Лин Яровой

Забытые

Посвящается Лиде

Титов. Олдрин. Уайт.

История стёрла их имена. История не помнит вторых.

Та же участь постигнет и нас — жителей «Ермака». Пройдут годы, столетия, и растворится память о девяти поколениях, умиравших под металлическим небом. Погаснет в чёрном молчании космоса легенда о девяти капитанах — тех, кто на протяжении веков вёл межзвёздный ковчег к далёкой планете Орум.

Время убьёт каждого из нас. Не пощадит даже самых великих.

Никто не вспомнит Ивана Крестова — моего учителя, первосвященника и хранителя преданий материнской цивилизации. Не вспомнят Рыбакова Андрея — гениального астрофизика и главного инженера ковчега. Не вспомнят его брата Петра и не вспомнят Иосифа — лучшего из пилотов и последнего капитана «Ермака». Моего отчима.

Не вспомнят мою мать Марию, умершую при родах. И даже создателя нашего мира — Михаила-Творца, от чьего семени я был непорочно зачат.

Что там говорить: никто не вспомнит и обо мне — избранном сыне, которого экипаж по иронии судьбы назвал Нилом.

Все мы будем забыты. Теперь это ясно даже такому далёкому от физики человеку, как я. Расчёт и замысел оказались неверными. «Ермак» не догонит «Армстронг». Наш ковчег вышел с Земли на сорок лет позже, и с тех пор каждый день сокращает разрыв на миллионы километров, но этого всё ещё недостаточно. Шестнадцати лет, оставшихся до окончания миссии, слишком мало, чтобы угнаться.

Мы сойдём на Орум вторыми.

И никто не запомнит нас.

Я думал об этом каждое утро, просыпаясь в белой просторной каюте. Смотрел на звёздные карты, мерцающие голограммами под потолком, и следил за тем, как красная точка, помеченная буквой «А», всё ближе подбирается к Облаку смерти, за которой скрывалась экзопланета.

«Облако… — думал я. — Единственная наша надежда. Последний козырь, припрятанный самой вселенной на подходах к звёздной системе».

В глубине души я мечтал, что этот козырь сыграет. И каждый раз, когда об этом размышлял, чувствовал укол совести. Слышал в голове голос учителя:

«Не желай зла, маленький Нил, — говорил Крестов, когда был ещё жив. — Вся история, все предания и все заповеди Земли, чьё знамя мы гордо несём сквозь космос, — все они на самом деле лишь об одном. Люби другого… Люби, даже если ради этого придётся пожертвовать мечтой».

Я знал, что учитель прав. Понимал, о каких заповедях он говорит. Ведь с самого рождения я только и делал, что впитывал в себя всю историю материнской цивилизации, всю её культуру, предания, произведения искусства, философские труды и религиозные сочинения. После смерти Крестова, я остался единственным человеком на «Ермаке», который помнил, с чего начиналась Земля.

И всё же слишком трудно совладать с гордыней, когда ты — семнадцатилетний мальчишка и член капитанской семьи, которому с самого детства твердили об избранности. Особенно, когда знаешь, что именно ты — хранитель Ключа, тот самый сын, что однажды закончит великую экспедицию «Ермака» и первым ступит на твердую землю впервые за двести пятьдесят с лишним лет.

«Уймись, Нил. Уймись. Сатана гордился, с неба свалился. Фараон гордился, в море утопился» — вспомнилась прибаутка, вычитанная давным-давно в одном из файлов библиотеки.

Хотел бы я увидеть небо и море. Особенно море. На архивных записях оно казалось мне невероятно величественным, но интуиция подсказывала, что никакая виртуальная запись не может передать его мощь в полной мере…

Висевшие на стене часы пропищали два раза, вырвав меня из раздумий. Я встал с постели, надел чёрную мантию и расчесал перед зеркалом длинные волосы, падавшие на плечи.

Время близилось к девяти.

Пора отправляться на проповедь.

***

По коридорам «Ермака» я обычно ходил босиком. Пластиковые полы были теплы на ощупь от работавших в нижних отсеках механизмов жизнеобеспечения. Гуляя на босу ногу, я иногда прикрывал глаза и представлял, будто иду по земному пляжу — желтой мелкой породе, которую люди древности называли песком. Может и до сих пор называют. Кто знает, что у них там творится? Связь с Землёй оборвалась ещё за сотню лет до моего рождения. Последняя запись гласила о новом типе реактора антиматерии, построенном где-то на Южном полюсе, и на этом известная история материнской цивилизации кончалась.

— Здравствуйте, — сказал я, заходя в лекционный зал. — Садитесь, пожалуйста, не стойте.

Десятки рабочих: инженеров, механиков, биологов чуть склонили головы, а затем послушно уселись за крохотные пластиковые столики. Достали планшеты с электронными перьями и уставились на экран.

— Тема сегодняшнего занятия: мифология западноевропейских народов. Поговорим о культуре наших братьев по материку…

Заметив пару нахмуренных лиц, я усмехнулся и напомнил всем, что такое «Европа», «Запад» и «материк». Затем, держа в руках лазерную указку, начал неторопливо ходить вдоль экрана и рассказывать о том, какие культурные пласты лежали в основе цивилизации, подаривших нам Шекспира, Вольтера, Диккенса, Конана-Дойла и прочих великих творцов, о которых люди, сидевшие в зале, вряд ли когда-то слышали. Паства ловила каждое моё слово. Спасибо Крестову, научившему излагать мысли красиво. Благодаря его урокам, я без труда мог сплести узором даже самые невероятные и диковинные образы. Я дарил людям возможность представлять вещи, которых никогда не было на корабле. И даже те, которые не существовали вовсе. Рассказывал о германских мифах, сравнивая Мидгард с жилыми зонами ковчега, Хельхейм с движущими реакторами антиматерии, а Океан с планктонновой фермой, которая производила на «Ермаке» кислород. Рассказывал об испанских кострах святого Иоанна Крестителя, проводя параллели с праздниками всеобщей дружбы на корабле. Говорил о сказочных «кругах ведьм», заходя в которые путешественники по преданиям теряли ощущение времени и возвращались к постаревшим родственникам спустя сотни лет. Эти «круги» я сравнивал с червоточинами Морриса-Торна, которые в теории позволяли перемещаться в пространстве-времени со сверхсветовой скоростью.

