю глаза и дотрагиваюсь до места на щеке, которого коснулись его губы.

— Я ничего не подарила тебе на день рождения, я даже не знаю, когда он.

— Не беспокойся об этом.

— Что мне подарить тебе?

— Дай мне поверить в это. Во все это. И ты поверь. И я верю.

Весь день его поцелуй горит на моей щеке и в моей крови, и я лелею память о нем. Я целовалась и раньше, но то было другое. От этого поцелуя, а не от моего дня рождения и не от Банкета обручения я буду отсчитывать время. Этот поцелуй, эти слова я ощущаю как начало.

Я разрешаю себе воображать наше будущее, наше совместное будущее, которого не может быть. Даже позднее, на работе, я мысленно посылаю ему сообщение о том, что буду хранить нашу тайну. Я буду заботиться о нашей безопасности и никому ничего не скажу и постараюсь работать как можно лучше, чтобы отвлечь от нас внимание официальных лиц.

В эту ночь не моя очередь приклеивать датчики, и я выпускаю свои сны на волю. К моему удивлению, Кай на склоне холма мне не снится. А снится, будто он сидит на ступенях нашего крыльца и смотрит, как ветер срывает листья с нашего клена. Мне снится, как он приглашает меня в частный пищевой зал, и придвигает мой стул поближе к себе, и наклоняется ко мне близко-близко, и даже так называемые свечи колышутся от радости, что мы здесь вместе. Мне снится, как мы с ним выкапываем новые розы в его дворе, и он учит меня, как пользоваться его артефактом. Все, что я вижу во сне, — просто, ясно и обыкновенно.

Поэтому я знаю, что это только сны. Потому что простых, ясных и обыкновенных вещей у нас не будет никогда.

— Как? — спрашиваю я его на следующий день на холме, как только мы углубляемся в лес настолько, что нас никто не может слышать. — Как нам поверить, что все будет хорошо? Чиновница угрожала сослать тебя обратно в Отдаленные провинции, Кай!

Кай молчит, и я чувствую себя так, будто я кричала, когда на самом деле я говорила так тихо, как могла. Когда мы проходим пирамиду, оставленную нами во время последнего восхождения, он вдруг смотрит на меня в упор, и я чувствую себя так, будто он снова поцеловал меня, но на этот раз в губы.

— Ты когда-нибудь слышала о дилемме узников? — спрашивает Кай.

— Конечно! — Он что, дразнит меня? — Это игра, в которую ты играл с Ксандером. Мы все в нее играли.

— Нет, это не игра. Саму игру Общество изменило. Я о теории, на которой основана игра.

О чем он говорит?

— Я не знаю такой теории.

— Если два человека вместе совершают преступление, а потом их ловят, разделяют и поодиночке допрашивают, что происходит?

Я в недоумении:

— Не знаю. Что?

— В этом и заключается дилемма. Первый вариант. Каждый выдает товарища в надежде, что власти сделают ему за это послабление. Своего рода сделка. Второй вариант: каждый признает свою вину и не обвиняет подельника. Но лучший вариант для обоих — вообще ничего не говорить. Тогда у обоих есть шанс спастись.

Мы останавливаемся у группы упавших деревьев.

— Спастись... — как эхо повторяю я. Кай кивает:

— Только этого никогда не случается.

— Почему?

— Потому что один узник почти всегда предает другого. Они говорят все, что знают, чтобы получить поблажку.

Мне кажется, я понимаю, о чем он меня просит. Я уже почти умею читать по его глазам и угадывать его мысли. Может быть, этому способствует знание его истории. В самом деле, теперь я знаю о нем больше. Я протягиваю ему красную полоску. Мы больше не пытаемся удержаться от того, чтобы коснуться друг друга, идти совсем рядом, на мгновение прижаться, перед тем как двинуться дальше.

Кай продолжает:

— Лучший сценарий — это когда никто ничего не говорит.

— И ты думаешь, мы сумеем?

— В безопасности мы не будем никогда, — говорит Кай, коснувшись рукой моего лица. — Я наконец понял это. Но тебе доверяю. Мы будем беречь друг друга так долго, как только сможем.

Это значит, что наши поцелуи должны стать обещаниями, как тот первый нежный поцелуй на моей щеке. Наши губы еще не встречались. Пока. Если мы это сделаем, это будет признано нарушением. Мы предадим Общество. И Ксандера тоже. Мы оба это знаем. Сколько времени мы сможем украсть у них? У самих себя? По его глазам я вижу, что он хочет этого поцелуя не меньше, чем я.

Есть и та часть жизни, где все течет по-старому: ежедневная многочасовая работа — у Кая, сортировка и занятия в школе — у меня. Но, оглядываясь назад, я вижу, что мне запомнились навсегда только те часы, которые мы провели с Каем на склонах холма.

Кроме одного воспоминания о томительном субботнем вечере в кинотеатре, когда Ксандер держал мою руку, а Кай делал вид, что ничего не изменилось. Помню ужасный момент: когда зажгли свет, я вдруг увидела мою чиновницу «с зеленой лужайки», которая оглядывалась по сторонам. Встретив мой взгляд и увидев мою руку в руке Ксандера, она послала мне слабую улыбку и исчезла. После ее ухода я посмотрела на Ксандера, и меня пронзила жалость, такая сильная, что я и теперь ощущаю ее, вспоминая о том вечере. Жалость не к Ксандеру, а сожаление о наших прежних отношениях. Без тайн, без сложностей.

И все-таки. Хотя я чувствую свою вину перед Ксандером, хотя я беспокоюсь о нем, все те дни принадлежат Каю и мне. Узнаванию. Новым письмам.

Иногда Кай спрашивает меня, хорошо ли я помню события моей жизни.

— Помнишь, как Брэм в первый раз пошел в школу? — спрашивает он однажды, пока мы быстро идем сквозь лес, чтобы наверстать время, когда мы, спрятавшись от всех, писали буквы.

— Конечно, — отвечаю я, задохнувшись от спешки и от того, что он держит меня за руку. — Брэм никак не хотел идти. Устроил сцену на остановке аэропоезда. Это все помнят.

Дети идут в начальную школу осенью, после того как им исполняется шесть. В этот день происходит важная церемония, первая в их жизни, в преддверии банкетов, которые у них будут после. В этот торжественный первый день дети приносят из школы маленький торт, чтобы съесть его после ужина, и связку разноцветных воздушных шаров. Трудно сказать, что больше привлекало Брэма, — торт, который мы едим так редко, или шары, которые детям дарят только раз в жизни — в первый день их школьных занятий. В тот же день каждый ребенок получает ридер и скрайб, но Брэма они совершенно не интересовали.

Когда пришло время ехать в начальную школу, Брэм отказался садиться в поезд.

— Не хочу, — сказал он. — Я лучше останусь дома.

Было утро; на платформе полно взрослых и детей, которые едут кто на работу, кто в школу. Все головы повернулись в нашу сторону, чтобы посмотреть на мальчика, который отказывается ехать с родителями в школу. Отец выглядел растерянным, но мама отнеслась к поведению Брэма спокойно.

— Не волнуйся, — шепнула она мне. — Специалисты из центра дошкольного воспитания предупредили меня, что такое случается. Они предвидели, что на этом этапе с ним могут быть некоторые трудности. — Она опустилась перед Брэмом на корточки и сказала: — Пойдем в поезд, Брэм. Не забудь о шариках. Не забудь о торте.

— Мне их не надо. — И тут, к общему удивлению, Брэм заплакал.

Он никогда не плакал, даже когда был совсем маленьким. Вся уверенность слетела с маминого лица. Она обняла Брэма крепко и прижала к себе. Брэм — второй ребенок, и он достался ей нелегко. Меня она родила легко и быстро, но потом в течение многих лет не могла забеременеть. Он родился всего за несколько недель до ее тридцать первого дня рождения — предельный возраст для деторождения по нашим правилам. Мы все были счастливы, когда родился Брэм, и мама особенно.

Я поняла, что если Брэм будет плакать, у нас будут неприятности. На каждой улице живет чиновник, который наблюдает за проблемами такого рода.

Я громко сказала Брэму:

— Тебе же хуже. У тебя не будет ни ридера, ни скрайба. Ты никогда не научишься ни читать, ни печатать.

— Это неправда! — завопил Брэм. — Научусь!

— Как? — спросила я.

Он сузил глаза, но хотя бы перестал плакать.

— Ну и пусть. Мне все равно. Не научусь, и не надо.

— Ну, хорошо, — сказала я и краем глаза увидела, что кто-то стучится в дверь дома чиновника рядом с остановкой. Нет. У Брэма слишком много замечаний от центра дошкольного воспитания.

Поезд со свистом подкатил к остановке, и в тот же момент я поняла, что надо делать. Я сняла с него школьный ранец и сказала, глядя ему прямо в глаза:

— Как хочешь. Можешь повзрослеть, а можешь оставаться малышом.

Брэм выглядел удрученным. Я сунула ранец ему в руки и прошептала в ухо:

— Я умею играть на скрайбе.

— Правда?

Я кивнула.

Личико Брэма просияло. Он взял ранец и, не оглянувшись, влез в поезд. Родители и я вскочили вслед за ним. Уже внутри мама обняла меня.

— Спасибо, — прошептала она.

Конечно, никаких игр на скрайбе не было. Мне пришлось придумывать их самой, но я плохой изобретатель. Прошли месяцы, прежде чем Брэм сообразил, что ни у кого из остальных детей нет старших братьев или сестер, которые могут прятать картинки на экране, полном букв, и засекать время, чтобы посмотреть, как быстро ты их обнаружишь.

Так я раньше других поняла, что Брэм никогда не станет сортировщиком. Но я все равно изобретала новые уровни, вела записи его достижений и почти все свое свободное время проводила, придумывал игры, которые ему бы понравились. И даже когда он легко разгадывал мой секрет, он не сердился. Мы здорово развлеклись, и в конце концов, я не солгала ему. Я теперь знала, как играть на скрайбе.

— Это был тот самый день, — говорит Кай и останавливается.

— Какой день?

— День, когда я узнал, какая ты.

— Почему? — спрашиваю я, и мне почему-то обидно. — Потому что ты видел, что я следовала правилам? Что заставила и брата следовать им?

— Нет, — отвечает он таким тоном, будто это очевидно. — Потому что я увидел, что ты заботишься о брате и у тебя достаточно ума и силы, чтобы помочь ему. — Он улыбнулся мне: — Я знал уже, как ты выглядишь, но в тот день я впервые понял, какая ты.

— О! — говорю я.

— А как насчет меня? — спрашивает он.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда ты увидела в первый раз меня?

Есть причина, по которой я не могу ему сказать. Не могу сказать, что наутро после Банкета обручения увидела его лицо на экране — по ошибке — и тогда в первый раз подумала о нем. Не могу сказать ему, что не замечала его до тех пор, пока они не заставили меня заметить.

Вместо этого я сказала:

— На вершине малого холма.

Как бы мне хотелось не лгать ему: ведь он знает обо мне больше правды, чем кто-либо другой на всем свете.

Позднее, вечером, я подумала о том, что Кай не дал мне продолжения своей истории, а я его об этом •не попросила. Быть может, потому, что теперь я живу в его истории. Я часть его жизни так же, как и он — часть моей, и эту общую часть мы пишем вместе порой ощущая, что только она имеет значение.

Но пока меня мучает вопрос: что случилось, когда чиновники увели его, а красное солнце застыло низко над горизонтом?

ГЛАВА 25

Время, проведенное вдвоем, ощущается нами как стихия, как буря с диким ветром и дождем, слишком огромная, чтобы управлять ею, и слишком мощная, чтобы избежать ее. Она окружает меня, спутывает мои волосы, заливает лицо и заставляет чувствовать, что я живая, живая, живая... Как в каждой буре, случаются моменты тишины и успокоения и моменты, когда наши слова опять ослепляют нас, как молнии.

Мы спешим вверх, к вершине холма, касаясь руками деревьев и друг друга. Разговаривая. Кай хочет сказать мне что-то, и я хочу ответить и сказать что-то свое, и нам не хватает времени, не хватает времени, всегда не хватает времени.

— Есть люди, которые называют себя архивистами, — говорит Кай. — В то время когда Комитет Ста делал свой выбор, архивисты поняли, что те работы, что не войдут в список, станут ценным товаром. И они сохранили что-то. У них есть нелегальные порты, они сами их построили и там хранят все это. Они сохранили и стихотворение Томаса, которое я принес тебе.

— Я этого не знала, — сказала я, очень тронутая. И действительно, мне и в голову не приходило, что кто-то может быть таким дальновидным, чтобы сохранить какие-то стихи. Знал ли дедушка об этом? Не похоже. Свои стихотворения он им на хранение не отдал.

Кай кладет руку мне на плечо.

— Кассия, архивисты — не альтруисты. Они видят ценность и делают все, чтобы сохранить ее. И это может купить каждый, кто согласен платить, но цены очень высоки.

Он останавливается с видом человека, который сказал больше, чем хотел, — стихотворение дорого ему обошлось.

— Что ты отдал за него? — спрашиваю я, вдруг испугавшись. Насколько мне известно, у Кая есть две ценные вещи: его артефакт и слова стихотворения «Покорно в ночь...». Я не хочу, чтобы он лишился артефакта — его последней связи с семьей. Но почему-то и мысль о продаже нашего стихотворения неприятна мне. Эгоистично, но мне не хочется, чтобы оно было у кого попало. Сознаю, что в этом отношении я ничуть не лучше нашего Общества.

— Кое-что, — отвечает Кай, и в глазах его пляшут лукавые огоньки. — Не беспокойся о цене.

— Твой артефакт?

— Не волнуйся. Я не отдал ни его, ни наши стихи. Но, Кассия, если тебе когда-нибудь понадобятся эти архивисты, они ничего не знают о твоем стихотворении. Я спросил, сколько у них есть произведений Дилана Томаса, и оказалось, что у них есть совсем немного. Стихотворение «В мой день рожденья...» и рассказ. И все.

— Если мне понадобится что?

— Продать что-нибудь, — отвечает он осторожно. — У архивистов есть информация, связи. Ты можешь продиктовать им одно из стихотворений, которые тебе дал твой дедушка. — Он хмурится. — Хотя доказать подлинность тебе будет трудно, поскольку нет оригинала, я думаю, что-нибудь за него дадут.

— Мне было бы страшно вступать в сделку с такими людьми, — говорю я и тут же жалею, что сказала: не хочется, чтобы Кай считал меня трусихой.

— Они не такие плохие, — успокаивает он меня. — Пойми, они не хуже и не лучше других, например чиновников. С ними просто надо быть осторожной, как и со всеми остальными.

— Где мне найти их? — спрашиваю я, напуганная его мыслью, что они могут мне понадобиться. Почему он думает, что мне нужно знать, как продать наше стихотворение?

— В Музее, — отвечает он. — Иди в цокольный этаж и встань перед выставкой «Славная история Провинции Ориа». Туда больше никто не ходит. Если ты простоишь достаточно долго, кто-нибудь обязательно спросит, не рассказать ли подробнее об этой истории. Скажи «да». Они поймут, что ты хочешь вступить в контакт с архивистом.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю я, удивляясь тому, как много ему известно путей выживания.

Он отрицательно качает головой:

— Лучше не рассказывать.

— А если туда придет кто-то, кто действительно интересуется историей?

Кай смеется:

— Таких людей еще не было, Кассия. Здесь никто не интересуется прошлым.

Мы спешим вперед, сквозь ветки наши руки встречаются. Кай напевает мелодию одной из Ста песен, которую мы когда-то слушали вместе.

— Я люблю эту мелодию, — говорю я, и он кивает. — У певицы такой красивый голос.

— Если бы только он был настоящий, — говорит он.

—Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня удивленно:

— Ее голос. Он не настоящий. Он искусственный. Совершенный голос. Как и все голоса, во всех Песнях. Разве ты не знала об этом?

Я недоверчиво качаю головой:

— Это неправда. Когда она поет, я слышу ее дыхание.

— Это часть обмана. — Его взгляд становится отстраненным, словно он вспоминает о чем-то. — Они знают, что мы любим, чтобы песни звучали как настоящие. Любим слышать дыхание.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышал, как поют люди, — отвечает он.

— Я тоже слышала, в школе. И отец пел мне.

— Нет, — говорит он. — Я имею в виду громкое пение. Когда люди поют так громко, как могут. Когда бы им ни захотелось. Я слышал, как люди поют по-настоящему, но не здесь. Но даже самый красивый голос в мире никогда и нигде не звучал так совершенно, как тот голос в мюзик-холле.

На какую-то долю секунды я воображаю его дома, в том пейзаже, который он нарисовал для меня, слушающего другие песни. Кай смотрит на солнце, которое светит на нас сверху, сквозь деревья. Он определяет время; я заметила, что он верит солнцу больше, чем часам. Когда он стоит так, прикрыв одной рукой глаза от солнца, мне приходит на ум другая строка из стихотворения Томаса:

«Дикие люди, которые поймали солнце в полете и воспели его...»

Мне хотелось бы услышать, как поет Кай.

Он достает из кармана стихотворение, которое подарил мне на день рождения:

— Ты уже запомнила его наизусть?

Я понимаю, о чем он. Пришло время уничтожить стихи. Опасно хранить их так долго.

— Да, — отвечаю я. — Но дай мне взглянуть на него еще разок. — Перечитываю его и смотрю на Кая. — Это стихотворение не так грустно уничтожать, — говорю я ему и напоминаю себе: — Есть люди, которые его знают. Оно будет существовать где-то еще.

Он кивает мне.

— Хочешь, чтобы я сожгла его дома?

— Я думал, мы можем оставить его здесь. Зароем в землю.

Вспоминаю, как мы с Ксандером сажали цветы. Но у этих воспоминаний нет ничего общего со стихотворением. Оно отпечатано на чистой бумаге Музея. Мы знаем имя автора. Правда, о нем мы не знаем ничего. Какой смысл вложил он в это стихотворение? О чем думал, когда писал слова? Как он их писал? Это было так давно, существовали ли тогда скрайбы? Из Ста уроков истории я этого не помню. Или он писал руками, как Кай? Знал ли поэт, как ему повезло сочинить такие прекрасные стихи и иметь место, где их можно спокойно хранить?

Кай протягивает руку к листку.

— Подожди, — говорю я, — давай не будем его всё зарывать. — Я протягиваю руку за листком, и он отдает его мне, разгладив на моей ладони. Это не длинная поэма — оно маленькое, одна строфа. Начинаю осторожно тянуть и отрываю строку о птицах:

«Мой день рожденья начался с того, что водяные птицы...»

Я рву эту полоску бумаги с буквами до тех пор, пока она не распадается на тонкие и легкие клочки. Тогда я пускаю их по ветру, и какое-то время они свободно летят. Они слишком малы, чтобы уследить за всеми, но одна мягко опускается на ветку около меня. Может быть, какая-нибудь птица использует ее для постройки гнезда, спрячет где-нибудь на себе, как я прятала другое стихотворение Томаса.

