Эдуард Лимонов

Укрощение тигра в Париже

(роман)

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Е. Аксёнова, Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Фоминов

В оформлении обложки и форзаца использована фотография Александра Бородулина

«Писатель Эдуард Лимонов со своей женой Натальей Медведевой, певицей и писателем, в их парижской квартире» (первая половина 1980-х)

© Эдуард Лимонов, 1985

© Александр Бородулин, фото

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2023

* * *

Глава первая

Он вышел внезапно с рю Фердинанд Дюваль, как будто поджидал меня и вот дождался. На нем был зеленый спортивный костюм, и под согнутой в локте правой рукой — сверток. Он шел с хорошей скоростью прямо на меня. Я подался влево на добрый метр или больше и тоже прибавил скорость, чтобы миновать плетущуюся впереди меня старую парижскую даму. Достойную старушку в черном.

Гад совершил немыслимый эллиптический вираж, как снаряд, снабженный ищущей тепло головкой, и саданул меня локтем в ребро, довольно больно. Я оторопел от сознательного нападения, но успел схватить его за руку и задержать.

— Эй, мэн! — сказал я по-английски, французские слова не пришли в голову. — Ты что делаешь, ты что, не видишь меня?

— А ты что, не видишь МЕНЯ?! — закричал он на ломаном английском, упирая на меня, как будто был известен всему миру.

Черты бледно-оливкового лица задергались, затряслись, почти заплакали. Он был на голову выше, и его красивое, немыслимо напряженное лицо я видел снизу. Ноздри его дрожали. Еще мгновение — и случится истерика, драка, бой. Выгибаясь вперед, он уже сучил перед собой руками, подергивал ими в боевой тряске.

— Мать твою… дурака, — пробормотал я по-русски, взвесив положение (уже стали собираться зеваки на рю де Розье), и начал поворачиваться, чтобы уйти.

Рука внезапно выдвинулась, как бы в пробной вылазке по направлению к моему лицу. Так пытаются подозвать собаку или, плюнув на пальцы, пробуют, достаточно ли раскален утюг. Я резко отклонил голову, отчего легкие мои очки со стеклами из пластика соскользнули с носа, и мне пришлось поймать их на лету, чтобы опять пришлепнуть к носу.

У него на лице даже не отразилось радости по поводу его маленькой победы и моего унижения. Оно все так же находилось на грани плача.

— Мудак! — сказал я, покачал головой и пошел туда, куда направлялся, — на почту, в руке у меня были письма.

Разочарованные зеваки тоже пошли по своим делам.

«Хуй его знает, — думал я. — Может, он араб и американцы убили у него, скажем, маму. Стреляли из орудий крейсера „Нью-Джерси“ и убили в горах Ливана… Или, может быть, он еврей и русские убили у него маму в Афганистане? (Неважно, каким образом еврейская мама могла оказаться в Афганистане. Предположим…) Да, но при чем тут я, мирно идущий в бушлате, с якорями на пуговицах, на почту? Коротко остриженный, может быть, я показался ему американцем? Тем более я обратился к безумцу по-английски».

На почте я хмуро сдал письма и пошел, прижимаясь к старым стенам Марэ, на Пляс де Вож, продолжая мрачно размышлять.

«Такое впечатление, что безумец дожидался меня на рю Фердинанд Дюваль. Может быть, его послали задрать меня и спровоцировать? Но кто послал? Может быть, CIA послало?»

— Кому ты на хуй нужен, Эдвард! — ответил я сам себе. — Чтобы посылали людей тебя спровоцировать, следует заслужить. И даже, если бы послали… Таких, как он, не посылают… с плачущими лицами. Послали бы спокойного громилу, который бы отделал тебя с улыбочкой на лице…

Завершив беспокойную прогулку и возвращаясь ше муа[1], я внезапно подумал: «А не любовник ли это был моей герлфренд Наташки?» Она ведь упоминала в дневнике о «мальчике с плачущим лицом», с которым познакомилась в кафе. Не знаю, спала ли Наташка с ним, но они встречались по меньшей мере несколько раз, и он знает, где мы живем, с месяц назад я обнаружил в почтовом ящике открытку, адресованную ей и не присланную по почте. Открытку я ей отдал, хотя и заметил, что следует вести любовные дела вне дома, и напомнил ей английскую пословицу «Мой дом — моя крепость».

— Мне неприятно, Наташа, что влюбленный в тебя молодой человек бродит поблизости. Иной молодой человек к тому же может спокойненько взять однажды вечером винтовку или топор и прийти нас навестить, — сказал я.

Она зафыркала, а я закончил свою речь тем, что сообщил ей опять, что людям доверять нельзя и в мире полно уродов. Наташка еще раз презрительно фыркнула.

Если бы меня толкали на улицах всякий день, я, может быть, не обратил бы на это происшествие никакого внимания. Но я не принадлежу к типу людей, которых хочется обидеть. Шесть лет без проблем пересекал я ночной Нью-Йорк в любых направлениях. И в Париже в первый раз встретился с направленной на меня лично злобой.

— Нужно было все же попытаться избить его. Была бы спокойна моя мужская гордость. Я же поступил как воспитанный человек. Придется ходить теперь с униженным мужским достоинством. С другой стороны, у «плачущего» мог оказаться в кармане нож, и сейчас бы я не шел ше муа, а лежал бы, умирая, на сочленении улиц де Розье и Фердинанд Дюваль и наблюдал бы, как вверху тревожно движутся грязные облака. Нет, хотя я сейчас себя хуево чувствую, я поступил разумно… Вот Джек Абботт, другой подопечный Эрролла Макдональда (Эрролл — мой и Абботта редактор в нью-йоркском издательстве «Рэндом Хауз»), в подобной стычке с нервным мальчиком поступил нецивилизованно, но по-мужски — перерезал артерию на красивой шее официанта. Мне следовало иметь в кармане бритву и перерезать артерию наглецу, сбившему с меня очки. Мне стыдно перед собой. Эрроллу, узнай он о случившемся, будет стыдно за меня. Бритву в кармане пиджака я перестал носить в 22 года. Зря, пожалуй, я перестал носить бритву. Джек Абботт звонит Эрроллу в издательство из тюрьмы «коллект». Вот и я бы звонил. Хорошенькие, однако, у Эрролла собрались писатели…

Я рассказал Наташке о столкновении с плачущим лицом, продолженным оливковым телом весом килограммов в восемьдесят, употребив выражение, которое использовала она, описывая своего поклонника, — «юноша с плачущим лицом». Информация была обнаружена мною в секретном дневничке, запирающемся на замок. Я рассказал, глядя ей в лицо. На лице ничто не отразилось. Она по-своему, по-Наташкиному, хитрая, и даже в двух своих дневничках — явном, без замка, и тайном — не пишет всего, что с ней происходит. Вполне, однако, могло быть, что неудачливый поклонник с плачущим лицом решил отомстить мне — хозяину Наташки и, зная, где мы живем, дождался меня и… столкнулся. Из русской женщины Наташи — певицы кабаре — хуй что выжмешь, если она не хочет, чтоб выжали, посему я не стал на нее нажимать, оставил тему. Только что вставшая, был четвертый час дня, Наташка, натянув подаренную мной рубаху до пят, по рубахе густо напечатаны тексты спортивных газет, села пить кофе за скрипучий стол в зале, позевывая.

Она пьет кофе и курит сигарету за сигаретой, задумчиво отставив руку с тлеющим цилиндриком себе в голову или в плечо. При мне она таким образом прожгла две блузки. Еще она жжет себе волосы.

Наташке двадцать четыре. Мне сорок. Она живет со мною год.

— Проспала весь день! Темнеет. Какой ужас! — гудит Наташка. У нее очень низкий голос.

— Что ты хочешь, декабрь, — замечаю я. — Там есть еще кофе в кофейнике?

— Кажется, есть.

Дым застилает ее лицо. Так много курил только майор милиции Шепотько, четверть века тому назад. Сосед по квартире. Я бросил курить. Заметив мою гримасу, Наташка машет рукою — разгоняет дым. Она нуждается в добром целом часе, чтобы отойти от своих ночных кошмаров, не менее густых, чем этот дым. Во сне она скрипит зубами, смеется, вдруг вскрикивает: «Так я тебе и рассказала!» — и скрипит зубами опять. Может, она шпионка?

Кофе в кофейнике нет. Кофейник у нас маленький. Из него выходит чашка очень крепкого эспрессо, и только. Эспрессо душераздирающе-крепкий, как Наташка.

— Ты пришла вчера в полпятого. — Я высовываюсь к ней из щели, служащей нам кухней. Вход в щель прикрывает американский флаг.

— В четыре, — зевает она.

Наш рутинный спор. О времени, в какое она является домой. Нормальным считается три часа утра. Вообще-то ночной клуб на Елисейских Полях, в котором поет моя любимая, закрывается только тогда, когда уходит последний клиент. Я обычно жду любимую до трех, читаю французские книги. Если в три она не является, я ложусь спать. Довольно часто любимая возвращается нетрезвой.

— В половине пятого, — повторяю я, выковыривая из кофейника еще горячую жижу. — И даже, может быть, без четверти.

— Откуда ты можешь знать, Лимонов? Ты спал, когда я пришла.

— Я вставал в туалет в начале пятого. И потом еще некоторое время лежал, не мог заснуть.

— Хорошо, в полпятого. Почему ты меня не разбудил хотя бы в час дня? Весь день потерян. Четвертый час… Ужас… Хотя тебе, конечно, удобно, что я сплю. Не мешаюсь у тебя под ногами. Ты можешь спокойно писать, слушать радио, заниматься гимнастикой… Ты, наверное, был бы счастлив, если бы я спала двенадцать часов в сутки?

— Ты и так спишь двенадцать, Наташка.

— Потому что ты меня не будишь, Лимо-о-о-о-нов! — вдруг гудит она и потягивается. Утренний рык зверя. Кофе начинает действовать. Скоро Наташка будет готова к жизни.

В районе получаса она умоется, сделает себе еще кофе и переберется в спальню, где у окна стоит стол с ее пишущей машинкой. Уже несколько месяцев то истерично быстро, то лениво Наташка пишет роман о своей жизни. Вокруг пишущей машинки в беспорядке плавают многочисленные предметы, принадлежащие Наташке. Ее сигареты, заколки, спички, пепел, бижутерия, тексты на целых листах и клочках бумаги, фотографии, сделанные примитивным, как примус, американским фотоаппаратом (она повсюду таскает аппарат с собой), расчески, щетки, баллон лака для волос, помада, тюбики и баночки с мейкапом. Наташка очень редко убирает свой стол. Под столом у нее валяется портфолио, она была в Лос-Анджелесе моделью.

Голос у Наташки даже не контральто, но альт. Глубокий, могучий и, как сообщил мне недавно по телефону человек, собирающийся сделать ее звездой, — «один такой во Франции». Голос изливается из большого яркого рта. Рот помещен на скуластой, немножко сбитой на одну сторону крупной физиономии русской девушки, увенчанной быстро отрастающей гривой волос, только что перекрашенных из русых в красные. Росту в русской девушке около 180 сантиметров, то есть подружка моя выше меня, а темперамент у подружки дикарский. Я живу с диким животным в квартире в Марэ, в двух комнатах плюс зал (он же прихожая и столовая) и две крошечные клетушки — ванная и китченетт.

Первый рык зверя

Писатель привез дикое животное из Лос-Анджелеса. То есть тогда писатель не подозревал, что оно дикое, иначе ни за что не позволил бы себе пригласить эту здоровенную русскую кошку с широкими плечами, грудью, тронутой шрамами ожогов, с длинными ногами в постоянных синяках в свое монашеское обиталище. Увы, писатель открыл, что зверь дикий, а не домашний, слишком поздно.

Когда дикое животное подошло к столу русского ресторана «Москва» на Голливуд-бульваре, оно вело себя прилично. Только что коротко остриженное во время очередной психической атаки (о существовании психических атак писатель, разумеется, тогда не подозревал) существо со стоящей дыбом на голове белой шерсткой, в коротенькой юбочке, с телом, на две третьих состоящим из нейлоновых ног, приветливо улыбалось и смущенно басило альтом. Существо, оказывается, знало и цитировало стихи писателя. Так как графин с водкой и лос-анджелесские цветы прикрывали часть лица читательницы, писатель попросил сидящего рядом приятеля — редактора местной эмигрантской газеты — поменяться местами с юной читательницей, и большой зверь сел рядом с ним. Ах, если бы писатель знал… Впрочем, все равно, наверное, пригласил бы зверя приблизиться.

Она тогда уже не пела в «Москве». Но, очевидно, желая произвести впечатление на писателя, показать ему, на что она способна, она вышла на помост к музыкантам, стала на фоне нарисованных на стене русских витязей (в палехско-лос-анджелесском варианте) и спела одну за другой три песни. Спела с таким бешеным темпераментом, с таким ревом и урчанием дикого зверя, что писатель выпил еще водки. Даже его, скептического европейца, отвыкшего от диких песен соотечественников, прошибло все же ее громовое «Ой вы, кони залетны-йя!». Могучий рык прорвался сквозь заслон его нажитого в бурях жизни скептицизма.

«У, баба! — подумал он с уважением. — Во дает! Вот это градусы!»

— Старается! — появилась из-за цветов улыбающаяся физиономия редактора газеты и подмигнула в сторону зверя, рычащего с эстрады. — Для тебя. Наповал убить желает.

Компания американцев за соседним столом энергично зааплодировала. Несколько мужчин поднялись с мест и нетвердыми шагами отправились к артистке, поздравлять. Артистка, хулигански выпятив в зал круп, прикрытый цвета черри юбочкой в складках, вильнула задом несколько раз и ловко уселась верхом на подставившего ей плечи саксофониста. Саксофонист, тяжело поднявшись с колен, пробежал с нею по кругу эстрады под вой и хохот зала, и наездница соскочила с жеребца, взмахнув нейлоновыми ногами. «Уф!» — свалилась она на стул рядом с писателем.

— Здорово! — похвалил писатель. — Мощно! Какой темперамент! Спасибо!

Он налил в чистую рюмку водки и протянул артистке. Она еле заметно поморщилась, но взяла.

— Наташа любит коньяк «Хеннесси», — ухмыльнулся редактор.

Значение этой ухмылки и коньяка «Хеннесси» в жизни Наташки писателю пришлось узнать лишь много позже. Тогда к ним вдруг подошел официант с бутылкой шампанского.

— Наташа, это вам прислали от… — Официант хмуро повел головой, показывая, от какого стола.

Взглянув на улыбающиеся физиономии четверых мужчин за указанным столом, певица помрачнела и, как показалось писателю, смутилась.

— Отнеси обратно, — сказала она официанту.

Однако официант не уходил, продолжая стоять с бутылкой в руке.

— Примем, Наталья? — вмешался четвертый участник сцены, черноусый, бывший кинорежиссер. — Чего там. И товарищ писатель не возражает, правда ведь?

— Не возражаю, — подтвердил писатель, которому церемония была малопонятна. Может быть, шампанское прислал любовник Наташки; судя по проявившемуся только что на сцене темпераменту, их у нее должно было быть немало. Воспитанный самим собой в вольном стиле писатель не видел ничего предосудительного в том, чтобы выпить бокал шампанского, посланный любовником или поклонником певицы.

— Открывай! — приказала певица и заулыбалась…

Они уже допивали бутылку, когда от стола, приславшего им шампанское, отделился человек и подошел к певице.

— Что же ты, Наташа, не здороваешься даже? — Человек был облачен в серый, в полоску, костюм, воротник голубой рубашки был выпущен поверх воротника пиджака. Небольшого роста, но квадратное существо это было немедленно определено писателем как представитель местного полупреступного торгового мира. Может быть, владелец магазина колбасных изделий или владелец парикмахерской или бензоколонки. Евреи из советской провинции, грубые, как советская провинция, люди эти быстро сориентировались на влажной лос-анджелесской почве и жили здесь по таким же полублатным законам, по каким жили в своей Одессе или Жмеринке. В ресторане «Москва» у них был клуб.

— Ну, здравствуй… — Певица нехотя подняла глаза на колбасного джентльмена.

Физиономисту-писателю стало ясно, что она стесняется его животной грубости, его свисающего на ремень брюк живота. Тяжелым животом он, должно быть, ударял ее при совокуплении. Шлеп! Шлеп! Писатель улыбнулся своим физиологическим мыслям.

— Не хочешь признавать? — хрипло сказал колбасный. — Все забыла…

— Ладно, — сказала она. — Видишь, я с компанией. Им это неинтересно.

— Я вижу, — укоризненно снизил он голос. — Между прочим, шампанское я вам прислал.

— Спасибо. Забери свое шампанское… — Она протянула ему бокал, который держала в руке.

Он отстранил руку и, зло повернувшись, протопал к своему столу.

— Кто это? — спросил писатель.

— Да так… Никто.

Она вздохнула, и лицо ее изобразило еще большее стеснение. Может быть, она в этот момент представила себе, как колбасный джентльмен подбивает ее белым волосатым мешком живота?

— Пойдемте отсюда, а? У вас какие планы?

Планов у них не было. Писатель был гость Лос-Анджелеса, и его следовало развлекать. Редактор и экс-кинорежиссер посмотрели на него, ища ответа.

— Выпьем еще, — предложил писатель.

— Пойдемте ко мне. Посмотрим «Найт портер» и выпьем. Я живу рядом. — Экс-кинорежиссер, веселый и наглый, жил один. У него была коллекция видеокассет и большой запас алкоголя.

Они встали. На протяжении двух десятков метров, отделяющих их стол от выхода, к певице приблизились еще несколько мужчин такого же типа, что и колбасный, и успели предъявить ей какие-то требования, каковые она уже не смущенно, но твердо и грубо отклонила. Они вышли на Голливуд-бульвар и двинулись, она впереди, возвышаясь над сопровождающими ее мужчинами.

— Вы у них тут популярная личность, — съязвил писатель, когда они оказались рядом.

— Я пела в «Москве» больше двух лет, что вы хотите. Каждый мудак хочет показать, что он со мной знаком, — оправдалась она.

— Факинг бич! Оставь этих мужчин в покое! — крикнула им из-под фонаря черная проститутка.

Шпалерами девочки стояли почти под каждым фонарем в этом месте Голливудского бульвара.

— Это она мне. Думает, что я тоже проститутка, но чужая, со стороны, и отбиваю у нее клиентов. — Певица засмеялась.

Вопреки установившемуся мнению, что в Лос-Анджелесе нельзя шагу ступить без автомобиля, они добрались до квартиры экс-режиссера пешком. Сизый мягкий туман висел над Голливудским бульваром. Мимо проносились такси. Остановив одно из них, писатель мог легко умчаться от своей судьбы, но не умчался.

Она стеснялась писателя и боялась. Но почему-то само собой разумелось, что они должны быть вместе. Получалось, что Лос-Анджелес дарил писателю девушку, и ни он, ни девушка не могли отказаться. Был четвертый час ночи, и только русская не знающаяграниц чопорная вежливость удерживала компанию. Те двое хотели спать. Утомленный алкоголем и полупьяной беседой, попросил разрешения удалиться редактор газеты и, извинившись десяток раз, наконец удалился. Возможно, он считал, что следует развлекать друга-писателя несколько суток без перерыва на сон, кто знает. Уснул сползший на пол с дивана экс-кинорежиссер и теперь время от времени захрапывал с пола. Пара продолжала пить вино и, целомудренно переминая руками руки, не сводила глаз с экрана ТиВи. На экране цветные экс-эсэсовец и его еврейская экс-жертва умирали от голода, обложенные врагами в квартире. Наблюдая сцену лавмэйкинг на осколках только что опустошенной последней банки варенья (кровь залила экран), писатель и Наташа нежно поглядели друг на друга. Нежно и недоверчиво, как бы прикидывая «А мы так можем?» — поглядели и поцеловались. Экс-режиссер, безучастный к крови и трагедиям любви, вульгарно всхрапнул. Они поцеловались на диване, а в фильме экс-эсэсовец с жертвой поцеловались сухими голодными губами и стали одеваться для последнего выхода. Он надел черную эсэсовскую униформу с красной повязкой со свастикой на рукаве и сапоги. Она — простое платьице, то самое, в котором она работала жертвой, и они вышли на утренние пустые совсем улицы и теперь шли по мосту. Рука Наташи сжала руку писателя. В фильме она держала эсэсовца под руку. Последовали выстрелы, и они упали на мосту, в последние секунды жизни все же соединившись руками. И застыли. По щекам Наташки лились слезы.

Растолкав экс-режиссера, писатель убедил его в необходимости переместиться в спальню. Режиссер ушел, бормоча, что они могут, если хотят, лечь в его кровать, а он… Он свалился в спальне на предложенное им ложе и тотчас уснул, не раздеваясь.

Повозившись, пара устроилась на узком диванчике очень неудобным образом, так что одна нога писателя, лежащего на боку, оказалась под крупом Наташки, другая — где-то в районе раздвоения ее ног. Наташкины ноги, высоко согнутые в коленях, возвышались над диваном и парой. Они погрузились в нежный, неудобный сон, как вновь обретшие друг друга брат и сестра. Он, во всяком случае, боялся пошевелиться. Она множество раз раскрывала глаза и глядела на него проверяюще: не смеется ли над ней писатель? Всякий раз глаза смягчались, недоверие исчезало, глаза мягко закрывались. Ни он, ни она не сделали ни единого движения в сторону секса. Почему-то было ясно, что секс все упростит и испортит, вульгаризирует, снизит. Несколько раз у писателя произвольно, без его ведома, вдруг твердел член, но он не последовал туда, куда тянул его член, а именно между ног вдруг уставшей и слегка сопящей девушки, откуда тянуло горячим. Сказать, что писатель представлял женщину, переплетшуюся с его телом, как некоего ангела, «гения чистой красоты», девушку чистую и незапятнанную, было бы отвратительной ложью. Писатель, заметивший особое, «плотское», стеснение Наташки во время ее короткой беседы с животастым колбасником и проанализировавший лицо животастого в этот момент, скорее был склонен преувеличивать развратность певицы и думал о ней как о женщине легкодоступной. Но социальная репутация женщины никогда не останавливала его — в отличие от большинства мужчин — в его симпатиях и влюбленностях. Даже более того, ему исключительно всегда и нравились женщины с очень плохой репутацией. Вот он лежал с женщиной с дурной репутацией и думал: «А вот не буду тебя ебать! Ты ведь привыкла, что все хотят от тебя именно этого: Наташа, дай! А я вот не стану. Назло тебе или чтобы удивить тебя».

Он давно знал, что женщины бывают растеряны и уязвлены, если мужчина не домогается от них секса.

Позднее Наташка говорила ему:

— Первый раз в жизни я уснула тогда с незнакомым мужчиной — с тобой.

Ох, прожив на свете сорок лет, он, разумеется, не верил в женские «первые разы». «Первый раз в жизни я взяла в рот мужской член, твой член, дорогой!» Или: «Я никогда до этого не позволяла трахать себя в попку. Только тебе я доверила эту часть тела, дорогой!»

Почему они так слепо верят, что приятно быть первым. Писатель терпеть не мог девственниц. Не говоря уже о нежелании выполнять грязную работу дефлорирования, неумелость и часто полная бесчувственность девственниц, считал он, делают их неуклюжими и неинтересными партнершами. Много возни — мало толку. Писатель предпочитал женщин, знающих член и любящих его.

И Наташке он не поверил. Комплиментов в свой адрес он не любил, тем более что в данном случае комплимент звучал двусмысленно. Женщина уснула с тобой, что же ты за мужчина! Как бы там ни было, случилось, что первую ночь они провели на узком диванчике, прижавшись друг к другу, и если она спала, как она впоследствии утверждала, то он не спал ни минуты. Он думал о том, что если бы тогда Галка не сделала аборт, то у него был бы такого же возраста ребенок. Может быть, дочь. Ну на несколько лет младше. Глядя на ее ухо и губы, большие и яркие, он рассуждал: «Вот спит девочка. Каждому человеку нужен другой человек. Хоть один. Долго ты жил, серый волк, в одиночестве, насмехаясь над всеми и никого не любя. Может быть, пришло время взять в дом девчонку, чтобы спать с ней вместе?»

Утром им было весело. Скорее всего, таким образом влиял на них алкоголь, поглощенный ночью, и грустное отчаяние, навеянное фильмом «Найт портер». Они были истерически веселы. (А может быть, подсознательно они были рады, что встретились в океане жизни?) Похмелившись с экс-режиссером, они отправились в старом ее «мерседесе» в редакцию эмигрантской газеты и стали ждать, когда освободится редактор, чтобы отвезти их на свою холостяцкую квартиру. Гостеприимный редактор отдавал квартиру в распоряжение писателя. Коллектив эмигрантской газеты, состоявший из вполне милых людей разного роста и возраста, радушно приветствовал русского писателя. Невозможно было понять, впрочем, действительно ли они рады его видеть или к подобной радости их обязывает то обстоятельство, что редактор (он же и владелец газеты) благоволит к странному типу. Писатель, однако, воспринимал мир таким, каким видел его, и не искал открытых мотивов.

На двух машинах — Наташка с писателем на тронутом ржавчиной «мерседесе», редактор на ярко-красном «олдсмобиле» величиной с парикмахерский салон — они прибыли на Детройт-стрит и осмотрели квартиру. Оказалось, писатель уже останавливался в ней пару лет назад. Выдав писателю ключи, извинившись по отдельности за протекающий кран с горячей водой в кухне и протекающий кран с холодной водой в ванной, редактор, похожий на Ал Пачино, удалился, оставив мужчину и женщину наедине. Отступать было некуда, нужно было идти в постель.

Каждый из них проделал это много тысяч раз, однако они стеснялись именно друг друга. Отлично натренированные, внешне они ничем не проявили своего смущения и проделали все операции как следует. Они раздели друг друга, целовались, гладили… но тела их как бы оказались закутанными в прозрачный пластик, и прикосновения не вызывали чувств. Странно неглубокий сексуальный акт их продолжался долго и ничем не кончился. Ни мужчина, ни женщина не получили оргазма. Скрипели пружины железной койки (складная, она хитроумно убиралась в кладовую комнату), раздавались нужные вздохи и стоны, но никто ничего не чувствовал.

Нужно было кого-то обвинить. Вначале писатель обвинил во всем себя. Однако, поразмыслив, снял с себя часть вины и назвал причиной простуду. Выскочив в октябрьский Нью-Йорк в летнем пиджачке без прокладки, он простудился и привез к Тихому океану кашель, боли в груди и температуру. Она? Если она и была виновата, то меньше, чем писатель, ибо самец, как известно, задает тон, ритм или, если хотите, температуру сексу. Уже от того, каким образом мужчина берется за женщину, зависит ее ответ. Наташка, без сомнения, стеснялась любимого поэта. За истекшие сутки выяснилось, что он — любимый поэт Наташки. Поняв, что она даже знает некоторые его стихотворения наизусть, писатель приуныл. Это означало, что ему придется соперничать с его собственным, выдуманным ею образом. Биться с могущественной тенью.

Так как целью приезда писателя в Лос-Анджелес были не встречи с друзьями и опыты секса с русской девушкой Наташей, но чтение лекций в полдюжине университетов Калифорнии, следовало выполнять взятые на себя обязательства. И заработать деньги, которые он планировал заработать. Первый университет штата Калифорния, в котором ему предстояло разглагольствовать, был расположен в полутора часах от Лос-Анджелеса. Писатель потребовал, чтобы девушка поехала с ним. Может быть, он собирался восстановить свою мужскую честь в маленьком кампусе университета и без восстановления чести не хотел отпускать ее?

Тогда он еще не знал, что она может быть очень раздражительной. Теперь, вспоминая эти взгляды (время от времени Наташа обливала ими писателя как холодным душем), писатель ясно понимает, до какой степени ей тогда не хотелось сидеть за рулем подержанного «мерседеса». «И зачем я пустилась в эту авантюру? — может быть, думала она. — Теперь я должна работать шофером, возить его по Калифорнии».

Сама этого не сознавая, Наташка была избалована мужчинами и, хотя прекрасно водила автомобиль, предпочитала разваливаться на кресле рядом с шофером, доверив самцу перевозку своего драгоценного тела по сети лос-анджелесских дорог, обвивающих тело города таким же причудливым образом, как когда-то портупеи обвивали корпус папы писателя — офицера Советской армии. Плюс Наташка боялась полиции. Несколько месяцев назад ее арестовали за вождение «мерседеса» в пьяном виде и отобрали права. (Приговоренная к принудительному посещению занятий организации «Алкоголик анонимус», она встретила в кулуарах этой организации множество представителей голливудской киноиндустрии. Пьяные актеры и актрисы плотно населяли хайвеи этого района города.)

Они доехали наконец. Писатель прочел лекцию о самом себе, и университет заснял его лекцию на видеокассету. Впоследствии писателю пришлось увидеть себя, синелицего, бодро разевающего рот за двести долларов. После лекции, по традиции университетов всего мира, состоялась парти в доме пригласившей писателя профессорши — главы департмента. Профессорша, гордящаяся дружбой с полдюжиной знаменитых русских писателей (равно эмигрировавших и советских), гордилась и своей прогрессивностью. Поскольку наш писатель был новой восходящей звездой литературы, мнения академической общественности департментов славянских литератур Соединенных Штатов по его поводу разделились. Непрогрессивное, как всегда, большинство считало писателя порнографом, а прогрессивное меньшинство (и эта профессорша среди немногих!) считало его обновителем языка, новатором, как бы юным «клинингмен», пришедшим в запущенную комнату русской литературы, чтобы сорвать паутину в углах, открыть окна и впустить свет и несвежий уличный воздух.

Дом профессорши, двухэтажный, обросший пальмами и научно-фантастическими кустами алоэ, прохладный, сиял внутри полированным деревом лестниц и стен. Обширный, он мог бы быть выбран символом американской мечты: «Вот чего вы добьетесь, если будете хорошо работать и сидеть тихо». Беседуя с гостями, чокаясь бокалом шерри со множеством некрасивых девушек, дряхлых эмигрантов и карьеристов-аспирантов славянских департментов, вступая в короткие споры и выбираясь из споров, писатель все время с удовлетворением ощупывал карман пиджака, в котором лежал чек на двести долларов.

Около полуночи гости разошлись. Несколько девушек ушли неохотно. Если бы писатель приехал один, лучшая свободная девушка на парти досталась бы ему. Такова университетская традиция, столь же древняя, как традиция потребления шерри на академических парти. Обычно университетское население бывает недовольно и глухо ропщет, если писатель является читать лекцию в сопровождении жены или подруги. Неблагодарный, привезя с собой женщину, он лишает местных их привилегии — возможности попробовать писателя на местной женщине, чтобы потом неторопливо обсуждать мужские достоинства писателя до приезда следующего лектора. Продолжительность интервала между заездами обыкновенно зависит от состояния бюджета департмента и жизненной энергии его главы.

Проводив гостей, по приглашению профессорши они разделись (профессорша первая) и спустились в джакузи. Профессорша принесла бутылку шампанского, бокалы, и они выпили в пару, сидя на горячих волнах. Там, в джакузи, писатель впервые услышал рык зверя. И зверь рычал на него.

Выпив шампанского и еще водки, Наташка вдруг вынырнула из клубов пара и, прервав дружескую похвальную речь профессорши, обращенную к гостю (в речи подчеркивались еще раз достоинства писателя), сказала хрипло:

— Все думают, читая его книги, что он хуй знает какой распрекрасный мужчина. Ха-ха, на деле же это… не так! — Издевательски выделив «ха-ха» и «не так», подлая скрылась в клубах пара и захохотала.

Писатель от неожиданности даже соскользнул с одной склизкой ступени под водой на другую — ниже и хлебнул большую порцию горячей воды. Так вдруг унизить его мужское достоинство перед другой женщиной… Как можно!

Профессорша, по возрасту Наташка годилась ей в дочки, помолчав, сказала серьезно:

— Вы не должны так говорить о человеке, которого, как я понимаю, вы любите, Наташа… — И направила разговор на соседствующую, но уже другую дорогу, заметив: — Посмотрите, какое у Эдуарда красивое тело…

— Вы его все избаловали, — продолжала упрямая дикарка, опять появившись из облаков пара, как русалка из пены морской. — Эдуард Лимонов — супермужчина! Да что Лимонов… Да он удовлетворить меня не может, ваш Лимонов, да он…

Писатель не выдержал и, сохраняя на лице вымученную улыбку, воспользовался тем, что лежал рядом с дикаркой в более затемненной части джакузи (профессорша — визави), с силой пнул дикарку ногой. От удара, хотя и смягченного толщей воды, она, очевидно, чуть отрезвела и не закончила фразу. Бог знает, что еще она собиралась сказать. Благородная профессорша, положив темные груди на воду, благородно защебетала о литературе.

Писатель не смог дольше оставаться в джакузи. Сделав вид, что ему стало плохо, он покинул дам. Надел халат отсутствующего сына профессорши и, отодвинув стеклянную дверь, вышел в усаженный кактусами двор, пересек его, мельком заметив большие кляксы звезд над садом. Вошел в дом, поднявшись на второй этаж, нашел отведенную им комнату и сел на диван.

«Ну, русская наглая девка! — подумал он. — Я тебя удовлетворю завтра же. По прибытии в Лос-Анджелес я с тобой расстанусь! Если ты думаешь, что меня можно безнаказанно унижать, то ты, любовница колбасников, жестоко ошибаешься… Плебейка! Ну какая блядь!»

Нервно сворачивая джойнт, писатель стал думать об их сексе. Свернув джойнт, писатель признался себе, что секс у них получился неинтересный. Супермужчиной он себя, однако, никогда не считал. И таковым себя не называл ни в одной своей книге.

Он выкурил джойнт, потом второй, а она все не шла. Было слышно, как женщины галдят на первом этаже: «Бу-бу-бу. Бу-бу-бу…» Вскоре они включили музыку. Внезапно, очевидно, повинуясь коллективному женскому капризу, свели музыкальное оформление почти на нет и опять заговорили: «Бу-бу-бу…» На третьем джойнте, писатель в это время уже лежал меж простыней на диване и курил лежа, он услышал свое стихотворение о русской революции, скандируемое дикой Наташкой во весь голос: «Белая моя, белая! Красная моя, красная!» Декламация его произведения не польстила ему, против ожидания, но вызвала злобу. Он решил уснуть и выключил свет, но Наташка вдруг опять проскандировала то же стихотворение. Только после третьей репетиции он догадался, что пьяные женщины пытаются записать его произведение в Наташкином исполнении.

Наконец она пришла голая, в полотенце, съехавшем с плеча, и плюхнулась рядом с ним. Он думал, она извинится. Но как он ее плохо знал еще.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, пьяно заикаясь.

— Твоими молитвами.

— Что?

— Блядь ты, вот что.

— Да, блядь… — спокойно согласилась она, разматываясь из полотенца.

— Зачем ты сказала Патрише о том, что… — тут он запнулся, — что я тебя не удовлетворяю? Что у нас с тобой плохо получается в постели?

— А что, разве у нас хо… (икнула) получается?

— Пусть так, но зачем выносить нашу постель на улицу. Плюс ты виновата в том, что плохо получается, в такой же степени, как и я.

— Мож быть, — сократила она фразу.

— Нужно было объявить Патрише и об этом. Доносить — так доносить все.

— Ага, — согласилась она равнодушно и, потянувшись к джойнту, мягко упала с постели. Замедленно упала, вначале нога, потом зад, другая нога и локти.

Писатель с отвращением подумал, что Наташка абсолютно пьяна и что Патриша не удержится, конечно, и расскажет коллегам об эпизоде в джакузи. Его мужская репутация в академических кругах безнадежно разрушена.

— Пизда! — сказал он.

— Га-га-га! — засмеялась она, забираясь обратно в постель.

Наблюдая за тем, как она неуклюже-пьяно тащит свой зад, писатель ощутил прилив настоящей ненависти к ней и, напав на нее сзади, втиснул в пьяное существо член. Он ебал ее с ненавистью до самого калифорнийского рассвета, и так как гостевая комната находилась напротив спальни хозяйки, то, вне сомнения, стоны и вскрики пьяной были слышны профессорше и достаточным образом восстановили только что разрушенную репутацию писателя в академических кругах.

Наутро он не выбросил ее из своей жизни, как себе обещал. Он решил поглядеть на ее поведение. Они даже остались у профессорши еще на один день и одну ночь. Хотя писатель чувствовал себя еще более скверно, обливался холодным потом и его качало, к ночи они опять забрались в джакузи, и он пил водку, чтобы не умереть и дожить до следующей лекции в другом университете.

Порнолюди

Проделав тур по северным калифорнийским университетам без Наташки, писатель вернулся в Лос-Анджелес, и она встречала его в аэропорту.

В тот же день, в открытом ресторанчике на Венис-Бич (солнце тотчас заставило запотеть графин с белым вином), писатель предложил сидящей против него женщине отправиться вместе с ним в Париж.

— Я — бедный, — сказал писатель. — Я опубликовал только две книги в переводе на французский, и платят мне за книги пока еще немного. Но хватает, чтобы оплачивать меблированную квартиру в Марэ и покупать сыр и вино. Я предлагаю вам поехать со мной в Париж. Хотите?

Мимо катились на роликах черные и белые атлеты в трусах, провозя лоснящиеся кокосовым маслом и потом тела. Из-под ближней пальмы бил барабан.

Октябрьский, тихо плескался Великий океан в полусотне метров, раскачивались брюки и тишот на вешалках, выставленных на пляж из соседнего с рестораном магазина. Прошел маленький бородатый хиппи в шортах с кривыми ногами, очень похожий на Чарльза Мэнсона. Наташа улыбалась и вертела в пальцах пустой бокал. Совсем недавно она призналась Лимонову, что ей тогда очень хотелось выпить, а писатель, еще не подозревавший о неумеренно пылкой любви Наташи к вину, наливал все больше себе. Он знал о своей любви к вину и особенно к принятию вина совместно с принятием солнечных ванн.

— Несколько неожиданное приглашение, — сказала она.

— Ничего особенного я не могу вам обещать, Наташа. — Писатель наконец налил женщине вина. — У меня ничего нет, кроме моих книг.

— Мы друг друга совсем не знаем! — справедливо воскликнула женщина.

— Узнаем. — Писатель убрал руки со стола, перед ним поставили сеймон-стейк, способный удовлетворить аппетит всех голодных детей небольшого африканского городка. — Если мы обнаружим, что не сможем жить вместе, я помогу вам остаться в Париже. Помогу как друг, насколько я понимаю, в Лос-Анджелесе вам нечего делать?

— Я ненавижу Лос-Анджелес… — вдруг призналась Наташка.

Ситуация была дежавю. Где-то Лимонов уже видел и себя, и Наташку, и ресторанчик на Венис-Бич и слышал фразу: «Я предлагаю вам поехать со мной в Париж». Неточная (как можно «поехать» туда? Полететь, конечно), но красивая фраза. И как много пришлось преодолеть разных приключений писателю, чтобы быть вправе так вот, запросто, сняв белый пиджак, сказать: «Я предлагаю вам поехать со мной в Париж».

Наташка, на ней была фиолетовая блузка с большими плечами, подняла запотевший бокал и сказала, глядя по-азиатски широко расставленными глазами на этого, свалившегося ей на голову человека:

— За Париж! — И они выпили.

Глядя на залитый солнцем стол ресторана на Венис-Бич, где сидят Наташа и загорелый писатель в больших очках (позже, весной, она сломает эти очки в драке на ферме в Нормандии), нельзя не восхититься определенной жизненной смелостью обоих. И в особенности смелостью ее. По зову знакомого ей только по книгам человека вдруг быть готовой переместиться через две третьих земного шара и начать новую жизнь способна далеко не всякая женщина. Впрочем, верно и то, что в Лос-Анджелесе ей нечего было делать. И она никого там не оставляла. Только Толечку.

У Толечки она жила. По всем сведениям, она не жила с Толечкой, но обитала в его квартире, заваленной русскими книгами. Спала на диванчике в ливинг-рум. Толечка был другом ее первого мужа. С Толечкой она познакомилась еще в Москве. Инженер-электрик, экс-коммунист, монах по рождению, книжник, Толечка проследовал через Наташкину жизнь, через двух мужей и бесчисленных любовников, через Москву и Лос-Анджелес, все время приближаясь, до того момента, когда она наконец потерпела окончательное крушение. Тогда она приземлилась у Толечки на красном диванчике. В период ее жизни в затхлой уютной квартирке в стиле а-ля гранд-мэр и прибыл в Лос-Анджелес писатель.

О размерах крушения можно только догадываться. Но даже вдруг в корень отрезанные волосы символизировали желание убить прошлое и начать новую жизнь. Символизировали жизненный кризис. В темной квартире Толечки, расположенной в цокольном этаже типичного лос-анджелесского дома-сарая, Наташка, несомненно, отлеживалась после катастрофы. По странной иронии судьбы на втором этаже над Толечкой жил француз-еврей. Французский еврей этот, такой же одинокий монах, как Толечка, был до появления Наташки другом монаха экс-советского. Монахи беседовали по вечерам и рассказывали друг другу свои сложные жизни. Даже в крушении Наташкин бурный темперамент не был сломлен. Она стала ночи напролет спорить с Толечкой и кричать, споря. Рык зверя, даже если зверь только говорил, а не кричал, подымал француза с постели и заставлял бегать по квартире, время от времени ударяя чем-то тяжелым в пол, то есть в Толечкин потолок. Бедный француз, занесенный в Лос-Анджелес, который он, подобно Наташке, ненавидел, какими-то сложными манипуляциями абсолютно враждебной именно этому французу судьбы, как последний удар — получил в соседи Наташку. Французский еврей мечтал доработать до пенсии на какой-то безумной, глупой и скучной фабрике (каждое утро он отправлялся на фабрику в шесть часов!), чтобы уехать потом в любимую Францию и дожить там остаток дней своих.

— Почему он не едет во Францию завтра? — спросил не понимающий обыкновенных людей супермен-писатель.

Наташка и Толечка переглянулись.

— А черт его знает! — сказал Толечка. — Боится ехать туда без денег.

— Вот идиот, — сказал писатель. — Да лучше быть клошаром[2] в Париже, чем миллионером в Лос-Анджелесе.

Впервые привезя писателя на Сан-Висенте-бульвар, открыв дверь своим ключом, она крикнула в полумрак:

— Толечка! К нам Лимонов приехал!

Толечка вышел из спальни в ливинг-рум и, хлопая глазами ночной моли, сказал глуховатым голосом:

— Вот хорошо-то как, Наташенька. Вот как хорошо-то. Шампанского нужно выпить!

И, сменив домашние трикотажные брюки на шорты и вьетнамские резиновые шлепанцы (местная октябрьская мода), гологрудый, чуть поросший рыжеватой шерстью Толечка отправился в ликер-стор, удивив своей доброжелательной готовностью писателя. Писатель сложил свое впечатление от ушагавшего в магазин Толечки и его манер в форму вырвавшегося у него довольно грубого восклицания: «Ни хуя себе гостеприимство!» Он еще не знал тогда о культе писателя Лимонова, исповедуемом последний год Наташкой и поощряемом Толечкой.

Позднее, разглядывая в «Нью-Йорк пост» фотографию Марвина Панкоаста, якобы бейсбольной битой убившего свою подружку Вики Морган, бывшую любовницу друга президента Рейгана Артура Блумингдэйла, писатель был поражен сходством Марвина с Толечкой. Те же жидкие, треугольником, невыразительные усы, такие же короткие редкие волосы непонятно-бурого цвета. Опубликованное же рядом с фотографией Марвина известное уже всей Америке фото Вики — с мехами под самый подбородок, волосы распущены — обнаруживает большое сходство Вики с Наташкой. Здесь можно было бы порассуждать о законе сходств и о законе притяжения пар и собирания их, но за неимением полных и отчетливых данных о характере отношений Вики и Марвина, так же как и Толечки и Наташки, предпочтительно остановиться только на указании сходства. В сходстве, может быть, таится и намек на дальнейшее развитие отношений или на то, как они могли бы развиться, не появись вдруг из внешнего мира писатель. Заметим также, что Марвин и Вики тоже лос-анджелесская пара.

Пока Толечка ходил в ликер-стор, писатель задумался было о характере отношений, могущих существовать между живущими в одной квартире женщиной двадцати четырех лет и мужчиной Толечкиного возраста — сорока с лишним. Но он оставил свои размышления после того, как Толечка радушно предоставил влюбленным свою спальню (редактору газеты понадобилась на несколько суток его квартира), а сам переместился на диванчик в ливинг-рум. Толечка мирно проспал на диванчике несколько ночей, в то время как вновь образовавшаяся пара, преодолевая болезнь писателя, с переменным успехом пыталась делать любовь в его спальне…

Сейчас, из времени, вооруженному несколькими неосторожными фразами Наташки, несколькими полупрозрачными намеками ее друзей (любимое занятие друзей — полупрозрачно намекать), писателю кажется несомненным, что Толечка был влюблен в Наташку. И, может быть, влюблен ох как давно, с московских еще времен, когда, шестнадцатилетняя, она вышла замуж за друга Толечки — тридцатисемилетнего Арнольда. Обладание большим зверем, Наташкой, было, однако, Толечке не по силам. Может быть, они в свое время даже пытались делать любовь, и делали. Но какое это все имеет теперь значение, если слегка помятый жизнью зверь давно уже живет с писателем. Иной раз, правда, отвечая мужскому голосу в телефоне, изъявившему желание поговорить с Наташей, писателю приходит в голову: «Может быть, и ему она сказала, записывая номер телефона: „Мужчина, который подходит к телефону, — мой друг. Нет-нет, мы не спим вместе“». Так она в свое время охарактеризовала писателю Толечку. Поди узнай правду. А ведь так хочется знать именно правду.

Из Толечкиной спальни они переместились в освободившуюся опять холостяцкую квартиру редактора газеты. Писатель, уже увидевший в Толечкиной квартирке фотографию Наташи в черном платке, прижимающей к груди его книгу стихов, уже знающий, что она ссорилась из-за его книг с мужьями и друзьями, чувствовал себя неловко, представляя, что от него ожидается чрезвычайное поведение. То есть, возможно, она ожидает, что его сексуальный акт должен быть сексуальным актом ангела. Должны звучать сладкие небесные хоры, сыпаться лепестки роз, а на возлюбленных должны изливаться с небес квартиры редактора русской газеты мирра и жидкий мед. Или же, напротив, его сексуальный акт должен быть обставлен в стиле совокуплений дьявола со стихами. Электрические разряды должны сотрясать атмосферу. Змеи должны подымать головы над телами возлюбленных, черные коты — шипеть и выгибать спины, а из гребешка писателя отчетливо должны выступить рожки.

Увы, даже простыни они привезли от Толечки, со всех полок на них глядели скучные эмигрантские книги в бесцветных обложках, из кухни и ванной доносился старческий шепот вод, и время от времени грудь писателя сотрясал очередной приступ кашля. Ласково, но подозрительно смотрели друг на друга мужчина и женщина, почему-то решившие остаться вдвоем в этом жилище.

Вечерами они выбирались «в люди». То их несколько раз выводил в ресторан с белыми скатертями маленький редактор, похожий на Ал Пачино в фильме «Скарфэйс», то они бывали приглашены на какую-нибудь парти. Однажды пришлось писателю заглянуть и туда, где она провела последний период своей жизни, где она чувствовала себя королевой и, очевидно, была (что, впрочем, не умаляет зверя и его значения в жизни писателя) легкодоступной пиздой. Случилось это следующим образом.

Энергичная профессорша Мария (это она организовала писателю лекторское турне) пригласила их от имени почитателей писателя — пары компьютерных инженеров — на обед. Узнав адрес пары, Наташка помрачнела (писателю адрес ничего не говорил). Не очень охотно она уселась за руль «мерседеса», и они пустились в бег по полотнищам бесконечных лос-анджелесских хайвеев. Наташка в белом комбинезоне держала руку с сигаретой в окне, и по ее слишком быстро меняющимся сигаретам писатель понял, что его подружка злится. Все вместе асфальтовые ремни хайвеев гудели и жарко дышали тысячей литейных цехов. Компьютерная пара жила слишком далеко.

— Если бы я знал, что так далеко, мы бы не поехали, — оправдался писатель, вспомнив ее раздражение на пути в первый калифорнийский университет.

Они прибыли в темноте, запарковались, случайно встретили у ограды темного поля, пахнущего болотом, профессоршу Марию с подругой, вылезающих из большого и грубого автомобиля, и все вместе вошли в бетонные кишки новоотстроенного дома. В кишках, тут и там, были пробиты, по-южному, бреши в пахнущий болотом воздух. Из скучной двери на третьем этаже вышел к ним длинный нос и очки компьютерной женщины, а потом и сонная борода компьютерного мужчины.

Гостей встретили однообразнокорешковые научные книги, незаметная, нелюбимая никем мебель, Бог — серочехольный компьютер, занимающий центральное место у многостворчатого окна, и россыпь овощей на столе. Это не был первый скучнейший обед в жизни писателя. Он давно знал, что время от времени приходится проваливаться в такие вот ямы, наполненные скучностями. Что, как ни оберегайся, ошибки неизбежно случаются, что жизнь, увы, — это не фильмы о Джеймсе Бонде с автоматической сменой одной красивой сцены на другую. Писатель взял за холодные бока галлоновую бутыль с белым вином и налил себе и подружке по большому бокалу. Она обрадованно выпила. Опустошив свой бокал, писатель тотчас наполнил бокалы опять. Вегетарианцы — компьютерная пара — мяса гостям не подали, мясо заменила селедка. Писатель-супермен спокойно выдержал бы и десяток таких вечеров — с редиской, огурцами и большим блюдом капусты на столе, однако вынужден был заволноваться, увидев, что его новая подружка, не умея скрыть своего неудовольствия неинтересностью происходящего и вегетарианским обедом, начала гримасничать.

Беседа, очевидно, была также незначительна. Писатель никогда не смог вспомнить, о чем же говорили пять человек в тот вечер. Шестая, Наташа, то насмешливо, то презрительно глядела на компанию со стороны и нескончаемо манипулировала то сигаретой, то бокалом. В конце концов она вышла в небольшую комнату, служащую компьютерной паре спальней, там же стояло пиано, и не вернулась. Тихие пиано-аккорды заполнили вдруг небольшое пространство сонной квартиры, и писатель было обрадовался, что его новая строптивая женщина нашла себе занятие. Он выпил еще вина и углубился в незначительную беседу, даже находя в незначительности поступающих сообщений известное душевное отдохновение. Однако, когда через небольшой промежуток времени он опять прислушался к сбивчивым аккордам, он различил сквозь них плач.

— Наверное, она плачет оттого, что мы не обращаем на нее внимания, — прошептала профессорша Мария — женщина-друг.

Писатель еще раз оглядел присутствующих. Самцов среди них не было. Писатель был писателем. Компьютерный мужчина мог бы быть самцом вне зависимости от существования жены, но таковым не был. У него была серая борода и серые брюки и никакого секса в выражении лица. Красивому, музицирующему плача, зверю, по всей вероятности, могло бы сделаться интересно, он тотчас бы оживился, и даже редиска и огурцы не помешали бы получить удовольствие, если бы открылась вдруг дверь и вошли несколько глазастых, яркогубых молодых людей в джинсах, взбугрившихся в паху. «Нет, не так вульгарно, — поправил себя мысленно писатель, но… появились бы мужчина или мужчины, которые „увидели“ бы красивую, крупную, с большими чувственными губами Наташку. Компьютерный серый человек и писатель Лимонов ее не „видят“, и она это чувствует, оттого и плачет».

— Попросим Наташу спеть, — предложила умная профессорша, улыбаясь.

Писатель встал и прошел в другую комнату.

— Что ты тут делаешь? — спросил он и, сев на музыкальную скамеечку рядом с подружкой, обнял ее.

— Мне плохо… — промычала Наташка, теплая как никогда раньше. Более теплая, чем бывала во время их странного секса на матрасе редактора русской газеты.

Писатель погладил ее по спине и поцеловал в ухо и затем в губы. Поцелуи получились, помимо его воли, поощрительными, братскими, может, даже отеческими. Наверняка не таких поцелуев ждала молодая русская женщина, сидя в темноте. Она сама, может быть, и не знала, чего именно она ждет, но писатель знал, он понял. И все равно не смог поцеловать ее так, как поцеловал бы вошедший глазастый парень в джинсах, взбугрившихся в паху. Писатель вдруг понял, что ему предстоит вырастить в себе такое чувство к русской женщине (попка, груди и ляжки ее прятались в белом комбинезоне), какое вышеупомянутый выдуманный им парень испытал бы к Наташке сразу же. Просто так, биологически, как щелкнуть пальцами, включился бы.

— Давай уйдем отсюда, — прошептала женщина. И добавила громко, с агрессивностью: — Мне скучно! Они такие скучные!

Писатель знал, что они скучные. Но он уже был лишен той стихийной агрессивности, имея которую в себе вдруг вскакивают, выкрикивают: «Мне с вами скучно! Какие вы нудные!» — и убегают.

— Тс-сс! — попросил он. — Услышат. Ты хочешь спеть?

— Им? Не хочу им петь!

Ему казалось, что они слышат каждое слово, и ему было стыдно. В конце концов профессорша Мария, жившая тогда с черным любовником, не могла быть отнесена к категории «приличных» людей, заслуживающих эпатажа. И две серые мыши-компьютерщики пригласили писателя из благодарности за написанные им те же, любимые и ею, книги. «Нельзя быть такой экстремисткой!» — хотел он растолковать существу в белом комбинезоне, но забыл о своем намерении, так как от нее вдруг пахнуло на него совсем простыми пудрой и духами. Он заметался по коллекции запахов и вспомнил, что так пахла девушка-маляр из женского общежития, с которой он мальчишкой целовался в незапамятном году. Еще от Наташки пахнуло горячим молодым потом жизни, потом желания, потом тоски и страсти тела, тела, требующего куда больше ласки и внимания и измятия, чем он, существо, погруженное в процессы борьбы социально-иерархической и книжной, ему может дать. Миниатюрное отчаяние защемило вдруг дыхательные пути коротко остриженного супермена, ибо он внезапно «увидел» биопсихологический портрет своей новой подруги.

«Ох и намучаюсь я с ней!» — подумал он с ужасом, но без протеста. Ибо он был все же храбрый и непокоренный писатель, бывший вор. Редкие человеческие экземпляры его всегда восхищали, и он понимал, какой редкий экземпляр ему достался.

— Эй, спой им, пожалуйста… В конце концов они меня пригласили из хороших побуждений.

— Ни хуя! — выругалась она вдруг. — Им скучно с самими собой, вот они и пригласили тебя, как клоуна, их развлекать!

— Такая точка зрения тоже возможна, — согласился он. — Но спой, пожалуйста. Для меня, не для них. Пусть одну песню.

Она стерла слезу и широко запела «Окрасился месяц багрянцем». Героиня песни, завлекшая бывшего любовника в открытое море перед бурей, была, и это всем стало понятно, Наташкой в белом комбинезоне.

— Поедем к моим друзьям, — предложила она.

Ей не хотелось возвращаться в квартиру с текущими кранами, ложиться на матрас и предаваться сексу, который не проникнет даже сквозь кожу, не согреет тела, но останется на поверхности тел.

И ему хотелось оттянуть момент этого секса или, может быть, найти какое-то средство углубить несложную операцию взаимодействия двух половых органов — Наташкиного, подобного большой волосатой запятой, и его — восклицательный знак, основание которого упрятано в волосы.

— Да, поедем!

Она позвонила друзьям. Говоря с друзьями, она сразу же сделалась живой, очень объемной, голос ее зазвучал страстью, задразнился, получил завлекающую глубину. Может быть, у нее даже повысилась температура тела. Писатель, прислушиваясь к голосу от стола, куда он вернулся, дабы поддержать восторги компании по поводу певицы Наташи, вдруг понял, что там, на другом конце провода, есть парни в бугрящихся в паху джинсах или седые мужчины с тонкими руками и глазами факиров. Голос ее дразнился долго. Наконец она закончила разговор и вышла к столу.

— Нам придется остаться у них ночевать. Доехать до них отсюда я еще смогу, но к моменту отъезда я уже буду наверняка слишком пьяная, чтобы вести машину. Ты же не можешь водить, — закончила она снисходительно.

Вот так началась эта игра. «Ты же не можешь». Сладко было ей, наверное, упрекнуть кумира, автора чудесных измышлений в словах, которые звучат так интересно, в том, что он чего-то не может. Впоследствии изыскание дефектов в писателе станет любимейшим занятием Наташки. Уже в Париже, гордая, пьяная и гневная, с размазавшейся помадой на больших губах, она будет кричать ему:

— Как мужчина ты никто! Ты ноль как мужчина! Поэт ты стопроцентный, а как мужчина ты ноль!

И он будет насмешливо думать, наблюдая ее, гологрудую, в одних только красных трусиках, въехавших в попку: «А какая разница — правду она говорит или нет. Основное, что она злится, и живет с ним, и сердится, и трясет грудью, и пылает ненавистью. Это и есть жизнь. И пока твоя загадка мужчины, который не воспринимает ее всерьез, не разгадана ею, она будет с тобой».

Пройдя меж пальм во дворе и мимо бассейна, они поднялись туда, откуда пел Высоцкий. Их встретили хозяева дома: она — вульгарная полная блондинка, он — ее ебарь — человек, сбежавший с киносъемок советского фильма в Мексике. Здоровый, надутый, как клоп, водкой и жратвой, полупьяный, с каменными бицепсами, накачанными ежедневной строительной работой, с усами полицейского и бесформенным носом русского мужика. Стол: полная противоположность только что оставленному вегетарианскому — с активным преобладанием мяса. Даже их рыба, горой наваленная большими кусками на великанского размера блюде, оказалась похожей на мясо по вкусу и мышечной активности, сообщаемой телу после съедания куска такой рыбы. Гости: именно мужчины моложе писателя, именно того типа, который предсказывал себе писатель, прислушиваясь к дразнящемуся голосу Наташки. Один: темный, высокий, красивый, с черными и острыми усиками. Другой: мастер медленной ебли, блондин. Лысеющий, но еще имеющий чем прикрыть череп. Черты лица, подпухшие под влиянием чередования алкогольного огня с огнем сексуальным. («Кто из них был с ней?» — попытался определить писатель. И решил, что все. В таких компаниях, где много пьют, нравы вольные…) Женщины: несколько. Вульгарные, разных форм, но с обязательным наличием пухлой размятости, распаренности, несдержанности тела.

Писателя знают все русские. Его осторожно оглядели и посадили рядом с шутоватым мужичком-хозяином. Справа от него колыхались две дамы подряд. Со всеми поцеловавшаяся и вдруг отделившаяся от писателя Наташа села против него, через стол, и сразу же выпила полный стакан вина. И, издевательски улыбаясь, поглядела на писателя, которому в этот момент налили стакан водки. Ее взгляд как бы вызывал его на поединок: «Ну посмотрим, кто кого… Ты, конечно, знаменит, и я решила тебя полюбить, но эта история может кончиться очень плохо для тебя этой же ночью, ты не думаешь?»

«Не поддавайся на провокации!» — сказал себе писатель и спокойно выпил стакан водки. Лица присутствующих потеплели.

— Рыбки, рыбки, Эдуард! — посоветовал хозяин.

Все же русские остаются русскими, и мужчина, спокойно принимающий в желудок водку, заслуживает уважения. Первый тест был сдан.

«Ага, видишь», — послал он Наташке уверенный взгляд. И подставил стакан хозяину для новой порции.

Все звали хозяина Дикий, но никто не объяснил писателю, фамилия это или кличка. Дикий смотрел на писателя добрее других самцов. Посему и писатель наградил Дикого добрым взглядом, он выбрал Дикого в союзники на этот вечер.

— Я слышала, что вы из Харькова? — попыталась завязать светскую беседу ближняя дама с зализанными назад короткими волосами. Черты лица ебального типа. Вполне привлекательная.

— Да.

— А вы не знали такого Виталия Лысенко?

— Нет. Насколько я помню, такого не знал. Харьков я, впрочем, покинул, когда мне было двадцать три года.

— Отстань от человека, Надежда, дай ему поесть рыбки. Девочка, дай классику вилку. У него же нет вилки! — вмешался Дикий хозяин.

«Девочка», как называл Дикий хозяйку, подняла обширный зад и отправилась в кухню за вилкой.

Высоцкий все пел. Наташка выпила один за другим несколько бокалов вина и сказала, обращаясь к черноусому-остроусому:

— Я хочу тебе кое-что сказать наедине, Жорж.

Жорж встал. Чуть покачиваясь, встала и она. Жорж был выше Наташки, и у него обнаружилась в стоячем положении хорошая фигура, упакованная в дизайнерские джинсы и шелковую синюю рубашку. Шерсть торчала из распахнутого ворота рубашки. Чем-то озабоченный Жорж. Наташка обняла его за талию, и они ушли в направлении другой комнаты и ванной. В какую из двух они вошли, писателю не было видно, но дверь хлопнула. Все испытующе посмотрели на писателя. Натренированный в нью-йоркском сабвее на неморгание глазом, даже если на глазах у него кастрируют лучшего друга, писатель не изменился в лице. И не совершил бы ошибки, вдруг заговорив с кем-нибудь или предложив тост. Он продолжал делать то, что делал, — продолжал есть рыбу. Про себя он подумал, что не верит в то, что подружка пошла ебаться в другую комнату с остроусым. Если Наташка еще и не любит писателя, хотя и решила полюбить, однако он ей нужен, и она поостережется безответственно разрушить только что начавшиеся отношения. Другого выхода в новый мир у Наташки, очевидно, нет. Впрочем, это была только догадка, писатель не был уверен, что она понимает, зачем он ей нужен. В свое время писателю нужна была Анна Рубинштейн, куда более развитая, чем он — рабочий парень. Теперь ему казалось, что он нужен Наташке, для того чтобы выйти от них, вот этих за столом, и войти в другой мир. Конечно, она блефует и провоцирует его, но все же она уже больше с ним, чем с ними. Пусть она на мгновение и переметнулась на их сторону. Весьма вероятно, что он был не прав, приписывая Наташке его собственное иерархически-кастовое видение мира, но в наличии у нее гигантского, даже гипертрофированного, самолюбия у него не было сомнений.

Она пришла с остроусым из глубин квартиры только для того, чтобы тотчас же усесться на колени порнографического блондина. Писатель поймал себя на том, что вся компания кажется ему порнографичной. (Впоследствии оказалось, что, хотя бы в отношении Дикого, писатель был прав. Дикий таки снялся через год в порнофильме. А через три был арестован по обвинению в убийстве Девочки.) Глядя писателю в глаза, Наташа обняла порнографического за розовую шею и стала целовать его в ухо.

«Может быть, она мстит мне сейчас за вегетарианский обед и такую же вегетариански-бессексуальную компанию?» — предположил писатель.

За что-то она ему непременно мстила. Или демонстрировала ему свою силу. Блондин вынул одну грудь Наташки из расстегнутого до талии комбинезона и поцеловал эту грудь. Она, блуждающе улыбаясь, издала нечистый стон. Надежда, женщина с зализанной прической, спрашивавшая писателя о Харькове, встала, обошла стол и, спустив с плеч Наташки комбинезон, стала целовать ее в шею, а рукой затеребила Наташкин сосок.

— Наташа у нас… чувствительная девушка, — чокнулся Дикий стаканом со стаканом писателя.

В его интонации не содержалось ни тени иронии. Было уже привычное писателю шутовство. На несколько секунд, пока твердел Наташкин сосок под пальцами зализанной и звучали ее «А-ааа, ох… а-ааа…», писателю показалось, что сейчас он встанет и уйдет в черную калифорнийскую липкую ночь, чтобы никогда не вернуться. Однако кульминация свершилась, и напряжение, согласно всем сценическим правилам, стало спадать.

«Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал», — радостно пел мертвый Высоцкий. Наташка и зализанная встали и ушли в ванную и чему-то смеялись оттуда. Зализанная вскоре вернулась и сказала, улыбаясь:

— Эдуард, можно вас на минутку? Наташа зовет вас.

«Приняли!» — подумал писатель с облегчением и, извинившись перед Диким, с которым он в этот момент беседовал о состоянии американского строительного бизнеса, ушел с зализанной.

Ему пришлось целоваться с женщинами. Дальше этого он не позволил себе зайти. Не потому, что не хотел, но потому, что боялся расширения круга участников. Почему-то ему не захотелось санкционировать доступность Наташки для других мужчин. Плюс он откровенно побоялся, что, будучи не в форме, тяжело простуженный, выступит хуже других самцов.

«Странно, — удивился он, — я все же забочусь о своей репутации».

Еще недавно писатель преспокойно погружался в подобные ситуации с головой, нимало не заботясь о том, что подумают другие, и клал свою руку туда, куда хотел. Но и в этом прошлом «еще недавно» он никогда не занимался такими делами с русскими. Потому что предпочитал анонимность. Русские не могли гарантировать ему анонимность.

Получалось, что он забирал ее из порногетто. Разумеется, доказательств у него не было. Но их движения, детали поведения, их вспыхивающие у него на глазах столкновения, их мгновенные прикосновения друг к другу указывали на куда большую, чем нормально принятая, степень интимности. Писатель находился, без сомнения, в давно сложившейся сексуальной группе, в которой Наташка — самая чувствительная, самая красивая и всегда, очевидно, самая пьяная, играла главную роль. Вне сомнения, мужчины предпочитали ее и совокуплялись с ней чаще. Нельзя сказать, что это умозаключение обрадовало писателя. Он тотчас же с облегчением вспомнил, что у него нет доказательств.

После поцелуев втроем он и Наташа оказались в душе. Глядя на прильнувшие к черепу волосы, сделавшие вдруг пухло-детским ее лицо, а глаза и губы очень большими, ему вдруг захотелось вымыть ее. Он взял зеленый кругляш мыла и стал обмазывать тонкие плечи, выходящие дополнительными как бы экстракусочками, треугольничками кости, далеко в стороны от торса, а уж с этих экстракусочков свисали Наташкины руки. Полупьяный писатель расчувствовался, и у него защипало в глазах. Хорошо, что на них было много воды, а то она могла бы подумать, что медный всадник и статуя командора, памятник самому себе, писатель выделяет слезы.

За последние несколько лет писателю случилось побывать в душах со множеством женщин, но вымыть ни одну из них ему не хотелось. Наташку ему хотелось мыть, и, потерев ей половинки попки, он даже присел в ванной на корточки, чтобы намылить ей ноги. Когда он выпрямился, он поцеловал ее, и она поцеловала его, и в первый раз он почувствовал губами, какой у них глубокий и горячий поцелуй. Таким, тянущимся к нему, поцелуем Наташка, возможно, обменивалась всегда, сама не замечая этого, с мужчинами порногетто. Впрочем, может быть, поцелуй и не относился к нему, но к ним, дружно гудящим в зале?

Там, где начинает раздваиваться на две половинки попка, у Наташки был виден маленький бугорок, похожий на обрезок хвоста, нежный кусочек атавизма, и он снижал голую Наташку из женщин в девочки, смягчал ее образ. Обрезок хвоста, вероятно, возникший вследствие удара (какое-нибудь происшествие, вроде неудачного спуска с горы на лыжах), работал против основного ее образа — женщины с горячей крупной шеей, большим ртом и крупными сиськами. Обрезок хвоста высмеивал Наташку. Писатель погладил ее по обрезку.