Я рассказывал людям про дождь. Говорил, что это похоже на включенный душ, только на всём корабле сразу.

В конце занятия, решил немного расслабить головы прихожан. Поэзия для этого подходила как нельзя лучше, и поэтому, поразмыслив немного, я прочитал первое пришедшее на память стихотворение Северянина:

Она, с кем четверть странствия земного

Так ли, иначе протекла,

Она меня оставила без крова

И на бездомность обрекла.

В совместно нами выстроенном доме,

В его прохладной теплоте,

Уже никто не обитает, кроме

Двух душ, забытых в пустоте…

Слушатели сдержанно захлопали. Заулыбались. Неизвестно только чему именно — стихотворению или тому, что проповедь наконец-то закончилась.

Дождавшись, пока все удалятся из лекционного зала, я вышел в коридор и уже было направился в библиотеку, как вдруг часы на моём запястье завибрировали.

Вызывал капитан.

— Да, пап, — сказал я, выведя сигнал на встроенный в ухо приёмник. — Что случилось?

— Зайди в рубку. Срочно, — сказал он и тут же оборвал связь.

Хмыкнув, я остановился. Постучал пальцами по алюминиевой обшивке стены. Затем пожал плечами и направился к лифту.

***

В рубке, как обычно, всё светилось фиолетовым сиянием. Через огромные окна-экраны виднелись звёзды — синевато-пурпурные, далёкие, смазанные. Помещение рубки, сплошь состоящее из приборных панелей, пищало, трещало, гудело и переливалось разноцветными огоньками.

В дальнем углу стоял Трон. Металлическая биокамера, напоминающая капсулу для анабиоза на манер тех, что по легендам были установлены на «Армстронге». Глянув на Трон, я почувствовал, как внутри всё затрепетало от предвкушения.

«Придёт час, — подумал я, рассматривая серебристые стенки, — и я окажусь внутри. Каких-то шестнадцать лет… Жалкие полтора десятилетия с хвостиком. И я позволю кораблю напиться моей крови. Крови Михаила-Творца, чьи гены покоятся во мне и ждут момента, чтобы открыть двери ковчега. Однажды это случится. И мы наконец ступим на землю спустя столько лет».

— Привет, Нил, — раздался бойкий голос Рыбакова, который сидел за длинным капитанским столом. — Падай. Разговор есть.

Я прошел к центру рубки и уселся на крохотный, но очень удобный стульчик, сделанный, как и вся мебель на корабле, из ультралегкого пластика.

Кроме инженера, за столом сидел его брат Пётр, отвечавший на «Ермаке» за систему внутренней безопасности. В отличие от вечноулыбающегося Андрея, Пётр был постоянно задумчив и никогда не говорил лишнего.

— Где отец? — спросил я, осмотревшись.

— Скоро будет, — ответил Андрей, и тут же принялся меня пытать: — Рассказывай, как оно, Нил? Девчонку присмотрел? Жениться уж скоро пора.

Рыбаков оттопырил безымянный палец, на котором белело пластмассовое кольцо, и хитро подмигнул. Я чуть улыбнулся. Отвёл взгляд.

— Рано ещё. Учиться надо. И учить.

— Пфф, — усмехнулся Андрей, — Ты голову-то иногда разгружай. Я тебе как физик с двадцатилетним стажем говорю. Движок закипит — с ума сойдёшь.

— Тихо, — подал голос его брат. — Идёт.

Двери лифта открылись. Мы втроём синхронно встали, поприветствовав Иосифа. Тот был одет в белый облегающий костюм с золотыми погонами. В руках нёс электронный планшет. Брови отчима были нахмурены, а губы под пышными чёрными усами плотно сжаты. Видимо, разговор предстоял не очень приятный.

— Привет, Нил, — скупо кивнул он, и тут же перешёл к делу: — Садитесь. Будем решать…

Мы уселись.

— В общем, Нил, все остальные уже в курсе, осталось просветить лишь тебя как члена малого совета. У нас тут интересный момент на мониторах. Крайне интересный.

Я воодушевился.

— «Армстронг»?

Отчим быстро разрушил мои надежды, отрицательно дернув головой.

— Нет. Кое-что любопытнее. Взгляни.

Он нажал на кнопку планшета, и над столом высветилась бледно-голубая голограмма звёздной карты. Проведя пальцами по воздуху, капитан изменил масштаб и сфокусировал карту на белой точке, помеченной буквой «Е». Красной отметки не наблюдалось даже рядом. Зато было кое-что новое.

— Что это такое? — спросил я, ткнув пальцем в крохотную мерцающую точку, которая медленно двигалась в направлении «Ермака» со стороны Орума. — Метеорит?

— Нет, — хмуро произнёс Пётр. — Антропогенный объект.

Я непонимающе посмотрел на него. Затем перевел взгляд на Андрея. Тот пояснил:

— Соседи наши мусорят. Это хреновина — деталь «Армстронга». И она летит с бешенной скоростью.

— В нас?

— Нет, не в нас. Рядом. Относительно рядом.

— Короче, — перебил отчим, поведя усами. — «Первые» сбросили лишнюю массу. И замедлили торможение.

Несколько секунд я обдумывал услышанное. Новость звучала крайне удручающе.

— Но даже это не самое главное, — продолжил капитан и ткнул пальцем в точку. — Присмотрись к сигналу.

Я наклонился чуть ближе к столу, стал вглядываться в мерцание. Наконец, до меня дошло. Три коротких вспышки. Три длинных. Три коротких. И снова.

— Сигнал бедствия?

Андрей и отчим синхронно кивнули. Пётр промолчал.

— Спектральный анализ показывает внутри живую материю, — сказал Рыбаков. — В совокупности с другими данными…

Он замолчал на полуслове и глянул на капитана. Тот коротко кивнул, дав разрешение.

— В общем, там люди, — выдохнул Андрей. — Живые люди. И судя по всему, «Армстронг» их бросил.

Я впал в ступор. Понадобилось время, чтобы осознать сказанное инженером.

Что значит бросил? Как можно бросить живых людей в космосе? Это звучало настолько противоестественно, что в первую секунду я подумал, будто отчим с помощниками решили меня разыграть. Наверняка, всю эту злую шутку придумал Рыбаков, чтобы развеять скуку и посмеяться над моей растерянностью. Вполне в его стиле.