Да, теперь мы знаем этого поэта, думаю я, пока мы с Каем закапываем оставшийся текст. Мы знаем его через его слова. И когда-нибудь мне придется поделиться стихами. Я это знаю.

И когда-нибудь мне придется рассказать Ксандеру о том, что происходит здесь, на холме.

Но не сейчас. Раньше я сожгла стихи, чтобы избежать опасности. Теперь я не могу этого сделать. Поэзия — рядом с нами в моменты наших встреч. Она охраняет эти встречи. Она защищает нас. Всех нас.

— Расскажи мне о своем Банкете обручения, просит Кай в другой раз.

Он хочет, чтобы я рассказала ему о Ксандере?

— Не о Ксандере, — уточняет он, читая мои мысли с улыбкой, которую я так люблю. Даже теперь, когда он улыбается гораздо чаще, я без ума от его улыбки. Иногда, когда он улыбается, я протягиваю руку и дотрагиваюсь до его губ. Я и сейчас это делаю, чувствуя, как они двигаются, пока он произносит: — О тебе.

— Я нервничала, волновалась... — Я замолкаю.

— О чем ты думала?

Я хотела бы сказать, что я думала о нем, но я уже солгала ему и больше лгать не хочу. Впрочем, о Ксандере я тогда тоже не думала.

— Я думала об ангелах, — говорю я.

— Об ангелах?

— Знаешь, из старых историй. Как они летают в небесах.

— Думаешь, кто-нибудь еще верит в них? — спрашивает он.

— Не знаю. Нет. А ты веришь?

— Я верю в тебя, — говорит он тихо и почти благоговейно. — В тебя я верю больше, чем во что бы то ни было в моей жизни.

Мы быстро движемся сквозь деревья. Я скорм чувствую, чем вижу, что мы близко от вершины холма. Скоро наша работа здесь будет сделана, и это время закончится. Нижняя часть холма почти освоена. Тропинка утрамбована, все препятствия маркированы. Мы уже знаем, где идем, по крайней мере, в начале пути. Но еще осталась неисследованная территория, и ее надо пройти. Нас еще ждут открытия. И за это я благодарна, так благодарна, что готова поверить в ангелов и выражать свою благодарность кому или чему угодно.

— Расскажи еще, — просит Кай.

— Я была в зеленом платье.

— В зеленом... — повторяет он, взглянув на меня. — Я никогда не видел тебя в зеленом.

— Ты никогда не видел меня ни в чем, кроме коричневого и черного, — замечаю я. — Коричневая форма. Черный купальный костюм. — Я краснею.

— Беру обратно свои слова, — говорит он позже, услышав свисток инструктора. — Я видел тебя в зеленом. И вижу каждый день, здесь, среди деревьев.

На следующий день я спрашиваю его:

— Скажи, почему ты плакал тогда в кино?

— Ты видела?

Я киваю.

— Я не мог удержаться. — Его взгляд становится отрешенным, мрачным. — Я не знал, что у них есть такие съемки. Это могла быть и моя деревня. Определенно, это снято в одной из Отдаленных провинций.

— Подожди, — я думаю о людях, о темных бегущих тенях, — ты говоришь, это были...

— Реальные люди, — заключает он. — Да. Это были не актеры. Это не постановка. Так было во всех Отдаленных провинциях, Кассия. После моего отъезда это случалось все чаще и чаще.

О нет.

Скоро раздастся свисток, я уже знаю. И он тоже знает это. Но я подхожу к нему и обнимаю его, здесь, в лесу, где деревья служат нам ширмой, а птичий гомон покрывает наши голоса. Весь холм — соучастник нашего «преступления».

Я отступаю первая, потому что хочу кое-что написать перед тем, как наше время закончится. Я уже тренировалась в воздухе и теперь хочу написать это на земле.

— Закрой глаза, — прошу я Кая, наклоняюсь и слышу его дыхание за своей спиной. — Вот, — говорю я и открываю ему то, что я написала.

«Я люблю тебя».

Я смущаюсь, как девочка, которая впервые напечатала эти слова на скрайбе и дала их прочесть мальчику из своего класса в начальной школе. Мои буквы неуклюжие и неровные, а не плавные, как у Кая.

Почему некоторые слова легче написать, чем произнести?

Я чувствую свои безрассудство и уязвимость, когда я стою здесь, в лесу, с этими словами, которые не могу взять обратно. Первые написанные мною слова после наших имен. Это еще не стихи, но, я думаю, дедушка меня бы понял.

Кай читает, смотрит на меня. И в первый раз после того фильма я вижу в его глазах слезы.

— Тебе не надо писать мне ответ, — говорю я смущенно. — Я просто хотела, чтобы ты знал.

— Я и не хочу писать ответ, — произносит он. И затем он говорит это прямо здесь, на холме, и из всех слов, которые я когда-либо слышала, хранила и лелеяла, эти важнее всех остальных, и я их никогда не забуду. — Я люблю тебя.

Молния. Зигзагообразная. Ослепительно-белая. С неба на землю. И нет пути назад.

Время. Я чувствую, знаю это. Смотрю на него, он на меня — и оба мы тяжело дышим, измученные ожиданием. Кай закрывает глаза, но мои все еще открыты. Что я почувствую, когда его губы прикоснутся к моим? Это как поделиться тайной, как сдержать данное слово? Как та строка из стихотворения — ливни дней моих — серебряный дождь струится вокруг меня, и молния встречается с землей?

Снизу слышен свисток. Мгновение кончилось. Мы в безопасности.

Пока.

ГЛАВА 26

Мы спешим вниз, с холма. Я вижу проблески белого между деревьями и уже знаю, что это не птицы, которых мы видели раньше. Эти белые фигуры рождены не для полета.

— Чиновники, — говорю я Каю, и он кивает.

Мы отмечаемся у инструктора, который выглядит немного озабоченным прибытием визитеров. Глядя на него, я снова удивляюсь, как он дошел до такой работы. Даже наблюдение за маркировкой Большого холма кажется мне потерей времени для офицера в его звании. Приглядевшись, я вижу на его лице множество морщин и понимаю, что он уже далеко не молод.

Подойдя ближе, понимаю, что знаю этих чиновников. Это они проводили тест моих способностей к сортировке. На этот раз главную роль играет женщина-блондинка. Вероятно, это ее тест на администрирование.

— Здравствуйте, Кассия, — говорит она. — Мы приехали, чтобы пригласить вас на вторую часть вашего теста по сортировке — в производственных условиях. Вы можете поехать с нами? — Она смотрит на инструктора в ожидании разрешения.

— Идите, — говорит он мне и поворачивается к остальным, спустившимся с холма: — Все могут быть свободны. Увидимся завтра.

Многие смотрят на меня с интересом, но без особого беспокойства. Многие из нас ожидают постоянного места работы, и чиновники — часть процесса выбора.

— Мы поедем на поезде, — сообщает мне чиновница-блондинка. — Тест займет не так много времени. Вы должны успеть домой к ужину.

Мы идем к остановке аэропоезда: два чиновника — справа от меня, женщина — слева. От них не ускользнешь; не смею обернуться и взглянуть на Кая. Даже когда мы поднимаемся в вагон. Кай едет в Сити. Когда он проходит мимо меня, его «Привет!» звучит идеально: дружески и не заинтересованно. Он проходит по вагону и садится у окна. Любой наблюдатель убедился бы в том, что ему нет до меня абсолютно никакого дела. Он почти убедил в этом и меня.

Мы не выходим ни на остановке «Сити-Холл», ни на какой другой остановке в городе. Едем дальше. Все больше и больше рабочих в синей форме садятся в поезд, смеясь и разговаривая. Один из них хлопает Кая по плечу, и тот смеется. Чиновников и школьников, кроме нас, в вагоне нет. Только мы четверо сидим рядом в море синих блуз; поезд поворачивает, изгибаясь, как река, и я сознаю, как трудно бороться с таким мощным потоком, как Общество.

Я смотрю в окно и всем сердцем надеюсь, что не случится то, чего я боюсь. Что мы не едем на то же место. Что мне не придется сортировать Кая.

Что это, трюк? Они наблюдают за нами? «Это глупый вопрос, — говорю я себе. — Конечно, они наблюдают за нами».

Эта часть города застроена огромными серыми зданиями. Я вижу вывески, но поезд летит слишком быстро, чтобы успеть их прочитать. Но и так ясно, где мы: в индустриальном районе.

Впереди я вижу Кая, который готовится к выходу. Ему не надо держаться за петли, свисающие с потолка. Он сам держит равновесие, когда поезд подъезжает к остановке. На мгновение мне кажется, что все еще может быть хорошо. Мы с чиновниками проедем дальше, мимо этих серых зданий, за аэропорт с его посадочными полосами и указывающими путь ярко-красными флагами, которые развеваются, как паруса, как наши маркеры на холме. И приедем в сельскохозяйственные районы, где мне не придется сортировать ничего важнее зерна или овец.

Но окружившие меня чиновники встают, и мне ничего не остается, как следовать за ними. «Без паники, — говорю я себе. — Посмотри на все эти здания. Посмотри на всех этих рабочих. Тебя могут заставить сортировать что угодно и кого угодно. Не спеши с выводами».

Кай не обращает внимания на то, что я тоже выхожу. Я изучаю его спину и руки, чтобы понять, пронзает ли их напряжение, как оно пронзает меня. Но его мускулы расслаблены и походка спокойна, когда он огибает здание, направляясь к входу для служащих. Много рабочих в синей форме входят в те же двери. Руки Кая свободно висят вдоль тела. Открытые. Пустые.

Когда Кай исчезает в здании, чиновница-блондинка ведет меня за угол, к главному входу, где находится вестибюль. Другие чиновники протягивают ей датчики, и она приклеивает их мне за ухо, к запястьям, где бьется пульс, на шею, под воротник блузки. Действует быстро и ловко. Теперь, находясь под наблюдением, я изо всех сил стараюсь успокоиться. Не хочу показать им, как я нервничаю. Глубоко дышу и меняю слова стихотворения: приказываю себе «идти покорно», по крайней мере сейчас.

— Здесь расположен городской блок распределения питания, — информирует меня чиновница. — Как мы говорили раньше, наша задача — посмотреть, способны ли вы сортировать реальных людей и реальные ситуации внутри определенных параметров. Мы хотим знать, можете ли вы помочь правительству повысить функциональность и эффективность.

— Понимаю, — говорю я, хотя не уверена в этом.

— Тогда начнем. — Она открывает двери, и нас приветствует другой чиновник, который, очевидно, является ответственным за работу в этом здании. Оранжевые и желтые полоски на его рубашке свидетельствуют о том, что он — представитель одного из важнейших департаментов — Департамента питания.

— Сколько их сегодня у вас? — спрашивает он, и я понимаю, что я не одна прохожу здесь тест по сортировке реальной жизни. Эта мысль меня немного успокаивает.

— Одна, — отвечает чиновница, — но это наш лучший сортировщик.

— Отлично, — произносит он. — Дайте мне знать, когда закончите. — Он исчезает, а меня захлестывают запахи. И жара.

Мы находимся в огромном помещении, большем, чем спортивный зал в средней школе. Комната выглядит как стальной ящик. Металлический пол испещрен отверстиями труб; бетонные стены выкрашены серой краской; по всему помещению рядами расположены приборы из нержавеющей стали. Клубится пар. В потолок и стены вмонтированы вентиляторы, но окон в комнате нет. Приборы, подносы для контейнеров, пар над горячей водой, текущей из кранов, — все здесь серое.

Кроме темно-синих рабочих и их обожженных красных рук.

Звучит свисток, и новый поток рабочих вливается в комнату слева, в то время как другие рабочие выходят справа. Их усталые тела тяжелеют, они с трудом держатся на ногах. Они все вытирают лица и, не оглядываясь, покидают рабочие места.

— Новая смена приходит сюда из стерилизационной камеры, где удаляются все внешние микроорганизмы, — словоохотливо сообщает мне чиновница. — Там они получают номера и приклеивают их на свою униформу. Эту новую смену вы и будете изучать.

Она обращает мое внимание на несколько наблюдательных пунктов, расположенных в помещении: металлические вышки, наверху каждой — чиновник. В зале три вышки, одна посередине — пустая.

— Мы будем стоять там.

Я поднимаюсь вслед за ней по металлическим ступеням, похожим на ступени на остановках аэропоезда. Но эти ведут к маленькой металлической площадке, на которой мы с трудом размещаемся — трое чиновников и я. У седовласого лицо уже красное, покрытое каплями пота. Мои волосы прилипают к затылку. А все, что мы должны делать, — это стоять и наблюдать. Мы не должны работать.

Я знала, что у Кая тяжелая работа, но такого я себе не представляла.

Резервуары с грязными контейнерами стоят рядом с маленькими станциями с раковинами и трутами для переработки. Через большое входное отверстие в торце здания нескончаемым потоком прибывают грязные контейнеры из наших домов и пищевых залов. Рабочим выдают чистые защитные перчатки, но мне не понятно, как пластик или латекс не въедаются в кожу, когда они поливают из труб кипятком грязные контейнеры. Затем они перемещают чистые контейнеры в трубы для переработки.

Так он и идет — этот сплошной поток пара, кипящей воды и фольги. Мой рассудок леденеет и грозит отключиться, как это было однажды, когда мне пришлось сортировать трудные вещи и я была подавлена. Но это не номера на экране — это люди.

Это Кай.

И я заставляю себя стоять прямо и сконцентрироваться. Заставляю себя смотреть на эти согнутые спины, на эти обожженные руки и на поток грязных контейнеров, которые все прибывают и прибывают из труб.

Один из рабочих поднимает руку, и чиновник спускается со своей вышки, чтобы выслушать его. Рабочий протягивает чиновнику контейнер, и тот сканирует штрих-код на бортике контейнера в свою базу данных. Через минуту он исчезает с контейнером в руке в офисе, расположенном в конце зала. Рабочий возвращается к делу.

Чиновница смотрит на меня, будто ждет от меня чего-то.

— Что вы об этом думаете? — спрашивает она.

Я не совсем понимаю, чего она от меня ждет, поэтому уклоняюсь от прямого ответа:

— Наверно, было бы эффективнее использовать для этой работы машины.

— Это не вариант, — говорит чиновница с видимым удовлетворением. — Приготовление и распределение пищи должно производиться руками персонала. Живого персонала. Это правило. Но нам хотелось бы освободить как можно больше рабочих для других проектов и профессий.

— Я не вижу путей, чтобы сделать эту работу более эффективной, — говорю я. — Есть другой выход: увеличить их рабочий день... Но они выглядят такими измученными, что это... — Мой голос замирает.

— Мы не просим вас принимать решения. — Голос чиновницы звучит насмешливо. — Те, кто стоит на служебной лестнице выше вас, уже сделали это. Рабочий день будет увеличен; часы отдыха сокращены. Тогда часть персонала можно будет перевести на другую работу.

Я начинаю понимать, но лучше бы я не понимала.

— Значит, вы просите меня сортировать не трудовой процесс, а...

— Людей, — заканчивает она фразу.

Мне становится нехорошо.

Она протягивает мне датапод:

— У вас три часа на наблюдение. Введите номера тех рабочих, чей труд представляется вам наиболее эффективным, тех, кого можно перевести на альтернативный проект.

Я смотрю на номера на спинах рабочих. Это как сортировка на экране. Я должна выявить отличие образцов друг от друга. Они хотят знать, может ли мой мозг автоматически выделить тех рабочих, которые работают быстрее других. Эту работу могут делать (и, наверное, делают) компьютеры. Но сейчас они хотят, чтобы ее делала я.

— И, Кассия, — добавляет чиновница уже со ступенек. Я опускаю на нее взгляд. — Ваши выводы будут учтены. Это часть вашего теста. Мы хотим подсмотреть, можете ли вы принимать правильные решения, зная, что они будут иметь практические результаты.

Она видит испуг на моем лице и продолжает. Мне кажется, она даже старается проявить доброту:

— Это только одна смена из одной группы чернорабочих. Не волнуйтесь. Постарайтесь сделать свою работу как можно лучше.

— Но что это за альтернативный проект? Они уедут из Сити?

Чиновница удивлена:

— Мы не можем ответить на этот вопрос. Это несущественно для сортировки.

Седой чиновник, который тяжело дышит на площадке, поворачивается, чтобы прислушаться к разговору. Чиновница кивает ему и говорит мне мягко:

— Лучшие рабочие получат лучшую работу, Кассия. Это все, что вам нужно знать.

Я не хочу делать эту работу. На момент задумываюсь, не бросить ли датапод в сточную трубу? Пусть тонет.

Что бы сделал Кай, будь он на моем месте?

Я не бросаю датапод. Я делаю глубокий вдох. Пот струится по спине, прядь волос падает на глаза. Откидываю волосы назад, распрямляю плечи и смотрю на рабочих. Глаза перебегают с одного на другого. Стараюсь не смотреть на лица, только на номера. Есть образцы быстрые, есть медленные. Начинаю сортировать.

Самое неприятное во всем этом эксперименте заключается в том, что я очень, очень хороший сортировщик. С момента, как я спросила себя, что бы сделал на моем месте Кай, я уже не оглядываюсь назад. В течение всего времени эксперимента я отмечаю скорость движений, ловкость и выносливость людей. Вижу тех, кто работает как будто медленно, но они спокойны, уравновешенны и делают больше, чем можно подумать. Вижу быстрых, проворных, ловких и умелых. Эти работают лучше всех. Вижу и тех, кто в полном изнеможении почти не может продолжать работу. Вижу красные руки, почти скрытые густым паром, и блестящий, серебристый поток контейнеров, которые из грязных становятся чистыми.

Но не вижу людей. Не вижу лиц.

Когда три часа подходят к концу, сортировка закончена, и я знаю, что она сделана хорошо. Знаю, что отобрала по номерам лучших рабочих в группе.

Но не могу устоять и смотрю на номер самого среднего рабочего, который расположен строго посередине между номерами наилучшего и наихудшего рабочих.

Поднимаю глаза. Это номер Кая.

Мне хочется и смеяться, и плакать. Будто он послал мне сообщение. Никто не умеет это делать лучше, чем он. Никто не обладает его искусством всегда и везде держаться в самой середине. Несколько секунд позволяю себе смотреть на мальчика в синей форме, с темными волосами. Инстинкт подсказывает мне поместить его в группу более эффективных рабочих, к которым, я знаю, он на самом деле принадлежит. Это та группа, которая будет переведена на новую работу. Их могут не оставить в Сити, но, по крайней мере, он не будет здесь похоронен навсегда. Однако, похоже, я не смогу этого сделать. Чем станет моя жизнь без него?

