Борис Ширяев

Религиозные мотивы в русской поэзии

Борис Николаевич Ширяев (1889–1959)

Рисунок аргентинского художника Антона-Хернана Торре-Репизо

На обложке:

Михаил Нестеров, «Тихая жизнь», гуашь, 1921 г.

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© М. Г. Талалай, редакция, составление, статья, 2022

© В. Е. Колупаев, статья, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

«Чем ночь темней, тем ярче звезды»

От редактора

Публикуемая книга завершает нашу программу по «возвращению» в Россию Бориса Николаевича Ширяева (1889–1959). Она же всегда указывается и как последняя (уже посмертная) в списке его литературных трудов.

Один из самых ярких представителей второй волны эмиграции, Ширяев стал известен на родине в конце прошлого века – благодаря многочисленным переизданиям его лучшего творения, эпической повести «Неугасимая лампада», созданной в Италии на рубеже 1940-1950-х годов. Книга о Соловецком лагере, написанная его бывшим узником, произведя сильное впечатление на публику, продолжает широко читаться, печататься и обсуждаться[1]. Русского читателя, шокированного тогда откровениями о ГУЛАГе, не могла не впечатлить и светлая тональность прозы, согретой религиозным чувством. В качестве эпиграфа автор поставил слова его любимого художника, Михаила Нестерова – «Не бойтесь Соловков, там Христос близко».

Собственно и творческая карьера писателя началась на Соловках: еще будучи заключенным СЛОНа, Ширяев написал серию рассказов для лагерной прессы, странным образом официально циркулировавшей по советской стране. К теме Соловков автор обращался, помимо «Неугасимой лампады», и в эмигрантской периодике: он по праву считается одним из первых отечественных писателей, правдиво рассказавших о ГУЛАГе, задолго до Солженицына. Когда повесть еще была запрещена в Советском Союзе, с ней ознакомился другой бывший соловецкий узник, академик Д.С. Лихачев, оставивший на полях издания свои комментарии очевидца. Весь этот корпус соловецких текстов нам удалось собрать и издать под одной обложкой[2].

Почти одновременно с «Неугасимой лампадой» писатель создал произведение совсем иного настроя – свежие мемуары, почти репортажи, о беженцах-дипийцах[3] в Италии[4]. Многим послевоенным эмигрантам, которых сначала называли «новыми», противопоставляя их послереволюционным «старым», грозила насильственная репатриация и последующее возмездие сталинского режима, но несмотря на все переживаемые ими лишения и опасности, они предстали в книге Ширяева «Ди-Пи в Италии» в жизнерадостном, не без юмора, повествовании, на любовно выписанном фоне приютившей их прекрасной страны. Эта книга справедливо считается ценнейшим источником по истории второй волны эмиграции[5].

Следующим важным шагом для писателя стало создание цикла о русской жизни в первой половине XX века, включая Гражданскую войну, коллективизацию и раскулачивание и, самый замалчиваемый период – судьбы населения на оккупированных немцами территориях. Эти повести, разбросанные в эмигрантских изданиях, но связанные общими героями и цельным авторским мировоззрением, Ширяев мечтал объединить в одно литературное полотно, – и эту его мечту нам тоже удалось осуществить[6]. Монументальная фреска еще ждет своей достойной оценки у отечественной аудитории.

Наряду с художественной прозой Борис Николаевич плодотворно занимался публицистикой и эссеистикой. Филолог по образованию, слушавший лекции В.О. Ключевского и Е.Н. Трубецкого, много лет преподававший литературу в школах и ВУЗах, а также профессиональный журналист с огромным стажем, в эмиграции Б. Ширяев стал выступать на страницах периодики с очерками литературно-критического, исторического, политического плана.

В этом его обширном наследии мы выделили несколько пластов. В русле тематики книги «Ди-Пи в Италии» он продолжал писать как и о самой приютившей его стране, так и о своих соотечественниках-беженцах. Ряд таких очерков он дал в журнальной серии «Италия без Колизея», и для нас стало естественным поставить это название для соответствующего издания[7].

Всегда внимательный к родной литературе, Ширяев в новых, свободных условиях стал оценивать ее влияние на русскую жизнь – созидательное, уважительное к традиционным ценностям, или же напротив, разрушительное, разъедающее душу и общество. Сборник литературоведческих статей, в соответствии с главной идеей автора (и по титулу одной статьи) мы назвали «Бриллианты и булыжники»[8].

В центре внимания автора всегда оставалась Россия, ее уникальная историческая поступь, становление державы на гигантском пространстве между Западом и Востоком, а также ключевые российские персонажи. Из этих текстов мы составили внушительный том исторической очеркистики Ширяева[9].

* * *

Спустя год после кончины писателя, в 1960 г., в брюссельском католическом издательстве «Жизнь с Богом» вышла его книга «Религиозные мотивы в русской поэзии», нами теперь переиздаваемая. По сути дела, это серия эссе, расположенных в хронологическом порядке рассматриваемого литературного материала. Подготовленные в самый последний этап жизни, эти тексты так и не были опубликованы автором и, быть может, дожидались окончательной редакции.

Ширяев демонстрирует здесь свое трепетное отношение к русской поэзии на протяжении всей истории ее развития, от Ломоносова и Державина до малоизвестных своих современников – во всех ее формах, дореволюционной, советской (автор употреблял термин «подсоветская»), эмигрантской.

И в этой области Борис Николаевич стал первопроходцем – ведь в то время на родине тема духовности в литературе просто исключалась из рассмотрения (или же дозволялось только хуление). При кажущейся узости такого «идейного» подхода, Ширяев отличается бережным, вдумчивым и уважительным подходом к творчеству поэтов. В его статьях много цитат, их общий объем составляет, вероятно, около четверти всего корпуса. Практически каждый свой тезис автор считает необходимым подтвердить «живым материалом», а ряд стихотворений включен в книгу в полном объеме: автор как будто хочет разделить с читателем радость от чтения прекрасной поэзии.

Процитируем Александра Николаевича Стрижева (1934–2022), который одним из первых в России написал биографический очерк о Ширяеве и который подчеркнул его особый, духовный подход к великой русской литературе:

«Последнюю свою книгу – “Религиозные мотивы в русской поэзии” Борис Ширяев писал, уже будучи обременен тяжелой болезнью. Эта книга была адресована русской молодежи, это было напутствие ей по-новому читать классику, от Ломоносова до Гумилева, сосредоточив внимание на зиждительных, Божественных мотивах поэзии. Заветными для Ширяева были строки Аполлона Майкова: «Не говори, что нет спасенья, ⁄ Что ты в печали изнемог: ⁄ Чем ночь темней, тем ярче звезды, ⁄ Чем глубже скорбь, тем ближе Бог». О последних годах жизни Бориса Николаевича лучше всего сказать его же словами, обращенными по сходному случаю: “…именно в этот период жизни он устремил свой взор к религиозным ценностям родного ему по крови русского христианства”»[10].

* * *

Размышления над религиозными мотивами в русской поэзии совпали у Ширяева с его деятельностью в русском католическом движении: неслучайно эта книга вышла в католическом издательстве.

Переход писателя-патриота под омофор Римской церкви озадачил многих, о чем свидетельствует публикуемое нами открытое письмо к нему из Стамбула. Вне сомнения, Ширяев понимал резонанс своего шага, но все-таки решился на него. Как нам кажется, тут было несколько причин: это и любовь к «новой Родине», Италии, с ее сугубо католическим фоном; это и благодарность местным священникам, которые не без риска укрывали беженцев[11]; это и восхищение деятельным латинским клиром, решительно занимавшимся социальной проблематикой и вступившим в борьбу с соблазнами марксистского учения; это, наконец, и разочарование в «старой» эмиграции, о чем он откровенно пишет своим единомышленникам, «новым» эмигрантам в Германию (см. ниже его письма к Н. Тарасовой). С середины 1950-х гг. Ширяев начинает выступать на съездах русских католиков, пишет в их периодику и проч. Он сближается с активным религиозным центром «Восточно-христианский очаг», основанным Ириной Посновой и ее единомышленниками[12].

В своих статьях и докладах того периода – мы публикуем неизданный прежде текст о св. Владимире – он обосновывал свое новое церковное положение как созвучное тому, что было в Древней Руси на момент принятия христианства – вместе с Римом и Константинополем, в лоне воистину Вселенской церкви. Своим личным выбором, став членом католической общины византийского обряда, он как будто возобновлял разорванное его предками единство.

Вместе с тем Ширяев пытался совместить русское слово с сокровищами западной духовности, и его перевод гимна Франциска Ассизского – святого покровителя Италии – издатели в Брюсселе оценили как некое духовно-литературное завещание автора, заключив им книгу о русской поэзии.

Мы же завершаем наше издание архивными документами, которые воссоздают контекст последнего труда Бориса Николаевича.

За помощь в подготовке данного переиздания благодарю Андрея Венгерова; моя искренняя благодарность – Андрею Власенко, моему коллеге по программе «возвращения» Б.Н. Ширяева.

Михаил Талалай, Милан

Борис Ширяев и русское религиозное зарубежье

Борис Николаевич Ширяев (1889–1959) был не только человеком, чьи произведения обогатили книжный мир русской диаспоры, но и активным деятелем Русского Зарубежья: как авторитетный интеллектуал он влиял на процессы культурной и религиозной жизни, участвовал в редакторской политике известного брюссельского издательского дома «Жизнь с Богом» и вращающихся вокруг него кругов.

Без сомнения, мировоззренческая позиция писателя сложилась в результате его собственных жизненных испытаний. Будучи выпускником одной из московских гимназий и окончив историко-филологический факультет столичного университета, далее он учился Гёттингене. С началом Первой мировой войны в возрасте 25-лет Борис ушел добровольцем на фронт, служил в 17-м Черниговском гусарском полку. Побывав в революционной Москве, он направился на Юг, где вступил в ряды Добровольческой армии, был в плену, бежал, жил в Одессе. После разгрома Белого движения перебрался в Среднюю Азию, где участвовал в антибольшевистском сопротивлении; вновь вернувшись в 1922 г. в столицу, он снова попадает под арест, получает смертный приговор, замененный десятилетним заключением в Соловецком лагере особого назначения. Здесь писатель, участвует в самодеятельности лагерного театра, пишет для журнала «Соловецкие острова», где в 1925–1926 гг. публикует повесть «1237 строк» и несколько стихотворений: «Соловки», «Диалектика сегодня», «Туркестанские стихи», «Давнее», «Напутствие», «Иночий минуэт» и др.[13]

Ширяев собирал и записывал лагерный фольклор, этот опыт был издан отдельным сборником тиражом две тыс. экз. В 1927 г. каторгу власти заменили ссылкой в Среднюю Азию, где писатель преподавал в Ташкентском университете, печатался в местных газетах. К этому периоду творческого наследия Ширяева относится написание им сочинения «Наднациональное государство на территории Евразии», которое было опубликовано за границей, в парижском альманахе «Евразийская хроника» (№ 7, 1927).

Отбыв срок наказания, писатель, по возвращении в Москву, через некоторое время снова подвергается аресту и решением суда на три год высылается в местечко Россошь, Воронежской области, после чего он уезжает в Ставрополь, где устраивается преподавать в местный педагогический институт.

Во время немецкой оккупации юга России Ширяев работал редактором газет «Утро Кавказа» («Ставропольское слово») и «Голос Крыма», Симферополь. Далее писатель пережил бегство через Берлин в 1944 г., несколько месяцев жил с семьей в Белграде, затем в феврале 1945 г. перебрался в Италию. Здесь, во Фриули, в предгорьях Альп на территории предоставленной для организации казачьих станиц, он стал выпускать газету «Казачья земля», которая выходила при штабе походного атамана генерала Т.Н. Доманова. Далее, после драматического ухода казаков в Австрию, Ширяев остался в Италии.

В своем творческом наследии он пишет о судьбах соотечественников, оказавшихся на Западе после войны, о их попытках найти там убежище. Италия не могла стать надежным приютом для этих людей, но ее история и культура вдохновляют талантливое перо на создание драматических и эпических зарисовок. В передаче Ширяева насильственная выдача перемещенных лиц остается грязным пятном на «ризах» западных демократий. Его жизнь проходила в атмосфере угрозы репатриации и в борьбе с мифологизированным сознанием итальянцев, представлявших СССР «раем для трудящихся». Выехав на некоторое время в Америку, вскоре писатель возвращается обратно в Италию, и остаток своей жизни проводит в Сан-Ремо.

В 1946 г. по-итальянски выходит работа Б. Ширяева «Обзор современной русской литературы», вслед за которой появляется «Соловецкая заутреня»; в 1940-1950-х гг. в эмигрантских изданиях «Русская мысль», «Часовой» и «Гранях» печатаются новые художественные произведения Ширяева, относящиеся к итальянскому периоду. В 1952 г. выходит его книга, основанная на свежих воспоминаниях, «Ди-Пи в Италии», она может рассматриваться как уникальный мемуарный источник[14]. Кстати сказать, Борис Николаевич – первый, кто ввел термин Ди-Пи (Displaced Persons – перемещенные лица) в русскую литературу.

Далее, в 1953 г. появляются сборники писателя «Я – человек русский» и «Светильники Русской Земли»[15]. В 1954 г., в нью-йоркском издательстве имени Чехова выходит его произведение «Неугасимая лампада», содержащее уникальные сведения по истории репрессий в СССР и о жизни Русского Зарубежья.