Но чем дольше я смотрел на их лица, тем сильнее разливалась чернота под рёбрами.

— Вы сейчас серьёзно?

Инженер и отчим переглянулись, будто не поняли вопроса. Пётр хмыкнул.

— Зачем они это сделали? — спросил я.

— Мы не знаем, — развёл руками Рыбаков. — По всем расчётам, они должны продолжать торможение, но с недавнего времени «Армстронг» идёт быстрее, чем предполагалось. Гораздо быстрее.

— Они рискуют, — озвучил догадку Пётр. — Понимают, что им придётся обходить Облако, и поэтому решили сожрать часть пути, сбросив балласт. Чтоб мы не угнались.

— Но ведь это люди!

Я встал из-за стола и подошёл к окнам-экранам. Посмотрел в бескрайнюю черноту. Где-то там, в пустоте, сейчас умирали такие же путешественники, как и мы. Такие же дети космоса, выросшие на космическом ковчеге. Люди, которых предали собственные братья и сёстры…

Я обернулся и посмотрел на отчима.

— Мы можем их вытащить?

Отчим поджал губы и глянул на Рыбакова. Тот хмыкнул, развёл руками. Пётр тяжело выдохнул. И внезапно я понял, что всё это уже обсуждалось. И брошенные «первые», и возможность их спасения и главное — то, как я отреагирую на новость.

— В теории можем, — сказал Рыбаков непривычно тихим голосом.

— А на практике?

Инженер и капитан вновь переглянулись.

— Нил… — сказал отчим после недолгого молчания. — Пойми меня правильно. Мы живём вовсе не в текстах, которые ты привык читать. Это жизнь, Нил… Это космос. И иногда здесь приходится жертвовать.

Резко дернув головой, я подошёл к столу и посмотрел в переносицу Рыбакову.

— Андрей. Мы можем их вытащить?

Тот кивнул, не поднимая глаз. Затем сказал:

— Два с половиной года. Плюс-минус пара дней по грубым расчетам. И это только, чтобы сделать маневр. Ещё столько же понадобится, чтобы вернуться на курс.

— Нил, ты не дурак, — повысил голос капитан. — Подумай холодной головой! Нет никаких гарантий, что эти люди вообще будут живы, когда мы заберём их. Это может оказаться пустой тратой времени. И если сейчас мы дёрнемся, то упустим «Армстронг» навсегда. Пойми, у нас ещё есть шанс прийти первыми. Пусть небольшой, но шанс. Защита «первых» слаба, и им, наверняка, понадобится делать крюк, чтобы не разбить корабль о пыль и метеоры в Облаке. Мы ещё можем их подрезать. Но если сейчас свернём…

— Если по-честному, мы вообще не хотели тебе говорить, — сказал Пётр прямо. Он единственный смотрел на меня, не отводя взгляда.

Я повернулся. Сжал и разжал пальцы рук, чтобы успокоиться. Затем произнёс:

— Но всё-таки вы сказали. Ведь так?

— Так.

— Зачем? Хотите, чтобы я принял это решение? Чтобы дал вам моральное право? Хотите, чтоб я придумал красивую легенду на случай, если в будущем правда вскроется и все узнают, что мы проигнорировали сигнал бедствия брошенных и забытых людей? Хотите, чтобы я отбелил ваши имена в истории?

Пётр покачал головой и тихо посмеялся надо мной, как над умалишенным. Даже Андрей чуть улыбнулся.

— Нил, не разгоняй… Успокойся, — сказал он, чуть приподняв ладонь. — Мы сказали это лишь потому, что уважаем тебя. Не за твои гены… А за то, что ты делаешь для «Ермака» прямо сейчас как член малого совета. Ты знаешь это просто потому, что имеешь право знать. Вот и всё.

Успокоив дыхание, я сел напротив Андрея. Опустил голову. Оперся лбом о ладони и уставился в белый пластик стола.

— А что с твоей теорией? — сказал я после долгих раздумий, глянув на Рыбакова. — Есть хотя бы крошечный шанс на прыжок?

Андрей отрицательно покачал головой.

— Вообще никаких? — переспросил я.

— Никаких. Даже гипотетически. Мы всё посчитали, Нил, абсолютно всё. При самом лучшем раскладе и допущении, что мы не ошибёмся в расчетах, у нас просто-напросто не хватит антиматерии, чтобы открыть червоточину. Материала требуется больше, чем есть во всех двигателях «Ермака». Гораздо больше. Возможно, если б мы были на «Армстронге», можно было бы пофантазировать. Перестроить нижние отсеки под ускоритель… Но это всё сказки. Даже в этом случае нам бы, как минимум, пришлось отправить в систему зонд с материалом, чтобы открыть второй конец тоннеля. Это раз. Кроме того, с вероятностью близкой к единице нас бы просто-напросто разорвало на элементарные частицы. Аннигиляция, слышал про такое? Это два. И что, не менее важно, у нас нет даже примерного понимания, как бы прыжок отразился на нашей истории. Искривление пространства-времени — это не шутки, дружок. Возможно, что мы вышли бы с другого конца спустя десятки, а то и сотни лет, и тогда вся наша авантюра потеряла бы смысл. Проходимая внутримировая кротовая нора — это машина времени, Нил. Она даёт гипотетическую возможность попасть мгновенно в другую точку вселенной. Но нет никаких гарантий, что не случится обратное. Если, например, один из её входов будет двигаться относительно другого, или если он попадёт в сильное гравитационное поле, где течение времени замедлится… В общем, не хочу тебя грузить физикой, Нил. Все равно приходится выбирать из того, что есть.

Я кивнул. Посмотрел на отчима.

Тот молчал.

— Значит, выбор простой. Либо мы слепнем и продолжаем бороться за место в истории… — я глянул на Петра. Затем на Андрея. — Либо поступаем, как люди.

Пётр тихо выругался. Андрей смиренно кивнул.

— Это отклонение от замысла, — произнёс капитан.

— Да. Отклонение. Но замысел — лишь программа. А мы не роботы.

Иосиф долго смотрел на меня тяжелым взглядом.