Позволяю себе представить, как спрыгну с этой лестницы, подбегу и прижмусь к Каю посреди всего этого пекла и гвалта. Потом я воображаю нечто еще более прекрасное. Будто я спускаюсь, беру его за руку и веду из этого ада туда, где свет и воздух. Я могла бы это сделать. Если я помещу его в группу более эффективных рабочих, ему больше не придется здесь работать. Его жизнь станет лучше, и это я изменю его жизнь к лучшему. И внезапно это желание — желание помочь ему — становится сильнее эгоистического желания оставить его здесь, поближе к себе.

Потом я думаю о мальчике из истории, которую он дал мне прочесть. О мальчике, который сделал все, чтобы выжить. Что сказал бы инстинкт этого мальчика?

Он захотел бы остаться в низшей группе.

— Почти закончили? — спрашивает меня чиновница. Она ждет на ступенях, на несколько шагов ниже. Я киваю. Она поднимается ко мне, и я переставляю ниже один из номеров, близких к середине. Она не знает, что при этом я смотрю на Кая.

Она стоит около меня, глядя на номер, а потом на спину рабочего внизу.

— Средних рабочих всегда труднее всего сортировать, — говорит она с симпатией в голосе. — Не знаешь, как лучше поступить.

Я киваю, но она еще не договорила.

— Чернорабочие, такие, как эти, редко доживают до восьмидесяти, — говорит она, понизив голос. — Знаете, многие из них имеют статус «Отклонение от нормы». Общество не очень-то заботится о том, чтобы они жили долго. Многие рано умирают. Не кошмарно рано, конечно. Не так, как умирали до нашего Общества или как в Отдаленных провинциях. В шестьдесят-семьдесят лет. Вредные условия работы в Департаменте питания достаточно опасны, несмотря на принимаемые нами меры.

— Но... — Ужас на моем лице не удивляет ее, и я понимаю, что ее слова — тоже часть теста. Выдать новый, неизвестный вам фактор, зная, что работа уже практически вами сделана. Странно. Что здесь происходит? Почему так высоки ставки для теста на сортировку?

Происходит нечто большее, чем я, и большее, чем и Кай.

— Естественно, эта информация конфиденциальна, — предупреждает она и смотрит на свой датапод. — У вас есть две минуты.

Я должна сконцентрироваться, но мой мозг занят выстраиванием новых вопросов и поиском ответов на них.

Почему рабочие рано умирают?

Почему дедушка не мог угостить нас ничем со своей тарелки во время Прощального банкета?

Почему так много людей со статусом «Отклонение» работают здесь?

Они отравляют еду для стариков.

Теперь все стало ясно. Наше Общество гордится тем, что оно никогда никого не убивает, отменив смертную казнь, но то, что я вижу здесь, и то, что я слышала об Отдаленных провинциях, свидетельствует о том, что они нашли другие способы избавляться от тех, кто им не нужен. Закон выживания. Естественный отбор. С помощью наших богов. А именно — чиновников.

Если уж мне выпала роль бога или ангела, я должна выбрать для Кая лучшую долю. Я не могу допустить, чтобы он умер рано, и не могу допустить, чтобы он провел свою жизнь в этом зале. Должно же найтись для него что-нибудь лучшее. У меня еще осталась вера в наше Общество, чтобы думать так. Я видела много людей, которые живут хорошо, и я хочу только того, чтобы Кай был одним из них. Не важно, буду ли я частью его жизни.

Я помещаю номер Кая в лучшую группу и закрываю датапод с таким видом, будто это решение мне ничего не стоило.

Внутри меня немой крик.

Надеюсь, что сделала правильный выбор.

— Расскажи мне подробнее о своей родине, — прошу я Кая на следующий день на холме, надеясь, что он не услышит отчаяния в моем голосе и не спросит о вчерашнем тесте. Я должна знать больше о нем. Должна знать, правильно ли я поступила. Вчерашняя сортировка все изменила между нами: мы чувствуем, что за нами наблюдают, даже здесь, среди деревьев. Мы и ведем себя по-другому: разговариваем тихо и не обмениваемся долгими взглядами.

— Там много красного и оранжевого. Здесь не часто увидишь эти цвета.

— Это правда, — отвечаю я и стараюсь вспомнить что-нибудь красного цвета. Платья на Банкете; обручения. Огонь в мусоросжигателе. Кровь.

— А почему здесь так много зеленого, коричневого и синего? — спрашивает Кай.

— Может быть, потому, что это цвета растений. А так много наших провинций — сельскохозяйственные, — говорю я. — Ну, знаешь, синий — цвет воды, коричневый — цвет осени и урожая. А зеленый — это цвет весны.

— Люди всегда это говорят, — замечает Кай, — но первый цвет весны — красный. Это истинный цвет возрождения. Начала.

Он прав, понимаю я. Думаю о багряных новорожденных почках и бутонах. О его красных руках вчера в зале промывки и утилизации контейнеров. И о начале новой жизни, которая, я надеюсь, ждет его благодаря мне.

ГЛАВА 27

Предупреждение. Предупреждение. На пульте тренажера вспыхивает свет, и по экрану бегут слова. Вы достигли максимальной скорости раньше, чем рекомендовано для данного вида тренировки.

Я ударяю кулаком по номерам и бегу еще быстрее.

Предупреждение. Предупреждение. Вы превысили оптимальную скорость биения вашего сердца.

Обычно, когда я переусердствую на тренажере, я вовремя останавливаюсь. Могу подойти к краю, но никогда не прыгаю. Но если подходить к краю много раз, есть риск, что тебя могут столкнуть или ты свалишься сам.

Может быть, пора прыгнуть? Но я не могу этого сделать, не утащив с собой всех, кого я люблю.

Предупреждение. Предупреждение.

Я бегу слишком быстро. Я слишком устала. Я знаю это. Но все-таки мое падение удивляет меня.

Ноги соскальзывают с ремня, и, прежде чем я сознаю это, я падаю на тренажер, а ремень продолжает вращаться и жжет, жжет, жжет мою кожу. Какой-то момент я лежу в шоке от боли, но потом скатываюсь с тренажера так быстро, как могу. Тренажер продолжает работать, но через секунду он заметит мое отсутствие. Он остановится, и тогда они поймут, что я не могу больше бежать. Но если я снова побегу с той же скоростью, никто не узнает, что случилось. Я смотрю на свою кожу, красную, стертую в кровь движущимся ремнем. Красную. Источник: http://darkromance.ucoz.ru/

Я вскакиваю. Напрягаю мышцы и впрыгиваю на тренажер как раз вовремя. Он движется. Удар. Удар. Удар, удар, удар.

Мои колени и локти стерты в кровь, на глазах слезы, но я еще бегу. Завтра рабочее платье скроет мои раны, и никто никогда не узнает, что я упала. Никто никогда не узнает, что случилось, пока не станет слишком поздно.

Когда я поднимаюсь из подвала после бега на тренажере, отец указывает мне на порт.

— Как раз вовремя, — говорит он. — Тебя ждут. На экране все три чиновника по сортировке.

— Ваш тест прошел отлично, — сообщает блондинка. — Поздравляем. Я уверена, скоро вы узнаете о своем назначении на работу.

Я киваю. Пот течет с меня градом, по коленям и рукам сочится кровь из царапин и ран. Она видит только пот, думаю я. Тяну рукава чуть вниз, чтобы быть уверенной, что они всё скрывают и никто не увидит мои раны и кровь.

— Спасибо. Жду с нетерпением. — Делаю шаг назад, считая, что разговор окончен, но у чиновницы есть ко мне вопрос.

— Вы уверены, что не хотите ничего изменить, прежде чем ваши выводы будут приведены в исполнение?

Последний шанс изменить свое решение. Я чуть не произнесла это вслух. Я помню его номер. Все еще можно изменить. Но я вспоминаю ее слова о продолжительности жизни, и слова, как камни, застревают у меня во рту.

— Кассия?

— Я уверена в своих выводах.

Отворачиваюсь от экрана и почти врезаюсь в отца.

— Поздравляю, — говорит он. — Извини, надеюсь, ты не сердишься, что я слушал ваш разговор. Они не предупредили, что он будет частным.

— Все в порядке, — отвечаю я и начинаю вопрос: — Ты когда-нибудь... — Замолкаю, не зная, как лучше сказать. Как спросить его, не сомневался ли он когда-нибудь в том, что мама — действительно его пара? Не хотел ли он кого-то другого?

— Что я «когда-нибудь»? — переспрашивает он.

— Нет, ничего, — отвечаю я, потому что заранее знаю ответ. Конечно, он не сомневался. Они влюбились друг в друга мгновенно и никогда не оглядывались назад.

Я иду в свою комнату и открываю шкаф. Когда-то там лежал медальон, а в нем — стихотворение. Теперь там нет ничего, кроме платьев, обуви и маленького клочка моего выходного платья в рамочке. Не могу найти свою серебряную коробочку и пугаюсь. Может быть, они взяли ее по ошибке вместе с артефактами? Нет, конечно, нет. Они знают, что это за серебряные коробочки. Они никогда не спутают их с чем-то из прошлого. Эти коробочки с Банкетов обручения только для будущего.

Я роюсь в немногих, принадлежащих мне вещах, когда в комнату входит мама. Вчера ночью она вернулась из своего третьего путешествия за пределы нашей Провинции Ориа.

— Ты что-то ищешь? — спрашивает она. Я выпрямляюсь.

— Нашла, — отвечаю я и показываю клочок зеленого шелка в рамке. Не хочу признаваться, что не могу найти коробочку с Банкета обручения.

Она берет у меня стеклянный квадратик и подносит к свету. Зеленый атлас искрится на солнце.

— Ты знаешь, что раньше окна делали из цветного стекла? Люди ставили их в местах поклонения. Или в своих собственных домах.

— Витражи, — отвечаю я. — Папа говорил мне об этом. Должно быть, это было красиво: свет разных цветов. Окна как произведения искусства или как праздник.

— Ну конечно говорил. — Мама усмехается. — Я сегодня наконец представила отчет и так устала, что плохо соображаю.

— У тебя все в порядке? — спрашиваю я. Мне хотелось бы еще спросить, зачем, по ее мнению, спилили клены. И почему она считает, что это предупреждение ей, но, пожалуй, сегодня это было бы для меня слишком. После сортировки реальных людей я чувствую, что больше не выдержу никакого напряжения. Мне кажется, я и так знаю слишком много. Кроме того, мама сейчас выглядит бодрее, чем в свой прежний приезд, и я боюсь ее расстроить.

— Думаю, все будет в порядке, — отвечает она.

— Ну и хорошо, — говорю я, и обе мы умолкаем, разглядывая кусочек шелка под стеклом.

— Ты собираешься снова в командировку?

— Нет, не думаю, — отвечает она. — С этим я закончила. Я надеюсь. — Она еще выглядит измученной, но, мне кажется, теперь, когда она представила отчет, ей стало легче.

Я беру у нее сувенир, и в этот момент мне приходит в голову идея.

— А можно мне посмотреть кусочек твоего платья? — В последний раз я видела его вечером накануне Банкета обручения. Я немного нервничала, и она принесла мне этот фрагмент и рассказала историю своего Обручения со счастливым концом. Но с тех пор многое изменилось.

— Конечно, — соглашается она и ведет меня в свою спальню.

Ее сувенир в такой же рамке лежит на полке шкафа, который она делит с отцом, рядом с двумя серебряными коробочками — ее и папиной. В них когда-то хранились их микрокарты и полученные позднее обручальные кольца. Но эти кольца — чисто церемониальные; их надевают на Праздник бракосочетания, а потом возвращают чиновникам вместе с микрокартами. Так что теперь серебряные коробочки моих родителей пусты.

Я рассматриваю фрагмент маминого платья. Оно было голубым, и этот кусочек благодаря технике консервации ткани остался таким же ярким, как и был, и выглядит прелестно.

Ставлю обе рамки рядом на подоконник. Солнечный свет проходит через них, и я воображаю, что это старинный витраж, сквозь который можно видеть мир красивым и разнообразным.

Мама понимает.

— Да, — говорит она. — Думаю, примерно так те окна и выглядели.

Я хочу рассказать ей все, но не могу. Не сейчас. Я слишком измучена. Я в стеклянной западне, хочу сломать ее и вздохнуть глубоко, но боюсь слишком сильно пораниться.

Мама обнимает меня.

— Что случилось? — спрашивает она нежно. — У тебя что-нибудь не так с твоей парой?

Я убираю с окна мой сувенир, и там остается только мамин. Не могу говорить, только качаю головой. Как мне объяснить моей идеально обрученной маме все, что произошло? Все, чем я рискую? Как объяснить ей, что я опять поступила бы так же? Как сказать ей, что я ненавижу систему, которая создала ее жизнь, ее любовь, ее семью? Которая создала меня?

Вместо этого я спрашиваю:

— Как ты догадалась?

Она убирает с окна и свою рамку.

— Во-первых, я вижу, что ты все сильнее и сильнее влюбляешься. Но я не беспокоилась, считая, что твоя пара для тебя идеальна. Ксандер — замечательный. И ты, вероятно, смогла бы остаться в нашей провинции, в нашем городке, так как обе наши семьи живут здесь. Как мать, я не могла представить себе лучшего сценария.

Она делает паузу, глядя на меня.

— А потом я была так занята своей работой. До сего дня я не понимала, что не права. Ты думала не о Ксандере.

«Не говори этого, — прошу я ее глазами. — Не говори, что ты знаешь о моей любви к другому. Прошу тебя».

— Кассия, — произносит она, и любовь в ее глазах истинна и чиста. Ее последующие слова проникают глубоко в мое сердце, потому что я знаю: она желает мне только добра. — Я вышла замуж за чудесного человека. У меня двое замечательных детей и работа, которую я люблю. Это хорошая жизнь. — Она берет в руки кусочек голубого сатина. — Ты знаешь, что бы случилось, если бы я сломала это стекло?

Я киваю:

— Ткань бы истлела. Она была бы уничтожена.

— Да, — говорит она, будто сама себе. — Она бы истлела. Все бы могло разрушиться.

Она кладет руку мне на плечо.

— Ты помнишь, что я сказала в тот день, когда они пилили деревья?

Конечно, я помню.

— Что это предупреждение тебе?

— Да. — Она краснеет. — Это было неверно. Я была так взволнована, что не могла мыслить рационально. Конечно, это не было предупреждением ни мне, ни кому-то другому. Просто эти деревья нужно было спилить.

Я слышу в ее голосе, что она отчаянно хочет поверить в истинность своих слов, что она почти верит в них. Желая узнать больше, но боясь слишком сильно давить на нее, я спрашиваю:

— В чем особая важность твоего отчета? Чем он отличается от других твоих отчетов?

Мама вздыхает и не отвечает прямо на мой вопрос. Вместо этого она говорит:

— Не понимаю, как медицинские работники выносят, когда им приходится работать над людьми или принимать роды. Слишком тяжело, когда чужие жизни в твоих руках.

В воздухе висит мой невысказанный вопрос: что ты имеешь в виду? Она делает паузу, решая для себя, говорить или нет, и я не нарушаю молчания. И она начинает говорить, машинально полируя стекло сувенира.

— Из Провинции Грандиа, а затем и из других провинций сообщили, что на полях появились странные культуры. В Грандиа они были обнаружены в питомнике, на экспериментальном поле, которое давно не вспахивалось. Другое поле было в сельскохозяйственных районах второй из Отдаленных провинций. Правительство поручило мне и еще двум сотрудникам съездить на поля и представить отчет по этим культурам. Они хотели знать две вещи: пригодны ли эти культуры для употребления в пищу и планируют ли их производители бунтовать.

У меня перехватило дыхание. Выращивать пищевые культуры запрещено, если нет специального распоряжения правительства. Они контролируют производство еды. Они контролируют нас. Одни люди знают, как выращивать культуру, другие — как собирать урожай, третьи — как перерабатывать его, четвертые — как готовить из него пищу. Но никто не умеет делать все от начала до конца. Мы не умеем выживать самостоятельно.

— Мы все трое пришли к выводу, что эти культуры определенно пригодны для приготовления пищи. У производителя из питомника поле засеяно «кружевом королевы Анны». — Мамино лицо вдруг посветлело. — О, Кассия, это было так красиво! Всюду росли молодые побеги. Все поле волновалось на ветру.

— Дикая морковь, — вспоминаю я.

— Дикая морковь, — подтверждает она, и голос ее печален. — Второй производитель выращивает культуру, которой я никогда раньше не видела. Ее белые цветы еще красивее, чем у первой. Они называют их лилии Сего. Один из моих спутников знал, как их используют. Есть можно луковицы. Оба производителя отрицали, что эти растения съедобны, и утверждали, что их интересует только цветение. Они настаивали, что это новые для них культуры и они выращивают их ради цветов.

Ее голос, мягкий и печальный, когда она описывала «кружева королевы Анны», становится строже.

— Всю обратную дорогу из второй поездки мы спорили. Один эксперт был убежден, что производители говорили правду. Второй считал, что они лгали. И оба представили доклады с противоположными выводами. Все ждали моего отчета. Чтобы быть уверенной, я запросила еще одну поездку. В конце концов, мой отчет имел решающий голос. В зависимости от наших выводов этих производителей или переселят, или поменяют им статус. И мой отчет качнет баланс в ту или иную сторону.

Она перестает полировать стекло и смотрит на кусочек голубой ткани, будто на нем что-то для нее написано. И я догадываюсь, что для нее так и есть. Этот голубой фрагмент напоминает ей тот вечер, когда она была обручена с моим отцом. На этом голубом квадратике она читает свою жизнь, которую так любит.

— Я все время знала, — шепчет она. — Уже когда увидела страх в их глазах во время нашего первого приезда. Они знали, что делали. И тот человек, который выращивал «кружево королевы Анны», сказал кое-что. Он делал вид, что до того, как начал выращивать «кружево», видел это растение только на экране порта. Но он вырос в соседнем со мной городке, и я знаю, что видела там эти дикорастущие цветы. Но я еще сомневалась. Только когда приехала домой и увидела всех вас, я поняла, что должна написать правду. Я должна была выполнить свой долг перед Обществом, чтобы обеспечить всем нам счастливую жизнь. И безопасность.

Эти ее последние слова о безопасности звучат мягко и тихо, как шуршание шелка.

— Понимаю, — откликаюсь я, и это правда. Ее влияние на меня гораздо сильнее влияния властей, потому что я люблю ее и восхищаюсь ею.

Вернувшись в свою комнату, нахожу серебряную коробочку, которая упала в мой зимний ботинок. Открываю ее и извлекаю оттуда микрокарту с полной информацией о Ксандере и руководящими указаниями. Если бы тогда не произошла ошибка, если бы только его лицо высветилось на экране, все было бы нормально, ничего бы не случилось. Я не влюбилась бы в Кая, и мне было бы легко сделать выбор при сортировке. Все могло бы быть хорошо.