Несколько слов об этом американском издательском доме и о его связях с другим важным европейским центром русской книжной культуры, издательством «Жизнь с Богом». Издательство имени Чехова в Нью-Йорке существовало в 1951–1956 гг., было создано и финансировалось Фондом Форда и выпускало печатную продукцию на русском языке универсального содержания, это книги 178-и наименований, принадлежащие 129 авторам. Общественный совет издательства возглавляла Александра Львовна Толстая, младшая дочь великого писателя, с 1929 г. жившая в эмиграции и создавшей в США Толстовский фонд. С Ириной Посновой, основателем и руководителем центра «Жизнь с Богом» в Брюсселе, ее объединяла совместная работа с русскими беженцами в лагерях Западной Европы в 1950-1960-е гг.

Сама же И.М. Поснова (1914–1997), дочь историка Михаила Эммануиловича Поснова (1873–1931), родилась в Киеве, после Гражданской войны вместе с матерью и братом в 1924 г. переехала в Болгарию, где в это время преподавал отец. Окончив классическую гимназию в Софии, Ирина в 1938 г. поступила в Лувенский университет в Бельгии, где в 1947 г. защитила докторскую диссертацию по классической филологии. В послевоенной Бельгии оказалось около 10 тысяч русских Ди-Пи, и для них с 1945 г. Ирина Михайловна в сотрудничестве с о. Станиславом Тышкевичем и другими священниками, при поддержке кардинала Евгения Тиссерана (Eugene Tisserant; 1884–1972), начинает издавать и распространять русскоязычную литературу в рамках «Бельгийского комитета религиозной документации о Востоке» («Comite beige de documentation religieuse pour 1’Orient»). В 1951 г. на его базе создается центр «Foyer Oriental Chretien» («Восточно-христианский очаг») и далее – издательский дом «Жизнь с Богом» (Editions «La Vie avec Dieu») на avenue de la Couronne, 206, в Брюсселе. Тут же действовала домовая церковь в честь Благовещения Пресвятой Богородицы и библиотека им. Владимира Соловьева.

Именно в этот период и с этими людьми Борис Ширяев включился в совместную работу. Проживая в Италии, он неоднократно посещал Брюссель, один из центров русского католического апостолата. Итак, итальянский период жизни самого Ширяева включает мир, связанный с оригинальным религиозным движением в среде соотечественников.

Здесь пришло место рассказать об архиепископе Александре (Евреинове) (1877–1959). Он родился в аристократической семье в Петербурге, карьеру начал на дипломатической службе секретарем Российского посольства в Константинополе, затем был переведен в Рим, а в 1905 г. оставляет карьеру и поступает учиться в одну из духовных семинарий во Франции, в 1913 г. в Греческом коллегиуме св. Афанасия в Риме был рукоположен в сан священника, работал в управленческих структурах Ватикана, затем с 1921 г. трудился в нунциатуре Парижа. С 1928 г. – настоятель парижского русского католического прихода. В 1936 г. он станет епископом и будет работать на ответственных постах в Ватикане. Во время Второй мировой войны епископ Александр возглавил Папский комитет помощи военнопленным[16], официальное название этого органа звучало так «Ватиканское информационное бюро по военнопленным» («L’Ufficio informazioni Vaticano per i prigionieri di guerra»), оно действовало в секции Общих вопросов (Sezione Affari Ordinari), располагалось во дворе Св. Дамасия Ватиканских дворцов. С началом германского вторжения в Польшу в сентябре 1939 г. в Государственный Секретариат Святого Престола начали поступать обращения по поводу беженцев и пленных. Используя опыт предыдущей работы во время Первой мировой войны 1914–1918 гг., возглавляемая епископом Александром организация смогла организовать более эффективную помощь по быстрому розыску пропавших военных и гражданских лиц[17]. Нередко местные власти и национальные правительства чинили препятствия этой работе, существенные изменение в деятельности Бюро произошли в связи с немецким вторжением в Голландию, Бельгию и Францию и последующим вступлением в войну Италии. Резко возросло количество обращений, их число стало исчисляться сотнями в день, и штат сотрудников Бюро с двух человек возрос до шестнадцати. С расширением театра военных действий ежедневные обращения в Бюро увеличились до двух тысяч, и персонал возрос до сотни атташе. Возникла необходимость переезда на новое место, в палаццо Карло, где была устроена приемная для сотен посетителей. С сентября 1942 до декабря 1945 гг. для большей эффективности гуманитарной информационной работы при Бюро выходил печатный ежемесячный журнал «Ecclesia» («Церковь»). В 1943 году количество ежедневных обращений достигло кульминации и исчислялось десятками тысяч, что вызывало существенный рост персонала, который достиг 600 человек. Работа Бюро Информации, под руководством владыки Александра в Ватикане продолжалась до закрытия офиса 31 октября 1947 г. Затем с 1947 по 1959 г. владыка будет руководить Отделом иностранной прессы при Государственном секретариате. В 1947 году прелат был удостоен сана архиепископа с титулом Парийский с обязанностями рукополагающего иерарха византийского обряда. Архиепископ Александр проживал в Риме при Папском русском коллегиуме «Руссикум» (Pontificium Collegium Russicum). Он скончался 20 августа 1959 года в Риме, и был похоронен на кладбище монахов Ордена василиан при греческой католической обители в Гроттаферрата. По случаю 15-й годовщины смерти архиепископа Александра была установлена памятная доска в церкви при «Руссикуме».

Согласно мирному договору, заключенному в 1947 г. между Италией и СССР, насильственной выдаче в Союз подлежали все лица российского происхождения, обвиняемые в антибольшевистских, антикоммунистических взглядах. В Риме работали советские офицеры, выявляя нужных им лиц. Папа Пий XII выступал с протестами против репатриации перемещенных лиц и военнопленных. Ватикан активно включился в работу международных организаций, создав собственную Службу миграции, через которую прошли несколько сотен тысяч конкретных случаев. В это же самое время Святой Престол занимался делами беженцев в Латинскую Америку: в 1947 г. туда была направлена делегация из Рима, чтобы просить латиноамериканские Церкви о поддержке.

Ссылаясь на достигнутые в Ялте в феврале 1945 г. соглашения относительно выдачи пленных в страну происхождения, независимо от их желания, в европейских странах шел процесс репатриации. Однако подчас это выливалось в трагедию, когда люди не желали возвращения. По благословению Рима были образованы национальные Комитеты помощи беженцам. В Италии существовали две организации помощи русским и советским гражданам, это – Русский Центр, который занимался распределением материальной (денежной) помощи, предоставленной ПРО[18], здесь имеются в виду беженцы проживающие вне лагерей. И вторая организация: Комитет помощи русским беженцам в Италии – «кроме денежной помощи, комитет оказывает помощь продуктами, одеждой; медицинская помощь; оказывает содействие при переезде в другие страны; заботится о правовой защите беженцев. Все это стало возможным вследствие пожертвований американских католических организаций и отдельных американских католиков»[19].

Председателем обоих Комитетов являлся священник Георгий Коваленко (1900–1975), который в течении трех лет руководил гуманитарными инициативами Церкви, направленными на помощь русским эмигрантам. В это время он же выступал как юрист, дипломат, журналист. Отец Георгий вынужден был подключаться к решению многих проблем, возникших в связи с выдачей людей, а также пытался обеспечить документами, найти работу, одеть и накормить. Секретарем Комитета помощи русским беженцам в Италии трудился Дмитрий Иванович Грибановский (род. 1933), племянник первоиерарха РПЦЗ митрополита Анастасия (Грибановского), в Русском Зарубежье известный как журналист, издатель, композитор, регент[20]. В Италии в это время работала также специальная Комиссия по делам беженцев, с которой сотрудничал и о. Коваленко[21].

Несколько слов о самом священнике Георгии Коваленко. Он родился в семье генерала царской армии, учился в Киевском политехническом институте, кадетом вступил в ряды Белой армии, воевал на юге России, награжден Георгиевским крестом, прошел через лагеря под Варшавой, в 1922 г. работал в Данциге, далее оказался в Берлине, затем изучал богословие и философию в Италии, в 1944 г. рукоположен в сан священника. Прибыв 12 января 1951 г. в Аргентину, он создал при храме святых Петра и Павла в Гуэмес, пригороде Буэнос-Айреса, русскую библиотеку. Работа с книгой, с печатным словом была знакома ему еще по работе с Ди-Пи в Риме, где он организовал маленькое издательство, выпускавшее брошюры на русском языке. Будучи в Аргентине, он переписывался с Б. Ширяевым.

О первых днях жизни русской колонии в Аргентине из письма священника Георгия Рошко (1915–2003), который работал в Париже на ответственном посту во французской организации помощи «Secur catholique» и был членом Международной католической комиссии по вопросам миграции, узнаем, что в 1949 г. он был приглашен в Аргентину на международный съезд по вопросам эмиграции (занимался, в том числе и проблемой русских переселенцев). По поручению кардинала Евгения Тиссерана о. Георгий Рошко ездил по странам Латинской Америки ради помощи в получении виз для русских людей[22].

Отцу Георгию Коваленко активно помогали монахи-мариане Георгий (Глеб Антонович Брянчанинов; 1919–2018) и Андрей (Апполон Владимирович Катков; 1916–1995), оба из семей харбинских эмигрантов. Первый в последствии станет архимандритом, основателем храма и руководителем русской общины в Австралии, второй – епископом русской диспоры с резиденцией в Риме. К ним подключился француз Филипп де Режис де Гатимель (Philippe de Regis de Gatimel; 1897–1955). Он родился на юге Франции в дворянской семье, русский язык выучил работая с 1920 г. среди русских и белорусов в Восточной Польше, с 1946 г. он в Буэнос-Айресе, где как инициатор общества «Русское христианское возрождение», начал издавать газету «За правду!», редактировать которую пригласил Алексея Владимировича Ставровского (1905–1972)[23]. Ставровский также был редактором одной из брошюр издания «Жизни с Богом» – «Легион Марии» (1963).

Через Аргентину продолжились контакты де Режиса и Бориса Ширяева, начавшиеся еще в Риме. Читаем мемуарное свидетельство о тех днях:

Русские прятались, как мыши, где только могли. В Риме отец Филипп де Режис нашел для них большое здание, где они могли жить и питаться только благодаря его огромному влиянию, несмотря на сильное давление со многих сторон закрыть этот дом. Наконец, пребывание в нем русских, стало невозможным и им пришлось разбежаться кто куда… У одного доброго итальянского священника под церковью жило около тридцати человек, которых он укрывал от властей, т. к. люди эти не имели права на жительство… и рисковали каждую минуту быть арестованными…[24]

Об этом «добром итальянском священнике» написал и Б. Ширяев в своих воспоминаниях. Именно на его приход на Монте-Верде направил литератора-беженца владыка Александр (Евреинов): «Последняя остановка трамвая № 24. Рим окончен. Дальше идут пустыри… Современность в лице падре Джиованни Бутенелли»[25].

Отец Георгий Брянчанинов так пишет о своей встрече в Риме с Ширяевым:

Впервые я встретил его на заднем дворе церкви этого священника. Как большой индивидуалист, он не пожелал жить в подполье, а построил себе «хоромы» – одну маленькую халупу из старых палок и жестянок и там «комфортабельно» жил и писал свои книги. Жена его была большая мастерица делать из тряпья игрушки, которые Борис Ширяев продавал страстным ко всяким «новинкам» итальянцам[26].

Живя в Риме, Борис Николаевич, естественно, посетил «Руссикум», который для русских стал своеобразным культурным центром. Здесь жил и преподавал поэт, литературовед и драматург Вячеслав Иванович Иванов, читала лекции Татьяна Львовна Сухотина-Толстая, старшая дочь Льва Николаевича (в эмиграции она жила в Риме). Здесь трудились талантливые художники Леонид Михайлович и Римма Никитична Браиловские[27].

Для совершения богослужений в соответствии с русской традицией в Риме был оборудован специальный храм. Он посвящен памяти преподобного Антония Великого. Церковь оформлена в соответствии с восточной традицией, имеет иконостас и другое убранство, роспись здесь выполняли известные в зарубежье мастера, – это старообрядец из Причудья Пимен Максимович Софронов (1898–1973) и парижский иконописец Григорий Павлович Мальцев (1881–1953). Замечательные фрески в русской иконографической традиции, украшающие ныне некоторые помещения комплекса Восточного института и «Руссикума», были также сделаны священником Игорем Сендлером (Egon Sendler; 1923–2014), всю жизнь посвятившего себя обучению русских детей в интернате св. Георгия в Медоне, Франция. Церковь св. Антония составляет единый комплекс с Папским Восточным институтом и «Руссикумом», и практически расположена между ними. Все три учреждения – буквально под одной крышей.

Борис Ширяев писал:

Я выхожу из кабинета и слышу доносящееся откуда-то издалека церковное пение. Сворачиваю в коридор и иду на эти звуки. Коридор кончается. Впереди мерцают желтые огоньки свеч и лампад. Передо мной высокий русский иконостас, хранящий тайны молитвы и жертвы. Всенощная только что началась. Хор давно уже невиданных мною русских монахов давно перенесен сюда. В сердце латинского мира.

– Благослови, душе моя, Господа…

Я прислушиваюсь к волнам строгого напева. Нет, это не празднично пышные хоралы Львова, не сладкоструйные переливы мелодий Бортнянского. Такие, скупые на нежность, суровые, как ели Муромских дебрей, твердые, как кисть суздальского иконописца, распевы я слышал в Флорищевой пустыни, древней, убогой обители, затерянной за Вяткой, Клязьмой в немерянных Гроховецких лесах.