Когда они вышли из ванной, большинство гостей уже вышло, в дверях прощались последние. Изрядно пьяный Дикий, разложив нетвердыми движениями тахту-конвертабл, предложил:

— Если вам будет здесь неудобно, приходите к нам, ребята. — И ушел в спальню, не до конца прикрыв за собою дверь.

— Хочешь к ним в спальню? — спросила она серьезно, может быть, подумав, что у писателя, так много писавшего о необычных формах секса, могут быть свои причуды. Может быть, он любит спать в большой компании? Она сняла с себя банный халат Дикого таким привычным движением, что писатель готов был поклясться: она имеет опыт ношения этого халата.

Они легли и поцеловались. Однако поцелуй их уже не был тем, каким он был под душем. Был холоднее и отчужденнее. Как будто за спинами у каждого из них стоял скучно одетый, тонкогубый человек, и, положив руки в перчатках на их спины, эти люди укоризненно нашептывали: «Спокойней, ребята, спокойнее… А?»

В спальне завозились Дикий и его женщина. Следовало и писателю устроить сексуальный акт. Скрипя пружинами тахты, писатель нашел под простыней Наташкин живот и провел по нему рукой. Живот был тугой и плоский. Писателю хотелось, чтобы он был мягким, вязким и горячим, изнеженным животом.

«Может быть, моя ладонь твердая, а не живот?» — подумал он и пополз пальцами через мягкие после душа, чуть влажные Наташкины волосы, прикрывающие ее запятую. Под волосами было чуть теплее, чем на животе, но тоже на удивление холодно. Даже холоднее, чем бывало на матрасе в квартире редактора, похожего на Ал Пачино.

— Давай спать, — прошептала Наташа.

Она не отталкивала его, но и не приветствовала. Писатель и сам понимал, что надежда на то, что сейчас вдруг вспыхнут страсти, была небольшая.

Однако он все же втиснул ладонь между ляжками не сопротивлявшейся женщины и совершил акт разведения их в стороны. Вернее, он скорее просигналил ей, что делать, а уж она сама развела ноги, едва не вздохнув при этом. Что-то не срабатывало. Член у него стоял, однако, перебираясь через ее высокое колено, он обреченно думал, что ничего, совсем ничего у них не выйдет, что будет скучно и механично. И все-таки он будет это делать.

Зачем? Может быть, для Дикого и его подруги, чтобы они услышали. Может быть, ему нужен был этот акт как символический, ибо, он это чувствовал, Наташка совокуплялась на этой тахте с Диким и с другими самцами, и теперь писателю хотелось стереть, зачеркнуть, уничтожить эти совокупления своим.

Могучий жар любви не вошел в них. Два секса, сомкнувшись, терлись друг о друга, но партнеры изображали, а не делали любовь. После получаса возни он слез с нее, и остаток ночи они лежали порознь. Он не спал, опасаясь того, что Наташка встанет и уйдет к Дикому и его покрытой белыми пухлостями женщине и будет с ними ебаться, смеясь над ним, оставшимся на тахте. Подумав о женщине Дикого, он вдруг сообразил, что, без всякого сомнения, ее бы он сейчас ебал глубоко и с наслаждением, мокро, горячо и по-настоящему, как мясо ебет другое мясо. Обозревая Девочку весь вечер за столом, он нашел ее вульгарной и простой пиздой. С ней было бы легко. А Наташке, наверное, было бы легко со сделанным из крутого мяса Диким, с его, очевидно, таким же жилистым, как бицепсы, членом, и она ебалась бы с ним, причмокивая. Им следовало обменяться партнерами, они неправильно спаровались.

Кричали в темноте лос-анджелесской душной ночи павлины или попугаи. Писатель (простуда, и волнение, и боязнь потерять только что найденную девушку выжали всю воду, содержавшуюся в его теле) лежал мокрый на одном краю тахты, Наташка на другом. Они отползли друг от друга как можно дальше. Но когда защелкал вдруг будильник, послышался сонный голос Девочки и чертыханья Дикого, а затем топот его ног по полу, оба, не сговариваясь, писатель и Наташа, перекатились друг к другу и соприкоснулись. Он положил руку ей на грудь, как бы говоря: «Это мое!» Объявляя, крича: «Мое! Мое! Хотя я и не знаю, что мне с этим делать!»

Голый Дикий (крупный член побалтывался под животом резиновым шлангом) затоптался у их кровати. Возможно, что он, как животное, был бессознательно привлечен запахом секса. Бессмысленно, как собака тычется носом в зад другой собаки или обнюхивает пах человека, Дикий, не надевая штанов, топтался вокруг. Он заговорил с открывшей глаза Наташкой, спросил:

— Вам что-нибудь нужно? А то я пожалуйста? — выпил пару рюмок водки с неубранного стола, что-то съел, сидя мощной голой задницей, сплющив ее, на табурете. Еще раз спросил:

— Вы уверены, что вам ничего не нужно? Наташа, ты уверена?

Писатель, лежа с закрытыми глазами, так и не сняв руки с ее груди, старался не напрягать кисть, дабы она не поняла его напряженности. «Нужно! Нужно! — хотелось ему крикнуть. — Влезь в кровать и выеби ее! Выеби ее так, как мы не смогли с ней ебаться. Она обнимет тебя за дикую спину, и закричит, и завоет. А я пойду к твоей белокожей толстухе, возьму ее за мягкие груди, как корову, и выебу ее, рыча!»

Жалуясь на судьбу, Дикий все же надел брюки и, пофырчав машиной, уехал. Чуть позже кто-то плюхнулся в бассейн. Опять прокричал попугай или павлин. Насвистывая, некто прошел по одной из лестниц, в изобилии наполняющих внутренности многоквартирной гасиенды. Наташа и писатель делали вид, что дремлют, но размышляли.

Из спальни вышла заспанная Девочка и хитро спросила:

— Ну, как вам спалось?

Они встали и начали дружно убирать со стола, обрадовавшись общему делу. Писатель оказался славным малым. Он рьяно мыл тарелки; нагрузившись пакетами с мусором, понес их в мусорный коллектор. Сидя за уже чистым столом, они стали пить пиво, а потом холодное вино. Наташа и писатель, вначале стеснительно избегавшие смотреть друг другу в глаза, теперь разглядывали друг друга все дружелюбнее. Ночь и законы ночи ушли, и пришел день с его законами, и хотя тоже нелегкими, но другими. К полудню приехал Толечка — Марвин, а потом Дикий с двумя бутылками водки, пьяный, веселый, сбежавший с работы, и они загуляли. Основным событием, Девочка рассказывала его всем прибывшим гостям, была история о том, как «сам» Лимонов выносил мусор.

Глава вторая

— Что же мне приснилось такое хорошее? — спрашивает Наташка, высунувшись в дневной мир из ночного.

Она очень много думает о своих снах. Под кроватью, с ее стороны, всегда лежит книжонка «Словарь женских снов» на английском, и она с этим словарем всякий раз сверяется, находя его, американский, впрочем, слишком примитивным для сложнораспространенных ее русских снов.

— Член, наверное, как всегда.

— Какой ты дурак, Лимончиков. Какой дурак!

«Дурак» она произносит как «буряк».

Следует заметить, что, когда Наташка называет меня Лимончиков, это обозначает ее хорошее и ласковое ко мне отношение. Но в самые расчувственные минуты она называет меня Лимочка.

— …А, вспомнила! — Блудливая улыбочка появляется на больших губах моей подружки. — Я и Кристоф лежим в постели, и тут входишь ты…

— С членом… — подсказываю я.

— Нет. Ты совсем одетый, ты входишь и говоришь: «Ничего-ничего, лежите, ребята, я сейчас сделаю джойнт…» И ты делаешь джойнт, а я и Кристоф и еще один мальчик… Я никак не могу вспомнить, кто это был во сне… Кто-то с бородой, мы…

Окончания сна мне не удается услышать, потому что раздается стук в дверь. Я, сидя спиною к двери, не оборачиваясь, спрашиваю:

— Кто это? — Хотя я прекрасно знаю, кто это.

— Это Генрих, — извинительно отвечают за дверью.

«Генрих с Фалафелем!» — обрадованно восклицает Наташка.

Она радуется, когда приходят Генрих с Фалафелем. Я осторожно поворачиваю ручку нашего хрупкого, много раз ломанного замка и впускаю друга Генриха и его дочь — трехлетнее существо, которое я, ужасный человек, привыкший давать всем клички, окрестил Фалафелем.

Генрих — явление из ряда вон выходящее. Ему тридцать семь лет. Он одет в синий бухарский халат, подпоясанный белой тряпкой шарфа, в белые брюки и ковбойские сапоги. На голове у Генриха шляпа с риноцеросом. Без шляпы я его никогда не видел. Шляп, как и халатов, у Генриха множество. (Помимо халатов гардероб Генриха содержит подержанные одежды самого странного стиля. Среди прочих у него есть, например, кожаная накидка с меховым воротником, делающая Генриха похожим на командира бельгийского артиллерийского дивизиона эпохи Первой мировой войны. Летом Генрих разгуливает по Парижу в бейсбольных полосатых брюках до колен.)

— О, извините, вы завтракаете! — Генрих протискивается грудью вперед вслед за вошедшей дочкой, дочка радостно пялит на нас глаза-вишенки. — Я на минутку. Мы тут были с Фалафелем в синагоге… Мы на минутку…

Эти субботние визиты — ритуал. «На минутку» — всегда на несколько часов. Даже по стуку, в субботу верующий еврей Генрих не пользуется звонком, понятно, что это Генрих с Фалафелем. Наташка даже просит меня будить ее по субботам, если она не просыпается сама, к приходу Генриха и Фалафеля.

— Здравствуйте. — Генрих с Наташкой целуются. — Вы все хорошеете, дорогая.

Генрих не снимет сразу ни халат, ни шляпу. Некоторое время будет топтаться в одеждах и только через четверть или полчаса начнет раздеваться.

— Опять новый халат, — отмечает Наташа. — Где вы их берете, Генрих Яковлевич?

— Поменялся на картинку с Грачевыми. — Видя, что мы никак не реагируем на фамилию Грачевы, спрашивает: — Вы что, не знаете Грачевых?

— В синагоге евреи еще не пытались вас линчевать, Генри? — пробую съехидничать я. — Халат — разве не мусульманская одежда?

— Ну нет, ну что вы… Общевосточная одежда. Но вообще-то они, конечно, смотрят на меня с большим удивлением.

Удивление — не то слово. Генрих сам говорил мне, что местные евреи считают его сумасшедшим, мишугэном, и если его пускают еще в синагогу, то только потому, что сын его, четырнадцатилетний Давид, учится на раввина. Папочка же Генрих, с точки зрения местных евреев, существо неблагонадежное. Босяк, богема…

Генрих художник. Я познакомился с ним восемь лет назад в Нью-Йорке, на очень светской парти, в доме на Парк-авеню. Тогда у Генриха не было еще седых волос. Тоненький и надменный, он стоял, окруженный свитой дам-поклонниц. Энергичные дамы время от времени выуживали из толпы перспективного покупателя и немедленно же утаскивали его смотреть картины Генриха. В одной из удаленных задних комнат расположилась выставка художника. В те времена Генрих подолгу жил в Нью-Йорке, наезжая туда из Парижа. Он был тогда еще с женой Майей, я — с Еленой. Теперь у Генриха в подружках быстро сменяющие друг друга девочки в возрасте семнадцати — двадцати, а у меня — Наташка.

Освобожденная от верхней одежды Фалафель сидит у печки на застланной зеленой тряпкой низкой скамье и, улыбаясь, перекладывает из одной ладошки в другую апельсин, выданный ей. Фалафель всегда сидит на этой скамейке в начальный период визита, первые несколько минут, потом она растекается по квартире. Впервые Фалафель побывала у меня в гостях шестимесячным зародышем в животе мамы Майи. Генрих утверждает, что Фалафель тащит его ко мне, если им случается идти по моей улице. Может быть. Совсем еще недавно Генрих привозил Фалафель в коляске, энергично толкая коляску перед собой. В моей прихожей Фалафель училась ходить и несколько раз рухнула в изнеможении на пол, головой вперед, смеясь и визжа от боли. Фалафель — существо военно-полевое, быстро адаптирующееся и приспосабливающееся к обстановке. Наблюдая за Фалафелем, начинаю понимать, почему евреи такая живучая нация.

— Куда вы отправляетесь на Бон аннэ[3]? — интересуется Генрих серьезно. Он мешает русские слова с французскими, так как покинул пределы города Ленинграда пятнадцать лет назад. Наташка покинула город на Неве восемь лет назад.

— Каково, на хуй, Бон аннэ, Генри! Наташа должна быть в кабаре всю ночь. Программа только начинается в двенадцать ночи.

— Жаль! Мы могли бы пойти все вместе на изумительную парти…

— А после изумительной парти нас обвинили бы в краже денег или в похищении семейных ковров.

— Ну нет, ну что вы, Эдвард! Как можно. — Генрих морщится и… смеется. — Вы знаете, Наташа, последнюю историю, когда моих друзей обвинили в том, что они украли ковер?

— Это когда вы ходили к австралийке с Лимоновым и Фалафелем? Когда Лимонов пришел голый?

— Не голый, а в бушлате на голое тело, — поправляю я ее. — К тебе же и торопился.

— Торопился! Было четыре часа ночи. Ебался, наверное, и муж пизды тебя спугнул!

— Разделся я для того, чтобы танцевать было удобнее.

— Нет-нет… — решает защитить меня Генрих. — Эдвард был очень веселый. Танцевал, всех завел и вдруг исчез. Искали мы его, искали, нет Эдварда…

— Эдвард позвонил мне в три часа ночи и сказал, что сейчас придет. Если же не придет, чтобы я шла искать его на набережную. Когда я спросила его: «На какую набережную, Эдвард?», он сказал: «На ту, что возле церкви». «Возле какой церкви?» — спросила я. Но он повесил трубку.

Наташка рассказывает с удовольствием. Ей нравится эта история, подтверждающая, что Лимонов тоже имеет слабости, тоже иногда напивается до потери сознания, что не только она — дикая, но и Лимонов дикий.

— Я такая дура, Генрих! Как верная женщина, я взяла в карман кухонный нож, на случай, если кто-нибудь пристанет ко мне на набережной, и пошла.

— Великолепно! Представляю себе, как изумительно вы выглядели… С ножом. — Легко увлекающийся Генри довольно хрюкает. — Ну?

— Лимонова я не нашла. Но видела полицейский автомобиль. Я поискала его немного и вернулась домой. Мне стало страшно. Там никого не было, ни души! И еще я подумала: «Как же я найду Лимонова? Может быть, он лег между машинами и лежит. Там машины были запаркованы. Эдвард ведь любит прятаться и чтоб его искали…»

«Бедная Наташа!»

Раньше Генрих брил волосы надо лбом. Зачем — неизвестно. Съездив осенью в Соединенные Штаты, он, слава богу, вернулся уже с новой прической — волосы надо лбом заросли, и он срезал седые редкие патлы равномерно-коротко. У него крепкая шея, сдвинутый набок нос, объемистая грудь, и, коротко остриженный, он мог бы напоминать крепкого моряка торгового флота. Если с него снять халат, разумеется.

— Он явился через час после меня, вбежал в ливинг-рум и упал на диван. «Где ты был?» — спросила я его. Он промычал, что его забрала полиция. Он ебался, Генрих, вы от меня это скрываете! — заключает Наташка.

Я знаю, что она в свою гипотезу не верит, но гипотеза ей нравится. Что ж, пусть получит удовольствие.

— Я торопился домой. К тебе, — в который раз терпеливо объясняю я. — Все мы там упоенно плясали, как в диско. Ой, подумал я, Наталья, очевидно, уже вернулась из кабаре! И стал искать тишот и свитер, я снял их, потому что было жарко. Найти свои тряпки я не смог. Потому я надел бушлат на голое тело и тихо ушел.

— А на следующий день австралийская хозяйка парти позвонила мне и сказала: «Это ваш друг в очках украл 1300 франков у моей руммэйт. Если он не украл, почему он так неожиданно ушел?» — Генрих хохочет.

— Да… железная австралийская логика. А вы паникер, Генри. Сейчас вы смеетесь, но тогда звонили мне растерянный. Почему вы не послали австралийскую пизду подальше? Что за мудацкая манера обвинять людей в краже, так вот, за здорово живешь…

— Только вы и я были чужие на этой парти, Эдвард.

— Генрих, дорогой, французы говорят, что предают только свои. Мы были с вами самыми приличными людьми на этой парти. Я даже оставил свои вещи. Где моя тишот с надписью «Кокаин» во всю грудь? Такая тишот стоит пару сотен франков. И свитер…

— Вот. Ебался и оставил вещи впопыхах. — Наташка пробует проиграть ту же пластинку опять.

— Перестань пиздеть! — На сей раз я говорю это суровым тоном.

И тотчас же жалею о сказанном, ибо с Наташкой нельзя даже в шутку обращаться грубо, она может удариться от грубости в запой. Она не пойдет в кабаре и будет жить у подруги Нинки, пить, кричать, слушать русские песни до тех пор, пока я не позвоню и не уговорю ее вернуться домой. Взрыв может случиться по любой причине. Оттого, что юбка сидит не так, как ей хочется, оттого, что я, оговорившись, назвал ее Леной (один раз), оттого, что она увидела старую фотографию, где я изображен с давно забытой мной женщиной. Повод не важен. Кажется, она пропустила «перестань пиздеть» мимо ушей.

Мы сидим по обе стороны круглого шаткого стола, он помещается у окна прихожей, а Генрих, уже без шляпы с риноцеросом, но еще в халате, вытанцовывает по прихожей свой обычный гостевой танец. Он хохочет, острит, даже как-то по-особенному подхрюкивает, когда сказанное им ему самому нравится. Время от времени он сощипывает что-то со стола и опять обтанцовывает прихожую. Почему мы не сидим в ливинг-рум, которая и больше, и уютней, — загадка. Если я предложу перейти в ливинг-рум, мы туда перейдем, но я уверен, что уже через четверть часа, неожиданно для самих себя, вновь окажемся в прихожей и Генри будет танцевать по черно-белым, как в бане, шашечкам пола.

— Генрих, бля! Вы что, не можете положить себе варенье на блюдце? Перестаньте жрать прямо из банки!

— Простите… — хрипит смущенно Генри, — я только одну ложечку. — Проглатывает варенье, облизывает ложку и кладет ее на стол.

Фалафель, уложив на скамейку пустую винную бутылку, нежно баюкает ее, укрыв до горлышка грязным носовым платком папы Генри. По крайней мере каждую пятницу Генрих изымает Фалафеля от мамы Майи и старших детей и возвращает в семью в понедельник. Помимо уик-эндов, Генри пользуется любой возможностью, дабы заполучить Фалафеля. Еще недавно он и Майя похищали друг у друга Фалафеля. Несколько раз в дело вмешивалась полиция. Сейчас отношения у них более ровные, и Генрих берет Фалафеля всякий раз, отправляясь писать картины на ферму в Нормандию. Иногда Фалафель и Генрих живут на старой ферме у леса по нескольку месяцев. Генрих, в отличие от всех других известных мне отцов, любит возиться с детьми и преспокойно таскает с собой Фалафеля на парти. Если парти вдруг затягивается до четырех утра, как то у австралийской пизды, Генрих укладывает Фалафеля спать где-нибудь в теплом уголке на ворохе пальто. Благодаря свободному цыганскому воспитанию у Фалафеля надутые, красные, как у клопа, насосавшегося крови, щечки, живой темперамент и неиссякаемая энергия. Единственная дисциплина, по которой Фалафелю следовало бы поставить кол, — языкознание. Она говорит сразу на трех языках: русском, французском и идиш. Понять трехгодовалое существо невозможно. У нее свой, фалафельский язык. Корова на ее языке называется, например, «фа». Исследуя этимологию «фа», возможно предположить, что дитя образовало это слово из двух слов: русского «корова» и французского «ля ваш».

Ребенок-филолог что-то ласково бурчит уснувшей бутылке.

— Аки? — вдруг спрашивает она папу Генриха, проносящегося в который раз по периметру прихожей. — Аки? — настаивает она. — Где Аки? — У Фалафеля расстроенное личико.

— Лаки вспомнила, — переводит Генрих. — Ух ты, Фуфуля, маленький человечек…

Смерть афганского рефюджи

Афганская борзая Лаки, терпеливое узкое животное с грустными итальянскими глазами-маслинами, со свалявшейся шерстью цвета старых листьев, обнаружившихся весною под снегом, умерла в августе.

Генрих, Фалафель, Наташка, писатель и их молодые друзья Адель, Фернан, Тьерри и Пьер-Франсуа — все они жили на ферме Генриха. Жгли камины: готовили крепко пахнущие деревенские обеды, ссорились, мирились, короче говоря, бурно жили. И за ними наблюдало обычно лежащее у камина животное Лаки. Однажды животное исчезло.

В тот вечер они сидели в зале вокруг большого стола, только что отобедав. Адель привычно сворачивала время от времени пушку-сигаретину, начиненную смесью табака с гашишем, и пускала ее по кругу. Когда Адели надоедало трудиться на сигарной фабрике, ее сменял Пьер-Франсуа. Писатель и Наташка еще пили красное вино. Молодые французские друзья пили красное вино исключительно за обедом, бывшие же советские товарищи с наслаждением потягивали красное вино круглые сутки. Генрих, обожравшись, и обожравшись поспешно, он всегда ест так, как будто боится, что у него вот сейчас отберут еду, переваривал пищу и неумело, но нахально наигрывал на гитаре. На гитаре было пять струн. Генрих дергал пять струн и пел хрипловато и нагло неприличные русские частушки, сопровождая их взрывами хохота. Тьерри прыгал по залу, время от времени становясь в позу каратиста, рубил ребрами ладоней воздух и одновременно ругался с Адель, они боролись за Фернана. Фернан (он и Адель только что выкрасили половину волос в цвет куриного бульона) пытался примирить лучшего друга и петит-ами, но ему это не удавалось. Самый приятный из собравшихся, красивый Пьер-Франсуа, прядь длинных, по парижской интелломоде, волос упала ему на лоб, с улыбкой наблюдал за Генрихом, вслушиваясь в непонятные русские слова. Писатель сидел, обнимая подружку за голые плечи, на ней было черное платье, оставлявшее открытыми плечи и спину. За сутки до этого они поссорились и долго дрались в присутствии всех обитателей фермы, включая уехавших утром еще пятерых гостей. Теперь они сидели мирные и ласковые, и писатель пожимал рукою Наташкину холку. Зверь тихо мурлыкал.

— А где Лаки? — спросил внезапно Генрих, прислонив гитару стоймя к столу.

— Аки? — повторила из кресла голая Фалафель. — Аки…

— Никто не видел Лаки? — повторил Генрих по-французски.

Адель и Тьерри продолжали увлеченно ругаться, Фернан продолжал пытаться их примирить, и только Пьер-Франсуа, приветливо улыбаясь, склонив голову так, что прядь волос упала ему на руку, ответил:

— Когда еще было светло, я видел, как он бежал за амбар в сторону леса.

— Шьен[4]? — спросила Адель. — Я видела, как он подлез под забор и побежал по дороге, ведущей в деревню.

— В какую деревню? В Суше, куда мы ходим за продуктами, или в дальнюю?

— В дальнюю деревню.

— Вот подлая тварь! — Лицо Генриха изобразило глубочайшее презрение. — Предатель Лака побежал к соседке. Он предает меня за кусок мяса. Конечно, ему у нее хорошо. Там он спит на лисьей шкуре, и она специально покупает ему филе… Вы такое видели, собаке — филе?!

Генрих очень любил Лаки и таскал животное за собой повсюду. Его собака гуляла больше, чем любое, взятое наугад, парижское животное. Даже, может быть, больше, чем иной парижский клошар. Но, как и по поводу воспитания детей, по поводу воспитания собак у Генриха была своя теория. Генрих считал, что собаку не следует перекармливать, что она должна знать свое место, что ей нельзя давать куски со стола… С помощью целого кодекса подобных мудрых правил Генрих управлял жизнью Лаки. По приезде на ферму Генрих два дня держал Лаки в доме, привязанным у входной двери, и был непоколебим ко всем попыткам Наташки, жалостливой, как всякая русская женщина, убедить его отвязать «бедную собачку».

— Нельзя, убежит! — твердил Генрих.

Писатель встал и подбросил дров в камин. Целый день он отчаянно колол огромные пни, твердые, как нормандский камень, и вот теперь розоватый огонь с удовольствием пожирал плотные клетки дерева. Старая нормандская ферма о двух этажах снабжена на цокольном этаже двумя каминами королевских размеров. Тот, у которого за столом сидела компания, даже обладал скамейками внутри камина, по обе стороны от пламени. У камина стояли кожаные кресла, неизвестно какими путями приблудившиеся к мебели Генриха. На одном, если Генрих забывал о нем, охотно дремал Лаки, на другом вертелась Фалафель, если уставала бегать по дому. Сейчас голая Фалафель дремала в кресле, кресло же Лаки было пустым.

«Ведьма… бестия, я ее проучу! Прошлой зимой она выбила мне стекло в доме для того, чтобы выманить меня из Парижа. О, зачем я связался с нею, выебал ее однажды! Зачем? Она хочет переманить к себе Лаки. Он ей не нужен, нет, она делает это только из удовольствия досадить мне. Ах, ведьма! — Генрих зло тронул струны гитары. Злобность ему не идет, очевидно, он знает это. Он рассмеялся. — Ну что же, если он не возвратится сегодня, завтра придется сесть на вело и поехать забрать его оттуда».

Генрих хмыкнул, и хмыканье его обозначало, по-видимому, и презрение к подлой соседке, из ревности переманивающей у него собаку, и подчинение судьбе, мол, делать нечего, придется ехать.

— А она… — Генрих издал самый энергичный из трех гитарных аккордов, каковые он только и умел извлекать из гитары. — Она только этого и ждет! Стерва!

Генрих потрогал гитару и пропел припев песни, сочиненной им самим:

Ах, луна, луна и небо синее…

С черною блестящею звездой…

Очевидная абсурдность текста не мешала Генриху исполнять свою песню с полнейшей серьезностью каждый вечер. После частушек, которые он и Наташка также регулярно исполняли всякий вечер. Писатель лишь один раз присоединился к ним и провыл пронзительным фальцетом несколько неприличных, срамных частушек. С Наташкой у них противоестественно противоположные голоса. У него очень высокий (иной раз кто-нибудь по телефону называет писателя «мадемуазель»), у нее могуче низкий.

Так как Генрих заранее запланировал в тот вечер культурные мероприятия, то все встали и принялись за работу. Генрих с помощью Пьера-Франсуа установил в гостиной проекционный аппарат и повесил на стену экран. Юноши перетащили из столовой залы в гостиную стаканы и бутылки с вином, а Адель перенесла свой арсенал сигаретной бумаги, табака и гашиша. Сияя бульонной частью волос, Фернан притащил несколько жирных бревен и загрузил их в камин. Компания расселась на буквой «п» составленных сиденьях, окаймленных одной, самой длинной в мире двадцатиметровой подушкой (Генрих утверждал, что подушка эта, найденная им на улице, сработана известнейшим парижским внутренним декоратором), и начался просмотр.

Картины Генриха радикально противоположны тому Генриху, каким он виден миру. Рациональные, одна из разновидностей современного абстракционизма, они прошли перед аудиторией во вспышках проектора, и аудитория воздержалась от комментариев. Фотографии голых моделей Генриха (он профессионально, но лениво снимает эротические сцены, сдирижированные им же), напротив, вызвали многочисленные комментарии Фернана, Тьерри и самого Генриха. Затем на экране вдруг возникла очень наглая Наташка в черном костюме и черной шляпке с вуалеткой, террористкой выходящая из дорогостоящей двери, которую почтительно распахнул перед нею швейцар. Молоденький швейцар, на какового террористка чуть скосила острые глаза.

«Вау-у-ва-а-ааа!» — зашумела аудитория.

Писатель горделиво пошевелился рядом с живой Наташкой, которая, напротив, стеснительно заерзала рядом с ним, при этом не забыв нагло улыбнуться, может быть, по всем лучшим стандартам американской школы моделей. Наташка — существо храброе, но необыкновенно стеснительное, только мало кто об этом знает. Для преодоления смущения она всегда нуждается в алкоголе. При ее росте, при ее голосе, резкости и дикости она производит впечатление агрессивной, но она стесняется, писатель-то знает.

…Опять были голые маленькие француженки Генриха с мятыми грудями, сидящие в окнах, лежащие на лестницах. И вновь Наташка, на сей раз в золотом платье, стоящая уперев руки в бока, выставив ногу в черном чулке в разрез платья, волосы — дикий рыжий колючий куст. Наташка — могучая истязательница и укротительница лос-анджелесских мужчин. Генрих было убрал ее, заменив своими голышками, но аудитория потребовала: «Обратно!», и все полюбовались еще некоторое время грозной Наташкой.

Именно тогда в главную дверь заскреблись.

— Лаки, — определил Генрих и, отперев дверь, впустил собаку.

Лаки виновато и безмолвно пробежал в угол зала и лег за камином.

— Где ты был, предатель? — начал Генрих строгим голосом, став над животным. Но строгость тотчас же исчезла, сменившись другой интонацией. — Ну, отдыхай, отдыхай… Запыхался. Издалека, как видно, бежал. Куда бегал, а, Лаки? Далеко?

Наташка встала и присоединилась к Генриху:

— Ой, он весь дрожит, бедненький! Генрих, что с ним?

Все снялись с мест и столпились вокруг животного. Лаки тяжело и сипло дышал, и время от времени бока его сотрясала дополнительная, не в ритм дыхания, судорога.

— Он заболел! — закричала русская женщина. — Ой-ой, смотрите, у него дергаются задние ноги. Генрих, нужно что-то сделать! Нужно вызвать доктора! Он умирает!

Генрих, опустившись на колени, погладил Лаки по голове, и пес тускло посмотрел на хозяина одним глазом. Виновато, как показалось писателю.

— Он притворяется… — сказал Генрих. — Он хитрый, он притворяется больным, чтобы я его не ругал. Он чувствует, что виноват, и хочет, чтоб его пожалели. Он хитрый пес! Вы не знаете афганских борзых…

Все это Генрих проговорил, впрочем, не очень уверенным тоном. Снизу он посмотрел на писателя, старшего, как бы спрашивая подтверждения.

— По-моему, он заболел. Как бы ноги не отнялись. — Про себя писатель думал, что все это очень похоже на предсмертную агонию. — Нужно вызвать врача.

— А что сделает врач?.. К тому же не так легко вызвать ветеринара в одиннадцать вечера. И ветеринару нужно платить…

Все знали, что у Генриха нет денег. Ферма есть, а денег нет.

— Заплатим, — сказала Адель, — соберем деньги. Нужно же что-то сделать.

— Ой, он умирает! — захныкала Наташка и закрыла лицо руками.

— Наталья! — проскрипел писатель сквозь зубы. — Не разводи панику!

Генрих поднялся наверх позвонить доктору. Наташка пошла в столовую и вернулась с бутылкой вина. Писатель хотел было заметить ей, что она много пьет, но удержался от замечания ввиду чрезвычайных обстоятельств.

Ветеринар появился в сопровождении жены и двух мальчиков-подростков, все они прикатили в тупорылой консервной банке — в автомобиле деревенской конструкции. Он с любопытством оглядел компанию, с особенным вниманием остановился взглядом на Наташке в черном платье до полу и с потеплевшим от слез лицом… После этого уже доктор осмотрел Лаки. Один из мальчиков был послан к автомобилю и вернулся с саквояжем доктора. «В каждой профессии свои моды, — подумал писатель. — Почему доктора неуклонно предпочитают саквояжи, а не портфели или чемоданы?»

Поправив очки без оправы, высокий доктор, согнувшись, присел над Лаки и, покопавшись в саквояже, извлек оттуда шприц. Хрустнув ампулой, он попросил Генриха и Адель подержать животное. Наташка стояла ближе всех к доктору и дернулась было предложить свою помощь, но, зная ее неловкость и учитывая, что, судя по запаху изо рта, она уже прилично выпила с горя, писатель удержал ее за руку, прошипев: «Не лезь!»

Если бы писатель допустил ее участвовать в действии, она наверняка совершила бы что-нибудь абсурдное. Толкнула бы доктора под руку, упала бы, может быть, на Лаки или бы так ухватила собаку, что та бы взвизгнула. Она могла и споткнуться о докторский саквояж, она всегда спотыкается о предметы ногами, оттого у нее на ногах постоянные синяки. Наташка очень зло и яростно посмотрела на писателя, но осталась на месте.

Ветеринар выпрямился:

— Я сделал ему успокаивающий укол. Теперь он будет спать, и, надеюсь, к утру ему будет лучше. Переутомился бедняга.

Адель задала доктору вопрос, которого писатель не понял, поскольку и стоял в некотором отдалении от их группы, и устал от французского языка в этот вечер порядочно. Защелкнув саквояж, доктор выпил предложенный ему стаканчик вина и, увлекаемый молчаливой женой, отправился к выходу. Население фермы потянулось к камину. Идущий за всеми писатель слышал, как ветеринар сказал Генри, прощаясь: «Если к утру ему не станет лучше, позвоните мне домой».

— Ох, как ему было интересно попасть в мой дом! — воскликнул Генрих, закрыв за ветеринаром дверь. — Местные считают, что у меня на ферме дни и ночи происходят дикие оргии. Для того, мол, я и купил ферму у самого леса. Можете себе представить, Эдвард? Видели, как он зыркал глазами вокруг? А жена (Генрих довольно всхрапнул)… притащилась с ним, побоялась отпустить мужа одного в дом греха…

— А что за укол он сделал Лаки?

— По-моему, просто глюкоза. Что толку от глюкозы. Но деньги взял.

— Почему он не должен был брать денег? Вы что, его приятель?

— Да за одно удовольствие посмотреть, как я живу, он должен был заплатить мне деньги!

Лаки лежал на старом овчинном тулупе, который под него подсунул Генрих. Перед ним стояла миска с вареным мясом и миска с водой. Дышал он уже ровнее, и ноги не подергивались.

Писатель проснулся в восемь утра от звука голосов. Голоса, не шумные, но испуганные доносились снизу. Наташка еще спала, покрыв нос краем одеяла. Писатель встал и приоткрыл окно. От леса и поля в комнату проник крутой запах нормандской провинции. С близлежащего пастбища задумчиво помыкивали коровы, а с неба абсурдно и по-осеннему провыл сквозь атмосферу самолет.

Он сошел вниз. У входной двери, под электрическими счетчиками, рядом с большой костью лежал на боку Лаки и подергивал задними лапами точно таким же образом, как до прихода доктора вчера вечером. И так же неровно и шумно дышал. Над Лаки на корточках сидел Генрих и бормотал неестественно бодрым голосом:

— Хитрец, Лакушка, хватит притворяться. Вставай…

Увидев писателя, Генрих неуверенно сказал, глядя на приятеля снизу:

— Притворяется, хитрец!

Тьерри, наиболее мужественный из всей компании, появившись в дверях с чашкой чая, изрек по-английски:

— Умрет он на хуй, а не притворяется!

Писатель хотел в туалет. Он постоял над собакой некоторое время и, решив, что использовать туалет первого этажа, дверь в который находилась в двух шагах от умирающей собаки, неприлично и нечутко, поднялся наверх и использовал туалет второго этажа, из которого к тому времени уже вышла Адель. Когда он спустился вниз опять, все мужское население фермы уже собралось вокруг собаки. Сунув голову между плечами Фернана и Пьера-Франсуа, писатель успел увидеть, как дернулись в последний раз тощие задние лапы Лаки, вздрогнула челюсть, навсегда обнажив его старенькие клыки, и запотела смертью оливина глаза. Тотчас же на морду собаки сели две мухи.

— Ну вот, умер! — сказал Генрих, вставая. — Что же я буду делать? — Он был растерян.

— Будем хоронить. — Подражая мужественным, немногословным героям вестернов, писатель ушел из дома во флигель и принес оттуда две лопаты и кирку. — Берите! — скомандовал он Тьерри и Фернану и тронул за плечо Генриха, сгонявшего мух с трупа собаки.

— Где вы хотите, чтоб мы его похоронили, Генри?

Ветеринар признался по телефону, что еще вчера был уверен, что Лаки умрет, но из человеколюбия не сказал об этом Генриху. Еще он сообщил, что собака отравилась или ее отравили. Может быть, крысиным ядом. Что хоронить животных самим по новому закону не разрешается, следует вызвать специальный сервис, но если Генрих похоронит Лаки незаметно и быстро, то и ему, ветеринару, и населению фермы будет меньше хлопот.

На выбранном Генрихом первоначально месте у ручья, когда они сковырнули густой скальп травы, обнаружились плотно слежавшиеся старые камни. Генрих утверждал, что когда-то на месте его нормандской фермы стоял нормандский замок. Рыть могилу в фундаменте нормандского замка было так же тяжело, как долбить скалу. Посему могилокопатели перебрались за студию Генриха (бывшая конюшня, в крышу которой Генрих в хорошие времена врезал обширные окна) и стали рыть могилу у забора, у дороги из деревни в лес.

Было солнечно, но уже холодно. Спортивный Тьерри и писатель срубили лопатами траву и стали вгрызаться в грунт, пересеченный в тысяче мест корнями мелких растений. Фернан стоял рядом, с киркой. Бодро и крепко пахло свежей землей, как агрессивным мужским одеколоном.

— Роем могилу для афганского рефюджи, — заметил писатель. — Интересно, какого вероисповедования он был?

— Мусульманин. Вне сомнения, — сказал Фернан.

Фернану рытье могилы, судя по выражению его лица, нравилось. После смерти несколько лет назад Лулу — его петит-ами — от сверхдозы героина Фернан несколько раз пытался покончить с собой. Смерть, очевидно, вызывала в нем острое любопытство и очаровывала его. (Как и многих французских юношей определенного типа.) В последний раз (со слов Тьерри) Фернан почти попал туда. Теперь они отправляли туда собаку.

Писатель чувствовал себя странно, потому что уже очень давно никого туда не провожал. Друзья, растерянные по свету, отбывали туда сами, без его участия. Он никому не рыл могил, никого не провожал в последний путь и как бы лишен был все эти годы части жизни. Теперь он энергично участвовал, использовал возможность, перерубал лезвием лопаты встречающиеся корни, подрезал края ямы. Изо ртов юношей исходили парки в виде крон деревьев.

— Отмучился, счастливец… — грустно сказал подошедший Пьер-Франсуа. — Помочь?

Тьерри передал ему лопату и взял у Фернана кирку. Он никогда не упускает случая поупражняться физически. Вообще-то писатель, как самоназначенный командир взвода, собирался взять кирку, но он не протестовал и только мягко посоветовал Тьерри, где следует углубить яму.

От дома по траве, ковыляя, подошел растерянный Генрих без джинсовой шляпы, его обычного головного убора в деревне (отсутствие шляпы указывало на крайнюю степень растерянности), и Наташа. Писатель ожидал, что обожающая трагедии Наташка будет выть так, что прибегут пейзане из всех окружающих деревень, но она оказалась на высоте и только провыла обычное:

— Лимонов! Какой ужас! Что же это такое! Бедный Лаки! Бедный, бедный Лаки!

Наташка была в рубахе из газетной ткани, а поверх рубахи она натянула черную кофту, может быть, кофта символизировала траур.

— Как вы думаете, Эдвард, во что мне его завернуть? У меня есть хорошая ткань на костюм. Отрез. Целых три метра. Майя когда-то привезла от родителей из Израиля. Может быть, мне завернуть Лаки в отрез?

— Лучше в белую ткань. В простыню, например. У вас есть старая, но чистая простыня?

— Я услышала, внизу гудят, говорят что-то. Прислушалась: «он умер… он умер», — запричитала Наташка. — Думаю, как это умер? Ведь ему же вчера стало лучше… — В голосе ее послышались истерические нотки, но еще слабенькие.

«Не напилась бы к вечеру», — подумал писатель. Пришла Адель. На руке у нее сидела непроснувшаяся, очевидно, еще и потому тихая Фалафель.

— Я встала раньше всех, — сказала Адель. — Я видела, как Лаки пошел, слабый, качался, в поле к коровам. Полежал там и вернулся. Лег у двери и стал умирать.

— Это он с участком прощался, — хмуро сказал Генрих.

— Сколько ему было? — спросил Тьерри.

— Девять лет. Старик уже был.

— Какой ужас! Бедный Лаки! — взвыла Наташка.

— Он хотя бы будет лежать во французской сочной земле, среди трав и корней. Над ним вот дерево. Недалеко расхаживают коровы… А где мы будем лежать, еще неизвестно, — вздохнул писатель.

— Гуд экзерсайз, Эдвард! — Запыхавшийся Тьерри желал быть резким и циничным.

Писатель поглядел в небо, откуда на них изливалось солнце позднего августа и прилетал ветер, и подумал, что смерть должна витать свободно и легко среди человеков и что смерть в городе унизительна и некрасива, а вот смерть в деревне естественна и хороша. И они хоронят свое животное без посредников, сами, и весь набор чувств налицо. Один из редких моментов гармонии между жизнью, смертью и людьми. И ребята, как взвод, роющий окоп, копаются в земле, и на одно горькое слово Пьера или Фернана всегда есть циничное замечание Тьерри.

— Мы устойчивый взвод, — решил писатель. — Гуд экзерсайз перед завтраком! — поддержал он Тьерри.

Неся перед собой труп собаки, завернутый в белую скатерть, к ним подошел Генрих, так и не надевший шляпу.

— Не удалось согнуть ему лапы. Уже застыл… — сообщил он взводу. И, оглядев яму, а потом труп собаки в саване, объявил: — Не влезет! Дай мне лопату, Пьер! — Прыгнул в яму и начал заострять утлы. — Чтоб ноги уместились, — объяснил он.

Наташка коснулась рукой торчащей из импровизированного савана лапы.

— Ой, какой твердый! Какой ужас!

Восклицание «Какой ужас!» — символ Наташкиной психологической структуры. Она пользуется им десятки раз в день. Она от жизни в восторге и в ужасе или в ужасном восторге.

Потрудившись еще некоторое время над ямой — копать могилу оказалось делом нелегким, даже могилу для собаки, — они опустили труп в яму. По правилам (так во всяком случае пишут в книгах о похоронах людей, но, вне сомнения, эта же традиция применима и к похоронам животных) Генрих первым должен был бросить на труп Лаки горсть земли. Как ближайший родственник афгана. Однако не знающий традиции или забывший о ней, Тьерри сделал это первым. После него уже высыпал свою горсть Генрих, а за ним и весь взвод, взмахивая лопатами, стал заполнять яму землей.

— Лежи тут, Лакушка, тихо! — выпрямившись, сказал Генрих.

— Пусть он попадет в собачий рай со сладкими мозговыми косточками, — пожелал уходящему писатель.

— Прощай, Лаки Махмуд! — попрощался Фернан.

— Пожалуйста, накройте могилу травой, Эдвард… — попросил Генрих.

Сам Генрих должен был срочно ехать в Париж, отвозить бывшей жене Фалафеля. Зачем Майе вдруг так срочно понадобилась Фалафель? Чтобы испортить ему настроение, утверждал Генрих. Маскировка же места захоронения была необходима, чтобы их не заложили пейзане или кавалерийская школа, ежедневно галопирующая в лес и обратно. Замаскировать могилу рекомендовал ветеринар.

Адель уселась за руль крошечного автомобильчика, Генрих с Фалафелем уселись рядом с ней, и автомобильчик, сделав круг, пыхтя выехал со двора. За забором, против свежей могилы, автомобильчик остановился.

— Прощай, Лакушка! — Содрав с головы шляпу, серьезный Генрих выставил голову в окно. — Пока, ребята, вернусь завтра к вечеру.

— Аки… — улыбнулась внезапно ничего не понявшая Фалафель.

Глава третья

— Пойдемте завтра со мной в баню, Эдвард? — Генрих схватил со стола миску с остатками вчерашнего, должно быть, полускисшего помидорно-огуречного салата. Усевшись рядом с Фалафелем у шоффажа, он начинает неаккуратно поедать салат.

— Не пойду. Я ровным счетом ничего не вижу в банях. У меня зрение минус восемь. Все удовольствие от бани пропадает, если вы мечетесь в пару, ни хуя не видя.

— А вы в очках…

— Очки моментально запотевают. Какой от них толк…

— Это смотря какой пар… — вмешивается неожиданно рассудительная Наташка. — Если сухой…

— Откуда же сухой пар в бане? На то и баня…

— Слушайте, Эдвард, я хочу построить баню у себя в деревне… — Генрих мечется с пустой миской, не зная, куда ее определить. Наконец, отодвинув американский флаг, оставляет миску в китченетт. — Вы когда-нибудь строили баню, Эдвард?

— Нет. Вот фермы я в Соединенных Штатах перестраивал, стены из кирпича клал. Но баню никогда не строил. Однако в настоящих деревенских банях бывал.

— А вы помните, как они устроены?

— Помню, — говорю я неуверенно. — Вначале предбанник, и в нем располагается печь, а из предбанника дверь ведет в баню. Стены каменные, только не из слоистых пород камня, как ваш дом, а лучше бы из валунов. Стена, разделяющая баню и предбанник, является одновременно задней стенкой печи. На печи греются ведра с водой. Закипевшая вода выплескивается на камни в бане — чтобы было много пара. Вверху можно сделать маленькое окошко. Когда баня натопится, мужик с бабой заходят. Мылятся, хлещутся березовыми вениками и визжат от восторга. В баню нужно обязательно с бабой идти.

— О, вы хорошо знаете баню, — говорит Генрих абсолютно серьезно. — Может быть, поможете мне построить баню в Нормандии?

— Помогу. Почему нет? Я только печи класть не умею.

— Я умею. Я клал печи, — уверенно заявляет Генрих.

Можно подумать, что два строительных рабочих беседуют, а не художник с писателем.

— Ох… — гудит Наташка насмешливо. — Чего вы только не делали в жизни, Генрих Яковлевич, где вы только не побывали… И вы, Эдвард Вениаминович…

— Поживете с наше, Наташка, и вы всему научитесь… Правду я говорю, Фуфуля? Фуфуля-родненький, Фуфуля-рэбит[5]… — Генрих ловко смахивает тыльной стороной ладони ниточку апельсиновой кожи, прилипшую к щеке Фалафеля.

Многодетный папа Генрих имеет богатый опыт в воспитании детей. Самое странное, что, вопреки всем педагогическим учебникам, клеймящим разделение семей, вопреки богемному образу жизни Генриха и его экс-жены, дети у них получились самостоятельные, веселые и энергичные.

— …Слушайте, Генри, меня сегодня чуть не побили. Не знаю, что и подумать. Странная какая-то история…

— Побили? — оживляется Генрих. Он любит всякие происшествия. И особенно детали происшествий.

Наташка нахально ухмыляется:

— Не слушайте параноика, Генрих. Лимонову везде теперь чудится CIA и другие разведки. Какой-то мудак толкнул его на рю де Розье и, вместо того чтобы извиниться, полез в драку…

— А вы? — Генрих готов к принятию сообщения, и глаза его горят от предвкушения удовольствия поглощения деталей.

Но я, пристыженный подружкой, решаю не вдаваться в подробности.

— Я ушел.

— Правильно сделали. Драться с человеком, толкнувшим вас на улице, пошло. Мы же не в штате Техас живем, а в Париже. Мы воспитанные люди. А что, вы знаете этого человека?

— Первый раз в жизни видел. И, надеюсь, последний. Он не местный, наших уличных ребят я всех знаю в лицо. У меня такое впечатление, что он поджидал меня на рю Фердинанд Дюваль. И он намеренно сделал несколько шагов в сторону, чтобы задеть меня. Выглядит как провокация.

— Но кто? — вопрошает Генрих заинтересованно. Поощряет меня продолжить тему.

— Не знаю. Но если американский иммигрэйшен-сервис не постеснялся выдать мне документ, который все полиции Европы воспринимают как фальшивый (печать, Генри, поставлена мимо фотографии!), то от них всего можно ожидать. Уж если они следили за актрисой Джоан Сиберж, даже за Хемингуэем.

— Кто они?

— Американские власти, представленные вне Америки, — CIA.

Наташка удрученно покачивает головой и, приставив руку к виску, постукивает по нему двумя пальцами, сигнализируя этим жестом мое якобы безумие.

— Но зачем им это нужно, Эдвард? — Генрих, американская часть жизни которого прошла в среде богатых нью-йоркских евреев, адаптировавших его, не подозревает о существовании другой стороны американской действительности.

— Как зачем? Меня следует наказать. Я автор нескольких книг, которые они классифицировали как антиамериканские. Публикация моих книг, в особенности моего первого романа, вышедшего уже, как вы знаете, на пяти языках, принесла американской стороне ощутимый идеологический вред. Я ответствен за еще одну, пусть маленькую, но трещину в фундаменте статуи Свободы. За это меня следует наказать. Легально я чист, я даже улицу перехожу только на зеленый свет, вот они и изобретают, пытаются хотя бы сделать мою жизнь неудобной…

— Какие у вас доказательства?

— Никаких. Разве что странный документ, выданный иммигрэйшен-сервис… И то они всегда смогут оправдаться. Скажут, что неумелая новая девушка в недрах сервиса всего лишь случайно поставила печать мимо фотографии. Однако за полгода до получения фальшивки я видел точно такой же реэнтри пермит в руках другого русского — журналиста и траблмейкера Вальки Пруссакова. Говорят, что подобные документы выдали всем плохим русским. С печатью, поставленной мимо фотографии…

— Вполне возможно. Но то, что вас пыталось избить CIA, вы никогда не докажете, Эдвард. Не сходите с ума.

Генрих и Наташка смотрят на меня снисходительно. Мне становится стыдно моих подозрений, и я, смеясь, объявляю:

— Есть и второй вариант объяснения странного нападения. Очень может быть, что толкнувший меня — «юноша с плачущим лицом» — любовник Наташи.

— Не читай мой дневник, подлый Лимонов! Нет у меня никакого любовника! — кричит Наташка.

— Вот… — довольно всхрапывает Генрих. — Это уже больше похоже на правду. Красавица, расскажите нам о вашем любовнике…

— Красивый, — говорю я, — лицо южно-оливковое, высокий… Но дурак, наверное, Генри, как все красавчики. Юноша с плачущим лицом…

Она вскакивает и бросается на меня. Я бегу от нее в ливинг-рум, Генрих гогочет, Фалафель визжит от восторга, а внизу у консьержки заходится лаем, как кашлем, собачонка — чуткий страж старого дома.

Юноша с плачущим лицом существует, хотя, разумеется, я не уверен, что это именно он напал на меня на рю де Розье. И Наташка встречалась с юношей с плачущим лицом несколько раз, гуляла с ним по ночному Парижу, юноша целовал ее и даже целовал в грудь. Я не знаю, делала ли она с юношей любовь, но в ее самом интимном дневнике, в том, что запирается на замок, я обнаружил следующие строки:

«На прошлой неделе (с субботы на воскресенье) я ходила ночью по Марэ с кем-то… Мы встретились в кафе и потом полночи гуляли по улицам. Он мне руки целовал и шею. Не возбуждал во мне животного желания, а какую-то тоску безумную вселял в меня. Кто он был? Я попрощалась с ним у ворот. Адье… Он где-то раздобыл мой номер телефона и позвонил, когда Лимонов уже приехал… Я — „Же не компран па…“ Зачем он позвонил? Все испортил. Хотя чего там портить — ничего не было. Испортил воспоминание ни о чем. О тоске. О сильном ветре. О том, что в окнах последнего этажа дома напротив скамейки, где мы сидели, ходила нагая женщина. О том, что на мне был черный свитер и он его поднял и поцеловал в левую грудь. Очень просто. Без страсти. И потом мы шли и шли. А он позвонил. Я даже не знаю, как его зовут…»

«Иду сегодня мимо кафе. Сидит парень за тем столиком, где я сидела в тот вечер. Я улыбнулась и прошла. Вот, думаю, и хорошо, что так. Но он выбежал: „Наташа!“ Я остановилась. Мы поцеловались. У него на щеке какая-то крошка. Я смахнула рукой. А глаза очень синие… И как будто слезы в них. Простой вид. Трак-драйвер[6]? Зачем ты мне звонил? — говорю я ему. — Я хотела, чтобы ты забыл. „Я и забыл обо всем на свете. Забыл. Понимаешь?“ Очень нервный. Вздрагивал. „Можно, я провожу тебя?“ Пошли. „Тю э бэлль“. Я…»

Далее она переживает по моему поводу и разводит различные сантименты, которые я опускаю. Невзирая на сантименты, свидания с юношей, однако, продолжались. И последнее свидание с обладателем плачущего лица состоялось за несколько дней до моего столкновения на рю де Розье. Он пришел к ней в кабаре.

«Мальчик с плачущим лицом объявился. И на хуя? Все то же. Даже ничего интересного не рассказал, а заплатил пять тысяч. Цветы потеряла где-то, у отеля примяла все кустики. Домой явилась в пять тридцать утра… Сегодня иду в кабак вместо парти (мы должны были идти на парти). Лимонов злой. А как мы ебались всего несколько дней назад. До слез просто. И Лимонов сказал: „Как же жить будем, если так сильно любим?“ И так всегда. Сначала нежно, а потом хуйня какая-то. И все я виновата. Сама. Блядский тайгер!»

История этой же ночи совершенно по-иному изложена в легальном дневнике Наташки, не запирающемся на замок. Там речь идет о знакомых из Лос-Анджелеса, которые явились в кабаре и к которым она отправилась в отель. Понимай, Лимонов, как хочешь, где она была и что делала. Почему, например, она «примяла все кустики»? Топталась ли пьяная по кустикам или же лежала на них с юношей с плачущим лицом? Лежать зимой на кустиках — глупо, сомнительное удовольствие. Замерзнуть можно. Я стараюсь не вдаваться в детали ночной жизни Наташки, если она ведет себя умеренно. К сожалению, она ведет себя в основном неумеренно. Постепенно она отбилась от рук, расслабилась. А ведь все начиналось с заморозков, и только постепенно оба оттаяли.

Тигр в Нью-Йорке

Великий организатор, он одолжил автомобиль у коротконогого русского и попросил скульптора Владимира сесть за руль. (Несмотря на русское имя, Владимир родился в Нью-Джерси от немецких родителей.) Сам предводитель уселся рядом со скульптором, и они отправились в Кеннеди-аэропорт встречать Наташку, прилетавшую из Лос-Анджелеса. На заднем сиденье поместилась поэтесса Джоан Липшиц. Писатель жил в квартире поэтессы, снимал комнату, некогда принадлежащую ее дочери, а до дочери — прислуге.

Сейчас трудно уже понять, почему он воспользовался услугами стольких людей для встречи подруги. Он мог ведь взять такси. Складывается впечатление, что писатель боялся оказаться один на один с Наташкой и потому ему нужна была психологическая поддержка. Промчавшись по мерзлым ноябрьским драйвам и хайвеям, под аккомпанемент неуверенных смешков полупьяного Владимира и все время тухнущий грустный джойнт Джоан, они наконец прибыли в Кеннеди-аэропорт. Было уже темно.

В аэропорту ремонтировали абсолютно нужное спускающимся с небес толпам жизненное пространство. Посему излишне сгущенные толпы, медленно кружась в завихрениях, подобно не быстрой воде, но медленной грязи, представляли из себя скорее грустное зрелище. Писателю, одетому в серый в стиле ретро-тренч-коат времен войны во Вьетнаме, аэропорт показался ужасающе тоскливым местом. Тоскливее всех ранее увиденных аэропортов, и ему захотелось возможно скорее покинуть грязно-грустное помещение. Увы, самолет дешевой авиакомпании, в котором должна была пересечь небо над Америкой Наташа, в назначенное время не появился.

Они стали ждать, с неудовольствием отмечая присутствие в помещении запахов дымков дешевых сигарет, несвежей одежды и едкого, иногда, запаха плохо отмытого клозета. Интернациональные залы аэропортов обычно пахнут приятнее. Американский местный зал аэропорта Кеннеди в тот вечер вонял отвратительно.

— Извини, Джоан! — застеснялся писатель, увидев, как старик неизвестного расового происхождения несколько раз вонзил угол чемодана в ногу Джоан.

Поэтесса, может быть, постоянно находящаяся в состоянии наркотического бесчувствия, не обратила ни малейшего внимания на удары и лишь спросила, разлепив липкий рот:

— Эдвард? Ты сказал, что Наташа пишет стихи? Может быть, она даст нам несколько стихотворений для «Илистой рыбы»?

Джоан и Володя уже несколько лет собирались выпустить первый номер литературного журнала «Илистая рыба». Название журнала удивительно соответствовало темпераменту и жизненной ситуации Джоан и Володи. Они были именно двумя разновидностями породы слепых, медленных и меланхоличных рыб, живущих в глубоких водах Нью-Йорка. Илистой глубоководностью веяло от обширной запущенной квартиры Джоан на Вест-Сайд-авеню, и только в комнатке, снимаемой писателем, была надводная атмосфера. По остальным четырем залам бродили, натыкаясь друг на друга, сомнамбулы: мама-поэтесса Джоан, сорока пяти лет, и любовник-сын Володя, тридцати лет, в два раза крупнее мамы.

Безропотно организовавшиеся по воле супермена-писателя сомнамбулы ожидали появления русской девушки.

— Как Наташа выглядит? — пошевелилась Джоан, прислонившаяся к грязной аэропортовской колонне.

— Как панкетка, — односложно ответил писатель и устремился к бреши в стене, откуда по фанерным временным туннелям, по деревянным мостовым, нескладно топая, выкатился грязный вал пассажиров. Местные, неаккуратные американские пассажиры, со свертками и сумками, деформированные тела, вскормленные джанк-фуд[7], оказались неожиданно карикатурными. Шествие возглавлял колесный стул, движимый мускульной силой черной медсестры в белых штанах и лжемеховой куртке. Колесный стул в хроме сиял и был самым ярким пятном в нерадостной толпе.

Когда он увидел Наташку, он не узнал бы ее, если б она не окликнула его: «Лима!» Темные очки, красная брезентовая куртка-дождевик, темные, толстой ткани брюки, туфли без каблуков, сигарета в руке. Наташка оказалась скорее похожа на стареющую женщину-журналистку, чем на обещанную им Джоан панкетку, рычащую певицу-тайгресс. Осенняя, постаревшая, она шла навстречу ему, стеснительно улыбаясь. Мгновенная досада при виде ее тотчас же отменила все восторги, которыми он собирался ее встретить (поцелуи, объятия, прыжок к ней навстречу).

Она, может быть, и сама поняла, что идет к писателю не такой, какой он хотел бы ее увидеть. Она смутилась, потемнела, еще сильнее стиснула сигарету в пальцах.

— Здравствуй, Наталья!

— Здравствуй, Лимонов. Я уже было подумала, что ты меня не встретишь…

— Ну как это может быть! Я же обещал. Иди. Нас ждут мои приятели…

— У которых ты живешь?

— Да. У которых я снимаю комнату.

— А где я буду жить?

— Увидим. Может быть, Джоан согласится, чтобы и ты пожила у нее.

Она была разочарована. Она ожидала другой встречи. А писатель ожидал другую женщину.

«Какая-то опухшая и, может быть, заебанная, — подумал он. — Почему она не могла поберечь себя последние дни и приехать ко мне красивой? Волосы она, кажется, даже не вымыла, они гладко зализаны назад и скреплены сзади заколками. (Даже сквозь стекла очков можно все-таки разглядеть синяки под глазами русской девушки. Он искал в толпе яркое пятно, а к нему вышла достойная представительница пассажиров.) Что я наделал! Зачем я ее пригласил в Париж! Единственное утешение, что до отбытия в Париж еще есть время. Можно еще все отменить. Можно все свести к ничему, к непоездке…»

Лица илистых рыб все-таки сумели выразить удивление. На обоих появилось выражение, которое приблизительно можно было перевести в следующие слова: «Как не похожа эта женщина на описанную суперменом Эдвардом полубабочку-полутигра. Или Эдвард спятил и не видит, какова его подруга, или в нем самом есть слабость не суперменская». Володя — илистая рыба мужского пола — повеселел. Не один он, следовательно, слаб. Джоан, женщина добрая, погрустнела. Ей хотелось бы верить, что хотя бы Эдвард-писатель силен, раз уж другие хорошие люди — поэтесса Джоан и скульптор Володя — слабы и безвольны. «Эдвард — супермен, — уверила себя Джоан, — он встает в восемь утра и вместо того, чтобы приложиться к джойнту, как я или Володя, Эдвард прилипает на полдня к пишущей машинке и работает. Книгу Эдварда выпускает скоро „Рэндом Хауз“. Я должна познакомить Эдварда с поэтом Джоном Ашбери. Обязательно».

— Хэлло, Наташа! — прожурчала Джоан и улыбнулась. Джокондовской, стеснительной, мутной улыбкой.

Писатель знал происхождение этой улыбки — десять лет уже Джоан курит траву ежедневно. Может быть, до дюжины джойнтов в день. Улыбка Джоан силится вытиснуться из облачного, слоисто-кучевого, в коттоновых шариках сознания Джоан.

Посадив Джоан на пластиковый стул и прислонив Володю к стене рядом, они направились к лязгающему металлическому конвейеру, облепленному уже несколькими слоями толпы.

— Ты не рад меня видеть? — спросила Наташка писателя, заметив, что за три недели, прошедшие со времени его отбытия из Лос-Анджелеса, он побледнел и еще короче остригся, выглядит старше и грустнее. Гребешок коротких волос вперед надо лбом обнажает отдельные, крепкие, как прутики, седые волоски.

— Я рад тебя видеть. Следи за багажом, ты выше меня. У тебя много чемоданов?

— Два. И чехол с одеждой…

— Зачем же ты сдала его в багаж? Нужно было взять чехол в салон. Вещи, очевидно, измялись…

— Ты не рад меня видеть?

— Я рад.

Нет, он не был рад ее видеть такой. Он все время на нее поглядывал и думал, что сейчас ей вполне можно дать тридцать пять лет. Писатель терпеть не мог женщин после тридцати пяти, и не столько их внешность его угнетала, как их цинизм. В тридцать пять и после, верил писатель, женщина разочарована, лишена иллюзий и жадна до удовольствий. Он не рад был видеть Наташку не Наташкой.

В свете неярких, искажающих формы и объемы действительности фонарей они вышли, все нагруженные, из фанерных лабиринтов в цементные и потом в мерзлый ноябрьский воздух. Там тоже были плохие фонари, цемент, асфальт, ступени. Затем появилась дорога с медленными, но многочисленными автомобилями и красным пятном светофора. Писатель с самым тяжелым чемоданом переметнулся усилием воли на другую сторону дороги. Джоан в старой длинной шубке, Володя в расстегнутой клетчатой куртке, опухший от изнурительной работы опустошения полугаллоновых бутылей с водкой, и Наташка, в темных очках и жестко топорщащихся на спине красных жабрах куртки, замерли под светофором, прямо под красным пятном. Сзади, рядами, уменьшаясь и темнея, стояли массы рода человеческого. Он посмотрел некоторое время на показавшуюся ему совершенно чужой тройку и пошел, не дожидаясь их, вдоль проволочного забора ко входу в паркинг. «Какой же я до сих пор еще идиот! Почему я решил взять эту женщину с сигаретой меж прокуренных пальцев в свою жизнь? В последние годы ведь встречал я несколько женщин куда более достойных. Почему она?» Он был уже на основном проспекте паркинга, когда пришел к выводу, что виною всему Венис-Бич, два графина белого вина и калифорнийское солнце.

«Ну ничего, все еще поправимо, — подумал он, — как-нибудь, не обижая ее, но я от нее избавлюсь».

Они нашли автомобиль и в молчании погрузили в него вещи. Затоптались. Увидев, что все трое ждут от него приказаний, он указал Наташке на переднее сиденье рядом с Володей, а Джоан усадил рядом с собой на заднее.

— Тебе там будет удобнее, Наташа. В самолете ведь было не вытянуть ног.

— Да, было тесно, — стесняясь, сказала она.

— Ну, поехали? — спросил повеселевший Володя, может быть, предвкушая скорое прибытие к полугаллону водки, в которую он положил лимонные корки.

И они поехали под темным небом и синими фонарями, как под низкой крышей, минуя совсем невероятные пейзажи. Когда они выезжали из лабиринта аэропортовских улочек на большой хайвей, с обочины дороги поднялись тысячи неизвестных птиц. Закричав одновременно, птицы все метнулись в одну сторону, как дождь, отогнутый вдруг ветром. Джойнт в руке Джоан прочертил красный пунктир по направлению к Володе.

— Возьми, тебе необходимо это, — сказала поэтесса ласково.

Писателю стало не по себе от проявления чувств одной илистой рыбы к другой. Увлекаемый примером, он положил руку на холодную шею сидящей впереди Наташки. Шея благодарно сжалась.

Первую ночь в Нью-Йорке им пришлось провести в Бруклине. Писатель ненавидел все бюро Большого Нью-Йорка, кроме Манхэттена, но так случилось. На три дня оказалась свободной квартира коротконогого хозяина автомобиля, в котором компания ездила встречать Наташку. Они могли поехать с коротконогим в Вермонт, посетить общего друга писателя, но, взвесив все про и контра, писатель предпочел Наташку полдюжине людей, с которыми пришлось бы несколько дней непрерывно общаться.

Коротконогий с женой уехали, и они оказались в большом пятикомнатном сарае. Задняя часть сарая выходила на до сих пор зеленую поверхность лужайки, которую в те три дня несколько раз то избивал скучный дождь, то заковывал в хрупкий лед холод. Посвистывали радиаторы. В холодильнике у коротконогого было несколько яиц, один помидор и почему-то кофе. В доме был телевизор и с десяток книг. Фотография коротконогого в детстве стояла на комоде. В детстве коротконогий выглядел совсем кретином.

«Рай для бедных», — думал писатель, оглядывая квартиру. Рай находился на углу улицы Трех Молотков и Главной улицы.

Мебель была изготовлена из дерева, живо напоминающего пластмассу, или наоборот. Большой стол писатель из любопытства попытался ковырнуть ножом, но нож отскочил от материала неизвестного происхождения, не оставив и царапины. Такими же громоздкими и тяжелыми были и стулья. На стульях и столе имелись украшения в виде кружочков, листиков и петелек, каковые полагается иметь на живой и теплой деревянной мебели, но, ковырнув и их ножом, писатель понял, что украшения не вырезаны, но вылиты, как льют чугунные болванки в литейном цеху.

Самой почитаемой книгой в доме была, несомненно, телефонная: вся в пометках, изнасилованная загибами и закладками, торец исчернен руками коротконогого и его жены. На журнальном столике, сплетенном из искусственных же прутьев, хранился комплект перемешавшихся страницами русских эмигрантских газет. Самое почетное место в газетах занимали некрологи. Удивительную полужизнь вели коротконогий и его жена. Ни одного милого, обласканного предмета не обнаружил писатель во всей квартире. Было много одежды и обуви во вместительных больших шкафах, множество постельного белья — одеял, подушек, простыней. Но неуместные скопления эти напоминали скорее склад, но никак не живые, общающиеся с человеком вещи.

С квартиры писатель переместил внимание на Наташку. Она была молчаливой, грустной и грубой. Не агрессивно-грубой, но чем-то напоминала квартиру коротконогого и весь Бруклин. На ней были грубые желтые сапоги. Толстые подметки, крупный грубый каблук, высокое (кожа с порами, свиная) голенище. В свиные сапоги скрывались кожаные, цвета грязного городского цемента, брюки, утяжеляющие ее.