Все и сейчас еще может быть хорошо. Если результат сортировки будет таким, как я предполагаю, если Кай уедет и получит хорошую работу, смогу ли я собрать из кусков свою жизнь здесь? Самый большой кусок — мое обручение с Ксандером, и будет нетрудно построить свою жизнь вокруг этого. Я могла бы любить его. Я люблю его. И поэтому должна рассказать ему о Кае. Я не против скрывать что-то от Общества. Но от Ксандера я ничего не буду больше скрывать. Даже если это ранит его, я должна сказать. Потому что жизнь, которую я хочу построить, надо строить на правде.

Думать о том, что надо все рассказать Ксандеру, почти так же тяжело, как думать о том, что я потеряю Кая. Я кладу на ладонь контейнер с таблетками. Думай о чем-нибудь другом.

Я вспоминаю, как впервые увидела Кая на вершине малого холма, с головой, закинутой назад, и лицом, обращенным к солнцу, и понимаю, что именно тогда я полюбила его. Я не солгала ему. Я взглянула на него другими глазами не потому, что его лицо появилось на экране порта утром после Банкета обручения. Я посмотрела на него по-другому, потому что увидела его на лоне природы, сбросившим на мгновение постоянное напряжение, с глазами цвета вечернего неба перед тем, как оно погружается в темноту. Увидела, что он видит меня.

Уже лежа в кровати, с израненными и усталыми душой и телом, я осознаю, что власти правы. Как только ты захочешь чего-то, изменится все. Теперь я хочу всего. Больше, и больше, и больше. Хочу получить хорошую работу. Выйти замуж за того, кого выбрала сама. Есть на завтрак пай и бегать по улице, а не по тренажеру. Когда захочу — идти быстро, когда захочу — медленно. Решать самой, какие стихи я хочу читать и какие слова — писать. Я так многого хочу. Я — река желаний, заключенная в облике девушки по имени Кассия.

Но больше всего я хочу Кая.

— У нас осталось мало времени, — говорит Кай.

— Я знаю. — Я тоже считаю дни. Даже если Кая оставят здесь, в Сити, летний активный отдых скоро кончится. Я не смогу видеть его так часто. На несколько секунд позволяю себе погрузиться в мечты. А что, если на новой работе у него будет больше свободного времени? Тогда каждый субботний вечер он сможет проводить с нами. — Через две недели восхождения закончатся...

— Я не это имею в виду, — говорит он, придвинувшись ближе. — Ты не чувствуешь? Что-то меняется. Что-то должно произойти.

Конечно, я чувствую это. Для меня вообще все меняется.

В его глазах настороженность, как будто он знает, что за ним наблюдают.

— Что-то серьезное, Кассия, — говорит он и переходит на быстрый шепот: — Мне кажется, у Общества проблемы с войной на границах.

— Почему ты так думаешь?

— У меня такое чувство. По тому, что ты мне рассказала о своей маме. По нехватке надзирателей на субботних вечерах. Что-то меняется и на работе, как мне кажется. — Он смотрит на меня, и я опускаю голову.

— Не хочешь рассказать мне, почему ты туда приезжала? — спрашивает он мягко.

Я теряюсь от его прямого вопроса. Я ждала, когда он спросит.

— Это была сортировка реальной жизни. Я должна была разделить рабочих на две группы.

— Понимаю, — говорит он и ждет, не скажу ли я больше.

Я бы хотела, но не могу: слова застревают у меня в горле. Вместо этого я говорю:

— Ты не дал мне продолжения своей истории. Что случилось после того, как власти пришли за тобой? Когда это случилось? Я знаю, это было недавно, потому что... — Мой голос замирает.

Кай медленно и методично приклеивает красную полоску к дереву, потом поднимает глаза. Годами я привыкла видеть на его лице только поверхностные эмоции; новое, глубокое выражение его лица подчас пугает меня. Вот и сейчас его лицо выражает чувства, которых я не видела раньше.

— Что не так? — спрашиваю я.

— Я боюсь, — отвечает он просто. — Того, что ты подумаешь.

— О чем? Что случилось? — После всего, через что ему пришлось пройти, он боится того, что я могу подумать?

— Это было весной. Они пришли ко мне на работу поговорить со мной, отвели в отдельную комнату. Спросили, представлял ли я когда-нибудь, как бы сложилась моя жизнь, если бы у меня не было статуса «Отклонение от нормы». — Челюсти Кая сжимаются, и мне становится его жаль. Он поднимает глаза, видит это, и его лицо каменеет еще больше.

Он не хочет моей жалости, так что я должна отвернуться и слушать.

— Я ответил, что никогда об этом не думал. Что не беспокоюсь о том, чего не могу изменить. Тогда они сообщили, что произошла ошибка и мои данные введены в базу данных для Обручения.

— Твои данные? — переспрашиваю я изумленно. Но ведь чиновница уверяла меня, что ошибка произошла с микрокартой, просто фотография Кая там, где она не должна быть. Она сказала, что данные Кая не были введены в базу данных.

Она лгала, ошибка оказалась намного серьезнее, чем она говорила.

Кай продолжает:

— Я даже не полноправный гражданин. Они сказали, что весь этот инцидент был абсолютно незаконным. — Он пытается улыбнуться, но его рот кривит горькая гримаса, которую мне больно видеть. — А потом они показали мне на экране лицо девочки, которая стала бы моей парой, если бы я не был тем, кто я есть. — Кай делает судорожный глоток.

— Кто это был? — спрашиваю я. Мой голос звучит резко, почти грубо.

Не говори, что это была я. Только не говори, что это была я. Потому что тогда я пойму: ты увидел меня, потому что они велели тебе смотреть.

— Ты, — отвечает он.

Теперь я все понимаю. Любовь Кая ко мне, которая, как я думала, была чистой и не запятнанной властями или системой подбора пар, таковой не оказалась. Они осквернили даже ее. Я чувствую, будто что-то умерло, разрушено безвозвратно. «Если они подстроили всю историю нашей любви — единственное событие в моей жизни, которое, как я думала, произошло вопреки им...» — у меня нет сил закончить мысль.

Лес вокруг меня расплывается в зеленый туман, и без красных полосок, которые маркируют путь, я не найду дорогу вниз. И поэтому я набрасываюсь на них со злостью, срывая с веток.

— Кассия, — говорит он, идя следом. — Кассия, в чем дело?

Я трясу головой.

— Кассия, — зовет он снова. — Ты ведь тоже что-то от меня скрываешь.

Ясно и четко снизу раздается свисток. Мы поднялись очень высоко, но так и не дойдем до вершины.

— Я думал, у вас будет ланч в питомнике, — говорит Ксандер. Мы сидим вдвоем в пищевом зале средней школы.

— Я передумала, — отвечаю я ему. — Захотелось сегодня поесть здесь.

Подавальщицы смотрят на меня неодобрительно, когда я прошу у них одну из добавочных порций, которые у них всегда в запасе, но, сверившись с моими данными, ставят ее передо мной без комментариев. По моему поведению они понимают, что я это делаю крайне редко. Или, может быть, по каким-то моим данным? Не могу сейчас думать об этом после признания Кая.

Теперь, когда передо мной стандартная порция, а не приготовленная специально для меня, я вдруг понимаю, как много еды в контейнере. Мои порции действительно заметно уменьшались. Интересно, почему? Я слишком толстая? Гляжу на свои руки и ноги, сильные после восхождений. Не думаю, что у меня лишний вес. Осознаю, как же родители в последнее время были расстроены: в нормальной ситуации они бы заметили мои уменьшенные порции и много чего нашли бы сказать персоналу по питанию.

Все идет не так, как надо.

Отодвигаю стул.

— Выйдем на минутку?

Ксандер смотрит на часы:

— Куда? Скоро начнется урок.

— Я знаю. Недалеко. Прошу тебя.

— Хорошо, — соглашается Ксандер и смотрит на меня озадаченно.

Я веду его мимо классных комнат и открываю дверь в конце коридора. Здесь, в небольшом внутреннем дворике, находится маленький пруд для ботанических экспериментов. Здесь мы одни.

Я должна сказать ему. Это Ксандер. Он достоин того, чтобы узнать о Кае именно от меня, а не от чиновника на зеленой лужайке сегодня или когда-нибудь еще.

Глубоко вздохнув, я смотрю на прудик. Он не голубой, как тот бассейн, в котором мы плаваем. Эта вода под серебристой поверхностью коричневато-зеленая от множества обитающих в ней растений.

— Ксандер, — говорю я тихо, будто мы прячемся среди деревьев на холме. — Я кое-что хочу сказать тебе.

— Я слушаю, — говорит он и ждет, глядя на меня. Всегда надежный. Всегда Ксандер.

Лучше сказать быстро, а то я не смогу.

— Мне кажется, я влюбилась в другого человека. — Я говорю так тихо, что почти не слышу своего голоса. Но Ксандер понимает.

Я еще не закончила говорить, а он уже отрицательно трясет головой и говорит: «Нет», выставив вперед руку, будто хочет остановить меня. Но никакой жест и никакое слово уже не могут остановить меня. В его глазах боль и вопрос: «Почему?»

— Нет, — повторяет Ксандер, отворачиваясь от меня.

Я не в состоянии это вынести, обхожу его, стараясь заглянуть в глаза. В течение бесконечной минуты он не смотрит на меня. Не знаю, что сказать. Не смею прикоснуться к нему. Все, что я могу сделать, это стоять и ждать, чтобы он обернулся.

Когда он оборачивается, на его лице боль.

Но что-то еще. Это не удивление. Это похоже на понимание. Будто какая-то часть его предвидела то, что случится. Не поэтому ли он вызывал Кая на игру?

— Прости меня, — говорю я торопливо. — Ты мой друг. Я люблю тебя тоже. — В первый раз я сказала ему эти слова, но как плохо все вышло! Произнесенные поспешно и напряженно, они прозвучали совсем нескладно и неуклюже.

— Ты любишь меня тоже? — спрашивает Ксандер холодно. — В какую игру ты играешь?

— Я не играю, — шепчу я. — Я, правда, люблю тебя. Но по-другому.

Ксандер молчит. Меня вдруг начинает одолевать истерический смех. Он ведет себя в точности как однажды, когда мы поссорились и он отказывался разговаривать со мной. Это было годы назад, когда я решила, что мне больше не нравится играть в игры, как раньше. Ксандер был вне себя.

— Но ведь никто не умеет играть так, как ты, — говорил он. И потом, когда я не уступила, он перестал разговаривать со мной. Я до сих пор не играю.

Мир был восстановлен только через две недели после моего прыжка с вышки вслед за дедушкой. Я вынырнула, испуганная, но довольная, и Ксандер подплыл и поздравил меня. В суете той минуты все было забыто.

Что подумал бы тогда дедушка о моем сегодняшнем прыжке? Был бы он тем, кто посоветует мне подождать на краю, чтобы собраться с силами? Или цепляться за край до тех пор, пока не оцарапаю и не обдеру в кровь пальцы? Или все правильно и надо прыгать?

— Ксандер. Власти сыграли игру со мной. Наутро после Банкета обручения я вставила микрокарту в порт. Твое лицо появилось на экране и исчезло. — Я глотнула. — А потом там появилось другое лицо. Лицо Кая.

— Кая Макхэма? — переспрашивает Ксандер, не в силах поверить.

— Да.

— Но Кай — не твоя пара, — произносит Ксандер. — И не может ею быть, потому что...

— Почему? — спрашиваю я. Знает ли Ксандер о статусе Кая? Откуда?

— Потому что я — твоя пара.

Мы долго молчим. Ксандер не отводит взгляд, и я с трудом это выдерживаю. Если бы мне кто-нибудь дал сейчас зеленую таблетку, я бы ее раскусила, почувствовала горечь, но потом — успокоение. Я вспоминаю тот день в пищевом зале школы, когда Ксандер сказал мне, что Каю можно верить. Ксандер верил в это. И верил, что может верить мне.

Что теперь он думает о нас обоих?

Ксандер наклоняется ближе. Голубые глаза впиваются в мои, рука ищет мою руку. Я закрываю глаза, чтобы не видеть боль в его взгляде, чтобы не повернуть к его руке ладонь, не сплести свои пальцы с его пальцами, не наклониться, не встретить его губы... Открываю глаза и снова смотрю на Ксандера.

— Мое лицо тоже было на экране, Кассия, — говорит он тихо. — Но ты предпочла увидеть его. — Он быстро, как игрок, сделавший последний ход, поворачивается и исчезает за дверью. Он оставляет меня позади.

«Я не сразу выбрала его! — хочу я сказать ему. — Я и теперь вижу тебя!»

Один за другим уходят те, с кем я могу быть откровенной. Дедушка. Мама. И теперь Ксандер.

«Тебе хватит силы, чтобы обойтись без этого», — сказал дедушка о зеленой таблетке.

Но, дедушка, хватит ли мне силы, чтобы обойтись без тебя? Без Ксандера?

Солнце светит на меня, туда, где я решила стоять. Нет деревьев, нет тени, нет высоты, с которой я могла бы взглянуть на то, что я сделала. Но даже если бы и была, я не могу видеть из-за слез.

ГЛАВА 28

Этим вечером дома я снова достаю зеленую таблетку. Я знаю, что она может для меня сделать. Видела, что она сделала для Эми. Она даст мне покой. Это слово — покой — звучит невероятно прекрасно, восхитительно просто. Слово как гладь воды, оно может избавить от страха, отодвинуть от края, сгладить все углы. И все засияет. Покойно. «Покорно».

Кладу таблетку обратно в контейнер и защелкиваю крышку. У меня есть еще кое-что зеленого цвета. Кусочек моего платья в стеклянной рамке. Я обматываю руку своим носком и сильно давлю на стекло. Слабый треск. Я поднимаю руку.

Сломать что-нибудь труднее, чем можно подумать. Интересно, пришло ли это в голову Обществу, когда оно ломало меня. Я снова опускаю руку и давлю сильнее.

Было бы легче, если бы не страх, что кто-то увидит, услышит, что я делаю. Если бы стены не были такими тонкими, а моя жизнь — такой прозрачной, я бы швырнула сейчас это стекло о стену, раздавила бы его камнем, разбила бы вдребезги со злостью и шумом. Думаю, стекло звенит, когда ломается. Мне хотелось бы увидеть, как оно разлетается на миллион сияющих осколков. Но вместо этого я должна быть осторожной.

Еще одна длинная серебристая трещина бежит по поверхности стекла. Гладкая блестящая зеленая ткань под стеклом не повреждена. Осторожно удаляю куски стекла и вынимаю ткань.

Снимаю с руки носок и осматриваю ее. Я даже не порезалась. Крови не видно.

После колючей, жесткой шерсти носка шелк кажется холодным и сияющим, как вода. «Мой день рожденья начался в воде...» — вспоминаю, пока складываю ткань, и улыбаюсь.

Спрятав шелк и контейнер с таблетками в карман платья, которое надену завтра, я ложусь в постель и воображаю себе этот образ. Вода. Сегодня во сне меня унесет вода. И датчики не зафиксируют в моем сознании ничего, кроме меня, Кассии, которую несут волны.

Нашего инструктора сегодня нет. У нас новый инструктор — молодой офицер, который бросает слова быстро и отрывисто, как в казарме. По его глазам видно: он счастлив, что имеет над нами власть и может приказывать.

— Принято решение сократить время вашего активного отдыха этим летом. Сегодня у вас последнее восхождение. Снимите все маркеры, которые увидите, и разрушьте пирамиды.

Я смотрю на Кая, который не выглядит удивленным. Стараюсь не задерживать взгляд на его лице и не искать ответа в его глазах. Сегодня утром в поезде, по дороге в питомник, мы разговаривали вежливо и естественно. Мы оба знаем, как вести себя, когда за нами наблюдают. Всю дорогу я думала о том, как он расценивает мое бегство от него вчера на холме. Что он подумает обо мне, когда узнает о сортировке, и как примет подарок, который я хочу ему преподнести сегодня? Или он поступит со мной так, как я поступила с Ксандером, и отвернется от меня?

— Почему? — жалобно спрашивает Лон. — Мы половину лета маркировали эти тропинки.

Мне кажется, я вижу слабую улыбку на лице Кая и понимаю: Лон ему нравится. Кто еще будет постоянно задавать вопросы, которые никто не осмеливается задать, никогда не получая на них ответов? Меня поражает мысль, что и для этого нужна смелость. Некая готовность к удару, но ведь это тоже смелость.

— Не задавайте вопросов, — обрывает чиновник Лона. — Вперед!

Вот так в последний раз мы с Каем начинаем восхождение на холм.

Мы уходим достаточно далеко по проложенной нами тропинке. Никто не может нас видеть. Кай ловит мою руку, когда я собираюсь содрать полоску с одного из кустов.

— Оставь все это. Мы идем на вершину.

Наши глаза встречаются. Я никогда не видела его таким безрассудным. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он прерывает меня:

— Если, конечно, ты хочешь попытаться.

В его голосе вызов, которого я раньше никогда не слышала. В нем нет жесткости, но вопрос задан не из любопытства. Он должен знать мой ответ; это что-то скажет ему обо мне. Он ничего не говорит о том, что случилось вчера. Его лицо открыто, глаза полны жизни, тело напряжено, каждый мускул говорит: «Теперь. Время пришло».

— Я хочу попытаться, — говорю я и в подтверждение своих слов иду первая по тропинке, проложенной нами раньше. Вскоре я чувствую, как его рука сжимает мою руку, и наши пальцы переплетаются; я остро чувствую то же, что и он: мы должны дойти до вершины.

Не оборачиваюсь, но я полна решимости.

Когда мы пробиваемся на последний перед вершиной участок леса, где мы никогда не были, я останавливаюсь.

— Подожди, — говорю я. — Если мы твердо решили дойти до вершины холма, я хочу разрешить все сомнения и недоговоренности сейчас, чтобы мы стояли там свободно и открыто.

Помимо терпения, я читаю на лице Кая беспокойство — беспокойство, что нам не хватит времени. Даже сейчас снизу может зазвучать свисток, а я не услышу его из-за биения наших сердец и нашего дыхания — вместе и врозь, вместе и врозь.

— Я испугалась вчера.

— Чего?

— Того, что нашу любовь организовали чиновники. Они рассказали тебе обо мне. И они рассказали мне о тебе наутро после Обручения, когда твое лицо появилось на микрокарте по ошибке. Мы с тобой знали друг друга очень долго, но никогда раньше... — Я не в состоянии закончить фразу, но Кай понимает, что я имею в виду.

— Ты не выбрасываешь что-то просто потому, что это было предсказано, — возражает Кай.

— Но я не хочу ничего делать по их выбору.

— Ты и не делаешь этого. И не должна.