— В любом случае, без меня вы его не запустите, — сказал я, усмехнувшись и кивнув на Трон. — А значит, последнее слово останется за мной, ведь так?

Отчим подошёл ближе. Положил тяжелую руку мне на плечо. И после тихо произнёс:

— Да, сын. Выбор твой.

***

Что-то иное. Чужеродное…

Стоявший посреди ангара серебристый шаттл размером с капитанскую рубку не был похож ни на один известный нам механизм. Больше всего он смахивал на древнее устройство воздухоплавания, которое я видел на иллюстрациях в энциклопедических файлах библиотеки. То, которое земляне звали самолётом.

В зеркальной поверхности металлической обшивки я разглядывал собственное отражение. За два с половиной года, что прошли с того разговора в рубке, мой внешний вид сильно изменился. Появилась борода, шрам на щеке от неудачно разбившегося зеркала и морщина над переносицей. Руки стали крепче. Плечи шире. Движения плавнее, но твёрже.

— Надевайте респираторы, — сказал Рыбаков. — Неизвестно, что там внутри. Спектр показал отсутствие ядовитых примесей, но лишний раз рисковать не стоит. Вскрывайте.

Он махнул рукой механикам — тем немногим, которые были посвящены в отклонение от замысла. Рабочие потоптались немного, а затем запустили дронов. Роботы зажужжали электроприводами, облепили шаттл и принялись резать металл.

— Там остались живые? — спросил я у Рыбакова шепотом.

Тот едва заметно кивнул. Прикусил губу. Было заметно, что главный инженер нервничает не меньше моего.

Кроме нас двоих и механиков, в зале находился Пётр. Он стоял в дальнем углу ангара и наблюдал за операцией со стороны. Капитан прийти не смог. Лежал в госпитале на реабилитации. Пару недель назад медики прохлопали у него инсульт, и с тех пор «Ермаком» фактически управлял Андрей.

— Первыми зайдут дроны. Посмотрим с камер. Затем уже сами.

Я медленно опустил ресницы. И продолжил следить за тем, как роботы последовательно плавят обшивку.

Наконец, люк был вскрыт. Дроны аккуратно подняли металлический лист и уложили его в стороне. Началась самая интригующая часть операции.

Ещё даже не глянув на камеру, а лишь посмотрев в открывшийся проход, я понял, что внутри шаттла «Армстронга» всё было по-другому. Стены обшиты какой-то тканью, повсюду трубы, не спрятанные под пластик, какие-то крупные кнопки, вентили, рычаги. Во всей обстановке прослеживалась торопливость конструкторов. «Армстронг» делался грубо и быстро. Возможно, поэтому однажды он и станет первым кораблём, чей экипаж спустится на планету за пределами Солнечной системы.

Единственным ноу-хау «первых» были камеры анабиоза. Из прочитанных учебников по истории, я знал, что эта технология оставалась тайной для наших инженеров даже на момент запуска «Ермака». Что всегда казалось мне странным, ведь главный конструктор ковчега — Михаил, начинал свой путь как раз в команде «Армстронга». И был там не простым работягой, а одним из ключевых конструкторов. На своих проповедях я никогда не рассказывал пастве тёмную часть биографии Творца. Не хотел, чтобы люди знали, что создатель их мира украл большую часть технологий за границей, чтобы потом, вернувшись на родину, начать собственный проект. По крайней мере, такая картина вырисовывалась из доступных мне записей.

— Смотри, Нил. Это камеры, — окликнул меня Рыбаков.

Я подошел ближе и уставился в электронный планшет. Среди десятка квадратиков с картинками, которые транслировали дроны, была одна особенная.

— Возьми чуть правее, — сказал Андрей в микрофон, а затем развернул изображение на весь экран. — Ещё правее.

Сердце в груди забилось чаще. На планшете были видны продолговатые серебристые капсулы в человеческий рост. Такие же я видел в учебниках.

— Пульт управления внизу, — сказал я, вспомнив иллюстрацию.

Рыбаков кивнул. Он знал это и без меня.

— Ангел-девять, ангел-девять, приём. Опусти манипулятор вниз. Нажми вторую кнопку слева. Жди…

Динамик планшета передавал звук с помехами, но я всё равно прекрасно слышал, что творится внутри шаттла. После того, как дрон ткнул манипулятором в панель, камера анабиоза низко загудела. Замигала зелеными светодиодами.

— Ангел-девять, нажми третью кнопку справа.

Капсула чуть приподнялась. Встала вертикально.

— Синяя кнопка в самом низу. Жми.

Я задержал дыхание. И приготовился увидеть чудо.

Нового человека.

Жителя другого мира. Другой цивилизации.

— Твою же налево… — выругался Рыбаков, когда крышка камеры отъехала в сторону. — Отвернись, Нил. Не смотри.

Но я уже не мог не смотреть. Внутри серебристой капсулы лежал полуразложившийся труп в белых сгнивших одеждах.

— Закрывай обратно! Срочно! — раздался голос Петра, который незаметно подошёл со спины. — Откачать газ!

— Какого…

— Заткнись, Нил, — перебил он меня. — Ты ни хрена не понимаешь. Там трупный яд.

Все вокруг засуетились, забегали. Роботы начали качать воздух, перегоняя его через фильтры. Механики с трехэтажным матом принялись запускать новых дронов, которые стали быстро приваривать люк обратно.

— Там ведь кто-то остался! — закричал я.

— Тихо, — сказал Андрей спокойно. — Сейчас очистим от газа, и разберёмся. Петя прав. Мы слишком поторопились. Нужно было сначала проверить каждую капсулу, а уже потом лезть. Что ж, бывает… Не каждый день встречаешь пришельцев.

Он усмехнулся и опустил планшет. Затем глубоко выдохнул. Достал из кармана тюбик с быстрой едой и протянул мне.

— Будешь?

— Нет, спасибо.

— Как знаешь, — пожал плечами Андрей. — Но я бы всё-таки советовал перекусить. Работа предстоит долгая.

Подумав немного, я кивнул и взял тюбик из рук инженера. Глядя, как дроны ставят на место металлический лист, принялся жевать съедобную пасту.

Вкуса почти не было. Лишь горечь и соль.