Торс Наташки покрывал старый свитерок с расстегивающимся воротом. Волосы, отрастающие, обнажили на пару инчей свое настоящее русое происхождение, оставаясь на другие пять инчей тускло-блондинистыми. Не нравилась писателю Наташка. Трудно было поверить, что это та девушка, которая еще месяц назад представлялась писателю Тарзанихой и тигром. Они все больше молчали.

Постель их опять была на полу (в настоящую постель они впервые попали уже в его квартире в Париже) в пустой комнате. Единственной мебелью, кроме матраса, был секретер из поддельного, как стол и стулья в ливинг-рум, дерева. На секретере находились сломанная пишущая машинка и второй экземпляр телефонной книги. На полке секретера стояли еще телефонные книги всех нелюбимых писателем бюро Большого Нью-Йорка, томик стихов Мандельштама и мстительный, ядовито-красный томик воспоминаний о Сталине Авторханова.

В постели они больше лежали порознь с закрытыми глазами и думали. Они делали и любовь, но грустно и безрезультатно. Они возились, вздыхали, делали все нужные движения, которые необходимо совершать, но души в этих движениях содержалось еще меньше, чем в движениях, которые они совершали в Лос-Анджелесе, на полу в квартире человека, похожего на Ал Пачино. (Владелец нью-йоркского пола был похож физиономией на наглую лошадь.)

Однажды, взяв Наташкину грудь в руку, писатель почувствовал, что совершает преступление. Не то нехорошее-запрещенное секс-действие, которое «нельзя» и все же именно поэтому необыкновенно сладко совершить, но по-человечески нехорошее, как, скажем, поманить ребенка конфетой и, не дав ему конфеты, ударить его по голове трубой. Есть вещи, которых не совершают даже самые злые люди. Писатель выпустил из руки обожженную грудь девушки, пробормотал: «Джизус факинг Крайст!» — и встал. Голый, он пошел в ливинг-рум, включил ТиВи и сел в кресло. Тупо глядя в неприятную рожу диктора, хвастливо читающего американские местные новости, он поклялся себе, что возьмет эту женщину в Париж. Потому что, несмотря на все гадости, которые тебе сделали люди, иногда, один раз во много лет, все же нужно быть человеком. Просто так. Ни для кого, но для себя. «И меня совершенно не заботит, что она обо мне думает. И тем более, что она мне совсем не нужна. Значит, я не ищу своей выгоды!» Глядя в ТиВи, писатель попытался было расколоть себя и найти, возможно, скрываемую им выгодность приезда женщины в свиных сапогах в Париж. И не нашел.

— Может быть, пойдем в магазин? — спросила она, выйдя из спальни, одетая именно в свиные сапоги и все ненавидимые им одежды. — Купим еды, вина.

— Пойдем в магазин.

Они ели, пили, грустно лежали на матрасе. Писатель смотрел ТиВи по множеству часов. Наташка ходила по квартире хмурой тенью, много спала, иногда присоединялась к нему у ТиВи. Было непонятно, почему она не бунтует. Может быть, потому, что ей нельзя было с ним ссориться. В Лос-Анджелесе она была сильна уже одним сознанием того, что может снять телефонную трубку, позвонить мужчине и отомстить писателю, выспавшись с другим самцом. Здесь, в Нью-Йорке, у нее практически не было знакомых… Не умея быть суровым и не желая быть суровым, суровый по необходимости, он решил снять с нее часть гнета и позвонил приятелю Кириллу. Кирилл знал, как следует развлекаться, и развлекался очень часто. Писатель решил развлечь Наташку.

— Конечно, приходите, — сказал Кирилл. — У меня есть трава. Есть бутылка виски. Выпьем, покурим, потом что-нибудь придумаем.

Она обрадовалась, когда узнала, что они покидают Бруклин, и телевизор, и фотографию коротконогого в детстве. Она впервые, может быть, улыбнулась. Он, запирая дверь, выходя последним, даже украдкой с отвращением плюнул на прощание в обширное помещение, где происходила полужизнь коротконогого, замаскированная под жизнь, но не жизнь. Только телевизор он обласкал взглядом. Телевизор, к которому люди его класса несправедливы. Милый телевизор, скрасивший ему эти трудные дни. Причмокнув губами, он послал «мозгопромывочной машине» воздушный поцелуй.

У Кирилла скрещивались на мольберте две ржавые шпаги с тусклыми рукоятками. И шпаги, и мольберт Кирилл нашел в мусоре. Окно Кирилла освещало желтое зимнее солнце, проникающее с 49-й улицы. Напротив, до самой 50-й, ничто не торчало из многострадальной земли Манхэттена. Владельцы этого куска острова выколачивали деньгу простейшим способом — между 49-й к 50-й раскинулся паркинг. Кирилл, высокий близорукий парень, товарищ первых тяжелых лет писателя в Нью-Йорке, теперь работал брокером в «И. Джи Хаттон» — продавал медь, пшеницу, рис и сталь на двух языках по телефону. Но не двуязычные телефонные беседы, наполненные цифрами, были главными в жизни Кирилла. Главным был процесс остальных шестнадцати часов его жизни. Под окнами Кирилла, рассыпавшись военной цепью, дежурили продавцы драгс, скрашивающие эту жизнь. Когда высокий брокер появлялся на улице, юноши, представители самой либеральной профессии, приветствовали популярного покупателя радостными криками.

— Ну что ж, для начала выпьем по стаканчику, и я сделаю джойнт, — приветствовал их Кирилл, потерев руки. — Попозже, если хотите, мы можем поехать к Жигулину, он приглашал. Это вам, Наташа… Это вам, Эдичка… Это мне. Есть две груши. Хотите? Вот ножичек…

Кирилл наполнял стаканы, нарезал груши и комментировал свои действия. Глядя на него, Наташка заулыбалась. Как и она, Кирилл родился и приехал в Соединенные Штаты из Ленинграда. Кирилл неопасный и смешной, возможно, решила Наташка: у Кирилла, знал писатель, очень неплохой и сильный член, но с его близорукостью, растрепанными движениями и появившейся в последние годы сутулостью он производит, да, впечатление неопасного человека. Образ Кирилла еще и дополнительно смягчался интеллигентным, несколько старомодным юмором и плотоядной любовью к съедаемому, выпиваемому и куримому. Ценность этих операций, произведенных совместно с Кириллом, вырастала вдвое.

Они выпили, выкурили джойнт и еще раз выпили. Наташка и Кирилл заговорили о Ленинграде, а писатель, счастливый тем, что может только улыбаться и переводить взгляд с Кирилла на Наташку, но не участвовать в беседе, улыбался и не участвовал. В Ленинграде он никогда не был. Однако из их беседы о дворцах, каналах, мостах, Невском проспекте и невской воде он извлек умозаключение, к которому приходил уже и раньше, но интуитивно. А именно, что Ленинград Наташки очень отличался от Ленинграда Кирилла. Что ее Ленинград был прост и груб, как ее лос-анджелесские сапоги. Наташка происходила из простых ленинградских жителей, в отличие от Кирилла, отпрыска старой интеллигентской семьи. Кирилла с голубого детства обучили английскому и французскому, и он запросто болтал об искусстве, как иной Джон или Роберт рассуждает о собственном заднем дворе, о его деревьях, кустах, столбиках, качелях, о птицах и насекомых, его населяющих. «Большое дело! — мысленно продискутировал писатель с невидимым оппонентом, который указал ему на простое происхождение Наташки. — Таким вещам учатся в пару лет. Полсотни нужных книг, ежедневное перелистывание монографий по искусству — и, пожалуйста, будет готова интеллигентная девушка. К тому же, — писатель поглядел на Наташку, с уважением глядящую на Кирилла, повествующего в этот момент о директоре Эрмитажа академике Орбели и его жене Тоте Изергиной таким же тоном, каким он только что повествовал о своей бабушке, — к тому же его подружка в грубых американских сапогах имеет уважение к искусству, вон как глазами ворочает! Ее ничего не стоит образовать… Однако это уже будет моя задача, — опомнился от педагогических планов писатель. — Я поклялся, что приму ее в Париже, а там уж она разберется сама. Я постараюсь поместить ее в среду образованных людей. Она, кажется, хочет и может быть другой».

Писатель, вышедший далеко не из среды «буржуа салонов», начинавший сознательную жизнь в рабочем поселке, может быть, преувеличивал значение образования и искусства в жизни отдельной личности, но то, что Наташка с отчаянной завистью глядела на оперирующего сокровищами Эрмитажа Кирилла, ему не показалось.

— Купим пива и пойдем в Централ-парк пошабрим? — причмокивая губами, предложил массовик-затейник.

Затейник знал, как наилучшим образом получить кайф. И умел передать свой эпикурейский, наслажденческий запал другим. Писатель был уверен, что в Централ-парке сейчас холодно, и, может быть, очень холодно, а пиво и джойнт, он знал по опыту, еще более охладят тело, но он пошел. И Наташка была довольна. Сидя на скамье среди еще красивых, несгнивших централпарковых листьев, они слушали, уже поглупевшие от травы, как Кирилл в большой шелковой китайской куртке со слишком короткими рукавами объяснял им, как покорным детям:

— Держите дым, не выпускайте и сразу же делайте большой глоток пива. Это увеличивает кайф.

Она попробовала и закашлялась, рассмеялась и опять закашлялась, смеясь. Расхохотался и писатель, выкуривший за свою жизнь, может быть, уже полтонны травы. Кирилл, размахивая руками, выглядел как огородное пугало, куртка была слишком большая, рукава слишком короткие, вышивки на куртке слишком яркие. Несколько листьев свалились на Наташку. Писатель вдруг поцеловал ее, съежившуюся в красной куртке. Кирилл, запрокинув голову, пил из бутылки пиво, кадык вверх — в пустые свободные над парком небеса и тучи.

«Кто ее еще поцелует? — подумал писатель. — Кто у нее есть? Отец у нее умер, когда ей было два дня. Мать у нее в Ленинграде.

Кто ее поцелует? („Спасибо!“ — сказала она с непонятным выражением лица и голоса.) Ее поцелуют, если захотят ебать. И поцелуют по-другому. А вот так кто ее поцелует?» — спросил себя писатель, не обращая внимания на объект — на Наташку.

Замерзшие, купив бутылку водки, они вошли в высокий, как храм, холл здания на площади Линкольна, где остановился у приятеля Ричарда их друг — фотограф Жигулин. В те времена Жигулин больше жил в Париже, чем в Нью-Йорке. С потолка холла-храма свисали многочисленные люстры. Массивный дормен в форменной шинели проверил их телефонным звонком вверх Ричарду.

— Ок, — разрешил дормен.

Наташка вдруг засмеялась хриплым грубым смехом.

«Что это она?» — удивился писатель и заговорил с Кириллом, у которого в одном глазу мелькнуло нечто похожее на удивление, но воспитанный Кирилл не развил это мелькание. Не поддержанная никем, Наташка смущенно замолкла.

«Остатки прежнего поведения, прежних привычек к непосредственным проявлениям, — решил писатель. — Грубые привычки, грубый смех».

Однако писатель вспомнил времена, когда он жил куда более грубой жизнью, чем когда-либо могла жить Наташка, среди рабочих горячих и тяжелых работ или среди преступников, но, однако же, так не смеялся.

На тридцать третий этаж они ехали с группой хорошо выдрессированных мужчин, принадлежащих, без сомнения, к касте бизнесменов. До тридцать третьего этажа мужчины успели много раз неловко облизать губы, почесать щеку, дернуть ухо, вынуть и спрятать платок, скрипнуть ботинками, переступить с ноги на ногу и расстегнуть несколько пуговиц на плаще или тускло-зеленом пальто с начесом. Наташка вдруг свободно засмеялась остроте Кирилла, которую писатель не расслышал, и бизнесмены вздрогнули испуганно. Писатель решил, что предпочитает невоспитанную подружку испуганным навеки бизнесменам, и разозлился на себя за неизвестно откуда взявшийся в нем чванливый снобизм.

Пухлый Ричард встретил их на пороге квартиры. Неожиданно маленький, как бы усохший за два месяца, в которые писатель его не видел, Жигулин выскочил с черными брюками в руках из спальни.

— Ха-га-га, — просмеялся он и сложил высохшее личико в приветливую гримаску. — Привет, Лимоныч! Ты давно из Парижа?

— Наташа! — Может быть, более резко, чем это необходимо, представил ее писатель, и большая Наташка и маленький Жигулин пожали друг другу руки.

Горбоносый медальный «профиль юного ассирийца», как назвал профиль Жигулина безуспешно влюбившийся в него романтик-гомосексуалист, задрался вверх, и глаза юного ассирийца привычно ощупали Наташкины большие губы и скулы.

— Твоя новая девушка? Биг ван…

Всегда кажущийся наглым, Жигулин по-настоящему наглым не был. Писатель знал его уже десяток лет и видел во всех ипостасях в трех столицах мира.

— Моя новая девушка, — согласился писатель.

— Ну что, Кирилл, бля… много кожи продал сегодня? — задрал скелетик Кирилла и тут же убежал в кухню с криком: — Ой, бля, я опаздываю! Ричард, где ебаная гладильная доска!

Второстепенные персонажи: добрая животастая гора мяса Мэри — лучшая подруга Жигулина, русский шофер-таксист, внук известного композитора, пьяная модель Вики, — пересекали небольшую квартиру Ричарда в разных направлениях. Квартира служила одновременно и модельным агентством. Телефонный аппарат с полудюжиной линий, несколько файл-кабинетов, стена, сплошь завешанная фотографиями девушек, наваленные на письменном столе кучками слайды и фотографии напоминали об этом.

Она сняла свитерок и осталась в полосатой тишот без рукавов. И сразу, обнажив надставленные крылышки тонких плеч, стала моложе. Оставались уродливые брюки и сапоги, но можно было без труда догадаться, что и дальше, уходя под грубую кору одежды, настоящее тело Наташки такое же нежное и молодое, как ее плечики. Писатель заметил, что Кирилл одобрительно отметил Наташкины плечики. «Она просто не знает, как ей одеваться. Она забыла в Лос-Анджелесе, будучи женою простых мужчин много старше ее, что ей всего двадцать четыре», — подумал писатель и несколько раз дружески коснулся Наташки. Ричард показал сборник своих стихов… Проиграл записанную им пластинку… Ушел Жигулин. Внук композитора звал всю компанию ехать к нему в Коннектикут…

Ночью они не вернулись в Бруклин, но приехали к Кириллу. У Кирилла они еще выпили, покурили опять и снова потеряли друг друга. Кассета с русскими песнями глубокой давности заставила Наташку и Кирилла задуматься в разных углах дивана, а писателю захотелось спать. Натянув с помощью Кирилла простынь на единственный матрас, оказавшийся (опять!) на полу, брокер имел деньги на все, кроме кровати, писатель улегся. Одеяла Кирилла пахли затхло. Прогорклым человеческим жиром, усохшей ночной слюной и мочой. Понюхав один раз, писатель решил не обонять их дольше. Из соседней комнаты доносились вначале смешки, потом равномерный, наладившийся плеск беседы и удушливо пахнуло тлеющей марихуаной. Писатель поворочался, понюхал пыль из ближайшего угла и стал размышлять о своей собственной глупости. О том, почему он бесполезно страдает, валяясь на матрасах Большого Нью-Йорка в то время, как мог бы спокойно спать сейчас на узенькой, но удобной кроватке дочери Джоан Липшиц, возле детских книг и старых игрушек. Завтра утром проснулся бы в восемь часов к продолжил бы писать книгу, от которой его оторвал приезд подружки. Глупо… «Однако я пообещал ей. Следовательно, я должен смириться с неудобствами и дострадать неделю, оставшуюся до отлета в Париж». Женщина в свиных сапогах должна вылететь в Париж через шесть дней после него… И очень может быть, что она не вылетит в Париж. Решит не вылетать… Испуганная его холодностью.

«А его холодность, — подумал он, — объясняется не тем, что он вдруг переменился, а тем, что Наташка явилась в зимний Нью-Йорк из летнего Лос-Анджелеса другой. Такой, каких он активно не любит…»

Пришла в постель Наташка. Движимый непонятными еще ему мотивами, он отодвинулся на самый край матраса и сделал вид, что спит. Открыл рот и засопел глубоко. Отодвинулся так, что ей не оставалось ничего другого, как лечь за ним. Таким образом, подумал он, не разжимая глаз, она окажется, когда придет Кирилл, между ним и Кириллом.

Раздевшись, Наташка осталась (злодей ухитрился увидеть краем полуоткрытого глаза) в полосатой тишот и пенти, густо разорванных на коленках. От тела ее пахло крутым женским потом.

«Вонючая, как лисица», — отметил писатель.

Она не обняла его, но, согнувшись, очевидно, за спиной в зародыш, уперлась ему в спину коленками. И тотчас же отдернула коленки… Через некоторое время писатель увидел на фоне дверного проема, освещенного фонарями с 49-й улицы, Кирилла в трикотажной рубахе ниже колен. Приглядевшись, писатель разгадал, что странная рубаха является модной в этом году гигантской тишот.

Прошло, может быть, полчаса, на протяжении которых все они не уснули, но молчали. Время от времени кто-нибудь из них менял позу и кто-нибудь вздыхал. Писатель, вдыхая лисий, самочий запах русской женщины рядом, думал, что она, наверное, если судить по запаху, очень хочет сейчас ебаться. Говорят, что они начинают пахнуть, если очень хотят. В этот момент вздохнул Кирилл, может быть, подумав то же самое. «Как глупо… Лежим тут два самца и самка и вздыхаем, вместо того чтобы получать удовольствие. Я должен первым протянуть руку, — решил писатель. — Я и старше их обоих, и Наташка — моя герлфренд, следовательно, это я должен начать. Должен дать сигнал. Дать разрешение». Он повернулся и положил руку на крутой бок. Бок было отдернулся, но, вспомнив, что это рука писателя, того самого, к которому она летит в Париж, Наташка замерла. Рука растопырилась и погладила затянутый в рыхлый нейлон зад девушки, потом, обогнув бедро, воровски обшарила живот. Член — послушный индикатор степени возбужденности — уперся в тело девушки в районе сломанного копчика, показывая, что здесь, рядом со вздыхающим Кириллом, писателю хочется лисицу-Наташку. Рука, зацепив за край пенти на талии, потащила их вниз к животу. Оставила на уровне горячих (успел он почувствовать) зарослей, вернулась и, схватив край пенти, впившийся в зад, повлекла и его вниз.

— О ноу! — промычала Наташка из недр одеяла.

— Йес! — сказал он уверенно и уже двумя руками приподнял зад, как отдельную тяжелую вещь. Отлепив пенти от другого бедра, спустил их до колен и, нырнув вниз, стащил их с одной Наташкиной ноги, оставив висеть на другой. Поместил ладонь в мох под животом и, неловко расталкивая пальцами ноги, заторопился поскорее выяснить, ошибся ли он. Нет, он не ошибся, между ног было горячо, а в глубине — клейко, и мокро, и горячо.

Хотя писатель и перевернул ее на спину, Наташка отвернула голову в сторону и нагребла на лицо кучу тряпок. Делала вид, что ничего не происходит. Некоторое время он мял и поглаживал складки ее щели, и все его пальцы сделались скользкими и мокрыми. Она не издала ни единого острого звука, только дышала стесненно, стараясь, очевидно, не выдать его Кириллу. А он хотел, чтобы она его выдала. По Восьмой авеню, задыхаясь сиреною, проскочил автомобиль. Он задрал на ставшие внезапно мягкими ноги Наташки свою ногу и, ощущая удовольствие от скольжения по ее телу, лег на нее. Она вынула из простынь руку и закрыла ладонью глаза.

Он вплыл в Наташку и задвигался в ней. Подвигавшись некоторое время, понял, что, скованная паникой, она так и будет лежать, ему не отвечая. Он посмотрел на Кирилла. Старый друг Лимонова повернул голову из-за плеча. Писатель беззвучно зашевелил губами, ухмыльнулся и указал кивком головы на лежащую под ним Наташку. Кирилл отрицательно покачал головой. Писатель повторил беззвучную убеждающую речь, задрав Наташкину тишот, обнажив крупную грудь и округлив ее ладонью, жестом пригласил Кирилла проделать то же самое.

— Нет-нет… — просигналил Кирилл, и лицо его было при этом грустным.

И Кирилл спрятал голову за плечо и еще дальше откатился от писателя, лежащего на Наташке.

Писатель остался с грудью Наташки в руке и с членом в ее щели. Он еще некоторое время инстинктивно подвигался в Наташке, затем вынул из нее член, перетащил ее голову к себе на грудь и погладил Наташкины волосы. И не уснул всю ночь. Наташка же уснула довольно скоро.

Наутро писатель позвонил Джоан Липшиц.

— Эдвард, куда же вы пропали, ты и Наташа? Морис согласился отдать вам свою комнату.

Избалованный, больной редкой формой экземы мальчик, десять лет назад отрезанный от пуповины мамы Джоан, жил с поэтессой, очкастая девочка, однажды возмутившись присутствием Володи в доме, сбежала к отцу.

— Прекрасно, Джоан, спасибо… Какой благородный Морис…

Сев в бродвейский автобус, они поехали на Вест-Сайд-авеню.

Сидя в автобусе рядом с Наташкой, писатель проанализировал свое ночное поведение и пришел к выводу, что его неудавшаяся попытка выебать ее вдвоем была скорее усложненной обстоятельствами попыткой подложить Наташку под другого самца и тем избавиться от нее немедленно. Если бы ночью член Кирилла побывал в ней, сейчас бы, проезжая вверх по Бродвею в автобусе, он имел бы моральное право обращаться к Наташке легко, лишь как к подружке совместных любовных игр, секс-гимнастики. Она потеряла бы право на специальный статус «его девушки», герлфренд, если бы член Кирилла побывал в ее самочьей дыре между ног. И все обещания были бы недействительны. Но этого не случилось, и они ехали по озаренному зимним солнцем морозному Бродвею мимо серых и черных стен, все так же связанные невидимыми нитями. На всякий случай писатель поглядел в пространство между синими стульями, не видны ли вдруг стали нити, стальные или веревочные, привязывающие его к Наташке.

Наташкина рожица выглядывала из-за красного воротника куртки. Русская девушка прилежно изучала ленту бродвейских стен и тротуара, ее монгольская скула и один глаз и заколотые хвостики отрастающих волос были повернуты от писателя. От наблюдения за Наташкой писателю неожиданно вдруг сделалось весело. И празднично. Благодаря удачному соотношению каких-то элементов характера и таланта в нем, бывшем украинском мальчике, за ним всегда следовали женщины — как дети за Крысоловом из Гаммельна, всего-навсего лишь играющем на дудочке особым образом. Заколов волосики, промыв глазки, в туфельках или сапогах, они ехали или даже шли туда, куда шел он, не спрашивая, правильно ли он идет, в том ли направлении они едут, доверяя ему — Крысолову.

— А не купить ли нам пива, Наталья? — предложил он, когда они сошли на Бродвее у 93-й улицы.

Глава четвертая

Во втором часу ночи позвонил Тьерри.

— Хэй, Эдвард! Мэри Кристмас! Я знал, что застану тебя дома. Кто еще будет сидеть на Кристмас-ночь один… На это способен только Эдвард. Ты ведь один, правда? — Было такое впечатление, что он заключил с кем-нибудь пари и теперь проверял, выиграл ли он.

— Да. Один. Читаю «Пинболл» Козинского. Учусь у польского коллеги, как следует изымать деньги у населения.

— Хочешь, я приеду, Эдвард? У меня есть бутылка шампанского, кейк и подарок для тебя.

— Приезжай, конечно. Я буду рад. Ты далеко?

— Близко. Приеду через пятнадцать минут.

В «пятнадцать минут» я не поверил. Тьерри всегда опаздывает. Я продолжил чтение. Он приехал через час. Но все равно, когда он объявился в дверях со спортивной сумкой в руке, улыбаясь во весь необыкновенно широкий (не меньше Наташкиного) рот, я обрадовался. Приятно все-таки почувствовать, что ты нужен и даже существует человек, способный приехать к тебе и привезти Кристмас с собой. Хотя меня и приглашали на Кристмас в два места, я, наученный опытом бессмысленных вечеров, проведенных в толкотне, шуме и табачном дыме, решил остаться дома и провести вечер, изучая работу коллеги-жулика. А у Козинского есть чему поучиться, он ловкий сочинитель.

— Я очень пьян, Эдвард! — сообщил Тьерри.

— Иногда можно позволить себе напиться, — поддержал я его. — Почему нет?

— Я такой на хуй пьяный! — Тьерри прошел в ливинг-рум и упал в большое старое кресло. И тотчас же вскочил. — Посмотри на меня, Эдвард!

Я посмотрел. На нем был галстук. Торс Тьерри облачал черный пиджак, доставшийся ему в наследство от нашего общего друга — русского мальчика Антончика, уехавшего, к нашему общему сожалению, в Нью-Йорк. Брюки, правда, на Тьерри были странноватые, из толстой ткани с узором. Такой тканью обивают обычно диваны, а не шьют из нее брюки. Большие альпинистские ботинки также никак не вязались с галстуком и белой рубашкой, но в общем налицо была попытка выглядеть благопристойно. Празднично.

— Полный пиздец! — одобрил я. — Где ты был в таком виде?

— У сестры и ее мужа… — На лице моего друга возникла гримаса отвращения. — Ух, ебаные буржуа… Как было скучно, ты даже себе представить не можешь! Семейный праздничный обед. Занудство… Давай выпьем шампанского. Все-таки праздник. — Он прошел к своей сумке, которую, войдя, бросил посередине ливинг-рум, и извлек оттуда вначале пол-литровую бутылку шампанского, а затем длинный картонный пенал. Рванул картон пенала, и в брешь я увидел зеленый (!), разукрашенный узорами крема — розами и листьями, — кейк.

— Ни хуя себе! — выразил я свое восхищение.

— А это… — начал он торжественно, еще раз наклонившись над сумкой. — Это мой подарок тебе! — В руке у Тьерри была бутылка бурбона «Олд Дэдли». — Я украл ее специально для тебя, Эдвард. В супермаркете. На Кристмас в супермаркете можно украсть что угодно. В толпах людей это легко. — Мой заботливый друг сиял от удовольствия.

— Я боюсь воровать, — признался я. — Я должен уважать закон. Я иностранец, выставят еще на хуй из Франции! Потому у меня нет для тебя подарка. — Я принес бокалы, Тьерри откупорил бутылку, и мы выпили.

— Хэппи Кристмас! — пожелал он мне.

— Хэппи Кристмас! — пожелал и я ему. Хотя, к сожалению, мы не верим ни в одного из существующих богов.

— Наташа в кабаре? — спросил он.

Я кивнул.

Вначале он пожаловался мне:

— Ты помнишь, Эдвард, что вместе с Пьером-Франсуа и Филиппом мы работаем над пробным «0» номером журнала?

Я помнил. Одно из парижских издательств решило создать молодежный журнал.

— Так вот. Главный редактор — Антуан, страшный мудак, парень моего возраста. Но он уже, этот салоп, главный редактор! — Тьерри вскочил и разгневанно пробежался несколько раз по периметру комнаты, каратируя, может быть, с тенью Антуана. Опять упал в кресло. — Он все время ко мне приебывается, этот салоп! Ему не нравится, видите ли, как я работаю. Не результат работы, заметь, но то, как я работаю. Ты знаешь, что я всегда опаздываю, Эдвард? — Я киваю головой. — Да, я опаздываю! — восклицает он патетически. — Но я все делаю не хуже других, в срок, и ты знаешь, Эдвард, что в своей области, как спортивный журналист, я очень хороший профессионал.

Да, я знаю, Тьерри — талантливый и храбрый журналист. Однажды, делая репортаж о боксе, он вышел на ринг и сумел продержаться целых три раунда против экс-чемпиона Франции. Журнал, для которого он делал репортаж, пустил фотографию схватки на разворот. Две недели мой друг гордо ходил с сине-желтым лицом.

— Эта сука мне постоянно выговаривает, Эдвард. Учит меня жить. Когда тебе выговаривает человек твоего возраста, это противно…

Тьерри двадцать пять, и ему еще противно, когда его поучает ровесник.

— Я говорю ему: «Пошел ты на хуй! Что ты ко мне приебываешься, Антуан?! Я свою работу делаю? Для меня легче остаться позже на час, чем прийти в ебаные девять часов утра, ровно…» Нет, не сработаться мне с Антуаном, придется искать другую работу. Я ненавижу ходить в офис…

Я стал у шкафа, скрестив руки на груди и улыбаясь. Тьерри напоминает мне меня самого. Я, правда, никогда не опаздывал, но моя независимость постоянно ставила меня в конфликтные ситуации.

— Посмотри на меня, Тьерри. Я — печальный отрицательный пример. Таких демонстрируют детям и говорят: «Если не будешь слушаться, станешь таким, как этот дядя». Жертва своей собственной самостоятельности. Если ты не будешь подчиняться их требованиям, станешь таким, как я.

Тьерри расхохотался и поставил бокал с шампанским на пол:

— Хэй, ты не так плох, Эдвард!

— Я не утверждаю, что я плох. Но к моим сорока годам что я имею, а, Тьерри? Ни страны, ни социального положения, ни денег, ни работы, ни детей, ни семьи… — перечислил я от шкафа.

— Перестань, — сказал он. — Ты писатель. У тебя есть книги. Они публикуются. И ты пишешь новые. Это — главное. Я вот никак не могу собраться и начать серьезно писать. Это, наверное, потому, что я еще молодой, много соблазнов, всего хочется… Жить хочется…

Он опять вскочил и забегал по ливинг-рум:

— Куда мне теперь идти, Эдвард, я не знаю. Я не уживаюсь с ними…

Он не уживается, это историческая правда. Он работал и для «Актюэль», и для «Либерасьон», и для издательства «Отрэман», и для литературного агентства, для дюжины молодежных журналов, но даже малую долю конформизма он в себе не смог найти, чтобы стать уживчивым, более удобным для других. Он резок. Тьерри умеет обидеть человека легко и в лоб. Но мы с ним ладим. И Пьер-Франсуа, его неизменный партнер и самый близкий друг, с ним ладит. Вместе они пришли ко мне в январе 1981 года интервьюировать меня для «свободного радио». Это было еще при Жискаре, и «свободное» радио было запрещено…

— А Пьер-Франсуа? В каких он отношениях с Главным Антуаном?

— Ха, Пьер! — Тьерри вскидывает руки к небу, к потолку. — Пьеру легче. Он спокойнее меня, он умеет ладить с людьми, его любят. Ты же знаешь, Пьер у всех вызывает симпатию.

— Однако и он, как и ты, нигде подолгу не удерживается. Может быть, он уходит из чувства солидарности с тобой?

Тьерри опять обращается к небу за ответом и впрыгивает в кресло. Возможно, что я и прав, с Пьером они разделялись лишь иногда. Тьерри поставлял известному фотографу моделей — трансвестаев по 500 франков за штуку. Пьер однажды возвысился до звания главного редактора большого молодежного журнала. Сейчас у них плохой период. Тьерри ночует в шамбр де бонн в девятом аррондисмане, без туалета и телефона. Пьер живет в квартире приятеля Филиппа.

Наступила моя очередь жаловаться. Я рассказал ему о происшествии на рю де Розье:

— Несмотря на незначительность события, Тьерри, я чувствую себя униженным и жалею, что не подрался с типом в зеленом спортивном костюме. Нельзя позволять себя обижать.

— Нельзя, — согласился он. — Пей шампанское! Я много выпил у сестры. Я уже пьяный.

Я последовал его совету, стал пить шампанское и размышлять о том, а почему я всем рассказываю об этом вовсе не выдающемся событии? Большое дело, толкнули Лимонова… Ну толкнули, ну парень оказался наглецом, ну и что? Может, он из Израиля, сабр, они там все наглые. Даже то, что он ответил мне на корявом английском, скорее свидетельство того, что он израильтянин, они все там в той или иной степени говорят по-английски. И даже если это был Наташкин любовник, то и в этом случае ничего необыкновенного в происшествии отыскать невозможно. Недавно по рю Сент-Антуан шел по направлению к Лионскому вокзалу тип с винчестером и спокойненько отстреливал прохожих. А тут всего лишь врезали локтем в ребра… Однако, наблюдая за прикрывшим глаза Тьерри, напрягшись, я преодолел все же свою собственную безопасность, мое внутреннее КГБ, и вытащил из себя истинную причину тревоги по поводу удара локтем и слетевших с носа очков. Сорок лет-то мне исполнилось впервые. Опыта этого возраста у меня нет. Вот я и боюсь, что мне врезали в ребра по причине моих сорока лет. Даже как гипотеза это умозаключение показалось мне неаппетитным.

— Выпьем подарочного бурбона? — предложил я Тьерри.

— Пей, Эдвард. И ешь кейк. Я, правда, очень пьян.

Спортивный журналист пьет мало, и его «очень пьян» выражается в том, что Тьерри улыбается больше обычного и вместо того, чтобы безостановочно прыгать по ливинг-рум, он перемежает прыганье сидением в кресле. Я открыл «Олд Дэдли» и налил в стакан слой желтого напитка толщиной в пару пальцев. Принес из китченетт две тарелки, нож и чайные ложки. Отрезал от толстой багетины кейка два куска и водрузил все это великолепие на журнальный стол. Остов кованого железа несет на себе зеркало, грубо расписанное цветами. Стол, как и вся остальная мебель (пять шкафов в том числе), принадлежит моей квартирной хозяйке мадам Юпп. Я подозреваю, что в свое время мебель служила ее бабушке. В квартире царит уют первых годов двадцатого века.

Тьерри взял тарелку с кейком, но, сжевав содержимое одной лишь ложки, поставил тарелку на стол.

— Который час, Эдвард?

— Без десяти три.

— Я пойду. Скоро уже Наташа вернется из кабаре.

— Сомневаюсь в том, что она явится так рано в Кристмас-ночь… — Я вздохнул.

— Пьет?

— Пьет. Да еще как! Все чаще. Каждые несколько дней. Достаточно любой мелочи, моего неосторожного критического замечания в ее адрес, ее плохого настроения, и девушка является спотыкаясь…

— Ты думаешь, она алкоголик, Эдвард?

— Ох… Раньше я думал, что да, теперь не уверен. Может быть, это тяжелый, запущенный случай психопатии, всякий раз обостряющийся при принятии алкоголя. Не знаю… я не доктор. Почему я выбираю себе таких сложных женщин, Тьерри? Мог бы, к примеру, остаться с немецкой художницей Ренат. Она была ровная, спокойная, дружелюбная…

— Тебе не нужна спокойная, — улыбается Тьерри. — Тебе нужна дикая Наташа.

— Ну и женщины у меня были, Тьерри… Все неудобные. — Я забегал по комнате, подражая ему, моему другу. — Анна была сумасшедшая, получала пенсию с восемнадцатилетнего возраста… Елена (Тьерри видел приезжавшую в Париж Елену несколько раз) была секс-крейзи… Наташка — алкоголичка..

Я не сказал Тьерри, что Наташка также подает надежды в ближайшем будущем превратиться в секс-крейзи, но про себя подумал.

— Бедный Эдвард! — высмеял меня Тьерри. — Насколько я понимаю, ты получал и получаешь от своих женщин и удовольствие, иначе зачем бы ты с ними жил.

— Я не мазохист, — счел нужным заявить я. — Я люблю трудных женщин потому, что они дают мне самое полное ощущение жизни, какое только возможно. Женщина-рабыня, повинующаяся каждому слову мужчины, — не мой тип. Для удовольствия мне нужна борьба.

— Тогда не жалуйся, — резонно заметил Тьерри.

— Наташа могла бы быть полегче. Могла бы и не пить или пить меньше. И без алкоголя у нее достаточно крутой характер. Теперь она еще стала собирать чемоданы при каждой ссоре. Другая новая форма протеста — она ночует у Нинки. Часто даже не предупреждает меня, прямо из кабаре едет к Нинке. Я не знаю, что они там делают…

— А Нина сейчас дома? — Тьерри оживляется, и заметно.

Я познакомил его с тощей блондинкой Ниной — разведенной русской женой честного француза Жака, и Тьерри, кажется, несколько раз переспал с ней.

— Не знаю. 99 шансов из ста, что ее нет дома в Кристмас-ночь. Позвони ей, если хочешь.

Тьерри пошел к телефону. За окнами раздался душераздирающий визг тормозов внезапно остановившегося автомобиля, затем восторженные крики: «О ревуар, Наташа! О ревуар!», вырвавшиеся сразу из нескольких глоток.

Это приехала моя баба. Моя девушка. Мое стихийное бедствие. Мое явление природы. Перекрестись, Лимонов, дай бог, чтоб она была не очень пьяной, не то произойдет скандал.

Высадка тигра в Париже

Скандалы начали происходить с первого дня ее прибытия в Париж.

Он не поехал встречать ее в аэропорт. Из сильнейшего чувства противоречия. Позднее в ответ на ее упреки (разумеется, она впоследствии превратила этот прилет в историю бедной Золушки, явившейся на Северный полюс в летнем платьице) писатель отвечал, что не знал ни названия аэрокомпании, ни на какой аэродром усядется дешевый самолет, в котором Наташка прилетит из Нью-Йорка. Он и вправду не знал. Но он мог узнать, ему было известно время отлета и порт отбытия. Почему же он не поехал ее встречать? Да потому, что он не хотел, чтобы она прилетала, вот почему!

Не было и речи о том, чтобы изменить своему обещанию. Обещал — умри, но выполни обещанное. Это удобное для других качество писатель отменить в себе не мог. Но свою досаду по поводу ее появления в Париже он тоже не мог отменить. За неделю, проведенную в Париже до ее прилета, он успокоился, отстранился от заокеанской территории, называемой Соединенными Штатами, вдоволь подумал, опять привык к одинокой жизни…

Все же он ждал ее из аэропорта и даже открыл окно. Было нехолодно и сухо, привычно галдели евреи на улице. Он все время выглядывал… Наконец под окнами (он вначале услышал, а потом и увидел) остановилось такси, и из него вышла неуклюже-большая Наташка в ненавистных ему желтых сапогах, кожаных штанах и такой же растянутой донельзя бесформенной куртке, делающей ее похожей на большую морщинистую лягушку. Писатель вздохнул, увидев напряженные спины шофера и Наташки, и решил спуститься, чтобы помочь им вынуть из такси некрасивые чемоданы и уродливые сумки.

— Вэлком ту Пари! Здравствуй! — только и сказал писатель Любимой Женщине, чмокнул, притянув ее к себе, в угол скулы (жирно намазанной кремом для загара) и слишком резко схватил сразу два чемодана одним движением, испугав шофера. И тяжело пошел к лестнице, мимо улыбающейся (как ему показалось, ехидно) очкастой консьержки с сигаретой в зубах.

— Да знаем мы все ваши любовные дела, месье Эдуард… — казалось, говорил взгляд консьержки. — Эта с вами наверняка не удержится, месье Эдуард! Это просто-таки гувернантка какая-то, из бог знает какой отдаленной Норвегии. Ведь были же у вас элегантные дамы, месье Эдуард, французские дамы. Мадам Даян, например, или даже мадам Женевьев… Нет, этот экземпляр вылетит от вас через неделю, помяните мое слово… Бонжур, месье!

— Она права, — угрюмо расшифровал писатель взгляд консьержки. Сгрузил чемоданы на шашечный пол прихожей и спустился за очередной порцией уродливого багажа.

— Сколько я должна заплатить? — Наташка беспомощно смотрела на счетчик такси сквозь боковое стекло. В руке у нее веером, как карты, были сжаты непонятные ей французские банковские билеты, и она в них бессильно и раздраженно поглядывала, сравнивая со счетчиком.

— Дай ему эту бумажку. — Писатель вынул из веера банкнот стофранковую и протянул шоферу.

— Мерси, месье.

Откуда у нее деньги? Вчера ему звонил робкий Володя и опасливо, может быть, боясь, что писатель накричит на него через Атлантический океан, сообщил, что у Наташи пропали 400 долларов. Все ее деньги. «Я думаю, это Джонни увел доллары, — сказал Володя. — Завтра Джоан будет говорить с отцом Джонни. Я надеюсь, что они вернут».

— Кто это возвращает 400 долларов, Володя? — спросил писатель. — К тому же никто не видел, что деньги взял Джонни. Потерянное дело.

— Я извиняюсь, — сказал Володя в Нью-Йорке.

— Что потеряно, то потеряно, — заключил писатель в Париже и положил телефонную трубку.

Почему они думают, что обязательно черный мальчик Джонни спиздил доллары? Тронутый экземой Морис тоже знает, что доллары — отличная вещь и что на них можно приобрести множество комиксов, кока-колы и гамбургеров, очень любимых Морисом. Маленькие жулики, белый и черный, могли спокойно увести деньги русской женщины вместе.

Писателю было жалко Наташкиных денег — чтобы полететь в Париж, она продала пианино и цветной ТиВи, взяв их со склада, где вещи хранились со времен развода с мужем. Но то, что Наташка оказалась такой растяпой и позволила себя обокрасть, ему не понравилось. Живя у Джоан, писатель свои деньги тщательно прятал в разные, самые неожиданные места, так как, основываясь на богатом опыте, справедливо не доверял окружающим.

— Садись! — пригласил писатель Наташку, спустившись с ней в ливинг-рум. И сразу же предупредил ее: — После Соединенных Штатов все здесь тебе будет казаться миниатюрным и неудобным.

Она осторожно опустилась в одно из трех, искусственной кожи, кресел и тотчас застеснялась душераздирающих скрипов, изданных дряхлым монстром.

— Ой, какой ужас!

Писатель сел в кресло, стоящее у противоположной стены, и они поглядели друг на друга. Лицо Наташки, отметил писатель, было густо намазано слоем темного мейкапа, долженствующего символизировать собой загар. Вокруг глаз она была обильно раскрашена. Как боевые узоры индейцев различных племен отличаются друг от друга и позволяют знатоку без усилий определить, к какому племени появившийся в поле зрения индеец принадлежит, так Наташкин мейкап неопровержимо указывал на принадлежность «индейки» Наташки к племени экс-советских буржуазок южного типа, заселивших предместья Лос-Анджелеса. Классовость и национальность мейкапа бросились писателю в глаза. (Правда, она родилась среди другого племени, но сознательную-то жизнь ей пришлось начинать среди этих «индейцев».)

— Что же ты меня даже не встретил?

— Ты не сообщила мне ни номер рейса, ни название авиакомпании.

— Но Володя ведь сказал тебе по телефону время прилета? Ты мог поехать прямо в аэропорт.

— В какой? В Париже по меньшей мере три аэропорта: Шарля де Голля, Орли, Бурже…

Она молчала, но он понял, что она его в этот момент ненавидит. Ненавидит за его умение быть правым, не будучи таковым. За его спокойствие.

— Этот мейкап тебя старит. Ты выглядишь как лос-анджелесская еврейка.

— Да, я плохая! — зло согласилась она. — На кой черт я тогда приехала к тебе, если я тебе не нравлюсь?

— Ты приехала не ко мне, а в Париж. Ай эм сорри за лос-анджелесскую еврейку.

— Теперь, оказывается, я приехала в Париж… — Лицо ее стало чужим и официальным, как будто она сидела в кресле аэропорта и вынужденно разговаривала с неприятным мужчиной, который к ней пристает. Она вынула из сумочки сигареты, в пачке оказалась одна сигаретина, и закурила, мужским движением зажегши спичку. — Где здесь можно купить сигареты?

— Не знаю. Я давно не курю. Их продают в «Табаках». Ближайший — на рю де Риволи, кажется…

— Как дойти отсюда до рю де Риволи?

Он объяснил. Она пошла к выходу.

— Не заблудишься? — спросил он вслед. — У тебя есть с собой адрес и телефон? Позвони, если вдруг заблудишься…

Ничего не ответив, она ушла, как горнолыжница, тяжело ступая сапогами по лестнице.

Вернулась она только через полтора часа. Писатель волновался эти полтора часа и жалел, что отпустил ее в незнакомый город одну. Опять и опять выглядывал в окно. Она появилась с таким же суровым лицом, с каким ушла. Двуцветные, отрастающие волосы заглажены назад еще больше. Меньше мейкапа у глаз. Может быть, плакала? Впоследствии и этот поход за сигаретами войдет в анналы истории их отношений как свидетельство жестокосердости писателя, заставившего несчастную Золушку блуждать по улицам незнакомого города в поисках сигарет. («Да он мне даже за сигаретами не пошел…»)

— Садись, Наташка, выпьем, — предложил он. — Вино-то французское. Даже самые дешевые вина, рабоче-крестьянские, и те очень приличны. Это тебе не Калифорния, не шабли с привкусом гашеной извести.

— Калифорнийские вина тоже бывают хорошие. После пяти долларов за бутылку можно купить хорошее вино. Хороший херес, — пробурчала она.

— Защищаешь родной штат? Французское вино в любом случае лучше. Какое может быть сомнение?

Он открыл бутылку «Кот дю Рон» и наполнил бокалы. По привычке он всегда покупал именно этот сорт вина. Как ему в свое время посоветовали Тьерри и Пьер-Франсуа покупать «Кот дю Рон», так он и продолжал пить вино неимущих, даже когда, получив чек от издательства (аванс за очередную книгу), мог позволить себе вино подороже. Писатель так усердно воспитывал себя в презрении к жизненным благам, что добился-таки небывалых успехов.

— Почему у тебя здесь такой спертый запах? Ты что, никогда не открываешь окна? — Наташка сморщила нос (и чуть выпустила когти).

— Открываю, и даже часто. Я покупал и специальные свечи, чтобы избавиться от запаха. Но квартира старая. Пропиталась запахом человека, запахом прежних жильцов. Если выбросить мебель и старые тряпки и выкрасить квартиру, запах исчезнет. Но я везде живу временно. Не люблю надолго устраиваться. К запаху привыкаешь. Ничего страшного… — Он вновь наполнил бокалы вином с берегов Роны и поднял свой:

— За твой приезд в Париж, Наташа!

— За мой приезд в Париж! — сказала она очень серьезно.

«Почему я не купил шампанского? — подумал он. — Человек приезжает в Париж в первый раз только однажды. Почему я не устроил ей „настоящий“ прием? Я слишком суров. Может быть, я не купил шампанского потому, что посчитал Наташку не своей, а чужой и ее приезд — нашествием на меня грубости? А кто же празднует нашествие шампанским?»

Очевидно, так оно и было.

Несомненно, что мы видим каждого человека таким, каким хотим его видеть. Писатель мог в эти первые декабрьские дни Наташки в Париже увидеть ее, скажем, ужасной блядью, и этот ее образ тоже сошел бы за истинный. Он смог бы представить своему сознанию определенное количество неопровержимых фактов, неопровержимо доказывающих ему, что она блядь, что она была для ленинградских и лос-анджелесских мужчин легкой добычей, что и сейчас Наташка такая же блядь. Не может же человек измениться в какие-нибудь два месяца. Однако по свободному выбору писателя Наташка Парижская номер один была названа им Наташка Простая, Наташка Грубая, Наташка Плебейка.

Плебейка прихватила с собой травы. Он приготовил стейки, они их съели, выпили две бутылки «Кот дю Рон» и закурили джойнт, сделанный писателем из Наташкиной американской марихуаны. Сидя у знаменитого впоследствии обеденного столика мадам Юпп, они враждебно поглядывали друг на друга. Враги.

— Пойдем в постель? — предложил он, представляя, как будет ебать сейчас эту вторгшуюся в его жизнь русскую бабу. Ебать, как наказывать, схватив за крупную теплую шею.

— Прямо сейчас? Побежим? — спросила Наташка, злясь. — Может быть, докурим джойнт?

— Разумеется, докурим. И пойдем… — настоял он и, затянувшись еще раз джойнтом, отдал ей окурок: — Я больше не хочу. — И ушел в спальню. Там он задернул шторы, отделяющие мир внешний от мира кровати, спокойно разделся, сложил вещи на стул и лег.

«Какая сука! — подумала она. — Не поцеловал, не взял за руку, не раздел».

— Я жду тебя! — сказал он из спальни.

«Ну хорошо! — решила она. — Сейчас будет война. Я тебе устрою, Лимонов!» И, сняв сапоги и кожаные штаны, пошла в ванную. В ванной она зло почистила зубы.

И писатель отметил, с полупьяной улыбкой, направленной в темноту, что она чистит зубы зло, агрессивно, слишком много энергии вкладывая в этот невинный процесс.

Она явилась из ванной мощная, большая, совсем голая, и, став над ним, накрытым до подбородка одеялами, скрестила руки под сиськами.

— Ну, куда я должна лечь?

— Куда хочешь. Я предоставляю тебе право выбора.

Она обошла кровать и легла, резко взмахнув одеялами, на свободной части кровати — ближе к окну.

— Ну? — спросила она, со спины повернувшись к нему, правая сиська смяла подушку, левая — соском и шершавыми шишечками ареолы смотрела на него. — Что же ты меня не ебешь?

— Сейчас буду ебать, — ответил он и смутился немного.

«Блядь, — подумал он с невольным уважением. — Сейчас она постарается взять реванш. Большая какая! Такую поди выеби… Все будет жаловаться, что мало». Здесь, в его спальне в Париже, Наташка почему-то выросла. В последний их сексуальный акт в Нью-Йорке, состоявшийся в шесть часов утра на постели воришки Мориса (они только что явились из огромного сарая дискотеки «Рокси», где протанцевали вместе с сотнями черных и белых хулиганов и ищущих на свою жопу приключений личностей в токсидо всю ночь), писатель был готов поклясться, она была меньше.

— Ну, что же ты? — упершись локтем в подушку, монгольская скула в ладони, она нагло облизнула большие губы.

«Простая-то она простая, — подумал писатель, — однако сейчас мне придется нелегко».

И он храбро протянул руку к соску ее крупной энергичной сиськи, тотчас вспрыгнувшему от злости. Сосок был теперь грубый, бабий, не прощающий слабости.

«Ну, если у тебя сейчас не встанет на меня хуй, Лимонов… — подумала она угрожающе. — Ну, если не встанет… Горе тебе!»

Он поцеловал ее несколько раз мелко и условно, как целуют детей, недолго. Но когда он в очередной раз хотел освободиться от ее рта, она удержала его за плечо и нагло, по-бабьи, а не по-девичьи, распустила по его рту губы. Тут он понял, что интеллигентские поцелуйчики его не спасут. Она вызвала его на поединок, и он должен серьезно, глубоко и грязно, целовать ее сейчас, поцелуями взрослыми, вульгарными и крепкими, какими целовали ее все эти животастые владельцы колбасных и других магазинов. А ебать он ее будет должен после поцелуев так, как могли бы ее ебать, красивую, два напившихся с нею трак-драйвера. А если он не сможет, то грош ему цена. Она может спихнуть его с кровати пинком, и будет права.

О, как извилисты пути человеческого воображения! Он вспомнил, что он коротко острижен (почему он начал с этого? Символ мужественности?), вспомнил, что всегда мечтал быть «мерсенари», вспомнил свое армейское происхождение и, рассекая наслоения интеллигентности, добрался до ядра своей личности, до пред-Лимонова, до русско-украинского парня, случайно получившего имя Эдуард, в шапке-ушанке и сапогах ездившего в мерзлом трамвае на работу. Тот парень, в сапогах и ушанке, вор и рабочий, куривший папиросы «Казбек» и умевший ловко плевать, посмотрел на лежащую рядом с ним ухмыляющуюся русскую девку Наташку и, ухмыльнувшись точно такой же улыбкой, сказал вдруг:

— Ну что, пизда?

Затем он по-хозяйски, не торопясь, взял ее за попку, раздвинул ей ноги, и состоялся первый их сексуальный акт, удовлетворивший их обоих. Заезжий лектор-писатель в Лос-Анджелесе не ебал Наташку так. И писатель-танцор из «Рокси» не шел с Эдькой Савенко ни в какое сравнение.

Эдька Савенко стал появляться в постели Наташки, но, увы, не часто. В основном с ней спал, с бедняжкой, страглинг райтэр[8] Лимонов, мозги которого были полны начинкой для очередного романа или озабочены и воспалены от того, что цифра его счета в банке стала вдруг катастрофически трехзначной. И Наташке тоже не всякий раз удавалось быть русской бабой Наташкой. Куда чаще она бывала или поэтессой, стихи которой не напечатал эмигрантский журнал «Новые времена», или лос-анджелесской моделью, которую не взяли в очередное парижское модельное агентство, а позднее — невысыпающейся шантез рюсс, которой противно было увеселять своим пением богатых бездельников в кабаре.

В декабре-январе она еще пыталась стать парижской моделью. Писатель не очень верил в то, что свиносапогую Наташку возьмут в модели.

«У нее запущенное лицо и никакой прически, — думал он. — Она выглядит старше своих лет, и у нее обожженный живот. Куда она лезет!»

Он вставал рано и выходил в китченетт. Выбивал использованную кофе-массу из итальянской кофеварки, мыл детали кофеварки и (единственное действие, в котором признавалось существование в квартире Наташки) шел молоть кофе в ливинг-рум. Дабы не будить ее. Поставив кофе, он выключал свет в китченетт, включал свет в ванной. Чистил зубы и прочищал нос, всегда издавая одни и те же звуки. По методу Ганди он набирал в нос воды и выпускал ее через рот. Брился. В момент, когда он смывал с лица последние клочья пены, всхлипывая, в верхний сосуд кофеварки подымался кофе.

Наташка слышала все операции и, лежа в постели, была удручена незыблемостью этого процесса.

«Хотя бы раз он почистил зубы и уж потом сделал кофе. Изменил бы что-нибудь! Проклятый зануда!»

Оставалось загадкой, как такой человек мог в свое время написать сборник таких стихов.

— Такой мальчик, красивый, беленький… — прошептала Наташка и услышала, как бывший мальчик, взяв свою чашку с кофе, спустился в ливинг-рум и сел у стола на табурете. Расшатываемый ежедневно телом писателя табурет противно заскрипел.

«Блядь, хотя бы табурет сменил!» — озлилась Наташка и перевернулась в постели. Нагребла на себя одеял и, потерев ногу о ногу, подумала, что ей не везет в жизни. И писатель, о котором она мечтала, прочитав сборник его стихов, чей образ она так старательно разработала, оказался не таким, каким она хотела бы его видеть. А каким она хотела, чтоб он был? Наташка задумалась. «Ну, во-первых, она хотела бы, чтобы он не вскакивал бы и бежал к столу, а лежал бы сейчас с нею, ее обнимая. И они делали бы любовь? Нет, утром она не любит заниматься любовью. Они бы просто лежали обнявшись и слушали бы, как потрескивают кирпичи внутри допотопной конструкции шоффажа в прихожей. И как кричат евреи на улице, открывая магазины. Она могла бы, скажем, время от времени менять позу — положить на его твердое тело свою ляжку… Это приятно… Или она бы лежала на боку, а он обнял бы ее за сиськи сзади, они лежали бы, как две ложки, и его член упирался бы ей между ног. Он бы встал, его член, но не совсем. Потом…»

В ливинг-рум писатель надумал наконец первую фразу утра и ударил по клавишам машинки. Одновременно рабочие в соседнем дворе включили отбойный молоток и стали вгрызаться в старую землю Марэ.

— Блядь! Какой ужас! — выругалась Наташка и, взяв его подушку, пахнущую им, навалила ее себе на голову.

«Сумасшедший дом! В сущности, человек этот, стучащий по машинке в ливинг-рум, даже не в ее вкусе. Она хотела бы, чтобы ее любимый был… Ну, конечно же, высокий, голубоглазый, сильный-сильный, умный (но не какой-нибудь профессор). А может быть, не очень высокий, лысенький, смешной? Ну, нет уж! В такой любви, какую я жажду, все должно быть гармонично. Он не должен быть красавец — нет. Но волевое, сильное лицо, может, немного и грубоватое. Большие руки (широкая кость). Ноги сильные-сильные, и волосики золотистые… Дура я. — Она заворочалась, устраиваясь поудобнее. — Он должен быть мужиком! Но тактичным до чертиков. Чтоб руки мне целовал. Чтобы клал голову мне на колени, и жевал травинку, и щурился на солнце, а я его волосы льняные перебирала — на лугу, в поле, в лесу. В постели чтобы только обо мне думал и делал всю любовь для меня (тогда и я только для него!). Чтобы с ума сходил от меня и говорил мне это во время ласк — много слов приятных… Чтобы брал меня за руку и вел, а я бы, закрыв глаза, шла за ним… Ой, ей-ей, чего я напридумывала».

Наташка вздохнула, вздох перешел в зевок, и, обняв кусок одеяла, она уснула.

В ливинг-рум по машинке писателя побежала строка «…выудил откуда-то из одежды револьвер и, не вставая из-за стола…».

Он взял ее на очень светскую парти. Уже собравшись на парти, они поругались. У них были разные представления о том, как Наташка должна одеться. Когда она вышла из спальни в черных бархатных штанах колоколом, в бархатном жилете, в тронутых по краю золотом нейлоновых кружевах у горла и у рук, наштукатуренная больше обычного, выглядевшая лет на десять старше, он расстроился.

— Я на твоем месте надел бы платье. Ты выглядишь глупо, — только и сказал он, помня о своем решении не вмешиваться в ее жизнь, быть чуть поодаль.

— А я на моем месте пойду в этом костюме! — Она зло сжала в руке очень мещанскую сумочку.

— Бля, откуда у тебя, ты же была моделью, это пристрастие к мидл-классовой моде? Ты сейчас выглядишь как моя мама, собравшаяся на офицерский ужин в 1950 году! Тебе двадцать четыре года, бля!

Больше он ничего не сказал. В его костюме были недостатки. Токсидо, рубашку со стоячим воротником и бабочку портили простые брюки. Брюки с лампасами, токсидную пару он так и не собрался перешить. Однако в общем он был одет очень ок. Ведь они шли к снобам, на бульвар Сен-Жермен, а она была одета как жена провинциального американского сейлсмена[9] в каком-нибудь Анн-Арборе, штат Мичиган. Объяснить ей это оказалось невозможным.

«Ну и черт с ней! — решил он. — В конце концов в ней возможно увидеть кусок китча. Огромную раскрашенную гипсовую копилку „Наташу“. Удивительно, как умело и быстро эта женщина сделала себя непривлекательной. В домашнем платье еще час назад она была неотразима».

Фамилия хозяина квартиры состояла по меньшей мере из пяти частей. Ароматная, как кондитерская, квартира была расположена на последнем этаже по обе стороны от причаливающего к бронированной двери элевейтора. В главной гостиной вновь прибывший сразу же сталкивался лицом к лицу не с младенцем Христом и тремя царями, наклонившимися над корзинкой, но на красном диване сидела актриса Лесли Карон, а вокруг — на табуреточках и пуфах — свита мужчин самых различных возрастов — от бледных юношей до дедушек. Пришедшая посмотреть на актрису компания состояла из обеспеченных неудачников всех мастей. Там было с дюжину не очень молодых гомосексуалистов, почему-то старательно подчеркивающих свою сексуальную принадлежность. Присутствовало определенное количество экзотических персонажей, приглашенных, вне сомнения, ради их экзотичности, очень уж явно рукотворную коллекцию они составляли. Среди прочих были: японка — профессор Калифорнийского университета, индиец, живущий в Канаде, филиппинский князь, обосновавшийся на Пляс д’Итали. Себя писатель немедленно же отнес к этой же экзотической категории. Ему мгновенно стала понятна загадочная до сих пор причина, по которой он удостоился чести стоять на одном паркете с Лесли Карон. Второстепенный литературный агент с усами полицейского разговаривал с третьестепенным издателем. Литературный критик маленькой газеты беседовал с обритым наголо драматургом. Мясистый, пористый нос драматурга всякий раз мешал ему, когда драматург запрокидывал стакан скотча над ртом-щелью.

«Фантомас», — мысленно окрестил драматурга писатель.

Он принялся привычно бродить в толпе, здороваясь с немногими, кого знал, знакомясь с теми, с кем его знакомили, не углубляясь в серьезные беседы, сдерживая себя, чтобы не нахамить от хулиганства или скуки. Ему было неинтересно. Он был уверен, что не пошел бы на эту парти, если бы не Наташка.

«Скажи я ей об этом, она фыркнет и не поверит», — подумал писатель и огляделся, ища глазами гипсовую копилку-тигра. Энергично шевеля позолоченными бантами, копилка размахивала руками и, прижав к стене человека, который, как писатель уже успел узнать, приехал во Францию, чтобы достать денег на памятник Айседоре Дункан (размером со статую Свободы), что-то ему доказывала. Айседорист глядел на Наташку с плохо скрытым ужасом. Писатель ухмыльнулся, и к нему вернулось хорошее настроение. Если Наташка и моветон, то хотя бы активный моветон. Наглый.

Устройство общества уже давно не было для писателя секретом. Он находил собрания людей смешными, тщеславными и глупыми. Умные люди сидят дома и думают или общаются с мертвыми, читая их книги. По парти бегают замученные комплексом неполноценности кривляки. Бывает, разумеется, что и стоящий человек выбирается на парти, как вот писатель, выведший прогулять гипсового тигра с бантом. Но редко.

К половине первого, съев свою порцию индейки, салата и сыра, потребив множество бокалов шампанского и перейдя на виски, он устал наконец и от еды, и от хождения кругами по комнатам и серии коротких, в стиле банд-дессинэ-бесед с неинтересными ему людьми. Ни одной пары глаз, честно и с любопытством выглядывающих в мир, он не нашел. Все глаза на этой парти лгали. Одни скрывали свою неуверенность, другие — свои истинные мелкие намерения, третьи — свою незначительность, о которой они знали… Писатель подошел к Наташке, держащей за плечо парня-блондина, которого она, по всей вероятности, отбила от свиты Лесли Карон.

— Ай донт гив э дамн о том, что вы думаете о Лос-Анджелесе! Я прожила в этом городе семь лет! — Наташка взмахнула сигаретой и бокалом с виски, зажатым в одной горсти.

— Я извиняюсь, — вмешался писатель. — Наташа, я хотел бы пойти домой. Уже поздно. Половина гостей ушла. — Он кивнул на действительно значительно опустевшие глубины квартиры: — Пойдем?

— А я не хочу домой. Дай мне пообщаться. Мы и так никуда не ходим. Могу я поговорить с человеком.

— Можешь, — согласился писатель, — пойдем домой через полчаса.

Он оставил возбудившегося гипсового тигра догрызать блондина и, приблизившись к Лесли Карон, от скуки соврал ей, что видел все фильмы с ее участием и очень любит ее как актрису.

— Спасибо за то, что вы есть! — Писатель закатил глаза.

В награду актриса задала ему несколько вопросов. Он назвался албанским писателем. Когда-то морочить людям головы было одним из его излюбленных развлечений. Довольный собой писатель выпил еще виски и, вспомнив свою наглую юность, решил подшутить над мясистоносым Фантомасом. Еще в начале вечера знакомый седой журналист сообщил ему, что драматург — гомосексуалист. Писатель снял очки и, став рядом с мясистоносым, подмигнул ему несколько раз. И отошел. Через несколько минут мясистоносый нагнал его у камина и, изрыгая на него загаженное дыхание, представился. Писатель повалял некоторое время дурака, но, продиктовав мясистоносому свой телефон, начисто потерял интерес к игре и пошел разыскивать Наташку.

Он нашел ее на диване, с которого исчезла Лесли Карон. В руке у Наташки был гигантский стакан с желтой жидкостью. По обе стороны от нее сидели молодые самцы латиноамериканского типа и смотрели на нее охуевшими темными глазами. Наташка произнесла речь.

— Теперь ты готова? Пойдем? — спросил ее писатель по-русски и издали, приветливо улыбнувшись самцам.

— Я уже сказала тебе… Я не хочу домой! — прошипела она.

— Ну, как хочешь… — беззлобно сказал писатель. — Я иду домой.

Он нашел свой плащ и тихо, стараясь не попасться на глаза хозяевам, забрался в элевейтор.

На улице он снял с горла бабочку и пошел по бульвару Сен-Жермен в сторону Сен-Мишеля. Через тридцать минут он был дома. Вычистил зубы и лег в постель. Прикрыл глаза рукой и подумал: «У нее есть ключ и деньги на такси. Ничего с ней не случится. Большая, вульгарно одетая женщина двадцати четырех лет. А вдруг что-нибудь случится? Что может с ней случиться? Кто-нибудь убьет ее пьяную на улице… Фу, как глупо, Лимонов. Даже в Нью-Йорке, как ты знаешь по собственному опыту, Сын Сэма появляется далеко не каждый год… Ее одеяла пахнут острее. Следует отдать их в чистку. Однако денег в банке ровно четыре тысячи. Они нужны, чтобы платить за квартиру. Крыша над головой — главное. Одеяла — когда-нибудь. Крыша — главное… Крыша — главное…»

Он проснулся от того, что захотел в туалет. Рядом с ним никто не лежал. Он удивился. Пошел в туалет, пописал, закрыл глаза. Прошел в ливинг-рум, включил свет. Наташки там не было. Будильник показывал половину пятого. Прошел мимо зеркала, и по зеркалу проплыли его живот и висящий член. Убрал свет и лег в постель.

«Ну не пришла, и прекрасно». У него будет предлог избавиться от гипсового тигра-копилки…

Осторожно подумал: «А где она, интересно? Ебется с латиноамериканцами? Как они оказались на такой снобистской парти? Непонятно. С кем-нибудь, очевидно, пришли. Конечно, она выпила еще, и они взяли ее с собой. „После двух бокалов коньяка `Хеннесси` с ней можно делать все что угодно“, — вспомнил он короткую характеристику Наташки, выданную ему в Лос-Анджелесе одним из ее „друзей“. — Латинос ебут ее, наверное, сейчас вдвоем».

— Пизда! — выругался писатель, представив себе, как Наташка и два парня возятся в постели. Один стоит на коленках у нее над головой и свесил член ей в рот, другой лежит между высоких Наташкиных ног и ебет ее, а она пьяно смеется. — Пизда! — еще раз выругался писатель, заметив, что член его напрягся.

Он коснулся члена рукой. И тотчас же отдернул руку и зло перевернулся в постели, подумав, что мастурбировать на тему ебаной раскрашенной китчевой копилки с бантами стыдно и унизительно. Он положил сведенные кисти рук себе на нос, создавая нужное давление на дыхательные пути. Испытанный метод сработал опять. Через несколько минут писатель спал.

Разбудил его неуверенный звук ключа, вставляемого в замочную скважину. Сквозь щель между окном и шторой пробивалось неуверенное, как звук ключа, солнце.

— Суки все! — выругалась в прихожей захлопнувшая за собой дверь Наташка. Выругалась боязливо и негромко. — Спит он… — забурчала она, сделав несколько шагов по направлению к спальне, но, очевидно, не решаясь войти. — Спит, как будто ничего не произошло… — сказала она сама себе. — Бросил меня одну посреди незнакомого города и спит. О, боги!

Слышно было, что она пошла в ливинг-рум, по пути снимая с себя одежду и роняя ее на пол.

— Все вы одинаковы… Все… Суки… — продолжала она бурчать. Завозилась в ливинг-рум. И все стихло.