— Сизиф и его камень, — вспоминаю я. Дедушка оценил бы эту историю. Он тащил свой камень, прожил жизнь, которую ему спланировало Общество, но его мысли всегда были его собственными.

Кай улыбается.

— Правильно, но мы, — он ласково тянет меня за руку, — втащим наш камень на вершину. И может, даже постоим там минутку. Идем.

— Мне надо сказать тебе еще кое-что, — говорю я.

— О сортировке? — спрашивает он.

— Да...

Кай прерывает меня:

— Они сказали нам. Я включен в группу, которую переведут на другую работу. Я уже знаю.

Он знает? Знает ли, что проживет меньше, если останется работать в центре распределения питания? Знает ли он, что был ровно посередине между теми, кто остается, и теми, кто будет переведен? Знает ли он, что я сделала?

Он видит эти вопросы в моих глазах.

— Я знаю, что ты должна была разделить нас на две группы. И знаю, что я, вероятно, оказался посередине.

— Ты хочешь узнать, что я сделала?

— Я догадываюсь, — отвечает он. — Они сказа ли тебе о продолжительности жизни и о ядах, правда? Поэтому ты переставила меня в другую группу.

— Да. Ты тоже знаешь о ядах?

— Конечно. Большинство из нас об этом догадывается. Но никто не вправе жаловаться. Здесь мы все равно проживем дольше, чем где-нибудь в Отдаленных провинциях.

— Кай, — об этом трудно спрашивать, но я должна знать, — тебя отправляют?

Он смотрит на небо. Над нами, зловещее и золотое, встает солнце.

— Я не уверен. Они еще не объявили нам. Но я знаю, что у нас мало времени.

Когда мы поднимаемся на вершину Большого холма, нас обоих охватывает особенное чувство. Он — тот же Кай, я — та же Кассия. Но мы стоим вместе там, где ни один из нас до сих пор не бывал.

Это все тот же мир, серый, синий, зеленый, золотой, который я вижу всю свою жизнь. Тот же мир, который я видела из дедушкиного окна или с вершины малого холма. Но сейчас я выше. Если бы у меня были крылья, я бы их расправила. И взлетела бы.

— Я хочу, чтобы это было у тебя, — говорит Кай, вкладывая мне в руку свой артефакт.

— Я не знаю, как им пользоваться, — возражаю я, не желая, чтобы он понял, как сильно мне хочется получить этот подарок. Как мне больно держать и владеть частью его истории и частью его самого.

— Думаю, Ксандер может научить тебя, — говорит он ласково, и у меня прерывается дыхание. Он прощается со мной? Просит верить Ксандеру? Быть с Ксандером?

Прежде чем я успеваю задать вопрос, Кай притягивает меня к себе и шепчет в ухо, горячо и нежно:

— Это поможет тебе найти меня, если мне придется уехать.

Я крепко прижимаюсь лицом к его плечу около шеи. Так я могу слышать биение его сердца и ощущать запах его кожи. Так я чувствую себя в безопасности. Самая важная часть меня с Каем в большей безопасности, чем где бы то ни было.

Он вкладывает в мою ладонь еще один кусок мягкой бумаги.

— Последняя часть моей истории, — говорит он. — Сохранишь ее? Пока не читай.

— Почему?

— Просто подожди, — просит он тихо и строго. — Подожди немного.

— У меня тоже есть кое-что для тебя. — Немного отодвинувшись, лезу в карман. И протягиваю ему клочок ткани, кусочек зеленого шелка от моего платья.

Он прикладывает его к моему лицу, чтобы представить себе, как я выглядела в тот вечер на Банкете обручения.

— Красивая, — говорит он нежно.

На вершине холма он обнимает меня. С места, где мы стоим, я вижу облака, деревья, купол Сити-Холла и далеко внизу дома наших городков, которые отсюда кажутся крошечными. Одно короткое мгновение я смотрю на все это, на весь мой мир, и снова поворачиваюсь к Каю.

Он произносит:

— Кассия, — и закрывает глаза, и я тоже закрываю свои, чтобы встретиться с ним во тьме. Чувствую, как его руки обвивают меня, и гладкость зеленого шелка, когда он притягивает меня ближе, ближе. — Кассия, — повторяет он нежно, и его губы наконец встречаются с моими. Наконец.

Наверное, он хотел сказать что-то еще, но, когда губы прикасаются к губам, слова не нужны. Совсем.

ГЛАВА 29

И снова в нашем городке раздается крик, на этот раз человеческий.

Я открываю глаза. Еще так рано, что в небе больше черноты, чем синевы, и полоса рассвета на краю горизонта — скорее обещание, чем реальность.

Дверь в мою комнату со стуком распахивается, и в прямоугольнике света я вижу маму.

— Кассия, — произносит она с облегчением и, обернувшись, говорит отцу: — Она в порядке!

— Брэм тоже, — отзывается он, и вот мы все уже в холле и бежим к входной двери, потому что кто-то на нашей улице кричит, и этот крик так необычен, что глубоко потрясает.

Не часто в Кленовом городке раздается крик боли, но инстинкт постараться помочь ближнему из нас еще не вытравлен.

Отец распахивает входную дверь, и мы смотрим на улицу.

Уличные фонари кажутся затуманенными, форма чиновников — тусклой и серой. Они идут быстро, между ними — темная фигура. Позади еще несколько фигур. Офицеры.

И еще кто-то. Кричит. Даже в мутном свете фонарей я узнаю ее. Аида Макхэм. Та, которая давно несла в себе боль и теперь испытывает ее с новой силой, следуя за темной фигурой, окруженной чиновниками и офицерами.

Кай.

— Кай!

В первый раз в моей жизни я бегу изо всех сил на людях. Нет тренажера, чтобы замедлить мой бег, нет веток, чтобы помешать мне. Мои ноги летят над травой, над цементом. Бегу напрямик по газонам и цветам моих соседей, догоняя группу, которая идет впереди к остановке аэропоезда. От группы отделяется офицер и спешит к Аиде. Она привлекает слишком много внимания — из других домов тоже выходят люди и смотрят на нее.

Я ускоряю бег. Мои ноги мнут острую холодную траву газона во дворе Эми. Еще несколько домов.

— Кассия! — окликает меня Эми со своего крыльца. — Куда ты бежишь?

Из-за криков Аиды Кай меня не слышит. Они уже почти у ступеней платформы. В свете фонаря я вижу его закованные в наручники руки.

Точно так же, как на его рисунке.

— Кай! — снова кричу я, и он вскидывает голову. Поворачивает ко мне лицо, но я слишком далеко, чтобы видеть его глаза. Я должна увидеть его глаза.

Еще один офицер отделяется от группы и направляется в мою сторону. Надо было подбежать ближе, прежде чем кричать, но я боялась не успеть. Я уже почти рядом.

Часть моего сознания старается понять, что происходит. Они везут его на место новой работы? Если так, почему так рано утром? Почему так расстроилась Аида? Разве она не должна радоваться, что у него есть шанс на что-то лучшее, чем мытье контейнеров? Почему он в наручниках? Он пытался бороться с ними? Или они видели наш поцелуй и все произошло из-за него?

Я вижу, как к остановке подходит аэропоезд. Но это не тот серебристо-белый поезд, на котором мы все обычно ездим. Это угольно-серый состав дальнего следования; такие ходят только за пределы Сити. У него и звук другой: более низкий, более громкий, чем у белого поезда.

Что-то неправильно.

И если я не была уверена в этом до сих пор, то слова Кая, обращенные ко мне в тот момент, когда они вталкивают его на ступени, все подтверждают. Потому что там, на глазах у всех, его инстинкт выживания уступает место другому инстинкту.

Он выкрикивает мое имя: «Кассия!»

И в этом единственном слове я слышу все. Что он любит меня. Что ему страшно. И еще я слышу в этом крике — прощай. Он хотел сказать это вчера на холме. Он знал. Он едет не просто на место новой работы, он уезжает туда, откуда не надеется вернуться.

Я слышу мягкие шаги по траве позади меня и твердые по металлу — впереди. Оглядываюсь и вижу офицера, который спешит ко мне, а впереди — чиновника, сбегающего с металлических ступеней. Аида больше не кричит. Теперь они хотят остановить меня, как они утихомирили ее.

Я не могу до него добраться. Не так. Я не могу оттолкнуть офицера от ступеней. У меня не хватит силы, чтобы бороться с ними, и скорости, чтобы убежать от них.

«Покорно в ночь навек не уходи».

Эти слова... Может быть, Кай произнес их сейчас, и они вошли в мое сознание, или просто они всегда со мной, или дедушка пустил эти крылатые, как ангелы, слова ниоткуда — на ветер, в эту почти ночную мглу, нам обоим.

Я поворачиваю к торцу платформы, бегу по цементу. Кай видит, что я делаю, и всем телом кидается ко мне, завоевав только одну секунду свободы, прежде чем его схватили.

Но этого достаточно.

В тот момент, когда он перегибается через край освещенной платформы, я вижу то, что стремилась увидеть, — его глаза, полные жизни и огня. И я знаю, что он не оставит борьбу. Даже если это будет только тихое внутреннее сопротивление, которое не всегда заметно. И я тоже не оставлю борьбу.

Окрики чиновников и гул приближающегося поезда заглушат мои слова. Кай не услышит ни слова. И тогда, среди всего этого шума, я указываю рукой на небо. Я надеюсь, он понимает, что я имею в виду, потому что я имею в виду очень многое: мое сердце всегда будет лететь за ним, я «не уйду покорно», я найду способ и полечу, как ангелы из сказок, и отыщу его.

И я знаю: он понимает, когда смотрит прямо на меня, в мои глаза. Его губы беззвучно шевелятся, но я знаю, что он говорит: слова стихотворения, которое во всем мире знают только двое. В глазах слезы, но я их смахиваю. Потому что, если есть момент в моей жизни, когда взгляд должен быть ясным, то этот момент настал.

Офицер подбегает ко мне первым, хватает за руку и тянет назад.

— Оставьте ее, — говорит мой отец. Даже не представляла, что он может так быстро прибежать. — Она ничего не сделала.

Мама и Брэм спешат по траве в нашу сторону. За ними — Ксандер и его семья.

— Она вызвала беспорядок, — хмуро произносит офицер.

— Конечно, вызвала, — отвечает отец. — Они хватают и увозят друга ее детства почти ночью. Его мать кричит. Что происходит?

Я слышу, как громко говорит отец, задавая свои вопросы, и бросаю взгляд на маму, чтобы понять, что она чувствует. И вижу, что она гордится им.

К моему удивлению, отец Ксандера тоже вступает в разговор:

— Куда они увозят мальчика?

Чиновник в белой форме объясняет, кратко и формально. Голос звучит громко, так что слышно всем собравшимся:

— Приношу извинения за прерванный сон. Этот молодой человек переведен на другое место работы. Мы пришли, чтобы его транспортировать. Поскольку его место работы за пределами Провинции Ориа, его мать взволнована и расстроена.

Но почему столько офицеров? Почему столько официальных лиц? И зачем наручники? В объяснении чиновника нет смысла, но после короткой паузы все кивают, принимая его. Кроме Ксандера. Он открывает рот, намереваясь что-то сказать, но, взглянув на меня, закрывает его.

Весь адреналин, погнавший меня за Каем, улетучивается, и ужасная реальность глубоко ранит меня. Куда бы Кая ни отправили, это случилось из-за меня. Из-за моей сортировки или из-за моего поцелуя. В любом случае — это моя вина.

— Ложь, — вдруг произносит Патрик Макхэм. Все поворачиваются и смотрят на него. Даже сейчас, кода он стоит здесь в ночной пижаме, его тонкое, худое лицо со следами пережитых страданий выражает чувство собственного достоинства, которого ничто не может коснуться. Такое выражение я знаю еще только у одного человека. И хотя Патрик и Кай — не родственники по крови, они оба обладают этой внутренней силой и благородством.

— Чиновники сказали Каю и другим рабочим, — говорит Патрик, глядя на меня, — что им предложат другую работу. Лучшую. На самом деле они посылают их в Отдаленные провинции воевать.

Я откидываюсь назад, как от удара. Мама протягивает руку, чтобы поддержать меня.

Патрик продолжает говорить:

— Война с врагом развивается не в нашу пользу. Им нужно больше солдат. Все местные крестьяне мертвы. Все до одного. — Он делает паузу и продолжает говорить как бы сам с собой: — Мне следовало знать, что они берут людей со статусом «Отклонение» в первую очередь. Мне следовало знать, что Кай будет в списках... Я думал, что раз уж мы прошли через такое... — Его голос прерывается.

Аида в бешенстве, вне себя, поворачивается к нему:

— Мы иногда забывали. Но не он! Он не забывал никогда. Он знал, что к этому идет. Вы видели, как он боролся? Видели вы его глаза, когда его уводили? — Она обнимает Патрика за шею, и он прижимает Аиду к себе. Звуки ее рыданий разносятся в холодном утре. — Он уехал умирать! Это был смертный приговор! — Она отпрянула от Патрика и кричит чиновникам: — Он уехал умирать!

К ним подбегают два чиновника, связывают им обоим за спиной руки и отгоняют прочь. Голова Патрика откидывается назад, когда один из чиновников затыкает ему рот кляпом, чтобы заставить замолчать. То же самое делают с Аидой, чтобы заставить ее не кричать. Я никогда не видела и не слышала, чтобы чиновники применяли силу. Неужели они не понимают, что их действия подтверждают правдивость слов Патрика и Аиды?

Рядом с нами садится аэромобиль и изрыгает из себя еще группу чиновников. Офицеры толкают Макхэмов к машине, Аида тянется рукой к руке мужа. Ей не хватает нескольких сантиметров до прикосновения — единственного утешения, которое могло бы ее сейчас успокоить.

Я закрываю глаза. Если бы я могла не слышать ее криков, которые эхом отдаются в моих ушах, и слов, которые я никогда не забуду. «Он едет умирать». Я хочу, чтобы мама увела меня домой и уложила в постель, как она делала, когда я была маленькая. Без тени беспокойства смотрела я тогда в окно на осенний вечер и не знала, что это такое, когда хочешь вырваться на свободу.

— Извините.

Я узнаю этот голос. Это «моя» чиновница, та самая, с зеленой лужайки. Рядом с ней стоит чиновник со знаком отличия самого высокого ранга в правительстве: три золотые звезды, сверкающие в свете уличного фонаря. Вокруг все стихает.

— Пожалуйста, пусть каждый достанет контейнер с таблетками, — говорит он вежливо. — Возьмите красную таблетку.

Мы все повинуемся. Моя рука нащупывает в кармане маленький контейнер с таблетками. Синяя, красная, зеленая. Жизнь, смерть, забвение всегда на кончиках моих пальцев.

— Теперь оставьте у себя красную таблетку и передайте ваши контейнеры гражданке Стандлер. — Он указывает на «мою» чиновницу, у которой в руках пластмассовый ящичек. — Вскоре после того, как мы закончим, вы получите новые контейнеры с новым набором таблеток.

Мы снова повинуемся. Я вместе с другими опускаю в ящик маленький металлический цилиндр, но не встречаюсь взглядом с чиновницей.

— Нам нужно, чтобы вы приняли ваши красные таблетки. Гражданка Стандлер и я убедимся, что вы все это сделаете. Здесь не о чем беспокоиться.

Похоже, что офицеров становится больше. Они идут вдоль улицы и приказывают всем, кто находится в своих домах, оставаться на местах. Нас, примерно человек двенадцать, стоящих рядом с остановкой аэропоезда, они изолируют. Мы — это та горстка людей, которые знают, что произошло сегодня в Кленовом городке и происходит по всей стране. Могу допустить, что подобные сцены в других местах проходили более гладко, чем у нас. Вряд ли у кого-нибудь из мальчиков со статусом «Отклонение» есть родители или родственники, стоящие достаточно высоко на служебной лестнице, чтобы знать, что происходит на самом деле. Но даже Патрик Макхэм не смог спасти своего сына.

Во всем виновата я. Я не пыталась играть роль бога или ангела, я играла роль чиновника. Позволила себе думать, что знаю, что лучше и что хуже, и соответственно изменила чужую жизнь. Не имеет значения, что решение было подсказано мне объективными данными. Решение принимала я. А поцелуй...

Не могу позволить себе думать о поцелуе.

Смотрю на красную таблетку, такую маленькую на моей ладони. Даже если она означает смерть, мне кажется, сейчас я ее приветствую.

Но подожди. Я обещала Каю. Я показала на небо и обещала ему. А теперь, минутой позже, готова сдаться?

Стараясь быть осторожной, я бросаю таблетку на землю. Еще секунду я вижу ее в траве, маленькую красную точку, и вспоминаю слова Кая о том, что красный цвет — цвет рождения и обновления. «К новым начинаниям», — говорю я себе, чуть-чуть передвигаю ногу и давлю таблетку. Теперь она лежит капелькой крови рядом с моей ногой. Это напоминает мне вечер, когда я увидела лицо Кая в переполненном зале игрового центра и в тот же момент раздавила потерянный кем-то контейнер с таблетками.

Но сегодня я напрасно ищу лицо Кая, мне его не найти.

Еще никто не выполнил приказа. Хотя чиновник — самого высшего ранга, который мы когда-либо видели, и он приказал нам сделать это, нас останавливают многочисленные слухи о красных таблетках, которые ходят годами.

— Хочет ли кто-нибудь быть первым?

— Я хочу, — говорит моя мама, выступая вперед.

— Нет! — кричу я, но отец взглядом останавливает меня. Я знаю, что он хочет сказать мне. «Она делает это для нас, для тебя». И, по-видимому, он знает, что это не опасно.

— Я тоже готов, — заявляет он и встает рядом с мамой. Вместе, на наших глазах они глотают свои таблетки. Чиновник обследует рты моих родителей и коротко кивает.

— Они растворяются за секунды, — объясняет он всем. — Слишком быстро, чтобы выплюнуть их, но это и не нужно. Они не причинят вам вреда. Все, что они сделают, — просветлят ваше сознание.

«Все, что они сделают, — просветлят ваше сознание». Ну, конечно. Теперь я понимаю, для чего они заставляют нас принимать таблетки. Чтобы мы забыли, что случилось с Каем. Забыли, что враг выигрывает войну в Отдаленных провинциях и что есть деревни, где никого не осталось в живых. И я понимаю, почему нас не заставляли принимать красные таблетки, когда случилось несчастье с родным сыном Макхэмов. Потому что мы не должны забывать, как опасны могут быть «Аномалии». И как беззащитны были бы мы, если бы Общество не изолировало их вовремя.

Интересно, они тогда нарочно выпустили человека со статусом «Аномалия»? Чтобы напомнить нам о своей власти?

Что они скажут после о том, что случилось с Каем? Какую сказку преподнесут нам вместо правды? И что будет дальше? Заставят принимать зеленые таблетки, чтобы успокоиться после полного забвения?