Давно…

… Пришедшие на запад солнца видевшие свет вечерний поем Отца и сына и Святаго Духа…

С высокого постава перед иконостасом на меня смотрит Чудотворец и Угодник Божий, но не сокрушитель Ария, властный и грозный епископ Ликийских Мир, а Святитель Никола, что в метельные ночи заблудившихся странников на дорогу выводит, что не дает лиху-полымю по крышам избяным скакать в суховейную пору, что сермяжную Русь от напасти блюдет… Наш… Милостивый. Он![28]

Представим читателю имя того человека, кто управлял хором, так поразившим Бориса Ширяева. С 1932 г. должность регента хора храма св. Антония в Риме занимал Александр Федорович Буткевич, бывший до революции регентом Владимирского собора в Киеве, многолетний заслуженный профессор церковного пения в Папском Восточном институте. Участвовал в архиерейских и соборных богослужениях в русском синодальном и других обрядах[29]. В довоенной Италии были выпущены грампластинки с записью хора под его управлением, например, к 1938 г. относится запись «Херувимской».

Еще читаем свидетельство тех лет: «Один итальянец, житель Рима, по профессии кондитер, побывав в русской церкви святого Антония на богослужении, был так тронут пением хора, что принес в подарок певчим целую груду пирожных»[30]. После А. Будкевича хором руководил, упоминавшийся выше Д. Грибановский, а вслед за ним австрийский монах Людвиг Пихлер (1915–2017), полюбивший русское церковное пение, ему принадлежит следующая характеристика: «Все эти прекрасные мелодии требуют при исполнении, кроме точности, также старания исполнителя передать молитву. Только тогда исполнитель раскроет слушателям глубокую молитвенность и духовную красоту, в них сокрытую»[31].

Далее в своем повествовании Ширяев рассказывает о книгах и библиотеке, сохранявших русскую память в Вечном Городе:

На полках библиотеки Руссикума много русских книг. Часть их попала сюда, будучи спасенной из Синодальной библиотеки при распродаже ее в розницу американским коллекционерам, любителям непонятных ценностей. Самые ценные из этой уцелевшей крупицы хранятся не в самой библиотеке, а в келье древнего старца, философа и богослова отца Станислава Тышкевича. Я был у него и мы бережно перелистывали пожелтевшие листы крупной густой славянской печати, узорной вязи полууставной рукописи. В углу кельи темнел скорбный лик Спаса, а под Ним светилась желтеньким огоньком самая простая стеклянная – какие в каждой избе бывали – неугасимая лампадка… Где видел я ее, – вот такую, – в последний раз? Где?

В темных глубинах памяти всплывают неясные тени черных елей под усыпанным бледными звездами небом, в дебре далекого северного острова; окно землянки последнего еще жившего в ней схимника Земли Русской, огонек такой же, совсем такой же лампады под таким же темным ликом Спаса. Сам я смотрю сквозь окно, не смея взойти… Я вижу только темную тень инока, склоненного перед Неугасимым Светочем, и его белую бороду, спадающую на грудь из-под схимничьего клобука…

Я стряхиваю туман видений. Не надо! Ведь я же в Риме… а не там… не на Соловках… Передо мной белая борода отца Станислава. Над ним – лик Спаса, со светящейся бледным огоньком неугасимой лампадой.

– Братья?[32]

Описанный Ширяевым старец Станислав Михайлович Тышкевич (Stanislas Tyszkiewicz; 1887–1962), он же иеросхимонах Евлампий – личность знаменательная для понимания всего того, что сделало издательство «Жизнь с Богом». Это один из плодовитых деятелей русской религиозной книжной культуры диаспоры начала и середины XX в., библиофил, писатель и журналист, организатор библиотечного и издательского дела, его коллекцию древних православных и редких славянских и русских книг видел в «Руссикуме» Б. Ширяев. Он долгие годы был официальным цензором издательства, так что опубликованные Борисом Николаевичем в Брюсселе книги прошли цензуру о. Тышкевича. Граф Станислав родился в фамильном имении близ Полтавы, учился в Инсбруке. Во время Первой мировой войны помогал пленным и раненым русским солдатам, в 1915 г. рукоположен в священники, с 1920 г. был в Константинополе, работал среди русских беженцев, был среди тех, кто в 1921 г. основал «Комитет для образования русских детей», позднее вошедший в историю, как интернат св. Георгия. С 1924 г. о. Тышкевич жил в Париже, где общался с представителями русской эмиграции, с элитой русской религиозной мысли в диаспоре – протоиереями Сергием Булгаковым, Георгием Флоровским, Василием Зеньковским, философом Николаем Бердяевым. С 1931 г. иеромонах Станислав жил и работал в Риме. Он состоял в переписке со многими известными деятелями Русского Зарубежья, например, это православный настоятель в Лозанне, протоиерей Игорь Троянов (1900–1976), наблюдатель на Втором Ватиканском соборе от Русской Православной Церкви Заграницей. Другой его адресат – парижский настоятель митрофорный протопресвитер Павел Гречишкин (1898–1965).

В римский период творчества и в общении со многими из вышеперечисленных лиц, определяются политические взгляды Б. Ширяева, проявляется твердая патриотическая позиция, оттачивается его публицистический дар. Основанный им в 1946 г. журнал «Русский клич» ставивший своей целью объединение русских людей в тяжелых условиях эмиграции, постепенно стал своеобразным литературно-художественным центром. Он издавался в условиях беженского лагеря, русские беженцы были также его авторами и читателями.

Последнее произведение Бориса Николаевича Ширяева также может свидетельствовать о связях писателя с интеллектуальным центром русской эмиграции, каковым было брюссельское издательство «Жизнь с Богом». Именно здесь в 1960 г. вышла эта его последняя, посмертная книга «Религиозные мотивы в русской поэзии», теперь впервые представляемая у него на родине.

Сотрудничество с Брюсселем имело еще одно приложение: здесь при регулярно организовывались и проводились съезды русского апостолата. На съездах собирались миряне и священники, читали рефераты и лекции, совместно участвовали в богослужениях. Активным участниками съездов был и Б.Н. Ширяев – мы видим его на фотографии среди участников; периодика публикует его доклады на съездах и т. д.

Итальянские архивы способны помочь нашему интересу к творчеству Ширяева. Так, например, в коллекция документов, связанных с работой русскоязычного брюссельского издательства «Жизнь с Богом» с 2000 г. хранящаяся в архиве Фонда «Христианская Россия» на вилле Бетти Амбивери в городе Сериате (провинция Бергамо) под Миланом, содержится неопубликованный доклад Ширяева о святом князе Владимире (см. ниже).

Любопытно, что книги писателя, вышедшие в Аргентине, США и Мюнхене, также были изданы в кругах близких к этому русскому религиозному движению в диаспоре. Книга «Ди-Пи в Италии» (1952), изданная в издательстве «Наша Страна», была напечатана в типография «Salguero», специально созданной для печати издательства «За правду!» с одноименной газетой «За правду: Орган Русского Христианского Возрождения» при институте Русской культуры в Буэнос-Айресе, руководимые Ф. де Режисом. Другие книги Ширяева «Я – человек русский!» и «Светильники Русской Земли» (1953) также напечатаны миссией иезуитов, работавших среди русских эмигрантов в Буэнос-Айресе.

Книга «Неугасимая лампада» (1954) подготовлена к печати в центре им. Владимира Соловьева Фордамского католического университета в Нью-Йорке. Это был известный научный институт и аналитический центр по вопросам славистики, русистики, советологии в США. Центр издавал литературу о русской и западноевропейской духовности, богословию и философии, а также выпускал свой Бюллетень. Из шестнадцати известных нам изданий, вышедших на русском языке, четырнадцать принадлежат русским авторам.

Книга «К проблеме интеллигенции СССР» (1955) выпушена в Мюнхене при поддержке редакции газеты «Русская идея», которой руководил австро-чешский священник иезуит Феофил Горачек (Bohumil Horacek; 1913–1984). Он имел богатый опыт работы с русскими, с 1940 г. был вице-ректором семинарии в Дубно в проекте «Неоуния» в Восточной Польше. В период Второй мировой войны был на временно оккупированной советской территории, неоднократно арестовывался Гестапо. С 1946 г. – в Риме, работал с русскими Ди-Пи, с 1954 по 1961 гг. – ректор «Руссикума», один из инициаторов создания русского Успенского женского монастыря в Риме. Основатель и издатель журнала «Notizie russe» и газеты «Русская идея», в сотрудничестве с Д.И. Грибановским участвовал в издании различных книг на русском языке в Мюнхене. В 1963 г. привлечен к работе Второго Ватиканского собора как эксперт. В Мюнхене также жила и работала Надежда Александровна Теодорович (Абрамова) (1907–1979), также принимавшая вместе с Ширяевым участие в брюссельских съездах.

Здесь же в Брюсселе, совместно с Альфонсианской библиотекой в Лувене, издавался, неизвестный в России и малодоступный теперь, бюллетень «Россия и Вселенская Церковь», в одном из номеров которого читаем о выступлении Ширяева на съезде 1956 г.:

В своем вступительном слове он рассказал о своем жизненном пути… Первые религиозные впечатления… <он> получил от старушки няни, неграмотной простой женщины, но преисполненной веры и любви. Вторым этапом его религиозного развития можно считать московский университет. Курс философии Ширяев проходил у проф. Е.Н. Трубецкого, друга и ученика В.С. Соловьева… Историю преподавал проф. В.О. Ключевский, убежденный православный, но не византиец.

Чтение Лескова также оказало влияние на религиозное мировоззрение Б. Ширяева. Читая его, он уяснил себе значение христианской любви, без которой невозможно творческое христианство, и жизненной правды, которую так ценит русский народ.

Соловецкая каторга была также для Ширяева поворотным пунктом[33].

На следующий день, 29 июля состоялось празднование Дня русской культуры, но котором с утра была церковная служба и во второй половине дня прозвучал второй доклад Б. Ширяева «“Христианская Россия” – историческая панорама в слове и поэзии»[34].

Протокол вечернего заседания 28 июля 1956 г. зафиксировал мнение Ширяева в ответ на просьбу Посновой высказаться относительно будущих изданий «Жизни с Богом»:

Б.Н. Ширяев советует включить в издания жития святых, но избегать описание их в елейной форме. Надо показать людям, что святые живут среди нас, что каждый может быть святым. Издание «Светильники земли русской» разошлись целиком; это является несомненным доказательством, что люди подобные произведения читают. Кроме того, посредством изданий надо внушить людям мысль о необходимости постоянной молитвы. Не редкое посещение церкви, но постоянная молитва – залог жизни с Богом[35].

Пространство Зарубежной России стало уникальным явлением. Подобно тому, как византинисты порой говорят, что Россия – это Византия после Византии (т. е. ее импульс развился глубже и шире), так и такая интеллектуальная планета, как Русское Зарубежье, открывая свои новые белые пятна, проецирует будущее, во многом предвосхищая и создавая перспективы многополярного спектра русского присутствия в мире будущего, дает пищу пытливому уму, опираясь на уроки прошлого. «Вы с Графской пристани увезли память о лучших годах вашей жизни, а мы, сквозь все наши проволочные заграждения, память о муке, страдании, нищете, тесноте, унижениях тащили. Мы эту память волокли, а она нас под зад толкала. Для вас Европа разом стала минусом, а для нас даже эта мусорная куча ировская, все-таки, плюсом»[36], – читаем у Ширяева.

Поэтому позвольте предположить, что конфессиональный выбор писателя – это его глубокое осознание собственного православного богатства, обогащенного мировым опытом христианства, как части вселенского универсального явления. Продолжу мысль М.Г. Талалая, который, имея ввиду неосведомленность отечественной публики о католицизме автора, говорит: «До сих пор книга Ширяева о Соловках “Неугасимая лампада” выходит в России преимущественно в православных издательствах. На одном из переизданий я даже видел гриф “По благословению Патриарха Алексия Второго”. Понятное дело, Патриарх не благословил бы книгу русского католика…»[37]. Я же считаю, что, напротив, благословение Патриарха – факт оптимизма, направленного к преодолению разделения и обогащению христиан. Опыт жизни пронесенный через страдания с целью «сохранения своей неповторимой “русскости” при интеграции в Европу, да и в весь остальной мир»[38], пережитый Борисом Николаевичем Ширяевым может служить для нас примером.

священник Владимир Колупаев,

настоятель храма Мадонны дель Буон Консилъо, Сериате (провинция Бергамо)

От издательства «Жизнь с Богом»

Те, кто внимательно вчитывались в русскую классическую литературу – поэзию или прозу, поражались обилием в ней моральных и религиозных мотивов и сюжетов.

Цель этой брошюры, как и издаваемой одновременно нами брошюры профессора В.Н. Ильина «Арфа царя Давида в русской поэзии»[39], ознакомить преимущественно наше молодое поколение с некоторыми из этих замечательных произведений, установить контакт между этими сокровищами русского словесного искусства и теми, кто пишут или размышляют на религиозные темы и жаждут живого слова и живых откровений[40].

[Брюссель, 1960]

Памяти Б.Н. Ширяева

Автор этой брошюры профессор Борис Николаевич Ширяев скончался 17 апреля 1959 г. в Сан-Ремо (Италия) после продолжительной болезни. Но светлая память о нем будет жить… Незабываем облик писателя, собиравшего искорки добра в каторжных условиях соловецкой ссылки и создавшего из них кроткое сияние «Неугасимой лампады»[41].