***

Несколько часов дроны, работавшие внутри шаттла, сканировали каждый сантиметр. Андрей и Пётр ходили по ангару туда-сюда и раздавали команды механикам.

Я дремал на стульчике в углу.

— Подъём, Нил, — голос Рыбакова вырвал меня из грёз. — Просыпайся. У нас есть живой.

Вздрогнув, я посмотрел на него снизу вверх рассеянным взглядом. Зажмурился несколько раз, сбрасывая сонливость. Затем встал и размял затекшие мышцы.

— Сколько их?

Андрей ответил не сразу. Я заметил, что взгляд его совсем не весел.

— Живой, Нил. Не живые… Живой. Остальные двенадцать погибли.

Слова Рыбакова ударили меня под дых. Я почувствовал слабость.

— Почему? Что с ними случилось?

— Торопливость, — ответил за брата Пётр. — Их хваленые камеры ни хрена не рассчитаны на релятивистские скорости. Работали без сбоев на Земле, но здесь в космосе стали обычными… этими… как там их… напомни…

— Гробами, — понял я, о чём идёт речь.

Пётр кивнул и криво ухмыльнулся.

— В любом случае, «первые» и не рассчитывали, что пассажиры выживут. Бросили своих же, чтобы выиграть в скорости.

Несколько секунд я думал над его словами. А затем покачал головой.

— Зачем тогда было помещать их в анабиоз?

— Зачем-зачем… Чтобы они не поняли и не взбунтовались, вот зачем.

— А сигнал бедствия?

Пётр усмехнулся, но не нашёл, что возразить. Отвернувшись, он подозвал рабочего и начал ему что-то объяснять. Я глянул на Андрея. Тот подмигнул мне.

— Давай, Нил. Время пришло. По крайней мере, хоть кого-то мы сегодня спасём. — Он развернул планшет, чтобы всем было лучше видно, а затем отдал команду дрону: — Ангел-девять. Нажми вторую кнопку слева. Жди…

Через минуту вокруг нас с Рыбаковым собралась толпа. Механики стояли полукругом, заглядывали через плечи друг друга в планшет. В напряженной тишине было слышно лишь наше громкое дыхание и низкое гудение из динамика.

А затем кто-то в толпе крикнул:

— Женщина! Гляньте, братцы! Это ведь женщина!

***

Её звали Лили.

Темноволосая, низкая, она была совершенно не похожа на женщин «Ермака». У неё были длинные пальцы, чуть раскосые глаза и кожа бледная настолько, что вены казались нарисованными чернилами.

Первые недели Лили находилась под наблюдением главного врача ковчега. Он хоть и входил в узкий круг тех, кто знал о маневре, до сих пор пребывал в шоке.

— Метаболизм крайне замедлен, — говорил врач нам с Андреем чуть слышно. — Его вообще почти нет. Удивительно, как она до сих пор жива.

Спустя три дня после извлечения из камеры девушка впервые открыла глаза. Ещё через неделю стала двигать мизинцем левой ладони. Понадобилось два с половиной месяца интенсивного ухода, чтобы Лили впервые заговорила.

Тогда мы и узнали её имя.

— У неё странная речь, — сказал Рыбаков, когда мы сидели с ним в капитанской рубке. — Вроде бы говорит по-английски, но почти ничего не понятно. Наверное, мозг ещё не очухался полностью. Как после инсульта.

Задумавшись, я смотрел на синевато-пурпурные звёзды, сияющие на окнах-экранах. Вспоминал, как Крестов рассказывал мне здесь о первых путешественниках Земли, которые отправлялись в дальние плавания по морям, ориентируясь лишь с помощью небесных светил. Я воскрешал в памяти улыбку Иосифа, наблюдавшего за моим обучением. Ему нравилось, когда я засыпал Крестова вопросами.

«Надеюсь, ты ещё когда-нибудь улыбнёшься… Обязательно улыбнёшься, когда увидишь наш новый дом».

Здоровье капитана ухудшалось с каждым днём, но почти никто на корабле об этом не знал. Ровно как и о пришествии Лили. Я чувствовал себя обманщиком и, каждое утро читая проповеди в лекционном зале, старался как можно реже смотреть людям в глаза. Они это чувствовали. С каждым днём всё больше отвлекались от моих рассказов, теряли нить повествования, а то и вовсе засыпали посреди проповеди. Груз ответственности, который я так необдуманно взвалил на себя два с половиной года назад, сидя здесь же, в этой рубке, давил всё сильнее. И от того речи потеряли былую искру.

«Но всё же оно того стоило, Нил. Ты спас человека. Представителя другой культуры, другого мира… Мира, о котором мы даже ничего не знаем».

— Это не инсульт, — сказал я после долгого молчания. — Это акцент.

Рыбаков повернулся ко мне и вопросительно приподнял бровь.

— Они летят дольше, чем мы, — пояснил я другу. — Разумеется, их речь изменилась со временем. Как и наша. Просто мы этого особо не замечаем. Ради интереса можешь послушать записи, сделанные первым поколением «Ермака». Удивишься.

Андрей хмыкнул и рассеяно кивнул.

— Ну да… Об этом я как-то не подумал. Тем интереснее её слушать. Знаешь, кстати, что болтал врач? Мол, наша дама бредила про какую-то трубу на «Армстронге».

— Какую ещё трубу?

— Понятия не имею, — развёл руками инженер. — Говорит, что эта труба тянется через весь корабль. Она у них там — чуть ли не божество.

— Кто? Труба?

— Ага. Они на неё молятся, представляешь?

— А может, врач просто хреново знает английский?

Андрей звонко рассмеялся. Всегда поражался его заразительному смеху. Наверное, за счёт оптимизма и жизнелюбия Рыбаков и выглядел гораздо младше своих лет.

— Честно говоря, — сказал Андрей, — это труба не даёт мне покоя. Я видел схемы «Армстронга». Ничего подобного у них нет.

— Могли построить. Ты же сам перестроил двигательный отсек в своё время. Вот и они что-то придумали.

— Да… Но что именно?

— Может, какую-нибудь пушку? Чтобы сжигать метеоры? Может, они всё-таки хотят пройти через Облако напрямую?

Рыбаков небрежно махнул рукой.

— Не, Нил… Думаю, там что-то поинтереснее. Зачем бы они стали поклоняться пушке?