Я больше не хочу быть спокойной. И не хочу забывать.

Чем сильнее моя боль, тем лучше должна я помнить всю его историю, потому что это история его боли.

Мама оборачивается взглянуть на меня, и я боюсь, что увижу ее пустые глаза, отсутствие в них всякого выражения. Но она выглядит нормально, так же, как и отец.

Вскоре все выстраиваются в один ряд с красными таблетками на ладонях, готовые принять их и возвратиться к обычной жизни. Что мне делать, когда они обнаружат, что я избавилась от своей таблетки? Я смотрю вниз, на траву под моими ногами, думая увидеть хоть крошечный красный кусочек. Вместо этого я не вижу вообще ничего. Ни одного красного пятнышка на траве. Наверное, я уничтожила ее полностью.

У Брэма вид испуганный, но и взволнованный. Ему по возрасту еще не полагается носить при себе красные таблетки, поэтому отец дает ему запасную из своего контейнера.

Чиновница начинает проверять людей. Она двигается все ближе и ближе ко мне, но я не могу оторвать взгляд от Брэма и потом от Эми, когда она принимает таблетку. На секунду я вспоминаю свой сон, и меня охватывает ужас при виде ее. Но ничего не происходит. Ничего, что я смогла бы разглядеть.

Потом наступает очередь Ксандера. Он оглядывается, видит, что я за ним наблюдаю, и его лицо искажает гримаса боли. Я хочу отвернуться, но не могу. Смотрю, как Ксандер кивает мне и поднимает красную таблетку по направлению ко мне, будто тост.

Прежде чем я вижу, как он ее принимает, кто-то встает передо мной, отделяя меня от всех и всех от меня. Это чиновница.

— Покажите, пожалуйста, вашу таблетку, — говорит она.

— Она здесь, — я вытягиваю руку, не раскрывая ладонь.

Кажется, я почти вижу ее улыбку. И хотя я знаю, что у нее есть запасные таблетки — я их вижу, — она мне вторую не предлагает.

Ее взгляд устремляется вниз, к траве у моих ног, и затем обратно, к моему лицу. Я поднимаю руку, делаю вид, что кладу что-то в рот, с трудом глотаю. Она переходит к следующему человеку.

И хотя все получилось, как я хочу, я ненавижу ее. Она хочет, чтобы я помнила, что здесь произошло. Что я сделала.

ГЛАВА 30

Когда тьма наконец рассеивается, наступает тусклое, жаркое утро цвета темной стали, утро, лишенное объема и глубины. Дома вокруг меня похожи на декорации для фильма, они могли бы быть картинкой на экране. Мне кажется, если пойти далеко-далеко, то упрешься прямо в этот холст или пройдешь через бумажную стену, за которой черная бесконечность и конец всему.

Как-то я сумела избавиться от страха, но теперь погружаюсь в состояние полного безразличия, которое, наверное, еще хуже. Зачем тревожиться о тусклой планете, населенной тусклыми людьми? Кому нужно место, где нет Кая? Я понимаю — вот одна из причин, по которой он мне так нужен. Когда я с ним, я чувствую.

Но он ушел. Я видела, как это случилось. Я сделала так, что это случилось.

«Интересно, у Сизифа было так же? — думаю я. — На минуту остановиться и сконцентрировать силы на том, чтобы камень не сорвался вниз и не раздавил тебя, прежде чем ты сможешь хотя бы подумать о том, чтобы снова карабкаться вверх...»

Красная таблетка подействовала почти сразу после того, как офицеры и чиновники сопроводили нас домой. События последних двенадцати часов испарились из памяти моих домашних. Спустя час прибыли новые контейнеры с таблетками и объяснением, в котором было указано, что старые таблетки были признаны негодными и изъяты ранее утром. Члены моей семьи принимают это объяснение без вопросов. У них есть другие причины для беспокойства.

Мама в недоумении: куда она положила свой рабочий датапод, когда закончила дела вечером? Брэм не может вспомнить, выполнил ли он письменное домашнее задание.

— Милый, включи скрайб и проверь, — советует расстроенная мама. Отец тоже выглядит несколько вялым, но не таким запутавшимся. Думаю, он испытывал действие красных таблеток и раньше, возможно, даже не раз из-за своей работы. И хотя действие таблетки продолжается, он выглядит не таким смущенным и дезориентированным.

И это хорошо, потому что чиновники еще не прекратили терзать нашу семью.

— Частное сообщение для Молли Рейес, — объявляет невыразительный голос из порта.

Мама удивленно поднимает голову.

— Я опоздаю на работу, — слабо протестует она, хотя тот, кто передал сообщение, не может ее слышать. И не может видеть, как она распрямляет плечи, прежде чем подойти к порту и взять наушник. Экран темнеет, изображение видно только с того места, где она стоит.

— Что теперь? — спрашивает Брэм. — Мне подождать?

— Нет, езжай в школу, — говорит отец. — Не хватает еще, чтобы ты опоздал.

Уже у двери Брэм досадует:

— Я всегда все пропускаю.

Жаль, я не могу сказать ему, что это неправда, но действительно ли я хочу, чтобы он помнил, что случилось сегодня утром? Что-то происходит со мной в тот момент, когда я смотрю на выходящего из дома Брэма. Все опять обретает реальность. Брэм реален. Я реальна. Кай реален, и мне нужно начинать его поиски.

Немедленно.

— Я еду в Сити на все утро, — говорю я отцу.

— Разве ты не едешь на восхождение? — спрашивает он, но потом трясет головой, будто желая прояснить ее. — Извини. Вспомнил. Летний активный отдых рано закончился в этом году, да? Поэтому и Брэм пошел в школу вместо бассейна. Сегодня утром у меня голова как в тумане.

Похоже, что его не удивляет это обстоятельство, и я снова думаю, что он не впервые принимает красную таблетку. И я помню, что он позволил маме принять ее первой. Значит, был уверен, что таблетка не причинит ей вреда.

— Они не предложили нам никакого другого занятия вместо восхождений, — говорю я отцу. — Так что у меня есть время съездить в Сити до школы.

Это само по себе — недосмотр, небольшой сбой в работе хорошо отлаженной машины, которая называется нашим Обществом. Значит, где-то что-то неладно.

Отец не отвечает. Он пристально смотрит на маму, которая с бледным, пепельно-серым лицом не отрывается от экрана порта.

— Молли? — окликает он ее. Вообще-то нельзя прерывать частные сообщения, но он делает несколько шагов по направлению к ней. Потом подходит еще ближе.

Наконец он кладет руку на ее плечо, и она отворачивается от экрана.

— Это моя вина, — говорит мама, и в первый раз в моей жизни я вижу, что она смотрит не на отца, а сквозь него, фиксируя взгляд на какой-то далекой точке за его спиной. — Нас переселяют в сельскохозяйственные районы, решение вступает в силу немедленно.

— Что? — спрашивает отец. Он трясет головой и смотрит на экран порта. — Это невозможно. Ты представила отчет. Сказала правду.

— Я полагаю, они не хотят, чтобы те из нас, кто видел инородные культуры, оставались на ответственных постах, — говорит мама. — Мы слишком много знаем. У нас может появиться искушение тоже попробовать. Они выселяют нас в сельскохозяйственные районы, где у нас не будет особых прав. Там мы будем в их власти. Там они будут следить за нами и заставят выращивать то, что они прикажут.

— Но там мы хотя бы будем ближе к бабушке и дедушке, — говорю я, стараясь ее утешить.

— Те сельскохозяйственные районы, куда нас переселяют, находятся не в Провинции Ориа, а в другой, — объясняет мама. — Мы уезжаем завтра.

Затем ее вялый, пустой взгляд останавливается на отце, и я вижу, что она приходит в себя. Ее лицо уже выражает какие-то чувства и мысли. И тогда сознание необходимости действовать пронзает меня с такой силой, что это почти невозможно вынести. Я должна выяснить, куда они послали Кая. Прежде чем мы уедем.

— Я всегда хотел жить в сельскохозяйственных районах, — говорит отец. И мама кладет голову на его плечо, слишком усталая, чтобы плакать, и слишком подавленная, чтобы притворяться, что все в порядке.

— Но ведь я делала только то, что должна была, — шепчет она. — Точно то, о чем они просили.

— Все будет хорошо, — шепчет отец маме и мне. Если бы я приняла красную таблетку, может быть, я бы ему и поверила.

На нашей улице, перед домом Макхэмов стоит аэромобиль. Определенно, в последние несколько недель наш городок пользуется слишком большим вниманием властей.

Эми выскакивает из двери своего дома.

— Ты слышала? — спрашивает она возбужденно. — Чиновники собирают вещи Макхэмов. Патрика переводят на работу в Центральное правительство. Это такая честь! А ведь он из нашего городка! — Она хмурится. — Плохо, что они не дали нам попрощаться с Каем. Я буду скучать по нему.

— Я знаю, — отвечаю, и сердце мое болит, и я опять стою под своим камнем, с трудом удерживая тяжелый груз того, что я единственная, кто знает, что произошло на самом деле сегодня утром. Кроме нескольких чиновников. Но даже им неизвестно все, что знаю я. Только два человека действительно знают, что произошло и что я не приняла красную таблетку. Я. И моя чиновница.

— Мне надо идти, — говорю я Эми и снова начинаю двигаться к остановке аэропоезда. Я не оглядываюсь на дом Макхэмов. Патрик и Аида тоже ушли навсегда. Получат ли они статус «Отклонение» или просто тихо уйдут в отставку далеко отсюда? Пришлось ли им тоже принять красные таблетки? Осматривают ли они новое место жительства, удивляясь, куда пропал их второй сын? Я должна попытаться найти их тоже, для Кая, но прежде я должна найти Кая. Мне приходит в голову только одно место, где можно поискать какую-то информацию о том, куда они его послали.

Еду в Сити-Холл с опущенной головой. Слишком много мест, на которые я просто не в состоянии смотреть. На скамейку в поезде, где он обычно сидел. На пол в салоне, где стояли его ноги, такие сильные, что он легко и естественно сохранял равновесие, ни за что не держась. Не могу заставить себя смотреть в окно, зная, что могу наткнуться взглядом на холм, на вершине которого еще только вчера стояли мы с Каем.

Вместе. Когда поезд останавливается, чтобы впустить людей, и ветер врывается внутрь, я думаю, не влетят ли в поезд вместе с ветром полоски красной ткани, которые мы с Каем оставили вчера на холме. Сигнальные флажки нового в нашей жизни, но не о таких переменах мы мечтали.

Наконец я слышу голос, который объявляет место моего назначения.

Сити-Холл.

Здесь я ничего не добьюсь. Я осознаю это в ту же минуту, когда во второй раз в жизни касаюсь ступнями лестницы Сити-Холла. Сейчас это уже не то место открытых дверей и мерцающих огней, которое приветствовало меня, приглашало поймать проблеск моего будущего. При дневном свете это место с вооруженной охраной, место, где совершаются дела, где прошлое и настоящее надежно заперты внутри. Меня не впустят туда, а даже если впустят, ничего мне не скажут.

Они даже могут ничего не знать. Ведь и чиновники принимают красные таблетки.

Я поворачиваю назад, смотрю через улицу, и сердце мое начинает трепетать. Конечно. Почему я раньше не подумала о нем? Музей.

Музей — низкое, длинное, белое и слепое здание. Даже окна сделаны из непрозрачного, матового белого стекла, чтобы охранять заключенные в нем артефакты от наружного света. Сити-Холл, стоящий напротив, сияет высокими, прозрачными окнами. Сити-Холл видит все. Однако у Музея с его плотно закрытыми глазами, может быть, что-то есть для меня. Надежда ускоряет мои шаги, когда я пересекаю улицу, и дает силу открыть непомерно огромную белую дверь.

— Добро пожаловать, — встречает меня куратор, сидящий за круглым белым столиком. — Могу я помочь вам найти что-нибудь?

— Я просто гуляю, — говорю я, стараясь выглядеть беззаботной. — У меня сегодня есть свободное время.

— И вы пришли сюда, — говорит куратор, удивленный и польщенный. — Прекрасно. Наверное, вам лучше пройти на второй этаж. Наиболее интересные наши экспонаты представлены там.

Не хочу привлекать к себе слишком много внимания, поэтому киваю и иду наверх. С болью вспоминаю Кая, поднимающегося по металлическим ступеням платформы. Не думай сейчас об этом. Сохраняй спокойствие. Помнишь, как бывала здесь, когда училась в начальной школе, когда Кай еще не приехал в наш городок? Тогда мы еще изучали прошлое, а уже в средней школе все внимание обращено на будущее. Помнишь, как обедала с одноклассниками в пищевом зале Музея, расположенном в подвале здания, и как всем было весело есть в незнакомом месте? Помнишь золотистую голову Ксандера среди других детей и как он делал вид, что слушает куратора, а сам незаметно отпускал шуточки, когда его никто не слышал, кроме тебя?

Ксандер. Я уеду, а он останется. Оторвется ли еще один кусок моего сердца от разлуки с ним? Конечно, да.

Стрелка указывает на Зал артефактов, и я иду туда, внезапно решив посмотреть выставку. Хочу увидеть, где лежат отобранные у нас вещи. Может быть, я увижу свой медальон, запонки Ксандера, часы Брэма? Тогда я привезла бы сюда брата перед отъездом в сельскохозяйственные районы.

Останавливаюсь в середине зала и понимаю, что наших вещей здесь нет. Стоят шкафы, набитые другими артефактами, а вместо новой выставки — длинный, пустой стеклянный шкаф с надписью, так не похожей на курсив Кая: «Выставка недавно поступивших артефактов скоро откроется». Свет, проникающий сверху, обнажает пустые внутренности шкафа. Может быть, эта вывеска так и останется навсегда на пустом шкафу. Как клочок моего платья с Банкета обручения.

Но я уже сломала стекло и отдала зеленый клочок. Я сделала свой выбор. Я здесь умираю без Кая, но я должна жить, чтобы найти его.

Я понимаю, что наши вещи скорее всего никогда не попадут в этот шкаф. Единственной «ценностью» останется эта вывеска. Я не знаю, что они с ними сделали.

Я только знаю, что у нас не осталось ничего.

Спускаюсь вниз, в подвал, где расположены экспонаты по истории славы Провинции Ориа. Может быть, мне удастся найти там что-нибудь полезное для моих поисков и отвлечься от того, что нами утрачено.

Я стою перед картой нашей провинции с ее Сити, сельскохозяйственными районами и реками и слышу за спиной звук шагов по мраморному полу. Человек маленького роста в униформе подходит и становится рядом со мной.

— Хотите, я расскажу вам больше об истории Ориа? — спрашивает он.

Наши взгляды встречаются: мой — изучающий, его — острый и ясный. Я смотрю на него и понимаю: я не продам наше стихотворение. Я эгоистка. Кроме клочка ткани, стихотворение — это все, что я смогла дать Каю, и мы с ним — единственные люди на земле, которые знают его целиком. Даже если это тупик, даже если моя последняя идея не сработает. Я могла бы записать стихотворение, но это не даст мне ничего. Это не то, чем я могу меняться; это то, что я должна исполнить.

— Нет, спасибо, — говорю я этому человеку, хотя на самом деле мне хотелось бы знать истинную историю того места, где я живу. Но я не думаю, что кто-нибудь знает ее по-настоящему.

Перед уходом я еще раз бросаю взгляд на географическую карту нашего Общества. Здесь, в середине карты, расположены провинции, в которых живут сытые и счастливые люди. А вокруг, по окраинам, находятся Отдаленные провинции, разделенные линиями на секции, но названий у них нет.

— Подождите, — окликаю я человека в форме.

Он оборачивается и смотрит на меня выжидающе.

— Да?

— Кому-нибудь известны названия Отдаленных провинций?

Он машет рукой, не заинтересованный в продолжении разговора, потому что видит, что я ничего не собираюсь ему продавать.

— Это и есть их название, — отвечает он, — «Отдаленные провинции».

Эти белые, разделенные на части Отдаленные провинции по-прежнему приковывают мой взгляд. На карте такое множество букв и информации, что трудно различить все названия. Я сканирую их все, не вчитываясь, не будучи уверенной, что именно я ищу.

Затем что-то останавливает меня, какая-то часть информации приковывает к себе внимание моего привыкшего к сортировке мозга: Сизифова река. Она рассекает надвое несколько западных провинций, затем — две Отдаленные провинции и исчезает где-то в Чужих странах.

По-видимому, Кай должен быть родом из одной из этих двух Отдаленных провинций. Если тогда, когда он был ребенком, там шли военные действия, они могли вспыхнуть и сейчас. Наклоняюсь ближе к карте, чтобы запомнить эти две области, где он может находиться.

Снова слышу шаги и оборачиваюсь.

— Вы уверены, что я не могу помочь вам чем-нибудь? — спрашивает маленький человек.

«Я ничего не хочу продавать!» — почти вслух восклицаю я и вдруг соображаю, что он искренне хочет мне помочь.

Я указываю на Сизифову реку на карте, тоненькую линию надежды, бегущую по бумаге.

— Вы знаете что-нибудь об этой реке?

Он понижает голос:

— Однажды, когда я был моложе, я слышал одну историю. Много лет назад воды этой реки на каком-то участке содержали яды, и никто не мог жить по ее берегам. Но это все, что я слышал.

— Спасибо, — благодарю я его. Потому что у меня появилась идея. К тому же я теперь знаю, как умирают наши старики. Способно ли было наше Общество отравлять реки, которые текли по враждебным странам? Но Кай и его семья не были отравлены. Возможно, они жили выше по течению реки, в одной из этих двух Отдаленных провинций.

— Но это только слухи, — предупреждает маленький человек.

Возможно, он заметил вспышку надежды на моем лице.

— И это все? — спрашиваю я. И ухожу из Музея не оборачиваясь.

На зеленой лужайке перед Музеем меня ждет «моя» чиновница. В белой униформе, на белой скамье, в бело-золотых лучах солнца. Это слишком. Я моргаю.

Если я прищурюсь, то могу представить, что это зеленая лужайка у игрового центра и что я вижу «мою» чиновницу в первый раз. Я могу притвориться, что она собирается сказать мне об ошибке, которая произошла с моей парой. И дело примет другой оборот, пойдет по другой тропинке, туда, где мы с Каем могли быть вместе и счастливы.

Но нет такой тропинки здесь, в Ориа.

Она жестом приглашает меня подойти и сесть рядом на скамейку. Меня поражает, что она выбрала такое странное место для встречи, около входа в Музей. Потом я понимаю, что это отличное место, тихое и пустое. Кай был прав: прошлое здесь никого не интересует.

Эта скамейка, вытесанная из камня, кажется твердой и холодной, она остыла за то время, пока находилась в тени от здания Музея. Усевшись, я кладу руку на камень скамьи, думая о том, где добыли этот камень. Кому его пришлось тащить. На этот раз первой начинаю я:

— Я совершила ошибку. Вы должны вернуть его обратно.