Б. Н. Ширяев родился в Москве в 1889 году. Там же окончил гимназию и историко-филологический факультет; был оставлен при университете: перед ним открывалась научная карьера. Но в 1914 г. он добровольцем ушел на войну и вступил в Черниговский гусарский полк.

После развала фронта в 1918 г. он вернулся в Москву в чине ротмистра. Стремясь пробраться на юг к добровольцам, он попал в руки красных, которые приговорили его к смертной казни. Ему удалось бежать в Одессу, а оттуда в Среднюю Азию, где он участвовал в белом движении, а после поражения его был принужден работать надсмотрщиком огромных табунов на средне-азиатских пастбищах.

При первой возможности он пробрался в Москву, где его снова арестовали и опять приговорили к расстрелу; но смертная казнь была заменена десятью годами заключения на Соловках. Тяжелая физическая работа в лесу и по вязке плотов соединилась с упорной работой в театре и литературных изданиях. Еще до революции Борис Николаевич сотрудничал в различных московских газетах и выпустил в 1917 г. небольшую книжку стихов. Первую крупную повесть «Паук на колесиках» он напечатал в выходившем на соловецкой каторге журнале «Соловецкие острова»[42]. После пяти лет пребывания на каторге, с 1922 по 1927 год, его выслали в Среднюю Азию, где он сотрудничал в нескольких газетах, преподавал в Ташкентском университете и издал несколько брошюр по искусству Средней Азии, наиболее крупная из которых – «Кукольный театр в Средней Азии». Кроме газетных статей и очерков он писал рассказы для юношества. Печатался в «Прожекторе», «Огоньке», «Вокруг Света» и других ведущих журналах.

По окончании срока ссылки, Борис Николаевич опять в Москве. Снова арест, тюрьма, голод, скитания. В 1936 г. он попадает в Ставрополь, где работает в качестве преподавателя в нескольких школах и где женится на студентке педагогического института Нине Ивановне Капраловой. В 1941 г. беженцы нахлынули из западных областей. Все места предоставляются им. Ширяева увольняют. Снова нищета и скитания, на этот раз с четырехлетним сыном.

С приходом немцев положение меняется. Борис Николаевич – редактор первой русской свободной газеты и ведет большую общественную работу, добиваясь освобождения ряда военнопленных и помогая своим соотечественникам, даже когда приходится рисковать своим положением. Борис Николаевич работает как журналист в Берлине, потом в Белграде и снова в Германии.

В 1945 г. он переезжает с семьей в Италию[43]. Там ждут его новые опасности и бедствия – жизнь в беженских лагерях, тяжелая болезнь легких. Длительное бездомное существование, голод и нужда… И несмотря на всё это, этот последний период жизни Бориса Николаевича оказывается самым плодотворным. Днем он – продавец кукол, а вечером когда стихает лагерный шум, пение и плач, он лихорадочно и упорно работает, при свече.

Первая его вещь «Соловецкая заутреня» была напечатана в «Русской Мысли». Затем следует там же ряд очерков. Другие статьи печатаются в журналах «Часовой», «Знамя России», «Наша страна». В 1948 г. в лагере Пагани он пишет повесть «Уренский царь», помещенную Мельгуновым в «Возрождении», также как и «Последний барин» и «Ванька вьюга». «Овечья лужа» и «Горка Голгофа» появляются в «Гранях». В 1952 г. выходит в Аргентине его первая книга «Ди-Пи в Италии»[44], затем сборник рассказов: «Я – человек русский» и серия очерков «Светильники Русской Земли»[45]. В 1954 году в издательстве имени Чехова в Нью-Йорке появился его самый значительный труд «Неугасимая лампада». Несмотря на трудность темы – описание соловецкой каторги – книга эта стала самой популярной (best seller) из всех книг изданных чеховским издательством. В 1958 году в «Гранях» был напечатан «Кудеяров дуб», изданный также отдельной книгой издательством «Посев»[46]. Несколько статей Бориса Николаевича были напечатаны в журнале «Россия и Вселенская Церковь». Укажем, наконец, что на итальянском языке Борис Николаевич издал книгу «Обзор советской литературы»[47] за период 1920–1940 гг. («Panorama della letteratura russa contemporanea»), вызвавшую большой интерес в Италии, где эта тема была почти неизвестна[48].

«Религиозные мотивы русской литературы» являются последним трудом Б.Н. Ширяева. Писал он на эту тему с увлечением, хотя временами силы его оставляли, надеясь, что это издание заинтересует русскую молодежь. Не раз он вспоминал, как студенты вузов обращались к нему со своими религиозными запросами и те из них, кто хотели молиться, искали вдохновения в русской литературе: молитва Лермонтова и другие религиозные стихотворения превращались в их устах в подлинную молитву.

Борис Николаевич горячо любил всё родное ему – русское, но он сумел преодолеть часто встречающиеся предрассудки и оценить духовные сокровища приютившей его Италии. В зарубежной печати в хоре похвальных отзывов о нем появился и упрек в слабости, которой объясняли его присоединение к Католической Церкви. Наши близкие отношения с покойным вменяют нам в обязанность выяснить этот больной вопрос, как будто ложащийся тенью на последние годы его жизни. Это разъяснение облегчается тем, что Б.Н. Ширяев на русско-католическом съезде в Брюсселе в 1956 г. сам выразил желание рассказать о своем жизненном пути, приведшем его к воссоединению со Вселенской Церковью.

По его словам в семье его отсутствовало религиозное воспитание; первые религиозные воспоминания связаны у него со старушкой-няней, неграмотной женщиной, но преисполненной действенной веры и любви. Позже в университете в основу его мировоззрения легла мысль выраженная Трубецким, другом и учеником Владимира Соловьева: «Я исповедую религию Святого Духа. Я чужд как римским, так и византийским ограничениям». Слушая лекции профессора Ключевского, Ширяев уяснил себе, что русская вера – не византийский догматизм, а нечто другое. Это «другое» впоследствии открыл ему Лесков. Он показал, что этим «другим» является любовь к Господу и к ближнему и что творческое христианство важнее узкого формализма; народ оценивает в первую очередь жизненную правду человека.

Впервые на фронте, когда жизнь была в опасности, Борис Николаевич стал молиться. Соловецкая каторга явилась для него поворотным пунктом. Соловки, говорил он, поистине святой остров. Его атмосфера такова, что там нельзя не прийти к Богу.

В Италии Б.Н. Ширяев встретился с католическим духовенством, и оно произвело на него сильное впечатление своей жертвенностью и любовью. Это было то действенное христианство, которое влекло его с молодости[49].

Где любовь – там Христос, – заключил он. Признав подлинность вселенского христианства практическим путем, он изучил творения Владимира Соловьева, вследствие чего признал и теоретически истинность Вселенской Церкви. «Для меня стало ясно, – говорил он, – что вселенское, воссоединенное с Апостольским Престолом, православие и есть русская вера, вера отцов, вера действенная, вера отданности Христу и делам милосердия. Когда нас упрекают в том, что мы, якобы, отступники от веры отцов, мы должны отослать своих обвинителей к историческим первоисточникам. Профессор Ключевский, готовя нас к выпуску, давал нам, студентам, незабвенные указания: “Когда разбираете какое-либо историческое явление, не верьте современному историку, а ищите первоисточник; не верьте и первоисточнику, ищите дополнений, сопоставляйте, взвешивайте и никогда не имейте заранее предрешенного мнения”. Браки русских княжон с представителями королевских династий Запада, без их перехода в “латинскую веру”, паломничества в Рим, обмен посольствами и тесные взаимоотношения с апостольским Престолом после византийского раскола – с достаточной убедительностью свидетельствуют, что лишь последующие политические мотивы государственного властолюбия привели к практическому разрыву, инспирированному националистическими и льстивыми элементами».

«Великий князь Владимир, основоположник нашей веры и государственной культуры, вел нашу страну по путям русской веры, воплощенного в жизнь христианского идеала, слитого во единое целое с мировым христианством»[50].

К Борису Николаевичу применимо то, что он писал впоследствии о Вячеславе Иванове, в журнале «Россия и Вселенская Церковь» (№ 5, 1957): «восприятие истины Вселенской Церкви не повернуло его всецело к Западу, а именно в этот период его жизни он устремил свой духовный взор к религиозным ценностям родного ему по крови русского христианства».

После его присоединения ко Вселенской Церкви им и были написаны «Светильники земли русской» и «Неугасимая лампада». Одновременно его пленили образы великих западных святых, особенно св. Франциска Ассизского. Когда в сердце человека живет святая любовь, то и на мир он смотрит любящим оком, и мир тогда преображается в его глазах, проникается светом духовным, принесенным на землю Господом Иисусом Христом, и человек становится способным воспринимать излучение добра, таящегося повсюду.

Видеть всё в сиянии и радости Христова Воскресения было уделом великих русских праведников – как, например, Серафима Саровского, но той же радостью и тем же светом была проникнута жизнь ассизского бедняка.

Этим и объясняется, что Б. Ширяева, как и многих других христиан Востока и Запада, привлек образ этого великого святого. В нем он почувствовал что-то родное: как всегда, приближение к подлинным истокам духовной жизни убеждают нас в том, что все мы живем одним источником благодати – даром Духа Святого и чем больше открываем мы душу этому дару, тем ближе мы друг к другу.

Неудивительно поэтому, что последний труд, задуманный Б.Н. Ширяевым, должен был быть посвящен св. Франциску.

Господь судил иначе. Как ни хотелось Борису Николаевичу закончить начатые им произведения, он преклонился перед Его святой волей и мирно отошел туда, где нет уже ни печали, ни воздыханий. Из задуманного им труда остался только замечательный его перевод «Гимн творений» св. Франциска.

Он сам писал о нем в автобиографической заметке: «Революция прервала песнь молодого поэта. Подпись Б. Ширяева мелькала в советских газетах лишь под критико-литературными статьями и путевыми очерками разъездного корреспондента. Но через сорок лет в одном из журналов русского зарубежья имя Б. Ширяева появилось снова, на этот раз под переводом на русский язык гимна св. Франциска Ассизского. Сорок лет не смевший касаться струн божественной арфы, поэт не смог преодолеть в себе зовов Божьего дара».

Этот перевод мы и приводим в конце брошюры как заключительный аккорд религиозных мелодий, звучавших в душе автора-поэта.

Ирина Поснова

[Брюссель, 1960]

Религиозные мотивы в русской поэзии

… И вещим сердцем понял я,

Что всё рожденное от Слова,

Лучи любви кругом лия,

К Нему вернуться жаждет снова.

И жизни каждая струя,

Любви покорная закону,

Стремится силой бытия

Неудержимо к Божью лону.

И всюду звук, и всюду свет,

И всем мирам одно начало;

И ничего в природе нет

Чтобы любовью не дышало[51].

А.К. Толстой

Велик зиждитель наш Господь!

Уже прекрасное светило

Простерло блеск свой по земли,

И Божии дела открыло.

Мой дух с веселием внемли,

Чудяся ясным столь лучам,

Представь каков Зиждитель сам.

Когда бы смертным столь высоко

Возможно было возлететь,

Чтоб к солнцу бренно наше око

Могло приблизившись воззреть,

Тогда б со всех открылся стран

Горящий вечно океан.

Там огненны валы стремятся

И не находят берегов,

Там вихри пламенны крутятся,

Борющись множество веков.

Там камни, как вода, кипят,

Горящи там дожди шумят.

Сия ужасная громада

Как искра пред Тобой одна.

О, сколь пресветлая лампада,

Тобою, Боже, возжена,

Для наших повседневных дел,

Что Ты творить нам повелел.

От мрачной ночи свободившись,

Поля, бугры, моря и лес

И взору нашему открылись

Исполнены Твоих чудес.

Там всякая взывает плоть:

Велик Зиждитель наш Господь.

Светило дневное блистает,

Лишь только на поверхность тел,

Но взор Твой в бездну проницает,

Не зная никаких предел.

От светлости Твоих очей

Лиется радость твари всей.

Творец, покрытому мне тьмою

Простри премудрости лучи,

И что угодно пред Тобою.

Всегда творити научи!

И на твою взирая тварь,

Хвалить тебя, бессмертный Царь![52]

М.В. Ломоносов

Молитва за землю русскую

(А. С. Хомяков)

Непоколебимую веру в грядущее светлое будущее России, выполнение русским народом предназначенной ему Господом вселенско-исторической миссии высказывает в своих стихотворениях Алексей Сергеевич Хомяков[53]. В них он идет к познанию своей родины путем религии, путем веры. Владевшие им тогда славянофильские тенденции придают этим стихам некоторый специфический колорит, но не изменяют их сущности.

Мы видим в нем богатейшее разнообразие эмоциональной и интеллектуальной одаренности, но эти элементы пребывали в нем не в состоянии хаоса и постоянного взаимного борения, но гармонично сливались в единое целое, создавая в результате этого процесса могучую духовную фигуру пророка и борца. Хомяков – поэт, богослов-мирянин, политический деятель, яростный полемист, превосходство которого над собой признавал даже горделивый Герцен, смелый, жертвенный офицер, но прежде всего историк, судья в историческом аспекте, выносящий свои приговоры не только в форме научных статей, но и в поэтических строках. Он пламенно верует в историческую миссию России, но видит реализацию этой миссии не в укреплении внешней мощи Империи и широте ее завоеваний, а в организации общественной жизни на основах религии, свободы, любви и братства народов. Для осуществления этого он полагает прежде всего анализ своего прошлого, признание ошибок, раскаяния в них и волю нации к их исправлению.