— Мы ничего о них не знаем, — пожал я плечами. — Абсолютно ничего.

Инженер улыбнулся и подмигнул мне.

— Но теперь у нас есть «язык». Может, она ещё что расскажет, когда окончательно придёт в себя.

Поднявшись из-за стола, Рыбаков подошёл к приборной панели. Посмотрел на индикаторы. Прикусил губу. А затем что-то нажал и забормотал себе под нос:

— Год… всего год… зараза.

Я знал, что он говорит о «первых». Судя по расчётам, уже через двенадцать месяцев «Армстронг» должен был подойти к Облаку смерти. Если им и правда удастся пройти его без маневра, то через пару лет они уже будут на Оруме.

Впрочем, и с маневром они обгоняли нас почти на десятилетие. Те жители «Ермака», которые были в курсе о спасении Лили, давно смирились с поражением. Знали, что наш ковчег не придёт на планету первым. Просто все мы хотели увидеть, как же он выглядит — этот новый мир.

— Что сделаешь для начала, когда сойдёшь на землю? — спросил я у Рыбакова.

— Построю воздушный шар, как древние люди. Буду смотреть на планету сверху.

Я улыбнулся.

— Не налетался за целую жизнь?

— Наша жизнь — вовсе не полёт, — покачал головой Рыбаков. — Мы здесь, как рыбы в банке. Разводим себя, словно форель на ферме пищевого блока, и думаем, что летим. Но я видел на записях, Нил… Видел, как летали раньше. Только люди Земли знали, что такое настоящий полёт. Ведь они наблюдали поверхность. Знали, что могут разбиться. И поэтому были свободными.

Андрей оглянулся и спросил:

— А что сделаешь ты?

— Отправлюсь к морю. Как в том древнем фильме, помнишь? «На небе только и разговоров, что о море и о закате. Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром, как он тает в волнах. И еле видимый свет, словно от свечи, горит где-то в глубине…»

Друг нахмурился.

— От свечи? От зажигания что ли?

— Нет, — усмехнулся я. — Раньше так назывались светильники. Их делали из липидной смеси, которую звали воском. Ещё до того, как открыли электричество.

Андрей задумался. Посмотрел на окна-экраны. А затем произнёс:

— Скорее бы, Нил. Скорее бы это случилось…. Знал бы ты, как я устал от бесконечного космоса.

***

В день, когда умер капитан, Лили впервые поднялась с постели.

На торжественном прощании с Иосифом она стояла посреди толпы. Многие косились в сторону девушки и тыкали в неё пальцами. Спрашивали друг у друга, откуда она взялась. Медики клялись, что видели её раньше среди механиков, механики доказывали, что она из пищевого блока, а те в свою очередь ссылались на экологов и говорили, будто она чуть ли не начальник всей экологической службы.

Никому и в голову не могло прийти, что Лили прибыла на «Ермак» из космоса.

Девушка же почти всё время молчала. Лишь на похоронах капитана, глядя как тело моего отчима медленно опускается в преобразователь материи, она тихо произнесла на ломанном английском:

— Творец забрал его душу. Его удел — вечность.

От слов Лили мне стало не по себе. По счастью, никто больше из экипажа не услышал девушки, иначе бы слухи обязательно поползли с удвоенной силой.

— Пожалуйста, не говори на людях, — шепнул я на ухо. — Им ещё рано знать, кто ты такая.

Я не догадывался, поймёт ли она, но Лили, кажется, поняла. Она посмотрела на меня и медленно опустила ресницы. Они были у неё длинные, как у моей матери, которую я знал лишь по видеофрагментам…

После похорон Иосифа, Рыбаков объявил, что не будет принимать звание капитана.

— Он должен был стать последним согласно замыслу, — сказал Андрей. — Так оно и случится. «Ермаку» не нужен десятый капитан. Нам осталось совсем немного. Ещё полтора года, а там уже возьмём прежний курс и дойдём по инерции.

Я оценил жест друга. И пообещал, что он станет вторым человеком, который спустится с «Ермака» на планету. Если б я мог передать Рыбакову свои гены, чтобы он запустил Трон, то наверное, бы так и сделал. Но это было не в моих силах. Михаил, создавший корабль, хотел, чтобы первым на Орум ступил именно его биологический ребёнок. В тридцать три года. И поэтому защитил систему от взлома. Никто, кроме меня или другого человека, зачатого от семени творца, не мог закончить экспедицию.

— Андрей… — сказал я как-то другу в капитанской рубке. — Признайся честно. Тогда, три года назад… Вы ведь могли просто не слушать меня, правда? Семя ещё есть. Вы могли взять любую женщину и, оплодотворив её, сделать нового хранителя Ключа.

Рыбаков усмехнулся.

— Могли.

— Тогда почему послушали? Ведь это не рационально. Мы бы прибыли на планету первыми, если б не повернули за шаттлом.

Андрей долго молчал, глядя на звёзды. А затем ответил:

— Потому что это космос, Нил. И иногда здесь приходится жертвовать. Пусть даже собственными мечтами.

***

Лили почти не разговаривала.

Она не помнила большую часть жизни на «Армстронге», либо делала вид, что не помнила. Из её редких скупых рассказов выходило, что она была там кем-то вроде психолога. Человека, чья главная функция сводилась к долгим беседам с экипажем с целью снятия напряжения.

Возможно, поэтому она теперь и молчала.

И может, именно по той причине — потому что наши с ней миссии на кораблях были схожи — я впервые в жизни испытал по отношению к ней чувство, которого никогда не знал раньше.

Глядя на её зелёные глаза с тяжелыми веками, я словно вспоминал прошлую жизнь. Казалось, будто мы с ней были знакомы давным-давно, ещё на Земле, но потом судьба разлучила нас, чтобы теперь, спустя три столетия и миллиарды пройденных километров пустоты, свести снова под металлическим небом ковчега.

— У тебя красивые волосы, — говорил я, когда мы в очередной раз сидели в капитанской рубке вдвоём. — Они похожи на волосы моей матери. Её звали Мария.

Лили молчала. Рассматривала бледно-голубую голограмму звёздной карты, на которой красная точка с пометкой «А» всё ближе подходила к Облаку смерти.

— Ты помнишь свою мать? — спросил я, и девушка отрицательно покачала головой.