Он полежал еще некоторое время. Встал. Голый прошел по прихожей, собирая ее тряпки. Сложил их все на стариковскую скамеечку рядом с шоффажем. Заглянул в ливинг-рум. Гипсовая копилка, завернувшись в многочисленные тряпки, покрывающие поверхность дивана, верхним был маленький плед мадам Юпп, посапывала. Из тряпок торчала только рука с обгрызенными ногтями.

Ни тогда, ни впоследствии писатель не спросил Наташку, где она провела ту ночь и что она делала. Однако он не смог удержаться от того, чтобы не исследовать ее одежды. Черные пенти были разорваны во многих местах. Между ног просто-таки была огромная дыра. Внутренность бархатных штанов — шов как раз между ног — была залита белой затвердевшей субстанцией. Писатель, привычно шпионивший за своими тремя женами и неисчислимым количеством герлфрендс, понял, что это сперма. По всей вероятности, Наташка провела бурную ночь. Однако, логик и неисправимо здравомыслящий человек, он понимал, что предъявить ей разорванные пенти и внутренность бархатных штанов в качестве доказательств ее блядства он не может. Пенти могли быть разорваны до этой ночи, она имела право надеть под штаны разорванные пенти, и сперма могла оказаться старой его собственной спермой. Ведь Наташка надевала бархатные брюки и до этого. А знакомых в криминальной лаборатории у него не было.

Одевшись и выпив кофе, он пришел в ливинг-рум и решительно коснулся ее плеча под пледом:

— Наталья, ты не могла бы перейти в спальню, пожалуйста?

— Угу… — промычала она и, высвободившись из тряпок, голая и неожиданно худая, ушла в спальню.

«Как драная кошка!» — брезгливо подумал он, проследив за ее ногами в синяках, уходящими от него.

Она встала в пять часов. К тому времени он уже закончил писать. Работать ему было труднее, чем обычно, и он клял себя за то, что выпил куда большее количество виски и шампанского, чем следовало. Однако он сделал гимнастику и, посвежевший, в сапогах, черных брюках и свитере без горла, ждал ее, сидя у стола в прихожей. Решительный. Пил чай.

— Сядь! — сказал он. — Я хочу с тобой поговорить.

Она была в брюках. (В других, отметил он, брюках.) В шелковой кофте с плечами. Волосы она забрала сзади в крысиный хвостик резинкой. (Отросли, отметил писатель. Уже можно забирать их в один хвостик.) Серьезное лицо без мейкапа. Грустное и злое лицо.

— Я думаю, Наталья, что тебе неудобно жить со мной. Я думаю, что тебе нужен другой человек, мужчина, который — ты, может быть, знаешь строчки Блока — «…любит землю и небо больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе». Я тебе не подхожу. И прошедшая ночь наглядно подтверждает это. Нам следует расстаться. Я хотел бы, чтобы ты как можно скорее нашла себе квартиру. Разумеется, я знаю, что уйти тебе некуда, потому я готов подождать, пока ты начнешь работать в кабаре и у тебя появятся деньги, чтобы снять квартиру… Но…

Он хотел сказать, что спать вместе они больше не будут, но вместо этого сказал:

— Разумеется, прежних отношений между нами быть не может. — И отхлебнул зеленого чаю — строгий, узкогубый, напоминающий себе отца, когда тот, раз в месяц, проводил с ним — мальчишкой, шпаненком — «последние» и «серьезные» разговоры.

Вызванная на собеседование заключенная, слепо нашаривая спички, закурила, глядя куда-то за плечо писателя-Макаренко. Закурила и пустила между собой и писателем дымовую завесу… Выждав некоторое количество минут, раздраженный молчанием писатель спросил:

— Ну, и что ты молчишь? Что ты об этом думаешь?

Она, все так же глядя поверх его левого плеча, выдохнув дым, сказала:

— Хорошо. Я уйду.

Встала. Надела ненавистную ему куртку и ушла.

Она отсутствовала, может быть, час, и все это время писателю было очень грустно. По прошествии часа он забеспокоился и даже подумал: «Как бы Наташка чего-нибудь с собой не сотворила. Не бросилась бы в грязную и холодную Сену или же не рванулась бы навстречу поезду метро…» Не из-за того, что теряет его. Он вовсе не верил, что он так уж ценен, так уж много стоит. А в результате депрессии. Из-за того, что ночью с ней случилось что-то, что может быть гадко Наташке сейчас, от одиночества, оттого, что у нее никого нет в этом городе, даже единого друга нет.

— Блядь, ханжа! — ругал он себя. — Ебаный приличный Лимонов! Можно подумать, что ты всю жизнь совершал только приличные поступки… Даже если она, спьяну, не очень соображая, что делает, выеблась с этими двумя латинос, большое дело, а? Ты что, собирался жить с ней по кодексу Домостроя?

Ему представилось, как одинокая Наташка в рваных пенти стоит на мосту, волосы сзади стянуты резиночкой, курит и дрожит от холода. Писателю сделалось так жалко Наташку, что даже глаза защипало.

— Мудак сорокалетний! — сказал он себе. — Кусок камня! Как тебе не стыдно… Что теперь делать? Бежать? Искать? Звонить в полицию?

Ключ резко вошел в замок, и она появилась в дверях. Грустная и сдержанная, вынула из пластиковой сумочки бутылку виски, поставила ее на стол и, не снимая куртки, села. Ему она ничего не сказала. Ни слова. Он ушел в ливинг-рум и стал копаться в бумагах, размышляя, как лучше сказать ей, что он передумал, что он был зол, но теперь злость прошла. Что не нужно ему ничего рассказывать, с кем не бывает… Он перелистывал бумаги, не видя текста, а она там позванивала стаканом о бутылку, чиркала спичками, и даже звуки были грустные.

«Что же сказать?» — думал он. Извиняться он не хотел. Да и глупо было извиняться. Она, по всей вероятности, провела ночь если не с двумя, то с одним мужиком (а что еще она делала всю ночь? Не по улицам же ходила…), а он будет извиняться. Извинится он только за то, что попросил ее покинуть его, найти себе квартиру, а получится, что он перед ней извиняется за то, что она провела ночь с мужиками или мужиком… Нонсенс!

Наташка вошла со стаканом виски. Куртку она уже сняла, свитер тоже. Теперь на ней была только черная тишот с двуглавым золотым орлом и надписью «Тогда была свободна Русь и три копейки стоил гусь». Сойдя со ступенек, она посмотрела на него грустно. Затем вдруг выражение ее лица изменилось в яростное.

— Не уйду! Вот не уйду, и все! И ничего со мной не сделаешь! Потому что я люблю тебя! — закричала она, и зло расплакалась, и опустилась в кресло.

— Пи-уу-уф! — сказало кресло.

Писатель, несмотря на то что Наташка заплакала злыми слезами, рассмеялся. Ибо он уважал в людях прежде всего характер, и он увидел, что в Наташке характера более чем достаточно. Впоследствии писатель охотно рассказывал этот эпизод друзьям:

— Я говорю ей: уходи, мы с тобой друг другу не пара. А она выпила бутылку виски и объявила: «Не уйду! Вот не уйду, и все». Ну и характер! Как у черной девушки. Они обычно очень гордые… — И писатель восхищенно качал головой.

Смеясь, писатель обнял свою упрямую русскую девушку и расцеловал ее. Даже острые локти ее поцеловал. Вместе они допили бутылку виски и ушли в постель. И опять были они: русская девушка Наташка и русский парень Эдька Савенко, в крещении названный Петром.

— Эдинька, — бормотала Наташка, прижимая его к себе.

Глава пятая

Даже по тому только, как она орудует ключом в замочной скважине, я мгновенно определил, что она пьяна, но умеренно. Попав внутрь необычайно освещенной квартиры и увидев Тьерри, Наташка улыбнулась во весь рот.

— О, у нас гости! — закричала она и подбежала к Тьерри для дежурного французского целования. — Бонжур, Тьерри!

Не говоря уже о том, что какой жур, когда три часа ночи, она еще безжалостно жикнула буквой «ж». Я поморщился и постарался не увидеть, как они целуются. Я не ревную Наташку к Тьерри, но мне все равно неприятно смотреть, когда она целуется с мужчинами.

На голове у Наташки была шапка-кубанка, из картона, карнавальная, с красным верхом и выкрашенным серебряной краской двуглавым орлом, нашитым на месиво резаной черной бумаги, символизирующей собой каракуль шапки. Кубанка Наташке шла. Вокруг шеи у нее обвивалась седая лиса. Настоящая, не карнавальная. Ночной мейкап кое-где подтек, а губы были размазаны. Вид у нее был залихватский. Звезда кабаре была в распрекрасном настроении. После Тьерри она набросилась на меня и, прижимая к шкафу, впилась в меня долгим поцелуем.

— Я так тебя люблю, милый мой Эдинька, так тебя люблю! — На глазах Наташки даже выступили слезы.

Расчувствовавшийся зверь мял меня и продолжал прижимать к шкафу. Тьерри за Наташкиной спиной хохотал. Мне было приятно это нападение, но я осторожно пытался выскользнуть из объятий подвыпившей русской бабы. Нежности, по моим наблюдениям, добра не предвещают.

— А вы тут празднуете! — довольно отметила она, наконец оторвавшись от меня и оглядев ковано-зеркальный столик мадам Юпп, уставленный кейком. Она ожидала увидеть как всегда озябшего Лимонова за письменным столом, ан, оказывается, в доме веселье. — А мне кейк! — жалобно проныла она, и я ушел в китченетт за тарелкой и ложкой.

Возвратившись, я обнаружил, что Наташка уже сбросила лису и пальто, уселась на диван и лопает кейк из тарелки Тьерри, посмеивающегося из кресла.

— На хуя же я ходил тебе за тарелкой? — сказал я и тотчас подумал, что зря я изрек это замечание.

Наташка бросила ложку и нагло-демонстративно потушила сигарету (с сигаретой она пришла) о тарелку с недоеденным кейком. На сей раз я промолчал, боясь столкновения.

— Дайте мне шампанского! Скорее дайте мне шампанского! — Она схватила бутылку и попыталась вытрясти из нее что-нибудь себе в рот. Безуспешно.

— Кончилось шампанское, — подтвердил я очевидное. — Бутылка была пол-литровая.

— Тогда налей мне бурбона, Лимонов! — капризно потребовала Наташка.

— Я бы на твоем месте не пил, — пробурчал я по-русски. — Ты уже выпила.

— А я на моем месте буду пить. Сегодня Кристмас!

— Это даже не наш Кристмас.

— Все наше, все праздники. Раз мы здесь живем — значит, наш праздник! — развязно парировала она.

Я, вздохнув, ушел за стаканом. Возвратившись и наливая ей «Олд Дэдли», я внезапно понял, что уровень виски в бутылке значительно понизился. Я знаю эти штучки, пока я ходил в китченетт, она мгновенно приложилась к горлышку «Олд Дэдли». Но что теперь делать. Не выдавливать же из нее алкоголь.

— Как ты попал к нам, Тьерри? — Возбужденная певица вскочила с дивана. Широко загребая руками, она заметалась по комнате в поисках спичек.

Тьерри-джентльмен встал и дал ей прикурить.

— Я был у родственников на рю Сент-Онорэ. От них я позвонил Эдварду. Он оказался дома.

— Эдвард никуда не хочет ходить. Я просила его: пойди куда-нибудь, не сиди дома, сегодня Кристмас! Я ведь обязана быть все праздники в кабаре, Тьерри. Эдвард остался дома. Люди ему надоели, он предпочитает быть один. Все вечера сидит один и читает. Скоро с ума, наверное, сойдет!

У меня появилось большое желание сказать ей, чтобы она заткнулась, но я благоразумно подавил его.

— А куда ходить? — выручил меня Тьерри. — Везде одно и то же…

— Однако «тю а», Тьерри… — Наташка попыталась использовать свой французский, однако бессильно перешла на английский, ограничившись вставкой «тю а», — ты ходишь и на выставки, и в кино, постоянно бываешь на парти. Эдвард же никуда не ходит.

— Слушай, прекрати обсуждать мое поведение в моем присутствии, — запротестовал я. — Я знаю, что я делаю, и если я не хожу на народные сборища, то только потому, что мне неинтересно. Я вот сидел и беседовал с Козинским. Можно год ежевечерне посещать публичные места и никогда не встретить такого типчика, как Козинский…

Она мгновенно выключилась из мира, бесцеремонно прервала беседу и, подойдя к тихо мурлыкавшему доселе радио, отвернула ручку громкости до отказа. Комната наполнилась могучими звуками вальса. Наташка подала руку Тьерри, и они затоптались в такт музыке.

— Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало… — пробормотал я и уселся в угол на старый пуф мадам Юпп, к лампе. Налил себе слой бурбона в пару пальцев толщиной и стал наблюдать за своей девушкой и другом. Тьерри, конечно, не лучший партнер для вальса, но и Наташка танцевать вальс не очень-то умеет. — Чем бы дитя ни тешилось…

Откуда вдруг стали появляться старые русские пословицы и поговорки в моих мыслях? Никто ведь никогда меня им не учил. Исключительно из подсознания, очевидно. Вне сомнения, я слышал их мальчиком…

Наташка упала на диван и, уже не спрашивая меня, схватила бутылку и налила себе бурбона.

— Поосторожней с алкоголем! — не выдержал я.

— Да, учитель! Слушаюсь, учитель! — закривлялась она. — Он как мой учитель, как мой папа, Тьерри.

Тьерри осторожно улыбнулся из кресла.

— Наташа думает, что мне доставляет удовольствие работать учителем, — проапеллировал и я к Тьерри. — Джизус Крайст, да я был бы счастлив, если бы меня кто-нибудь поучил, говорил бы мне, что я должен делать и чего не должен. Наталья сама ставит меня в положение папы…

— Правда! — закричала Наташка. — Лимонов стал совсем как мой папа. Он даже перестал ебать меня. Хи даз энт фак ми!

Я задохнулся от возмущения. Мерзкая предательница! Я действительно не спал с ней ровно четыре дня в наказание за то, что она напилась. Напилась, как обычно, безо всякой видимой причины. Я устал от ее выходок и решил ее наказать, лишив секса. Но Тьерри может подумать, что Эдвард плохой мужчина, что его друг не удовлетворяет зверя сексуально. Наташка унижает мое мужское достоинство.

Я воззвал к ее совести по-русски:

— Перестань пиздеть! Как тебе не стыдно!

— Но ведь это правда. Ты не ебешь меня.

— Ты отлично знаешь, что я не ебу тебя потому, что четыре дня назад мы поссорились…

— Ага, ты не ебешь меня из воспитательных соображений…

— Еще одно слово, и я вынужден буду дать тебе по физиономии!

— Ну и бей, мудак!

— Что?

— Мудак! Я тебя ненавижу!

Упрямое и злое, красивое лицо противостоит моему взгляду. Даже щеки ее запылали от ярости.

Неимоверным усилием воли я сдержал себя и устоял против ее провокации.

— А где наш друг Пьер-Франсуа празднует Кристмас? — обратился я к Тьерри светским тоном графа из оперетты.

— Вместе с Филиппом. У его родителей. — Тьерри встал с кресла. — Я думаю, мне пора, Эдвард. Я немного устал.

Мне очень не хотелось его отпускать, потому что знал, что, едва за ним закроется дверь, мы с Наташкой бросимся друг на друга.

— Уже четыре часа. Хочешь, оставайся у нас? Ляжешь на диване.

Ему не хотелось тащиться через весь город ночью, денег на такси у него наверняка не было, но и перспектива провести ночь под одной крышей с двумя такими персонажами, как я и Наташка, его, очевидно, не прельщала.

— Оставайся, Тьерри! — неожиданно поддержала меня Наташка.

У нее были, очевидно, какие-то свои соображения. Скандалов со мной она теперь не боится, напротив — хочет их. С некоторым трудом встав с дивана, Наташка пошла к шкафу и, выдернув оттуда простыню и наволочку, неловко швырнула их на диван:

— Вот тебе белье…

Тьерри сдался.

— Ок. Я остаюсь… — Он покорно опустился в кресло.

— Я принесу тебе одеяло. — Я пошел в спальню.

Вернувшись, я увидел, что она сидит на коленях у Тьерри. Мне пришлось мобилизовать всю мою силу воли для того, чтобы не врезать Наташке по физиономии. Бедняга Тьерри вымученно смеялся, пытаясь высвободиться из-под русской женщины.

— Вот тебе одеяло, Тьерри… — спокойно сказал я. — Идем, Наташа, спать. Мы все устали…

Она встала и сделала два шага ко мне, пьяно и задиристо улыбаясь.

— Он хочет спать, ха-ха… Вместо того, чтобы ебать меня, он будет храпеть! — вдруг сказала она, обернувшись к Тьерри, все еще улыбаясь улыбкой пьяного сфинкса.

Я с наслаждением дал ей пощечину, закричал:

— Сука! Говно! — по-русски, схватил ее за руку и вытащил из комнаты. — Спокойной ночи, Тьерри! — вежливо попрощался я с оторопевшим от неожиданности другом и закрыл за собой дверь.

— Ты ударил меня! Как ты смел меня ударить! — прорычал зверь, глядя на меня огромными и страшными по причине мейкапа дырами глаз. Зверь был страшновато красив в этот момент, грозный и безумный зверь.

— Как тебе не стыдно орать моему приятелю, что я не ебу тебя, мерзкая девка!

— А ты что, ебешь меня, да?

Она стала коленями на кровать и выглядит как приготовившаяся к драке кошка. Черная кошка, потому что на ней черные чулки, черная кожаная юбка и черная куртка с большими плечами. Она быстро сориентировалась в здешней моде.

— Ты прекрасно знаешь, почему я не ебал тебя эти четыре дня. И я не буду ебать тебя еще тридцать четыре дня, если ты будешь себя так вести. Тварь!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся зверь высокомерным, олд-фэшен-голосом, может быть, фильмов тридцатых годов. — Он не будет меня ебать!.. Пригрозил… Да сотни мужчин хотят меня выебать. Ты не будешь — другие будут.

— Дрянь! Тьерри может подумать, что я плохой мужик…

— Конечно… для тебя важнее всего, что подумает твой Тьерри… Твоя мужская честь запятнана… Ебала я твою мужскую честь!

— Заткнись, сука, не ори! Ты знаешь, какой у тебя голосочек. Вся улица тебя слышит…

— Ну и пусть слушают. И хуй с ними, и хуй с тобой!

Я бросился на нее и попытался закрыть ей рот ладонью. Она захрипела, отбиваясь, и мы упали с кровати на пол. Лежа на ней, я схватил первую попавшуюся тряпку (ею оказалось кухонное полотенце, забытое Наташкой в спальне) и постарался затолкать полотенце ей в рот. Но остановить, победить этот аккумулятор живой безумной энергии оказалось не так-то просто. Она вытолкнула кляп изо рта, а ноги ее в туфлях с заклепками шумно заколотили по полу.

— Гад! — закричала она. — Ой, убивают! Гад!

Внезапно мне стало смешно.

— Никто тебя не убивает. Я даже тебя не ударил ни разу. Я только хочу, чтобы ты заткнулась.

— Гад! Вонючую тряпку… — Наташка изловчилась и захватила в рот моих два пальца. Захватила и стиснула зубы.

Пришлось крепко стукнуть ее коленом в живот. Только тогда она отпустила пальцы, и я выдернул их из ее рта. Пальцы оказались в крови.

— Дикая пизда! Ты откусила мне пальцы…

— Ты ударил меня в живот коленом, — тихо начала она, лежа на полу. — Ах ты, фашист! Фашист проклятый… Я всегда знала, что ты фашист!

— На хуя ты орешь! Ты прекрасно знаешь, что, если соседи нажалуются мадам, нас тотчас выставят из квартиры. А снять квартиру в Париже сейчас очень трудно. Мы окажемся на улице. Хочешь скандалить — скандаль, но делай это тихо. Пора стать цивилизованной. Тебе не кажется, что пора, дикарка? Тебе двадцать пять лет…

— Двадцать четыре! Пиздюк!

— Дура. Русская дура. Я же тебя люблю.

— Врешь! Ты врешь! — закричала она трагедийно, как персонаж старинной русской пьесы, трагедии «Борис Годунов», может быть.

— О нет! — возразил я таким же псевдоглубоким голосом.

— Врешь!

— Если бы я тебя не любил, то зачем бы я жил с тобой? — выдвинул я, как мне показалось, очень убедительный довод. — Никакой пользы из жизни с тобой извлечь невозможно, если… — Я понял, что я оскользнулся, но было уже поздно.

— Значит, я тебе ничего не даю? — свистящим шепотом спросил зверь, встав опять в позу дикой кошки, приготовившейся к драке.

Боже, что сейчас будет! Мне захотелось вознестись на некоторое время в небеса и вернуться, когда она успокоится.

— Помолчим… — предложил я. — Давай не будем ссориться.

Я попытался дотронуться до нее.

— Не смей прикасаться ко мне! — прогудела кошка — тигр — орган — русская женщина. И ударила меня по руке локтем. Больно.

— Я хотел тебя обнять, дуру…

— Свою Елену иди обнимай!

— При чем здесь Елена? Какая, на хуй, Елена… Сколько можно поминать Елену! Я живу с тобой, ебаное чучело, а не с Еленой. Уже второй год живу с тобой!

Очевидно, до нее все-таки дошло, что я второй год живу с ней. Она замолкла. Пользуясь затишьем, я все-таки дотронулся очень осторожно до ее плеч и, слегка погладив их, привлек ее к себе. Она фыркнула и дернула плечами, пытаясь сбросить мои руки. Если мне удастся уложить ее в постель и выебать, она успокоится. Но укладывать в постель живой генератор, сгусток энергии, молнию следует очень осторожно. Одно неловкое замечание, одно неточное движение — и джинн опять окажется на свободе. Хитрый Лимонов в процессе усаживания джинна в бутылку… Мои руки осторожно блуждали по телу джинна. Забрались под черную тишот с многочисленными «факами» на ней («фак ю», «фак ми», «фак офф», «фак Иран», «фак противозачаточные таблетки» и т. д.) и обласкали крупные груди джинна, молнии, женщины, органа, расположившиеся на худой грудной клетке русской девушки. Наташка тихо шипела, как остывающий утюг, и, слыша эти обнадеживающие знаки, воодушевленный, я стащил с нее куртку и тишот. Уже по пояс голая дикарка, со спутавшимися, только что окрашенными в цвет советского знамени волосами, вдруг дернулась и, обернувшись ко мне презрительным лицом, заявила:

— Сейчас ты будешь меня ебать, да? Все вы, мужики, одинаковы… Никакой фантазии, или ебать, или не ебать… Посередине у вас ничего нет.

Заявление меня обидело.

— Что значит все вы? Я не считаю себя обычным мужчиной, Наталья.

Официальное «Наталья» означало большую степень обиды.

— Все другие тоже не считали… — Она нагло улыбнулась и, вывернувшись из моих рук, возвратилась в боевую кошачью позу. Глаза ее потемнели от ненависти и презрения ко мне и ко «всем другим».

— Не смей меня помещать в одну компанию с твоими ебарями! — закричал я.

— Ну конечно, ты особенный! Ты деликатный, ты интеллигентный и тонкий! — раскатился во всю ширь Наташкин освободившийся громкоговорительный голосище. — Ты такой интеллигентный, что перед каждым приходом мадам Юпп ты драишь столик в прихожей!

Она обличительно-торжествующе поглядела на меня, как будто только что объявила всенародно о необыкновенно стыдном моем грехе.

— Столик он драит для мадам Юпп! Мудак! Какой мудак!

— Тебе этого не понять, — парировал я холодно. — Ты прожила всю сознательную жизнь среди вульгарных эмигрантов, мясников и колбасников, в среде которых хамство считается хорошими манерами. Тебе не понять того, что мне хочется показать своей квартирной хозяйке чистую квартиру не потому, что я ее, мадам Юпп, боюсь или от нее завишу, но потому, что мне хочется, чтобы она обо мне думала не как о неряхе и засранце! А ты — плебейка!

— Да, бля, а ты не плебей! — зарычал тигр и тряхнул грудьми. — Ты такой воспитанный, что даже противно. Ты выходишь из комнаты (тут Наташка уничижительно повысила голос до карикатурной имитации голоса Лимонова), когда я говорю по телефону… Он такой приличный, что он выходит из комнаты!.. Люди…

Людей не было, за исключением бедного Тьерри, который, страдалец, конечно, слышал наши крики. Единственное утешение состояло в том, что он не понимал по-русски.

Ее пример с телефоном меня обидел еще больше, чем пример со столиком.

— Плебейка! — повторил я убежденно. — Я выхожу ради тебя, дабы не стеснять тебя. Чтобы ты могла спокойно поговорить с твоими друзьями. Если тебе не нравится, что я выхожу из комнаты, — скажи, я буду присутствовать при твоих телефонных разговорах!

— Да ты боишься моих телефонных разговоров! — уж совсем абсурдно заявила она. — Ты не хочешь забивать себе голову моими проблемами. Тебе наплевать на то, что со мной происходит!..

Дыбом стоящая красная шерсть на голове, широкие худые плечи, крупная шея, вздрагивающие сиськи тигра — все выражало возмущение.

«Красивый тигр, — подумал я. — Как бы его утихомирить и выебать…»

Только на сереньком зимнем рассвете, просочившемся сквозь плотные пыльные шторы мадам Юпп, удалось мне уснуть, содрогнувшись вместе с тигром в оргазме. Последнее, что я почувствовал, засыпая, — теплого, полусонного тигра, переползавшего головой на мое плечо.

«Ну вот, — подумал я удовлетворенно, — следующие несколько дней тигр будет ласковым и домашним. Будет приезжать из кабаре не позднее двух тридцати ночи. — „Тайгер?“ — буду спрашивать я от настольной лампы. „Что ты тут делал без меня, Лимончиков?“ — будет спрашивать меня тигр очень ласковым голосом. Захлопнув французскую книгу, которую я читал все время, пока тигр отсутствовал, я буду вставать и целовать тигра: „Здравствуй, тайгер!“ И мы будем жевать что-нибудь наскоро, запивая еду красным вином, а потом… Потом, я и тигр, мы удалимся в спальню и будем ебаться…»

Несколько дней пройдет… Ох, я предпочитаю не думать о том времени, когда тигр зарядится новой энергией и взбунтуется опять. Нормальная, размеренная жизнь тигру скучна. Ему необходимы трагедии. И трагедии, следует сказать, происходят…

Нога

В июле писатель улетел в Соединенные Штаты. Там, в Нью-Йорке, у него вышла книга. В Соединенных Штатах писатель пробыл месяц и вернулся. Наташка встречала его в аэропорту.

Писатель в белом пиджаке вышел наконец из аэропортовской жандармерии, куда его препроводил молодец с аксельбантами.

— Пойдите обязательно в американское консульство, месье, и урегулируйте проблему с вашим документом, — сказал ему самый старший жандарм на прощание.

— Суки. Иммигрэйшен-сервис! — ругался писатель, разыскивая в толпе встречающих Наташку.

Наташка ожидала его, конечно, не там, где ждут прилетающих все нормальные люди. Он безуспешно поискал ее в толпе ожидающих и, не найдя, решил, что она не приехала его встречать. Злой, он ступил на эскалатор, стремящий народ вниз, в зал ожидания. У подножия эскалатора стояла Наташка и курила. В белых брюках, белой куртке, в черных очках в апельсинового цвета оправе. С опухшей, он сразу заметил, физиономией.

— Здравствуй, Наталья!

— Здравствуй, Лимонов! — Она не посмотрела ему в глаза и стеснительно отвернулась, когда он ее поцеловал.

— Опухла, — констатировал он. — Пила?

— Немного. — Она глухо прокашлялась.

Он вдруг заметил, что вокруг ее правой щиколотки обвивается бинт.

— Это что такое?

— Машиной ударило.

— Пьяная была?

— Ничего не пьяная, Лимонов, — недовольно загудела она, откашливаясь. — Тебе все чудится, что я пьяная. По нашей улице этот мудак ехал. Я переходила на другую сторону. Была совершенно трезвая…

Выйдя из здания аэропорта, они сели в такси.

— Бляди американцы выдали мне фальшивый документ, Наташа! Вот полюбуйся! — Он достал из пиджака произведение искусства иммигрэйшен-сервиса и показал ей. — Лидеры свободного мира, еби их мать! А какие чувствительные! Слова грубого о дяде Сэме не скажи… Суки!.. Ну как ты тут без меня жила?

— Да… никак. Скучно было. Кабаре уже десять дней как закрыто. Последние дни посетителей вообще ни хуя не было. Город пустой. Ходила к Нинке загорать. Читала…

— Конечно, русские книги?

— Ну и русские, и что такого… Немало есть интересных русских книг. Английские тоже читала. «Магус» прочла Джона Фовлса. И твоего на английском маркиза де Сада прочла.

— Хорошенькое чтиво для одинокой девушки летом, — улыбнулся он. — Восемьсот страниц де Сада. «Жюстин» в особенности.

Он примял ее руку к сиденью такси. Затем переместил ее себе на ногу. Помял ласково. Наташка несмело ответила, пошевелив рукой.

— Ебалась? — спросил он насмешливо.

— Сам ты ебался… — ответила она осторожно.

Честная Наташка не распространяла свою честность так далеко, чтобы весело ответить: «Конечно! И много раз! Поебалась с десятью мужчинами за месяц…» Упрямая, и под пытками она не выдаст своих приключений. Писатель, переспавший в Нью-Йорке с телами нескольких женщин, подумал, что если Наташка спала здесь, в Париже, с самцами или, что еще хуже, с одним постоянным самцом, то она стерва. «Если я ебусь с чужими, я не вкладываю в это занятие душу, для меня это всегда легкий опереточный эпизод, а если она с ее характером ебется — это уже Вагнер, трагедия, боги и гиганты, мифология…» Тут же в такси писатель мысленно высмеял себя за свое удобное мужское сознание: «Я ебусь — хорошо и можно. Она ебется — плохо и нельзя». Высмеяв себя, он решил оставить тему измен и ебли.

— Ну как книга? — спросила она.

— Как обычно в этом ебаном бизнесе вместо четвертого июля книга появилась в магазинах на десять дней позже, а официальную дату публикации отложили и вовсе на конец июля.

— Ой, какой ужас! По телефону ты мне этого не сказал, Лимонов!

— Не хотел тебя расстраивать.

— Что же ты там делал тогда? Почему не ехал раньше к соломенной вдове Наташе?! — вдруг взвизгнула она, подражая неизвестным писателю бабьим русским не то плачам, не то песням.

— Что? Какой вдове?

— Соломенной вдовой называют женщину, у которой муж жив, но уехал, пропал и много лет не появляется, — поучительно объяснила Наташка.

— Ага. Понятно. Знания, почерпнутые из библиотеки Тургенева.

На рю дез’Экуфф, выпив вина и выкурив пару сигарет с гашишем, они пошли в постель и сделали любовь, стесняясь друг друга. Отвыкли. Наташка показалась писателю большой и очень женской. Щель ее показалась ему подозрительно сочной и даже жирной. Звуки, издаваемые Наташкой в процессе любви, показались ему подозрительно глубокими и похотливыми.

«Ебалась-таки без меня!» — решил он.

После секса, лежа с ней рядом (она курила), он схватил ее рукой за холку и потряс:

— Ебалась, блядь такая!

— Ты что, Лимончиков, больно, отпусти! Я не ебалась! Не ебалась!

Однако, когда они опять сделали любовь, Наташкино тело опять показалось ему более опытным, чем до отъезда. И нагло-бабьим, выпячивающимся навстречу его хую.

После нескольких часов постельных столкновений они захотели есть. Вставая, он обнаружил, что бинт на Наташкиной щиколотке кровоточит.

— Наверное, мы задели и содрали корку? — предположила она виновато.

— Давно произошло твое столкновение с автомобилем?

— Дней десять уже.

— И до сих пор не заживает? Кровоточит… Дай я погляжу?

— Ну, Лимонов, нечего рассматривать мои раны. Я стесняюсь…

Когда он попытался развязать бинт, Наташка отдернула ногу.

— Ебаться со мной ты не стесняешься, а показать рану стесняешься. Может быть, нужно пойти к врачу.

— Ой, какой ты заботливый на хуй! — неожиданно разозлилась она. — Лучше бы раньше вернулся, чем валяться там у бассейнов в Коннектикуте… Оставил женщину одну на месяц, а теперь проявляет заботу о ее царапинах и спрашивает ее, не ебалась ли она! Если сейчас не ебалась, то в следующий раз обязательно буду! — Она встала и зло прошагала в ванную.

— Эй, какая тебя муха укусила, а? Я поинтересовался состоянием твоей ноги. Странно, когда царапина за десять дней не зажила и обильно кровоточит… А упрек в оставлении женщины на месяц глуп. Ты же не коза и не корова…

— Да, я не коза и не корова. Я уж как-нибудь сама. Не волнуйся… — пробурчала она из ванной. — Садись лучше писать новую книгу.

Проведя в постели несколько суток, они поехали в Нормандию на ферму к Генриху. Кабаре закрылось на весь август месяц. И Наташка хотела иметь каникулы. Женщины, заметил писатель, вообще очень чувствительно относятся к своим каникулам и отпускам, более внимательно, чем мужчины. Наташка с таким жаром говорила о своем желании отдохнуть и уехать из Парижа, как будто и Париж ненавидела, и умрет, если не «отдохнет». Можно было подумать, что с января до августа она вкатывала на гору камни, а не пела в кабаре. Писатель, не понимающий даже этой категории — «отдых» (для него отдыхом всегда был только сон, и тем более не понимающий, почему нужно куда-то ехать отдыхать), умирающий от желания приступить к новой книге, все-таки без жалоб поехал в Нормандию.

Он рубил каменные пни, с удовольствием топил камины, готовил вместе с Генрихом пищу, ходил гулять в лес. Дважды они сходили в лес с Наташкой и сделали любовь на открытой солнцу поляне. Наташка лежала под писателем, и глядела в глубину ярко-синего неба, и время от времени проваливалась туда. Когда ее кусало за голые ляжки или попку насекомое, она подпрыгивала, и писатель на ней тоже подпрыгивал, и они смеялись. Писатель любил и смешной секс, и, может быть, больше любил смешной, чем трагический. Наташка же, как ему удалось выяснить, всегда решительно предпочитала секс глубоко серьезный и трагический.

— Скажи мне что-нибудь ласковое, Лимонов? — просила она иной раз, подходя к сидящему на бревне со стаканом вина писателю или же к писателю, читающему книгу.

— Тигреночек ты мой!.. — говорил писатель и поощрительно похлопывал Наташку по красивой теплой шее.

— Ну не так, Лимонов. Тигреночек — это детское. Скажи мне что-нибудь серьезное, мужское, а?

— Так… Значит, то, что я тебе говорю, ты не любишь… Подавай тебе мужское. Жгучего брюнета тебе нужно, Наташка. Что ты мучаешься со мной. Давай найдем тебе жгучего брюнета? Генрих! — кричал писатель, увидев выходящего из мастерской приятеля. — У вас есть знакомые жгучие серьезные брюнеты? Мрачные личности, могущие испепелить женщину взглядом?

— Можно найти! — радостно отзывался обрадованный возможности отвлечься от производства картин Генрих. — Кому нужен жгучий брюнет? Вам, Наташа?

— Фу, противный Лимонов! — Осмеянная в своем романтизме циниками, Наташка уходила в каменный дом в домашнем платье из газеты, просвечивающая сквозь платье, как голая.

Шутки остаются шутками, но иногда писатель думает, что если Наташка от него уйдет, то уйдет к жгучему брюнету, который будет масляно шептать ей на ушко что-нибудь вроде «Козочка ты моя, сисястая!». И Наташка будет довольно блеять. Вместо тигра ее назвали козочкой. Она не понимает того, что она настоящий большой боевой фимэйл-тигр.

Именно тогда умерла афганская борзая, и через несколько дней они вернулись в Париж. Наташка по-прежнему с бинтом на щиколотке.

— Почему ты не снимешь бинт? Сними, пусть рана дышит. Покажи, что там происходит? — уговаривал ее писатель, когда они вернулись на рю дез’Экуфф.

— Плохо заживает почему-то… — смутилась Наташка и наконец вытянула перед ним ногу в синяках и шрамиках.

Писатель развязал бинт… и ужаснулся. Глубокая, круглая, как пулевая рана, дыра глядела на него, заполненная на дне бурой живой субстанцией. Края дыры были розовые и шелушащиеся, но сама дыра была грозно глубока и уходила в ногу русской девушки.

— Нужно немедленно ехать к врачу, — сказал он. — Я надеюсь, что заражения нет, но выглядит рана ужасно.

Было воскресенье, конец августа, и, разумеется, нормальные доктора не работали. Приятель посоветовал им поехать в Госпиталь Бога в эмердженси-покой.

Притихшая, испуганно Наташка оделась в черные тряпочки, он сбегал к приятелю — занял триста франков (денег у них обоих не оказалось), и они пошли. Ехать на такси она отказалась.

— Ты уверена, что сможешь дойти? — спросил он заботливо.

— Не говори глупостей, Лимонов… Я же двигалась до этого нормально…

— Молчать! — закричал он. — Теперь ты будешь слушаться меня. Я думал, ты взрослая женщина и умеешь заботиться о себе сама. Вижу, что я еще раз ошибся! Прошло шесть недель, но рана твоя не только не зажила, но углубилась. Ты мажешь ее какой-то глупейшей мазью, которую рекомендовала тебе твоя подруга, пизда Нинка. В один прекрасный день ты умрешь на хуй от своей безответственности! Иди за мной и молчи. И делай то, что я тебе говорю…

— Хорошо, хорошо, Лимонов… — торопливо согласилась она и взяла его под руку.

Они пошли по набережной вдоль Сены, и он с ужасом подумал, что, может быть, уже поздно, и зараза вольно плавает в крови Наташки. Уж очень зеленоватого и бурого цвета было дно раны. Как вода в Сене. Может быть, гангрена? Отрежут на хуй ступню.

— Бедная девочка! — Он остановился и поцеловал ее, она покорно ответила ему.

В Госпитале Бога, нелегко сориентировавшись среди огромных кафельных палат и больших, не нашего века, внушительных коридоров, они предстали наконец перед группой неуверенно выглядевших молодых людей и девушек в белых халатах. Предъявив Наташкин карт де сежур, они были препровождены в комнату, снабженную белой высокой кушеткой и стеклянными шкафами. Наташку положили спиной на кушетку и сняли с нее туфли. И покинули их. Она улыбалась и шевелила пальцами ног.

Писатель пробыл с минуту на белом стуле, куда его посадили против его воли, затем вскочил и заходил, волнуясь. Наташка положила руку себе на лобок и помяла его рукой.

— Хочешь, поебемся быстренько, а, Лимонов, — предложила она шепотом, приподнявшись на локтях. И даже начала одной рукой задирать на себе юбку, потащив ее вверх.

— Лежи уже, горе! Наебалась уже… — вздохнул он.

— А что, — Наташка оглядела комнату, — здесь уютненько и тихо.

Вошли две сестры с банками, ватой и пинцетом и промыли рану вонючей бесцветной жидкостью. Спросили, какой национальности Наташка.

— Же сюи рюс! — гордо сказала больная и приподняла голову.

Сестры были явно довольны, что она «рюс». Они думали, что она американка. Сестры не объяснили, почему быть «рюс» лучше, чем быть американкой, но ушли, сообщив, что доктор сейчас появится…

Доктор, высокий и очень худой, сердитый молодой человек в очках, не глядя в рану, спросил, когда случилось столкновение с автомобилем, и, узнав, что больше шести недель тому назад, разозлился более своего сердитого вида. Его рано поседевший вихор упал ему на очки.

— Почему вы не пошли к обычному доктору? Почему вы явились в эмердженси? — зафыркал он.

На очень плохом французском языке, перебивая друг друга, писатель и Наташка сообщили, что они надеялись, что рана заживет, это была пустяковая рана, но вот она не зажила, и оказалось, что она выглядит опасно. Объяснить, почему они выбрали именно воскресенье и эмердженси-покой Госпиталя Бога для осмотра раны, они не смогли. Сердитый доктор, фыркая, наклонился над ногой Наташки, взял ее брезгливо за ступню и повернул. Заглянув в рану, доктор свистнул и перестал быть сердитым.

Услышав свист, писатель похолодел. А Наташка несколько раз потерла головой по изголовью кушетки. Доктор вынул из большого кармана халата проволочный ободок и надел его на голову. От ободка тянулось щупальце с увеличительным стеклом на конце. Через увеличительное стекло, держа Наташку за ступню и ее постепенно поворачивая, спиралеволосый доктор вгляделся в рану. Выпрямился.

— Это серьезно? — спросил писатель.

— Я не знаю еще, — сказал доктор. — Оставайтесь здесь. Я вернусь. — И ушел, задумчивый.

Писатель сел на стул у стены.

— Надеюсь, что ничего серьезного, — сказал он и встал опять.

— Ты не волнуйся так… а, Лимонов? — виновато сказала Наташка.

Она не выглядела испуганной. Физические страдания она, по наблюдениям писателя, всегда переносила стойко и без жалоб. Если Наташка вдруг простуживалась, она не ныла, только иногда ругалась от бессилия перед болезнью. И усиленно глотала аспирин и другие таблетки. Впрочем, правда и то, что болела она, может быть, всего пару дней за всю их совместную жизнь.

«Господи, не дай бог, отрежут девчонке ногу! Что делать тогда? — думал писатель, расхаживая между шкафами и кушеткой. — Вернется спиралеволосый доктор и скажет: у вашей девушки гангрена. Нужно резать ступню, чтобы спасти девушку. И резать сейчас, сегодня!..»

— Ничего, Лимонов, все будет хорошо, — улыбнулась Наташка с кушетки.

Он не заметил в ее голосе никакой попытки воспользоваться ситуацией и разжалобить его. Напротив, в голосе ее слышалось искреннее смущение и извинительные нотки. Что-то вроде осторожной просьбы: «Прости, Лимонов, за мои несчастья, а?»

Это его удивило.

«Молодец! — с невольным уважением подумал он. — Я бы тоже так поступил, не навязывал бы ей свои несчастья».

В комнате были кафельные стены, и потому прохладно, хотя на улицах Парижа был жаркий август и слышно было, как от Нотр-Дам приносит ветер в маленькое окно крики охуевших от жары туристов. Вошел спиралеволосый, а за ним — еще трое. Мужчина и две женщины. Не обращая внимания на писателя, они направились сразу к кушетке и все по очереди, качая головами, бормоча латинские или, может быть, французские медицинские термины, заглянули в дыру в ноге. Затем, стоя над ней, заговорили между собой. Одна из женщин вдруг ушла, чтобы тотчас же вернуться в сопровождении маленькой и некрасивой энергичной «штучки» в очках. Стремительная «штучка» подлетела к кушетке с Наташкой, схватила больную за ступню и, не удовлетворившись градусами, на какие поворачивалась Наташкина нога в сторону, заставила, словами и жестами, перевернуться на бок и задрать узкую юбку, мешающую повороту ноги вверх. Наташка задрала юбку и, как показалось писателю, покраснела. Потому что с задранной юбкой и чуть согнутой в колене ногой спиралеволосый, и другой доктор, и все женщины-докторши, и писатель могли видеть ее трусики. Минимум трусиков. Веревочки и кусочек ткани в кружевах, закрывающий другую дыру в Наташку, но не больную дыру, а очень даже здоровую. То, что ей могут запросто в последующие несколько часов отпилить ступню, Наташку, кажется, волновало меньше, чем эти черные кружева между ее ног. Может быть, она думала, что из-под кружев выбрался кусочек ее секса?

«Не брошу ее, даже если ей отрежут ногу. Придется не бросить, — решил писатель. — Я нехороший человек, но я не брошу девчонку только потому, что ей отрезали ступню. И без ступни живут люди, ничего страшного. Меньше будет шляться по улицам…»

— Вы ее муж? — обратилась к нему докторша, которую он окрестил «штучкой».

— Муж, — согласился он.

— Рана выглядит очень плохо. Сейчас мы ей сделаем укол против заражения. Завтра она обязательно должна пойти в диспансер, по месту жительства. Я не могу сказать, по какой причине рана не заживает, но думаю, что-то с кровью. Ей нужно сделать подробнейшие анализы крови. Ваша жена страдала когда-нибудь заболеваниями крови? Может быть, кто-нибудь из ее родственников страдал заболеваниями крови?

Писатель спросил у «жены», страдала ли она. Нет, не страдала, но отец умер от рака крови, а у бабушки был диабет. Спиралеволосый сделал укол, рану еще раз прочистили, вынимая из нее какие-то кусочки пинцетами. «Штучка» и доктора убежали, впустив в кабинет запах каши из коридора. Очевидно, помещавшихся где-то неподалеку больных собирались кормить или уже кормили французской кашей.

Наташка с новым бинтом на щиколотке и писатель осторожно вышли в пахнущий французской кашей коридор и оглянулись вокруг. Никто больше не обращал на них внимания. Стая докторов пронеслась в самый конец коридора, где санитары вкатывали в здание носилки на колесах. Писатель взял больную за руку, и они не спеша прошли мимо кабинета, в котором хранились бумаги. В тот кабинет они заходили показать Наташкин карт де сежур, в нем же, очевидно, они должны были сейчас заплатить за заботы докторов и сестер. В кабинете две медсестры увлеченно разговаривали о чем-то.

— Двигайся, как будто мы гуляем, — промычал писатель, и они без помех дошли до выхода из коридора. Повернули в другой коридор.

— Если нас остановят, скажем, что мы не знали, что нужно платить, — прошептала Наташка.

— Уже не остановят. Сэкономили по меньшей мере триста франков.

Они вышли из госпиталя на площадь у Нотр-Дам под обглоданную августом листву каштанов и поцеловались.

— Если бы было что очень серьезное, они бы меня не отпустили, правда, Лимонов?

— Да, я думаю… Но ты завтра все-таки сходи в диспансер, а, Наташа! Пожалуйста, доведи эту историю до конца…

— Схожу обязательно. Скажи, а ты меня правда любишь?

— Люблю.

— А как ты меня любишь?

— Как глупого тигра с раненой лапой…

— Фу, ты шутишь, Лимонов, а я серьезно спрашиваю.

— И я серьезно…

Позже они выяснили, что в эмердженси-покое Госпиталя Бога не требуют денег за услуги. Получилось, что они даже и не сжульничали. В понедельник Наташка не пошла в диспансер, у нее оказались абсолютно неотложные дела. Пошла она в диспансер только в пятницу и вернулась из похода с большой банкой йода, бинтом и медицинской ватой.

— Буду промывать себе ежедневно рану и делать перевязки, — с энтузиазмом объяснила она, размещая аптечку на столике мадам Юпп.

— Так что же сказал тебе доктор? Тебе сделали анализы?

— А доктора не было, была медсестра. Медсестра сказала…

— Наталья! — Голос писателя окреп. — Тебе французским языком в моем присутствии было сказано пойти к доктору. И сделать анализ крови. Медсестра знает о болезнях крови чуть больше тебя и меня… Не будь дикаркой. Все это может очень печально кончиться. Сгниешь заживо!

Мгновенно вспыхнув, она грохнула о стол последней банкой:

— На хуя же ты оставлял меня на целый месяц! Был бы со мной, вот я бы и не попала под машину!

— Наташа! Я запрещаю тебе сквернословить в моем присутствии! Только и слышу от тебя «хуй» да «хуй»! Не забывай о том, что ты женщина. Ты прекрасно знаешь, что мне необходимо было быть в Нью-Йорке. И ты что, трехгодовалый ребенок, слепой от рождения, что я не могу оставить тебя одну? И не делай из меня папу, пожалуйста. Я не твой папа! И даже не твой муж. Я твой бойфренд, и ты живешь со мной потому, что хочешь со мной жить! Завтра же пойди к доктору!

— Завтра суббота. Диспансер не работает, — угрюмо буркнула она.

— Пойди в понедельник. Но пойди наконец!

Писатель обессиленно спустился в ливинг-рум и упал в кресло. Ну и дикарка! Он сам не любил ходить к докторам, сам пережил здесь в Париже смещение коленной чашечки без помощи докторов, каждый день откладывая визит и уговаривая себя, что и так заживет. Зажило, конечно, через три года. Колено до сих пор издает костяной хруст всякий раз, когда писатель встает со стула или приседает. Но даже он, тоже дикий человек, все же, несомненно, побежал бы к доктору, если бы на его теле больше шести недель не затягивалась открытая рана.

Помня о необходимости контроля над Наташкиной ногой, он время от времени спрашивал ее:

— Ну как, заживает?

— Заживает, заживает, Лимонов. Ранка становится меньше, — недовольно фыркала она.

Делая с Наташкой любовь, писатель неизменно видел, однако, ее взметенную к потолку забинтованную щиколотку.

Но и раненый тигр не сделался мирным тигром. Даже на время.

Однажды, в конце сентября, денег не было (писатель со дня на день ожидал подписания договора на новую книгу), он сидел и ждал Наташку, ушедшую за продуктами. Ожидая, он читал для практики французского «Голубой велосипед» Ренджин Дефорж, книгу ему дали в издательстве. Поход за продуктами затянулся, и шел уже пятый час. Три яйца, единственная пища, остававшаяся в доме, были им сварены вкрутую и съедены. Машинально обрадовавшись, что Лия, героиня «Голубого велосипеда», наконец потеряла невинность в районе 185-й страницы, писатель подумал, что Наташка, потерявшая невинность в районе тринадцати лет, сука! Все же не по-товарищески оставлять друга голодным.

Зашелся глубоким плачем телефон.

— Лимонов?.. — Это Наташа. Старающийся быть этаким, между прочим, голосочком голос.

— Где же ты, Наташа?

— Я у Нины…

— Русская женщина остается русской женщиной. Почему нужно исчезать на целый день, когда достаточно двух часов, чтобы обо всем на свете переговорить… Что вообще можно делать с такой недотыкомкой, как Нинка, больше двух часов? Разве что сегодня Нинка была с усами?..

— Не твое дело! — Повинуясь обычному шаблону, голос Наташки усилился и огрубел. — Сколько хочу, столько и хожу!

— Хорошо, — согласился он, не желая с нею ссориться. — Я только хочу тебе напомнить, что в доме нет еды…

— Ах, блядь, кушать ему хочется! — закричала она, но он прервал рык, надавив на рычажки телефона. Опыт подсказывал ему, что лучше поступить именно так.

Через час он услышал, как она пнула дверь ногой. Дверь грохнула, закрывшись. Роняя пакеты, она выскочила из-за его спины, он так и сидел на табурете у рабочего стола. Выскочила и, одетая в траур, стала в боевую позу у камина.

— Какое же ты говно! — Большие губы с удовольствием еще раз сложились в округлое слово. — Говно!

— Почему же это я говно? — поинтересовался писатель.

Она не замедлила объяснить ему почему.

— Есть он хочет, еби его мать!

— Оставь в покое мою мать, — попросил он, злясь.

Она уперлась руками в бедра. Крупное лицо русской девушки пылало презрением.

— Какой же ты мужик, еб твою мать, если у тебя нет бабок даже на еду!

— Еще раз убедительно прошу тебя, оставь в покое мою мать и не употребляй, пожалуйста, выражения ленинградских и лос-анджелесских жлобов — твоих друзей и ебарей! Что это еще за «бабки»! «Бабки», видите ли… Не будь вульгарной, Наташа!

— Интеллигентный он… Не хочет слышать грубых выражений. — «Грубых выражений» она произнесла жеманно. Очевидно, так, по ее мнению, должен был произносить это словосочетание писатель.

— Совершенно верно! Не хочу. Я достаточно наслышался грубостей и мерзостей в моей жизни. Хочу отныне слышать только красивые слова.

Она искусственно расхохоталась. Так смеются злодеи в опереттах.

— Да, я грубая! Но я больше тебя! Больше… Понял?

— Вы, несомненно, выше меня и, очень может быть, больше, товарищ генерал Наташа. Но чего вы тогда орете так?

— Эх ты! — Наташка отступила от него, как будто ожидая, что он ее ударит. — Мудак ты… ничего не понимаешь во мне…

После нескольких драк писатель дал себе слово больше никогда с ней не драться. Не поддаваться на ее провокации. Поэтому он сдержал желание стукнуть обидчицу по голове кулаком. Он встал и, обойдя вулкан, поднялся в прихожую-столовую. Она пошла за ним!

— Тебе никогда не понять Наташу, потому что ты мудак!

— Послушай, оставь меня в покое, а? Я тебе много раз говорил…

— Да, ты говорил. Много раз… Тысячу раз! Я охуела от твоих лекций. Ты всегда прав, ты все знаешь, ты все разложишь по полочкам, и я всегда оказываюсь виновата. Пьяница Наташа, психопатка Наташа и благородно страдающий от грубой Наташи Лимонов… Я ненавижу тебя!

«Может быть, это сексуальная провокация, может, она ебаться хочет?» — подумал он.

— Не ори, как дикое животное!

— А-ааааа-ггг! — прорычала она радостно. — Ты боишься, что услышат соседи! Для тебя важнее всего, что подумают о тебе соседи. Тебе наплевать на мое состояние. Тебе важно, чтоб было тихо. А вот я буду орать. — Разъяренный тигр открыл пасть и завопил: «А-аааааааааааааа!»

Писатель прыгнул на нее, как коммандос на террориста с гранатой в руке, готового взорвать самолет, и попытался ее обезвредить. Но попробуйте закрыть рот тигру или даже более мелкому зверю, хуй-то вам удастся! Они свалили два стула, стол, из пластикового пакета по прихожей рассыпались помидоры — любимая пища тигра. «Может быть, зараженная кровь от ноги проникла в мозг и она сошла с ума?» — предположил писатель. Увидев вдруг, что население двух домов напротив, сгрудившись у окон, наблюдает за боевыми действиями, коммандос оставил террориста и бросился задергивать шторы. Когда он задергивал последнюю в ливинг-рум, тигр, возникнув в дверях, метнул в писателя помидор. Помидор шмякнулся о зеркало над камином и потек по нему.

— Я ебала тебя в рот! — закричал тигр и стащил с себя рубашку. Появились голый торс и сиськи с торчащими сосками.

«Смертельный номер — обнажение грудей!» Писатель, перейдя в зрители, плюхнулся на диван. К нему вернулось утраченное равновесие. Он почувствовал, что кульминация состоялась и теперь они будут спускаться с вершины горы эмоций.

Подбежав к нему со сжатыми кулаками, гологрудая баба уже над ним разжала кулаки, не решаясь все же ударить его. Она топталась рядом, строя устрашающие гримасы, очевидно, не зная, что делать дальше. Вдруг закричала: «Я убью тебя на хуй!» — и задрала ногу, пытаясь пнуть его острым носком туфли. Писатель схватил ее за задранную ногу и хотел было дернуть, чтобы хулиганка шлепнулась на пол задом, но, нащупав под пальцами утолщение бинта, вспомнил, что хулиганка — его Наташка, у которой никак не заживает ножка, и не дернул. Встал.

— Ведешь себя как пятидесятилетняя уголовница, проведшая в тюрьмах и лагерях полжизни! Твое мерзкое поведение ничем не обосновано. Успокойся, бесноватая, ложись спать, а завтра утром вали в диспансер! Если собираешься и впредь драться ногами, подумай о своей.

Вспомнив о ноге, тигр расплакался. Тигру стало жалко себя.

— Вот умру на хуй скоро! — прохныкал тигр.

Писатель был доволен, что тигр плачет. Слезы расслабляют и способствуют засыпанию, знал опытный писатель. Порыдав, тигр, может быть, заснет. И тогда дрессировщик сможет лечь на диванчик, выключить свет и лежать в темноте, отдыхая.

Все это случилось, но, увы, не скоро. Еще час он вынужденно участвовал в русской пьесе. Тигр нашел в себе силы и энергию сыграть и второе, и третье действия в пьесе по роману Достоевского. Он заперся в ванной и плакал, воя и звеня стеклами, пока писатель не понял, что тигр разбил зеркало и пытается его осколками перерезать себе вены. Он не воспринял действия тигра серьезно. Разве вены режут в присутствии человека, который может тебя спасти? Он позвонил Нинке:

— Твоя подруга заперлась в ванной и пытается разрезать себе вены… Приди и забери свою подругу. Вместе гуляли, вот приходи и забирай. Я уже не могу ее видеть.

Пришла Нинка в белом пиджаке и с завернутой на бок головы косой, трезвая и спокойная. Уговорила тигра открыть дверь в ванную. Вывела заплывшего слезами (как свечи заплывают воском в греческих ресторанах) тигра из ванной. Кисть левой руки у тигра была несколько раз процарапана, но неглубоко. Писатель, упираясь задом в шоффаж, руки в карманах армейских домашних брюк, иронически наблюдал за подружками. Он полностью оправился от эффекта заканчивающейся пьесы Достоевского и теперь недоумевал, почему он все же живет с этой больной здоровой девкой, которую иной раз принимают на улицах за бразильского трансвестая.

Поддерживая друг друга, подружки ушли. Собачонка консьержки, исполняя свой долг, облаяла пару, тяжело спускающуюся по лестнице.

— Шат ап! — закричала бандитка.

— Наталья, не смей! — строго сказала Нинка. Очевидно, тигр попытался пнуть собачонку больной ногой…

Положительный писатель вымел осколки зеркала и, собрав битые и поврежденные баночки, пузырьки и кисточки в пластиковый пакет, лег в постель. Лежа в темноте, вспомнил строчки из «Хагакурэ» — любимой книги Юкио Мишимы:

«Человеческая жизнь длится мгновение. Должно истратить ее, делая то, что нравится. В этой действительности, летящей как сон, жить в несчастье, делая только то, что неприятно, — глупо».

Он не мог сказать, что все ему неприятно в его жизни с Наташкой, но неудобств и неприятных вещей все же слишком много. И даже, кажется, становится больше. Тигр не выдрессировался. Фимэйл-тигры вообще плохо поддаются дрессировке. И писатель не из тех дрессировщиков, которых можно разодрать в клочья и убежать, мазнув по окровавленному лицу жестким хвостом. Посему они снова и снова сходятся на арене… Как это ни больно, но, кажется, придется с тигром расстаться. Дрессировка отнимает у писателя все больше времени и сил, он почти забросил писательство. В один прекрасный день ему придется выбрать между двумя профессиями, решить, дрессировщик он или писатель…

Шесть дней он с ней не разговаривал, делая вид, что живет один. Она не извинилась. Наташка никогда не извинялась, но вела себя тихо. Целыми днями читала, вздыхала и печатала что-то, крепко прикрыв дверь в спальню. Он подсмотрел что, когда она уходила в кабаре. Рассказ назывался «Нога», и в нем героине отрезали ногу. Писатель спал на диване, и питались они (впервые!) раздельно. Он, заняв сто франков у приятеля, варил куриные супы, она жевала соленые огурцы из магазина «Гольденберг» и ветчину.

На седьмой день она встала рано и ушла, даже не выпив кофе. Пришла в двенадцать и села в прихожей, грустно уставившись в дверь, за которой находился он. Он вышел в туалет. Впервые за семь дней она обратилась к нему.

— Лимонов, у меня нашли микробы в крови.

Он сел напротив:

— Тебе сделали анализы, да?

Наташка кивнула.

— Покажи?

Она пододвинула к нему по столу пачку бумаг. Писатель рассмотрел бумаги, но ничего во французских медицинских терминах не понял.

— У меня гликемия, — сообщила Наташка.

— Это очень плохо?

— Угу. В Штатах много говорили об этой болезни по ТиВи.

— Умирают? — осторожно спросил он.

— Да. Но необязательно.

— И что теперь?

— Пока назначили серию уколов на четыре недели. Буду ходить в диспансер два раза в день. Если и после уколов рана не заживет… Не знаю… Доктор — хороший мужик, говорит по-английски. Сказал мне: «Если будете употреблять алкоголь, сахар и жиры — умрете».

Он задумался, встал и, подойдя к ней, погладил ее по красному кусту волос:

— Ничего, тайгер, проскочим.

— Проскочим, Лимочка, — сказала она и, прильнув щекой к его бедру, шмыгнула носом.

В ту ночь он лег с нею в спальне, но они не делали любовь. Он долго не мог заснуть, лежал на спине, Наташкина голова на его плече… Одна его рука, нырнув Наташке под мышку, покрывала ее сиську, другая лежала на крылышке плеча…

Через четыре недели новый анализ крови показал, что состав крови вследствие уколов улучшился. К концу ноября рана закрылась. Однако и по сей день щиколотку пятнает устрашающий, черного цвета, шрам. Наташка трет его кремом, якобы сводящим черноту со шрамов, и ругает водителя автомобиля, суку.

Глава шестая

Если не отодвигать шторы, то в квартире можно спать круглые сутки. Но даже если ликвидировать шторы, в квартире все равно будет сумрачно. Виною тому узкая улочка. Плюс мы живем слишком близко ко дну ущелья — на первом этаже. Мой друг Димитрий, усердно изучающий историю Парижа, сообщил мне недавно, что первое упоминание о рю дез’Экуфф относится к 1233 году! 750 лет тому назад где-то здесь размещал своих львов (и может быть, тигров!) король Шарль. Какой именно из Шарлей, я не запомнил.

Я сижу полусонный, только что в одиннадцать часов вставший с постели, у окна в ливинг-рум, за круглым столом мадам Юпп, служащим мне столом письменным, и со страхом гляжу на свою пишущую машинку. И пью кофе.

Еще глоток кофе… Посредством скандалов, думаю я, Наташка передает тебе, Лимонов, все свое животное беспокойство, свой ужасный восторг перед жизнью. И до появления Наташки ты отказывался быть типичным писателем, теперь же, живя с портативным вулканом в одном помещении…

Стук в дверь.

— Извини, Лимонов, который час, а? — Волосы дыбом, голый тигр просунул голову в ливинг-рум.

— Одиннадцать. А сколько тебе нужно?

— Ой, блядь! Проспала… — Тигр скривился в болезненной гримасе и изъял голову из ливинг-рум.

Слышно стало, как комаром загудела лампа дневного света в китченетт. Полилась вода. Тигр проснулся сегодня раньше обычного. Почему же она дергается?.. Дверь приоткрылась вновь. «Отверни! — Рука с кофейником внедрилась в комнату. — Опять ты нечеловечески завернул кофейник». Так как прихожая, спальня и службы находятся в другом на самом деле доме, на две ступени выше, то создалось впечатление, что тигр, его рука и луч волос разыгрывают спектакль на возвышенной сцене, а я наблюдаю за ними из зала. Я встал, вынул кофейник из руки и отвинтил его без труда.

— Набрался сил со своими гантелями… — пробурчал зверь. — Скоро будешь железные прутья гнуть.

Утром я стараюсь как можно меньше разговаривать, дабы использовать утренние свежие часы для писательства и размышлений.

— Угу… — отреагировал я, однако. — Ты что, опоздала куда-нибудь?

— Урузбаев… — Тигр зевнул. — Должен был сегодня повести меня знакомиться с группой. Я обещала ему позвонить в десять.

Урузбаев — продюсер. Я никогда его не видел, но много раз уже разговаривал с ним по телефону. Дело в том, что я очень хочу, чтобы Наташка сделалась рок-звездой. И сама она пассивно хочет сделаться рок-звездой. С ее голосом и внешними данными ей, на мой взгляд, будет вовсе не трудно стать суперстар. У нее даже есть начальное музыкальное образование. Она восемь лет посещала в Советском Союзе музыкальную школу. Урузбаев тоже считает, что она может сделаться рок-стар в два счета. Правда, мы оба считаем, что Наташке следует сделаться дисциплинированной и отказаться от своего принципиального анархизма. Сам тигр относится к моим и урузбаевским мечтам скептически. «Все равно ничего из этого не выйдет! Зачем все это!» — обычный ее припев. Я время от времени прочитываю ей лекции на тему «Как сделаться рок-стар» и рисую красочные заманчивые картинки ожидающего ее блестящего будущего. Читаю я всегда, сидя на одном и том же месте, в столовой, она же прихожая, Наташка напротив меня, между нами злосчастный, много раз залитый вином и отчищенный мною столик мадам Юпп.

— Позвони Урузбаеву сейчас… — предложил я.

— Ой, ну его в жопу… — Она так и осталась в двери, с кофейником в руке. Она всегда счастлива отвлечь меня от работы. — По-моему, ни хуя из этой истории не выйдет.

— Но ведь он сделал недавно диск с этой девкой, которую ты видела. И девка немедленно сделалась известной. Ты же мне сама рассказывала?

— Рассказывала.

— Ну вот. И Урузбаев даже привез в отель, где проходил музыкальный конкурс, свинью. Это свидетельствует о его умении устраивать паблисити, о его американском стиле…

Закурившая уже Наташка расхохоталась:

— Какой же ты, Лимончиков, глупый! Вслушайся только в то, что ты говоришь: «Свинья свидетельствует о его американском стиле…»

— А что? Разве не так? В «сингл», который сделала эта пизда, ведь речь идет о мисс Пигги — она же свинья, известнейший американский телевизионный персонаж. Урузбаев прекрасно знает свое продюсерское дело, если додумался, чтобы девка явилась на музыкальный конкурс, ведя на поводке свинью. Прекрасный паблисити-ход. И именно скорее в американском, чем во французском стиле.

Урузбаев дал Наташке контракт для подписания, но она невнимательно сунула контракт мне, под предлогом, что я читаю по-французски много лучше ее. В контракте двенадцать страниц, и он обстоятельно заранее делит деньги за золотые и платиновые диски, которые тигр и Урузбаев когда-нибудь произведут. Большее количество денег, конечно, достанется Урузбаеву, но и тигру перепадает несколько куч денег. Зачем бы Урузбаев давал ей контракт, если бы он не надеялся, что их деловые отношения будут успешными? Единственное другое возможное объяснение: Урузбаеву нравится Наташка и он надеется с ней выспаться. Но даже если шестидесятилетний Урузбаев и хочет секса с ней, то в ее силах и возможностях заставить Урузбаева сделать диск, но не ебаться с ним. Или поебаться пару раз. В конце концов мы не живем во времена, когда проникновение в дыру между ног не принадлежащей тебе женщины наказывалось смертной казнью. «У Наташки очень тяжелый и резкий характер, — пожаловался мне Урузбаев по телефону. — С ней трудно иметь дело. Но голос!.. — восхищенно зацокал он языком в телефонной трубке. — Такой голос, уверяю вас, Эдуард, один в Париже и, может быть, во всей Франции… Однако я тоже упрямый… — Урузбаев засмеялся, — я буду с ней работать».

Вот он и пытается с ней работать. Один раз она уже не явилась на запись. За пару часов до записи ей стало скучно, и она вышла из дому раньше, чтобы развеять свою скуку визитом к Нинке. У Нинки она выпила… Бедняга Урузбаев специально снял на этот вечер студию. На следующий день я не сумел заставить ее позвонить Урузбаеву и извиниться, но через неделю она все же извинилась, и они помирились. Теперь Урузбаев усиленно ищет Наташке группу, с которой она сможет работать. Очевидно, найти группу нелегко, потому как несколько уже были опробованы и отвергнуты.

— Звони Урузбаеву! — Я указал ей на телефон и, чтобы вдохновить ее, попытался подогреть в ней тщеславие. — Чем ты хуже этой пизды Нины Хаген! Она тоже эмигрантка из Восточной Германии. Влезла в бизнес, пожалуйста, делает что хочет. Подрисовывает под носом усы, шипит, воет, вопит, прыгает по сценам в мундирах и капроновых платьях. Ты же любишь орать, вот и будешь вопить на сценах. Найдешь наконец применение своей могучей энергии!