Гордись! – Тебе льстецы сказали;

Земля с увенчанным челом.

Земля несокрушимой стали,

Полмира взявшая мечом.

Предела нет твоим владеньям

И прихотей твоих раба

Внимает гордым повеленьям

Тебе покорная судьба.

Красны степей твоих уборы,

И горы в небо уперлись,

И как моря твои озера…

Не верь, не слушай, не гордись.

Бесплоден всякий дух гордыни,

Неверно злато, сталь хрупка…

Но крепок ясный мир святыни

Сильна молящихся рука.

Не говорите: «то былое,

То старина, то грех отцов;

А наше племя молодое

Не знает старых тех грехов».

Нет, – этот грех – он вечно с вами,

Он в ваших жилах и крови.

Он сросся с вашими сердцами,

Сердцами мертвыми к любви.

Молитесь, кайтесь, к небу длани!

За все грехи былых времен,

За наши каинские брани,

Еще с младенческих пелен;

За слезы страшной той годины,

Когда враждой упоены,

Вы звали чуждые дружины

На гибель русской стороны…

. . . . . . . . . . . . .

За слепоту, за злодеянья,

За сон умов, за хлад сердец,

За гордость темного незнанья,

За плен народа; наконец,

За то, что полные томленья

В слепой сомнения тоске

Пошли просить вы исцеленья

Не у Того, в Его ж руке

И блеск побед и счастье мира,

И огнь любви и свет умов, —

Но у бездушного кумира,

У мертвых и слепых богов.

И, обуяв в чаду гордыни,

Хмельные мудростью земной,

Вы отреклись от всей святыни,

От сердца стороны родной!

За все, за всякие страданьяj

За всякий попранный закон,

За темные отцов деянья,

За темный грех своих времен,

За все беды родного края, —

Пред Богом благости и сил,

Молитесь, плача и рыдая,

Чтоб Он простил, чтоб Он простил.

А.С. Хомяков видит и указывает в этом стихотворении[54] на политически-моральный тупик, в который неуклонно приводит отрыв социально-общественной жизни от религии, от заветов Христа. Но он, неумолимый аналитик истории и борец, непоколебимо строг и тверд. Он призывает прежде всего к очищению себя самих, своего интеллектуально-духовного мира покаянием и моральным самосовершенствованием – возвратом к Богу истинному от поклонения «бездушным кумирам, мертвым и слепым богам» материализма.

Хомяков верит в совершение русским народом этого подвига, силы для которого таятся в русской душе.

И вот за то, что ты смиренна.

Что в чувстве детской простоты,

В молчанье сердца сокровенна,

Глагол Творца прияла ты,

Тебе Он дал свое призванье,

Тебе Он светлый дал удел:

Хранить для мира достоянье

Высоких жертв и чистых дел;

Хранить племен святое братство,

Любви живительный сосуд,

И веры пламенной богатство,

И правду и бескровный суд.

О вспомни свой удел высокий,

Былое в сердце воскреси

И в нем сокрытого глубоко

Ты духа жизни допроси.

Внимай ему – и все народы,

Обняв любовию своей,

Скажи им таинство свободы,

Сиянье веры им пролей![55]

Но он не закрывает глаза на темные стороны современного ему русского общества.

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена,

Безбожной лести, лжи притворной,

И лени мертвой и позорной

И всякой мерзости полна.

О недостойная избранья.

Ты избрана… Скорей омой

Себя слезами покаянья,

Чтоб гром двойного наказанья

Не грянул над твоей главой[56].

Последние две строки этого стихотворения А.С. Хомякова звучат, как жгучие вещие возгласы библейского пророка. Но они не были услышаны его современниками, не были поняты ими. Покаяние не принесено. Предсказанный поэтом гром грянул. Мы слышали и слышим его раскаты…

Но – как писал В. Соловьев – верится:

Пройдет сверкающий громами

Средь этой мглы божественный глагол,

И туча черная могучими струями

Прорвется вся в опустошенный дол.

И светлою росой она его омоет,

Огонь стихий враждебных утолит,

И весь свой блеск небесный свод откроет

И всю красу земли недвижно озарит[57].

Озарение принесет нам свет Христов, сияющий в Евангелии. Ему и посвятил Хомяков одно из самых прекрасных своих стихотворений:

Звезды В час полночный, близ потока

Ты взгляни на небеса:

Совершаются далеко

В горнем мире чудеса.

Ночи вечные лампады,

Невидимы в блеске дня,

Стройно ходят громады

Негасимого огня.

Но впивайся в них очами —

И увидишь, что вдали,

За ближайшими звездами,

Тьмами звезды в ночь ушли.

Вновь вглядись – и тьмы за тьмами

Утомят твой робкий взгляд:

Всё звездами, всё огнями

Бездны синие горят.

В час полночного молчанья

Отогнав обманы снов,

Ты вглядись душой в Писанья

Галилейских рыбаков, —

И в объеме книги тесной

Развернется пред тобой

Бесконечный свод небесный

С лучезарною красой.

Узришь – звезды мыслей водят

Тайный хор свой вкруг земли;

Вновь вглядись, и там, вдали,

Звезды мыслей, тьмы за тьмами,

Всходят, всходят без числа, —

И зажжется их огнями

Сердца дремлющая мгла[58]

А молитва за Землю Русскую, за угнетенную, за порабощенную, за кровью и слезами залитую прозвучит страдальческим воплем, сорвавшись с обугленных уст потерявшей мужа (Николая Гумилева) и сына (в советских концлагерях) крупнейшей из русских поэтесс, единственной из них достойной высокого звания поэта – Анны Ахматовой:

Дай мне горькие годы недуга,

Задыханье, бессонницу, жар,

Отыми и ребенка и друга

И таинственный песенный дар.

Так молюсь за Твоей литургией

После стольких томительных дней,

Чтобы туча над темной Россией

Стала облаком в славе лучей[59].

Могла ли она не сотворить этой молитвы, если в поэтическом завещании утраченного ею горячо любимого мужа, друга и учителя стояли слова:

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей[60].

Но нежное, мягкое, женское сердце Анны Ахматовой могло лишь отражать героические удары мощного сердца ее мужа и в своем завещании она в силах лишь просить:

Эта женщина одна,

Эта женщина больна;

Муж в могиле, сын в тюрьме.

Помолитесь обо мне[61].

К Богу – путем красоты

(А.К. Толстой)

Многие пути ведут к Господу человеческие души. Выбор одного из них для следования по нем в течение всей своей жизни предоставлен Творцом свободной человеческой воле. Отшельники Фиваиды и Синая устремлялись к Господу путем аскезы, отрешения от земных красот и соблазнов, путем подавления плоти и своего человеческого естества. Поэт граф Алексей Константинович Толстой пошел к той же великой и святой цели совершенно другой дорогой. Он не отрешился от восхищения и преклонения перед красотами земной человеческой жизни, но видел в них не суетную мишуру, а одно из проявлений благости и Творчества Всемогущего. Он умел видеть красоту добра и уродство зла. Неутомимым искателем красоты был он как в поэзии, так и в личной своей жизни[62].

«Я всегда испытывал неодолимое влечение к искусству вообще, во всех его проявлениях», пишет он в своей «Литературной исповеди»[63]. «Та или другая картина или статуя или прекрасная музыка производили на меня такое сильное впечатление, что у меня волосы буквально поднимались на голове. Мне было тринадцать лет, когда я с родными сделал первое путешествие в Италию. Изобразить всю силу моих впечатлений, весь переворот, свершившийся во мне, когда открылись душе моей сокровища, о которых я имел уже смутные понятия, прежде нежели встретил их, было бы невозможно… По возвращении в Россию я впал в тоску по Италии, в настоящую “тоску по родине”, доходил до какого-то отчаяния, которое заставляло меня днем отказываться от пищи, а ночью рыдать».

Мог ли человек с такого рода конструкцией своего духовного мира избрать в своем стремлении к Истине иной путь, чем познание ее через призму Красоты и Добра?

Но красота материального мира, окружающего нас в земной жизни, для поэта Алексея Толстого лишь ступень к лицезрению иной, потусторонней, духовной, Божеской красоты.

…И в каждом шорохе растенья,

И в каждом трепете листа

Иное слышится значенье,

Видна иная красота!

Я в них иному гласу внемлю

И, жизнью смертною дыша,

Гляжу с любовию на землю, —

Но выше просится душа[64].

Свою замечательную поэму «Грешница»[65] он начинает описанием пышного пира во дворце блудницы и, казалось бы, всемогущего обаяния ее собственной телесной грешной красоты. В этом всемогуществе уверена и сама она. В иную, высшую красоту она не верит и бросает ей вызов:

Лишь наслажденьем я влекома,

С постом, с молитвой незнакома,

Я верю только красоте,

Служу вину и поцелуям,

Мой дух тобою не волнуем,

Твоей смеюсь я чистоте,

надменно говорит она, протягивая фиал с искристым вином вошедшему в ее дворец юному апостолу Иоанну. Но вместе с тем ее дух уже смущен самим видом апостола. Поэт не осмеливается высказать словами человеческую красоту самого Христа и дает лишь ее отблеск, отраженный на лике Его любимого ученика.

Его чудесные черты,

Осанка, поступь и движенья

Во блеске юной красоты

Полны огня и вдохновенья;

Его величественный вид

Неотразимой дышит властью,

К земным утехам нет участья

И взор в грядущее глядит.

То муж, на смертных непохожий,

Печать избранника на нем,

Он светел, как архангел Божий.

Душа блудницы уже в преддверии к познанию уродства своей греховности. Появление самого Христа, вошедшего в ее дом вслед за апостолом, полностью срывает завесу с ее глаз и в покаянном порыве.

Пала ниц она, рыдая,

Перед святынею Христа.

Призвание поэта, воспринятый им от Господа песенный дар, Алексей Толстой понимает, как служение словом Творцу мира и человека. Чтобы подняться до горних высот песнопения, поэт должен преодолеть в себе влечение к мирской суетности, уйти от нее, углубиться в себя и всем своим духом устремиться к высшей красе Господней, к бесконечно прекрасной, вечной жизни, обетованной Господом человеку. Так и поступает святой Иоанн Дамаскин в поэме Толстого, названной его именем. Любимец Багдадского халифа, обладатель несметных богатств и фактический повелитель могущественного государства, он отрекается от всех этих суетных ценностей ради свободы своего песенного дара:

Над вольной мыслью Богу неугодны

Насилия и гнет:

Она в душе рожденная свободно

В оковах не умрет.

Так поет Иоанн Дамаскин, таково поэтическое кредо поэта Алексея Толстого.

Песнопевец во имя Господа, Иоанн Дамаскин с нищенскою сумою бредет по земле, благословляя каждую былинку, ибо видит в ней проявление красоты творчества Господня. Но это низшая, ближайшая к земле суетная ее форма.

Какая сладость в жизни сей

Земной печали непричастна?

Чье ожиданье не напрасно

И где счастливый меж людей?

Всё то превратно и ничтожно.

Что мы с трудом приобрели,

Какая слава на земли

Стоит тверда и непреложна?

Всё пепел, призрак, тень и дым,

Исчезнет всё, как вихоръ пыльный,

И перед смертью мы стоим

И безоружны и бессильны.

В этих строках мы слышим как бы перепев ветхозаветного пессимизма Экклезиаста: «Всё суета сует и томление духа». Смерть – предел всему, за нею – тьма и небытие. Но ведь Новый Завет принес нам обетование искупленной кровью Спасителя вечной жизни. Предчувствует ли ее поэт Алексей Толстой? Провидит ли он своими духовными очами красоту обещанного праведному блаженства?

Провидит, нерушимо верует в нее и молит о ней устами Иоанна Дамаскина:

Тот, кто с вечною любовью

Воздавал за зло добром —

Избиен, покрытый кровью.

Венчан терновым венцом,

Всех с собой страданьем сближенных,

В жизни долею обиженных,

Угнетенных и униженных

Осенил своим крестом.

Вы, чьи лучшие стремления

Даром гибнут под ярмом,

Верьте, други, в избавление,

К Божью свету мы грядем.

Вы, кручиною согбенные,

Вы, цепями удрученные,

Вы Христу сопогребенные

Совоскреснете с Христом!

Душа человеческая представляется поэту ареной борьбы Добра и Зла. Он выражает это в драматической поэме «Дон Жуан»[66]. На тему рыцарского романа о неутомимом искателе красоты написано в мировой литературе около двухсот произведений всех жанров. И Байрон, и Пушкин, и Вольтер отдали дань этой теме. Но Алексей Толстой, по всей вероятности единственный из всех, трактует ее в мистическом, религиозном плане. Дон Жуан для него не неотразимый кавалер, покоритель женских сердец, не блестящий авантюрист и бретёр и даже не искатель красоты «вечной женственности», но одновременно избранник Бога и Сатаны. Могущество Добра и сила Зла сталкиваются и вступают в борьбу в душе Жуана. Он проходит все мирские соблазны, отдаваясь в их власть, но вместе с тем и преодолевает их своим стремлением к истинной, надземной красоте. Путь к ней он находит в отречении от земной красивости, в устремлении к высшему, неземному сиянию, к подвигу во имя Господне. Дон Жуан Алексея Толстого кончает свой земной путь, не проваливаясь в преисподнюю вместе со статуей командора, как изобразил это Пушкин, но вздымаясь к горним высотам на крыльях высшей, одухотворенной Господом любви.