Достав планшет, я вывел на экран фотографию. На ней были изображены Мария и ещё молодой Иосиф. Здесь же. В рубке.

— Я свою тоже не помню. Она умерла при родах. Наши врачи, к сожалению, не всесильны. Впрочем, нужно отдать им должное. Они спасли тебя.

Лили вдруг подняла взгляд. А затем сказала:

— Это ты меня спас.

От неожиданности я на какое-то время потерял дар речи. Затем наклонился ближе и спросил:

— Тебе Андрей рассказал?

Лили не ответила. Вновь посмотрела на карту. Выждав примерно с минуту, я наклонился к девушке и осторожно дотронулся до её ладони.

— Что тебя мучает? Я ведь вижу, Лили. Скажи мне… Я правда могу помочь. Открой, что у тебя на душе. Тебя терзает то, что твой народ тебя бросил?

Девушка вздрогнула. Затем посмотрела на меня удивленно.

— Они не бросили, — сказала Лили. — Они сохранили мне жизнь.

Я не мог, понять, что она имеет в виду. А потом девушка произнесла:

— Мой народ погибнет ради вашего. Так было задумано. Таков был замысел Творца, оставившего нам писание.

— Писание? Какое писание?

Лили медленно подняла руку. Дотронулась пальцем до призрачной красной точки.

— Труба, — сказала девушка. — Наша миссия заключалась в том, чтобы построить трубу, способную победить смерть. И узнав об этом, мы создали её. Сделали, как требовало писание. Сделали ради вас.

Она встала из-за стола. Подошла к окнам-экранам. Посмотрела на звёзды.

— Нас должно было остаться тринадцать. Шесть избранных мужчин и шесть избранных женщин. И один случайный человек, которому повезёт вытянуть жребий. Это была я… Я получила шанс. Мне повезло трижды. Сначала с местом на шаттле, затем с камерой сна, а после с тобой.

Она оглянулась. Посмотрела мне в глаза, не моргая.

— Мы не знали, станете ли вы нас спасать. Но мы верили в замысел. Верили в волю Творца, создавшего ковчеги. В Его писание, чей смысл открылся лишь последнему из поколений. Мы знали: позади нас идёт Его сын. Тот, кто будет любить другого. Тот, кто спасёт. И этим сыном оказался ты.

Лили подошла ко мне. Взяла за руки.

Я посмотрел ей в глаза и впервые за долгие годы увидел, как плачет человек.

— Теперь я понимаю, — тихо произнесла девушка. — Всё это Он сделал ради тебя. Наверное, я поступила бы так же на Его месте.

Звёздная карта за её спиной вдруг вздрогнула. Будто от помех.

И красная точка исчезла.

***

В день, когда мы поняли, о чём говорит Лили, был собран малый совет.

Девушка была с нами. Мы решили, что она имеет право знать, куда отправится её новый ковчег.

— Они создали коллайдер, — задумчиво сказал Рыбаков. — Затем ускорились, чтобы уйти подальше от нас. И открыли тоннель. Вот здесь.

Инженер ткнул пальцем в голограмму. В место перед самым Облаком смерти.

— Значит, Творец не хотел рисковать, — хмыкнул Пётр. — Умно-умно… Всегда приходится чем-то жертвовать.

Это звучало пугающе, но как бы я не гнал от себя тёмные мысли, все рассказы Лили о жизни на корабле упрямо говорили о том, что миссии «Армстронга» и «Ермака» были связаны изначально.

«Первые» не должны были добраться до Орума. Они шли впереди лишь с одной целью. Чтобы открыть нам врата. Открыть кротовую нору — червоточину Морриса-Торна, которая позволила бы избежать прохождения через Облако смерти — скопление межзвездной пыли и астероидов. Открыть ценой собственной жизни.

— Почему нельзя было сделать это раньше? Ещё рядом с Землёй?

— Потому что нужны века, чтобы построить ускоритель, — ответил Пётр. — И заставить целые поколения трудиться ради выживания других. На Земле это было невозможно. Сам подумай, Нил. Стал бы ты строить собственную… эту… как её…

— Могилу, — закончил я тихо.

Несколько минут мы молчали, разглядывая призрачную сферу, что мерцала на голограмме. Затем Андрей сказал:

— Придётся вновь менять курс. Мы отклоняемся на пару градусов.

Я поднял на него взгляд.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем менять в курс и нырять в кротовую нору? Ты ведь сам говорил, что это опасно. Куда теперь торопиться?

— Дело не в спешке, — покачал головой друг. — А в Облаке смерти. Судя по всему, «Ермак» не сможет его пройти. И вообще никто не сможет. На таких скоростях любой маленький метеор будет фатальным.

— Сделаем манёвр, — предложил я. — Обойдём стороной.

Андрей и Пётр переглянулись. Мне вдруг стало ясно: они знают что-то, чего ещё не знаю я.

Лили вдруг подала голос:

— Облако большое, — сказала она. — Гораздо больше, чем показывают ваши карты. Мы умрём прежде, чем достигнем планеты, если пойдём в обход.

Я глянул на Рыбакова. Тот медленно кивнул.

— Это правда, Нил. Нам не хватит ресурсов, чтобы его обойти. Понадобится ещё как минимум два поколения. Карты изначально были неверными.

Сжав под столом кулаки, я опустил взгляд и сделал глубокий вдох.

— Когда ты узнал?

— Пару месяцев назад.

— И всё это время молчал?

— Мы ведь не планировали делать маневр. Мы хотели лететь сквозь Облако, понадеявшись на защиту, и так бы и сделали, если б не нашли другой путь.

Я резко выдохнул. Встал из-за стола и начал ходить кругами.

— Сколько времени мы потеряем?

— Нисколько. Для нас оно остановится. Мы даже не заметим, что куда-то прошли.

— Это понятно. Но сколько пройдёт на Земле?

Андрей пожал плечами. Спокойно ответил:

— Не знаю, Нил. Не имею даже малейшего представления. Я не знаю, куда именно «Армстронг» запустил зонд с материалом, и не знаю, сколько антиматерии они затратили на открытие червоточины. Возможно, что мы просто исчезнем в одном месте и возникнем в другом, и для внешнего наблюдателя это будет похоже на телепортацию. А возможно, что пройдут сотни лет. Я не могу предсказать, Нил. Не могу произвести расчёт. Ровно так же, как и не могу сказать, какова наша вероятность выжить, если мы пойдём сквозь Облако… Решать тебе.