— Да, я знаю, ты мечтаешь, Лимонов, чтобы я вопила где-нибудь, а не с тобой, здесь. Ты хочешь, чтобы я оставила тебя в покое. А ты будешь вставать рано утром, пить кофе, писать свои романы, делать гимнастику и варить куриный суп…

— Звони! — приказал я, не обращая внимания на ее демагогию. — Немедленно!

Она фыркнула презрительно, но все же, водрузив кофейник на шоффаж, пошла к телефону. Я пошел в туалет, слил воду несколько раз, а потом даже запел что-то, стараясь не слышать голоса Наташки, грубо разговаривающей с продюсером. Для того чтобы не делать ей потом замечаний. Я считаю, что она не умеет себя вести с людьми. Она или слишком груба, или фамильярна. Урузбаев же личность странноватая. Может быть, как и полагается продюсеру этого бизнеса? Кавказец русского происхождения, бывший полковник американской армии, француз (каким, интересно, образом?!), сделал деньги, кажется, в химической промышленности. Наташку он нашел в кабаре. Могу себе представить, как она там орала «Ой, вы, кони залетны-йя!» к восторгу полковника. Теперь этот человек, с биографией героя Хемингуэя, занимается устройством тигриного рыка, пытается продать рычание в мир…

— Спрятался в туалет, Лимончиков? — довольным голосом вызвала меня будущая звезда рок-н-ролла.

— По жопе хочешь, Наташа? — ласково спросил я, делая ударение на последнем слоге, на «а», как делают французы.

— Ну вот, он нашел мне новых ребят. Черных. — Она схватила меня за талию и, приблизив свое лицо к моему, вдруг загудела негритянским блюзом. Что-то из репертуара Билли Холидэй. В Лос-Анджелесе Наташка даже пела в негритянской церкви вместе с черными. Такой у нее голосище.

— Черные, зеленые, кто угодно… Ты должна сделать карьеру в поп-музыке. С твоими данными…

— Сидеть на жопе всю жизнь — преступление! — подхватила Наташка, имитируя мой звонкий пионерский голос. — Зануда ты, Лимончиков. Правильная зануда!

— Что ж ты со мной живешь, если я зануда?

— Потому что я тебя, Лимончиков, люблю. — Тигр поцеловал меня и вдруг хулигански схватил за член. — Что это у тебя там такое?

Тигр захохотал. И скривился от боли: «Ой-ййй!» В очередной раз тигр ударился о шаткую перегородку, отделяющую китченетт от квартиры. У нее плохая координация движений, и в сочетаний с повышенным содержанием глюкозы в крови нога ее постоянно украшена синяками. «Блядь!» — Наташка пнула перегородку.

Я лег в два ночи, но никак не мог заснуть, предчувствуя что-то недоброе. Так матери, говорят, чувствуют на расстоянии несчастья, приключающиеся с детьми. В спальне, хотя ее окно и выходит во двор, мне было слышно притормаживание автомобилей на углу. Мне казалось, что каждый автомобиль, протискивающийся по ночной улице, сейчас остановится и высадит тигра.

С улицы раздались голоса. Я поднял голову с подушки. Мне показалось, что я узнал голос тигра. Слов невозможно было различить, но интонации показались мне ее интонациями. Я прислушался… Тишина. Внезапно раздался топот ног по лестнице, уже безошибочно, вскрик тигра и дикий, истерический звонок в дверь.

«Бля, что могло случиться?» — успел подумать я и выскочил голый к двери.

— Там! Он идет за мной! — вскричал тигр и, оттолкнув меня, влетел в квартиру. Сумка тигра хлестнула меня по бедру.

Голый, я шагнул на лестничную площадку. Некто, тип с усами, неопрятные волосы, в куртке с меховым воротником, стоял на несколько ступеней ниже, лицо различимо в свете фонаря соседнего дома, просачивающегося в окно на лестнице.

— Что происходит? — спросил я вполне спокойно, хотя уже был дико зол на надравшегося вдребезги, если судить по запаху, проскочившего в квартиру тигра.

— Я подумал, что она меня зовет… — пробормотал тип. — Она делала мне знаки…

— Спасибо за внимание. Бон нюи! — сказал я еще спокойнее и, войдя в квартиру, закрыл дверь.

Вот тебе и репетиция! Наташка специально отпросилась из кабаре на этот вечер. Я старательно переписал ей начисто английские тексты, мною для нее сочиненные: один о фашистах и анархистах, которые заняли город, и второй о найтклаб-сингэр… Она собрала тексты, сочиненные ею, и, красивая, прижимая ноты к груди, довольная, отправилась на первую репетицию с черными музыкантами. Сейчас она лежит в спальне (бросилась на кровать в пальто) и тяжело дышит.

— Где он? — прохрипела она, когда я вошел в спальню.

— Ушел, — ответил я односложно, зная по опыту, что с нею лучше сейчас совсем не разговаривать. Я лег на самый край кровати.

К счастью, она, кажется, очень пьяна, и от этого у нее мало сил. Она завозилась в темноте, освобождаясь от пальто лежа. Стащила с себя еще что-то. Вползла под одеяло оригинальным способом вытаскивания одеяла из-под себя. Еще повозилась. Уснула.

Я заложил руки за спину и в тысячный раз стал размышлять о том, почему я живу с такой неудобной для жизни бабой. Завтра же, когда она отрезвеет, скажу ей, чтобы она уходила! Сколько можно тянуть эту агонию, Лимонов! Шит! Шит, шит и сто тысяч раз шит! Что ты — воспитатель в колонии для особо опасных преступниц? Ты что, знаменитый советский педагог Макаренко, возившийся с малолетними убийцами и ворюгами? На кой тебе эти переживания? Завтра она будет винить этого усатого еврея или араба, который пошел за нею. Но при чем здесь, по сути дела, еврей или араб? Пьяная баба автоматически воспринимается как блядь, а блядь вызывает желание попробовать ее выебать. Сам бы я не пошел за пьяной бабой… (Или пошел бы?) Но что ожидать от шляющихся по улицам в три часа ночи полупреступных простых людей? Нет, этот кудлатый жлоб в куртке не виноват. Ебаный тигр виноват… Где она напилась? С музыкантами? Почему она напилась?..

Тигр перевернулся и вдруг положил на меня ногу. Заигрывание. Рука тигра впилась мне в плечо.

— Больно! — Я снял руку.

— Эй ты, дурак! — Тигр снял ногу и отвернулся от меня. В знак презрения ко мне она еще толкнула меня тяжелой попкой.

— Эй, легче, алкоголичка! — прошипел я.

— Ду-рааак!

Я промолчал. Если поддаться на ее заигрывания и начать ебать тигра, то нет никакой гарантии, что она успокоится. В зависимости от степени ее нервности она может еще больше разозлиться от процесса полового акта и накричать на меня или наговорить гадостей. Несколько раз она выскакивала из-под меня, а однажды пьяница даже спихнула меня на пол! Резкая русская женщина. Может быть, именно поэтому браки иностранцев с русскими женщинами часто разваливаются. Невозможно долго жить в квартире, где несколько раз на день взрываются гранаты. Разумеется, тигр — редкое существо, большинство русских женщин не такие резкие, как тигр, но их постоянная эмоциональная неудовлетворенность делает их опасными партнерами.

В одиннадцать позвонил Урузбаев. Грустным голосом.

— Можно Наташу?

— Она еще спит, полковник.

— Ох! — Урузбаев тяжело вздохнул. — Она вчера поскандалила с музыкантами. Поскандалила и убежала. Какой бес в нее вселился?

— Если бы я знал!

— Попросите ее, пожалуйста, позвонить мне, когда она проснется…

Голоса у нас с полковником были усталые.

Не так легко сделать из тигра рок-звезду. Устанешь делать. Но, действительно, стала бы она рок-стар, всем бы было хорошо. И ей, и мне, и полковнику. Ее дикая энергия была бы направлена по определенному руслу и крутила бы мирные турбины шоу-бизнеса вместо того, чтобы разрушать себя и близкого человека — Лимонова. И деньги бы у нее были. Она же страдает от недостатка денег…

Подойдя к двери спальни, я прислушался. Ровное сопение. Я приоткрыл дверь и заглянул. Укрывшись одеялами с головой, тигр спал, дыша через отверстие в одеялах. Кисть одной руки на подушке была раскрыта, как будто ожидая, что в нее что-нибудь положат. За ночь небольшая наша спальня наполнилась запахом сладкого крепкого алкоголя, выделяемого без устали могучими легкими русской девушки. Я подумал: «Интересно, если ебать тигра много больше, чем я это делаю, сократит ли она потребление алкоголя?..» Подумал с любопытством исследователя…

— Урузбаев просил тебя позвонить, — передал я ей полковничий мэссидж[10], застав ее через несколько часов голой у распахнутого холодильника с пакетом сока в руке. Она бы предпочла пиво, разумеется, но, согласно моему очередному запрету, пиво в доме держать не полагается.

— Ну его в пизду! — прохрипел тигр. — Старый мудак. Развел пиздеж!.. Я пошла работать, как идиотка, петь… В семь тридцать мы встретились, а репетицию с музыкантами он, оказывается, назначил на десять часов! До этого он, оказывается, рассчитывал, что я пойду с ним в ресторан. Я пошла… Но на хуй он мне, спрашивается, нужен, выслушивать его истории о том, как он воевал… — Тигр, расплескивая апельсиновый сок, выдавил его из пакета. Две трети в бокал, одну треть — на пол. Тигр поджал ногу, пол у нас в этой части квартиры холодный, плиточный, глотнул соку и закончил речь: — Не буду звонить ему и его черным мудакам. Где он таких нашел только… — Тигр допил сок и, видя, что я все еще стою рядом, ожидая дополнительной информации о вчерашней истории, добавил неохотно: — Этот черный ас-хол Джон стал учить меня, как я должна петь по-английски! Да я куда лучше его говорю по-английски. Я в колледже училась! А он стал учить меня произносить слова, как их произносят в Гарлеме… Я сказала Урузбаеву: «Если вам нужно черное произношение, возьмите черную певицу. На хуй вам я!..» — Тигр издал горловое рычание.

— И вы поскандалили, — закончил я за тигра.

— Мудак Урузбаев! — убежденно проскрежетал тигр. Ее груди агрессивно качнулись в мою сторону.

— Пусть он мудак, но позвони ему. Он просил.

— Не буду.

В этот момент опять позвонил Урузбаев.

— Наташа проснулась, извините?

— Да, проснулась. Одну секунду. Наташа! Полковник!

— Скажи, что меня нет!

— Эй, решай свои дела сама!

Ей пришлось взять трубку.

— Да! — Некоторое время она молчала, очевидно, слушая монолог Урузбаева. Выслушав, закричала: — А зачем вы приглашаете меня на три часа раньше? Слушать ваши дурацкие истории о вашем детстве и о войне? Мне они неинтересны! Я хочу петь, а не выслушивать нудные истории!

В прихожей я схватился за голову: «Все. Старик никогда не простит ей пренебрежения к своему детству…»

— В пизду! — вскрикнула она и хрустнула трубкой, обрушив ее на телефонный аппарат. Вошла в прихожую. Проходя мимо меня, опять прокричала «В пизду!» и скрылась в нашей крошечной ванной.

— Эй! — заговорил я ей вслед зло. — Почему ты обижаешь людей, желающих тебе добра? Ничто в этом мире не делается без примешивания человеческих чувств, да будет тебе известно… Он пожилой человек… Ему хочется поговорить с тобой, ты тоже русская… Может, он в тебя даже влюблен немножко, что же тут такого! Все мы люди, не машины же… Я тебе тысячу раз говорил, Наташа, научись ладить с людьми! Научись, как с ними обходиться. В Соединенных Штатах даже платные семинары на эту тему в университетах существуют. В дюжину уроков возможно научиться «Хау ту дил виз пипл»… Ты же — как дикарь, только что вышедший из лесу, — кричишь, ругаешься, руками размахиваешь.

Разъяренная, она выскочила из ванной:

— Да! Я дикая, я простая, я плебейка. Только что вышла из лесу!

Помимо моей воли я полюбовался на нее. Голая, с алыми советскими волосами торчком, с обожженной сиськой, злая-презлая, монгольские, отдаленно друг от друга помещенные глаза потемнели от злости. Об этих глазах я как-то сказал, что они цвета монгольской реки Карулен, через которую только что переправилась вброд тысяча монгольских всадников. Она как бы двигалась отдельными поляроидными моментами. Раз — взмах руки с сигаретой в сторону. Два — полупрофиль, крупная сиська, и детское худое плечо, и кусок мощной женской шеи. Три — отросшие уже до лопаток красные волосы, спина от широких плеч до талии, попка высоко над землей… Ноги модели — кинодива, мечта мужчин прошла от меня в спальню. И с ветром рванула дверь. Хряп — только штукатурка посыпалась.

— Ты что, блядь, делаешь! — закричал я. — Прекрати свои…

Махнув рукой, я ушел в ливинг-рум, осторожно прикрыв за собой дверь. Нельзя поддаваться на провокации дикарки. Дикарка! И все ее реакции на жизнь — дикарские.

Кабаре «Санкт-Петербург»

— Гражданин Лимонов? Приготовьте только самое необходимое. Пасту, зубную щетку, мыло, полотенце, теплые носки. Сейчас мы приедем вас забирать.

— Хэй, кто это?

— Ты что ж, блядь, друзей не узнаешь, — хохочут в телефонной трубке. — Ефименков.

— Ты где, Женя?

— Где? Здесь, в Париже. Я тебе звоню из «Санкт-Петербурга». Твоя девушка дала мне телефон. Бери такси и приезжай.

— Да? «Санкт-Петербург» немыслимо дорогой, ты знаешь, Женя?

— Это не твоя забота. Я тебя приглашаю! Скажешь, что ты мой гость.

— Хорошо, приеду. Но, может быть, ты спросишь Наташу, не против ли она? Дело в том, что у нас с ней договоренность. Я обещал ей не появляться в кабаре, дабы ее не смущать…

— Я уже спросил ее, все в порядке. Немедленно хватай такси и приезжай…

Советский писатель Ефименков положил трубку. Несоветский писатель Лимонов стал натягивать брюки. Даже если бы он не давал слова Наташке, он все равно не мог бы появляться в «Санкт-Петербурге» чаще, чем раз в столетие. Как может борющийся с нуждой писатель, годовой доход которого никогда еще не превысил цифры 60 000 франков, пойти в кабаре, где бутылка самого дешевого шампанского стоит 900 франков (далее кривая цен красиво вспархивает в заоблачные высоты двух тысяч и даже более за бутылку!)? То обстоятельство, что его девушка поет в этом кабаре, не меняет дела. Наташка рассказывала, что иной раз артисты понаглее пытаются добиться от администрации скидки для своих личных гостей, но всегда безуспешно. Администрация охотно платит артистам проценты с каждой бутылки, заказанной спровоцированными ими клиентами, но ни обычая «бесплатного» дринка для певцов и музыкантов, ни скидки для друзей артистов не существует. Лимонов этому скорее рад. Бесплатными дринками Наташка надиралась бы еще больше.

Черные брюки и сапоги, желто-бело-черная рубашка в разводах, черная куртка с попугаем во всю спину и названиями стран НАТО — в лучший свой комплект оделся писатель Лимонов, отправляясь на встречу с посланцем Страны Советов писателем Ефименковым. Плюс ему хотелось показаться бравым молодцом, Наташкиным поддельным и настоящим цыганом и русским. Вот какой, мол, у нее мужик. Не какая-нибудь старая жопа, но выглядящий молоденьким парень сорока лет.

Париж был холодный и хмурый. Писатель прошел к станции метро «Отель де Вилль» и с удовольствием спустился в теплое желтое подземелье. Пахло жареными семечками и машинным маслом. Выезжая из метро на Елисейские Поля, стоя на эскалаторе, он понял, что волнуется. Нет, не перед встречей с Ефименковым, с которым он всегда чувствовал себя свободно, но перед встречей с Наташкой на ее территории. На неизвестной ему территории, в зале, куда она каждый вечер выходит в псевдорусских (скорее еврейско-польских) нарядах и поет тяжелые сильные песни, от которых, очевидно, сжимаются или, напротив, расширяются души богатых гуляк всевозможных национальностей, с преобладанием богатых арабов. И они кричат: «Наташа! Наташа!», нажимая на последний слог, и бросают в Наташку розы, которые Лимонов не выбрасывает, но помещает на кладбище роз, в гольденберговскую банку из-под огурцов, стоящую на шкафу мадам Юпп в ливинг-рум. И богачи пьют шампанское в честь певицы Наташи и бьют об пол бокалы: «Хрясть!»

Он всем сказал, что он «инвите пар мсье Ефименков». Кому нужно и не нужно. Он сообщил это двум здоровенным детинам в блейзерах, стоящим у входа. Спустившись один марш лестницы вниз, он повторил фразу молодому человеку с книгой, поместившемуся на площадке лестницы рядом со столом, где стоял большой букет роз в тяжелой серебряной квашне. Еще один марш лестницы привел его к гардеробной, где женщина в поддельных, золотом расшитых жилете, юбке и кокошнике приняла у него плащ. Он и ей пробормотал, что приглашен Ефименковым, и огляделся. Стены цвета кожицы недоспелой вишни были разделены золотыми полосками на отдельные полотна. Поддельные канделябры на стенах поддерживали гроздья мелких лампочек. Ковер был цвета переспелой вишни, и писатель подумал, что на таком ковре кровь должна быть вовсе не видна…

От гардеробной третий марш привел его к бару и прямо в толпу официантов и метрдотелей в черных смокингах, хищно набросившихся на него. Узнав, однако, что месье в очках приглашен месье Ефименковым, черные вороны оставили его в покое и препоручили не спеша подлетевшему старшему черному ворону. По описанию Наташки, много раз изображавшей для него в лицах команду «Санкт-Петербурга», писатель тотчас узнал старшего метрдотеля Анатолия.

— Жэ сюи инвите пар месье Ефименков[11], — продекламировал писатель и скромно улыбнулся. Волк изобразил из себя Наташу Ростову, явившуюся на первый бал.

— Вы?.. — Старший черный ворон издал знак вопроса.

— Лимонов… Эдуард Лимонов…

— Да-да… Лимонов… — Ворон заглянул в какой-то список. — Идемте, я вас посажу. Женя сейчас будет. Он вышел ненадолго…

«Какого же хуя Ефименков требовал, чтобы я приезжал немедленно? Хорошо еще, что я не взял такси», — подумал писатель.

Они прошли в правую часть ресторана — чуть выше всего остального зала, как бы на террасу, и метрдотель познакомил его с блондинкой, сидящей за столом у самых перил.

— Ольга! — представилась маленькая женщина, похожая на полис-вумэн[12] — актрису Энджи Дикинсон.

Плотный мужчина, сидящий с нею, представился Архаровым. Анатолий поставил перед писателем свежий бокал, Ольга вызвала жестом руки молодого высокого официанта, и тот, держа бутыль шампанского, закутанную до горла в полотенце, странно высоко, наполнил бокал. «Вдова Клико», — успел заметить на оголившемся боку бутыли близорукий, но остроглазый писатель. «Вдова» приятно уколола горло писателя.

— А где же сам? — поинтересовался писатель, оглядывая редконаселенное пространство подвала, похожего на противоестественное дитя, родившееся от брака оперного театра с голливудской версией русской церкви. Несколько седых голов там и тут. Несколько женских причесок а-ля Раиса Федоровна — мама писателя расхаживала с такой по Харькову в пятидесятые годы. А где же пьяные техасские миллионеры, срубающие ножом головки с бутылок шампанского? А где разгульные арабы, соревнующиеся, подобно грузинам — стол против стола, — в количестве заказанного шампанского? Для них, наверное, еще рано. Наташка утверждала, что иной раз загулявший клиент поит весь ресторан и открывается для него одного — тридцать бутылок! Даже если только по тысяче франков бутыль — это тридцать тысяч франков! Джизус Крайст! Галлимер платит своим писателям пять тысяч аванса за первую книгу. За продукт труда интеллекта. По ТиВи пиздят о «новых бедных». Отберите прибыли у клиентов «Санкт-Петербурга»…

— Женя вышел встречать друзей, — сказала Ольга. — Вы первый раз здесь?

— Да, я у вас первый раз.

Ольга-хозяйка подозрительно посмотрела на него.

«Чего это она? — подумал писатель. — Бедные писатели не ходят в такие места, как ее кабаре». А может быть, у него не смыта мыльная пена с уха. Писатель знал, что иногда после бритья на ушах у него остаются клочки крема «Жиллетт». Он коснулся одного уха, потом другого. Нет, руки вернулись к нему без сухой пены.

— Так вы, значит, знаменитый Лимонов? — сказал назвавшийся Архаровым.

— Ну, положим, не так уж и знаменитый, — отклонил комплимент подозрительный писатель. На всякий случай, вдруг Архаров смеется. — Но Лимонов.

Последовал монолог Архарова, прерываемый скептическим фырканьем писателя. Содержание монолога сводилось к тому, что Архаров читал роман Лимонова, что он даже думает серьезно о сценизации романа… да, он забыл сказать, что он режиссер, что роман «произвел на него сильнейшее впечатление», что, как никто другой, он, Лимонов, сумел изобразить одиночество. Никто до него в русской литературе…

Писатель Лимонов охотно поверил бы режиссеру Архарову и его чувствам, однако все это могло быть и просто любезностью. В последнее время его стали очень часто хвалить. И это подозрительно. И, пожалуй, стоит обратить на этот факт серьезное внимание.

— Спасибо за комплименты, — поблагодарил он. — Не совсем, правда, представляю себе, как вы можете поставить пьесу по моей книге в советском театре. Что, герой будет совокупляться с негром на советской сцене? Плохо себе представляю подобное действо…

Ольга засмеялась. И Архаров вдруг раздвинул рот и улыбнулся в щель. «Как странно устроен его рот, — удивился писатель. — Не изогнувшись, губы строго параллельно раздвинулись».

За спиной писателя кто-то надвигался, шурша. Писатель обернулся и вскочил. Очень большая в золотой кофте и красной юбке с нашитыми по ней повсюду белыми пуговицами — стиль гриб-мухомор, пред ним стояла его подруга. Очень вежливо, даже чуть присев в реверансе, она сказала Архарову и хозяйке Ольге «бонжур», как обычно зажикав «ж» более, чем это необходимо.

— Я не хотел приходить, но Ефименков сказал, что ты не возражаешь. — Писатель наклонился к подруге, усевшейся церемонно на стул рядом с ним.

— Я? — удивилась Наташка.

— Ну да, он сказал, что с тобой договорился. И что ты не возражаешь.

— Я дала ему телефон, и только. О том, что он тебя пригласил, он мне не сказал.

Наташка, впрочем, не была сердита или возбуждена, и писатель успокоился.

— Надул, значит, меня советский селебрити. Вот жулик…

Как раз в этот момент советский посланец прибыл, подталкивая перед собой четверых гостей.

— Эдик, дорогой! — Большой Ефименков, в большом синем флюоресцентном костюме с плечами, в синей рубашке и красном галстуке, похудевший и неожиданно свежо выглядящий, разгребши свою команду, руками захватил писателя и, сминая пластиковые плечи лимоновской куртки, обнял его. Затем отстранил его на расстояние вытянутых рук и, держа за предплечья, проникновенным шепотом, бывшим в моде в хрущевскую эпоху мирового детанта, проговорил: — Очень рад тебя видеть, Эдик, старичок. Очень…

Писатель знал, что говорит Ефименков искренне, что он действительно рад Лимонова видеть. Однако неискушенный зритель мог бы подумать, что Ефименков — фальшивый лжец. Потому что аффектированная манера преувеличенных эмоций вышла в мире из моды. В наши дни следует быть «кул» — смертельно спокойным. И, расставаясь навеки, следует ограничиться коротким «пока!».

— Познакомьтесь… Эдик Лимонов… писатель… — Ефименков вытолкал писателя к приведенной им компании.

— Наши актеры… Виктор Каратаев… Жанна… Анечка…

У Виктора курносый нос картошкой. Судя по тому, что Ефименков отрекомендовал его полностью — имя, фамилия, — он, очевидно, главный актер труппы. Жанна — женский смокинг, бабочка, худое некрасивое лицо наездницы. Писатель поискал в ее руке кнут. Наверняка все на свете читала… Анечка — красивая и рослая девочка с темными глазами.

— Наташа… — представил подругу писатель. Осторожно представил, уже зная, какое это трудное дело — церемония представления Наташки, он ограничился именем. Однажды он представил ее как «моя герлфренд», и она устроила ему скандал: «Я, значит, при тебе состою, да? Это что, должность такая, герлфренд Лимонова?» — «Да я ничего не имел в виду плохого, дура! — рассердился он. — Напротив, хотел свою близость к тебе подчеркнуть…» «Я — сама по себе. Запомни это!» Он запомнил. Певицей он ее тоже не решился представить. Наташка стесняется того, что поет в кабаре. «Это как работать блядью!» — говорит она. «Вот сумасшедшая! Ты гордиться должна…» — пробует перевоспитать ее писатель.

— В комнате этого человека в Нью-Йорке на столе стоял портрет Каддафи, — с восторгом сообщил Ефименков.

Актеры, представители самой отсталой интеллектуально свободной профессии, не совсем поняли, что это значит, если портрет Каддафи стоял в комнате этого человека в Нью-Йорке, но им стыдно не разделить восторг Ефименкова.

— О! А! — вежливо воскликнули актеры.

— Я не читал ваших книг, к сожалению, — признался самый наглый, Каратаев, и тем самым сразу же заслужил расположение писателя.

— Мы с ним жили в одном доме в Нью-Йорке… Эдик работал там… У мультимиллионера, — садясь и пригибая писателя на соседний стул, сообщил Ефименков.

Несоветский писатель все же уловил мгновенное колебание тренированного Ефименкова — сказать или не сказать, кем Лимонов работал в доме мультимиллионера. Решил не говорить. Советский писатель застыдился сообщить, что Эдик работал там слугой. Возможно, что сообщение о том, что Лимонов был слугой у мультимиллионера, бросило бы тень и на Ефименкова, который был, следовательно, приятелем слуги…

«Балда! — подумал писатель. — Сказывается все же советское сознание и воспитание. Не то сознание, которое пытаются привить советским детям буквари и конституция государства, а реальная действительность советского очень классового общества».

Наташка поднялась.

— Я извиняюсь… — начала она рассеянно и робко и вдруг громко засмеялась. — Мне нужно выйти со всеми. Начинается программа… Жили двенадца-а-ать разбойников! — пропела она и откашлялась.

В этот момент зазвучали вяло музыкальные инструменты, звякнуло несколько раз пиано — оркестр настраивался. Приподняв одной рукой мухоморовскую юбку, Наташка ушла за кулисы.

— Говорят, ты написал книгу о Стивене? — хитро поглядел на меня Ефименков. И, интимно наклонившись к моему уху, шепнул: — Не вздумай о нем ничего плохого печатать. Он тебе не простит — уберет, и все! Он — очень могущественный человек.

— Уже поздно. Книга выходит в мае.

— Вычеркни все нехорошее о нем. Советую. Наймет людей, и уберут тебя. Не играй с огнем… — Ефименков был серьезен.

— Женя, ты путаешь бизнесмена Стивена Грэя с мафиози.

— Мадам Анжели приехала и просит вас пройти к ее столу, — объявил вошедший на террасу старший черный ворон.

Ефименков встал и, обращаясь к Каратаеву и Жанне, сказал:

— Идемте, я хочу представить вас Ольге. Она необыкновенная женщина.

Ефименков и двое актеров ушли.

— Я почему-то принял вас за мадам Анжели, — признался писатель Ольге, сидящей напротив.

— Если бы так, — грустно улыбнулась Энджи Дикинсон. — Тоже Ольга, но… Я подруга Анатолия.

Из фрагментарных сведений о кабаре, поступавших к писателю от Наташки, он знал, что Анатолий и его подруга родились во Франции от французских родителей, но что они куда более русские, чем, скажем, писатель. Они обожают советских знаменитостей, например…

— Жили двенадцать разбойников! — грянул хор.

Писатель поглядел в зал. Впереди стоял, этаким могучим дубом среди большей части низкорослых деревьев, бас в белой дуэльной рубашке и больших черных штанах, подымающихся ему чуть ли не под мышки. Красные руки баса были сложены на объемистом животе. Рядом с басом — женщина в вышитом сарафане и остроконечном усыпанном фальшивыми камнями кокошнике. Слева от баса стоял в золотой, как Наташкина кофта, косоворотке грузный старик. В рубашке с разводами — звезда кабаре, маленький, руки сложены у члена, глаза насмешливо направлены в пол — семидесятилетний цыган Саша Гордиевич. За Сашей — поместилась башней — Наташка. Польская и русская цыганки и еще десятка полтора неизвестных писателю исполнителей, ярко одетых, заученно гремели: «Мно-ооого разбойнички проооо-лили крови честных христиаааан!» Наташка кривлялась и корчила рожи.

Анечка-актриса глядела на писателя темными красивыми глазами. С большим любопытством. Писатель знал, что в Россию попадает какое-то количество его книг. Что на черном рынке за его первый роман «Это я — Эдичка» дают два тома «Архипелага ГУЛАГ». Что в России жизнь писателя уже слепили в легенду, как дети лепят из снега снежную бабу, что существует уродливое чучело — Лимонов. На его ежедневной жизни существование легендарного уродца никак не отражается…

— Я представляла вас иначе, — прошептала Анечка.

— Вот как? Каким же?

— Старше… И неприятнее…

Неприятнее. Она не первая говорит ему об этом. Оказывается, его часто представляют неприятным, старым и отрицательным. А ему всегда казалось, что он создал необыкновенно положительного и симпатичного героя — самого себя. Парадокс…

— Простите. — Черномогильный официант сложился вдвое и сообщил в ухо писателю: — Месье Ефименков просит вас пройти к его столу…

«Ну и церемонии», — подумал писатель и пошел за могильщиком, выискивая глазами подружку. Кусок Наташкиной кофты мелькнул в толпе, уходящей со сцены. Может быть, ей нужно находиться за кулисами? Он не знал, как должна себя вести Наташка на своей территории, но, очевидно, она еще подойдет к нему.

— Познакомься, Эдик! Это моя подруга, наша хозяйка — Ольга! — Ефименков встал с кожаного дивана, где он сидел в ряд с Каратаевым и наездницей Жанной.

Женщина с платиновыми волосами в прическе а-ля мадам Тэтчер, с неподвижным лицом светской дамы, в консервативного фасона платье цвета свежеубитой селедки, приподняла голову и, повернувшись к нему, протянула руку:

— Ольга Анжели. (Бывшая танцовщица кабаре, вышедшая замуж за средиземноморского человека темного происхождения, владельца множества злачных мест — бурлесков и залов, где «девочки танцуют голые».)

— Моя жена — Жанн! — Ефименков расплылся в полупьяной сладкой улыбке, хаотичной и во все лицо, морщинистой, как река в весеннее половодье.

Женщина, некрасивая, полная, в очках, одета в стиле американских девушек периода флауэр революшэн — в длинное летнее платье, окрашенное грубовато в зигзаги, круги и полосы, — подала писателю теплую, влажную руку. Крупные бусы из пластика на шее.

— Правда, Жанн — великолепна? — Ефименков все еще стоял на своей половине стола и не давал сесть всем остальным, с неуместным слезливым восхищением глядя на жену.

Лишь мадам Анжели не участвовала в сцене, она преспокойно наливала себе чай из серебряного чайничка. По рассказам Наташки, мадам всегда невозмутимо пьет свой чай… Ефименков наконец уселся.

«Мадам невозмутима, как Лимонов, — подумал Лимонов с одобрением. — Жанн, по всей вероятности, женщина чрезвычайно положительная. Но хуй этому рад».

Злой писатель никогда не прощал обычным людям их обычность. Всемирно известный Ефименков мог бы найти себе женщину повиднее.

— Я слышал твою девушку вчера. Правда, только одну песню… Я приехал поздно. Ну поет! Ну голос! — Ефименков перегнулся к нему через стол. — Его девушка так поет! Обалденно! Стаканы дребезжат! — сообщил он всем присутствующим.

— Когда она будет петь? — спросил Каратаев.

Длинный гробовщик поставил перед писателем бокал и, вынув из ведерка «Вдову Клико», наполнил бокал шампанским.

— Я не знаю, — сказал писатель. — Она исполняет обычно несколько песен в первом отделении и несколько — во втором. Я тоже здесь в первый раз.

— Когда будет петь Наташа, Оля? — Ефименков вытянулся в сторону сверхспокойной мадам хозяйки.

— Как обычно. По программе, — пробормотала мадам.

— Ты всегда выбираешь красавиц! — прошептал вдруг Ефименков. Схватил писателя за руку и пригвоздил руку к столу. — С тобой, наверное, что-то не в порядке… Комплекс неполноценности?

Милый, ясный, как дитя, хитрый Ефименков. Он понял взгляд писателя, обращенный на его жену. Лучшая защита — это нападение. Писатель мог бы объяснить Ефименкову, что красавиц он не выбирает, что так получается само собой, что на некрасавиц он вообще не обращает внимания. Что, может быть, в нем ненормально развито чувство эстетического. И мог бы сказать Ефименкову грубо, что, несомненно, приятнее видеть каждый день Наташкину широкоротую и асимметричную физиономию, чем полненькую рожицу Жаки. Но Ефименков был умница и понимал все сам. Потому писатель согласился с наличием у него комплекса неполноценности.

— А я как Тютчев, — сказал он. — До сих пор у Тютчева были самые красивые женщины в русской литературе. Желаю его перещеголять!

— Я думала, пушкинская Натали Гончарова была самая красивая… — Жанн была не только женой Ефименкова, но и профессором русской литературы.

— Эдик прав. Все три жены Тютчева были необыкновенные красавицы.

Парень в синей косоворотке вышел к микрофону и запел «Очи черные». Плохо запел.

— Эмоций! — крикнул Ефименков. — Не так поет! Не так! — простонал он. — Разве так поют отчаянную вещь «Очи черные»? Разве так поют, а? — обратился он к мадам и компании. — Рот открывай! Не спи! — закричал он парню и, неодобрительно качая головой, стал выбираться из-за стола. Выбираясь, он задел бокал, и бокал, ударившись о пепельницу, раскололся. Равнодушно оглянувшись на осколки бокала и пролитое вино, Ефименков выбрался к певцу и, схватив его за рукав, подтянул парня к столу. Задницей ткнул его в край стола и сказал: — Не надо, не пой, милый человек, эту песню, если не умеешь!

Певец глупо улыбался. Значительно омноголюдившийся зал полусотней очей наблюдал непонятную сцену.

— Ты даже не в том ритме поешь! Ты поешь сонно, а «Очи черные» следует исполнять страстно. Понял?

«Понял». Певец глядел не на Ефименкова, но на мадам хозяйку, которая равнодушно наблюдала за сценой. Очевидно, точно с таким же спокойствием, потягивая чай, она наблюдала бы за тем, как Ефименков душит ее певца. Ефименков убрал руки с певца и, едва не сбив с ног официанта с подносом (на подносе помещалась двухкилограммовая банка икры в тазу со льдом), рванулся по кровавым ступеням вверх! «Егор! Маша! Я здесь». Вернулся он с сильно нетрезвым художником и его рослой женой. Писатель знал пару по прошлой жизни в Москве.

Было почти два часа ночи, а Наташка еще не пела. Писатель сидел спиной к эстраде и кулисам, откуда просачивались в зал исполнители, и потому от постоянных усилий определить местонахождение Наташки у него в конце концов разболелась шея. Он хотел было спросить мадам Анжели о том, куда запропастилась певица Наташа и когда же она будет петь, но между ним и мадам сидела профессорша Жанн, и ему показалось неудобным тревожить ее. К тому же мадам была занята беседой с роскошно распустившимся жопатым и плечистым человеком в темном костюме и ярком широком галстуке, крепкие усы человека отдавали синевой здоровой гладкой шерсти животного. Такими бывают откормленные, но тренированные, сильные коты или собаки. «Мафиози», — мысленно дал ему кличку писатель. Может быть, он и был мафиози… Писатель мог бы встать из-за стола и пойти спросить Анатолия, почему не поет Наташка, но он не мог встать из-за стола. Ефименков читал ему стихи. И слезы были на глазах Ефименкова. Время от времени слезы спадали с худых и загорелых щек Ефименкова в бокал со «Вдовой Клико».

— Ты понимаешь, Эдик… Я пошел провожать ее на станцию, и она стояла на платформе, такая маленькая, съежившаяся от холода, — восьмилетняя поэтесса… От космического холода, Эдик… — Загорелая физиономия Ефименкова сморщилась, и из голубого, лишь чуть потускневшего к пятидесяти годам глаза выкатилась еще слеза.

— «Вдова Клико», — равнодушно поставил диагноз доктор-психиатр Лимонов. Он никак не мог, при всем желании, разделить слезливое умиление Ефименкова по поводу восьмилетней вундеркиндши, книгу которой Ефименков (он употребил давно забытое писателем Лимоновым советское писательское арготическое слово «протолкнул») устроил в издательство «Советский писатель». Папа и мама вундеркиндши привезли ее в Переделкино, на дачу к Ефименкову.

— А кто ее родители, Женя?

— Милая пара. — Ефименков вздохнул и вытер слезу салфеткой, вымоченной во «Вдове Клико». — Работают с компьютерами.

— Понятно-ооо! — промычал Лимонов, вспомнив компьютерную пару в Калифорнии. — Вставили информацию в девочкину головку, постучали ребенка по спине, и девочка выдала стихи.

Он мог сказать острее и хуже, но Ефименков, несмотря на его несовременную сентиментальность, был ему симпатичен. Не стоило его обижать, топча его иллюзии.

— Где же Наталья? — впервые высказал он вслух свое беспокойство. В микрофон кричала цыганка-румынка.

— Папа и мама не вмешиваются в ее жизнь, Эдик! Девочка сама научилась читать, когда ей было четыре года!

— Хорошо. А что она будет делать, когда ей исполнится десять лет? Читать «Анти-Дюринг»? Блажен, кто смолоду был молод… Я не верю в вундеркиндов, Женя.

Ефименков схватил его за кисть руки и потянул на себя:

— Ты циник…

Пьяный художник Егор, седая борода, покачивался на диванчике рядом с Ефименковым. Поддерживавший Егора в России, Ефименков остался его другом и после того, как Егор эмигрировал оттуда. Брезгливо улыбаясь тонкими губами, высокий могильщик, приблизившись с бутылкой красного вина, долил бокал художника до края. Через зал, от стола, за которым сидела Ольга — не хозяйка, жена художника помахала Лимонову рукой. Лимонов помахал ей рукой.

— Оля. — Ефименковский голос, обращенный к мадам, был лишен уже сентиментальности, с которой он только что повествовал о вундеркиндше. — Нельзя ли попросить тебя о еще одном одолжении?

— Да, Женя, разумеется. — Мадам подняла глаза от чая.

— Пошли, пожалуйста, еще бутылочку «Вдовы Клико» за столик, где сидят наши.

— Да, Женя.

Подозвав Анатолия, мадам шепнула ему короткое приказание.

«Хуй их знает, может быть, они перестроили программу? — подумал писатель, так и не видя нигде подруги. — И почему она не подойдет к столу? Может быть, ей неудобно подходить к столу хозяйки? Но она же не посудомойкой здесь работает?»

Им принесли красивую кожаную книгу с золотом вытисненным титулом кабаре на обложке. Они должны были что-нибудь написать в книгу или просто расписаться. Ефименкову поднесли книгу первому, но он насильно положил ее перед писателем. Писатель написал «Здесь был Лимонов», подписался на двух языках. Когда все расписались (засыпающего художника Егора растолкали для этого), Анатолий ловко взмахнул книгой, как кожаной птицей, и унес ее в недра заведения. Ефименков вновь схватил писателя за руку.

— Мне говорили, что твоя девушка колется…

— Глупости! Пьет иногда больше, чем принято, это есть. Но не колется, я бы знал.

— Может быть, ты не знаешь, — настаивал Ефименков, следователем глядя ему в глаза.

— Женя! Неужели бы я не знал? — А сам подумал: «А может быть, и вправду колется, а я не знаю? Колет героин здесь в ресторане и дома в туалете?»

Он решил сегодня же по прибытии домой рассмотреть Наташкины вены.

— Наташа очень хорошая девушка, но береги ее, не позволяй ей колоть героин.

— Да кто тебе сообщил эту глупость, Женя?

— Не важно. Береги Наташу.

Ефименков отпустил руку Лимонова, но ее, многострадальную, тотчас перехватил седобородый художник и, опустив голову на скатерть, вдруг поцеловал руку. Писатель застеснялся и растерялся от непривычного обилия русских эмоций, слез, восторгов и театральных сцен:

— Егор, зачем ты это сделал?

— Мы тебя любим, Эдик! — прошептал седобородый Егор, и очень может быть, что в этот момент он и говорил чистейшую правду. — Но, так же как они тебя сегодня любят, точно с такой же пылкой убежденностью они могут завтра броситься на тебя с ножом, потому что завтра им покажется, что они тебя ненавидят.

— Егор, ты опять напился! — Рослая супруга появилась у их стола. — Пора уходить, Егор.

— Пойдем, пойдем, милая, я готов… — Покладистый Егор попытался встать. Встал.

Держась друг за друга, они стали осторожно взбираться по кровавым ступеням.

— …И что, ты никогда не был в «Бальтазаре»? — вдруг возвысился голос Ефименкова над общим гулом. Он обращался к Каратаеву.

— Нет, Женя… А что, интересное место?

— Ха, бедняга… Ты что, не читал Хемингуэя? Туда ходили и Скотт Фицджеральд, и Ремарк. Кстати, «Бальтазар» тоже принадлежит нашей Оле.

Мадам Анжели, произведенная из Ольги в «нашу Олю», спокойно подняв над чашкою серебряный чайничек, следила за струйкой чая.

«Почему ей доставляет удовольствие принимать советских знаменитостей, поить их „Вдовой Клико“ и выслушивать их слезливо-восторженные монологи? — задумался писатель. — Уверенная и успешная бизнесменша, она должна быть необыкновенно далека от советской провинциальной романтики, распирающей сердца и мозги этих людей, включая Ефименкова. Для них Париж — это ПАРИЖ, и сколько же сотен раз потом они будут рассказывать эту историю в Москве и ее окрестностях». «Сидим это мы — Ефименков, мадам Анжели, Лимонов, в кабаре на Елисейских Полях…»

— Оля… — проникновенным тоном начал Ефименков, предварительно пошептавшись о чем-то с Каратаевым, — я хочу попросить тебя об одном одолжении… Понимаешь, ребята никогда в жизни не были в «Бальтазаре»… — Ефименков ласково обнял Каратаева и прижал его к плечу. — Повези нас в «Бальтазар», а?.. Им очень хочется посмотреть… Эдик, ты был в «Бальтазаре»?.. Вот и Эдик поедет с нами. А, Оля?..

— Разумеется, Женя. — Мадам Анжели спокойненько отпила еще глоток чая и опустила чашку на блюдечко.

— Ты хочешь ехать сейчас, Женя?

Лимонов залюбовался дамой. Вот это выдержка, вот это спокойствие. Наверняка ей не очень улыбалось удовольствие тащить всю эту кодлу через весь город в «Бальтазар» и опять поить их «Вдовой Клико», а они будут весь вечер пиздеть между собой, целоваться или плакать, обращаясь к ней только для того, чтобы заказать шампанского.

— Поехали, Эдик! Бери Наташку и поехали! — Ефименков встал.

— Женя! Спроси, пожалуйста, у мадам, удобно ли, чтобы она поехала с нами? Я не знаю, какие у них здесь порядки…

— Оль, можно Наташа поедет с нами? — Ефименков, экономя время, решал все, может быть, непонятные ему сложности всенародно и в голос.

— Ну, разумеется… — лаконично ответила мадам, вновь восхитив писателя лаконизмом и воспитанностью.

— Я должен сообщить Наташе, что мы едем. Где я могу ее найти? — Лимонов огляделся, ища глазами свою, так и не певшую еще почему-то певицу.

— Спросите Анатолия, — помогла ему мадам.

Анатолий находился в другом конце зала, у стола, где сидела его подруга Ольга-2, Архаров (его Ефименков тоже пригласил в «Бальтазар»), актриса с темными глазами и высокий парень-актер. Писатель направился к ним через зал, теперь напоминающий ему зал крематория, где среди букетов цветов собрались кучки родственников вокруг своих трупов, лежащих в гробах. Такой же сдержанный, серьезный ропот стоял в зале и запах свежей сырости.

Анатолий сообщил, что Наташа ушла домой.

— Но почему?

— Она в дурном настроении. Отказалась петь. С ней это бывает. — Анатолий развел руками.

— У вашей Наташи нелегкий характер, — сказала подруга Анатолия, будто радуясь тому, что у его подруги нелегкий характер.

— Можно, мы с вами сфотографируемся на память? — спросила темноглазая актриса.

— Меня ждут… Ефименков и компания, но если быстро, — растерянно отвечал писатель, мысленно уже подходя к телефону в баре и набирая свой номер: «Наташка, ты что, опять за свои штучки?..»

Ему пришлось пережить церемонию фотографирования. Архаров и длинный актер стали сзади, а темноглазая села с ним рядом и вдруг в последний момент хулигански прижалась к писателю. «Чего это она? — подумал писатель, застеснявшись. — Что за нежности?» Однако, быстро вспомнив, что он живая легенда для юношей и девушек страны победившего социализма, писатель побежал к бару. Анатолий сказал ему, что он может воспользоваться телефоном. Отбежав в глубь потемневшего крематория, он, однако, вспомнил, что принес в подарок Ефименкову свою последнюю книгу. Книга оказалась в руке высокого актера, его, как и темноглазую девушку, не пригласили в «Бальтазар». Писатель изъял, извинившись, книгу и ушел, таинственный, из жизни темноглазой актрисы, уже не торопясь, потому что увидел издалека, что, грубо опершись о бар, телефонную трубку по-хозяйски сжимает Ефименков. «Борис, Борис, ты меня хорошо слышишь?» Может быть, он говорил с Москвой или с советским посольством.

В его телефонном аппарате в Марэ, стоящем на пухлых телефонных книгах, бронзовый молоточек колотил по двум бронзовым полушариям, но живое существо не сняло трубку с аппарата. Сжимая книгу, он поднялся к гардеробу и застал там всю компанию уже в пальто. Не хватало только Ефименкова.

— Увы, моя девушка, оказывается, уехала домой. Поэтому, извините, но я не смогу поехать с вами.

Компания сочувственно переглянулась.

— Возьми такси, езжай за Наташей и приезжайте в «Бальтазар», — скомандовал появившийся сзади Ефименков. — В любом случае все мы уместимся в Олькин автомобиль. Ольга, дай ему адрес!

Мадам Анжели — Ольга, Оля, Олька и опять Ольга — послушно открыла рот:

— Запишите адрес… Или я лучше вот… — Заперчаточенной рукой мадам взяла ярко раскрашенный верхний листок с кипы лежащих на прилавке гардероба брошюрок и дала писателю. Сразу несколько заведений мадам рекламировали себя, представленные символически фигурой голой девки. Голой, за исключением золотых минимальных трусиков, жемчужных нагрудничков, золотых туфелек, цилиндра и облака розовых перьев в виде хвоста.

— Oк, я буду с вами очень скоро, — заверил он, не очень веря в то, что будет с ними. — Женя, на всякий случай, вдруг я не смогу приехать, вот я принес тебе в подарок книгу. Последняя.

— Я купил вчера две твоих книги в русском магазине. — Ефименков, не торопясь, вставлял руки в плащ, который держала за ним гардеробная девушка.

— Этой еще нет в продаже. Она только что из типографии. Держи.

Ефименков взял книгу и стал перелистывать ее. Все почтительно ожидали. Гардеробная девушка с шарфом Ефименкова застыла сзади.

— Первое дело, которое я сделал вчера в Париже, прилетев, гордись… Я сходил в русский магазин и купил все новые книги Бродского и твои. Правда, Жанн? — призвал он в свидетели жену.

— Да, Эдвард, Женя так и спросил: «Что у вас есть Бродского и Лимонова?» — послушно свидетельствовала Жанн, отделившись от терпеливо ожидающей группы.

— Я побежал. — Писатель сделал шаг в сторону из ситуации.

— Ох, я забыл поссать! — грубо объявил Ефименков и, кокетливо улыбнувшись, сбросил так и не застегнутый плащ на руки гардеробной девушки. Новую книгу Лимонова он положил на срез массивного столба, покоящегося на границе двух маршей псевдорусской лестницы.

«Забудет, блядь!» — подумал писатель и побежал вверх, отправляясь из одной напряженной эмоциональной ситуации в другую.

Посередине Елисейских Полей находились две толпы: толпа такси и толпа пассажиров. Однако они не смешивались — никто никуда не ехал. Писатель попытался открыть дверцу ближайшего к нему средства передвижения, но мордатая личность с усами спросила его, куда он хочет ехать. Узнав куда, личность самовольно назвала цену: «50».

— Идет, — согласился писатель.

Нормально поездка стоила бы сорок франков. Толпа стояла, переминаясь на промозглой слякоти тротуара, экономя десять франков. Писатель презрительно проехал мимо.

Их окна были темны. Войдя в квартиру, он стал ругаться по-английски. Он выкрикнул с дюжину «факов» и «шитов», прибавив несколько «мердов» и даже «Джизус факинг Крайстов» и «ебаную Наташку», которая, блядь, делает из малейшей занозы глубокую душевную рану. Он пнул несколько раз диван и пуф в ливинг-рум и стал думать, где она. Очевидно, пошла в бар и напилась. Несмотря на то, что погнутая часовая стрелка простого, как амеба, жестяного будильника приближалась к трем ночи, открытый бар возможно было найти. Наташка, вне сомнения, не раз посещала подобные бары после кабаре вместе с другими мужчинами.

В половине четвертого он позвонил Нинке.

— Нина? Можно Наташу? Если она у тебя… Это Лимонов.

— Я не Нина, я — Тамара! Почему ты, Лимонов, позволяешь себе звонить в четыре утра и даже не извиняешься и не говоришь «Здравствуйте?». Кто ты такой на хуй? Почему ты позволяешь себе такое хамство?

Писатель хотел сказать ей все, что он о ней думает, об этой Тамаре, виденной им пару раз, но сдержался.

— Я извиняюсь, действительно, я хам, но я за нее волнуюсь. Она у вас? Я приношу мои глубочайшие извинения!

— Сейчас, дам тебе твою Наташку. — Фурия бросила трубку и забулькала в отдалении.

— Да! — Хриплый и вогнутый голос подружки заставил его скорчиться, как от желудочной боли.

— Почему ты убежала, что случилось? И Ефименков, и актеры, все ждали, когда же ты будешь петь… Все спрашивали меня: «Где Наташа? Где Наташа?..»

— Ну вас всех на хуй! — совершенно равнодушно сказала Наташка.

— Но что случилось? Объясни мне, если ты сама знаешь!

— Что случилось? То случилось, что старая сардинка приказала выключить микрофон…

— Какая старая сардинка?

— Мадам… Артисты, видите ли, мешали ей разговаривать с ее гостями. Поэтому она приказала Анатолию выключить микрофон!

— Ну и что?

— Как что! Акустика в подвале ужасная…

— Но ты, с твоим голосом…

— Дурак, ты ничего не понимаешь в этом деле! Да, мне с моим голосом легче, чем другим, меня слышно, но микрофон и усилители нужны для того, чтобы равномерно распределить голос по всему подвалу. Чтобы голос был не плоский! Я заявила Анатолию, что отказываюсь петь без микрофона, послала их всех на хуй и ушла…

— О, боже! — простонал писатель. — Нельзя так эмоционально реагировать на все, тигр, дарлинг…

— Ты не понимаешь… — Тигр вдруг заныл плаксиво. — Я хотела спеть необыкновенно хорошо. Чтоб ты услышал и они — Ефименков, актеры услышали… Я для тебя хотела спеть, хуй с ними, с актерами! — выругался тигр. — Чтоб ты мной гордился! Ты же никогда по-настоящему не слышал, как я пою. Никогда… — В голосе тигра зазвучал надрыв.

— Наталья, но ты же могла подойти к нам и попросить мадам: «Можно, пожалуйста, включить микрофон, я хочу спеть для наших гостей…» А? Или, если ты стеснялась мадам, можно было попросить Ефименкова… Из-за него ведь наверняка мадам приказала выключить микрофон, потому что он любит пиздеть и чтоб все его слушали. Когда ты научишься решать жизненные проблемы при помощи интеллекта, а не при помощи эмоций, ругани и скандалов, тайгер? — простонал писатель, не очень, впрочем, сердитый, потому что понял в этот раз причину.

— А ты не мог ей сказать, чтоб включили микрофон?! — прокричал тигр осудительно.

— Да я даже и не знал, что он выключен!

— Почему же ты меня не нашел там, Эдвард!

— Тайгер, я постоянно вертелся и не понимал, почему ты не поешь и где ты… Откуда я знаю ваши порядки? Не забывай, что я был первый раз в вашем заведении. И я не мог, как пьяный клиент, переться за кулисы в поисках тебя и бродить по коридорам… К тому же Ефименков держал меня весь вечер за руку, читал стихи восьмилетней девочки и лил слезы. Встать посреди его эмоций и уйти — значит обидеть человека…

— Ну вот, ты обидел меня… — пробурчал тигр.

— Наталья, хватит болтать и обижаться на пустом месте. Давай шагай домой. Нечего сидеть там среди блядей…

— Они не бляди, они очень хорошие девки. Я пришла к ним в полтретьего ночи, без телефонного звонка. Ты бы выгнал человека, пришедшего к тебе в полтретьего, а они были рады, что я пришла.

— Oк. Иди домой, — не стал углублять проблему писатель, подумав, что, если бы красивая женщина пришла к нему в полтретьего, он бы ее не выгнал.

— Хорошо, сейчас приду, — вяло, без энтузиазма согласился тигр.

«Сейчас» затянулось. Он уже было собрался выйти тигру навстречу, однако вовремя понял, что не знает, по какой улице пойдет от Нинки тигр. Он решил было позвонить блядям опять, но, вспомнив отвратительный голос Тамарки, воздержался… Привлеченный странным топтанием на улице, взглянув в ночное окно, он увидел тигра. В черном пальто, с сумкой, опустившейся до тротуара, тигр стоял спиной к стене дома на противоположной стороне улицы и качался. И, судя по подгибающимся время от времени коленкам, он, кажется, собирался сесть.

— Шит, Наталья! — выругался писатель и побежал вниз. Обхватив большого тигра за талию (тигр произнес только одну фразу: «Вот, я пришла!»), он потащил его в ворота дома и, напрягаясь (сумка фимэйл-тигра болталась, как лассо в руке пьяного ковбоя), поднял тигра по лестнице. Ввел в квартиру и свалил его в постель одетого.

— Я хотела спеть… — жалобно пробормотал тигр и, повозившись, уснул.

— Как может интеллигентный, сдержанный, взрослый человек жить с таким экземпляром, как ты? — спрашивал наутро писатель.

Она сидела на кровати, одетая в газетное платье, упираясь спиной в подушку, прислоненную к стене, хмурая, и курила.

— Видишь, как ты к себе хорошо относишься, Лимонов. Ты и интеллигентный, и сдержанный…

— Но если это так в действительности, что я могу сделать? Большую часть моей жизни я не был ни интеллигентным, ни сдержанным, и тогда, видит Бог, или боги, я себя таковым не называл…

— Значит, есть во мне что-то, что заставляет тебя мириться с моими недостатками, — серьезно и угрюмо сказал молодой и преступный тигр.

— Мы сейчас не обсуждаем твои достоинства…

— Конечно, ты не любишь обсуждать мои достоинства…

— Почему всякое мелкое препятствие вызывает в тебе пассивную реакцию сбежать, устраниться, почему ты при малейшей жизненной неудаче прыгаешь в алкоголь?

— Никуда я не прыгаю…

— Но почему же ты вчера напилась? Ведь когда я пришел в кабаре, ты была в прекрасном настроении, общалась, разговаривала… Почему же вдруг такой ебаный китайский большой скачок? И опять банальный конец спектакля — алкоголь, Нинка…

Тигр молчал, только тщательно обугливал пепел с сигареты в пепельницу, отчего спальня наполнилась едким дымом…

— Я все же склоняюсь к мнению, что ты алкоголик и тебе следует обратиться к доктору и начать серьезно лечиться. Может быть, вшить ампулу, если необходимо…

— Ты можешь думать, Лимонов, что ты хочешь, но я не считаю, что я алкоголик!

— Джизус Крайст! Кто же тогда алкоголик? Я?

— Ты, Лимонов, отказываешься видеть за моим пьянством объективные причины. Ты эти причины игнорируешь.

— Какие, боже!

— Такие, что я не удовлетворена жизнью, которую я веду с тобой…

— Не удовлетворена сексуально? — осторожно поинтересовался писатель, все же чуть-чуть опасаясь, что тигр вдруг закричит: «Да, сексуально! Ты меня не удовлетворяешь!»

Но, вонзив пальцы в алые волосы, фимэйл-тигр пожаловался на условия жизни:

— Ты забываешь, что я молодая женщина, что мне хочется показаться людям!

— Самцам, — иронически хмыкнул писатель.

— Ну и самцам, и что такого? Повертеть жопой, пострелять глазами…

— Ты же каждый вечер ходишь вертеть жопой и стрелять глазами, тигр!

— Ой, ты ничего не понимаешь, Лимонов! В кабаре я работаю. Я хочу иногда развлекаться. Мы же никуда не ходим!

— Во-первых, куда мы можем ходить, если ты каждый вечер в половине десятого удаляешься в кабаре? Во-вторых, я же тебе с первого дня твоего приезда сказал, что тебе ничто не запрещается. Ты можешь ходить, куда ты хочешь и с кем ты хочешь. Наш союз основан на добровольном желании обоих жить вместе. — Писателю самому не нравился учительский его тон, но что он мог поделать, он должен был время от времени доводить до ведома этого существа свои мысли.

— Я могу ходить! — закричал тигр. — Еще как могу! С другими мужиками. Но они все хотят меня выебать, рано или поздно. А я хочу ходить развлекаться с тобой, понимаешь!.. С тобой!

— Хорошо, хорошо… Мне это приятно. Но ты ожидаешь от меня, что я возьму тебя за руку и поведу развлекаться. Между тем ты отлично знаешь, что я бесталанный массовик-затейник. Сама ты тоже могла бы заняться нашими развлечениями. Где твои друзья, Наталья? Ты живешь в Париже около двух лет и не завела себе друзей. Даже с Нинкой познакомил тебя я!

Тигр молчал. Замолчал и писатель.

— Я не умею дружить с женщинами, — пробурчал наконец тигр, зажигая еще сигарету, — а мужчины все хотят меня выебать…

— Вот дилемма, Джизус Крайст… — рассмеялся писатель. — Миллионы женщин как-то решают эту проблему. Одна ты не можешь ее решить.

— Я не миллионы, — оскорбился тигр. — И перестань поминать Бога, в которого ты не веришь!

— Восклицание «Джизус Крайст!» — часть моей персональной лингвистической характеристики… В любом случае, тигр, брось пить, иначе рано или поздно мое терпение лопнет. Что ты, бля, делаешь из меня жертву! Теперь я должен втаскивать тебя пьяную на себе. Дожились!

— Я не была очень пьяная, я была нервная…

— Тигр, будь человеком!

— И все же и я в чем-то права. Я чувствую это… — Наташка заворочалась, поправляя подушку. — Я живу, читаю, пишу… Только за последний месяц я прочла и «Любовника леди Чаттерлей» Д. Н. Лоуренса, и «Великий Гэтсби», и «Тэндэр из зэ найт» Фицджеральда, и даже Эрику Янг. Плюс «Аутсайдера» Коллина Вильсона, которого ты мне дал, и Колетт, которую ты мне всегда ставишь в пример, и «Аду» Набокова… Но я не могу все время только читать и писать. И всякий день — одно и то же — кабак — дом, дом — кабак… Пою, читаю… Я теперь все время читаю, даже в кабаке. Они все там надо мной смеются… Потом я не уверена, что мне это нужно — все эти книги… Во всяком случае, мне нужно еще что-то, чего у меня нет. Мне скучно…

Он подумал, что, может быть, ей нужно жить с простым человеком, любящим небо и землю куда больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о небе и земле, как он советовал ей в первую их размолвку, когда она купила бутылку виски и отказалась уйти. Может быть, она села не в свои сани… Может быть, она была бы счастлива с аргентинским плотником, как Светлана, экс-жена Димитрия…

— Ну что я могу сделать, если тебе скучно, тайгер? Сделать что-то можешь только ты. Стань рок-звездой, найди в себе достаточно дисциплинированности. Заживешь другой жизнью! Уйди от меня, если тебе скучно со мной. Мне будет тяжело, но каждый должен жить своей жизнью. Ведь я тебя предупреждал — моя жизнь в каком-то смысле скучна, она в основном состоит из работы…

— Я знаю, — хмуро проворчал тигр. — Я хочу с тобой, не хочу без тебя…

Она еще хотела с ним. «Интересно, надолго ли ее хватит?»

— Ну что, пообедаем? — предложил писатель. Очередная лекция состоялась.

Глава седьмая

Я согласился выпить деми в баре, но сесть за стол наотрез отказался. Я не умею работать посетителем. Впрочем, Наташка и не ожидала, что я соглашусь. И все же она не может отказать себе в удовольствии указать мне на мои будто бы слабости.

— Несовременный ты человек, Лимонов.

Мы вышли из кафе к мосту Арколь и, перейдя дорогу, пошли по набережной к центру Парижа.

— Я именно современный человек и потому не люблю тратить время попусту. Сидеть в кафе — занятие девятнадцатого века. К тому же алкоголь в кафе дорог. За ту же цену вместо 50 граммов виски в кафе можно выпить полбутылки виски дома.

— Дома неинтересно. Я люблю сидеть в кафе. Видишь, какие мы с тобой разные!

Она остановилась, чтобы прикурить. Листья под нашими ногами скрежетали, как оцинкованное железо. Только несколько розовощеких букинистов в теплых сапогах (бутылка кальвадоса или коньяка наверняка спрятана между книгами) расхаживали по набережной. Я вытащил Наташку на прогулку. Мы направлялись в музей Великой армии.

— Разумеется, мы разные. Ты принадлежишь к поколению юных потребителей, раздраженных тем, что блага цивилизации не бесплатны, меня же возмущает сама эта цивилизация…

— Ох, какой ты важный, Лимончиков! Наверное, потому, что ты маленький. Ты принадлежишь к поколению недокормышей…

— Найди себе большого. Во мне 1,74. Я среднего роста.

— Я не хочу большого.

Она взяла меня под руку. Через некоторое время я выдернул руку.

— Не любишь ты ходить под руку и не умеешь, Лимонов. Ты должен держать руку твердо согнутой в локте, чтобы женщина могла бы на нее опираться.

— Это если женщина — калека. А ты — здоровая кобыла.

— Вот какого ты обо мне мнения, Лимонов. Алкоголичка, кобыла… Зачем же ты живешь с Наташей, если Наташа такая плохая?

— У тебя есть определенные достоинства…

— Ох, неужели? Расскажи мне о моих достоинствах, а, Лимончиков!

— Я не умею…

— Конечно. Ты умеешь только критиковать меня. Никогда я не слышала от тебя ни слова поддержки или одобрения. Ты не поощряешь меня…

— Хорошо. Вот тебе комплимент. Иногда ты напоминаешь мне суровых девушек другой эпохи, гуд бэд герлс. Героинь, которых обычно играла Лорен Бокал, затянутая в узкие юбки, жакет с плечами, спокойная, презрительная и не прощающая мужчине слабостей.

— Ой, как приятно! — Наташка даже взвизгнула. — Продолжай, продолжай, не останавливайся!

— Даже Хэмфри Богарту было нелегко заслужить доверие таких девушек. Эту породу — гуд бэд герлс — не проведешь, и если ты фейк, то ты немедленно увидишь это в их глазах… В этих девушках было нечто пикантно-мужское. Ты помнишь, в одном из фильмов, я забыл название фильма, Богарт называет Лорен Бокал «кид» — козленок, в мужском роде…

— Ой, Лимонов, я забыла тебе рассказать… Я вчера села в метро, и какой-то мальчишка, пьяный дохляк, сел рядом. Смотрел, смотрел на меня, потом вдруг наклонился ко мне и прошептал: «Извините, мадемуазель, ву зэт бразилиан травести?» Какой сукин сын! Правда, стеснялся очень. Разве я похожа на мужчину, Лимонов? — В голосе ее прозвучала обида.

— Не в большей степени, чем Лорен Бокал. Это потому, что ты большая и агрессивная… — Я засмеялся, представив себе, каким взглядом посмотрела на пьяного мальчишку Наташка.

— Но как же сиськи, попа и, главное, пизда? Что же, их не видно, Лимонов?

— В следующий раз подними юбку и покажи им, что у тебя там… — посоветовал я, хохоча.

— Привыкли французы к своим карлицам. В Лос-Анджелесе никто не называл меня травести… Ой! — вдруг взвизгнула она и, метнувшись ко мне, вцепилась мне в руку. — Какая гадость!

Раскатанная шинами автомобилей, у самой обочины тротуара валялась шкурка крысы. Ничего удивительного. Здесь множество зоомагазинов, зерно, а значит, и грызуны.

— Крысиная шкурка, только и всего. Помню, в Харькове Анна работала в мебельном магазине, я пришел к ней в перерыв, и, ища, где бы поебаться, мы наткнулись в кустах на посиневший труп человека…

— Замолчи, Лимонов, пожалуйста!

Некоторое время мы шагали молча, и я пытался понять, что ей не понравилось. Она одинаково не любит и трупы, и моих бывших жен. Неожиданно она обогнала меня и устремилась аллюром вперед. Я успел заметить, что физиономия у нее сделалась злой.

— Эй, ты куда разогналась! Что за психическая атака?

— Никуда! Почему ты шагаешь впереди, как арабский шейх, а я должна плестись за тобой?

— Тротуары в Париже узкие, народу обычно толпы, сумасшедшая… Ходить рядом неудобно…

— Конечно, ты главный, поэтому ты должен идти впереди!

— Что ты, как отсталое меньшинство, качаешь свои права. Ну ходи ты впереди. Однажды я шел с Леной…

— Ебала я твою Лену!

— Не будь абсурдной. Послушай!

— Не хочу слушать!

Одно имя этой бывшей жены способно испортить ей настроение. Я очень стараюсь помнить о Наташкиной аллергии, но иногда забываю… Но я намерен досказать свою историю. Я не намерен попустительствовать глупости. Я прибавил шагу и почти побежал рядом с ней.

— Лена шла впереди, а я — сзади. Она тоже боролась за женские права. Навстречу шел маленький хулиган, лет сорока, и вдруг выставил руку, и сделал вид, что хватает ее за пизду…

— Так ей и надо, выпендрежнице! — Тигр предсказуемо размягчился и сбавил скорость.

— На этом примере, Наташа, ты, надеюсь, убедилась в очевидном удобстве обычая хождения самца впереди самки?