Пути Творца необъяснимы,

Его судеб таинствен ход.

Всю жизнь обманами водимый

Теперь к сознанию придет!

Любовь есть сердца покаянье,

Любовь есть веры ключ живой.

Его спасет любви сознанье,

Не кончен путь его земной.

Назначение же поэта Алексей Толстой видит в разъяснении людям этого бесконечного пути вечной жизни, возносящего душу человеческую от земли к небу.

Во имя Господа Христа

Певец святые вдохновенья

Из сердца звучного излей[67],

взывает он к своим братьям по творчеству.

Созвучия

(Языков, Баратынский, Мей, Майков, Полонский, Фет, Некрасов)

Большинство свершающих свой небесный путь планет имеет спутников. Эти спутники много меньше самих планет по размерам, но их движения подчинены путям светил. Одновременно с этим каждый спутник обладает и своим собственным путем, не нарушающим общего движения, но дополняющим его.

Тому же закону подчинены и парящие духом в надземном пространстве поэты. Почти каждый из крупнейших русских поэтов обладал своей, то большей, то меньшей плеядой или прямых его последователей или созвучных ему сердец. Самая крупная плеяда была, конечно, у величайшего из русских поэтов А.С. Пушкина. Не будем перечислять имен всех входивших в нее и назовем лишь Языкова, которого сам Пушкин считал «наиболее близким себе по языку».

Но не только по языку был близок Пушкину Языков. В их жизни мы видим несомненный параллелизм, одну и ту же последовательность этапов пути, приведшего обоих от упоения материальными радостями земной жизни к Богу.

Молодость Языкова была насыщена опьянением от воспринятых им земных наслаждений, полным эпикуреизмом, преклонением его поэтического дара перед этим опьянением. Пушкин, прошедший в молодости ту же стадию, говорил даже, что первую книгу стихов Языкова следовало бы назвать «Хмель», а сам Языков позже писал о днях своей юности:

Те дни летели, как стрела,

Могучим кинутая луком,

Они звенели ярким звуком

Разгульных песен и стекла…[68]

Но дар поэта, освещавший по милости Господней душу эпикурейца Языкова, спас ее от распада, от блужданий, от поиска призраков обманчивой красоты и привел его к познанию истинных красот – красот духа.

Наступил перелом, о котором сам Языков пишет так: «Моя муза должна преобразиться: я перейду из кабака прямо в церковь. Пора и Бога вспомнить». Это твердо принятое им решение он тотчас же переносит в область своего поэтического творчества и создает ряд превосходных подражаний псалмам, перепевов звучания арфы Давида, дошедшего до его души. Венцом этих новых в творчестве Языкова поэтических произведений Жуковский считал его поэму «Землетрясение», которую называл даже «лучшим русским стихотворением», а Пушкин отметил: «Если уж завидовать, так вот кому я должен завидовать». Мы же теперь, удаленные от Языкова более чем на столетие, можем увидеть в ней еще и то, что было невидимо его современникам: в поэме «Землетрясение» Языков в форме древней христианской легенды отразил переворот, произошедший в его собственной душе, «внявшей горнему глаголу небесных ликов».

Всевышний граду Константина

Землетрясение послал;

И Геллеспонтская пучина,

И берег с грудой гор и скал

Дрожали, и царей палаты,

И храм, и цирк, и гипподром,

И градских стен верхи зубчаты,

И все поморие кругом,

По всей пространной Византии,

В отверстых храмах Богу сил

Обильно пелися литии,

И дым молитвенных кадил

Клубился; люди, страхом полны,

Текли перед Христов алтарь:

Сенат, синклит, народа волны

И сам благочестивый царь.

Вотще! Их вопли и моленья

Господь во гневе отвергал,

И гул и гром землетрясенья

Не умолкал, не умолкал.

Тогда невидимая сила

С небес на землю снизошла,

И быстро отрока схватила,

И выше облак унесла.

И внял он горнему глаголу

Небесных ликов: Свят, Свят, Свят!

И песню ту принес он долу,

Священным трепетом объят.

И церковь те слова святые

В свою молитву приняла

И той молитвой Византия

Себя от гибели спасла.

Так ты, поэт, в годину страха

И колебания земли

Носись душой превыше праха,

И ликам ангельским внемли,

И приноси дрожащим людям

Молитвы с горней вышины,

Да в сердце примем их и будем

Мы нашей верой спасены.

Последние строчки этого стихотворения при сравнении их с «Пророком» Пушкина говорят о том, что просветление, пришедшее в душу Языкова, было до известной степени отражением того же внутреннего процесса, пережитого гениальным поэтом. Языков сам без зависти и без протеста, но с преклонением перед грандиозностью А.С. Пушкина говорит о его влиянии на него.

Когда гремя и пламенея

Пророк на небо улетал.

Огонь могучий проникал

В живую душу Елисея:

Святыми чувствами полна,

Мужала, крепла, возвышалась,

И вдохновеньем озарялась,

И Бога слышала она.

Так гений радостно трепещет,

Свое величье познает,

Когда пред ним гремит и блещет

Иного гения полет:

Его воскреснувшая сила

Мгновенно зреет для чудес

И миру новые светила —

Дела избранника небес[69].

Сходным с Языковым путем шла к Богу и душа другого большого поэта славной пушкинской плеяды – Баратынского. «Баратынский – чудо, прелесть», – писал о нем Пушкин, а сам он, говоря о себе, признавался: «Казалося, судьба в своем пристрастии мне счастие дала до полноты».

Баратынский был прав в такой оценке своего жизненного пути. На редкость красивый, унаследовавший от отца большое состояние, прекрасно образованный, счастливый в любви и в дружбе, он шел, казалось бы, по розам. Эти жизненные радости изящно отражены в его лирических стихах, но вместе с тем, как только этот поэт отходит от поверхности лирики и погружается в тайны своей души, то его внутренний строй резко меняется и, несмотря на все радости, щедро отпущенные ему земной жизнью, он тоскует о чем-то ином и чувствует глубокую неудовлетворенность.

На что вы, дни! Юдольный мир явленья

Свои не изменит.

Все ведомы и только повторенья

Грядущее сулит.

Напрасно ты металась и кипела.

Развитием спеша,

Свой подвиг ты свершила прежде тела,

Безумная душа[70].

Не созвучны ли эти строки основному мотиву Экклезиаста: «Всё суета сует и томление духа»?

Углубляясь в себя, Баратынский теряет связь с земным, но не приходит и к небесному.

Я ношусь, – крылатый вздох —

Меж землей и небесами…[71]

Жизнь становится полной тайн и загадок, и разрешением их поэту представляется только смерть.

Ты – всех загадок разрешенье,

Ты – разрешенье всех цепей[72].

Где же выход из мрака? Откуда блеснет светлый луч мира и упования? Кто даст покой томящейся душе?

Только Тот, Чья милость безмерна. Это понято Баратынским незадолго до его смерти и выражено в короткой поэтической молитве:

Царь Небес! Успокой

Дух болезненный мой.

Заблуждений земли

Мне забвенье пошли

И на строгий твой рай

Силы сердцу подай[73].

По указанному графом А.К. Толстым пути: через познание чистых форм земной красоты – к красоте духовной, а от нее к пределу, ослепительному сиянию Божеской красоты пошли многие поэты того времени, средины XIX века. Л.А. Мей, Аполлон Майков, А.А. Фет, Я.П. Полонский, граф А.А. Голенищев-Кутузов – все они сходны в своей творческой направленности, несмотря даже на глубокие формальные различия.

Ближе всех из них к графу Алексею Толстому стоит, безусловно, Л.А. Мей. Он, так же как и Толстой, очарован узорной парчей русского национального прошлого; его драматические поэмы «Царская невеста» и «Псковитянка» положены позже на музыку Римским-Корсаковым и вошли в сокровищницу русской оперы, но русское прошлое не заслоняет от глаз Мея, равно как и от глаз Алексея Толстого, красот иного, западного мира; Меем переведены на русский язык лучшие стихи Шиллера, Гейне, Гёте, Байрона, Беранже, Мицкевича и других европейских классиков.

Но какая бездонная пропасть отделяет человека Мея от человека Алексея Толстого, как различны их жизненные пути!

Л.А. Мей происходил из обрусевшей немецкой семьи. Отец его был ранен в Бородинском сражении, вследствие чего его сын был принят на казенный счет в Царскосельский лицей, где получил блестящее образование. Но бедность, даже нищета преследовали его всю жизнь. Будучи поэтом чистой воды и кристально честным человеком, Мей был ребенком в практической жизни, да и в литературной своей работе не шел на те компромиссы, которых требовала от него входившая тогда в силу радикальная материалистическая и атеистическая интеллигенция пятидесятых-шестидесятых годов прошлого столетия. Отсюда его неуверенность в себе, слабость, приниженность неудачника. Какой контраст с красавцем, силачом, богачом, аристократом графом Алексеем Константиновичем Толстым, этапами жизненного пути которого были только победы!

Вседержитель для гр. А. Толстого – ослепительный, лучезарный источник красоты, освещающий весь мир и прежде всего озаряющий душу поэта. Для Л. Мея Он – прибежище истомленной, измученной земными терзаниями той же души того же поэта.

Нет предела стремлению жадному…

Нет предела труду безуспешному…

Нет конца и пути безотрадному…

Боже, милостив буди мне грешному![74]

И всё же – к Нему, к Нему под бременем своего мучительного дара… Только в нем источник красоты и всепрощения.

Нет! В лоне у Тебя, Всесильного Творца,

Почиет красота и ныне и от века

И ты простишь грехи раба и человека

За песни красоте свободного певца[75].

Творя служение красоте, развивая свой талант, поэт тем самым служит Господу и в этом служении его спасение. Такова вера Л. Мея.

Не верю. Господи, что ты меня забыл,

Не верю, Господи, что ты меня отринул:

Я твой талант в душе лукаво не зарыл

И хищный тать его из недр моих не вынул.

С этими строками истомленного жизнью поэта перекликаются созвучия другого, принадлежавшего к той же плеяде, устремленного к тем же высотам красоты – А.Н. Майкова.

Не говори, что нет спасенья,

Что ты в печалях изнемог:

Чем ночь темней, тем ярче звезды,

Чем глубже скорбь, тем ближе Бог[76].

Аполлон Николаевич Майков, столь же, как и Мей, близок к крупнейшему светилу созвездия служителей красоты – графу А.К. Толстому. Но там, где Мей бессильно скользит по поверхности темы, Майков находит в себе силы углубиться в нее до предела. Тайны человеческой души неудержимо влекут его к себе и, проникая в них духовным взором поэта, он так же как и Алексей Толстой, видит беспрерывную борьбу Добра и Зла, Христа и Антихриста в трепетном человеческом сердце. Эта тема, разработанная А. Толстым в драматической поэме «Дон Жуан», выражена А.Н. Майковым в стихотворении «Ангел и демон»:

Подъемлют спор за человека

Два духа мощные: один —

Эдемской двери властелин

И вечный страж ее от века

Другой – во всем величье зла,

Владыка сумрачного мира:

Над огненной его порфирой

Горят два огненных крыла.

Но торжество кому ж уступит

В пыли рожденный человек?

Венец ли вечных пальм он купит

Иль чашу временную нег?

Господен ангел тих и ясен:

Его живит смиренья луч;

Но гордый демон так прекрасен,

Так лучезарен и могуч!

В этом стихотворении поэт А.Н. Майков не предрешает исхода борьбы Добра и Зла в человеческой душе, как это делает в поэме «Дон Жуан» А. Толстой. Вполне понятно. Стихотворение это, глубоко субъективно, в нем чувства самого автора, которому тогда было всего только двадцать лет. Но весь жизненный путь А.Н. Майкова (1821–1897) был долог; поэт прожил 76 лет, беспрерывно работая не только над своими поэтическими произведениями, но и над самим собой, своими чувствами, своим сознанием – своим путем к познанию Бога. И, если в дни мятежной юности, красота демона была для него равносильна или почти равносильна ангельской красе, а исход борьбы Добра и Зла в его собственной душе был для него гадательным, то пройдя свой долгий жизненный и творческий путь, умудренный им поэт писал:

Близится Вечная Ночь… В страхе дрогнуло сердце —

Пристальней стал я глядеть в тот ужасающий мрак…

Вдруг в нем звезда проглянула, за нею другая, и третья,

И наконец засиял звездами весь небосклон.

Новая в каждой из них мне краса открывалась всечасно,

Глубже мне в душу они, глубже я в них проникал…

В каждой сказалося слово свое, и на каждое слово,

С радостью чувствовал я, отклик в душе моей есть;

Все говорили, что где-то за ними есть Вечное Солнце,

Солнце, которого свет – блеск и красу им дает…

О, как ты бледно пред Ним, юных дней моих солнце!

Как он ничтожен и пуст, гимн, что мы пели тебе![77]

Демоническая земная красота, гимн которой пел в юности поэт, оказалась не чем иным, как только жалкой мишурой. Обольстительная пелена спала с его глаз и перед ними предстала подлинная красота Вечной Жизни, освещенная солнцем всех солнц – Творцом мира и человека.