Я хмыкнул. Медленно подошёл к Трону. Прикоснулся к его холодным серебристым стенками.

«Ну спасибо, папа, — подумал со злобой. — Видимо, зря я прикрывал твою тёмную сущность на проповедях».

— Нил… — тихо сказал Рыбаков. — Нужно принять решение.

Я оглянулся. Посмотрел на спокойного Петра… На Андрея. На Лили.

И понял, что не могу рисковать их жизнями.

Пусть мы потеряем сотни лет. Какая теперь уж разница? Связь с Землёй давным-давно потеряна, и мы даже не знаем: существует ли она, Земля? Там в мире, откуда мы родом, наверное, и не осталось уже никого, кто бы о нас помнил.

Мы здесь одни. Забытые в чёрном молчании космоса.

А раз так, почему бы не стать первыми, кто и в самом деле окажется внутри «круга ведьм»?

— Я принял решение… Идём в червоточину.

***

Обычно я просыпался позже, чем Лили. Открывая глаза, видел, как она сидит на стуле и безмолвно читает файл на своём планшете. Лили любила стихи. Особенно Северянина. После того, как я научил её говорить на нашем языке, Лили открыла для себя мир русской поэзии.

На корабле все давным-давно знали, кто она на самом деле. Решив, что больше на «Ермаке» не будет никаких тайн, мы с Андреем рассказали всем правду. О маневре, который начал ковчег, когда мне было ещё семнадцать. О спасённом шаттле. О подвиге «Армстронга».

С тех пор каждый житель корабля ждал лишь этого утра. Этого самого дня. Судьбоносного дня.

Впервые за долгие годы я проснулся раньше Лили. Почувствовал, как кружится голова и как набухли мои пальцы от возросшей перегрузки. Белое пластмассовое кольцо давило, но я не стал снимать его.

— Просыпайся, милая, — сказал я тихо. — Возможно, сегодня мы увидим наш дом.

Не было ни торжественных речей, ни громких гуляний. Весь экипаж собрался в главном зале, где когда-то уходил в последний путь Иосиф. Последний капитан «Ермака».

«Жаль, что ты не дожил до этого дня, папа. Жаль, что так больше и не смог улыбнуться».

Сотни жителей ковчега молча смотрели на изображение, которое транслировал экран. На нём не было ничего, кроме чёрной пустоты.

— Подходим, — тихо произнёс Рыбаков. — Мы уже близко. Осталась пара минут.

За десять лет, прошедших с момента, когда «Ермак» в очередной раз изменил курс, Андрей успел поседеть. Его голос ослаб, а смех больше не звучал так же ярко, как прежде. Андрей изменился после смерти Петра. Стал более мрачным, закрытым. Будто частица брата осталась жить в нём.

— Ничего не вижу, — тихо прошептал я Андрею. — Ты уверен, что она там?

— Уверен. Приборы не врут.

В звенящей тишине было слышно лишь громкое дыхание.

Дыхание сотен людей.

И вдруг кто-то в толпе закричал:

— Смотрите! Смотрите, братцы! Это ведь планета! Она светится!

***

Море.

Бескрайнее синее море. Оно размывало линию горизонта.

И всё же он был, горизонт.

— Забавно, — произнёс я Лили, которая лежала рядом со мной с закрытыми глазами. Лежала на жёлтом песке. — Ни на одной из записей не было главного.

— Чего?

Я прикрыл глаза. Вдохнул горький солёный воздух и ответил:

— Запаха. Он похож на запах нашей безвкусной еды.

— Это называется йод.

— Да, возможно…

Лили прижалась ко мне. Положила голову на грудь. Её тёмные волосы щекотали мне шею.

— А знаешь, это действительно красиво… И огненный шар, что медленно тает в волнах. И еле видимый свет, словно от свечи, который горит в глубине…

Было тепло. Непривычно тепло. Там, на корабле, весь жар шёл от нижних отсеков, иногда обжигая ноги, а здесь он нежно струился сверху… Припекал кожу. Заставлял жмуриться.

— А ещё забавно, что нас забыли, — сказал я тихо. — Мы были первыми, милая. Но нас всё равно забыли. Кто же знал, что кротовая нора заберёт шесть тысяч лет?

Лили усмехнулась сквозь дрёму. Дотронулась до белого пластикового кольца на моём безымянном пальце.

— И всё же, мы остались первым. Навеки первыми. Хоть и ступили на эту планету вторыми. Как же забавно… Ты только представь, милая. Ведь одновременно со всем этим мы ещё и последние люди во Вселенной, которые помнят, с чего начиналась Земля. Все забыли нас. Забыли наши предания. Наши мифы. Наши стихи. А мы помним.

— Не вини их, Нил, — спокойно ответила Лили. — Они создали великую цивилизацию. Построили её снова на руинах и вышли в космос. Разве это не прекрасно?

Я улыбнулся. Взглянул на разбивающиеся о берег волны.

— Прекрасно. Конечно же это прекрасно. Они сумели прилететь сюда раньше нас. Наши потомки… И это действительно восхищает.

Где-то в высоком небе зарокотали тёмные облака. Налетел ветер.

Так необычно… Чувствовать ветер.

Мы лежали долго, пока наше новое солнце не скрылось за горизонтом. Небо потемнело. И на нём вновь засияли звёзды.

Белые. Мерцающие. Похожие на ту самую крохотную точку на голограме, давным-давно подававшую сигнал бедствия.

Лили чуть приподняла голову. Посмотрела на меня.

— Что дальше, Нил? — спросила она, улыбнувшись. — Что будем делать дальше?

Я вновь прикрыл глаза. Полной грудью вдохнул морской воздух, от которого щипало в носу. А затем обнял Лили. Поцеловал её. И тихо прошептал на ухо:

— Я хочу сына, любовь моя. Я так хочу сына.

В тёмном небе что-то вспыхнуло. Потом загремело.

И пошёл дождь.

С любовью, Лин Яровой.

2 марта 2021 года. Север.

Content

Лин Яровой
Забытые