— Ни в чем я не убедилась. Ебала я феминизм! Мужик должен быть мужиком, джентльменом.

— Но тогда и женщина должна вести себя как дама, как леди. Современная же баба хочет иметь свои новые свободы, доставшиеся ей в последние полвека, а от мужика она ожидает поведения, характерного для самца европейского высшего общества конца девятнадцатого — начала двадцатого века. «Ваш покорный слуга», пальто подает, цветочки, автомобиль-коляска, вздыхает послушно на расстоянии, если «леди» не хочет его видеть, а желает развлекаться с трак-драйвером. Хуюшки…

— Ты никогда не покупал мне цветов…

— Как настоящая женщина, ты помнишь только то, что хочешь, тигр. И это самое мощное доказательство того, что ты не бразильский травести. Покупал, и не раз…

На мосту Александра Третьего я сказал ей:

— Рыжий Игорь предложил установить здесь шлагбаум и взимать плату за проезд через мост, как при въезде в Манхэттен. А дивиденды распределить между парижскими русскими. Ведь сукин сын царь денежки наших предков вложил в этот мостик. Значит, мы имеем право на проценты от прибыли.

Предложение Рыжего не вызвало в ней энтузиазма, после моста Искусств физиономия у нее все еще хмурая. Может быть, она думает об экс-Елене, которую я имел неосторожность упомянуть? При переходе к эспланаде Инвалидов я пытаюсь взять ее за руку, но она отдергивает руку.

— Ты что, в плохом настроении, тигр?

— Ты не умеешь со мной переходить через дорогу.

— Завтра я нарисую тебе картину «Большой Тигр и Маленький Лимонов переходят дорогу у моста Александра Третьего».

На сей раз мне удалось выжать из Наташки улыбку. Приключения Большого Тигра и Маленького Лимонова всегда вызывают в ней умиление. Я придумал эту банддессине-серию однажды ночью, когда она не могла заснуть и просила сказку. С тех пор Большой Тигр и Маленький Лимонов совершили немало подвигов. Я нарисовал и пару картинок, изображающих Большого красноволосого Тигра и Маленького Лимонова в сером плаще.

На эспланаде Инвалидов она взяла меня под руку. Это не значит, что установился прочный мир и хорошая погода. Уже через несколько минут она может зарычать или обидеться. Мы дружно прошагали мимо играющих в шары. Ко всему, кроме игры, безучастные, они все же разогнулись, чтобы рассмотреть тигра в черной шляпе, алое знамя волос плясало по плечам. Под лучами всеобщего внимания она оживилась, возбудилась, даже захохотала. Повиснув на мне, она несколько раз дернула меня, как тряпичную куклу.

— Эй, легче, не возбуждайся! Доктор в школе ведь советовал твоей маме поить тебя бромом?

— Что, пошутить нельзя, да? Побаловаться?

— Шутки у тебя тигриные. Взять и откусить дрессировщику руку. Сломать ребро…

— А что ты такой дохленький, Лимонов…

— В нос хочешь? — ласково спросил я. — Кстати, я нашел черновик песни, оригинал которой ты оставила в студии черной группы, когда напилась и поскандалила. «Фючур таймз».

— Вот молодец! И дневничок я тогда оставила. Как жалко дневничок!

— Дура потому что. Нужно было вернуться за дневником… Вот слушай, я пропою тебе куплет:

Анархитс энд фашистс гат зэ сити

Ордэр нью!

Анархистс энд фашисте янг энд притти

Марчинг авеню…

Дальше слышен тяжелый барабанный грохот шагающих колонн фашистов и анархистов: «Там-та-та-там! Там-та-та-там!» и припев:

Фючур таймз ар найз

Дэф из ан зэ райз…

— Ты, Лимонов, поешь ее на мотив какой-то советской песни. Ха-ха!

— Это уже ваше дело, мадам, придумать мотив, а не мое. Достаточно того, что я сочинил текст. И хороший текст. Не какую-нибудь жвачку для тех, у кого только что появился волосяной покров у гениталий. Не «Ай лав ю, бэби…».

— Я не мадам, а мадемуазель.

Она откашлялась и загудела: «Анархистс энд фашисте… Анархисте энд фашистс гат зэ сити…»

— А ты, тигр, поешь на мотив «Лили Марлен»…

— Уж лучше на «Лили Марлен», чем на комсомольскую песню.

В редком единодушии, держась за руки, соединенные внезапно найденным общим ритмом, мы вступили на территорию музея Великой армии и прошли между военными и полицейскими.

Фючур таймз ар найз

Дэф из ан зэ райз…

Она расстроилась, что тело Наполеона невозможно увидеть. Кто-то соврал ей, что Наполеон лежит в хрустальном гробу.

— Это Рейган будет лежать в хрустальном гробу. Как спящая красавица, — съязвил я.

— Ты же сказал, что Рейган — это Кащей Бессмертный русских сказок. Кащей на то и Бессмертный, что не умирает никогда.

— Ошибаешься. Кащеева смерть спрятана в сундуке, где-то на краю мира. Может быть, имеются в виду калифорнийские горы. Сундук спрятан меж ветвей дерева. Дерево, как ты себе можешь представить, засекречено и ужасно охраняется. А если храбрец все же доберется до сундука и откроет его, то оттуда выскочит заяц. Если успеть пристрелить зайца, из него вылетит утка. Если снайпер сшибет и утку, из нее вывалится яйцо и упадет в Пасифик ошэн, и его проглотит рыба, эцетера. История длинная. Кащеева же смерть не то в иголке, не то в игольном ушке, я запамятовал, где именно. Кажется, нужно сломать иголку. Но Кащей смертен. И храбрый Иван в конце концов одолевает Кащея.

Я сфотографировал ее рядом с собакой Наполеона и рядом с его лошадью — Визирем. Я терпеливо отфотографировал тигра рядом с представителями всех родов войск наполеоновской эпохи. Наташка оказалась выше всех драгунов и кирасир и уж много круче в плечах. Через несколько часов по визжащим паркетам музея мы, бездыханные, сошли вниз. В су-соль заманчиво взрывалось что-то, и взрывы из темноты комментировал приятный голос. Мы заглянули. Показывали фильм о Второй мировой. Бесплатно.

— Посидим немного? — устало предложил тигр.

Мы просидели до самого окончания фильма. Мы увлеклись фильмом. А когда показали, как по ледяному Ленинграду везут на санках увязанные в одеяла жалкие маленькие трупики блокады, Наташка разрыдалась. И у меня — супермена защипало в глазах, когда по белому снежному полю побежали в атаку люди в длиннополых шинелях и западали, скошенные пулеметным и орудийным огнем. Я, сощурив глаза, попытался найти среди них дядю Юру или дедушку Федора, но близко их не показали. Восточному фронту вообще в фильме было уделено мало места. С большим удовольствием демонстрировались подвиги союзников в Северной Африке, среди экзотики и песков. Разумеется, своя рубашка всегда ближе к телу.

Выбравшись на поверхность, мы обошли периметр двора. Пушки всех времен и народов были выставлены на обозрение в большой галерее. В самом дворе под открытым небом также помещалось несколько уродливых коротких и толстодулых богов войны. К ним мы подошли к последним. Пушки оказались французскими, девятипудовыми, отлитыми в 1810 году. С 1815 по 1945-й пушки находились в плену в Берлине.

Похлопав пушки по зеленым загривкам, заглянув в дула, мы собирались было покинуть территорию музея, уже посвистывали служители и полицейские, выставляя посетителей, как вдруг Наташка позвала меня:

— Эй, Лимонов, тут по-русски на стволе!

Я подошел поглядеть. Штыком или зубилом, глубоко, на стволе было выбито: «Берлин посетили 7 мая 1945 г. — Турковский, Кольцов, Шония И., Кондратенко».

— Посетили! — захохотал я. — Поспорить готов, Наташа, что это им политрук перед взятием Берлина лекцию прочел. О гуманизме. Зная слабость солдата к сохранению своего имени, раз уж тело может исчезнуть в завтрашней атаке, политуправление армии наверняка обязало политруков провести работу с солдатами. Может быть, и листовку выпустили. Ругательства запретили высекать, и слово «оккупировали» не употреблять. В крайнем случае, если уж невмоготу, высекайте, ребята, «посетили» или «Здесь были»…

Мы нашли имена другой группы «посетивших» Берлин русских солдат на другой пушке. Все они посетили Берлин в мае 1945 года. Сто тысяч посетивших погибло. Двести тысяч было ранено. Всего за две недели.

Мы вышли на эспланаду Инвалидов.

— Вроде мы. Везде русские… И в книгах Генри Миллера и Оруэлла, и на коже пушек, и каждый день в новостях мира. Во все замешаны, во всем виноваты. Иногда утомительно быть русским — тебе не кажется, Наталья… — сказал я.

— Не ты ли меня два года учил, что следует гордиться тем, что мы русские, а не испытывать по этому поводу комплекс неполноценности. Сколько ты кричал на меня, что мои мозги промыты западной пропагандой, а теперь сам говоришь противоположные вещи, Лимонов…

— Все преподанное ранее остается в силе. Однако действительность следует воспринимать во всей ее сложности, не боясь противоречий и парадоксов.

Поначалу Наташка ужасно раздражала меня, ибо привезла из Лос-Анджелеса обычные эмигрантские взгляды на Россию. В магазинах всего два сорта колбасы, прав у человека нет, интеллигенты сидят в психбольницах, плохо с экономикой, во всем виноваты КГБ и правительство. Я ей сказал, что если русский народ хочет десять сортов колбасы, то он должен не пиздеть или пить водку, а работать. Никакое правительство не может дать людям больше благ, чем они сами, эти люди, произвели. Что Запад катит бочку на Россию, потому что Россия сильная. Что современный антисоветизм — на самом деле русофобия. Мы, русские, не лучше, но и не хуже других наций. Но никто не любит сильных. Запад читает России морали и дошел до того, что вменяет ей в вину ее собственную историю. Запад, как старый развратный дядюшка, по причине дряхлости уже неспособный совершать дебошей, учит краснощекого провинциального племянника нравственности. Она сопротивлялась моему цинизму зубами и когтями.

— Видела, Наташа, как пышно они содержат могилу своего Наполеона. А ведь он был не менее кровавым историческим лицом, чем наш Сталин, из которого сделали монстра. Более того, Сталин в основном оперировал в пределах своей собственной сатрапии, в то время как прекрасненький Наполеоша рубил и резал народные массы на территории почти всех стран Европы, в Северной Африке, в Азии и даже у нас в России, что было, следует сказать, опрометчиво с его стороны… Так вот, им значит, можно иметь национального злодея, а нам нельзя! Западу все можно, а русским все нельзя!

— Никто нас не любит, Лимончиков, — сказала Наташка, дурачась. — Поедем на рю дез’Экуфф и будем любить друг друга.

По дороге, в метро, мы, однако, разошлись во мнениях по поводу музыкантов, попрошайничающих в метро. Я сказал, что терпеть не могу это грязное, бездарное племя вымогателей, мешающее честным труженикам читать журналы и книги. Наташка, отстаивая свое мнение, разозлилась и, забыв об осторожности, призналась, что первые полгода жизни в Париже обманывала меня. Вместо того, чтобы посещать Альянс-Франсэз, куда я ее насильно выталкивал в шесть часов каждый вечер, она отправлялась на станцию метро Шатле и сидела там, разглагольствовала по-английски и пила вино с бродячими музыкантами. И даже пела для них!

Я предположил, что она не только пела с ними, но и ебалась и что среди них ей и место. Домой я приехал один, так как она выскочила на станции Тюильри, крепко ударив сумкой старушку.

Я поел, выпил вина и стал читать «Одиссею».

Грубо и излишне громко закричал телефон. В любой современной пьесе или в романе неизменно присутствует телефонный аппарат. Он заменяет Бога Меркурия античных трагедий. Если бы во времена богов и героев существовала телефонная сеть, Великий Зевс (Юпитер) мог бы не гонять Меркурия к нимфе Калипсо, но позвонить ей: «Хэлло, Калипсо!» Я вспомнил, что Калипсо — имя девушки-администратора в издательстве «Рамзэй».

— Привет, Лимонов! — Нахальный голос моей последней экс-жены не спутаешь ни с каким другим нахальным голосом. Легка на помине.

— Привет. Ты откуда? Из…

— Из Парижа. Ну, как живешь, Лимонов?

— Хорошо живу. А ты?

— Прекрасно! Приехала развлечься.

Может быть, она и не прекрасно живет, но черта с два она признается. Манеру сохранять сладчайшее выражение лица, даже если в ее присутствии колотят графа (действительный случай, о котором мне рассказал наш общий знакомый — журналист), и продолжать светское щебетание — эту часть аристократического кодекса поведения графиня усвоила твердо.

— Мне говорили, ты плохо выглядишь. Бледный, в морщинах… — Удовлетворение прозвучало в голосе моей бывшей.

— Я болел несколько дней. Твой информатор, очевидно, видел меня сразу после гриппа. Или после хорошей поддачи.

— Берегись! В твоем возрасте моего первого мужа схватил инфаркт.

— Спасибо за заботу!

— Не за что, дорогой. Пить в твоем возрасте тоже следовало бы меньше. Впрочем, с твоей подружкой-алкоголичкой…

— Послушай, — разозлился я, — ты что, специально позвонила с целью наговорить мне гадостей? Хочешь со мной беседовать, веди себя соответственно…

— Ты что, Лимонов, на кого голос повышаешь, забыл, с кем разговариваешь?

— По-моему, это ты забыла, с кем разговариваешь. Я тебе, между прочим, ничего не должен. Злит тебя то, что я живу с другой женщиной, да?

— Свинья! — Графиня прервала связь.

Я едва успел дойти до выключателя, хотел включить верхний свет, дабы разглядеть в зеркале над камином свое злое лицо, как серый грязный коробок опять завизжал дикой свиньей.

— Да!

— И отдай мне все мои картины, которые у тебя висят! Ты, между прочим, мог бы давно догадаться это сделать, если бы был порядочным человеком…

— Возьми свои картины. Всегда пожалуйста!

— Отдай их моей сестре…

Уложив трубку на грязный коробок, я расхохотался. Развеялся наконец полностью серый дымок наваждения, не действует уже на меня сложный коктейль, составленный из предпочитаемых мною запахов и цветов спектра, ритмов движений, тембра голоса, десятка выражений лица, биогипноза, сексуальных иллюзий, и я увидел эту женщину такой, какой ее всегда видели другие. Несколько месяцев назад, обиженная самим фактом необычно затянувшегося пребывания Наташки на рю дез’Экуфф, графиня прислала мне рассерженное письмо. Среди прочей злости я разыскал в нем и следующие строчки:

«Вчера получила анонимное письмо из Калифорнии… дословно переписываю его здесь. „Уважаемая графиня де… Известно ли вам, что ваш муж уже долгое время в Париже живет с нашей местной проституткой. Все местные евреи поздравляют вас с новой родственницей. Также совокупляемся с надеждой русской литературы — Эдуардом Лимоновым“».

Дальше графиня вопрошает:

«Неужели из всей клоаки ты не мог выбрать чего-нибудь почище? Неужели в тебе нет ничего святого? Ведь я твоя жена, хотя и бывшая…»

— Ханжеству человеческому пределов нет, — изрек я философски, прочтя патетическое произведение. Не говоря уже о весьма произвольном делении всего многообразия мира на «святое» и «клоаку», мировоззрение графини страдает, мягко говоря, необъективностью. Можно подумать, что графиня жизнь прожила ангелочком и это не она совокуплялась путем случайных связей с таксистами, трак-драйверами и драгдилерами.

Авторы же анонимного письма явно не психологи. Они забыли, кто такой Лимонов. Если бы даже тигр и был проституткой когда-то, это вызвало бы во мне только экзотическую гордость. Жрицы любви и падшие женщины всегда увлекали мое воображение. Но тигр не был. Тигр был рано созревшей девочкой, а потом женой двух еврейских мужчин, которые, живя с русской бабой, может быть, доказывали себе, что они настоящие мужчины. Одновременно тигр был моделью и певицей. Вне сомнения, тигр изменял обоим мужьям, и очень. Тигр пел в ночных ресторанах и уж, наверное, позднее, когда расстался с мужьями, не часто возвращался в свою постель один. Но и Лимонов, уже живший в Париже, не терял времени даром. Несколько месяцев подряд, например, находя в этом известное удовольствие, Лимонов совокуплялся с парой — с женой и мужем. Так что о чем вы говорите, товарищи евреи из Лос-Анджелеса!.. Или, может быть, CIA? Простые евреи послали бы по-простому анонимное письмо ему. Бывшей жене графине — слишком уж тонко. Ибо предполагается, что графиня устроит ему скандал и, может быть, имея на него влияние, заставит его выставить Наташку. Пусть жизнь Лимонова будет хотя бы некомфортабельной…

— Брось, Лимонов! CIA не интересуется твоей сексуальной жизнью, — сказал я себе, взял ножницы и пошел в ванную, намереваясь укоротить себе волосы. — Однако интересовались же они сексуальной жизнью актрисы Джоан Сиберж. Распустили же они в лос-анджелесских газетах слух, что Джоан беременна от одного из «Черных пантер». Пусть ты и не актер, но книга твоя, которую они зачислили в антиамериканские, продается в нескольких странах мира. В Германии она называется «Фак оф Америка». Ты заслужил анонимное письмо от CIA… У товарищей из CIA до сих пор еще олд-фэшен-идеи, — рассуждал я, пытаясь разглядеть свой затылок. После того как Наташка расколотила два зеркала, стричься стало труднее. — Они, хотя и работают в самой передовой разведывательной организации своего времени, наверняка устроены так же, как любой американский мидл-класс мужчина, — измена жены их волнует больше, чем операции в Никарагуа. Они не понимают еще, что женщина имеет полное право распоряжаться отверстием у ней между ног, как ей заблагорассудится самой. Это же ее отверстие. Разумеется, если тигр найдет себе другого мужика, я буду страдать. Если тигр влюбится, я буду страдать от ревности, мучиться, может быть, выслеживать тигра, но охранять ее отверстие от других мужчин я не могу и не стану. Да и как? Самка всегда найдет способ, если она захочет. А уж охранять отверстие певицы в ночном клубе! Затруднительно!

«CIA, CIA, улыбнитесь…» — пропел я, довольный получающейся прической. Аккуратная голова — вывеска торгового дома «Мужчины и K°». CIA не понимает русской психологии. Мы любим, чтобы на нас обращали внимание. Диссидент, которого игнорирует КГБ, чувствует себя глубоко обиженным, он, никому не нужный, может даже покончить с собой… А вы, графиня… Глупо пенять на тигра за то, что в прошлом тигр соглашался предоставлять свое отверстие мужчинам. За плату или бесплатно — не имеет значения. Тигр — сексуальное существо, тигр с детства любил и хотел ебаться (по его собственному признанию), почему же он не должен был ебаться, а, графиня? Ведь вы, графиня, не отказывали себе в этом удовольствии? К тому же, графиня, авторы анонимного письма почему-то вообразили, что это мужчины ебали тигра, а тигр, может быть, всегда думает, что это он ебет мужчин. Что, в общем-то, графиня, вы, очевидно, знаете это из своего собственного опыта, недалеко от истины. Тигр себе лежит, или сидит, или стоит. А мужчина, дурак, старается, его обслуживает…

Мыши, или Преступление

Они погружались в сон после делания любви, было около пяти утра. Звезда кабаре приподнялась на локте и прислушалась:

— Что это?

Обладая несокрушимым украинским здоровьем, писатель уже закрывал за собой дверь в сонное царство. Пришлось открыть ее снова и высунуться во внешний мир:

— Что?

— Звуки.

Писатель прислушался. В квартире на рю дез’Экуфф множество ночных звуков. Проведя в квартире несколько лет, из них год без Наташки, он знал все звуки квартиры, как буквы алфавита. Включалось и теперь щелкало, наматывая невидимого электрического глиста, переводя его в реальные французские сантимы и франки, — реле счетчика электричества. Неприятный звук, несмотря на то что счет прибывает раз в два месяца. Маленький холодильник вдруг взглотнул и забулькал. Нагреваемая в хрупкой, как яйцо, ванной, в баке под потолком вода всхлипнула — и задребезжал заржавевшими внутренностями бак. Порывом ветра на хорошо пригнанную створку окна сдвинуло плохо пригнанный металлический запор, и створка подалась на пару миллиметров внутрь квартиры. «Ррррр-г!» Протопали по потолку пятки соседа. Цистит заставляет его посещать туалет по дюжине раз за ночь.

— Ничего не слышу.

— Ну как же? Писк! Ты выключил Би-би-си?

Он твердо помнил, что выключил радио. Он читал книгу, когда явилась Наташка. Он вслушался глубже. Шагающие звуки примитивного будильника выплыли из прихожей. И едкий, действительно, писк, как булавочные уколы. И шуршание. Как шуршат бумагой, но менее сухо. И вдруг резкий скрип.

— Это шкаф.

Старые шкафы, нагреваемые ночью шоффажем, рассыхаясь, скрипят. Так как шкафов в квартире пять, то они попеременно жалуются на жару всю ночь. Разумеется, ни здоровый украинский Лимонов, ни более трудно засыпающая звезда, если хотят спать, не слышат тридцати трех звуков квартиры. Ее ночного репертуара. Любая квартира имеет свой ночной репертуар.

— Спи! — сказал писатель. — Это или шкаф, или шоффаж…

Ему не хотелось думать о новых звуках, о писке и о шуршании. Ему хотелось спать.

— Я боюсь, — сказала Наташка. — Это мыши. Ой! — И обняла его. Она не испугалась бы ножа, его подруга, но она дрожала.

Он сел в постели:

— Пойду посмотрю…

— Не ходи! Они тебя укусят… Ой! Слышишь, опять шуршат… Их много! Какой ужас!

На сей раз целая серия бесцеремонных шорохов раздалась из китченетт. Он встал и включил свет в спальне. Последовала еще одна серия шорохов, встревоженных и торопливых.

— Они запутались в пакетах…

Гологрудая и большеротая звезда с остатками не до конца смытого ночного мейкапа на лице сидела в кровати, и физиономия ее выражала нешуточное беспокойство. Хотя женщины, несомненно, любят пугаться и преувеличивать опасность, заметно было, что она и вправду испугана.

— Они запутались и не могут выбраться. Их много!

Между каменной подпоркой раковины и фанерной стеной, отделяющей китченетт от квартиры, они традиционно складывали пластиковые пакеты, дабы пакеты находились под рукой. Сунув ноги в блистательные, цвета молодого алюминия тапочки, — часть наследства, полученного другом Димитрием от русского дюка, скончавшегося недавно, и братски разделенного с Лимоновым, — писатель осторожно выглянул в китченетт. Пакеты сотрясались и шуршали. Судя по энергии, с какой они сотрясались, он подумал, что не мышь, но крыса заблудилась в пакетах. Но он не сказал о своей гипотезе звезде кабаре.

— Кыш! Кыш! Кыш отсюда! — Он несколько раз хлопнул в ладоши.

Она нервно засмеялась:

— Так кур гоняют, Лимонов…

«Точно, — подумал писатель. — Так в деревне гоняют кур». Почему ему вспомнилось это глупое «Кыш!» — восклицание, слышанное им в годы малолетства и беспамятства и, казалось, начисто изъятое из репертуара жизни? Вот уже несколько лет, как всплывают на поверхность памяти давно потопленные и, казалось, прочно опустившиеся на дно фразы. Присказки и прибаутки, принадлежащие, должно быть, словарю прадедушек и прабабушек: «Так сказал бедняк, а сам залез на печку», «Красивая, как корова сивая» и прочие в этом духе.

Он отогнул американский флаг, осторожно вдвинулся в китченетт и ткнул пальцем в выключатель. Кухонные внутренности озарились нервным синим светом дневной лампы. Как в морге. Шорох прекратился. Голый, лишь в плейбойских тапочках дюка, писатель подозрительно всмотрелся в месиво пластиковых пакетов:

— Мышей не вижу!

— Они спрятались.

Звезда успокоенно отклонилась на подушки. Он открыл и подставил под струю стакан. Наклонившись, открыл дверцу карликового холодильника и извлек пакет апельсинового сока. Наливая сок в воду, он успел увидеть серо-желтого грызуна, прошмыгнувшего между его алюминиевыми тапочками и скрывшегося под холодильником.

— Мышь. Мышь пробежала, Наталья!

— Где? Где мышь? — Звезда кабаре вскочила на колени и закрыла глаза, а руками крест-накрест покрыла груди. Чтоб не укусили мыши.

— Спрятались под холодильник.

— Ой, у них там гнездо?! Она большая?

— Маленькая. Мышь-подросток.

Писатель заглянул за холодильник, и то, что он увидел, неприятно прошлось холодком по его голой спине, по позвоночнику. Распластавшись на белой шашечке пола, отчетливо видимая, мышь протискивалась в угол. Но протискивалась не под землю, где ей полагается жить, а всего-навсего в другую часть квартиры, в прихожую. Перегородка была фанерной, и, очевидно, в углу была дыра. Из прихожей она могла побежать только в большую комнату. Писателю вовсе не понравилось бесцеремонное расхаживание мыши по его квартире. Он платил две тысячи франков именно за то, чтобы жить отдельно от других животных. Он допил сок и вернулся в постель, оставив синий свет заливать шашечки пола.

— Что же теперь будет? — Звезда прижалась к нему.

— Завтра купим отраву или мышеловку.

— Я боюсь спать…

— Она что, идиотка, по-твоему? Ты же не полезешь к слону в кровать. Побоишься, что он тебя раздавит…

— У слонов нет кроватей.

— Ну где он там спит, под баобабом…

На следующий день, в полдень, Наташка курила, сидя на стуле в прихожей. За окном на рю дез’Экуфф шумели веселые после субботы евреи. Звезда кабаре допила кофе, а писатель убирал в китченетт. Не без опаски, один за другим, он выудил все пластиковые пакеты и теперь выметал из щели сор. Ломтики сырой картошки, кусочки хлеба, почерневшая половина капустного листа и даже затвердевший до каменной крепости кусок сыра вымелись из щели.

— Сколько пищи для мышек! Дисциплинированному мышиному отряду хватит этих припасов на месяц!

Писатель оставил веник и стал двигать холодильник, желая выдвинуть его в прихожую.

— Осторожно, Лимонов! — попросила еще не совсем проснувшаяся певица. — Может быть, они притаились под холодильником…

— Разумеется. Они там лежат, притаившись, и ждут, когда придет Наташа. Босая. Тут-то они на нее и набросятся!

Он выдвинул угол холодильника в прихожую. Машинка для чистки ковров, примитивное сооружение, испокон веков стоящее за холодильником (Наташка и писатель ею не пользовались, предпочитая пылесос), вывалилось внезапно, рукоятью стукнув писателя по руке. Он вынес машинку в прихожую.

— Ну-ка, мышь, выходи! — Он тряхнул машинкой. Оттуда (о, театральная неожиданность!) вдруг вывалился и шлепнулся на шашечный пол крупный темный грызун. Шмяк! И бросился под буфет.

— Аааааааа-й! О-иииииииий! И-йййййййй! — выдала звезда кабаре целых три удивительно высоких для ее баянного голоса трели и вскочила на стул, на котором сидела.

— Ни хуя себе! — воскликнул писатель, действительно пораженный появлением животного из машинки. Судя по размерам, это даже была не мышь. Существо удивительным образом смахивало на крысу. Или, может быть, это беременная мышь? И это мышь номер два. Вчерашняя мышь была маленькая. О своих сомнениях он, однако, не сообщил звезде, стоящей на стуле. — Помоги мне, Наташа, — сказал он. — Нужно выгнать мышь на лестницу.

— Я боюсь, — прошептала она со стула.

— Ты боишься маленькой мышки? Такая большая. Ты не боялась жить в криминальном районе в Лос-Анджелесе. Не боялась, когда грабители пырнули ножом соседку…

— Она не маленькая, она большая. Она очень большая… — Звезда кабаре заплакала.

— Слезай со стула и открой дверь. Я возьму веник и буду ее выгонять. Слезай!

Ему тоже было неприятно вторжение существ на их территорию. Но мужчина обязан быть мужчиной. Он вспомнил своего папу, убившего крысу выстрелом из ТТ за то, что крыса свила гнездо в мамином валенке. Та крыса была беременной. Интересно, по законам христианства, можно ли убивать беременную крысу? А по законам ислама? И почему отец не убил крысу, скажем, молотком, но застрелил? Писатель взял веник и сунул его под буфет. Жалко, что у него нет ТТ.

— Так она тебя и ждет, — шмыгнув носом, сказала Наташка и слезла со стула.

— Открой дверь.

Она открыла дверь на лестницу и прижалась к стене рядом. Некоторое время он тыкал веником под буфетом, ожидая, что мышь выскочит. Мышь не выскочила. Решив, что она воспользовалась какой-нибудь дырой под буфетом и ускользнула, писатель хотел было уже оставить охоту, как вдруг животное выскочило из-под буфета! Но понеслось животное не на темную лестницу, как он ожидал, но к горячему шоффажу! Протиснулось, быстро пробежав по электрокабелям, в щель, сообщающую прихожую с ливинг-рум, и прыгнуло на полметра вниз. Вбежав в ливинг-рум, писатель увидел, как животное скрылось под диваном.

— Ну все, — сказала Наташка, стуча зубами. — Я уйду к Нинке. Я боюсь…

— Не паникуй. Купим отраву или мышеловки. Или вызовем экстерминатора.

— Нужно купить кота, — сказала она радостно. — Он их слопает.

— Прекрасная идея. Только не купить, а принести с улицы.

Целая банда котов живет на рю дез’Экуфф. Ночами они скачут по запаркованным автомобилям. Днем отсиживаются во дворах. Толстая и уродливая старая женщина каждый вечер приносит котам рыбу и оставляет рыбу на тротуаре напротив окон писателя. В этом месте тротуар внезапно изгибается в колено. Обычно угол колена используется местными жителями для складывания туда нестандартного еврейского мусора: старых матрацев, сломанных стульев, старой одежды.

— Пойдем и принесем котика, Лимонов!

— Час дня. Вся кошачья команда спит. Они не идиоты вылезать на прогулку в воскресенье, когда еврейцы закупают провизию, — лавировать между сотнями колес автомобилей и ногами пешеходов в твердой обуви… Котов нужно ловить в сумерки.

Писатель задвинул холодильник на прежнее место, и они ушли гулять. Благо день был прохладный, но солнечный.

Они очень осторожно открыли дверь и вошли. Писатель включил свет. Наташка несколько раз хлопнула в ладоши.

— Зачем?

— Чтобы они услышали, что мы пришли, и разбежались.

— Может, станем жить в две смены? Мы — днем, а мыши — ночью?

— Я не могу в две. Я ночью работаю…

Мышей не было слышно или видно, но было ясно, что они здесь. Тревога и подозрение воцарились в прежде мирной квартирке…

Пройдя в ванную комнату, писатель внимательно оглядел пол. Он опасался, что мышь мазнет его по ноге хвостом или, подпрыгнув, вдруг зацепится за носок маленькими коготками. Отвратительными коготками, он видел их по ТиВи. Коготками, разносящими чуму и холеру.

Поймать кота им не удалось. Непугливые, но полные достоинства боевые коты еврейского гетто не унеслись от них, нет. Они спокойно прервали совещание, происходившее на капоте старого «ситроена», и позволили писателю с подругой приблизиться на расстояние вытянутой руки. Они повернули головы и посмотрели на пришельцев кто желтыми, кто зелеными глазами с вертикальным зрачком. Но когда Наташка, бормоча «Кис-кис-кис…», попробовала схватить рыжего здоровяка с порванным ухом, он сделал грациозный шаг в сторону и красиво спрыгнул с капота. Вся банда, семь или восемь котов, неспешно сменила позиции и оказалась вне досягаемости. Они попытались было поймать молоденького представителя племени охотников на мышей, куда-то направляющегося одиноко, но он, зажатый между запаркованным автомобилем и стеной дома, точно рассчитав, проскочил меж туфлями идущей на него певицы и убежал.

В универмаге Наташка купила пачку отравы в зеленой коробке. На пачке была изображена отвратительная мышь со вздыбившейся на спине панк-шерстью и красным горящим глазом. Отрава оказалась неожиданно розового цвета, походила на наструганное сухое мыло и приятно пахла. Две мышеловки, там же приобретенные, показались писателю миниатюрными и слабенькими, и он засомневался, что такое сооружение может поймать животное, вывалившееся из машинки для чистки ковров.

— Какие-то они дохленькие, эти мышеловки, — сказала Наташка, как бы расшифровав его мысли. — Там были другие, мощнее, но те для крыс.

Он хотел сказать, что целесообразнее было бы купить крысоловки, но, жалея чувствительность подруги, промолчал. Двигаясь медленно и осторожно, включив все лампы в китченетт и прихожей, писатель выдвинул холодильник в прихожую и обнаружил, что освободившийся квадратный метр пола густо усыпан семенами мышиного помета. Не сообщив звезде кабаре о своем открытии, он спешно смел черные семечки в совок. Окончательно расхрабрившись, стоя на коленях, он вымыл пол китченетт горячей водой с большим количеством хлорки. Затем вымыл пол в ванной и прихожей, и, когда удушливая мокрость высохла, писатель обильно засыпал розовую отраву вдоль всех стен квартиры. Дыру, в которую (он увидел) протискивалась мышь, он также обсыпал отравой. Он зарядил в две мышеловки по куску любимого Наташкиного «вонюченького» сыра, который она позволила реквизировать. Отрезав от недействующей настольной лампы провод с вилкой, он раздвоил хвостатые провода и оголил их с помощью ножа. Пристроив голые провода в дыру в стене между китченетт и прихожей, писатель воткнул вилку в электрическую сеть. Если множество звезд рок-н-ролла погибли на сценах, сраженные электроударом через струны гитары, то почему не попытаться казнить мышей электрическим током. Пролезая в дыру, мышь, по мнению писателя, должна была замкнуть два провода. Покончив со злыми делами, он сел читать неудачную книгу Стендаля «Люсьен Левен». Звезда же кабаре, густо намазавшись ночным мейкапом и надев черную шляпу, уехала в кабаре, с удовольствием покинув квартиру. Когда в два тридцать ночи, устав от «Люсьена Левена», писатель лег спать, мышей не было слышно.

Когда в одиннадцать утра он вышел, забыв о мышах, из спальни, дорогу ему перебежали два представителя этого проклятого племени в серо-рыжих шубах. Они даже не спешили. Мороз пробежал у него по еще теплой от сна коже.

— Ой, мамочка! — помимо своей воли вскрикнул писатель.

— Что случилось?! — Голая звезда выглянула из спальни.

— Блядские мыши! Опять мыши! Что же эта ебаная отрава не действует на них? — Он вгляделся в угол с дырой. Следы многочисленных лап и даже коготков были ясно видимы на розовом фоне. У самой дыры розовый порошок был сдвинут в сторону, как будто по полу провезли небольшой мешочек. Вытолкнутые далеко из дыры, незамкнувшиеся, аккуратно покоились в углу оголенные провода. Мыши оказались интеллигентнее звезд рок-н-ролла. Возможно, две мыши, действуя совместно, выволокли зубами каждая по проводу? Может быть, они прекрасно разбираются в законах электричества?

— Видишь, — сказала звезда укоризненно, — ни отрава, ни электрический стул их не берут. А ты испугался, Лимонов! Маму вспомнил. «Мамочка!» Ха-ха-ха!

Она даже забыла о своем страхе перед мышами, так ей было приятно, что писатель испугался, проявил слабость.

— Не страх, но гадливость заставила меня закричать «мамочка!». Почему эти животные пробегают у меня под ногами? Я что, живу в подполье?

Приготовив, со многими предосторожностями, кофе, они сели у стола и стали совещаться. Ей было легче. Звезда должна была завтра улететь в Лос-Анджелес на две недели. Он должен был остаться с мышами на рю дез’Экуфф.

— Ты осмотрел мышеловки?

— Нет еще… Сомневаюсь, чтобы они попались… Они умнее нас. Мыши Марэ древнее и породистее многих наций. Если рю дез’Экуфф существовала уже в 1233 году, то мыши Марэ…

В этот момент из ванной спокойно вышла мышь и, пересекши прихожую, скрылась в китченетт.

— А-аааааааааа! — закричала Наташка.

— Еб твою мать! — выругался писатель.

Сообща они создали гипотезу, более или менее удовлетворительно объясняющую появление мышей в квартире и их странное поведение. Дело в том, что соседний дом реконструировали. По парижскому обычаю, его, как рыбу, очистили от внутренностей, и, вывезя их на свалку, стали нафаршировывать дом новыми внутренностями. Совершая эти действия, ленивая бригада рабочих несколько лет вгрызалась в почву под домом, сотрясала и переворачивала жилища обитателей подполья. Осатаневшие от непрерывного грохота отбойных молотков, возможно, заваленные и изолированные от своих привычных древних нор, мыши зубами выгрызли себе путь на свободу… В квартиру к писателю и певице… Мыши не бегают обычно среди бела дня и не расхаживают так вот запросто вперевалочку из ванной в кухню. Стадо их забежало в квартиру по несчастью и теперь, может быть, и хотело бы вернуться в родное подполье, но проклятые рабочие отрезали им путь. В довершение всего у писателя было подозрение, что вместе с отступающим мышиным отрядом в окружении оказалось и несколько крыс. Он понял, что предстоит тяжелая борьба. Они решили купить котенка.

— Даже запах кошачьей мочи отпугивает мышей, — заверила его Наташка.

В зверином магазине на набережной Сены, недалеко от Лувра, они выбрали среди нескольких с виду одинаковых черных братьев и сестер, прыгавших в вольере, самого энергичного. Служитель в грязном белом халате запустил руку в вольер и выловил животное. Вцепившись когтями в рукав халата, котенок раскрывал миниатюрную пасть и пищал.

— Какой хорошенький котик… У нас теперь есть котик… — причитала звезда кабаре. — Как мы назовем нашего котика?

Они тут же назвали животное Казимиром, сокращенно Кузя, и передали человеку в грязном халате 350 франков. Звезда кабаре получила пятисотфранковый билет прошлой ночью от арабского шейха за то, что сумела растрогать его душу мощным исполнением «Москвы златоглавой». Купленного на арабские деньги Кузю упаковали в коробку с дырками, завязали коробку бечевкой и отправились вдоль Сены домой, неся мышам врага.

— Мыши и не подозревают, что сейчас прибудет Кузя, который их всех передушит! — сказала Наташка.

— Я сомневаюсь, что такой маленький котенок будет душить мышей, но уж, наверное, подлые животные не станут расхаживать среди бела дня по квартире.

— Спасибо, Лимонов! — Звезда, дернув писателя на себя, поцеловала его.

Казимир, его тряхнуло вместе с коробкой, запищал.

— За что спасибо? — не понял писатель.

— За Кузю. Спасибо, что ты согласился, чтоб мы имели котеночка.

Наташка не раз заговаривала с писателем на тему покупки «собачки или котика».

Писатель всякий раз наотрез отказывался:

— Мы что, буржуа? Или мы старики на пенсии?

— Но разве только буржуа или старики имеют котов и собак, Лимонов?

— Люди, которым нечем заняться в жизни, во всяком случае. Творческий человек не имеет права иметь животное. — Далее писатель яркими примерами обычно обосновывал свою теорию. У него был вполне крестьянский, практичный подход к животным. Животное должно приносить пользу, считал он. Собака должна принимать участие в охоте и охранять дом. Коровы и козы должны давать молоко и мясо, овцы — шерсть. Казимир был куплен, чтобы он изгнал мышей из квартиры и держал их впоследствии на почтительном расстоянии. — Ни в коем случае не будем его кастрировать. Кот-кастрат, храпящий на подушке, — игрушка ленивых хозяев, нам не нужен, — сказал писатель — Когда подрастет, будем выпускать его на улицу.

Они вошли в квартиру и развязали бечевку на ящике. Котенок, обнюхав стенки, осторожно выбрался из ящика и занялся исследованием квартиры.

— Ну, держитесь, мыши! — воскликнула Наташка.

Под диваном в ливинг-рум котенок застрял надолго. Только прутик хвоста торчал наружу из-под покрывала. Приподняв покрывало, писатель обнаружил, что котенок заинтересованно обнюхивает… мышь. Приплюснутая ударом пружины, мышь обнажила коготки и зубы в агонии, да так и не успела втянуть их. Когда писатель поднял с пола мышеловку, хвост мыши не обвис, как полагалось бы, но по-прежнему торчал проволокой. Смерть накрахмалила его навечно.

Увидев писателя, шагающего с мышеловкой в руке, Наташка, разумеется, закричала:

— Какой ужас! Не подходи ко мне, Лимонов! — и спряталась в ванной.

Так как у них уже было верное, долгоиграющее оружие для борьбы с мышами — Казимир, писатель не стал заниматься грязным бизнесом вынимания мыши из мышеловки, а снес и жертву, и гильотину в мусорный бак. Котенку Казимиру было выдано молоко, и были открыты купленные уже Наташкой кошачьи консервы, в которые он жадно вгрызся.

Ночь они проспали мирно, не думая о мышах. Во второй половине ночи в постель взобрался котенок и стал бродить по ним, больно втыкая в них маленькие когти. Писатель сердито шлепнул бродягу, за что получил от певицы сонным голосом прочитанное нравоучение:

— Он еще маленький, он не знает, что нужно втягивать когти, когда бродишь по людям. Какой ты грубый, Лимонов, как солдат! Иди сюда, маленький!

Наташка нашарила черного в темноте и прижала его к груди. Котенок довольно заурчал.

Самолет, долженствующий перенести его подругу в Лос-Анджелес, отправлялся из Орли в пять. Сфотографировавшись с Казимиром, писатель выполнял функции фотографа, множество раз прижав котенка к себе, расцеловав его, Наташка в сопровождении писателя (он нес чемодан) отправилась на остановку такси, к метро Сен-Поль. Погрузив чемодан в багажник такси, Лимонов поцеловал Наташку и помахал ей, глядящей через заднее стекло удаляющегося автомобиля, рукой. Последние слова Наташки были «Береги Кузю!».

Вернувшись на рю дез’Экуфф, писатель нашел котенка сидящим на пледе, которым покрыт диван, и вылизывающим собственный мокрый хвост. Несколько желтых комков слюны и кошачьего поноса украшали плед. Мышей не было видно или слышно, но от пледа воняло, а получалось, что один котенок уже приносит больше забот и неприятностей, чем стадо мышей. Вздохнув, писатель взял пластиковый пакет и отправился на Пляс де Вож, где он видел только что привезенную добрую тонну песка, предназначавшегося для перестройки одного из домов знаменитого архитектурного ансамбля.

Когда он вернулся, поносные пятна дерьма украшали уже и прихожую. Высыпав песок в пластиковый таз, он поймал смешно, одним боком убегающего от него зверька и подтащил его к пледу. Согласно древнейшему методу воспитания детей и зверей наказанием, писатель ткнул котенка черным маленьким носом в его экскременты и прокричал выразительно:

— Нельзя! Нельзя! Нельзя срать на плед! — и шлепнул котенка по тощему крупу. Один, два, три раза. Опять ткнул Казимира носом в дерьмо: — Нельзя срать где попало… Нельзя! Нужно. — Тут писатель сделал паузу и, перетащив котенка в прихожую, ткнул его носом в песок и насильно посадил его в таз. — Срать здесь! Вот твой туалет. Здесь можно какать, писать, блевать — все, что ты хочешь.

Котенок выдал серию недовольных пищаний и выпрыгнул из ящика. Брезгливо отряхивая с лап песок, он ушел к двери, сел неподалеку от поносных луж и стал мыться, вылизывая лапы. Время от времени он неодобрительно поглядывал на писателя, так что тому даже стало стыдно.

— Я извиняюсь, — сказал он, — но это было необходимо, Казимир. Я же не могу объяснить тебе словами, что нельзя гадить где попало. Посему мне пришлось объяснить тебе это знаками и действиями. Я уверен, что тебе было скорее обидно, чем больно, Казимир. Вы, коты, деретесь между собой так, что только шерсть летит. Мои несколько шлепков не могли принести тебе вреда.

Писатель взял тряпку и стал подтирать кошачье дерьмо. Плед он сорвал с дивана. Налив в ванну горячей воды, насыпал туда стирального порошка и бросил туда же плед. Котенок сидел в углу и исподлобья глядел оттуда. Погрузив руки в ванну, писатель стал стирать плед мадам Юпп. Стирая, он обратился к Казимиру с речью.

— Моя последняя жена почему-то считала, что я не люблю животных, Казимир. Основанием для этого утверждения служило то обстоятельство, что в первые месяцы нашей совместной жизни я пытался избавиться от ее собаки, королевской пуделицы по имени Двося. Она явилась ко мне с Двосей от бывшего мужа, Казимир. Каюсь, я да, уговаривал своего приятеля художника Стасика сбросить в мое отсутствие собаку с шестого этажа или «потерять» ее на прогулке. Сам я не мог этого сделать, Елена не поверила бы мне и не простила бы. Но та собака была безнадежно больна и избалована, Казимир. У нее вылезла шерсть на спине и на брюхе, и оголенные розовые бока отвратительно воняли. У нее болели и гнили где-то в глубине уши. От болезни ушей она и умерла впоследствии… Елена приучила собаку спать вместе с ней в постели, и можешь себе представить, Казимир, как я себя чувствовал в свой медовый месяц, когда вонючая облезлая туша топталась по мне в постели или выла ночи напролет, возя ушами по полу, ей было больно…

Казимир подошел поближе и сел на пороге ванной.

— …Елена угробила пуделицу тем, что избаловала ее. Человеческие существа вообще удивительно эгоистичны, особенно городская разновидность человеческих существ. Они содержат в десятиметровых студиях борзых и немецких овчарок, мучают животных ради своей прихоти. Собака должна бегать, как лошадь. Бегать, охотиться, двигаться, а не разделять с хозяином и его семьей нездоровую клетку. В деревне без собаки не обойтись, и ей там место. В городе собака — узник прихотей человека. Уже не говоря о том, что сукин сын человек по большей части кастрирует бедных животных, дабы избавить себя от лишних хлопот… Я тебя не кастрирую, Казимир, даю тебе честное слово…

Я суров, но справедлив… Я считаю, что животное должно сожительствовать с человеком на равных. Если однажды, поселившись в деревне, я заведу себе собаку, я уверен, что она будет уважать меня и любить, хотя я не стану лобызать ее в нос. Ты, Казимир, — кот. Коты более самостоятельные животные… Должен сказать, что я больше уважаю котов, чем собак…

Казимир недовольно направился к тазику с песком, обнюхал его, стал на задние лапы, положил передние на край тазика, подумал, поводил головой, принюхиваясь, влез в тазик. Побродил по песку, устраиваясь… Наконец, сменив несколько мест, пописал.

— Браво, Казимир! — прокомментировал писатель.

Котенок, угрюмый, вылез из тазика, отряхивая с лап песок, пошел в большую комнату. Там он, встав на задние лапы, взялся бодро рвать когтями кресло.

— Нельзя, негодяй! — Писателю пришлось опять шлепнуть котенка по крупу. Испуганный черныш спрятался под диван. — Кресло не принадлежит мне, — оправдался писатель. — Что скажет мадам Юпп? Если бы кресло было мое, терзал бы ты его на здоровье.

Казимир пропищал что-то недовольное из-под дивана.

Писатель ушел и вернулся поздно ночью, пьяный. Еще поворачивая ключ в замке, он услышал приветственный писк. Как обычно бывало с ним ночами, он захотел есть и, налив себе тарелку куриного супа, уселся за стол в прихожей.

— Ну как ты тут без меня справлялся? Много ли мышей поймал? Что происходило? Телефон звонил?

Котенок пискнул и вдруг, подтягиваясь на когтях, полез по штанине. Забравшись на колени, зверь затоптался на них и потянулся мордочкой к тарелке с супом.

— Есть хочешь? Я же оставил тебе полбанки кошачьей пищи? — Писатель поглядел на кошачье блюдце. Консервы были не тронуты. Еще вчера он жрал их с невероятным аппетитом уличного кота-бродяги. — Не нравится?

Он пропищал что-то, чего пьяный писатель не понял.

— Может быть, хочешь кусочек курицы? — Писатель отщипнул куриного мяса от ляжки, лежащей в его тарелке, и столкнул Казимира и куриное филе, поместив их на шашечку пола. На белую шашечку. Казимир понюхал филе, но есть не стал. В песке видны были по меньшей мере три лужицы жидкого дерьма. — Животом страдаешь, бедняга! — понял наконец пьяный. Котенок утвердительно пропищал. — Ну, ничего, ваш брат кот на новом месте долго устраивается. Через пару дней будешь ок! — И, выпив залпом стакан вина, алкоголик ушел в спальню, закрывшись дверью, чтобы котенок не мешал ему спать.

Через пару дней Казимир, однако, не стал ок. Он совсем перестал есть и только пил воду, подрагивая на тонких лапах у чашки. Обеспокоенный писатель позвонил женщине, у которой было два кота.

— Что делать? Купил котенка, а у него рвота, понос, и он ничего не жрет вот уже несколько дней.

— Ничего страшного, — сказала она. — Коты могут жить без пищи неделю.

— Его все время рвет, он сделался очень тощим и дрожит…

— Ты чем его кормил?

— Кошачьими консервами. Еще давал молоко.

— Молоко ему нельзя было давать. От молока его рвет.

— Но в магазине, где мы его купили, нам сказали, что он может есть все.

— Ты купил котенка в магазине?!

— Ну да… У Сены, в зоомагазине. Где же еще…

— Нельзя покупать там животных. Они часто заражены вирусом. Он привит?

— Привит?

— Ну да… Вам дали бумагу, свидетельствующую о том, что ему сделаны прививки?

— Нет…

— Нужно было потребовать!

Его начал раздражать этот разговор. Он представил ее, полную блондинку, поглаживающую по загривку толстого кастрированного кота номер один, в то время как кот номер два лежит у нее в ногах… Писатель посмотрел на свое, первое в жизни, животное. Котенок-тень застыл у чашки с водой, уперев подбородок в высокий край. Он стоял в таком положении уже долгое время, и только по чуть подрагивающим задним лапам можно было понять, что он жив. Зачем он так стоит? У него нет сил сменить положение?

— Что же мне делать с ним?..

— Купи ему кошачьей травы, он сам вылечится. — Она объяснила, что такое кошачья трава.

— Ты уверена, что он знает, что такое кошачья трава, и будет ее есть?

— Лимонов, — возмутилась она, — это инстинкт, мы тоже подсознательно знаем массу вещей, которым нас никто не учил…

— Спасибо за информацию.

В цветочном магазине на рю Вьей дю Тампль писателю продали за пять франков горшочек с изумрудно-свежими стебельками.

Беднягу Казимира он застал в момент попытки взобраться на низкую скамейку мадам Юпп, стоящую у шоффажа. Он вцепился одной лапой в покрывающую скамейку тряпку, но не мог собрать сил для обычного прыжка и не мог освободить из тряпки когти. Увидев писателя, он чуть повернул голову и жалобно пискнул один раз. Владелец животного взял его за хрупкое туловище и поместил на заплеванную и загаженную подушку мадам Юпп, на ней котенок теперь все время лежал. Казимир закрыл глаза-бусинки с желтым надрезом зрачка и погрузился в забытье.

— Я принес тебе лекарство, Казимир. — Писатель развернул бумагу и извлек горшочек. — На, понюхай эту траву и пожуй ее, пожалуйста. Специалистка сказала, что именно эта трава очищает котам желудки…

Казимир открыл глаза и безучастно поглядел на горшочек. Когда писатель пощекотал травой его нос, он отодвинулся, проволочив туловище по подушечке задним ходом. Оторвав несколько стеблей травы, писатель положил стебли рядом с его мордочкой. Может быть, ему необходимо учуять запах срезанной травы?

Вечером зашел Генрих. Он потрогал котенка, все так же возлежавшего, накрыв тонким хвостом нос, на загаженной подушке, и тот, открыв глаза, тускло посмотрел на Генриха. Пошевелился, подвигался и сполз со скамейки на пол. Сел рядом с тазом с песком и, подрожав, написал на пол. Писатель простил больному безобразие. Не бить же его…

— Он в прекрасном состоянии! — сказал оптимист Генрих. — А вы сказали мне по телефону, что он умирает… Он молодцом. Как его зовут?

— Казимир… Вы называете это прекрасным состоянием? Да он еле двигается Наверное, скоро умрет…

— Ну, Эдвард! Вы преувеличиваете! Посмотрите, какая у него блестящая шерсть. Шерсть блестит только у здоровых животных. А нос… — Генрих коснулся носа котенка. Радостно захохотал. — Холодный! Совершенно холодный! Да он нас с вами переживет, этот котенок! Он притворяется больным, чтобы вас разжалобить. Смотрите, какой хитрый взгляд у него…

— То же самое, я помню, вы говорили по поводу вашего Лаки. Хитрый, притворяется… А наутро Лаки умер…

— Ну, один раз ошибся… — Генрих застеснялся.

Они выпили вина.

— Как мыши? — осведомился Генрих.

— Исчезли. Но теперь я предпочел бы мышей, если бы у меня был выбор. С мышами легче. Они здоровое стадо. Этот… — писатель кивнул на котенка, — разрывает мое сердце. Я всегда считал котов сильной и выносливой расой. Оказалось, какой-то вшивый вирус может…

— Вшивый вирус? — Генрих обиженно фыркнул. — Разве вы не знаете, что вирус всесилен? Все человечество может быть уничтожено однажды вирусом!

Писатель наполнил бокалы еще раз, и они опять выпили.

— Ох, Генри… — Писатель вздохнул. — Как вы с тремя детьми сумели остаться таким жизнерадостным? Удивлюсь вам… Мне, я это окончательно понял сейчас, нельзя иметь близких людей. Нельзя иметь даже животное. Я слишком соучаствую во всем, что с ними происходит… Вот, первый раз в жизни, завел животное, и, пожалуйста, вирус, оно умирает…

— Вы хотите, чтобы оно умерло! — воскликнул Генрих. — Подсознательно! Чтобы избавиться от новых забот. Чтобы снова думать только о себе, снова быть свободным!

— Скажите еще, что я специально заразил котенка вирусом.

— Я этого не утверждаю. — Генрих вскочил и в восторге от своей теории по поводу Лимонова пробежался по шашечному полу. — Но вы индивидуалист. Вы инстинктивно пытаетесь уничтожить все, что вам мешает сосредоточиться на вас самих…

— Чепуха… Зачем я тогда живу с Наташей? Я мог бы найти себе куда более легкую женщину или жил бы один. Согласитесь, что Наташа не способствует сосредоточению на самом себе.

— Наташа — ваша слабость. У всех у нас есть свои слабости. Наташа…

Потомок многих поколений раввинов, Генрих пустился в хитроумные объяснения… В девять они покинули жилище и отправились на парти. Обыкновенно по вечерам писатель сидел дома и читал французские книги, пополняя свое малоудачное образование. Поселившееся в квартире маленькое больное животное выгнало его из дома.

На парти он, однако, не смог забыть об оставленном на рю дез’Экуфф горе. Писатель не обращал никакого внимания на флиртовавших с ним нескольких молодых женщин и вернулся на рю дез’Экуфф один, сравнительно рано и очень пьяным. Не сумевшее забраться на скамейку животное лежало тощим трупиком под шоффажем. Оно не подошло к Лимонову, как бывало раньше. Оно даже не пискнуло. Оно открыло глаза и поглядело на писателя тускло и невнимательно.

— Казимир, — сказал он и заплакал пьяно. — Зачем ты пришел в мою жизнь? Сознайся, что тебя подослали, чтобы сделать мне больно. Тебя подослало Си-Ай-Эй. Я, сумевший убежать от старости родителей, от повседневных болей семейной жизни, от страхов отцовства, от родины от всех близких и потому болезненных связей, плачу, как неврастеник, потому что из веселого, сумасшедшего котенка ты, всего лишь за десять дней, превратился на моих глазах в тень. И ты умираешь, я вижу, я знаю, что бы ни говорили оптимист Генрих или специалистка по котам… Другие коты, может быть, и могут не есть по неделе и все равно выздоравливают, но ты не выздоровеешь, ты умрешь! Ты умрешь, чтоб мне было больно…

Котенок пискнул, поглядел на писателя и попытался встать. Встал. Ковыляя, как паралитик, подошел к ноге в запыленном черном сапоге и задрал дрожащую голову вверх. Пискнул.

Писатель взял вонючий трупик и положил его к себе на колени. Слезы лились у писателя из глаз, и ему было страшно в квартире. Котенок посидел некоторое время тихо, упрятав нос между ног хозяина, затем, очевидно, согревшись, стал дергаться и икать. Человек посадил его на зеленую подушку, и тот изблевал из себя желто-зеленую пену. Человек выпил все красное вино, бывшее в доме, и лег спать.

Утром он нашел котенка у чашки с водой. Казимир стоял в странной позе: одна лапка и мордочка боком лежали в воде, а задние лапы, перекрещенные, опирались о пол. Писатель было подумал, что котенок захлебнулся, но, присев на корточки и потрогав животное рукой, убедился, что оно живо. Поза котенка напомнила писателю кататоников, двадцать лет назад виденных им в психбольнице. Кататоники могли вдруг застыть в самой невероятной позе и оставаться в ней до тех пор, пока санитары насильственно не заставляли их переменить положение. Бывает ли у котов кататония? Вынув мордочку и лапки из чашки, писатель обтер котенка бумажными салфетками и положил трупик на «его» зеленую подушку. Он взял телефонный справочник четвертого аррондисмана и стал искать телефон ветеринара. В этот момент в окнах сплошной стеной пошел дождь. В квартире сделалось совсем темно.

Ближайший ветеринарный пункт находился на соседней улице Фердинанд Дюваль. Длинные гудки влились в ухо писателя из телефонной трубки. Никого, очевидно, не было в помещении ветеринарного пункта. Он опять набрал то же сочетание цифр. И вспомнил, что было воскресенье. Перерыв все телефонные книги, оказавшиеся в наличии, он наконец обнаружил номер телефона ветеринарного госпиталя, находящегося вблизи Елисейских Полей. Женский голос сказал писателю, что он может привезти больное животное.

— Но если он очень маленький, надежда на то, что мы сможем его спасти, небольшая. Не ожидайте от нас чуда. Привозите, посмотрим…

Писатель взял сумку. Подошел к сползшему с подушки, головой вниз, котенку. Он, казалось, спал. Рядом лежали так и не тронутые им стебли кошачьей травы.

— Шит! Шит и фак! — выругался писатель.

Внезапно он понял, что активно не хочет везти котенка в ветеринарный госпиталь. Активно не желает продолжения своих мук, даже если только еще на несколько дней, даже если только на несколько часов еще… Он подошел к зеркалу над камином и вгляделся в свое отражение. Бледный человек в очках, полунезнакомец, испуганно посмотрел на него из зеркала.

— Сильный человек, еб твою мать! — укоризненно выругался он, обращаясь к этому типу. — Неужели ты забыл, что, если лошадь ломает ногу, ее пристреливают. Пристреливают и больных и старых собак. Умирающее животное должно быть уничтожено. Ты, столько лет позирующий под супермена, разбит вдребезги болезнью котенка. Ведешь себя как неврастеник… До чего ты дошел! Как тебе не стыдно, Лимонов! Ты собирался писать книгу во время отсутствия подруги. Ты не написал ни строчки! Ты только и думаешь, что о котенке. Таз с песком невозможно воняет. Повсюду наблевано… Ты должен очнуться и прибрать свою жизнь, привести ее в порядок, как солдат заправляет утром пострадавшую от сна кровать…

Он сбегал в «Гольденберг» и купил бутылку «Выборовой». Дождь лил и лил, монотонно и обильно, холодный и зимний. Ветер сдувал дождь со стены к стене рю дез’Экуфф.

Вернувшись, он закрылся в ливинг-рум, отделив себя от своего горя, и стал пить водку, желая, чтоб скорее кончился день и стало совсем темно. Сквозь щель неприкрытой двери дома напротив писатель увидел троих клошаров, разведших на цементном полу небольшой костер. Рядом с клошарами равноправными членами общества сидели на хвостах два уличных кота. «Эти коты никогда не заболеют вирусом, — подумал писатель. — Я не имею права иметь ни детей, ни животных, и судьба, или, кто там, Бог, дьявол, не однажды напоминали мне об этом. Почему же я опять запамятовал Закон?»

Несколько раз писателю пришлось совершить поход на кухню и в туалет и увидеть его все так же лежащего головой вниз, туловище на подушке… И всякий раз непонятный страх электрическими разрядами пробегал по писательской коже. Маленькое черное тельце казалось ему средоточием зла, подосланного в квартиру, чтобы сгубить его. Сгустком зла. Он все с большей неохотой выходил из комнаты…

Когда стало совсем темно и к непрекращающемуся звуку дождя примешался звук усилившегося ветра, налегающего на рамы окон, он уверил себя, что так дальше продолжаться не может, что следует выздороветь от наваждения, излечиться сразу же и одним ударом, следует избавиться от него.

В одиннадцать тридцать писатель надел плащ, тщательно застегнулся, допил одним движением последний стаканчик водки, взял сумку и, расстегнув на сумке молнию, подошел к котенку. Тот, может быть, понял и открыл глаза первый раз за весь день. Он даже попытался встать, но дрожащие задние ноги ему отказали, и зверек опять упал на подушку. Писатель взял его вместе с подушкой и, стараясь не смотреть ему в глаза, положил подушку и животное в сумку. Трупик даже не попытался вырваться. Он не пискнул. Писатель задернул молнию на сумке и, взяв зонт, оставив свет во всех комнатах (чтобы было не страшно, когда возвратится), стал спускаться по деревянной лестнице. Он никого не встретил. Дети консьержки досматривали ТиВи, сквозь дверь донеслись звуки войны.

На рю дез’Экуфф мокрый ад ворочался, шумел и сразу же вывернул его зонт наизнанку. Дойдя до Риволи, писатель пересек ее и по рю Жофрэ л’Асниер, мимо памятника еврейским жертвам нацистских концентрационных лагерей, прошел к Сене. У Сены, в большом небе, обнажившемся впереди, он увидел подобие зарниц или зимних молний и явственно услышал, как клокочут стихии. Котенок, доселе недвижимый в сумке, пискнул. Торопясь, писатель пересек автостраду с немногими автомобилями на ней и по мосту Луи-Филиппа пересек Сену. Под мостом, ударяемая миллиардами летящих с неба капель, пузырилась черная вода. Старик с зонтом шел с острова Сен-Луи на правый берег, и писатель-злоумышленник, испугавшись его, свернул налево, на набережную Бурбонов. Сделав полсотни шагов, он перегнулся через парапет и заглянул вниз. Увы, страдания его не кончились, место злоумышленнику не подходило. Парапет не обрывался в воду, а сходил в каменную мостовую. В этом месте на уровне десятка метров ниже уровня улиц был променад, и он не был залит водой, как того хотелось бы злоумышленнику. Он пошел дальше по набережной Бурбонов…

На мосту Мэрии ветер вывернул слабый зонт наизнанку и вырвал его из рук злоумышленника. Он послушно позволил зонту улететь, и струи серой воды забарабанили крепко по голове, ушам и шее. Ему было безразлично. Ноги его, в тонких сапогах, давно были мокрыми. И только американский плащ упрямо сопротивлялся парижскому наводнению.

На набережной Анжу в окне первого этажа дома номер семнадцать шторы были раздвинуты, и на подоконнике горела большая лампа под абажуром цвета шоколада. Свет ее упал на злоумышленника, на его серый плащ, на бесформенную промокшую сумку, внутри которой помещалась жертва. Лампа в окне Бодлера. Множество раз писатель бродил по набережной Анжу ночами, но никогда ни одно из окон дома семнадцать не было освещено. Сходящиеся к белому потолку воедино, были видны цвета шоколада с молоком обои комнаты. Но ни единого силуэта человеческого существа. Ни тени головы, ни куска рукава, ни пряди волос…

Он заглянул вниз с парапета. Нет, и здесь он не сходил прямо в воду, но загибался в мощеную мостовую. Однако впереди, у моста Генриха Четвертого, видны были высокие крутые стены, обрывающиеся в темную воду Сены. Злоумышленник поспешил к мосту и лишь один раз обернулся поглядеть на лампу. Может быть, он ожидал увидеть Бодлера, с мрачным интересом высунувшегося из окна? Но злоумышленник даже не был уверен, что именно из этого окна отеля «Лозен» в свое время разглядывал Сену Бодлер. Многое в его стихах объясняется именно видом из окна на сырую набережную и запахами затхлой Сены.

У моста злоумышленник остановился. Поместил сумку на парапет. Заглянул вниз. Внизу была темная бездна, и там, куда достигал свет фонарей с высокого моста, видна была быстро бегущая вода. Темная, дырчатая, студеная. Слабому тельцу, которое он готовился бросить в эту воду, не выплыть из такой воды, не спастись. Мгновенно парализованное, оно будет пронесено струями древней реки мимо всех мостов к другому острову, к Сите, и мимо него, дальше, минуя Лувр и Тюильри, под более современными и старыми мостами — куда? В вечность. Туда, куда были унесены все трупы, и все взгляды, и все жизни…

С рю Сен-Луи ан Иль вышла компания американцев. Смеющиеся громко крупные животные под большими крепкими зонтами долго шли до моста и потом некоторое время топтались посередине моста, крича, прежде чем удалиться на приличное расстояние. Злоумышленник уже расстегнул молнию на сумке наполовину и собирался сунуть туда руку, но на сей раз ссорящаяся пьяная пара вышла с рю Сен-Луи ан Иль и, минуя его, за спиной злоумышленника, углубилась в темноту набережной Анжу. Он снял залитые водой очки и сделал вид, что протирает их безнадежно мокрым платком.

Он с опаской взглянул на сумку. Он надеялся, что зверек выпрыгнул, убежал, скрылся, махнув хвостом, в одном из ближайших дворов… Он сунул руку в сумку. Зверек был там. Злоумышленник нащупал худой скелетик в меху и ухватил его. Скелетик даже не пытался вцепиться в подушку. Злоумышленник вынул его. В разнообразно расположенных лучах фонарей блеснули его глаза… Злоумышленник опустил руку в холодную бездну и разжал пальцы. Через долгую, как ему показалось, единицу времени он услышал тихий всплеск, и опять порывы ветра и шумы дождя заняли звуковую сцену. И необъяснимо вспыхивало небо над мостом Генриха Четвертого.

Вцепившись в мокрую сумку, он пошел, пошатываясь, по мосту на правый берег.

«Если бы я убил человека, — думал он, — я бы чувствовал себя куда легче. Менее виновным. Убить же беззащитного, слабого и больного — совсем последнее дело. Человек сопротивлялся бы, с ним пришлось бы драться, бороться, защищать себя. Скелетик не мог себя защитить. Злодей я. Злодей, и в этом нет сомнения. Декларируя зло в своих книгах, я не верил все же, что я злодей. Но вот доказательство. Хорошо, что я не живу в эпоху войн или революций, а то бы я, несомненно, убивал людей…»

Он брел, ругался вслух, слезы сменялись гордыми монологами. По другую сторону Сены, в доме номер семнадцать по набережной Анжу, все так же ярко горела одинокая лампа в окне Бодлера.