— Для Кая Макхэма уже было сделано одно исключение. Большинство людей со статусом «Отклонение» не имеют и этого, — говорит она. — Вы — та, кто отослал его отсюда. Вы доказали нашу точку зрения. Люди, которые выбирают друг друга случайно и дают волю эмоциям, создают для себя хаос.

— Это вы создали хаос, — возражаю я. — Вы затеяли этот отбор.

— Но вы его осуществили, — говорит она. — И отлично, могу добавить. Вы, может быть, расстроены, его семья, может быть, разрушена, но наше решение было правильным, поскольку его способности вызывали сомнения. Вы знаете, он всегда был сильнее, чем хотел показать.

— Он должен был решать сам, уехать или остаться. Не я. Не вы. Нужно было позволить ему выбирать.

— Если бы мы это допустили, все бы развалилось, — убеждает она терпеливо. — Как вы думаете, почему мы можем гарантировать людям такую долгую жизнь? Как мы избавились от рака? Мы подбираем пары, исходя из всего. Включая гены.

— Вы гарантируете долголетие, а под конец убиваете нас. Я знаю об отравленной еде для таких, как мой дедушка.

— Мы гарантируем высокое качество жизни до последнего вдоха. Вы знаете, сколько бедных и несчастных людей в бедных и несчастных обществах отдали бы все за такую жизнь? И метод, который регулирует...

— Яд.

— Да, яд, — подтверждает она без колебаний. — И это невероятно гуманно. В маленьких дозах, в любимом блюде пациента.

— То есть мы едим, чтобы умереть.

Она игнорирует мой выпад:

— Каждый ест, чтобы умереть, независимо от того, что мы делаем. Ваша проблема в том, что вы не уважаете систему и то, что она вам предлагает. Даже теперь.

Эта реплика почти смешит меня. Чиновница видит, что у меня дрожат губы, и начинает перечислять нарушения мною правил за последние два месяца — а ведь худшее из них ей не известно. Но она не смогла бы найти у меня ни одного нарушения за все прошедшие годы. Если бы она могла просканировать и мои воспоминания, то они были бы чисты. Я искренно хотела соответствовать: быть обрученной и всегда и во всем соблюдать правила. Потому что я верила им.

Какая-то часть меня и теперь верит.

— В любом случае, настало время свернуть этот маленький эксперимент. — В голосе чиновницы звучит сожаление. — Мы больше не можем тратить на него силы. И конечно, обстоятельства складываются так...

— Какой эксперимент?

— Над вами и Каем.

— Я уже знаю, — говорю я. — Знаю, что вы сказали ему. И что это была еще худшая ошибка, чем та, в которую вы меня заставили поверить в первый раз. Что Кай был по ошибке введен в базу данных для Обручения.

— Это не было ошибкой.

И я снова падаю, хотя думала, что я уже на дне.

— Мы решили ввести Кая в базу данных для Обручения, — говорит она. — Время от времени мы вводим туда людей со статусом «Отклонение от нормы», просто чтобы собрать дополнительные данные и просмотреть разные варианты. Широкая публика не осведомлена об этом, этого не надо знать. А для вас важно то, что мы контролировали ход эксперимента на всем его протяжении.

— Но вероятность его Обручения со мной...

— Фактически невозможна, — соглашается она. — Теперь вам понятно, почему мы были заинтригованы. Мы дали вам посмотреть на Кая, чтобы возбудить ваше любопытство. Мы определили вас обоих в одну группу для восхождений, а потом соединили в одну пару. И мы не препятствовали вашему сближению, по крайней мере какое-то время.

Она улыбается.

— Это было так интересно. Мы смогли проследить столько вариантов. Мы даже уменьшили вам порции еды, чтобы посмотреть, не бросите ли вы все это в результате стресса, вызванного недоеданием. Но вы не бросили. Конечно, мы никогда не были жестоки по отношению к вам. Вы всегда получали достаточное количество калорий. И вы сильная. Вы не приняли ни одной зеленой таблетки.

— Какое это имеет значение?

— Это делает вас еще более интересной, — объясняет она. — На самом деле вы очень интересный субъект, в конечном счете предсказуемый, но достаточно необычный, чтобы захотеть за вами наблюдать. Интересно было бы посмотреть, каков будет финал и совпадет ли он с нашими прогнозами. — Она вздыхает. Вздох неподдельной печали. — Я собиралась написать об этом статью, предназначенную, конечно, для узкого круга официальных лиц. Она могла бы стать беспримерно веским доказательством обоснованности системы подбора пар. Именно поэтому я хотела, чтобы вы не забыли того, что произошло сегодня утром на остановке аэропоезда. Вся моя работа могла бы оказаться бесполезной. Теперь я хотя бы смогу увидеть, какой окончательный выбор вы сделаете, зная, что произошло.

Гнев с такой силой переполняет все мое существо, что я не могу ни думать, ни говорить. «Интересно было бы посмотреть, каков будет финал и совпадет ли он с нашими прогнозами».

Все было спланировано с самого начала. Абсолютно все.

— К сожалению, мои способности и опыт в настоящее время востребованы для другого дела. — Она проводит рукой по датаподу, лежащему перед ней. — У нас просто нет времени следить дальше за развитием ситуации, поэтому мы не можем допустить ее продолжения.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спрашиваю я. — Для чего мне нужно знать каждую деталь?

Кажется, она удивлена:

— Потому что мы заботимся о вас, Кассия. Не более и не менее, чем мы заботимся обо всех гражданах. Как субъект эксперимента вы имеете право знать все обстоятельства дела. И еще вы имеете право выбора, который, мы знаем, вы сделаете немедленно, без дальнейших проволочек.

Это так смешно, смысл, который она вкладывает в слово «выбор», так неумышленно истеричен, что я бы рассмеялась, если бы не опасение, что мой смех будет звучать как плач.

— Вы рассказали Ксандеру?

У нее обиженный вид.

— Конечно нет. Он остается вашей парой. Чтобы не выпустить эксперимент из-под контроля, он должен был остаться в неведении. Он не знает ничего.

«Кроме того, что я сказала ему», — думаю я и отмечаю про себя, что она этого не знает.

Есть вещи, которых она не знает. Уяснив это, я чувствую, будто что-то из безвозвратно утерянного возвращается ко мне. Падая на мой гнев, эта уверенность превращает его во что-то чистое и ясное. И одна из вещей, о которых она не знает ничего, — это любовь.

— Кай — это другое дело, — говорит она. — Ему мы сказали. Мы сделали вид, что предупреждаем его, но, конечно, надеялись, что даем ему стимул быть с вами. И это прекрасно сработало. — Она самодовольно улыбается, потому что считает, что я не знаю этой части истории. Но я, конечно, знаю.

— Итак, вы все это время за нами наблюдали, — говорю я.

— Не все время, — отвечает она, — но наших наблюдений было достаточно, чтобы получить представление о ваших отношениях. Например, мы не имели возможности наблюдать ваши взаимодействия на Большом холме и даже на маленьком холме. Офицер Картер пока имеет юридические полномочия над этой областью и не выносит нашего присутствия там.

Я жду ее вопроса и знаю, что она его задаст. Хотя она думает, что ей известна модель поведения в таких обстоятельствах, какая-то часть ее хочет знать больше.

— Итак, что произошло между вами и Каем? — спрашивает она.

Она не знает о поцелуе. Значит, его выслали не за это. Тот момент на вершине холма пока наш — Кая и мой. Наш. Никто не коснулся его, кроме нас двоих. Вот то, что я возьму с собой, когда двинусь вперед. Поцелуй, и стихотворение, и слова «Я люблю тебя», которые мы сказали и написали друг другу.

— Если вы скажете мне, я смогу помочь вам. Я могу рекомендовать вас на хорошую работу в Сити. Вы сможете остаться здесь, а не ехать с семьей в сельскохозяйственные районы. — Она наклоняется ближе: — Скажите, что произошло.

Я отворачиваюсь. Независимо ни от чего ее предложение заманчиво. Мне немного страшно покидать Ориа. Не хочется уезжать от Ксандера, от Эми, от тех мест, которые хранят столько воспоминаний о дедушке. Но больше всего жалко уезжать из Сити и нашего городка, потому что здесь я нашла и полюбила Кая.

Но его здесь больше нет, и я должна найти его где-то еще.

Дилемма узников. Где-то Кай продолжает верить в меня, и я могу сделать то же для него. Я не брошу его.

— Нет, — говорю я четко.

— Я знала, что вы это скажете, — говорит она мне, но я слышу разочарование в ее тоне, и вдруг мне становится смешно. И хочется спросить ее: наверное, это скучно, когда ты все время прав? И, мне кажется, я знаю, какой последует ответ.

— Итак, каков же предсказанный вами финал? — спрашиваю я.

— Разве это важно? — Она улыбается. — Это все равно случится. Это то, что вы сделаете. Но, если хотите, я могу вам сказать.

Я вдруг понимаю, что не хочу слышать ни ее советов, ни ее предсказаний. Они не знают, что Ксандер спрятал артефакт, что Кай умеет писать, что дедушка дал мне стихи. Чего еще они не знают?

— Вы говорите, что вы все заранее спланировали, — вдруг инстинктивно выпаливаю я, делая вид, что хочу что-то выяснить. — Вы утверждаете, что сами внесли данные Кая в базу данных для Обручения.

— Да, — отвечает она. — Это так.

И в тот момент, когда она произносит эти слова, я замечаю, что мускулы ее подбородка слегка подергиваются, глаза едва заметно бегают, а в тоне голоса звучит налет фальши. Ей не часто приходится лгать, у нее никогда не было статуса «Отклонение от нормы», ей это трудно — мало практики. Она не умеет так совершенно владеть своим лицом, как это умеет Кай, когда он за игорным столом точно знает, что в данный момент лучше — выиграть или проиграть. И хотя ее научили правилам игры, она не знает точно, какие у нее на руках карты.

Она не знает, кто ввел данные Кая в базу для Обручения. Если не чиновники, то кто?

Я снова смотрю на нее. Она этого не знает и не прислушивается к своим собственным словам. Если почти невозможное свершилось раньше — мое Обручение с двумя мальчиками, с которыми я была уже знакома, — оно может свершиться вновь.

Я смогу найти его.

Я встаю, чтобы уйти. Мне кажется, что в воздухе пахнет дождем, хотя на небе ни облачка, и я вспоминаю: у меня остался кусочек истории Кая.

ГЛАВА 31

Ксандер сидит на ступенях моего крыльца.

Летом это место для него привычно, и его поза тоже знакомая и привычная. Ноги вытянуты, локти опираются на ступеньку позади него. Тень, которую он отбрасывает на летнем солнце, — его маленький темный двойник.

Ксандер смотрит, как я иду по тропинке к дому, и, приблизившись, я вижу прежнюю боль в его глазах — тень на дне голубизны.

Мне почти хочется, чтобы красная таблетка стерла из памяти Ксандера события не только последних двенадцати часов. Чтобы он забыл мое признание и как это было больно. Почти хочется. Но не совсем. Хотя правда тяжела нам обоим, я теперь не знаю, как я могла бы обойтись с Ксандером по-другому. Правда — это все, что я могла дать ему. И он этого заслуживает.

— Я жду тебя, — говорит Ксандер. — Слышал о твоей семье.

— Я была в Сити, — сообщаю я ему.

— Посиди со мной, — просит Ксандер.

Я колеблюсь. Почему он просит об этом? Действительно хочет, чтобы я села рядом, или собирается устроить представление на случай, если кто-нибудь наблюдает за нами? Ксандер смотрит на меня и ждет.

— Пожалуйста.

— Ты уверен? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он, и я понимаю, что так и есть. Он страдает, и я тоже. Наши страдания — плата за мою попытку сделать собственный выбор. Эта мысль потрясает меня.

Не так много времени прошло после нашего Банкета обручения, но мы стали другими. У нас отняли наши сказочные наряды, наши артефакты, нашу веру в систему подбора пар. Я стою, думая обо всем этом. Как многое изменилось. Как мало мы знали тогда...

— Ты всегда принуждаешь меня говорить первым, не так ли? — спрашивает Ксандер, и намек на улыбку освещает его лицо. — Ты всегда выигрывала в наших спорах.

— Ксандер, — говорю я, сажусь рядом и придви гаюсь поближе к нему. Его рука обнимает меня, я кладу голову на его плечо, а он склоняется ко мне. Я так глубоко вздыхаю, что почти вздрагиваю и чувствую облегчение. Мне хорошо, когда он так держит меня. И делает он это не для властей, которые всегда за нами следят. Эта ласка настоящая, для меня. Мне будет так не хватать его.

Минуту мы молчим и вместе смотрим на нашу улицу в последний раз. Может быть, я приеду сюда когда-нибудь, но жить здесь я уже не буду никогда. Если вас из какого-то места переселяют, вернуться туда вы можете только с визитом. Рвать надо с корнями. И правильно: я не оставлю здесь ни одного своего корня, когда уеду искать Кая. Такого нарушения еще никто не предсказал.

— Я слышал, ты завтра уезжаешь, — говорит Ксандер, и я киваю, касаясь головой его щеки. — Я должен кое-что тебе сказать.

— Что? — спрашиваю я. И смотрю вперед, чувствуя, как его плечо слегка движется под рубашкой, когда он немного меняет позу. Но я не двигаюсь. Что он хочет мне сказать? Что не может поверить в мое предательство? Что хочет быть обрученным с кем-нибудь другим? Такие слова я заслужила, но не думаю, что он их скажет. Не Ксандер.

— Я помню, что произошло сегодня утром, — шепчет мне Ксандер. — И знаю, что случилось с Каем.

— Откуда? — Я выпрямляюсь, глядя на него.

— На меня не действуют красные таблетки, — шепчет он мне прямо в ухо, чтобы никто не мог услышать. Потом смотрит на улицу, в сторону дома Макхэмов. — И на Кая они тоже не действуют.

— Что? — Как могло случиться, что эти два мальчика, такие разные, неожиданно оказались связаны между собой неведомыми глубокими узами? Может быть, мы все как-то связаны, только не умеем найти эти связи? — Расскажи.

А он все смотрит на маленький домик с желтыми ставнями, в котором еще несколько часов тому назад жил Кай, Где он наблюдал и учился выживать. И Ксандер, сам того не зная, учил его кое-чему. И, может быть, сам учился этому же у Кая.

— Однажды, давно, я заставил его на спор съесть красную таблетку, — тихо начинает Ксандер. — Он тогда только недавно сюда приехал. Я держался с ним дружески, но втайне ревновал. Я видел, как ты смотрела на него.

— Правда? — Я этого совсем не помню, но вдруг у меня появляется надежда, что Ксандер прав. Мне хочется верить, что я влюбилась в Кая до того, как мне на него указали.

— Этим воспоминанием мне нечего гордиться, — продолжает Ксандер. — Я как-то позвал его поплавать вместе и по дороге сказал ему, что знаю о его артефакте. А узнал я о нем так. Я шел от друга из соседнего городка и увидел Кая, который с помощью этого артефакта пытался найти дорогу домой. Он был очень осторожен. Может, он вообще достал его единственный раз, но выбрал плохой момент — я его увидел.

Этот рассказ надрывает мое сердце. Таким я Кая совсем не знала. Потерянным. Рискующим. Я люблю его и, мне казалось, хорошо его знаю, но на самом деле я знаю о нем не все. И так со всеми — даже о Ксандере я знаю не все. Я и подумать не могла, что в детстве он мог быть жестоким.

— И я подбил его найти и украсть две красные таблетки. Я думал, что это невозможно. Сказал, что если он не принесет их на следующий день в бассейн, я всем расскажу про компас — его артефакт, — и у Патрика будут неприятности.

— И как он поступил?

— Ты же знаешь Кая. Он не мог рисковать благополучием своего дяди. — И вдруг Ксандер начинает смеяться. Пораженная, я в гневе сжимаю кулаки. Он думает, что это смешно? Над чем в этой истории вообще можно смеяться?

— На следующий день Кай принес две красные таблетки. Догадайся, у кого он их украл? — спрашивает Ксандер, продолжая смеяться. — Догадайся.

— Не знаю. Говори.

— У моих родителей. — Он становится серьезным. — Естественно, тогда всем было не до смеха. Родители были в ужасе. Еще бы! Красные таблетки пропали. Я-то знал, кто украл, но, естественно, молчал. Не мог же я им рассказать о своей проделке. — Ксандер смотрит вниз, и я замечаю в его руке большой коричневый конверт. Это наводит меня на мысль об истории Кая. Сейчас я слышу еще одну ее часть из уст Ксандера. — Поднялась ужасная кутерьма. Приехали чиновники, и все такое. Разве ты не помнишь?

Я качаю головой. Не помню.

— Они проверили, не приняли ли мы эти таблетки, и каким-то образом убедились, что мы их не приняли. Родители смогли убедить чиновников, что не имеют понятия, куда они делись. И были в полнейшей панике. В конце концов, чиновники решили, что родители их потеряли, пока сами плавали, и не сразу заметили. И они отделались простым предупреждением, потому что раньше никаких нарушений не совершали.

— И это сделал Кай? Взял таблетки у твоих родителей?

— Да, взял. — Ксандер глубоко вздыхает. — На следующий день я пришел к нему, готовый разорвать его на части. Он стоял на крыльце, поджидая меня, и, когда я подошел, он вынул две красные таблетки и держал их так, что каждый прохожий мог их увидеть. Я, конечно, испугался, сгреб их с его ладони и спросил, что он собирается с ними делать. И тогда он сказал мне, чтобы я не играл чужими жизнями. — Ксандеру явно стыдно вспоминать это. — И предложил все начать сначала между нами. Все, что нужно было сделать, это принять таблетки, каждый по одной. Он был уверен, что они не причинят нам вреда.

— Он тоже поступил жестоко, — говорю я, пораженная, но, к моему удивлению, Ксандер со мной не соглашается.

— Он знал, что таблетки не действуют на него, не знаю как, но знал. Он думал, что они должны подействовать на меня. Думал, я забуду, каким я был гадким, и начну все сначала.

— Как ты думаешь, сколько людей вокруг притворяются, что красные таблетки подействовали, хотя сами все помнят? — спрашиваю я удивленно.

— Ровно столько, сколько не хотят проблем, — отвечает Ксандер и смотрит на меня. — Очевидно, они и на тебя не подействовали.

— Ну, это еще неизвестно, — возражаю я. Не хочу говорить ему все. Он и так знает про меня слишком много.

Минуту Ксандер смотрит на меня испытующе, но, видя, что я молчу, продолжает:

— Раз уж мы говорим о таблетках, у меня есть подарок. Прощальный подарок. — Протягивая мне конверт, он шепчет: — Не открывай его сейчас. Я положил туда несколько вещиц, которые напомнят тебе о нашем городке. Но настоящий подарок — это пачка синих таблеток на случай, если тебе придется пуститься в другое длинное путешествие или что-то в этом роде.