Мей и Майков вошли в русскую литературу в сороковых годах прошлого столетия, а окончательно сформировались как поэты в шестидесятых годах, в период жесточайшего натиска на русское общество идей материализма, нигилизма и атеизма. Даже Пушкин подвергался тогда жесточайшей и ничем не обоснованной критике со стороны «властителя дум» тех поколений Писарева; так на какие же созвучия своим идеалистическим стихам могли рассчитывать поэты много меньшего калибра? Не поэтому ли голоса их не уверенны и слабы, а их души нередко охвачены сомнениями и лишь томятся в порывах к Господу, но не в силах найти путь к нему. Отголоски этих мучительных томлений дает нам поэзия Я.П. Полонского:

То в темную бездну, то в светлую бездну,

Крутясь, шар земли погружает меня:

Питают, пытают мой разум и веру

То призраки ночи, то призраки дня.

Не верю я мраку, не верю я свету,

Они – грезы духа, в них ложь и обман…

О, вечная правда, откройся поэту,

Отвей от него разноцветный туман,

Чтоб мог он великий в сознаньи обмана,

Ничтожный, как всплеск посреди океана,

Постичь, как сливаются вечность и миг,

И сердцем проникнуть в святая Святых.

«В ранние годы надежды нашего поэта Я.П. Полонского на лучшую будущность для человечества были связаны с его юношескою безотчетною верою во всемогущество науки», писал о Полонском Владимир Соловьев[78].

Царство науки не знает предела,

Всюду следы ее вечных побед,

Разума, слова и дела. Сила и свет.

Миру, как новое солнце, сияет

Светоч науки, и только при нем

Муза чело украшает

Свежим венком.

Подпав под влияние господствовавшего в те годы позитиви-стического мышления, Я.П. Полонский пытался даже и свою лиру поэта настроить на тот же лад. Отчего же нет? Ведь рекомендовал же тогда Писарев всем поэтам применить свои таланты к созданию популярных брошюрок по естественным наукам, в которых, как утверждали тогда, содержатся ключ к разгадке всех тайн мироздания не как проявления творчества Господня, но как самостоятельного, обособленного процесса – «природы». К этой «природе», зародившейся и развивающейся без помощи Господней, к изучению ее, к любви к ней призывал Полонский в своих стихах.

О, в ответ природе

Улыбнись, от века

Обреченный скорби

Гений человека!

Улыбнись природе!

Верь знаменованью!

Нет конца стремленью —

Есть конец страданью![79]

Но жизненный путь пройден поэтом… И та позитивистическая наука (кстати, опровергнутая теперь новейшими научными теориями) не дала ему ответов на мучившие его вопросы. Где же найти их? Где источник истины?

Сомневаясь и колеблясь, шедший по пути ложных солнц, поэт всё же робко называет его:

Ткань природы мировая, —

Риза… Божья, может быть?[80]

«Может быть…» Утверждать имя Господне проживший жизнь без Бога Я.П. Полонский не смеет, но звучание арфы Давида становится ему всё слышнее и слышнее по мере просветления его души. И, наконец,

Жизнь без Христа – случайный сон.

Блажен у кому дано два слуха, —

Кто и церковный слышит звон

И слышит вещий голос Духа[81].

«И то и другое слышнее в тихий вечер жизни», писал о Полонском Владимир Соловьев. «Всё обмануло, всё прошло, считается только вечность и ее земной залог… Чем более зрелою становилась поэзия Полонского, тем явственнее звучал в ней религиозный мотив, хотя и в последних стихотворениях выражается более стремление и готовность к вере, нежели положительная уверенность».

Я.П. Полонскому, его сердцу проникнуть в Святая Святых не удалось потому что он устремлялся к горним высотам, не видя на них Животворящего Креста, не творя молитвенного слова. Он пытался найти внерелигиозной путь к добру, утвердить этический моральный идеал без Евангелия. Поэтому в результате своих искренних и глубоких исканий он стал сам «добычей суеты, игралищем ее непостоянства», как скажет его современник А.А. Фет.

Сам А.А. Фет видел совершенно ясно и вполне уяснял себе лживость кумиров того времени (да и нашего тоже!) и выразил свое отношение к ним, повторив в звучных ритмических строках повествование Евангелия:

Когда Божественный бежал людских речей

И празднословной их твердыни

И голод забывал, и жажду многих дней.

Внимая голосу пустыни, —

Его взалкавшего на темя серых скал

Князь мира вынес величавый.

«Вот здесь, у ног твоих все царства», – он сказал —

С их обаянием и славой.

Признай лишь явное. Пади к моим ногам,

Сдержи на миг порыв духовный, —

И эту всю красу, всю власть Тебе отдам

И покорюсь в борьбе неравной!».

Но Он ответствовал: «Писанию внемли;

Пред Богом Господом лишь преклоняй колени».

Владевшая им глубокая вера охранила А. Фета от окружавшей его материалистической суеты, от поклонения ее кумирам. Сознавая свое человеческое ничтожество, этот поэт вместе с тем ощущал в своей душе искру Господню и знал, что только эта искра, ее неугасимый огонь возвеличивает его, вздымает его от плена бездушной материи к образу и подобию Божиему.

Не тем, Господь, могуч, непостижим

Ты пред моим мятущимся сознаньем,

Что в звездный день твой светлый серафим

Громадный шар зажег над мирозданьем

И мертвецу с пылающим лицом

Он повелел блюсти твои законы,

Всё пробуждать живительным лучом,

Храня свой пыл столетий миллионы;

Нет, Ты могуч и мне непостижим

Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,

Ношу в груди, как оный серафим,

Огонь сильней и ярче всей вселенной.

Меж тем, как я добыча суеты,

Игралище ее непостоянства,

Во мне он вечен, вездесущ, как Ты,

Ни времени не знает, ни пространства[82].

Мощь истинной светлой идеи нередко подтверждается невольным признанием ее элементов в лагере противников, внесением тезиса в антитезис. Так было и с мелодией арфы Давида – религиозной идеей, пронзившей и одухотворившей собой всё развитие русской поэзии.

Одним из вождей победоносно наступавшего в 60-х годах прошлого столетия на русскую народную душу чуждого ей западно-европейского материализма был редактор радикально-нигилистического журнала «Современник» Николай Алексеевич Некрасов, наименованный современниками «поэтом-гражданином»[83]. Стремление к извечной красоте, дару Господню, служению которому отдавали себя милостью Божией поэты того времени, он (нужно признать, талантливо, ловко и даже виртуозно) подменил «гражданским идеалом» – зарифмовкой своих политических тенденций. Даже не лично своих, потому что внутренний мир самого Н.А. Некрасова до сих пор остается для нас загадкой, но тех, которых требовала от него материалистическая критика во главе с Чернышевским и которые, в силу этого, приносили издателю Некрасову немалый доход.

«Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» провозглашал Н.А. Некрасов, но свое российское «гражданство» определял чрезвычайно субъективно и односторонне, то есть стремился вытащить на свет и «обличить» всё темное, смрадное и грязное, что, как и в каждом народе, имелось и в народе русском. Хранитель национальных духовных ценностей, русского национального религиозного мышления – русский крестьянин представлен Н.А. Некрасовым истомленным непосильной, бесплодной работой, с одной стороны, и беспробудно пьяным, почти что дикарем – с другой.

Мы до смерти работаем.

До полусмерти пьем.

Народный праздник в русской деревне показан им в форме отвратительной «пьяной ночи», да и вся-то русская жизнь, если поверить ему, абсолютно лишена каких-либо черт красоты. «Кому живется весело, вольготно на Руси»? – спрашивает этот поэт-гражданин в центральной для его творчества поэме и отвечает: «Никому»… кроме самого Н.А. Некрасова, как острили его современники.

Но вместе с тем Некрасов был трудолюбивым и точным бытоописателем, в силу чего, развертывая перед читателем широкую панораму русского народного типажа, он не мог пройти мимо чисто народных носителей христианской идеи. Показал он их в стихотворениях «Тишина», «Несчастные», «Крестьянские богомолки» вскользь, урывками, но верно и точно. Живописный, чрезвычайно характерный для русского крестьянства «Влас», несмотря на тенденциозно примешанные туда Некрасовым «гражданские» мотивы (стяжательство, мироедство и раскаяние в этих грехах), даст знакомый читателю, правдивый и характерный для России образ.

Владимир Соловьев сурово осудил Некрасова, как с религиозной, так и с национальной точек зрения:

Когда же сам разбит, разочарован,

Тоскуя, вспомнил он святую красоту —

Бессильный дух к земной пыли прикован,

Напрасно призывал нетленную мечту…

…Не поднялись коснеющие руки

И бледный призрак тихо отлетел…[84]

В этих строках Владимир Соловьев, так же как и мы, признает загадочность, неясность для нас подлинного душевного мира Н.А. Некрасова, плотно укрытого им служением кумиру дней и златому тельцу. Но одно из стихотворений «поэта-гражданина» проливает немного света в темную область его духа. Вернувшись из заграничной поездки, Некрасов был столь потрясен встречей с родиной, что с его уст сорвалось даже нечто вроде молитвы; его ритмы приблизились к строю арфы Давида.

Всё рожь кругом, как степь живая

Ни замков, ни морей, ни гор.

Спасибо, сторона родная,

За твой врачующий простор…

Храм Божий на горе мелькнул

И детски чистым чувством веры

Внезапно на душу пахнул.

Лови минуту умиленья,

Войди с открытой головой!

Я внял, я детски умилился

И долго я рыдал и бился

О плиты старые челом,

Чтобы простил, чтоб заступился,

Чтоб осенил меня крестом

Бог угнетенных, Бог скорбящих,

Бог поколений, предстоящих

Пред этим скудным алтарем[85].

Внял ли Всемилостивый покаянной молитве этой заблудшейся души – недоступная нам тайна.

Света не угасите!

(Соловьев, Мережковский, В. Иванов)

Смрадная, липкая муть духовного застоя, беспросветность безверия, упадок, почти паралич творческих сил царили в разложенном материализмом и нигилизмом русском обществе в конце XIX века, и вдруг, как блистательный метеор, как сноп ярких, светоносных лучей ворвался в эти сумерки голос поэта, философа и богослова Владимира Сергеевича Соловьева[86].

Иммануэль Во тьму веков та ночь уж отступила.

Когда устав от злобы и тревог

Земля в объятьях неба опочила,

И в тишине родился С-нами-Бог.

И многое уж невозможно ныне:

Цари на небо больше не глядят

И пастыри не слушают в пустыне,

Как ангелы про Бога говорят.

Но вечное, что в эту ночь открылось,

Несокрушимо временем оно

И Слово вновь в душе твоей родилось,

Рожденное под яслями давно.

Да! С нами Бог – не там в шатре лазурном,

Не за пределами бесчисленных миров,

Не в злом огне и не в дыханье бурном

И не в уснувшей памяти веков.

Он здесь, теперь, – средь суеты случайной,

В потоке мутном жизненных тревог.

Владеешь ты всерадостною тайной:

Бессильно зло; мы вечны; с нами Бог!

И еще на ту же тему:

Пусть всё поругано веками преступлений,

Пусть незапятнанным ничто не сбереглось,

Но совести укор сильнее всех сомнений —

И не погибнет то, что раз в душе зажглось.

Великое не тщетно совершилось

Недаром средь людей явился Бог,

К земле не даром небо преклонилось —

И распахнулся вечности чертог.

В незримых глубинах сознанья векового

Источник истины течет не заглушен

И над руинами позора векового

Глагол ее звучит как похоронный звон.

Явился в мире свет —

И свет отвергнут тьмою.

Но светит он во тьме.

Где грань добра и зла.

Не властью внешнею,

Но правдою самою

Князь века осужден

И все его дела[87].

В широких кругах русских читателей Соловьев известен больше, как религиозный философ, моралист-богослов и менее, как поэт. Его философский труд «Оправдание добра» и вся его религиозно-этическая система изучается теперь в высших духовных учебных заведениях западного мира как католических, так и некоторых протестантских. Но русское церковное мышление до сих пор относится к нему предвзято, как к открытому противнику влияния византийских тенденций на подлинную веру отцов, которую философ-богослов В.С. Соловьев смог слить в самом себе с истинами католичества.

На родине, в России, славу В. Соловьеву, как философу, создали его публичные чтения о Богочеловечестве, которым внимала не только рядовая интеллигенция того времени (1878–1881) и экзальтированное студенчество, которое было в полном смысле слова вырвано В. Соловьевым из цепких когтей материализма, но и такие титаны мысли, как Достоевский, Лев Толстой, Константин Леонтьев, Аксаковы, Хомяков, Лесков, Менделеев… Владимир Соловьев утверждал в этих своих лекциях, что человеку дана Богом возможность и способность углублять и расширять в себе чудесное божественное начало, творить подвиг по собственной свободной воле и при помощи благодати небесной, разлитой по всему миру, при руководстве Премудростью Божией Святой Софией, вдохновляющей духовное возвышение каждой отдельной человеческой личности. Эти мистические поучения Владимира Соловьева диаметрально противостояли «духу времени» того периода русской общественной жизни, насквозь пропитанной материализмом, позитивизмом и меркантилизмом шестидесятых годов. В. Соловьев вдохновенно боролся с этим «духом» и побеждал его. Он вносил в сознание современников и последующих поколений живой, действенный идеализм, будил приглушенное религиозное сознание, пробуждал христианскую мысль, внося в богословие неразрывный с юностью каждого человека романтизм – стремление к таинственному, неизведанному… В свете его учения окружающая нас в земной жизни материя претворялась в «светлое тело вечности», одухотворялась дыханием чистоты, святости и красоты творчества Господня.