Генрих, или Наказание

Уже к концу зимы Высшие Силы жесточайшим образом отомстили писателю за убийство беспомощного Казимира. Орудием мести послужил Генрих, к помощи которого Высшие Силы уже как-то прибегали, чтобы наказать писателя. Дабы стратегия Высших Сил была видна во всем ее талантливом блеске, лучше изложить эту историю в хронологическом порядке.

Индийская принцесса, ставшая французской актрисой, отдала Генриху принадлежащую ей студию на острове Сен-Луи. Генрих получил студию в обмен на картины, их получила индийская принцесса. Во сколько же оценил драгоценные свои полотна Генрих, если он проживает в студии уже третий год? Никто этого не знает и не узнает. Генрих любит участвовать в тайнах других людей, но свои персональные тайны не выдает, и писатель узнает о разносторонней деятельности Генриха из других источников.

Как случилось, что он стал близок со странствующим евреем? Однажды вечером… Писатель тогда жил один, ни о какой Наташе он даже и не слышал. Закончив трудовой день и отделившись от пишущей машинки, писатель наелся супу, надел высокие сапоги и китайский ватник, обернул горло шарфом и отправился в парижские чернильные сумерки на ежевечерний променад. Согретый супом и тщеславными планами (ему казалось, что книга, над которой он в те дни трудился, сможет принести ему славу и деньги одновременно), писатель устремился вдоль Сены. Он намеревался достичь Елисейских Полей и, дойдя до Триумфальной арки, вернуться обратно по рю Фобур Сент-Оноре. «Маршрут номер один» — называл писатель эту прогулку, занимающую около трех часов. Были еще маршруты: два, три и четыре. Но номер один был самым крутым.

Исполненный решительности писатель на рысях пролетел под быстро бегущим, смыкающимся и размыкающимся небом до моста Неф и приближался, с удовольствием шумя сапогами в листьях, к изолированному строительным забором мосту дез’Арт, как вдруг его окликнули. Знакомый фотограф и его остроносая жена направлялись на фотовыставку.

— Пойдем с нами!

Нахальные коллективисты увлекли аутсайдера, не слушая его протестов, обратно к мосту Неф, проволокли его по рю Дофин, и аутсайдер не успел моргнуть глазом, как оказался в густо набитой интеллигентами пещере с гипсовыми стенами, увешанными фотографиями. Разумеется, он позволил себя увлечь и вовлечь в неразумное предприятие только потому, что был в прекрасном расположении духа. Работа подвигалась хорошо и ловко, посему все остальное не имело значения. Оказавшись на выставке фотографий, он не стал трепать языком, как все другие, но прилежно занялся рассматриванием произведений. Когда он вглядывался в очередных детей и очередную воду, а именно эту тему избрала дама-фотограф для выставки, его похлопал по плечу Генрих.

— Какими судьбами, господин Лимонов!

— Совершал прогулку, господин Генрих, и вот позволил увлечь себя в пещеру.

— Хм, — фыркнул Генрих и немного потанцевал перед Лимоновым. Выдвинул ногу, почесал руку, передвинулся, даже подпрыгнул. — Мне говорили, что вы в Париже, но вас никто не видел. Таинственно скрываетесь от всех, господин Лимонов?

Генрих издал лошадиную трель. Всегда, сколько помнил писатель, Генриха окружали лишние звуки.

Писатель же видел Генриха очень давно. Генрих изменился за утекшие к дьяволу дни — поседел и неаккуратно оброс, глаза были красные, одежда мятая, слишком легкий азиатский халат и слишком большая черная шляпа. Нос — нечеткий, как бы оплывший или опухший.

— Не скрываюсь, но никуда не хожу, работаю, — сказал писатель. — А вы как?

— С женой разошелся! — вызывающе выкрикнул Генрих.

— Ну поздравляю! Творец должен жить один… (Уместно будет заметить тут, что творец Лимонов тогда только что перенес короткий, но тяжелый душевный кризис, едва не сошел с ума от одиночества, и теперь, находясь на вершине очередного творческого подъема, мог позволить себе пофилософствовать и поучить других, как следует жить.)

— Хе, — криво, носом ухмыльнулся Генрих. — Вы говорите это мне, семейному человеку, прожившему двенадцать лет в лоне семьи, отцу троих детей!

— Троих?

— Ну да, троих. Майя родила девочку. Вы что, забыли, мы же к вам приходили, когда она была беременная?

— А, да, вспоминаю…

— Ничего вы не вспоминаете, признайтесь, что вы не заметили…

— Ну признаюсь…

— То-то, вы заняты только собой.

Отлепившись от господина Лимонова, Генрих пожал еще полсотни рук и расцеловался счастливо с полсотней некрасивых, но очень интеллигентных женщин в шалях, шляпах, мушкетерских штанах, накидках и пончо. И с приблизительно таким же количеством мужчин в очках и с физическими дефектами. По мнению писателя, у Генриха превратное представление о роли светских отношений в судьбе творческого человека. Генрих считает, что творцу абсолютно необходимо регулярно посещать всевозможные парижские социальные мероприятия: выставки, семейные обеды, парти, именины, дни рождения, пикники, совещания и заседания вовсе не известных клубов, обществ и даже партий. Странствующий еврей знаком с половиной Парижа, целуется и обнимается с вовсе не нужными, по мнению писателя, людьми, сами физиономии которых открыто объявляют: «Я маленький и незначительный» или «Я завистливый рате».

— Ну, чего вы достигли сегодня своими широкими связями, Генри? — спросил иронический писатель, когда Генрих опять оказался в районе угла, из которого, закончив обозревать фотографии, писатель обозревал французское общество. Скорее, мультинациональное общество.

— Договорился тут с одним функционером. Купит картину… Может быть, завтра поведу его смотреть работы…

Генрих поправил широкий, синий с красным, галстук, обнимающий его плохо обритую крупную шею.

— Так и продолжаете заниматься кустарничеством? Продаете картинки из-под полы? Давно пора завести галерейщика, дорогой. Сколько можно быть мелким частным предпринимателем…

— Да-да, посоветуйте, что мне делать… — засмеялся Генрих.

«Он смеется, но вид у него помятый и несчастливый», — подумал писатель.

Краем глаза он заметил входящую в галерею бывшую подружку Диан. Ему не захотелось встречаться с Диан. И у Диан, каковая его тоже заметила, — писатель понял это, — явно нет никакого желания столкнуться с Лимоновым нос к носу. Она одета по-домашнему, в зеленое пальто и стоптанные туфли без каблуков, волосы собраны сзади в хвост, изрядно потасканное лицо не накрашено и только покрыто тонким слоем крема. В руке — хозяйственная сумка из плетеной цветной соломы. Диан жила на соседней улице. Очевидно, женщина вышла с намерением совершить хозяйственные закупки в конце дня, пройтись по своему кварталу и заглянула на выставку, а тут неожиданный сюрприз — бывший любовник. Писатель пожалел Диан и решил уйти, оставив ей территорию. Он выбрал момент, когда Диан целовалась с толстухой в грубом мексиканском пончо и ковбойской шляпе, и, отвернув физиономию к фотографиям на стене, скрипя новым, но уже успевшим рассохнуться паркетом галереи, прорвался к горлышку бутылки — к выходу из галереи, и выскочил в темный, как большой чулан, в котором хранятся старые, заплесневелые вещи, Париж…

Он было включил свою вторую скорость, но не успел сорваться с места достаточно быстро. Фотограф и его остроносая супруга настигли его криком «Лимонов!». Тогда еще писатель был на три года менее циничен, чем сейчас. Потому он остановился и занялся процессом отвергания предложения фотографа и его жены о совместном проведении остатка вечера. Он не хотел идти в кафе — сидеть и быть посетителем. У него было определенное количество денег с собой, но траты писателя были аккуратно распределены на недели вперед, и каждое нарушение, каждая экстратрата сбивала честолюбца с жизненного ритма его борьбы. Писателю важно было писать книги и публиковать их. Сидеть за стеклами кафе он не умел, вкус к убиванию времени в бессмысленных воспоминаниях прошлого он потерял, посему писатель хотел убежать и пререкался, отстаивая свое право убежать…

Они стояли на углу улицы. Тут-то к ним и присоединился Генрих, сиротливо вышедший из-за угла, запахивая поплотнее свой самый бедный и узкий азиатский халат. Писателю пришлось познакомить стороны. Пока трое обменивались любезностями, он чувствовал себя как мощный гоночный автомобиль, способный делать свои четыреста в час, которого заставили плестись с коллективом подержанных «рено» и «ситроенов», едва выжимающих шестьдесят.

(Сейчас бы они не победили, и судьба писателя сложилась бы, вне всякого сомнения, как-то иначе. Очень часто судьба человека зависит от того, по какой улице он предпочел пойти. В том же году, девятого августа, писатель, обычно шедший от метро Сен-Поль к дому по улице Фердинанд Дюваль, каковая улица чище и спокойнее, чем следующая — родная улица рю дез’Экуфф, избрал по прихоти настроения родную улицу. И тем, почти вероятно, спас себе жизнь. Потому что на рю Фердинанд Дюваль в этот момент имело место террористическое нападение, в результате которого шесть человек было убито и двадцать восемь ранено. Поди знай! Писатель часто знает откуда-то. Но когда-нибудь не будет знать и придет аккуратненько туда, куда не следует приходить.)

Он пошел с фотографом, остроносой и Генрихом в кафе. У Генриха не было денег, но очень желающие общаться фотограф и его жена сказали, что заплатят за нового знакомого. Сидя в кафе, трое оживленно трепались и мало пили. Позднее стали есть нечто, густо заваленное жаренной палочками картошкой. Писатель не ел, но выпил несколько бокалов красного вина. В кафе было сыро, как в остывшем предбаннике. Ленивая старуха, неряшливыми пальцами лаская тарелки, приносила и уносила их. Длинноволосый блондин-мальчишка в глубине зала мыл пол, возя тряпкой по грязи и окуркам, разметая их в стороны. Писатель задумался над тем, почему дурак-мальчишка не подмел пол, перед тем как мыть его. Он вымыл в своей жизни немало полов и отлично знал, как следует мыть полы. Из той беседы за столиком писатель не запомнил ни единого слова. Иногда он наугад подавал реплики. Кажется, жена фотографа стала подъебывать его, искусственно удивляясь тому, что у него нет денег, а на самом деле желая подчеркнуть, что у них, у ее мужа (она благородно посмотрела на худого мужа в железных очках) есть много денег. Ну есть и есть, равнодушно согласился писатель. «Я не за деньгами пришел в этот мир». И переводя с английского, твердо заявил: «Я не после денег».

Наконец пара удалилась к оставшимся у ТиВи многочисленным детям, а писатель и Генрих зашагали сквозь ночной город Париж. Писатель — на рю дез’Экуфф, Генрих — каждый раз до ближайшей телефонной будки. Припрыгивая вокруг писателя, отбегая, забегая вперед, он телефонировал куда-то без успеха.

— Кого беспокоит месье артист в столь позднее время? — наконец спросил писатель после полудюжины ненужных ему остановок. Под этой фразой скрывалась другая, а именно: «Дорогой Генрих, звоните себе из телефонов-автоматов, хоть всю ночь, но я, быстро стуча сапогами, как мой папа, офицер Савенко, пошагаю к себе и, может быть, успею еще посвятить положенные мне мною самим два часа перед сном чтению французской книги».

— Одну секунду! — вскричал Генрих и влетел в неожиданно выросшую перед ним очередную будку телефона. Он вылез из будки через минуту, пронзительно завизжав дверью. — Сняла трубку, — сказал он обреченно. — Все время занято.

В первый и единственный раз в жизни Генрих раскололся. Рассказал писателю историю своей любви к простой, он все время подчеркивал, что простой, французской девушке Марианне.

Писатель был (и остался) ужасной сволочью. Очень часто Генрих был ему смешон. Но как честная сволочь, иной раз он позволял себе допустить, что в ежедневной жизни Генрих выглядит интереснее его, писателя. Он легче, веселее, проще. Писатель бы не удивился, если бы девушка, которой предложили выбрать мужчину из двоих: Лимонова и Генриха, — выбрала бы Генриха. Но он не уважал Генриха за отсутствие успеха и нетрагичность. Как тип странствующего еврея Генрих был чистым типом, без примесей, одним из типов, входящих в альбом «Представители богемы». Писатель туда его относил, и точка. Сам писатель принадлежал к другому альбому — «Фанатики». Между ними ничего не было и нет общего. Расслабленный эпикуреец Генрих и боевая машина Лимонов. Однако писатель имел слабость к влюбленным, и особенно к несчастным в любви, каковым Генрих и был в тот вечер. Выяснив, что несчастному в любви негде спать, писатель пригласил его к себе. Уважая, по старой памяти, влюбленных и любовь.

Больше никогда впоследствии он не увидел Генриха таким растерянным и испуганным. Юмор и гонор Генри не исчезли совсем, но сделались в этот вечер горьковатыми на вкус, как старый, скоптившийся, но не сгнивший персик в грустных горах Израиля…

— Понимаете, господин Лимонов, она теперь говорит мне, что я ей надоел. Что мой хуй ей надоел!

— Нашла новый хуй? — деловито осведомился специалист по любви и ее стихийным бедствиям.

— Нет! Я бы понял, если бы нашла… Нет, она мне заявила, что хочет быть свободной… Что ей только двадцать один год и она желает поэкспериментировать, поебаться некоторое время с другими, что только мой хуй ей надоел…

— Бедняга, и вы пали жертвой времени и новых нравов, наступающих на пятки старым.

— Я сказал ей: «Хочешь Кристиана, Мари? Поебись с ним». Вы знаете Кристиана, Эдвард? Это мой друг.

Писатель не знал тогда Кристиана, но, чтобы вернуться скорее к Мари, живость которой начинала ему нравиться, сократил путь и соврал: «Да, конечно».

— Марианна вильнула жопой, закусила губку и поглядела на меня… У нее бывает, Эдвард, такой уклончивый и одновременно похабный взгляд. «Нет, не хочу твоего Кристиана, хочу, кого я захочу!» — Генрих фыркнул возмущенно и растерянно и забежал вперед, чтобы поглядеть на выражение лица писателя.

— Какая наглая! — восхитился писатель. Они уже шли по рю дез’Экуфф.

— Я тогда спросил ее: «Мари, может быть, ты хочешь, чтобы мы поебались втроем? Ты, я и еще мальчик?» Она облизнулась и сказала, что «может быть». Она еще, мол, не знает, она подумает. Ах, какие у нее ляжки… Где я еще найду такие? — закончил Генрих нервным вопросом.

Собачонка консьержки, очевидно, не любящая голоса несчастных в любви, звонко залаяла, и писатель подумал почему-то, что у него с собачонкой консьержки одинакового тембра голоса.

Генрих выспался на диване (все же попытавшись перед сном еще раз дозвониться возлюбленной с неповторимыми ляжками) и утром послушно ушел, помня замечание строгого Лимонова о том, что по утрам он работает. На ночь, сказал писатель, Генрих может даже привести женщину, если хочет. По утрам же, пожалуйста, Генрих, исчезайте, куда хотите. Он не появлялся несколько дней, потом привел женщину. Только утром, поглощая кофе с рано проснувшимся Генрихом и круглопопой девицей с круглым лицом и закусанными вспухшими губами (позже выяснилось, что губы у нее такие всегда), писатель выяснил, что круглопопая и есть Марианна. Писатель философски подумал о том, что у него круглопопая не вызвала бы всех тех чувств, которые она вызывает в Генрихе. И той бури страстей, какую она вызвала в жене Генриха, пришедшей к отцу Марианны и устроившей скандал, закончившийся истошными криками и взаимными попытками столкнуть противника с лестницы. «Ваша дочь блядь! Она отняла у моих детей отца!» — кричала Майя.

Марианна как Марианна, не прочь поебаться, но коровий взгляд и неспешные повадки разочаровывают. Писатель предпочитал более взрывчатых женщин…

Генрих исчез на некоторое время и появился опять уже в качестве соседа. Весной ему досталась индийская гробница в цементной щели на острове Святого Людовика.

Даже самые распрекрасные личности становятся опасны, если ты позволяешь им сесть тебе на голову. Писатель знал эту простую истину. Однако не уберег голову от задницы Генриха. Постепенно сосед Генрих обнаглел. Однажды он появился под окнами писателя, прокричав с тротуара «Эдвард! Эдвард!» (следуя примеру диких евреев, населяющих квартал).

— Можно мы зайдем? — потребовал он, глядя снизу вверх на не очень довольного, прервавшего стучание по клавишам машинки Эдварда в окне. Рядом с Генрихом на тротуаре стояла очередная замена Марианны — просто Анна, злая девчонка семнадцати лет, которую Генрих называл «зверюшкой». — Или вы работаете?

— Я работаю, но подымайтесь, раз уж пришли…

— Мы шли мимо… — Генрих дернул на себя девчонку, державшуюся за его руку, и потребовал: — Поздоровайся с дядей Эдвардом!

— Бонжур, месье! — сказала покрасневшая от злости, но покорная Генриху «зверюшка».

— Можно я позвоню? — перебросившись с писателем десятком фраз и показав несколько фотографий голой Анны, спросил Генрих. — А ты пока покажи месье Лимонову свою грудь! — приказал он «зверюшке».

Девчонка равнодушно подняла черный свитер под самый подбородок и показала небольшие круглые груди.

— Можете потрогать… — Генрих захохотал и набрал номер: — …Мадам Голдсмиф! Это Генри вас тревожит, мадам Голдсмиф… Вам звонила моя жена? — Последовала длительная пауза. — …Но мадам Голдсмиф!.. — Длительная пауза.

Писатель потрогал одну грудь девчонки и стал показывать ей журналы, лежащие на журнальном столике.

— …Но мадам Голдсмиф! Кому вы верите больше, мне или Майе?.. Мадам…

Писатель расспросил Анну обо всей ее коротенькой жизни, самой яркой частью которой, вне сомнения, был артист Генрих, а Генрих все разговаривал с ненавистной уже писателю, невидимой ему, но хорошо слышимой в длительные паузы мадам Голдсмиф. Анна молчала теперь, читая журнал «Гэй пьед» с рассказом писателя в нем, а Генрих все говорил… Пару раз писатель вставал с кресла, подходил к Генриху и, трогая его за рукав, обращал внимание Генриха на свой указательный палец, описывающий в это время в воздухе злой кружок или, скорее, пружинный виток. «Закругляйся, товарищ!» — имел в виду писатель. Генрих с понимающим видом кивал головой, но продолжал говорить… Вдруг останавливался, следовала длительная пауза, во время которой был слышен отдаленный лай мадам, и опять следовала вдохновенная порция речи Генриха. Они уже говорили о философских категориях семьи и брака и деторождения, говорили о жизни и смерти и… о Боге. Еще немного — и они бы говорили о Якове Бёме…

Когда они заговорили о Боге, писатель настолько возмутился насилием над собой и своей дотоле мирно трудившейся за пишущей машинкой личностью, что взорвался, подбежал к Генри и нажал на рычажки телефона:

— Хватит пиздеть! Имейте совесть, дорогой! Убирайтесь отсюда, чтобы я вас больше не видел! Мой дом — не телефонная станция!

Генрих вытаращил глаза и покраснел. Положил на аппарат гудящую уже трубою, а не мелким лаем советчицы по бракоразводным отношениям трубку и встал: «Идем, Анна, месье сошел с ума!..»

— Вы сумасшедший, да, Эдвард? Что я вам сделал?! Я заплачу за разговор… — Он полез в карман брюк… Денег в кармане у него не было. Он сам, войдя в квартиру писателя, радостно объявил, что денег у него совсем нет.

— На хуй мне ваши деньги… Вы пришли ко мне как на телефонную станцию! Сорок пять минут вы пиздели о вашей бывшей жене с неизвестной мне дурой, а я должен был листать старые журналы! Вы, между прочим, оторвали меня от работы. Так хотя бы разговаривали со мной… если оторвали. Говорили бы интересные вещи, сообщали бы информацию… — Злоба за изнасилование его, за сожженное клочком бумажки его время опять нахлынула к горлу писателя, и он прокричал: — Вон! Вон из моего дома!

— Хорошо… — собирая с пола фотографии и многотомную телефонную книжку, пробормотал Генрих. — Вы пожалеете об этом…

— Вон, бездельник! — прокричал писатель.

Генрих и ничего не понимающая, но испугавшаяся девчонка прыгнули по ступеням в прихожую и уже трясли входную дверь, не зная, как с ней обращаться. Открыли и ушли.

На год исчез Генрих из его жизни. Но выполнил мстительный странствующий еврей свою угрозу. Писатель пожалел-таки о том, что выгнал его.

В те времена писатель еще позволял себе непростительную, стыдную, но приятную слабость спать с женщиной, которую он когда-то любил. Сказать, что писатель не должен был иметь секс с приятным ему телом, было бы гнусным морализаторством. Но, может быть, какие-то высшие, почти небесные правила равновесия добра и зла в мире требовали, чтобы писатель отказался от приятного ему тела во имя торжества справедливости. А именно — предмет бывшей любви (а во времена описываемые уже исключительно предмет плотской похоти) должен был быть наказан за причиненное писателю и его любви зло. Предмету должно было быть указано на дверь, как Генриху. Нет, это не было бы сведением личных счетов. Отказав даме в своем хуе, он совершил бы акт вселенской природной справедливости. И гармонично и строго прозвучал бы оркестр с небесных хоров: «Глори, глори, Аллилуйя!..»

Запоздало, но он звучит сейчас благодаря Генриху. Вот как переплетены меж собою поступки наши и тех, кого мы приближаем к себе! Как волоски в девичьей косе.

Елена приехала в Париж на два месяца. Именно от нее (ей оставил пентхаус-квартиру на Трокадеро друг ее мужа) явился писатель девятого августа, избрав по наущению случая необычный маршрут, и не прошел, счастливец, по сочленению улиц де Розье и Фердинанд Дюваль, где свистели в это время пули. Лишь через десять или пятнадцать минут счастливец, уже успевший переодеться, стоял вместе с полудюжиной других храбрецов, обозревая кинематографически нестрашно выглядящие трупы и пятна крови на асфальте, замаскировавшиеся под засохшую краску.

Писатель жил между Трокадеро и рю дез’Экуфф и с наслаждением ебался с бывшей любовью, напевая модную в тот сезон песенку:

Вэн айм виз ю, итс парадайз,

Ю кис ми ванс, ай кис ю твайс…[13]

Но, невидимый ему, в механизмах его жизни копался злой Генрих. Покопавшись в механизмах, Генрих углядел нужную щель и вставил туда лишнюю деталь. Будучи в такой же степени приятелем Елены, как и писателя, Генрих познакомил бывшую любовь с человеком по имени Жан-Филипп Полусвинья. Так зло впоследствии называл крупного Жан-Филиппа писатель, переведя его фамилию с французского выгодным для себя образом. (Следует сказать, что Высшие Силы пытались помешать этому знакомству. Впоследствии и Генрих, и бывшая любовь в один голос утверждали, что девятого же августа они должны были отправиться ланчевать именно в ресторан «Гольденберг» и только игривый член писателя, в это утро особенно весело настроенный, помешал затее осуществиться. Изрешеченные пулями и раненные осколками бутылок лежали бы злодеи на полу ресторана, если бы не член писателя.)

Жан-Филипп Полусвинья был бывшим любовником индийской принцессы — владелицы студии, в которой проживал Генрих. Рантье и алкоголик, еще один тип из альбома «Представители богемы», — Полусвинья, с лицом американского актера, которого писатель не знал, но знали все остальные участники этого спектакля, приглянулся Елене. Впрочем, ей приглядывались и другие мужчины, и писатель знал об этом, и это его не волновало, так же как не волновало это законного мужа Елены. Но, по стечению обстоятельств, рантье и продавец не то гипса, не то мрамора в арабские страны, Полусвинья оказался еще и романтиком-демагогом, из категории самцов, коим не только не тошно беседовать с полуобразованными, но нахально любящими «интеллигентные» беседы до утра дамами, но каковые романтические демагоги, напротив, пребывают в совершенном восторге, проведя три четверти ночи в беседе о русских императорах и императрицах, о которых они ни хуя не знают, и выпив за беседою пару бутылок виски. Именно такого Полусвинью и ждала Елена.

Ну казалось бы, хочешь Полусвинью — бери и беседуй, кури до упаду, заполняй пепельницы пентхауса на Трокадеро своим «Кентом» и его «Житаном» и выжирай все напитки в доме, но оставь тогда в покое писателя. Но разве эгоистка могла поступить так? Нет, разумеется, она, как всегда, поступила по ее извечному жизненному принципу «И рыбку съесть, и на хуй сесть». Посему конец августа она провела успешно, бегая беседовать к Полусвинье или принимая его у себя и ебясь с Лимоновым. Ебясь и с Полусвиньей тоже, иначе она не была бы собой.

Писатель, бывший парт-тайм парижским мужем дамы уже несколько лет (фул-тайм-муж находился в другой европейской столице), открывши преступную связь, был потрясен не самой связью, но равнодушным упрямством, с каковым его бывшая любовь предавалась обману его, писателя. Впрочем, если следуешь принципу «И рыбку съесть, и на хуй сесть», то инстинктивно продолжаешь есть рыбку, садясь на хуй. С него было довольно. Вначале он даже не понял этого, и после нескольких вспышек гнева, разрешившихся более или менее благополучно, писатель даже нежно проводил даму к ее фул-тайм-мужу. В розовой шляпке из соломки, в белых кружевных одеждах, дама взобралась по ступеням в спальный вагон. На самом деле эти ступени были выходом из лимоновской судьбы. Уже вне его судьбы, молодая дама с удовольствием оглядела севших в этот вагон двух романтических юношей.

После ее отъезда он стал натыкаться в различных, общих для него с Еленой, местах на Полусвинью. В конце концов однажды писатель встретил Полусвинью в доме ее сестры. Оказалось, Полусвинья и сестра уже близкие друзья… Злодейка же уверяла писателя, уезжая, что порвала с Полусвиньей. Ночью писатель позвонил в другую европейскую столицу и разразился злым монологом, клеймящим злодейку. Несколько дней спустя он взял и закрыл «дело экс-Елены».

«Неужели за всю мою преданность ей я не стою персонального внимания? Что за еб твою мать? Почему она ведет себя как мой литературный агент, у которого, кроме меня, есть еще полсотни клиентов. К хуям такую практику! Я жил без нее много лет и только по слабости стал опять с нею ебаться. Буду опять жить без нее!..»

Даже с родителями писатель два года не переписывался, однажды решив обидеться на их тупейшее непонимание его жизни. С родителями!

«Забудем и бывшую любовь, — сказал он себе. — Ты мне не платишь вниманием, ну и я лишу тебя своего внимания. Все». И писатель держит слово до сих пор.

Остыв, он стал думать о странствующем еврее и его роли. Он пришел к выводу, что побуждения Генриха были мстительными и месть превышала вину писателя. Генрих добровольно вызвался послужить орудием судьбы, как бы топором, который перерубил последние мелкие кишки и нервы, связывающие его с Еленой. Что делать со странствующим евреем? Продолжить вендетту и отомстить Генриху за то, что он отомстил писателю? Он решил забыть о Генрихе. И забыл. Писатель съездил в Америку, наговорил там разных глупостей в университетах, написал сто страниц новой книги, героем которой был садист, познакомился с умело притворившимся нетигром тигром и вернулся в Париж. А когда высадился десантник-тигр в его апартаментах, он занялся партизанской войной с тигром. И только весной, в дождливый вечер, на набережной Сены, переходя автостраду, встретил он Генриха, во фраке и белых брюках, вправленных в американские сапоги. Впереди на длинном поводке шествовал еще живой афганский беженец Лаки. Поскольку Елену уже затянуло ряской времени, писатель поздоровался с Генрихом: «Здравствуй, Генрих!» И они немного поговорили. Писатель сдержанно рассказал о своей поездке в Америку. Генрих рассказал о своих, как всегда, плохо устроенных делах, о продаже картин с рук в руки. Оба несколько стеснялись и вдруг, приняв официальный вид, заторопились каждый по несуществующим делам. Писателя, впрочем, действительно нетерпеливо ждала рутинная, только психологическая тогда еще война с Наташкой.

— Заходите как-нибудь! — уронил писатель через плечо.

— Зайду как-нибудь! — пробормотал Генрих и удалился, предшествуемый собакой.

Зашел он, чтобы опять тотчас же быть выгнанным. Такое бывает, но редко. В тот день Наташка отправилась на репетицию к человеку по имени Крупный, оправдывающему имя своими сотней с лишним килограммами, брюхом и массивной татарской головой на теле каменного воина со степного кургана. Крупный собирался в недельный срок совершить «перформанс»[14] на фестивале «перформансов» и раскрасить голую Наташку различными узорами на глазах французских и нефранцузских зрителей в галерее, находящейся недалеко от площади Бастилии, на той же улице, что и знаменитый ресторан «Бофингер». До того как раскрашивать ее в галерее у Бастилии публично, Крупный хотел раскрасить ее непублично. Писатель разрешил Наташке позволить Крупному раскрасить ее нагое тело. Более того, он даже сам подтолкнул подружку на раскрашивание. Ему хотелось, чтобы она активно поучаствовала в авангардной культурной жизни столицы мировой культуры. Одобренная писателем и полная энергии Наташка легально уехала в тот апрельский день, в черном пальто и с пластиковым пакетом (в нем находились необходимые ей рабочие одежды), в 11-й аррондисман, где жил с женой и дочерью Крупный. Свободный от предрассудков Лимонов подумал, глядя на закрывающуюся дверь, что самое худшее, что может случиться с Наташкой, ну, ее выебет Крупный. Но даже в этот самый худший сценарий, честно говоря, сам писатель не верил. Он лишь, как обычно, на всякий случай, ожидал от людей гадостей и неприятных поступков, чтобы впоследствии быть приятно удивленным, если окажется, что они таковых поступков не совершили. В отсутствие подружки писатель продуктивно работал и, завершив трудовой день печатью куриного супа в биографии дня, отправился на променад по маршруту номер четыре. Вернулся он в начале одиннадцатого вечера. Специально именно в это время, чтобы, как он рассчитал, явившаяся в его отсутствие Наташка уже уехала в кабаре. По какой-то интуитивной причине ему не хотелось встречаться с ней до. Подымаясь по лестнице, он еще на самых первых ступенях услышал завывающий сильный голос подруги. Войдя, — дверь оказалась не запертой, — он обнаружил привязанную к вешалке собаку и три человеческих существа: Крупного в необозримой величины джинсах и кожаной куртке, обритая наголо голова делала Крупного похожим на второстепенного злодея — персонажа всех фильмов об агенте 007, мясницкие руки Крупного покоились на хрупком столике мадам Юпп, и в одной он держал бокал с красным вином; Генрих в белых штанах и черном стеганом халате, сделавшем Генриха горбатым и толстым (не таким толстым, как Крупный, но толще, чем обычно), сидел, поставив стул на две задние лапы, и балансировал на них, рот его был открыт в веселой ухмылке. Крупный, сощурив свои татарские гляделки, похехекивал, как бы откашливаясь, изображая осторожное веселье. Наташка со следами позолоты бронзы и советской фирменной алости на всем теле, голая, сидела на стуле, нога на ногу, и держала в руке листки со стихами. Стол был уставлен пролетарскими литровыми бутылями вина, какое пьет трудовая Франция, наживая себе язвы.

— Почему ты не на работе? — спросил разъяренный писатель.

Наташка положила листки на стол, а два жулика онемели и спрятали улыбки.

— Я… — заикнулась она. — Я решила не пойти на работу.

Тогда Наташка еще очень боялась писателя, шел только пятый месяц их совместной жизни, и тигр порыкивал тогда тихо.

— Почему ты напилась?! — Ответ на гипотетический вопрос этот, в сущности, писателя вовсе не интересовал. Сложное скопление червей-причин, затейливо переплетенных в копошащийся клубок, оказалось бы ответом на этот вопрос. Писатель все равно не смог бы отделить все головы от хвостов. — А вы! — Он сдвинул внимание на двух более чем странных, в сущности, персонажей.

Генрих опасливо хрюкнул, а Крупный нерешительно похехекал, изображая уже смущение.

— Ну, Лимонов!.. — начал Крупный. — Остынь, садись, выпей. Мы только что…

— Вон! — закричал писатель, вдруг прикоснувшийся мысленно к гипотезе, что Наташка только что ебалась с обоими монстрами вместе или по отдельности. — Вон из моего дома!

А так как оцепеневшие от внезапного появления писателя монстры не шевельнулись и только Наташка побежала в ливинг-рум и стала натягивать на себя валявшееся на кресле домашнее платье, то писатель, дрожа от гнева, объявил:

— Я иду в ванную мыть руки. Чтобы, когда я выйду, вас не было в моем доме! — И он, зайдя в фанерный сарайчик, действительно стал мыть руки.

— Ну знаешь, Лимонов, это уже слишком! — сказал Крупный за дверью.

— Да-ааа, господин Лимонов, вы что-то того… — промямлил Генрих. — Я, собственно, тут ни при чем, я шел мимо с собакой… Вы же меня пригласили в последнюю нашу встречу.

— Вон! — закричал писатель из ванной и еще отвернул кран, чтобы усилить струю и заглушить шумом воды, ввинчивающейся в раковину, человеческий ропот в прихожей. Одновременно он подумал, что, выгоняя Генриха второй раз, он как бы вышучивает сам себя и даже акт выгоняния.

— Ну и хуй с ним! — упрямо решил писатель и вышел.

Монстры спускались по лестнице — было слышно, как внизу собачонка консьержки и афганский беженец облаивают друг друга. Наташка в пальто поверх домашнего платья и с голыми ногами, которые она успела вставить в туфли, взялась за ручку двери.

— Нет! Ты останешься дома. Здесь! — приказал он и схватил ее за руку.

— Пусти! Я не хочу оставаться с тобой в одном помещении!

— Ты никуда не пойдешь! — процедил тогда еще очень авторитетный и суровый писатель и потащил ее в спальню.

— Пусти! Я тебя боюсь. Ты сумасшедший! — взвизгнула она.

— Почему ты напилась и не пошла на работу? — Он свалил ее толчком на кровать и стоял над ней.

Сейчас бы она не дала себя так толкнуть. Сильная, как писатель, тогда она еще скрывала свои силы. Тот апрельский день был началом их физических столкновений. Она решила дать ему отпор.

— Не твое дело! — закричала она. — Ты что, надсмотрщик? Иди на хуй! Оставь меня в покое! Не захотела и не пошла! — Она сорвала с кровати одеяло и попыталась набросить его на голову писателя.

Когда ей это не удалось, она ухватила подушку и принялась ею ударять писателя, возможно, представляя, что бьет Лимонова бревном. Совсем уж незачем она сорвала с постели простыню и стала втаптывать ее в ковер. Сняла туфлю и запустила ею в писателя. Туфля приземлилась в коридоре. Другой туфлей она ударила его в плечо. Закончилось это их первое трехбалловое, по шкале Рихтера, физическое столкновение тем, что писатель прыгнул на Наташку и некоторое время они врагами боролись на ложе, готовые задушить друг друга, или выцарапать друг другу глаза, или переломать пальцы. В точности ни один из них не знал, что собирается сделать с партнером. Вольная борьба, однако, прекратилась, потому что писатель внезапно обнаружил, что его противник женщина, и повел себя соответствующим образом. Совершив сексуальный акт, они все же помирились и находились еще несколько дней во враждебных отношениях.

С Крупным он оставался во враждебных отношениях еще долгое время. С Генрихом же ему пришлось вскоре помириться. Писатель даже формально извинился перед ним, ибо, действительно, глупо два раза подряд выгонять человека из дома. Несерьезно. Второй раз уничтожил и серьезность первого изгнания, хотя впоследствии Генрих, однажды подвыпив, признал, что намеренно устроил встречу Полусвиньи с экс-Еленой. Генрих смеялся, признаваясь в предательстве, писатель хохотал, однако решил запомнить эту историю и никогда не доверять Генриху, впрочем, с ним общаясь. Писателю кажется, что Генрих относится к его личности несколько более заинтересованно, чем это необходимо. Может быть, ревниво следит за поведением писателя. Может быть, Генрих иногда даже и завидует слегка писателю, не умея сам быть таким? Если спросить странствующего еврея впрямую: «Не кажется ли вам, Генрих, что вы порой завидуете этому иной раз примитивному, но неизменно упрямо-энергичному человеку и его сержантско-армейскому стилю жизни и поведения?», Генрих будет, разумеется, отрицать и зависть, и ревность. Но иногда в недоверчивом и критическом оке Генриха, повернутом на писателя, мелькает нечто похожее на восхищение его упрямством и храбростью. Генрих, кажется писателю (впрочем, может быть, это ему только кажется), неравнодушен к Наташке, но у него самого наверняка не хватило бы храбрости найти и взять в свою жизнь такую неудобную шаровую молнию. Уважение, смешанное с непониманием мотивов, движущих писателем, иногда появляется в оке странствующего еврея, разглядывающего жизнь русского Ваньки Лимонова и его русской бабы. «Я был тогда молод и мог провести ночь с русской женщиной, и русская женщина наутро оставалась мной довольна», — вспомнил писатель строчки Бабеля. Ему кажется, что еврейские мужчины, наряду с насмешливым отношением к русским самцам, испытывают тайную робость перед русскими женщинами, своего рода постоянный комплекс неполноценности. Ненасытная русская пизда, уставив на него свой единственный глаз, грозно спрашивает еврейского мужчину: «А ты удовлетворил русскую женщину, Ицхак?»

Писатель серьезно подумывает о возможном удалении Генриха из своей жизни, потому что Генрих определенно приносит ему несчастье. Не говоря уже о только что рассказанных историях, Наташка и писатель два раза (!) жестоко подрались у него на ферме в Нормандии. Но самое громадное по масштабам несчастье, когда писатель вполне мог оказаться без головы, произошло совсем недавно.

В феврале Генрих увешал своими картинами стены ресторана, принадлежащего его друзьям, и пригласил друзей и перспективных покупателей на вернисаж. Ресторан находился за несколько дверей от входа в ущелье цементного двора, где в индийской гробнице жил Генрих. Наташка и писатель отправились на вернисаж к восьми вечера. Седая лиса опоясывала горло певицы поверх пальто, интеллигентный Лимонов умно выглядывал через очки. Красивыми и серьезными они протопали по рю дез’Экуфф, пересекли рю де Риволи, вышли к Сене, прошли на остров и толкнули зеленую дверь в маленький ресторан, где бегал, волнуясь и улыбаясь, виновник торжества. Одет он был, как и следовало ожидать, нелепейшим образом: любезный его сердцу фрак сочетался с ковбойскими, тисненными по голенищам узорами, сапогами и дополнялся по случаю празднества белой рубашкой очень большого размера, не заправленной в брюки, и карнавальной бабочкой на резинке. Белые джинсы гармонировали, однако, если не с фраком, лацкан которого был съеден молью, то хотя бы с ковбойскими родственниками. Генрих был одет как бы кентавром, ковбой ногами, он был дирижером до половины туловища.

С Наташкой Генрих расцеловался, как они делают по французскому обычаю всякий раз, к скрытому неудовольствию писателя, а с Лимоновым они обменялись рукопожатиями.

— Поздравляю! — сказал писатель.

— Хе-хе… Пока не с чем. Еще ничего не купили, — нагло-стеснительно сообщил Генрих. — Что будете пить?

Следовало ответить: «Ничего не будем пить». Или в крайнем случае сказать: «Наташа, что ты хочешь пить? Нет, спасибо, Генрих, я пить не буду».

Вместо этого и Наташка, и писатель радостно впились в бокалы с киром, сделанным им самим Генрихом, и с удивительной жадностью опорожнили их, осмотрев лишь одну-единственную стену с картинами. Со следующей порцией кира им удалось осмотреть только четверть стены. Правда и то, что посетителям выставки приходилось истратить некоторое время на маневры, на обхождение столов и стульев, приготовившихся принять обедающих.

Зеленой дверью манипулировали женщины и мужчины все того же типа «хомо интеллигентис паразиенус», повышая то медленно, то вдруг рывками населенность ресторана. С одним из «хомо интеллигентис» писателю удалось поговорить некоторое время об истории крестовых походов. И это был единственный сколько-нибудь продолжительный контакт писателя за весь вечер, совершенный им не с бокалом и не с Наташкой.

Оказалось, что нужно быстро сесть за несколько столов в углу, отведенных Генриху и его самым-самым друзьям. Удивившись, что Генрих отнес его к самым-самым, он уселся против красивой Наташки. Красивой, но уже с высокомерно-презрительным выражением лица, каковое появляется у нее в моменты, когда первое опьянение приходит в сопровождении маленького припадка мегаломании. Для того чтобы не раздражаться Наташкиным пылающим ликом, писатель взял с соседнего стола бутылку красного вина и налил себе полный бокал. Процесс потребления алкоголя кем-либо в ее присутствии (и особенно близким ей человеком) воспринимается Наташкой с ревностью.

— А мне ты не хочешь налить вина? — прошипела она и, наскоро проглотив остатки кира, поставила бокал перед писателем.

Он налил ей вина, решив, что в любом случае они находятся недалеко от дома, вместе, и, кажется, сегодня у нее нет поводов к агрессивности.

Ресторан заполнялся. И пришедшими посмотреть картины Генриха, и явившимися пообедать посетителями. Фотограф с остроносой женой, окруженные свитой друзей и прихлебателей, прибыли на выставку, и дружно, по команде властной жены фотографа, компания стала восхищаться Наташкой, и та, очевидно, почувствовала себя вдруг Незнакомкой Блока или моделью художника Кустодиева. Выставив плечо на зрителя и разбросав вокруг себя лису и всяческие узорные цветные платки и шали, русская красавица сидела горделиво и поглядывала высокомерно в мир. Иногда она незаметно бросала испытующий взгляд на командира Лимонова, пытаясь понять, что он думает, но тотчас делала вид, что это ее не интересует.

«Какая красавица! Ну вы только посмотрите, какая красавица! — вскрикивала время от времени жена фотографа, призывая интеллигентов восхищаться. — Ну, Лимонов, отхватил девку! Ну, Лимонов!»

Писатель, считая жену фотографа более развязной, чем необходимо, все же чувствовал настоящую гордость за Наташку. При каждом «Ну, Лимонов!.. Какая красавица!» Наташка поводила плечом и смотрела на писателя вызывающе, как бы говоря: «Видишь, дурак, какая женщина тебе досталась. А ты меня не ценишь…»

Он ценил, однако они дружно, не отставая друг от друга и на полбокала, напивались. Это было понятно, хотя бы уже по одному тому, что пространство уменьшалось с быстротой неимоверной. Уже только несколько квадратных метров пространства оставались видимыми глазам писателя. Боковые стены исчезли. Наташка, жена фотографа, несколько лиц за соседним столом, кровавощекое дитя Фалафель, пришедшее с Майей и двумя старшими детьми Генриха — умной девочкой в железных очках и с панк-прической и мальчиком в шляпе. Щеки ребенка Фалафеля, странствовавшего между столами, как папа Генрих странствует по Парижу, покрывало несколько прыщей или, может быть, холмиков, образовавшихся от укусов какого-то насекомого. «Какого? — задумался писатель. — Зимой комаров не бывает. Комары спят в феврале». Курица, которую ела Наташка (время от времени нож соскальзывал с курицы и скрежетал по тарелке), имела пупырышки на жареной коже. В раздробленную кость ноги курицы вклещилась зеленая лапчатая петрушка.

— Как листик марихуаны, — заметил писатель, и Наташка рассмеялась. — Мне кажется, нам пора сваливать… — несмело предложил он.

— Мне тоже кажется, что пора, — неожиданно согласилась почему-то покладистая Наташка.

Генрих материализовался вдруг из непросматриваемой уже писателем остальной реальности и попросил ее снять со стены картину, висящую над ее головой. Она встала, и упали на пол все платки и шали. Дергая за картину, она тем не менее и с третьей попытки не смогла снять ее, и Генриху пришлось, свозя со стола скатерть, пролезть к стене и, шевеля фалдами фрака, непристойно обнажая белый, в пятнах, джинсовый зад, с натугой приподнявшись, совершить снятие самому. Наташка довольно твердо держала себя, вылезла из-за стола и, пройдя через плотно начиненный зал, стала спускаться под пол, в туалет, держась за канаты, служащие перилами.

— Кто может разменять мне пятьсот?! — Генрих держал в руке смятый билет и помахивал им над головою, довольный. Картина находилась под мышкой у седого маленького человечка.

Именно в этот момент Наташа возвратилась из похода в туалет, держа за руки двух эмиссаров зла. И плохого случая:

— Лимонов! Посмотри, кто пришел!

Фернан и Адель, уже законные супруги, щеголяя жжеными ежами на головах, каждый в ретропальто на три номера больше, чем необходимо, внесли вдруг оживление в толпу в основном старомодно-серьезной интеллигенции. Новая волна — поколение, крылом простертое в будущее, во времена, красиво изображенные в фильмах «Мэд Макс Два» и «Три». Писатель, гордясь тем, что его знакомые, такие элегантные и передовые, идут с его подругой к нему, приподнялся и расцеловался с Адель и пожал руку Фернану. Нужно было бежать, схватив Наташку и лису, вон из ресторана, бежать быстро, пока плохой случай не переполз с букле-пальто Адель и черного бобрика пальто Фернана на лимоновскую куртку с попугаями. Не переполз или не перепрыгнул. Но именно для того, чтобы задержать жертву, дьявол хитро снабдил Фернана соблазнительной элегантностью и черным юмором, а Адель — мудрой гашишной улыбкой богини судьбы и пушкой-сигаретищей толщиной в палец, набитой темным мягким гашишем и сладким табаком. Как часто бывает с переносчиками изысканных вирусов, эти переносчики были красивы и счастливы. Но вокруг них людей косила смерть и бушевали пожары. Даже короткого взгляда в биографию молодой пары достаточно, чтобы понять, какую опасность они представляли. У элегантного Фернана, дружески беседующего с писателем, — мотылек в горошек под горлом, кадык и горбатый нос образуют симпатичную пилу, гортанный голос вместе с улыбками и ухмылками составляет чарующую цветочную смесь — как уже было ранее сказано, умерла от сверхдозы героина предыдущая, до Адель, петит-ами. Фернан честно и множество раз пытался покончить с собой. И не преуспел еще в этом занятии, раз он сидит, улыбаясь, рядом с писателем, и от юноши свежо пахнет крепкими духами. Последний раз Фернан обставил самоубийство исключительно красиво и театрально. Он хорошо пообедал, снял номер в хорошем отеле, купил и расставил повсюду в вазы цветы. Слушая музыку, он впустил в кровеносные сосуды порцию героина. Послушал Моцарта и снова ввел порцию героина. В финале он честно выпил содержимое банки таблеток (название осталось неизвестным писателю) и позвонил другу Мишелю, дабы сказать последнее «Прощай». В последней беседе, оказавшейся непоследней, Фернан был остроумен.

— Я умираю, мой друг. Прощай!

— Не нужно умирать… — попросил Мишель. — Жизнь прекрасна…

— Именно поэтому я и решил умереть.

— Но где ты?

— В отеле грез и цветов.

— Где находится отель грез и цветов и как он называется? — спросил Мишель.

— Отель грез и цветов называется «Отель Грез и Цветов», а находится он на седьмом небе, — отвечал юноша и, продекламировав несколько красивых строчек Бодлера, выронил трубку.

Верный Мишель, друг детства, хороший спортсмен, уравновешенный парень с длинными ногами, взял такси и объездил, оббежал и обзвонил все отели седьмого аррондисмана. Через час с лишним ему удалось обнаружить Фернана в оказавшемся очень дорогим отеле роз и цветов. Доктора откачали юношу.

У мудрой и невозмутимой Адель перед самой свадьбой умер от ОД брат. В период коллективного пребывания на ферме в Нормандии брат несколько раз звонил Адель и даже собирался приехать на ферму. Почему брат или судьба выбрали для отъезда на тот свет день, предшествующий свадьбе сестры? Совпадение? Как и то, что у Фернана умерла от ОД подружка?

Потеснившись, они все, касаясь плечами, Наташка, Адель, Фернан и писатель, задвигались над столом. Адель скрутила, не скрываясь, пушку, аккуратно разложив среди тарелок и бокалов принадлежности: табак, гашиш, бумагу и использованный билет метро, он будет служить фильтром, а Фернан спросил бокал воды и полез во внутренний карман пиджака, золотой жучок блистает у него в мочке уха. Можно видеть, как именно в этот момент бэд лак радостно перепрыгнул с закаленного и, очевидно, невосприимчивого к его укусам тела Фернана на куртку Лимонова. Свершилось. О ужас! Что теперь будет!

Наташка выпила вина. Адель зажгла пушку. Фернан высыпал из бумажного пакетика в стакан с водой белый порошок.

— Что это? — спросил писатель Фернана. Его уже укусил плохой случай.

— Хочешь?

— Может быть… — Писатель, прожив в Соединенных Штатах шесть лет, привык к тому, что народ глотает всяческие драгс у тебя на глазах и делится с тобой, если ему не жалко. — Но что это? (Последний приступ здоровья. Последнее сопротивление силам зла.)

— Ит из гуд фор ю[15], — ответил Фернан по-английски, с сильным насмешливым акцентом.

Писатель выпил содержимое бокала и запил вином. Адель стала рассказывать Наташке, как Фернан уснул с горящей пушкой гашиша, отключившись, и как сгорела квартира Адель, а Фернан, невредимый, проснувшись от удушья, только и успел схватить полуопаленного уже кота и выскочил из квартиры на лестницу…

Все дальнейшие события, происшедшие впоследствии на вернисаже Генриха, были позднее сложены писателем из кусочков. Так письмо, разорванное странным типом на улице в ветреную погоду, бывает подобрано досужим старичком, начитавшимся полицейских романов, принесено в дом и собрано на столе. Большая часть письма отсутствует, зияют дыры, несколько кусков совершенно некуда деть. Они лишние.

Писатель помнил, как он пошел в туалет, держась за корабельные канаты. И помнит, что в туалет к нему, смеясь, ворвалась Наташка. И что они пытались ебаться в туалете, но не смогли. Пытались найти свои пальто среди множества одежд других людей, но не сумели. Оба упали на лестнице, возвращаясь в зал. Смеялись. Чувствуя на себе взгляды общества, долго и неуклюже прощались с помутневшим и превратившимся в шевелящее губами пятно Генрихом. Из угла, помнит писатель, приходили отрицательные взгляды, посылаемые какой-то женщиной, возможно, экс-женой Генриха. Возможно, другой женщиной. Последний достоверный кусок, воспоминания о котором принадлежат лично писателю, — он и Наташка опять в подвале и с ними — хозяйка ресторана, ищущая их пальто…

Он очнулся от дикой боли в затылке. Было полутемно. Рядом, накрывшись с головой одеялом, кто-то спал. С трудом повернувшись, болела не только голова, но все его тело, он присмотрелся к клочку волос. Красные. Наташка. Уже хорошо. Как-то, проснувшись утром в подобной ситуации, он обнаружил, что рядом спит незнакомый ему бородатый, голый мужик. Наташка — это хорошо.

Они осмотрели свои ушибы и повреждения. У нее оказалось вдребезги разбитым и опухло, став вдвое больше, колено. Он, ощупав себе череп, обнаружил ссадину и опухоль над левым ухом, чуть ниже виска. Потрогав висок, он, к своему ужасу, понял, что под пальцами у него мертвое мясо. Боли, полагающейся от щипка кожи ногтями, писатель не почувствовал. За правым ухом, распространяясь к затылку, тоже была опухоль… Надев темные очки, дабы скрыть начавшуюся уже разливаться по левому глазу кровь, он пошел за пивом и за сигаретами для Наташки. Когда он вернулся, они занялись складыванием целого из кусочков.

— Кажется, ты упал посередине автострады, Лимонов… — сказала она неуверенно, — и на нас неслись автомобили. Я бросилась, махая руками, их останавливать и попыталась тебя поднять. Но ты был тяжелый. Тогда я стала кричать «Хэлп! Хэлп!..», и какие-то мужчина и женщина взяли тебя, подняли и перенесли с дороги на тротуар, кажется, под дерево… — Наташка нерешительно заглохла.

— А дальше что?

— Я не помню, — созналась она, — я была очень пьяная. Кажется, мы пошли домой, раз мы оказались дома. Но почему ты так ужасно напился, праведный Лимонов?

Естественно, они таки отправились домой после катастрофы, если утром проснулись в своей постели. Однако, может быть, их, пьяных, привезла домой полиция или кто-нибудь привел. Писатель подумал, что история эта, в стиле Скотта Фицджеральда и его женушки Зельды, ему вовсе не нравится. Он много раз в своей жизни надирался до бессознания, но не до такого глубокого. До нечувствительности мяса на черепе он обычно не допивался и в любом случае всегда сам находил дорогу к своей постели.

Выпив пару бутылок пива, он увидел, закрыв глаза, ночь и внутренности высокого автомобиля типа «лэнд-ровера». В освещенных внутренностях сидели четверо мужчин и смеялись, указывая на него и Наташку. Писатель и подружка, кажется, балансировали на краю тротуара. Далее следовала ослепительная вспышка.

— Мне кажется, что меня сбила машина… — сказал он.

— Я не помню, Лимончиков, — жалобно призналась она, разглядывая свою коленку. — Если бы тебя сбила машина, ты бы не отделался ссадиной под виском. Было бы все куда хуже…

— Мне кажется, что меня ударило слева, именно вблизи виска, боковым зеркалом высокого автомобиля. Вана, забыл, как будет ван по-французски… Камьона, вот. И, уже падая, я ударился о мостовую правой стороной затылка. Ведь именно слева бегут машины по набережной Отель де Вилль, когда ее переходишь, сойдя с моста Луи-Филиппа.

— Но мы возвращались через другой мост, тот, что ближе к ресторану, через мост Мари, — возразила она.

— В любом случае автомобили бегут слева направо.

— Там двустороннее движение, Лимонов. Я не думаю, что тебя сбило машиной. Я не помню…

— Мне кажется… что камьон поджидал нас… И когда мы ступили на автостраду, чтобы перейти ее, эти четверо в камьоне нажали на газ.

— Ты думаешь, нас специально поджидали, чтобы… чтобы убить? — Глаза, цвета воды в реке Керулен после прохода через нее тысячи монгольских всадников, округлились в ужасе. — Но кто, Лима, кому мы нужны?..

— CIA, может быть? — предложил кандидат в параноики.

— Лимонов, не сходи с ума! — Наташка рассердилась.

— Никогда не знаешь, — сказал он, — какое они придают тебе значение. Как и советская власть, они относятся к литературе слишком серьезно. Вот французское ДСТ меня никогда не беспокоило. По-видимому, они понимают, что писатель — это паяц.

На следующий день, вставая в туалет, он понял, что дела его плохи как никогда. Дичайшая боль запульсировала в нескольких местах черепа, и ему пришлось отдыхать, сидя в постели. Отдохнув, стараясь держать голову ровно, калека совершил болезненное путешествие протяженностью в десять метров в туалет и обратно. В ванной он успел заглянуть в зеркало. Левый глаз совсем залило кровью.

Он вернулся в кровать и оставался в кровати две недели. Спал по восемнадцать — двадцать часов в сутки. Когда он не спал, но лежал в затемненной спальне с открытыми глазами, на него, не исчезая, постоянно ползла оранжевая пушистая гусеница. Больной глядел на всегда ползущую и разжимающую тело гусеницу, и ему было хорошо. От гусеницы исходил вечный ровный покой. Ее пушистая апельсиновая шерстка одним своим видом говорила больному, что все хорошо, и всегда было хорошо, и будет хорошо. Что умереть так же хорошо, как и жить, и что умереть сегодня и сейчас так же хорошо, как умереть через тридцать лет. Больной писатель обожал свою гусеницу, но, когда он пригласил подружку полюбоваться на нее, оказалось, что Наташка, очевидно, потому, что ее не ударило по голове, гусеницы не видит. Однако, когда писатель рассказал ей, как выглядит его гусеница, Наташке она тоже понравилась. Через две недели гусеница исчезла, но он обнаружил, что может по желанию, даже не закрывая глаз, увидеть свою гусеницу когда хочет. Еще он обнаружил, что множество проблем мира совсем перестали его волновать. И впервые он подумал, что, может быть, это хорошо в конечном счете, что его ударило по голове автомобилем.

Два месяца он не пил и не занимался гантельной гимнастикой. Физиономия его постарела и побледнела. Кожи на обоих висках оказалось неожиданно много, как на локтях, и она так и оставалась нечувствительной. Пульс на висках, ранее ясно и ровно бившийся в крупных венах, прощупывался слабо. Он подумал, что CIA или не CIA, но его угробили. И что без вмешательства извне дело не обошлось. Ведь за всю его жизнь, обильную всевозможными насильственными происшествиями, он никогда не напивался до такой глубокой бессознательности. Ресторан, в котором происходил вернисаж Генриха, отделяли от моста Мари или даже от моста Луи-Филиппа всего несколько минут ходьбы. Злоумышленники вполне могли выследить его и сбить их с Наташкой, свалив все на несчастный случай.

Через два месяца он выпил с подружкой бутылку шампанского и думал, что умрет. Голову жгло изнутри. Было такое впечатление, что затылок залит горячим свинцом. Пришлось пойти в спальню и лечь в постель. Весь остаток дня он пролежал в постели, и горячий свинец разъедал живую часть головы. Наташка сочувственно и в то же время раздражительно спросила: «Лима, не больно, а?» — и ушла в кабаре петь, а он опять и опять вспоминал ощущения несчастливой февральской ночи, пытаясь понять, что же тогда случилось. Внезапно еще гипотеза всплыла из пены, рожденная неясным и слабым ночным фильмом… Какие-то парни идут сзади, за ним и Наташкой… и вспышка света. В руке одного из парней, до вспышки, нечто похожее на бейсбольную биту или тяжелую палку. Возможно, его ударили сзади палкой по голове?

Порошку, выпитому в ресторане, он долгое время не придавал никакого значения. Мало ли за свою жизнь в Америке он выпил таблеток. Барбитураты, мескалин — все шло в него без проблем. Двойник порошка был им схвачен тогда со стола и сунут в карман. И забыт в кармане. И только когда он опять надел те же брюки, в которых был на выставке, случилось это через несколько месяцев, он обнаружил в кармане пакетик. Писатель поглядел на пакетик и сунул его в банку с Наташкиными лекарствами. Безучастно.

История прояснилась внезапно, когда уже казалось, что она навеки останется неразгаданной. В июне, придя на коктейль-парти, устроенную издательством «Рамзэй» в честь Реджин Дефорж, писатель разговорился с коллегой-писателем, и плюс он был еще доктором. Увидав, что Лимонов отказался от шампанского, разносимого белокурточным наглым официантом в прыщах, и предпочел взять в баре виски, доктор-писатель Пьер-Луи спросил, почему чудак отказался от лучшего в мире французского бледно-зеленого сока жизни. Писатель вкратце рассказал ему свою историю, упомянув почему-то и пакетик. Обычно он рассказывал историю, опуская пакетик как несущественную деталь. Сейчас он упомянул о пакетике из уважения к доктору.

— Разумеется, мне никогда не придется узнать, что же случилось с нами в ту ночь на самом деле, — заключил историю писатель, как бы гордясь даже своим безрассудством.

— А вы не помните, что за порошок дал вам ваш приятель?

Он не помнил, но на рю дез’Экуфф, в банке с Наташкиными лекарствами, лежал двойник порошка, данного ему Фернаном. На следующий день он позвонил доктору Пьеру-Луи и сказал название порошка.

— Ну и странный у вас приятель, — сказал доктор. — Порошок — одно из сильнейших противоалкогольных средств. Оно вызывает шоковое состояние, подобное тому, какое вы переживаете теперь, когда пьете шампанское. Видите, оно эффективно даже три месяца спустя. Но средство это, разумеется, применяется к больным, находящимся в клинике под наблюдением врачей. Ваш приятель или полный идиот, или ваш враг. Давая его очень пьяному человеку, он не мог не понимать, что он делает.

Писатель хотел было тотчас же позвонить Фернану, но оказалось, что Фернан и Адель уже несколько месяцев как переселились на Кот д’Азюр, где молодые агенты дьявола открыли бутик. Обзвонив общих приятелей, можно было в конце концов получить их номер телефона, но писателю не захотелось поднимать пыль. Он опять начал делать свою гимнастику, чувствовал себя ок и предпочитал думать, что покушение на его особу сорвалось. «Может быть, CIA подкупило Фернана? — только и подумал параноик. — Или некие Высшие Силы подкупили Фернана?» Элегантный юноша мог принять предложение и тех и других не из враждебности к писателю, но исключительно из чувства эстетизма и желания сыграть в орудие судьбы. Зло ведь притягивает этого молодого человека.

Наташкина коленка зажила, и в коллекции ее шрамов прибавился еще один. Писатель до сих пор остерегается пить шампанское и едкое сухое вино. Что-то в его черепе бесповоротно изменилось к худшему. Но знакомство с оранжевой гусеницей сделало его необыкновенно мудрым человеком. Ласковая и далекая от людей улыбка часто появляется на его губах. Все чаще и чаще.

Глава восьмая

Неохотно, опаздывая, Наташка убежала наконец в кабаре, а я остался в кресле с «Одиссеей» на коленях. Наташка утверждает, что не сексуальный акт главный фактор в отношениях женщины и мужчины. Сама, однако, после того, как я выебу ее лучше обычного, уезжает в кабаре очень неохотно, долго целуется у двери, обязательно звонит из кабаре и сообщает, как она меня любит. Покорным и нестроптивым тоном. Ангел-девочка.

— Я так тебя люблю, Лимочка, даже страшно… — шепчет она в трубку.

Если же выебать ее не очень хорошо, она не стесняется высказать свое презрение ядовитым замечанием и возвращается много позднее обычного. Что бы Наташка ни декларировала, процесс сексуального соприкосновения с мужским телом для нее очень важен.

Важен и для меня процесс соприкосновения Наташки с мужскими телами. Как для всякого самца, впрочем. Я закрываю адаптированное, для юношества, издание «Одиссеи» Андре Боннара. Женщины и секс — доминантные силы уже в этой, одной из первых книг человечества. Не Боги, нет, всех Богов вкупе можно спокойно заменить современным случаем. Но девочки. Не говоря уже о милейших сестричках: Елене Прекрасной и Клитемнестре, из-за одной произошла Троянская война, другая спокойно вместе с любовником угрохала муженька Агамемнона (так похожи на Лилю Брик и Эльзу Триоле эти дочери Леды), и другие девочки в «Одиссее» готовы на все ради члена. В книге идет интенсивная сексуальная жизнь всех видов. Калипсо держит у себя Улисса семь лет (!), сука, ебя его, пользуясь крепким мужчиной. Но Улисс рвется к пизде своей Пенелопы, прочь с острова, где только он и Калипсо и ее нимфы, — ревновать не к кому. А без ревности секс скучен, даже с богиней. Распаленный видениями Пенелопы, ебущейся сразу со всеми женихами, Улисс рвется к месту действия, туда, где есть другие самцы. В пятой песни неглупый Улисс признается, что в Пенелопе, по сути дела, нет ничего особенного.

— Богиня! — разглагольствует он. — Я знаю, что красота мудрой Пенелопы ничто в сравнении с твоей. Пенелопа только женщина, а ты, ты превыше смерти и времени. Но ничто не может угасить мое желание увидеть мое жилище и моих домашних богов. И если какое-либо божество решит поднять против меня злобу волн и ветров, что ж, я уже встречался со штормами, я готов опять ко всем страданиям.

— Готов, — ухмыляюсь я, поднимая и ноги в кресло, — готов он к наслаждениям ревности на самом деле. Ни хуя, не жилище и не домашних богов хочет он увидеть, но женихов. «В то время, как некоторые из них бросают вблизи моего дома диск и копье, другие, — надеется Улисс, — ебут в глубинах дома мою толстожопую Пенелопу». Настоящая причина стремления Одиссея на Итаку — женихи! Если бы женихи были в наличии на острове Калипсо, бородатый и лысоватый Улисс (похожий на моего знакомого поляка Людвига) сидел бы на ее острове. Поэтому важным отношениям с женихами уделена большая часть книги. И именно наслаждения ревности заставляют Улисса, высадившись на Итаку в 13-й песни, только в 22-й убить женихов. На протяжении десяти песней (!) Улисс, переодевшись нищим, бегает по острову и по своему собственному дворцу и подглядывает в замочные скважины, пытаясь выследить Пенелопу, увидеть ее в неприличной ситуации: раздвинув ноги, лежащей под женихом или стоящей в дог-позиции. Смущенный затянувшимися на десять песней комплексами Улисса, хитрый Гомер делает вид, что Улисс находится в военной разведке. Я не верю Гомеру! Улисс мог соорудить свой знаменитый лук еще в конце 13-й или в начале 14-й песни и перестрелять женихов в 15-й максимум. Его подглядывания во дворце с военной точки зрения вовсе не были необходимы.

Очень может быть, что одна из причин, объясняющих, почему я живу с неудобной и неспокойной Наташкой вместе, заключается в том, что я тоже, как и лысый Улисс, страдаю «комплексом женихов». В том, что, живя с Наташкой, я имею множество поводов для ревности. Ее ведь постоянно окружают женихи. И вокруг дома на рю дез’Экуфф, и вокруг кабаре на Елисейских Полях они мечут копья и диски, выхваляясь перед Наташкой плечевыми мышцами, бицепсами и трицепсами. Мудрая, как Пенелопа, она молчит, не рассказывая об этой стороне своей жизни. Даже пьяная, она выдавливает из себя только самые общие намеки на тему «Наташка и женихи». Вернувшись последний раз из Лос-Анджелеса, только и вскрикнула ночью, злая:

— Ты думаешь, я хранила тебе верность в Лос-Анджелесе?! Я ебалась, да еще как!

Вскрикнула, но подробностей не последовало.

Положив «Одиссею» на старый ковер, я, повинуясь очередному приступу любопытства и «комплексу женихов», пошел в спальню. Открыв шкаф, все полки которого теперь принадлежат Наташке, я устроил методический обыск. Ничуть не терзаясь угрызениями совести, я стал просматривать кипы Наташкиных стихов, рисунков, сделанных с нее в разное время «женихами»-художниками, выписок, изречений из умных книг, прочитанных Наташкой, визитных карточек, коллажей (сделанных ею из ее собственных фотографий), начатых и незаконченных рассказов… Протрудившись около часу и не найдя ничего нового, я уже было решил, что со времени последнего моего обыска новых вещественных доказательств существования женихов не появилось, как вдруг… из хорошо исследованной мной папки вывалился совсем неизвестный мне конверт. Поудобнее усевшись в позу лотоса, я перевернул конверт, и из него выскользнули пять фотографий.