Он знает, что я собираюсь отправиться на поиски Кая. И он мне помогает. Несмотря ни на что, Ксандер не предал меня. И я ни разу не подумала, когда бежала по улице за Каем, что это Ксандер мог привести в движение силу, которая увезла Кая. Я знаю, он не мог этого сделать. Он продолжает верить в меня. Это дилемма узников. Опасная игра, которую я должна играть с Каем. И теперь — с Ксандером. Но я знаю то, чего чиновники не знают: каждый из нас троих сделает все, что может, для безопасности двух других.

— О, Ксандер, откуда это у тебя?

— В медицинском центре всегда хранятся запасы лекарств. Эта пачка была предназначена для уничтожения. Срок годности таблеток почти истек, но я думаю, они действуют еще несколько месяцев после истечения срока.

— Но чиновники могут их хватиться.

Он пожимает плечами:

— Могут. Поэтому я буду осторожен, и ты тоже. Извини, что не смог принести тебе какой-нибудь настоящей еды.

— Не могу поверить, что ты все это делаешь для меня, — говорю я Ксандеру.

Он с трудом сглатывает:

— Не только для тебя. Для всех нас.

Теперь это обретает смысл. Если мы сумеем вовремя изменить ход событий, может быть... Может быть, мы все сможем выбирать.

— Спасибо, Ксандер, — говорю я. И думаю о том, что, может быть, теперь шанс найти Кая увеличится, благодаря его компасу и таблеткам Ксанде-ра. И осознаю, что Ксандер сделал возможной мою любовь к Каю.

— Кай думал, что ты сможешь научить меня пользоваться его артефактом, — вспоминаю я. — Теперь я знаю почему. Ты узнал его в тот день, когда я тебе его отдала?

— Думаю, что узнал. Но прошло много времени, и к тому же я сдержал обещание: я его не открывал.

— Но ты умеешь им пользоваться.

— Когда я увидел его, я вычислил основные принципы его работы. И я всегда расспрашивал о нем Кая.

— Он мог бы помочь мне найти Кая.

— Даже если я могу научить тебя, зачем мне это? — Ксандер больше не может скрывать свои чувства. В его словах горечь и гнев смешиваются с болью. — Чтобы ты ушла навсегда и была счастлива с ним? А что останется мне?

— Не говори так, — прошу я его. — Ты дал мне синие таблетки, чтобы помочь найти его, правильно? Если я уеду и мы сможем изменить ход вещей, может быть, и ты выберешь кого-нибудь?

— Я уже выбрал, — говорит он, глядя на меня.

Я не знаю, что сказать.

— Значит, я должен желать конца всего того мира, который знаю? — спрашивает Ксандер с намеком на прежнюю смешливость в голосе.

— Не конца этого мира. А начала лучшего, — говорю я, и вдруг мне тоже становится страшно. Мы действительно хотим этого? — Такого, где Кай сможет вернуться к нам.

— Кай, — произносит Ксандер, и в голосе его печаль. — Иногда мне кажется, что я сам сделал все, чтобы помочь тебе найти кого-то другого.

Я не знаю, что ответить, как объяснить ему, что он неправ. Что я была неправа, минуту назад думая то же самое. Да, Ксандер снова и снова помогает нам с Каем. Но как мне объяснить ему, что мир, о котором я мечтаю, невозможен для меня без него? Что он нужен мне? Что я люблю его?

— Я научу тебя, — говорит наконец Ксандер. — Я пришлю тебе инструкцию на порт.

— Но каждый сможет прочесть ее.

— Представлю ее как любовное письмо. В конце концов, мы с тобой еще обручены. И мы хорошо притворяемся. — Потом он шепчет: — Кассия... Если бы мы могли выбирать, ты когда-нибудь выбрала бы меня?

Я удивлена его вопросом. И вдруг я понимаю: он не знает, что однажды я уже выбрала его. Когда я сначала увидела на экране его лицо, а потом лицо Кая, я хотела безопасного, известного и ожидаемого. Я хотела хорошего, доброго и красивого. Я хотела Ксандера.

— Конечно, — говорю я.

Мы смотрим друг на друга и вдруг начинаем смеяться. И не можем остановиться. Мы смеемся так сильно, что слезы ручьями текут по нашим лицам. Ксандер отодвигается от меня, сгибается пополам и хватает ртом воздух.

— Мы еще могли бы быть вместе, — говорит он. — После всего.

— Могли бы, — соглашаюсь я.

— Тогда зачем все это?

Я становлюсь серьезной. Все это время я старалась понять, что имел в виду дедушка. Почему он не хотел, чтобы сохранился образец его ткани, не хотел жить вечно по чьим-то чужим правилам.

— Потому что мы должны иметь возможность собственного выбора. Это главное. Разве не так? И это выше нас.

Он смотрит вверх:

— Я знаю. — Может быть, для Ксандера это всегда было так, поскольку он годами видел и знал больше других. Как и Кай.

— Сколько раз? — шепчу я Ксандеру.

Он трясет головой, не понимая, о чем я.

— Сколько раз нас заставляли принимать таблетки, а мы не помним этого? — спрашиваю я.

— Мне известен один случай, — отвечает Ксандер. — Они не часто проделывают это с гражданами. Я был уверен, что они заставят нас принять таблетки, когда умер сын Макхэмов, но они не сделали этого. Но однажды — я абсолютно уверен в этом — все жители нашего городка приняли красные таблетки.

— И я?

— Не уверен. Я не видел, как ты это делала. Не знаю.

— Что тогда случилось? — спрашиваю я.

Ксандер качает головой.

— Этого я тебе сказать не могу, — шепчет он.

Я не настаиваю. Я тоже говорю ему не все. Ни о поцелуе на холме, ни о стихах он не знает, и я не могу просить его сделать то, чего не делаю сама. Между откровенностью и скрытностью равновесие непростое; каждый раз приходится решать заново, чем лучше поделиться, а о чем умолчать. Одна правда ранит, но вылечивает, а другая может и убить.

Я указываю жестом на конверт:

— Что там у тебя, кроме таблеток?

Он пожимает плечами:

— Немного. Я положил это, главным образом, для того, чтобы спрятать таблетки. Две новые розы, точно такие же, как мы с тобой сажали. Они быстро завянут. Спечатал с порта копию одной из Ста картин, ту, по которой ты делала когда-то доклад. Этот отпечаток тоже пролежит недолго. — Он прав: бумага из портов быстро разлагается. Ксандер с грустью смотрит на меня. — Все это не пролежит и двух месяцев.

— Спасибо тебе, — говорю я. — Я для тебя ничего не успела приготовить: все произошло так быстро сегодня утром... — Я смущенно замолкаю, потому что все это время я потратила на Кая, а не на Ксандера. Я снова выбрала Кая.

— Все в порядке, — говорит Ксандер. — Но, может быть, ты могла бы...

Он смотрит мне в глаза глубоким взглядом, и я знаю, о чем он просит. О поцелуе. Хотя знает о Кае. О прощальном поцелуе, хотя наша с ним связь не прервется. Я знаю, что это был бы сладкий поцелуй. И он бы держался за этот поцелуй, как я держусь за поцелуй Кая.

Но не думаю, что могу дать это Ксандеру.

— Ксандер...

— Все в порядке, — говорит он и встает. Я встаю тоже, и он притягивает меня к себе. Его руки, как всегда надежные, теплые и добрые, обнимают меня.

И так мы стоим, обнявшись.

А потом он поворачивается и быстро уходит по тропинке, не обернувшись и не сказав ни слова. Но я смотрю ему вслед и провожаю взглядом до самого его дома.

Дорога к нашему новому месту жительства пряма и проста. Сначала обычным аэропоездом до центра Сити, а затем поездом дальнего следования в сельскохозяйственные районы Провинции Кейа. Почти все наши пожитки уместились в четыре маленьких чемодана, по одному на каждого. Некоторые более громоздкие вещи нам пришлют позднее.

Когда мы, все четверо, идем к остановке поезда, соседи и друзья выходят проводить нас и пожелать доброго пути. Они знают, что нас переселяют, но не знают за что, и задавать на эту тему вопросы не принято. Подойдя к концу улицы, мы видим новую вывеску: «Садовый городок». Не стало кленов, не стало и старого названия, не стало и Кленового городка. Будто никогда и не было. Не стало Макхэмов. Не стало нас. Другие люди поселятся здесь, в Садовом городке. Уже высажены новые клумбы с новыми розами.

Быстрота, с которой исчез Кай, исчезли Макхэмы и теперь исчезаем мы, вызывает у меня озноб. Будто никого из нас никогда не существовало. И вдруг мне вспоминается далекое время, когда я была маленькой и высматривала из окна аэропоезда наш «Каменный городок», а тропинки, которые вели к нашим домам, были выложена мелкими плоскими камешками.

Это было раньше. У этого городка меняются названия. Какие еще дурные события лежат под землей нашего городка? Что похоронено под нашими камнями, цветами, деревьями и домами? Тот случай, о котором Ксандер не захотел рассказать, когда мы все приняли красные таблетки, — что тогда произошло? Куда на самом деле отправились люди, которые покинули городок?

Они не умели писать свои имена, но я могу написать свое, и я напишу его там, где оно сможет сохраниться надолго. Сначала найду Кая, а потом найду такое место.

Когда мы пересели в поезд дальнего следования, мама и Брэм заснули, измученные эмоциями и напряжением, связанным с отъездом.

Я нахожу странным, учитывая все случившееся, что именно мама, которая всегда с готовностью подчинялась всем правилам, стала причиной нашего изгнания. Видимо, она слишком много знала и призналась в этом в своем отчете. Она не могла поступить иначе.

Путешествие наше долгое, в поезде много других пассажиров. Но солдат, таких, как Кай, здесь нет. Они перевозят их в специальных поездах. Здесь едут усталые семьи, похожие на нашу. Группы холостяков, которые смеются и оживленно обсуждают свои дела, связанные с работой. Несколько последних рядов заняты молодыми женщинами примерно моего возраста, которые едут на временную работу. Я с интересом наблюдаю за этими девушками. Это те, кто не получил распределения на постоянную работу и вынужден скитаться по временным. Некоторые из них выглядят грустными и разочарованными. Другие с интересом смотрят в окно. Ловлю себя на том, что смотрю на них слишком часто. У нас принято заниматься своими делами. А мне нужно сосредоточиться на поисках Кая. Кое-что для этого у меня уже есть: питательные таблетки, компас, сведения о Сизифовой реке. И память о дедушке, который «не ушел покорно».

Отец замечает, что я наблюдаю за девушками. Чтобы не разбудить маму и Брэма, он говорит тихо:

— Я не помню, что произошло вчера. Но знаю, что Макхэмы уехали из городка, и думаю, что тебя это огорчает.

Я стараюсь переменить тему. Смотрю на спящую маму.

— Почему они не дали ей раньше красную таблетку? Тогда нам не пришлось бы переезжать.

— Красную таблетку? — спрашивает отец удивленно. — Их применяют только в экстренных обстоятельствах. Это не тот случай. — Затем, к моему удивлению, он продолжает говорить и беседует со мной, как со взрослой, более того, как с равной. — Я сортировщик по своей природе, Кассия, — говорит он. — Вся информация сводится к тому, что происходит что-то неправильное. То, как они изъяли артефакты. Мамины командировки в другие питомники. Вчерашний провал в моей памяти... Что-то не так. Они проигрывают войну, а я не знаю, против кого она — против внутренних врагов или внешних. Но это признаки краха.

Я киваю. Кай говорил мне почти то же самое. Но отец продолжает:

— Я заметил и кое-что другое. Я думаю, что ты влюблена в Кая Макхэма. Я думаю, что ты хочешь найти его, где бы он ни был. — Он сглатывает.

Я бросаю взгляд на маму. Теперь ее глаза открыты. Она смотрит на меня с любовью и пониманием, и я вижу: она знает, что сделал отец. Знает, что я собираюсь делать. Она знает и даже притом, что она бы не разрушила образец ткани дедушки и не полюбила бы того, с кем не была обручена, она любит нас, хотя именно мы все это совершили.

Мой отец всегда нарушал правила для тех, кого он любит; мама по той же причине всегда их соблюдала. Возможно, это еще одна причина, почему они — идеальная пара. Я могу верить в любовь моих родителей. И понимаю, что это счастье — иметь веру в такую любовь и хранить ее, что бы ни случилось.

— Мы не можем устроить твою жизнь так, как ты хочешь, — говорит отец, и глаза его становятся влажными. Он смотрит на маму, и она кивком просит его продолжать. — Нам хотелось бы, но мы не можем. Зато мы можем помочь тебе самой принять решение о том, какую жизнь избрать.

Я закрываю глаза и прошу ангелов, и Кая, и дедушку дать мне силы. Потом открываю их и смотрю на отца:

— Как?

ГЛАВА 32

Мои руки испачканы землей, тело устало, но я не позволю работе отнять мои мысли. Потому что здешние чиновники добиваются именно этого: рабочие должны работать, а не думать.

«Борись, борись, чтоб свет не угасал...»

И я борюсь. Борюсь единственным доступным мне путем: думаю о Кае, хотя боль от потери так сильна, что я с трудом могу ее вынести. Я бросаю семена в землю и засыпаю их землей. Прорастут ли они навстречу солнцу? Или случится что-то плохое, и они никогда не пойдут в рост, не будут ни чем, а останутся гнить в этой земле? Я думаю о нем, думаю о нем, думаю о нем.

Я думаю о моей семье. О Брэме. О родителях. Пройдя через все, я кое-что узнала о любви — о моей любви к Каю, и о моей любви к Ксандеру, и о любви родителей друг к другу, и к нам с Брэмом, и о моей любви к каждому из них. Когда мы прибыли в наш новый дом, родители попросили послать меня на три месяца на сельскохозяйственные работы, потому что заметили во мне склонность к неповиновению. Чиновники в деревне, где мы теперь живем, проверили мои данные, и они совпали с мнением родителей. Отец упомянул, что имеет в виду конкретное предписание: тяжелые работы по посадке стойкой к холоду зерновой культуры. И меня послали в западные провинции, где протекает Сизифова река. Он и мама и Ксандер сообщают мне все новости о том, где может быть Кай. Здесь я ближе к нему, я чувствую это.

Я думаю о Ксандере. Я знаю, что мы могли быть счастливы, и, пожалуй, знать это тяжелее всего. Я могла бы держать его руку, теплую и сильную, и у нас все могло бы быть так, как у моих родителей. И это было бы чудесно. Это было бы чудесно.

Мы не закованы в цепи. Нам некуда бежать. Они пригибают нас работой, хотя не бьют и не делают нам больно. Они просто заставляют нас работать до усталости.

И я устала.

Когда я думаю о том, что могла бы все бросить, я вспоминаю последнюю часть истории Кая, которую он дал мне. Я прочла ее перед тем, как мы навсегда покинули наш городок.

«КАССИЯ» — написал он бесстрашно вверху страницы крупными и ясными буквами, которые завивались, и двигались, и превращали мое имя во что-то красивое, во что-то большее, чем слово. Утверждение, куплет песни, фрагмент произведения искусства, обрамленный его руками.

На этой салфетке был нарисован только один Кай. Он улыбался. Улыбкой, в которой я могла бы увидеть двух Каев: того, кем он был, и того, кем он стал. И его руки были снова пусты и открыты и немного вытянуты вперед. Ко мне.

Кассия.

Теперь я знаю, какая моя жизнь настоящая, не важно, что происходит. Та, что с тобой.

По какой-то причине уверенность в том, что есть человек, который знает мою историю, меняет мою жизнь. Может быть, это как в том стихотворении, может быть, это мой способ «не уходить покорно».

Я люблю тебя.

Мне пришлось сжечь и эту последнюю часть его истории, но жар этих слов «Я люблю тебя» опаляет меня как настоящее пламя, как красное начало новой жизни.

Без истории Кая, без дедушкиного стихотворения я могла бы уже сдаться. Но я думаю об этих словах, о запасе таблеток, о хорошо спрятанном компасе, о моей семье и Ксандере, которые шлют мне сообщения на экран порта здешнего лагеря. Они все еще продолжают поиски, все еще стараются мне помочь.

Иногда, когда я смотрю на бледные семена, которые я бросаю в черную грязь, они напоминают мне вечер моего банкета, когда я представляла, что смогла бы взлететь. Ни тьма вокруг, ни звезды в ночном небе не пугают меня. Я думаю, что хорошо бы улететь с руками, полными комьев земли, чтобы не забывать, откуда я, каким трудным может быть земной путь.

А потом я смотрю на свои руки, которые умеют теперь писать мои собственные слова. Мне это трудно пока, и не всегда получается. Я пишу их на жидкой земле, на которой работаю. А потом я ступаю по этой земле, копаю в ней ямки и бросаю в них семена, чтобы после смотреть, прорастут ли они. Я украла обуглившуюся веточку из костра и пишу ею на салфетке. А после над другим костром я вытягиваю руки, сжигаю эту салфетку, и слова умирают. Пепел и ничто.

Мои слова никогда не живут долго. Мне приходится их уничтожать, прежде чем их увидят.

Но я помню их все. Почему-то сам факт, что я пишу их, заставляет меня запоминать. Каждое слово, которое я пишу, помогает найти другие слова. И когда я снова увижу Кая — а я знаю, что увижу его, — я прошепчу мои слова ему на ухо, рядом с его губами. И тогда из пепла, из ничего, мои слова обратятся в плоть и кровь.

КОНЕЦ

Примечания

1

Артефакт — предмет, сделанный руками человека и относящийся к другой эпохе. В Обществе будущего такие предметы, доставшиеся некоторым семьям в наследство от предков, приобретают особые ценность и смысл и становятся своего рода талисманами.

2

Веджвуд — знаменитая красотой и качеством марка английского фарфора, названная по имени Дж. Веджвуда, основавшего производство в 1759 году.

3

«Темный и глубокий» (dark and deep) — вероятно, навеяно стихотворением Роберта Фроста «Стоя у леса снежным вечером», которое Кассия знает и любит.

4

Знаменитое, ставшее хрестоматийным стихотворение одного из крупнейших американских поэтов Роберта Фроста (1874-1963).

5

Перевод Лидии Иотковской.

6

Перевод Лидии Иотковской.

7

Генри Дэвид Торо (1817-1862) — американский поэт и мыслитель.

8

Имя «Кассия» по-английски пишется как Cassia.

9

Имя «Кай» по-английски пишется как Ку.

10

Дилан Томас «Стихи в октябре». Перевод Василия Бетаки.

Content

Каунди Элли Обрученные

Элли Каунди Обрученные (Обрученные — 1)

Моя глубокая благодарность и признательность:

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

Примечания