Неизвестные мне мои внутренности, расположенные в нижней части живота, близкие к позвоночнику и заднице, подтянулись и несколько раз дернулись, предвкушая приятно-неприятное видеозрелище. Наташка в черных чулках в сеточку, в платье из кожи и кружев, лямки платья впились в голые плечи, сидит, мундштук с сигаретой в пальцах, у ресторанного стола. Рядом — жених, похожий на дикого кабана. На всех фотографиях кабан держит волосатую руку на Наташкином колене или на ляжке. Наташкина левая рука у него или на плече, или (вариант) даже обнимает его за шею. И она, и «жених» — пьяные. Это видно по нечистым, сальным улыбкам, по лоснящимся, по-видимому от пота, лицам. У «жениха»-кабана короткие волосатые руки, высоко облысевший спереди череп, неприятные тугие уши. Сквозь нью-вэйв черные очки в белой оправе наглые глаза Наташки пялятся на меня. Серьги из стальной проволоки, свернутые в форму гранаты-лимонки, свисают с ушей. Серьги подарил ей я. Моя кожаная фуражка — осколок нью-йоркского, гомосексуального периода моей жизни — у нее на голове. Мне становится понятно, почему фуражка оказалась прожженной изнутри, а одна серьга-граната потеряна… На самой похабной фотографии у Наташки и жениха, прижавшихся друг к другу, пьяные улыбки до ушей. Наташка сбросила лямки платья с плеч и нагло выставила в объектив голые груди. По сути дела, она до пояса голая. На предплечье отчетливо виден синяк. Жених волосатой рукой держит, приподняв, рюмку водки. Другая рука переползла Наташке на пизду. Я разложил фотографии на полу и стал думать. Мой папа, капитан МВД, на моем месте пришел бы в ужас и выгнал бы мою маму из дому или даже убил бы. Из пистолета Токарева 7,62. Пистолет постоянно находился у нас в доме. А я? Такие синячки на предплечье… Я встаю, беру с Наташкиного стола лупу и, усевшись на прежнее место, вглядываюсь сквозь лупу в фотографию… Такие синячки появляются у женщин именно на предплечье через день после того, как ее крепко удерживают, чтобы она не ушла, или сжимают, когда лежат на ней (и властно придавливают женщину к постели)… Перевернув фотографию, я обнаруживаю дату фотомата: 13 июля. Как раз в это самое время я находился в Нью-Йорке. Или в Коннектикуте у бассейна… Воспользовалась случаем. Однако разберемся. Я без особого удовольствия коротко выебал в Нью-Йорке нескольких дам. Кроме этого, несколько дней подряд, находясь в состоянии охуения от драгс, ебал несвежую женщину-драгдилера. Это было мерзкое… и приятное любовьделание, признаюсь… Однако я не сидел с драгдилершей в ресторане, полуголый, наружу хуй, и не позволял себя в этом виде фотографировать. Посему я приличный, а Наташка неприличная. «Уф! — вздохнул мой папа Вениамин где-то в глубине меня. — Неужели ты это так оставишь, дурак? Она наставила тебе рога!»

— А я наставил ей. Неужели непонятно… И что за выражения, отец? Не будь старомодным. Я говорил вам с матерью в свое время: «Переселяйтесь в Москву. Харьков давит на вас своей провинциальностью. В Москве вы волей-неволей приобрели бы более или менее передовые взгляды».

Недовольный и смущенный отец спрятался, а я вернулся к своим проблемам. Я вспомнил стыдливый взгляд тигра, встретившего меня в августе в аэропорту. И его осторожную реплику в ответ на мое «Ебалась?» — «Сам ты ебался». Разберемся. Положим, я не мой папа Вениамин, ебалась так ебалась. И я ебался. Но это она утверждает, что любит меня более пылко, чем люблю ее я. Что это она, страдалица, первый год нашей жизни мучилась и страдала от моей холодности и даже, как она утверждает, безразличия. Что ж она так легко свалилась в постель с кабаном? Едва я улетел.

За разъяснением я решил обратиться к Наташкиному дневнику. Я читал уже ее летние записи, и несколько раз даже, но, может быть, я что-то проглядел. Развязав кожаный шнурок, стягивающий голубую папку (с обложки с невинными лицами смотрят поляроидные Наташка и Лимонов — дружная влюбленная пара), я залистал дневник. Первая же запись, внесенная ею в мое отсутствие, оказалась неожиданно короткой и оправдывающей подозрения:

«11 июля. Уничтожила из дневника девять листов. Никого они не касаются, кроме меня. Вот так».

Дальше то твердым трезвым, то разбросанным нетрезвым почерком следовали записи о праздновании четырнадцатого июля в Париже, о кабаре, о подруге Нинке. Заскучав, я злился на секретчицу, но вот, полупьяным почерком написанная, появилась важная информация. В прошлый обыск я ее пропустил.

«Человеку, который будет читать это (самой себе). Ты думаешь, я все пишу? Я вот даже девять листов выдрала и почему? — стыдно. Перед тобой. Хотя нет, хуй с тобой! Перед Лимоновым. Ведь если я заглядываю в его тетрадки, то и он может… Дневник — это ложь! Его можно вести, только если живешь один или если есть куда спрятать, и то… Что значит спрятать? Кто ищет — тот всегда найдет… не на 100 процентов в это верю, но уж тетрадку-то найдешь…»

На тех девяти листах, очевидно, были изображены в словах именно те живые картинки, каковые страстно желал увидеть, нервно бродя по своему оккупированному женихами дому, одетый в лохмотья нищего Улисс. Если Наташка не верила в возможность спрятать тетрадку, может быть, она верила в возможность спрятать девять листов. Вдохновленный комплексом женихов, заставившим Улисса много раз пересекать моря и острова и даже однажды углубиться в царство мертвых, я снял со шкафов Наташкины чемоданы и попытался найти девять листов среди неиспользуемых ее одежд. Покончив с чемоданами, увы, ни в одном из них не оказалось двойного дна, я приподнял ножом края ковра по всему периметру комнаты и пошарил под ним рукой. Ничего. Я задумался было над тем, не сдвинуть ли мне с места шкафы мадам Юпп, дабы проверить подковерье под шкафами, но раздумал, решив, что лень Наташки все же превышает ее осторожность и любовь к сохранению старых бумажек. Я вновь перелистал хорошо знакомое мне портфолио модели и вновь перетасовал хранимые ею многочисленные письма. Безрезультатно.

Устав, весь извозившись в пыли, вспотев, я внезапно взглянул на свои грязные ладони и расхохотался.

— Блядская природа! Сколько хитрых ходов, блистательных маневров, западней, подлых приемчиков, вроде подброшенных вовремя (именно когда уже поверил в преданность красноволосой подружки) пяти фотографий, и все для чего? Чтобы коротко остриженному мускулистому русскому мужику было приятно водить членом в щели русской девчонки с красной гривой и обожженной левой сиськой. Блядская природа! Вот ее преступная цель!

Тени женихов, до сих пор рассчитывавшие, что я выброшу что-нибудь глупое, с применением ножей, стрел или Токарева 7,62, разочарованно удалились, услышав мой хохот. За ними ускользнула и недовольная тень моего отца.

— Блядская природа и блядский тигр! Интересно, как такое существо образовалось. — Я вытер слезы, выступившие в глазах от смеха.

Символ Наташки — восклицательный знак. Он же — самый употребляемый ею из всех знаков синтаксиса. Во всех Наташкиных бумажках, начиная с самых ранних, — повсюду кнуты восклицательных знаков. Бушуют страсти. Как же получилась такая Наташка? Упершись спиной в кровать и уставившись в стену, я попытался просмотреть ее жизнь. Замелькали титры фильма «Наташкина жизнь», засветились и пролетели царапины, в желто-черных картинках замелькал советский город Ленинград, его дворцы и набережные. Наташка родилась, и через два дня умер ее отец…

…Кладбищенская сцена. Кусты, деревья, крупные женщины Наташкиного рода, высокие и широкие, в больших платьях с плечами, выстроились по одну сторону гроба, из него носом вверх выступает мертвец, нижняя часть тела скрыта в цветах. Множество женщин и только один мужчина у гроба, пропорция в точности соответствует демографическому разделению советского населения по полам, даже через пятнадцать лет после войны. Простите, два живых мужчины и один мертвый. Мальчик-подросток со светлым чубом стоит над профилем отца и глядит на мертвого с недоумением. Старший брат Сергей. Заплаканная Наташкина мама в крепдешиновом платье. У мамы Наташкины брови и Наташкин нос. Наташка в пеленках осталась дома на Сенной.

Флешбэк. Отец — живой, задолго до того, как стал отцом Наташки, только что ставший отцом Сергея. Еще война. Отец стоит у пушки, длинный ствол отпрыгивает, выбрасывая снаряд. Сержант береговой обороны города Ленинграда, обильно-волосатый, круглоголовый, с небольшими усами, в тельняшке и матроске с белым воротником, отец глядит на меня и в спальню на рю дез’Экуфф, недовольный мною.

«Смотри мне, — говорит он, положив одну руку на сложный фундамент своей тяжелой, как памятник, пушки, — будешь плохо обращаться с моей дочерью…» Отец показывает мне кулак. Из-за пушки выходит номер второй орудийного расчета — на полголовы ниже Наташкиного отца шибздрик, товарищ с орденом на матроске, и тоже грозит мне кулаком. Лица их вдруг застилает пороховым дымом…

Выждав, когда дым рассеется, я запальчиво кричу:

— Не грози мне, пожалуйста, кулаком, товарищ старший сержант! С дочерью твоей обращаюсь я хорошо. И люблю ее. Хотя и не так, как она хочет, без истерики. А вот она — пьет, хулиганит и безобразничает. Сидит в ресторанах, вывалив груди на публику, а потом (или до этого) ебется с похожим на дикого кабана типчиком. Вот так…

— Не может быть! Чтоб Егорова Наташка?.. Никогда! — возмутился честный, но, видимо, не очень умный приятель.

— Может, и есть! — сказал я спокойно. — Вообще сейчас все ебутся…

Маленькая Наташка бежит по снегу. На ней круглая шапка с завязанными ушками. Холодно, морозно в Ленинграде в этот день. Наташка в шубке выше колен, в теплых шароварах, заправленных в высокие валенки с калошами…

— Хорошо, девочка, именно там и стой! — кричит ей фотограф в очках.

Приглядевшись, я узнаю в фотографе себя. Наташка останавливается и обеими руками прижимает к груди медведика — руки в варежках. Моментальный фотограф Лимонов поставил ребенка на фоне заснеженного памятника Петру Великому на лошади.

— Улыбнись, девочка! — командует он.

Девочка улыбается, растянув уже тогда большой ротик, по краям образуются две запятых. Прядка волос падает из-под шапки на лоб. Моментальный снимок переходит в ведение министерства внутренних дел по делам несовершеннолетних.

Решив вдруг сравнить шестилетнюю Наташку с современной, я быстро прогнал фильм вперед — скоростная перемотка тысяч метров пленки. Быстро увеличивающиеся части тела растущей Наташки не успевали отлепляться от пейзажей, на фоне которых они находились, и — щелк — фильм остановился на сейчас и сегодня… Внутренности кабаре «Санкт-Петербург». Закулисы. Наташка, певица ночного клуба, в центре, с флангов две ярко накрашенные, как и она (ночной мейкап), псевдоцыганки. Ноги две коровы и тигр подняли вверх, поставили на кожаное сиденье. Крупные ляжки оголились, выскользнув из кабарешных юбок. Загребущие руки псевдоцыганок, одна из которых румынка, другая — полька, вилками зацепили Наташку под руки. Как и ее подруги, певица скалится намакияженным лицом во весь свой десятисантиметровый рот и держит в руке не белоухого медведика, но вонючую американскую сигаретку. К талии черной бархатной юбки (кружева к подолу пришивал я) приколота золотая роза, а от розы вниз свисает черного же бархата, в золотых и серебряных нитях, шарф. На Наташке белая, в пышных, слоями расположенных, как ветви на заснеженной ели, кружевах, блузка. Ей протягивают бокал с шампанским.

«Лучше бы с медведиком всегда», — грустно советую я.

Певица кабаре высовывает мне язык. «Какой ты дурак все-таки, Лимончиков! В твоем возрасте уже пора знать, что согласно условиям игры девочки обязаны вырастать, терять невинность, выходить замуж несколько раз, ебаться с двумя и тремя самцами, с армянином, у которого большие яйца, с таксистами, солдатами и мафиози… Приезжать в Париж и петь в кабаре…»

И вот я проститутка… я фея из бара,

Я черная моль, я летучая мышь.

Вино и мужчины — моя атмосфера,

Привет, эмигранты! Свободный Париж!

— пропела Наташка. «Глупый Лимончиков…»

«Бросай своего писателя, Наташка! — сказала та цыганка (румынка), зашелестев золотой юбкой. — Ты молодая и красивая. Что тебе сидеть с ним в Марэ в подслеповатой квартирке. Были бы у него хотя бы деньги. Гуляй, Наташка, чтоб было что вспомнить!»

«Правильно, Мариула!» Аккуратная Нинка, в этот вечер заставившая богатого самца пригласить ее на икру и шампанское в «Санкт-Петербург», появилась в кадре загорелая и в белом пиджаке. «Я только что приехала из Биаррица. Надо ехать, Наталья, кто бы, куда бы, когда бы ни звал! Надо ездить и быть там, где они. Иначе так ничего и не увидишь и просидишь в Марэ или хуй там его знает где… с Лимоновым…»

Я прыгнул в фильм и развернулся, чтобы дать Нинке в ухо. Но в последний момент пересилил страсть и, оставшись цивилизованным, опустил руку. «Ты чему ее учишь, пизда! Не сравнивай ее с собой. В отличие от тебя у Наташки есть по меньшей мере два крупных таланта: голос и резкий, мужской стиль в прозе! У нее другая дорога в жизни! Что есть у тебя, женщина с маленькой головкой, в твои 34 года? Сына, единственный объект, созданный тобой, ты бросила. Хоть один человек есть в мире, которому ты действительно нужна? Ты, а не твоя пизда? Еще лет пять, и рожа твоя сморщится, жопа усохнет, и тебя перестанут звать в Биарриц… И что тогда ты будешь делать? Жить ведь придется еще долго, еще лет сорок минимум. Вернешься к честному Жаку или запьешь? Ездить она, блядь, хочет. Что вы все носитесь как охуевшие по планете со своими пёздами? Не только у вас есть пёзды…»

Нинка не обратила на мою речь ни малейшего внимания, я был, оказывается, никому, кроме Наташки, не видим и не слышен. Румынка же Мариула продолжила соблазнение тигра: «Наталья! Сейчас придет мой приятель, принц, с друзьями! Поедем к ним в отель, а? Две тысячи за раз дают!»

Однажды, вспомнил я, Наташка явилась в пять утра с двумя тысячами франков, полученными, как она тогда объяснила, в благодарность за песни. Может, не за русские песни, а за раз? Может быть, я на самом деле живу с проституткой и она умело водит меня за нос? Ебаные пиздострадатели принцы, шейхи, нефтяные магнаты из Техаса и торговцы оружием, домогающиеся пизды за любые деньги. Они развращают наших женщин…

Так как я не желал больше лицезреть совещание баб, занятых проблемой, как бы подороже продать свою пизду, я крутанул фильм Наташкиной жизни назад и попал на прелестную сцену…

Восьмилетняя Наташка в сандалетах и коротком платьице с вышивкой, сопровождаемая тучной бабушкой в соломенной шляпе, возвращалась с алуштинского пляжа. Мокрые волосы малышки были гладко зачесаны назад. «Здравствуйте, внучка и бабушка!» — приветствовал я их, вскочив в фильм и выйдя им навстречу из-за татарского кустарника.

«Чокнутый какой-то…» — прошептала бабушка Наташке. На всякий случай бабушка положила руку на спину внучке, как бы защищая ее от непонятного типа. От моря шли искупавшиеся советские люди. Мужчина, на ногах сандалии, штанины закатаны до колен, нес авоську, полную мусора, и в другой руке футбольный мяч. Мне показалось, что он готов защитить советских внучку и бабушку от подозрительного иностранца. Советского мужчину хлебом не корми, дай ему возможность защитить внучку с бабушкой. Как бывший советский мужчина я отлично знал это, потому, состроив равнодушную физиономию, я отправился в сторону моря и, лишь сделав с полсотни шагов, оглянулся. Наташка-девочка, хитро улыбаясь, тоже обернулась и глядела на меня из-под руки бабушки. «Всему свое время. Не забегай вперед!» — раздался гулкий голос с небес. Я испуганно задрал голову вверх, к вершине высокого обелиска, увенчанного крупной красной звездой. «Кто это?»

«Какая тебе разница. Оставь девочку в покое. Она не поймет тебя сейчас. Как не поняла маленькая Лариса Дворкина, которую ты заманил в подвал конфеткой, развратник, и, стащив с нее трусы, исследовал ее анатомию. Тебе было тридцать лет, а ей — пять. Всему свое время». Сердитая красная звезда замолкла.

«Мне иногда кажется, что маленькие девочки тоже все понимают», — пробормотал я.

Я вновь влез в фильм, когда Наташка училась уже в пятом «А». Я посетил школу, где в этот день был первомайский утренник. Наташка надела поверх формы белый передник, а на гладко зачесанные волосы приколола сзади белый капроновый бант. Выглаженный, свежий алый галстук был аккуратно повязан поверх крахмального кружевного воротничка. Я немедленно затесался в толпу родителей, сидящих и стоящих в физкультурном зале, где происходил утренник. Желая рассмотреть в подробностях церемонию (особенно меня интересовал момент, когда она подойдет отрапортовать к директору школы, проскороговорить обычные гладкие фразы советских пионеров. Как девчонка справится с ролью, не заорет ли вдруг: «Я ебала тебя в рот! Столик мадам Юпп он чистит!»), я постепенно продвинулся вперед к самой эстраде. «Видать, иностранец! — зашептались в толпе. — Из Польши или ГДР». Я испуганно вспомнил, что в Париже 1986 года мужчины одеваются несколько иначе, чем в Ленинграде 1970-го, и решил слинять, пока не арестовали. Пятясь и выбираясь из толпы наряженных родителей, моргнув Наташкиной маме и братишке Сереже по пути, я еще раз внимательно осмотрел нужную мне пионерку. Что-то в ней уже изменилось, я ей уже не доверял, как доверял девочке с медведиком и девочке с бабушкой. Наташка в белом фартуке и пионерском галстуке уже что-то знала. «5-й „А“… — бормотал я, выбираясь из толпы. — Знаем мы этот 5-й „А“… Уже небось менструация началась…» Посчитав в уме, решил все же, что рановато. Но и ждать недолго.

Как обычно бывает, переходный возраст оказался самым неуловимым, то являлась на экране все та же, увеличившаяся пионерка, то уже совсем не пионерка. Хулиганка скорее. Погоняв фильм туда и обратно, смирившись с невозможностью поймать момент перевоплощения Наташки с медведиком в руках в Наташку с членом во рту, я навел фокус на зеленую пастораль. У мелкой речки, на фоне летних пышных кустов возвышалась на пятнадцатисантиметровых толстых каблуках Наташка. Торс молодой кобылки был затянут в не понравившиеся мне, узкие, до самых колен, шорты и белую тишот без рукавов, выдававшую большую грудь. Глаза ее уже защищали темные очки. Было уже стыдно перед Лимоновым. Слева в пастораль затерлась дрожащая чья-то высоко поднятая удочка. На одну ногу Наташка оперлась, другую выдвинула вперед, чуть согнув ее в белом колене. Лицо кобылки было спокойным и круглым, как ее колено. И сытым. «Разумеется, — с отвращением прокомментировал я. — Спокойным и сытым его делает хозяин удочки или его друг, „женихи“ за кадром». Впервые за весь фильм «женихи» появились в жизни Наташки. Недовольный ее поведением (выперлась с «женихами» за город!), я поспешно избавился от девицы на каблуках.

Следующей заинтересовала меня девочка, лижущая мороженое. Она также прятала глаза за темными очками и похабно слизывала мороженое языком снизу вверх, как член. Я неодобрительно покачал головой. На пальцах девчонки находились целых три перстня с массивными камнями — признак дурного вкуса. Невозможно было разглядеть, что это за камни, но я готов был держать пари, что искусственные. Рядом с Наташкой смотрела на плавающих в пруду лебедей другая девчонка и… «жених». Лысоватый, вдвое старше малолетних потаскушек, усач. Раскрыв рот, большим горячим языком Наташка с перстнями зализывала свое мороженое… От языка и мороженого подымался парок… И плавали лебеди в пруду, красивые только издали.

Еще одна пастораль скрывала в себе сюжет посложнее. Наташка, в белом лифчике и купальных мужских (фу, мерзость какая!) трусиках, пыталась взлететь, покинув лодку и песок. Голова ее была запрокинута назад, глаза глядели в небо, руки были широко раскинуты крыльями, и одна нога даже уже оторвалась от песка…

Трижды ебанный телефонный звон оторвал меня от понравившейся сцены. Я побежал к артерии, связывающей меня с миром, как древние горожане бежали к реке, на которой появились неопознанные еще корабли. На ходу я поглядел на часы. Два ноль пять.

— Хэлло?

Кто-то молчал и дышал в трубку…

Клубок червей распутался

Домой она не явилась. Ее поведение непредсказуемо. Когда Наташка не является домой после ссоры или размолвки, ему хотя бы понятно почему. Не явиться после телефонного звонка «Я так люблю тебя, даже страшно!» — стыдно. Обстоятельства, очевидно, подхватили ее под руки и утащили. И она им нисколько не сопротивлялась. Может быть, поклонник — кувейтский старый генерал — пригласил ее после закрытия «Санкт-Петербурга» в «Кальвадос»? Может быть, торговец оружием Омар Резвани вместе со свитой увлек Наташку в дьявол знает каком направлении? Или фальшивая цыганка-румынка позвала ее в отель к командировочным техасским или гонконгским бизнесменам заработать пару-тройку тысяч?

«Романтическая жизнь с певицей кабаре имеет множество неприятных сторон», — размышлял он, лежа в холодной спальне и прислушиваясь к каждому автомобилю, протискивающемуся по рю де Розье. Свернет ли на рю дез’Экуфф или проедет дальше? В любом случае все автомобили сбавляли на углу скорость, ибо рю де Розье сужается и искривляется в месте впадения в нее рю дез’Экуфф. Приходилось приподнимать голову с подушки на решительно все проезжающие автомобили. Писатель привык к разорванному на несколько кусков сну, но сохранившаяся вопреки здравому смыслу задавленная тревога самца на тему «моя женщина в ночном городе» заставляет его порой вскакивать с постели. Он встал, прошел в прихожую и поглядел в окно. Глухо, как на ночной деревенской улице. Он прошелся по квартире и лег в постель. Истошным голосом заорал вдруг пьяный. Известный ему местный пьяница, напивающийся раз в неделю и орущий всегда одно и то же. Было ясно, что сейчас он спустится вниз к рю Ризоли и с ним спустится и умрет его ритуальный крик.

Супермен выработал свой стиль борьбы против разрушительницы, и в основе его лежит невозмутимость. Он живет с Наташкой по методу, предложенному телерекламой сыра «Бурсин». Крепколицый миляга в смокинге преспокойно намазал на тост сыр и элегантно поедает его, в то время как вокруг обваливаются потолки, рушатся стены, вьюга ворвалась в дом, и вот сидит уже он за столом в зимнем поле. А храбрец ест себе сыр и отхлебывает вино из высокого бокала. И напевает:

Вот эвэр хэппэн

Хэппэнс фор гуд…

Утром он сел за стол и продолжил выстукивание романа. Сидя в чистом поле. Понятия не имея, где его баба.

«Хуй ты меня разрушишь, Наташенька!»

Он проработал до четырех часов. Когда супермен сгибался с гантелями, лежа на полу, закипел, как чайник, телефон. Смущенный голос Генриха произнес:

— Эдвард?.. Вы только, пожалуйста, не сердитесь. Наташа сидит у меня…

— Вы хотите сказать, что она провела ночь с вами? — ехидно заполнил паузу супермен.

— Ну нет, что вы… Она только что пришла. Она просила меня позвонить вам… — Генрих нервно захихикал. — Дело в том, что Наташа боится идти домой. Она просила меня спросить у вас, если она сейчас придет, вы не станете ее ругать?

— Нет, я не стану ее ругать. Она путает меня со своей бабушкой… Она пьяная, Генри?

— Не очень… — Генрих замялся. — Возбуждена…

Возбужденная женщина явилась, когда он сидел в спальне, на краю кровати, и смотрел ТиВи, позаимствованный у отбывшего в Сенегал на два месяца друга Димитрия. Черно-белые, с прыгающими носами и губами полицейские охотились за столь же плохо выглядящими преступниками. Порой ноги всей компании вдруг ломались в коленях и загибались под экран или под их автомобили.

Шумно захлопнув дверь, она вызывающе выдохнула «Привет!» и сразу же прошла в большую комнату. Не увидев его там, она, с большим, чем это было уместно, подъемом закричала:

— Ты где?!

— В спальне.

Она нестойко подошла к дверям спальни.

— Телевизор он смотрит! — В голосе было презрение.

— Смотрю, — согласился он спокойно. Он и в самом деле был спокоен. Главное, что хулиганка жива и вот пришла домой.

Уйдя в глубину квартиры, она сбросила туфли и стала раздеваться. Он чуть убавил быстрые галопы Моцарта, которыми метр-ан-сцен снабдил полицейский фильм. Совсем голая, она выросла на пороге.

— Почему же ты меня не спросишь, где я провела ночь? — Ленинградская девочка смотрела на супермена с вызовом. На лице, правда, появилось больше деталей: темные круги несмытой краски вокруг глаз и грива ало-большевистских волос вокруг физиономии, но девочка была та же.

— Ну и где ты провела ночь? — спросил он, уставившись в ТиВи, спокойно побеждая ее страсти своим характером.

— Я провела ночь с Леной! — торжественно прозвучало в голосе Наташки.

— С Лёней… С каким Лёней? — спросил он невинно.

— С Леной! С твоей бывшей женой!

— Ну и как, хорошо было? Надеюсь, ты получила удовольствие.

— А… Ничего особенного. И что ты в ней находил! — Очевидно, гордая собой, но разочарованная его спокойствием, она прошла в ванную. — Тебе все равно, что бы со мной ни случилось!..

Супермен улыбнулся. Разумеется, ему не все равно. Первую ночь, когда она не пришла домой, он был пьян и частично спал. Вторую ночь не спал вовсе. Когда ссоры и походы к Нинке участились, он привык и, отключив телефон, спит теперь более или менее. А что делать, жизнь продолжалась даже у печей Аушвица.

Она вышла из ванной и, войдя в спальню, включила ТиВи. «Я хочу ебаться! Выеби меня!» — заявила она капризно. И, легши на спину, раздвинула ноги. Он решил подчиниться обстоятельствам…

Лежа на теплом, большом теле, он чувствовал, что Наташка явно получает дополнительное удовольствие от того, что провела ночь с его экс и теперь делает любовь с ним. Сопит, пыхтит и стонет с энтузиазмом. Что ж, пусть получает, ему не было жалко. Он? Он тоже получал дополнительное удовольствие от нее, храброй и страстной. Хотя ему, скептику, природа женщин была куда более ясна теперь, чем когда он был юношей. Он вспомнил, как, будучи в возрасте Наташки, он впервые сделал любовь с предательницей, с его женщиной, пришедшей от другого мужчины. Она не знала, что он знает, что она пришла от другого мужчины. Но как она была счастлива! Он наблюдал за нею тогда, за той женщиной, пристально. Как она была горяча, агрессивна, как хотела его! (Он на всю жизнь запомнил движения и запах женщины, пришедшей от другого мужчины, и теперь, ему кажется, может безошибочно определить женщину, пришедшую от другого мужчины.) И никакого чувства вины не было заметно в ее поведении! Только удовольствие. Чувство вины пришло позже, он навязал ей чувство вины, когда через несколько недель сказал ей, что знает, знал тогда, от кого она пришла к нему. Трус, мальчишка, дурак, — несколько недель он получал повышенное удовольствие от своей «оскверненной» подруги. И все же, трус, мальчишка, он высказал ей упреки своего самолюбия, своего молодого, поганого «я» и выставил ее из своей жизни. Сейчас бы он этого не сделал. Та женщина (он верит в это и сейчас) любила его, а не мужчину, от которого она явилась к нему в тот далекий вечер. Прервав ту связь, он что-то потерял, хотя и тогда он не верил в вечную любовь, не собирался прожить с той женщиной всю жизнь и умереть в один день. Однако та любовь закончилась неестественным образом. Нужно, чтобы любови заканчивались естественно.

Наташка и супермен кончили вместе. Может быть, призрак третьего участника акта — графини — помог им в трудном деле одновременного оргазма. Еще похмельно пьяненькая Наташка курила и разглагольствовала.

— Я сама позвонила ей. Сказала, хочу познакомиться. Она согласилась («приходите, Наташа»), дала адрес. Она живет в квартире Любы, ты ее знаешь? Муж Любы тоже индустриалист, как и муж твоей Лены.

— Скорее твоей, чем моей. Ты о ней вспоминаешь несколько раз на день, не я. Надеюсь, теперь, когда ты выспалась с ней, ты успокоишься?

— У нее такая толстая жопа, Лимонов! — Наташка радостно засмеялась. — И щеки! Елена Прекрасная — самая красивая женщина России!.. Ха-ха… У красавицы мясистые щеки. У нее даже колени жирные! Эх ты, Лимонов, расписал ее в своей книге…

— Я был в нее влюблен и, как все влюбленные поэты, восхвалял предмет обожания. Я никогда не считал ее эталоном красоты, но она красивая женщина…

— Толстожопая! И такая же, как ты, бездушная. Механическая. Вытащила всякие штучки, приспособления, хуечки, плеточки, вибраторы… С собой, что ли, возит. Фу!

— Зачем же ты к ней в постель полезла, если фу?

— Интересно было узнать, что в ней такого особенного…

Он хотел сказать, что добрая львиная доля особенного содержится не в экс-жене, но в его, писателя, таланте, сумевшем создать в словах особенную Елену, но не сказал, боясь показаться хвастливым. Он хохотал и был в настроении. В конечном счете ему было лестно, что ради него женщины совершали прошлой ночью нелепейшие поступки, а он себе спал как ангел или буржуа.

С квартиры на рю дез’Экуфф их в конце концов попросили уйти. Седовласая мадам Юпп не была плохой женщиной, но была чрезвычайно порядочной женщиной. Живя в своем загороде, она наведывалась в Париж лишь раз в месяц, чтобы получить от жильца Лимонова квартирную плату в банковских билетах плюс несколько билетов за электричество и телефон. Кто-то настучал на них мадам.

На такой улице, как дез’Экуфф, невозможно было скрыть такого зверя, как тигр. Очевидно, Наташку видели пьяной. Владельцы маленьких лавок, местные молодые и не очень молодые парни, общество улицы, здоровались с ней слишком развязно, не раз замечал писатель. С ним, после трех лет жизни на улице, здоровались только консьержка его дома и ее дети и консьержка соседнего дома, того самого, многострадального, уже три года перестраиваемого. Разумеется, в первые месяцы жизни писателя на рю дез’Экуфф его, проходящего по дну тесного ущелья, пытались задрать, познакомиться и вовлечь. Несколько раз вежливо, но неуклонно отведя притязания на дружбу или вражду, он завоевал право быть человеком-невидимкой. Он не сомневался в том, что он им не по зубам. К нему не умели приставать даже в Нью-Йорке. Конечно, его можно было побить, как всякого другого человека, но для этого нужно было его особенно возненавидеть. Его, глядящего на уличное общество пустыми глазами все повидавшего в жизни человека, побывавшего в КГБ и FBR, бывшего любовником жены мафиози, работавшего в гарлемском госпитале, прожившего год в отеле, где жили только черные, чем они могли запугать? Они тоже стали смотреть на него пустыми глазами.

На Наташку уличное общество или «евреи», как писатель и подружка (впрочем, вполне дружелюбно) их называли, глядели живыми глазами. Ей кричали «Наташа!», и бежали пожать руку, и лезли целоваться. На ломаном английском ей много раз предлагали ее выебать. Испуганный старик, владелец магазина, предлагал ей деньги за то, что она пососет ему хуй. Обычно писатель и Наташка смеялись над сексуальной озабоченностью уличных мужчин. Когда же Наташка жаловалась писателю на непристойные предложения, он разумно отвечал, что она сама виновата. Нельзя разгуливать по улице пьяной вдрызг и в разорванной юбке, как случилось однажды, и впоследствии требовать, чтобы к тебе относились как к английской леди. И в особенности учитывая североафриканское происхождение большинства населения их квартала. Для них пьяная женщина автоматически — блядь.

На эти разумные замечания писателя Наташка отмалчивалась.

Короче говоря, кто-то настучал мадам. Может быть, консьержка, может быть, обе консьержки вместе. Может быть, совет владельцев квартир, собиравшийся на заседания раз в полгода. Может быть, мясник, булочник, продавец журналов и газет или толстый старик, запирающий и отпирающий синагогу. Сообщили о том, что писатель живет с алкоголичкой и блядью (вариант — с проституткой) и скандалисткой. О том, что писатель живет с девушкой, мадам, очевидно, знала тотчас же после появления девушки. Но, очевидно, лишь постоянно поступающие донесения о свежих (неизвестных писателю, так как некому было ему о них рассказывать) приключениях Наташки на улице довели мадам до необходимости принять решение. И мадам приняла, она попросила, чтобы писатель нашел себе другую квартиру.

— Видите ли, месье Лимонов, — сказала мадам, — ранее я сдавала только большую комнату студентам, а маленькую спальню я сохраняла за собой. Я имела возможность, когда хотела, оставаться и жить в Париже. Я хотела бы вновь иметь эту возможность, ибо, сообщаю вам это по секрету, мои отношения с мужем становятся все более трудными. Я вас не выгоняю сегодня, ищите спокойно, но…

Писатель подумал, что обоим Юппам за шестьдесят и, пройдя вместе через Бельгийское Конго плюс еще неизвестное количество приключений, маловероятно, чтобы эти крепкие люди вдруг разнервничались до степени невозможности видеть друг друга. Платящий безотлагательно, день в день, все причитающиеся ему суммы до сантимов, как жилец он был неуязвим. Мадам сама не раз делала ему комплименты по поводу того, какой он «фэр гарсон». Следовательно, причина была в его подруге. Было ясно, что легенда Наташки (о существовании которой ни он, ни дипломатичная мадам не обмолвились и словом) вольно носится по рю дез’Экуфф.

Писатель даже допускал, что в пьяном виде его подружка, может быть, выеблась с каким-нибудь владельцем магазина, с одним из парней с улицы, может быть, даже с двумя сразу. Трезвая, она бы этого не сделала. Если она преспокойно встречалась несколько раз с юношей с плачущим лицом, то почему она не смогла выебаться, пьяная, с парнем со «своей» улицы? Наташка утверждает, что впоследствии помнит все, что произошло с ней в пьяном состоянии. Писатель, однако, не был уверен в этом, и фамильярность, с какой парни с их улицы здороваются с Наташкой, его настораживала.

Он начал искать квартиру, и это занятие обещало быть неприятным, тяжелым и длительным, как тяжелая болезнь. Не говоря уже о том, что он был «проклятым иностранцем», ему еще посчастливилось иметь «либеральную» профессию. Правда, у него была надежда. Он был владельцем черного портфолио с титулом «Пресс-клипс» на обложке. Портфолио скрывало сотню статей о нем, писателе, в различных газетах и журналах мира. Во французских тоже. Его называли «мощным талантом, пришедшим с холода», и статьи часто сопровождались фотографиями писателя. Увы, он быстро обнаружил, что всей его книжной славе и фотографиям на страницах мировой прессы агенты недвижимости и владельцы квартир предпочитали ежемесячно получающих заработную плату нормальных рабов общества. Или даже студентов, за которых контракт подписывают родители…

В эти грустные и хлопотные дни, недели и месяцы, произошло, однако, и несколько позитивных событий. Совершенно случайно вдруг разрешилась загадка столкновения, случившегося на углу рю де Розье и рю Фердинанд Дюваль. И писатель избавился, хотя бы частично, от паров собственной паранойи. Сидя у столика мадам Юпп, попивая чай, художник по кличке Рыжий, новый приятель писателя, рассказывал, как его пытались ограбить. Красивая девушка увлекла Рыжего за собой вверх по лестнице дома на рю Риволи, а спускавшиеся как бы случайно навстречу двое юношей выстрелили в Рыжего из газового пистолета. Опытный Рыжий, в возрасте двадцати двух лет прыгнувший из иллюминатора советского траулера в канадские волны, умудрился не вдохнуть газ и, прикрывая нос шарфом, выбежал на улицу…

— С преступностью не могут справиться, французы! — заметил Рыжий укоризненно. — Им бы нужно советскую власть на год установить, чтоб порядок навести на улицах…

— Потом ведь не отменишь. Мелкому буржуа советская власть очень подходит. Он только этого не знает…

— А сегодня днем… — Рыжий наклонил только что остриженную писателем ярко-рыжую голову (он явился к писателю постричься к чаю), — можешь себе представить, стариканчик, один псих ударил меня на бульваре Севастополь. Я иду, смотрю себе на баб, на жопы, на ноги… Теперь опять хорошо стало… бабы опять стали носить чулки, а не брюки, опять появилась нога на улицах. Есть на что посмотреть… НОГА!

— Ближе к делу! — попросил писатель.

Рыжий любит растекаться мыслию по древу, и особенно растекаться мыслию по женским телам. Он охотник за женщинами. Он может целый вечер рассуждать о достоинствах различных видов женских чулок, если его не остановить. Особенно его распаляют черные чулки с узорами, самые дорогие. Но Рыжий — бедный, вкусы у него не по средствам.

— Ближе к телу! — сострил Рыжий. — Значит, иду я не спеша по бульвару Севастополь, в кармане у меня новый канадский паспорт, только что получил в посольстве взамен просроченного, иду…

— Иди быстрее!

— Несется на меня здоровый лоб. И, проходя, как саданет меня локтем в бок! Ни с того ни с сего. Я ему крикнул: «Ты! Ты что, чокнутый, да?»

— Как он выглядел?

— Верзила. Рожа темная, в спортивном костюме. Я его вспомнил. Он таки чокнутый. Я его несколько раз до этого видел. Бежит по улицам, всех сшибая. И как таким позволяют по улицам разгуливать? В Союзе его бы ни за что на улицы не выпустили. Он же и пришить может. И ему потом ничего не будет…

— В зеленом спортивном костюме? Со свертком под рукой?

— Свертком? Нет, руки были пустые. А костюм, да, зеленый. В таких бегают, джогинг делают. — Рыжий встал и, стуча канадскими, цвета кофе с молоком, башмаками, побежал на месте, пыхтя. — Джогинг. Вперед к смерти! Ты слышал, что этот доктор, который написал несколько бестселлеров о пользе джогинг, умер, когда делал джогинг в Централ-парке? А ты что, знаешь этого шизика в спортивном костюме?

Писатель рассказал о столкновении на углу улиц еврейского квартала и поведал Рыжему о своих параноических подозрениях, о том, что он винил или CIA, или Наташку в том, что они науськали на него оливковолицего. Рыжий посмеялся над приятелем, и они еще раз сравнили детали. Сомнений быть не могло. Один и тот же тип обидел их, но только здравый смысл бывшего буфетчика с траулера сразу же поместил оливковолицего в присущую ему категорию агрессивных сумасшедших (племя их населяет все большие города мира), а писатель придумал поведению обидчика сложные, обусловленные манией величия и паранойей, мотивы.

— Чтобы CIA за тобой гонялось, стариканчик, нужно заслужить, — сказал Рыжий, разглядывая себя в зеркало и вычесывая из головы отсеченные спиральки медных волос. — Ты уже многое сделал для этого, стариканчик, я уважаю твой литературный труд, хотя ни одной твоей книги не читал… Но все же сам понимаешь, CIA — это тебе не отделение милиции в Харькове. Нужно много работать, чтобы заслужить их внимание. Однажды со мной произошел такой случай… Можно, я поставлю еще чаю?..

Прислушиваясь к очередной истории Рыжего, писатель пил вино и отдыхал. Он любил, чтобы все каким-либо образом объяснялось. Необъясненные истории волновали его, даже если проходило множество лет. Одна из историй, спасибо Рыжему, объяснилась. И как просто. Полезный человек Рыжий.

Жизнь, заметил писатель, базируясь на собственном опыте, течет по времени, как нечистая кровь, полная сгустков, судорожно. Загадки, появившиеся на свет несколько лет тому назад, скопившись, вдруг прорвали плотину времени, и одна за другой стали объясняться. Серия ударов судьбы, как бы серия приговоров суда, откладываемых до сей поры, вдруг проследовала как хорошо проведенная атака в таиландском боксе. Писатель присутствовал на чемпионате мира по таиландскому боксу в Зимнем цирке. Друг Тьерри пригласил на чемпионат писателя, у которого в тот день был день рождения. Сделал писателю подарок.

И это Тьерри сообщил Лимонову об очередном точном и сильном ударе судьбы — великолепного таи-боксера.

— Эдвард! — сказал он в телефон. — Случилось ужасное!

— С кем? — осведомился Эдвард.

Наташка сидела в спальне на кровати, курила и, напялив наушники, слушала кассету рок-группы, с которой она собиралась работать. Главным в группе был юноша по кличке Пинки. Следовательно, ужасное случилось не с Наташкой. И не с Тьерри, если он слышит его голос. Близких людей у писателя было немного.

— Фернан опять пытался покончить с собой…

— В который раз?

— На сей раз серьезно, Эдвард…

— Умер?

— Жив, но в госпитале. Выстрелил себе в голову два раза. Останется слепым на всю жизнь! — Было слышно, как Тьерри возбужденно дышал в трубку. Тьерри на пятнадцать лет младше писателя, посему у него еще очень отзывчивая душа.

— Факинг асхол! — выругался писатель. — Что за ебаная жопа! Лучше бы убил кого-нибудь!

— Они были с Адель в Бордо, в отеле. Она уснула, а он в соседней комнате колол себе героин. Он говорит, что ему внезапно стало скучно, потому он взял револьвер… У него было вначале три револьвера. Они ведь прожили восемь месяцев на Кот д’Азюр, где купили бутик. Отец Фернана дал им денег на покупку магазина. После того как бутик ограбили два раза подряд, Фернан получил в полиции разрешение на оружие. Два револьвера он продал еще на Кот д’Азюр, когда они обанкротились и решили вернуться в Париж, а третий оставил себе. Адель была против…

Тьерри продолжал повествование, но писатель уже плохо его слышал. Оказалось, что иммунитет был дан агенту дьявола Фернану временно. Оказалось, что нельзя долго находиться близко к месье Люциферу и в конце концов не обгореть в гудящем, как газовая горелка в руках рабочего, режущего трубу, пламени. Писатель сочувствовал элегантному Фернану, оставшемуся слепым, однако одновременно душу его заполнило тихое ликование по поводу того, что еще одна сюжетная линия судьбы развилась и логически завершилась. Более того, на мгновение обнажилась часть обычно прикрытого футляром механизма судеб, и можно было обозреть красно-синие скользкие жилы и вены различной толщины, временно проросшие между судьбами Фернана и писателя Эдварда, теперь рассеченные. Из сумерек памяти к нему вдруг выплыло лицо Фернана в момент, когда тот протягивал писателю стакан с растворяющимся белым порошком. Из-за головы Фернана, показалось писателю, выглянула, подмигнув Лимонову, физиономия старого французского дьявола. Интеллигентного бисексуального брюнета с крашеными волосами. Дьявол очень походил на Бодлера, может быть, он старался походить на поэта, как современные юноши пытаются походить на Джеймса Дина, а девушки — на Мэрилин Монро…

— У каждой нации своя национальная модель дьявола, — решил писатель. — Американский дьявол — скучный и толстолицый масс-мюрдерэр, с непропорционально большим задом, затянутым в непристойные джинсы, щеки и кисти рук — веснушчатые. Узкоплеч и животаст. Французский собрат его старомодно приятен, развратен, как старый граф или Жан Кокто. Французский — куда симпатичнее. Возможно, этот вывод и является ответом на банальнейший вопрос: «Почему вы живете во Франции?» — «Потому что французская разновидность дьявола мне более симпатична».

Генрих, немедленно ставший большим другом Фернана, после того как писатель познакомил их, привезя Фернана и Адель (еще не супругов) на ферму в Нормандию, посетил нового слепого несколько раз и сообщил, что Фернан держится прекрасно и получает от своего слепого состояния большое удовольствие.

— Как же, получает! — скептически комментировал писатель.

— У него есть часы, женским голосом объявляющие время, — захлебнулся восторгом Генрих. — Правда, по-английски. И он уже начал учиться азбуке слепых.

— Ужас…

— Ну почему ужас, Эдвард? Фернан держится молодцом. У него появилось желание жить. Именно теперь, когда он стал слепым… Как это ни парадоксально звучит… Он мне даже признался, что впервые в жизни он счастлив…

— О, Генри, и вы ему верите?!

— Почему нет? Ведь Адель с ним. И родители Фернана его не оставят.

— Джизус факинг Крайст! — безбожно выругался писатель. — Генри, попробуйте завязать себе глаза и прожить с завязанными глазами хотя бы день.

— Он прекрасно ориентируется, Эдвард! Мы обедали, он отлично пользовался вилкой. Правда, Адель нарезала ему стейк, но даже вино он наливал себе сам — и пролил только один раз.

— Что будет делать Фернан, когда Адель уйдет от него? У современных девушек есть энтузиазм, но на сколько-нибудь длительное самопожертвование они не способны, дорогой Генри. Разумеется, папа найдет ему бонну, но медсестра — это не Адель…

— Нет, Эдвард, я с вами не согласен. Адель — верная девушка…

Генрих такой противоестественный оптимист, что даже тошно. Через некоторое время писатель из любопытства напросился на обед, на котором присутствовали Фернан и Адель. «Счастливый» слепой, бывший вначале действительно оживленным и остривший по поводу своей слепоты, тем не менее опрокинул бутылку вина и был этим раздосадован. Пойдя в туалет (Адель спокойно осталась сидеть за столом), слепой заблудился. Выловленный из туалета, вернувшись к столу, он попытался потушить окурок о руку соседки и в конце концов, выпив бутылку вина, уснул на стуле, вытянув ноги вперед… О нет, писатель не напомнил Фернану о белом порошке и не спросил о причине, побудившей его подсунуть стакан с порошком пьяному писателю. Глядя на поникшего носом Фернана (пулевой шрам вдавил ему висок, из кармашка красивого темного костюма кровавой соплей свисал красный платок), Лимонов подумал, что Фернан получил сполна. И не в отместку за писательскую голову, также поврежденную в области висков (вряд ли Высшие Силы вмешиваются в человеческие распри), но за слишком долгое и наглое прыганье подле синего кипящего огня. За отсутствие уважения к столь серьезным вещам, как жизнь, как невидимое сплетение воль, энергий и нервных сил мира. За пренебрежение. За то, что дразнил дьявола.

И сам писатель, не получил ли он в буквальном смысле «по мозгам» (Фернан был использован как приспособление) за больного звереныша с глазами-бусинами, утопленного под окнами Бодлера? Кто знает, может быть, Высшим Силам (Богу ли, Богам, или самому Большому компьютеру, не важно) дороже был этот обосранный зверек, чем и Фернан, и писатель Эдвард, и обе Америки с Европой и Азией. Может быть, Высшие Силы спрятали в него самую основную истину — информацию. Мысль о том, что в ночь с 18 на 19 февраля Генрих, Фернан, высокий камьон и компания были брошены на него разъяренными Высшими Силами, иногда появляется у материалиста-писателя.

Здание их союза (если использовать ряд сравнений из области архитектуры) шаталось, качалось, по нему ползли трещины, как по камину на ферме Генриха, но еще не падало. Каждому строению положен свой срок падения…

Он лежал на втором этаже фермы, закутавшись в одеяло, а они там, внизу, запели. Ему хотелось, чтобы Наташка пришла и сидела бы здесь с ним и они бы мирились, но внизу захохотали и вдруг запели еще громче. К сальному голосу Генриха присоединился похабный голос Наташки:

Из-за леса выезжает

Конная милиция… (Генрих)

Становитесь, девки, раком,

Будет репетиция! (Генрих и Наташка)

— Га-га-га! — дернув струны гитары, загоготал Генрих.

— Ой, какой ужас! — басом взвизгнула довольная Наташка.

Он вскочил и надел сапоги. Конечно, это только фольклор, и они не пуритане, а современные, двадцатого века личности, но писатель был взбешен. С чего начиналась размолвка пару часов назад, он уже не очень помнил. Кажется, он предложил сделать шашлык немедленно, а Генрих настаивал на том, чтобы доесть остатки ланча и лишь позже, к вечеру, приготовить шашлык. Наташка, конечно же, приняла сторону Генриха. Она всегда принимает противоположную сторону, объединяется с врагами. Супермен-писатель не был уверен, что он всегда бывает прав, но предсказуемость ее поведения взорвала его. Он выбежал из кухни и, прибежав к ручью, текущему по земле Генриха, сел у ручья и стал ругаться вполголоса. Когда Наташка, слегка покачиваясь, пришла и позвала его обедать, он сказал, что есть не хочет и пусть она идет на хуй. И что если она всегда принимает сторону Генриха, то почему бы ей не выйти за еврея замуж и не родить ему столько же детей, сколько родила ему Майя. «Вы оба любите похабщину! Вот и будете петь про кокушки и беседовать о жопах…» Может быть, неагрессивно настроенная, она с удивлением взглянула на него и ушла, обозвав его сумасшедшим.

Когда он спускался по лестнице, они, неосознанно поддав масла в огонь, вдруг запели именно частушку про кокушки — мужские яйца, боллс.

Я жила и все не знала,

Что такое кокушки,

Ах, пока не застучали

Кокушки по жопушке!

Мерзкая частушка и взвизг Наташки в конце ее ножом полоснули по нежной в этот момент, как кремовый торт, душе писателя. Отелло быстро вошел в обеденный зал. Наташка сидела рядом с Генрихом. У камина и вокруг стола расположилось с полдюжины различных персонажей, приехавших к Генриху в Нормандию на уик-энд. Увидев Отелло-писателя, очевидно, у него на физиономии было написано, что он сейчас совершит что-либо ужасное, все замолкли.

Он обошел насильственно улыбающегося Генриха и, подойдя к привставшей со стула Наташке, хлестнул ее по щеке! И еще раз, по той же щеке.

— Ты заткнешь свою глотку наконец, мерзкая девка! — закричал он и, повернувшись, ушел из зала, не оглядываясь.

— За что, идиот?! — закричала она и нервно рассмеялась.

Он поднялся наверх и побросал в сумку свои тряпки. Надев морской бушлат, подаренный ему Наташкой, он повесил сумку на плечо и ушел.

Он не желал, чтобы его остановили, поэтому спустился по лестнице осторожно и осторожно же открыл дверь в ночь. Не пошел к воротам, но, перейдя темный двор, перелез забор в том месте, где они похоронили когда-то афганского рефюджи, и отправился в сторону деревни. Прошел по кривому мосту, под которым, холодно урча, бежала неглубокая вода, и зашагал один по узкой запущенной дороге. Деревня спала уже в этот осенний ранний час. А если кто и не спал, ставни все равно были закрыты, и только, невидимые, облаяли его попеременно несколько собак. И заткнулись, как только он сошел с их территории, — разумные деревенские стражи порядка выключились. Пройдя деревню насквозь, он поднялся на шоссе и пошел вдоль самой обочины. Время от времени по нему промазывал фарами проскакивающий шальной автомобиль.

Он решил уйти от них. Какое-то количество раз он уже пытался уйти от них, но возвращался. Осенью 1973 года, жестоко обидевшись на молодую жену Елену, ушел, разорвав свой паспорт в клочки, с московской окраины в лес… А тридцать лет назад бежал с харьковской окраины в Бразилию… Не в Бразилию, но от них… От обидчиков — родителей, жен…

В ночной природе было тихо и спокойно. Крепко пахло осенними полуразложившимися растениями. Он шел приблизительно в верном направлении — к Дьеппу. Что он будет делать в Дьеппе? Может быть, сядет в парижский поезд. Впрочем, ему было отлично известно, что парижского поезда не будет до самого утра. А может быть, он переправится в Англию? Он решил круто изменить свою жизнь, и решение кажется ему твердым.

«Какие красивые звезды надо мной! — подумал он. — Уже с полстолетия пошлым считается любоваться красотами природы, но звезды действительно отменные — как бы с ресницами, лучеватые, спелые, крупные звезды. Почему-то в парижском небе они булавочные точки, не более… Как ребенок, бежишь ты от них под звездами, от обидчиков, от людей, оставшихся там, вокруг стола и у камина нормандской фермы. И Наташка там, всегда объединяющаяся с твоими врагами. Что же, в мире, значит, невозможна верность? Не старомодная верность супругов, но верность твоей душе, Эдвард? В Англии куплю себе паспорт и под новым именем начну новую жизнь. Я ведь хорошо говорю по-английски. Женюсь обязательно, но теперь уже на женщине из слаборазвитой страны — на китаянке, малайке или латиноамериканке. Сделаю много детей. Десяток детей сделаю…»

Дорога впереди вдруг нырнула круто вниз и полностью скрылась под лесом, нависшим над ней с обеих сторон. Беглецу сделалось страшно. Природы он не боялся, но, может, там, в темноте, подстерегают его злые люди? Он тотчас же вышутил свой страх. «Какие злые люди, Эдвард? Ты сам злой и, может быть, злее всех. Разве не пересекал ты нью-йоркский Централ-парк ночами, представляя, что ты и есть самый злой зверь в ночи? С решимостью убить разве не пересекал ты прославленный парк? Разве не ты начал писать книгу под названием „Райт ту килл“, где отстаивал право человека на убийство? „Пейзане“, как их называет Генрих, по ночам традиционно сидят дома. Что делать в природе ночью пейзанам?..»

Он долго шел то в лесу, то под чистым светлым небом и наконец почувствовал, что устал. Далеко впереди сочились светом непонятного назначения башни. Возможно, это были корпуса завода или доки. Он уже пришел в Дьепп? Может, это были видны башни дьепповского порта? Он прошел еще некоторое расстояние, но удивительное дело, башни не приблизились. Он сошел с дороги и пошел среди непонятных ему растений, может быть, по гигантской бахче с арбузами или тыквами. Углубившись в бахчу на полсотни метров, опустился на колени и лег, положив под голову сумку. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он лег в плантацию осенних цветов, промышленных, неизвестных ему, иностранцу, цветов, из которых выжимают полезные масла…

Немедленно же большое небо, отпустив невидимые цепи, ласково спустилось к нему ближе. Звезды задымились, размытые и лохматые. Небо забилось над ним, пульсируя, как набухшая кровью вена. У самого лица его пролетали быстрые кометы. Как молоко, вытекшее из стакана на пол кухни, кометы забрызгали большой кусок неба. Нерегулярные, за самыми близкими и самыми лохматыми звездами, подмигивали из-за их спин более далекие и более экзотические созвездия.

В кустах цветов, растущих, как камыши в болоте, семьями внедрившихся в живот-холмик, тихо похаживал ветер. Нежно пахло основой какого-то далекого одеколона… Запах напомнил ему женщину, которую он знал в Москве, дочь испанских беженцев, так пахло от нее. Может быть, на основе этих цветов делали одеколон, которым она душилась. Души…

Природа явно приняла его в свои и спокойно обтекала, как будто он был одним из ее предметов. И был, да. Понимая, что она не причинит ему зла, человек заполз носом в поднятый воротник бушлата и закрыл глаза… Когда он открыл их, то над ним, во всей своей блистательности яркий фейерверк, яркий цирк неба разбрызгивал огненные фугасы.

Мучимый ревностью, проклиная себя за слабость, к рассвету он возвратился к людям, мечтая застать Наташку в постели с Генрихом и убить их обоих. Увы, Наташка не спала и читала книгу. Одна. Впрочем, это ничего не доказывало, может быть, она только что пришла из комнаты Генриха… Они помирились. Генрих посмеивался. Пейзане, как выяснилось, хотя, казалось, спали в ночь неудавшегося бегства, однако имели прекрасную информацию об обоих проходах писателя через деревню.

— И Толстой пытался убежать от людей, и Гете… — пробормотал писатель себе в оправдание.

Внутри себя он знал, что если здание дало трещину, то когда-нибудь оно все же обрушится.

В декабре 1984 года Наташка уехала, как каждый год, в Америку, ей нужно было появляться там раз в год, дабы не потерять американские документы. Когда в январе 1985 года она вернулась, писатель уже покинул рю дез’Экуфф и жил в дорогой, американского стиля квартире в буржуазном 15-м аррондисмане. Там, в тепле (квартира автоматически обогревалась до состояния духоты горячим воздухом, поступающим из радиаторов под потолком), их отношения окончательно загнили и разложились. Стало вдруг ясным, что ни писатель не смог выдрессировать тигра и превратить его в домашнее животное, ни тигр не мог подчинить себе дрессировщика и совратить его в свой, тигровый образ жизни. Обе стороны были слишком сильными для того, чтобы кто-нибудь один одержал верх. Потому совместная жизнь их (перешедшая в третий уже год!) превратилась в мучительный процесс все более и более бесцельных стычек, споров и ссор. Бесцельных, потому что споры ничего не изменили, каждый оставался на своих позициях.

Наташка с завидным постоянством являлась домой все позже и позже. В различных стадиях опьянения. Единственно, чему она выучилась от дрессировщика (а может быть, это дрессировщик выучился не раздражать тигра?), — вела себя, являясь, тише, менее агрессивно и, разбросав одежду по полу, обычно сразу же плюхалась в постель. На следующий день, однако, она уверенно нападала, утверждая, что это он виноват в том, что она приходит «поддатая» и на рассвете.

— Мне скучно! — не жаловалась, как прежде, но утверждала преступница. — Утром ты встаешь, я еще сплю. Ты уходишь в другую комнату и закрываешь дверь. В четыре ты включаешь Би-би-си, и я слышу шумные вздохи — ты делаешь гимнастику. Через сорок пять минут ты открываешь дверь и говоришь: «Ну что, пообедаем?» В сущности, только во время приготовления и поглощения обеда мы и общаемся. Всего несколько часов. После обеда, если у тебя есть настроение, ты говоришь: «Ну что, пойдем в постель?» Мы никуда не ходим, я ничего не вижу. Разве это жизнь, Лимонов? Я не хочу так больше жить.

Он возражал, что это, да, жизнь, что все другие пары живут точно так же и хуже.

— А если бы я ходил каждый день на работу, в офис или на завод?.. — спрашивал он риторически.

— Я бы с тобой не жила!

Самым сильным его доводом было утверждение, что он все вечера свободен и это только потому, что она занята все вечера, они никуда не могут ходить.

— Становись рок-стар, тогда большинство твоих вечеров будет свободно!

— Если я стану рок-стар, мы еще реже будем друг друга видеть!

Писатель редко ходил куда-либо. Большинство вечеров он проводил («Как Бодлер!» — смеясь, защищался писатель) дома, окруженный книгами на трех языках. Ему стала доступна французская литература, и он предпочитал узнавать мысли Жида, Камю, Жене, сюрреалистов, смаковать высказывания-пощечины Селина или Арто, чем беседовать о пустяках с людьми, которых он на следующее утро не сможет вспомнить. И все же Наташка была права в своем возмущении их жизнью. Ее частью их жизни.

— Мне остопиздело кабаре. Я не хочу работать! Я женщина, и мне хочется покрутить жопой в общественных местах…

— Найди себе другого мужчину, у которого есть деньги. Ты не будешь ходить на работу, и он станет водить тебя в общественные места, где ты будешь крутить жопой…

— Придется… — отвечала она.

Отношения агонизировали… В мае, после очередной стычки, она собрала чемоданы. Однако ночью, накануне запланированного ухода Наташки, они помирились. Она не пошла в кабаре, и они всю ночь нежно делали любовь. Наутро, смущенно оправдавшись перед явившейся за Наташкой и ее чемоданами Аделью, Наташка опять не пошла в кабаре, и они курили гашиш, пили вино и делали любовь…

К одиннадцати утра третьего дня он, движимый силой, встал и ушел к столу. Сел. Последние полгода он больше тупо сидел, глядя на окна учреждения напротив, и не писал. Американского стиля квартира, удобная и просторная, раздражала его, душная своей обыкновенностью… Когда через пару часов Наташка встала, он высунул голову из комнаты, сказал ей: «С добрым утром, тайгер!» — и опять, как черепаха, втянул голову внутрь. В районе пяти часов он слушал Би-би-си, размахивая гантелями… Все вернулось на круги своя…

Понимая ее и не в силах противиться себе (чувство вины и необходимости сдирало его с постели и швыряло к столу), он время от времени заглядывал в ее дневник, а что она думает о ситуации? Она думала плохо:

«Очень и очень сожалею, что осталась вчера дома. Идиотка… Ему не надо моих переживаний. Я ему ничего не рассказываю. Тем более что и делиться ими неохота. Он все объяснит, разложит по полкам, разобьет вдребезги. Он хуже женщины, для которой прошлого нет. Это хуйня. Для меня прошлое очень много значит. Хотя я прекрасно знаю, что возвращений не бывает… Подумаешь, он сказал, две недели не пила. Вот и подумай. Сам не раз говорил, „какой трезвый, даже противно!“».

«Кто-нибудь пошел бы и купил мне марихуаны. Мне хотелось, чтобы он меня вчера спасал. Своей реальностью, своим существованием рядом. Он слушал Би-би-си».

«Л. ушел на прогулку, послав меня к ебеной матери. На то, что я сказала „Иди с Богом!“. Пора бы уже и привыкнуть, что я не оперативный работник. Ему надо жить в армейской казарме, там порядок и все рассчитано до секунд. Я же — существо женского рода, да еще и с менструацией… В принципе ленивая».

«Пусть он и будет сам, глупо остриженный, с машинками и куриным супом! „Без тебя я бы ходил на парти!“ — сказал он мне. Ну конечно, ходил бы. Ебать-то кого-то надо. А хули же ходить сейчас. Все рядом, тут же…»

«Мы не любим неожиданно… От того, что вдруг бы прикоснулись друг к другу. Все продумано. (Не дай бог время лишнее потратить… Хотя на мою пизду тратит он его достаточно.) Никогда не было спонтанного, неожиданного. „Пойдем в постель?“ Штора задергивается, ноги раздвигаются…»

«Надоело все. И Лимонов мне надоел».

«Получается: раз не ебемся, то и не любим, то и не ласкаемся, то и не хотим. Но я хочу! Не ебаться! Любить!!! Прижиматься, трогаться, касаться… Ничего этого нет… И все очень скучно и в тягость…»

За вычетом комплимента, что на ее пизду он тратит достаточно времени, он представал из тигриного дневника бесчувственным, по-казарменному организованным несимпатичным суперменом. «Я не такой! — хотелось ему воскликнуть. — Я супермен, но симпатичный. Если бы я был такой, как ты, Наташка, думаешь, разве я прожил бы с тобой, неудобной тигро-женщиной, столько времени?!»

Множество восклицательных знаков украшали страницы дневника тигра. Буквы были резкими и большими. Острые «X», «Ч», «У», «Р» разрезали листы.

В конце июня, через два года и восемь месяцев после знакомства, они разъехались по разным квартирам. Он, грустный, но освобожденный, тотчас же написал в новом своем жилище на чердаке книгу, а Наташка, предоставленная себе самой, вопреки его ожиданиям, не запила. Она познакомилась где-то с юнцами-музыкантами и работала теперь с ними над несколькими песнями, тексты которых написала сама. В словах ее (если они встречались или говорили по телефону) все чаще мелькали словечки «продюсер», «студия», «запись», «текст», «аранжировка»… Она даже помирилась с Урузбаевым, и полковник чем-то помогал группе, кому-то их представлял.

Однажды, проходя мимо кафе, вблизи метро Сен-Поль, писатель узнал издали красную голову Наташки. Тигр сидел за столом с двумя юнцами, голова одного была выкрашена в зеленый цвет, голова другого — в альбиносно-белый. Отбивая ритм рукой, Наташка что-то скандировала, считывая с листа бумаги, а оба юноши, наклонившись к ней, внимательно слушали.

— Здравствуйте, юноши, здравствуйте, девушки! — сказал писатель, остановившись. После целого дня, проведенного у стола, он вышел на прогулку.

— Познакомься, Лимонов. Это наш менеджер Филипп, а это наш бас Кристи, — гордо представила юнцов Наташка. — Я написала новую песню.

Не желая мешать молодым талантам, писатель дружелюбно удалился. И хотя походка его была уверенной, как шаги статуи Командора в «Дон Жуане», и на лице его прочно сидела маска супермена, и никакому ветру невозможно было эту маску сорвать, ему было отчаянно грустно. Только самый крутой маршрут номер один, до Триумфальной арки и обратно, немного разбавил концентрацию грусти. Он вернулся в свой любимый третий аррондисман и, поднимаясь по старой грязной лестнице на чердак, шептал накрепко выученную на третьем по счету родном языке фразу… «Надо».

Эпилог

Если бы все было так красиво… Хеппи-энды, подобные только что воспроизведенной сцене в кафе с участием Наташки и трудящихся молодых людей (вовсе, однако, не придуманной), предпочтительно выбираются профессионалами-телесценаристами для потребления обывателя, по причине их красивой розовости и грустного оптимизма. Концовки, предлагаемые нам жизнью, обыкновенно грубее, страшнее и вульгарнее, чем прямолинейные мечты, и планы, и сценарии…

Как-то в конце лета, было около пяти утра, писателя неудержимо потянуло увидеть Наташку, прикоснуться к тигриному телу, схватить его и обнять. Он оделся и вышел в черный Париж. В старом доме, где временно поселилась Наташка, светились ее два окна. Писатель, обрадованный тем, что Наташка дома, уже явилась из кабаре, но еще не спит, побежал по лестнице…

Из-за Наташкиной двери доносилась музыка… Он было поднял руку, дабы постучать… Мужской голос, перекрывая музыку, донесся до него! И через мгновение — нетрезвый хриплый хохот Наташки. Прижав ухо к двери, он различил и… особые звуки, издаваемые сразу двумя человеческими существами. Все более и более ритмически организованные, звуки эти не оставляли сомнения в том, что Наташка и ее гость занимаются любовью.

Писатель спустился в черный Париж и проследовал к себе.

Все верно… Что, она должна была его ждать, что ли?! Однако грустно, да?..

Рекомендуем книги по теме

Дневник неудачника, или Секретная тетрадь

Эдуард Лимонов

Его последние дни

Рагим Джафаров

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Холодные глаза

Ислам Ханипаев

Примечания

1

К себе (франц.). — Здесь и далее примечания автора.

2

Бомж (франц.).

3

Новый год (франц.).

4

Собака (франц.).

5

Кролик (англ.), здесь — ласковое обращение. Братец Кролик — персонаж популярной детской сказки.

6

Шофер (англ.).

7

Джанк (англ.) — хлам, отбросы, утиль; фуд — еда, пища.

8

Писатель-борец (англ.).

9

Продавца (англ.).

10

Записка, поручение, просьба (англ.).

11

«Я приглашен месье Ефименковым» (франц.).

12

Женщина-полицейский (англ.).

13

Когда я с тобой — это рай, / Ты целуешь меня раз, я целую тебя дважды… (англ.)

14

Представление (англ.).

15

Это благо для тебя (англ.).

Content

Эдуард Лимонов
Укрощение тигра в Париже
(роман)

Глава первая

Первый рык зверя

Порнолюди

Глава вторая

Смерть афганского рефюджи

Глава третья

Тигр в Нью-Йорке

Глава четвертая

Высадка тигра в Париже

Глава пятая

Нога

Глава шестая

Кабаре «Санкт-Петербург»

Глава седьмая

Мыши, или Преступление

Генрих, или Наказание

Глава восьмая

Клубок червей распутался

Эпилог

Рекомендуем книги по теме

Примечания