Внося лирические элементы в свои философские труды, Владимир Соловьев одновременно делал и обратное: утверждал свое религиозно-философское мышление в строках своих лирических стихов. Он отражал в них мотивы своего мистического прозрения, свое ощущение «трепета жизни мировой», мерцавшие в его над сознании отблески вечного первообраза мира в дарованной ему Господом нетленной, нерушимой красоте. София Премудрость Божия, одухотворяющая и направляющая всю мировую жизнь, сливалась для него с туманным образом «вечной женственности», воплощение которой он безуспешно искал на земле в течение всей своей жизни. Видимый, ощутимый мир был для него не реальным, но лишь бледным отражением подлинной реальности исполненного красотой потустороннего мира.

Милый друг, иль ты не видишь,

Что всё видимое нами —

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий —

Только отклик искаженный

Торжествующих созвучий?

Милый друг, иль ты не чуешь,

Что одно на целом свете

Только то, что сердце сердцу

Говорит в немом привете?[88]

Вера В. Соловьева в вечность и неизменность Господней любви побеждает в нем страх смерти.

Смерть и время царят на земле, —

Ты владыками их не зови:

Всё, кружась, исчезает во мгле,

Неизменно лишь солнце любви[89].

И он молит Мать Предвечного Слова – открыть двери к жизни нетленной.

Всенепорочная Дева Пречистая,

Слова Предвечного Мать и создание!

Слова земной и небесной природы!

Сын Твой и Вышнего Бога сияние, —

О, бесконечности око лучистое!

В веки последние, тяжкие годы

Пристань спасенья, начало свободы

Нам чрез Тебя даровал.

Он одну между всеми избрал,

Он в Тебе возлюбил и грядущие роды.

Открой милосердия двери,

Всеблагодатная, к жизни нетленной

В любви и вере

Душе смиренной[90].

(Из Петрарки, перевод В. Соловьева)

Мистические взлеты В. Соловьева достигают иногда силы пророчеств, осуществление которых мы теперь видим.

О Русь, забудь былую славу,

Орел двуглавый сокрушен[91],

писал он, предчувствуя кровавый революционный хаос. «Чую близость времен, когда христиане будут собираться на молитву в катакомбах, потому что вера будет гонима», говорил он друзьям на смертном одре. Но ощущая, а быть может, даже сознавая неизбежность временного господства Зла на земле, он провидел и гибель его – победу Добра, искупления и прощения греха. В своем последнем предсмертном стихотворении он писал:

Зло позабытое

Тонет в крови.

Всходит омытое

Солнце любви.

Замыслы смелые

В сердце больном…

Ангелы белые

Встали кругом.

Стройно-воздушные

Те же они

В знойные, душные

Тяжкие дни[92].

Приглушенная русская религиозная мысль благодаря Соловьеву ожила и засветилась новыми радужными огнями. Новое слово прозвучало в богословии и философии, а в области поэзии возникло и оформилось новое течение символистов, которому суждено было лечь в основу «Серебряного века» освобожденной из материалистического плена русской поэзии.

Первым, кто пошел по тропам ритмического слова вслед за поэтом В. Соловьевым, был Д.С. Мережковский. Поэтому, если не считать предтеч – Тютчева и самого Соловьева – Мережковского и следует назвать основоположником русского символизма. Эта форма поэтического мышления совпадала для него с углублением в религиозную философию. Но Мережковский стоял на грани двух эпох и, устремившись к блеснувшему перед его духовными очами свету, всё же не смог полностью освободиться от тяготевших над ним влияний побежденной этим светом тьмы. «Две бездны», «Христос и Антихрист» – два полюса чувства и мышления одновременно давивших на его психику и разрывавших ее на две части. Попытки примирения этих двух противустоящих сил прошли через всю жизнь Д.С. Мережковского, но не дали мира его творческому духу. Не потому ли в звучаниях арфы Давида он прежде всего и главным образом слышал ее покаянные тона?

Из преисподней вопию

Я, жалом смерти уязвленный:

Росу небесную Твою

Пошли в мой дух ожесточенный.

Люблю я смрад земных утех,

Когда в устах к Тебе моленье —

Люблю я зло, люблю я грех,

Люблю я дерзость преступленья.

Мой Враг глумится надо мной:

«Нет Бога: жар молитв бесплоден».

Паду ли ниц перед Тобой,

Он молвит: «Встань и будь свободен».

Бегу ли вновь к Твоей любви, —

Он искушает, горд и злобен:

«Дерзай, познанья плод сорви,

Ты будешь силой мне подобен».

Спаси, спаси меня! Я жду,

Я верю, видишь, верю чуду,

Не замолчу, не отойду,

И в дверь Твою стучаться буду.

Во мне горит желаньем кровь,

Во мне таится семя тленья,

О дай мне чистую любовь,

О дай мне слезы умиленья.

И окаянного прости,

Очисти душу мне страданьем —

И разум темный просвети

Ты немерцающим сияньем![93]

Эмоции символизма, его религиозные устремления всего полнее, всего сильнее выражены талантливейшим из плеяды «Серебряного века» Александром Александровичем Блоком, о котором мы говорим в другой главе. Но в выражении их Блок не смог отойти от присущей ему туманности, неясности, загадочности образов и слова, поэтических дефектов, за которые упрекал его ясный, солнечный Н.С. Гумилев. «Где-то высоко у Царских Врат причастный к тайне…», «Вхожу ли я в темные храмы», где «высоко по карнизам бегут улыбки, сказки и сны» – всё это только предчувствие, преддверие Тайны, но не прямое устремление к ней. Такова вся поэзия А. Блока, таков и его религиозный мир, в котором нежный образ Богоматери и Святая София – Премудрость Божия сливаются с «Девой Радужных Ворот», «Прекрасной Дамой» и даже «Незнакомкой».

Полную ясность в религиозное мышление русских символистов внес, да и то лишь под конец своей жизни, идеолог и теоретик этого поэтического течения Вячеслав Иванович Иванов.

Полна чудес и закончена чудесным просветлением жизнь этого замечательного человека[94]. В молодости В. Иванов жадно и безудержно поглощает знания. Он, отмеченный своим знаменитым учителем Моммзеном, историк, археолог, теоретик филологии и лингвист, переводчик Эсхила, потом поэт, литературный критик, автор ряда глубоких философских статей по искусству, в которых он пытается примирить Ницше, Диониса и Христа. В течении символистов ему принадлежит место метра и теоретика этой поэтической школы. Литературные беседы на «Башне» – так называлась квартира В. Иванова в Петербурге – привлекали туда чуть ли не всех выдающихся в области искусства, литературы и философии людей столицы и прочесть свои стихи на «Башне» В. Иванова означало для поэтов вступление на российский Парнасе. К этому были основания. В.И. Иванов действительно обладал не только тонким литературным вкусом, но и поэтическим чутьем, позволившим ему, например, почувствовать в первом стихотворении скромной девицы Горенко – будущую Анну Ахматову.

Но в религиозном мышлении поэта-философа В. Иванова в те годы его жизни царил бурный хаос, полный исканий, метаний и тоски, что свойственно большинству русских поэтов-символистов. Ведь пытался же Д.С. Мережковский примирить Христа и Антихриста, а другой символист, меньшего калибра, Федор Сологуб докатился до того, что самого себя объявил сыном Сатаны, и лишь к концу жизни, испытав тяжкие удары революции, отрекся от былых богохульств, от всего написанного им, и в последнем своем чисто молитвенном стихотворении просил Христа:

У Тебя, Милосердного Бога,

Много славы и света и сил.

Дай мне жизни земной хоть немного,

Чтоб я новые песни сложил[95].

Вячеслав Иванов избег подобной трагедии. Духовное просветление пришло к нему задолго до конца его дней, и он смог, переселившись в начале двадцатых годов из советской России в Рим и приняв там католичество, резко изменить свою творческую направленность. О жизни своей души в прошлом он писал, как о «пути в Эммаус».

День третий рдяные ветрила

К закатным пристаням понес…

В душе – Голгофа и могила,

И спор, и смута и вопрос…

И беспощадная коварно

Везде стоит на страже Ночь, —

А солнце тонет лучезарно,

Ее не в силах превозмочь…

И неизбежное зияет,

И сердце душит узкий гроб,

И где-то белое сияет

Над мраком зол, над морем злоб.

И женщин белых восклицанья

В бреду благовестят – про что?

Но с помованьем отрицанья,

Качая мглой, встает Ничто…

И Кто-то, странный, по дороге

К нам пристает и говорит

О жертвенном, о мертвом Боге

И сердце – дышит и горит[96].

Но духовное просветление свершилось и новый творческий путь поэта В. Иванова лег от Дионисовых оргий к Тайной Вечере, от руин античного языческого Рима к тихой святости древнего Радонежа.

Мария, Дева Мать! Ты любишь этих гор

Пещеры и ключи, и пастбища над бором,

И дани роз Твоих от пастырей, чьим взорам

Являешься, надев их бедных дев убор.

Пречистая, внемли! Не с ангельским собором,

Клубящим по небу Твой звездный омофор,

Когда за всенощной Тебя величит хор, —

Владычицей Земли предстань родным просторам.

Полей, исхоженных Христом, в годину кар

Стена незримая, Ты, в пламени пожаров

Неопалимая гнала толпы татар.

К струям святых озер с крутых лесистых яров

Сойди, влача лазурь, – столь нежной тайны дар

И древлий Радонеж и девий помнит Саров![97]

Восприятие истины Вселенской Церкви не только не повернуло лицом поэта Вячеслава Иванова всецело к латино-германскому Западу, но наоборот, он, преклонявшийся до того перед культурой языческого Запада именно в этот период его жизни и устремил свой духовный взор к религиозным ценностям родного ему по крови русского христианства. Компасом к этому был для него Владимир Соловьев и его слова, произнесенные на смертном одре «Трудна работа Господня», ставит В. Иванов эпиграфом к своему стиху о Святой Горе.

Стих о святой горе

«Трудна работа господня» Ты святися, наша мати – Земля Святорусская!

На твоем ли просторе великом,

На твоем ли раздолье широком,

Что промеж Студеного моря и Теплого,

За теми лесами высокими,

За теми озерами глубокими,

Стоит гора до поднебесья.

Уж и к той ли горе дороги неезжены,

И тропы к горе неторены,

А и конному пути заказаны,

И пешему заповеданы;

А и Господь ли кому те пути открыл —

И того следы не слежены.

Как на той на горе светловерхой

Труждаются святые угодники,

Подвизаются верные подвижники,

Ставят церковь соборную богомольную;

А числом угодники не числены,

Честным именем подвижники не явлены,

Не явлены – не изглаголены.

И строючи ту церковь нагорную

Те ли угодники Божии, подвижники,

Что сами творят, не видят, не ведают,

Незримое зиждут благолепие.

А и камение тешут – оно болеется,

А и камение складывают – оно не видится.

А и стены ль кладут, аль подстепие,

Аль столпы ставят опорные,

Аль своды сводят светлосенные,

Али главы кроют зарные, червонные,

Аль чесные пишут образы со писания, —

И то угодники ведают, не видючи,

И того мы, люди, не ведаем.

Как приходит на гору Царица Небесная,

Ей взропщутся угодники все, всплачутся:

«Гой ecи Ты, Матерь Пречистая!

Мы почто, почто труждаемся, подвизаемся

Зодчеством, красным художеством

В терпении и во уповании,

А что творим – не видим, не ведаем,

Незримое зиждим благолепие.

Ты яви миру церковь невиданную?

Ты яви миру церковь заповеданную».

Им возговорит Царица Небесная:

«Уж вы Богу присные угодники,

А миру вы славные светильники,

О святой Руси умильные печальники!

Вы труждайтеся, подвизайтеся,

Красыславы для церкви незримые

Зодчеством, красным художеством,

В терпении верном, во уповании.

А времен Божьих не пытайте,

Ни сроков оных не искушайте,

Не искушайте – не выведывайте.

Как сама я той годиной пресветлою,

Как сама я, Мати, во храм сойду:

Просветится гора поднебесная,

И явится на ней церковь созданная,

Вам в обрадование и во оправдание,

И Руси великой во освящение

И всему миру Божьему во осияние».

Тут ей Божьи угодники поклонилися:

«Слава Тебе, Матерь Пречистая!

Уж утешно ты трудничков утешила,

Что надежно смиренных обнадежила:

Им по слову Твоему святому да сбудется».

А поется стих во славу Божию,

Добрым людям в послушание,

В умиление и во упование[98].

Предчувствие возмездия

(Блок, Гумилев, Волошин)

Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы дети страшных лет

России Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумье ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы —

Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота – то гул набата

Заставил заградить уста.

В сердцах, встревоженных когда-то,

Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем

Взовьется с криком воронье, —

Те, кто достойней, Боже, Боже,

Да узрят царствие Твое![99]

Так на рубеже двух столетий, в годы, предшествовавшие роковым для России катастрофам, писал крупнейший поэт того времени Александр Александрович Блок[100].

Вся поэзия Блока, всё его поэтическое наследие проникнуто мотивами предчувствия неизбежной катастрофы, страшного возмездия за сотворенный грех. В чем именно состояла эта греховность обреченного на искупительные страдания народа, Блок не в силах рассказать словами. Быть может он и сам умом, рационалистически, не мог этого постигнуть, но лишь интуитивно чувствовал всеми фибрами своей тонкой, многогранной души. Разъяснить этот грех предстояло другому поэту, его современнику – Максимилиану Волошину, о чем мы скажем ниже. Блок лишь чувствовал и, как свидетельствуют его современники, не только чувствовал, но в течение последних месяцев своей земной жизни физически слышал грозные подземные гулы уже сотрясавшие мир и прежде всего горячо любимую им родину – Россию.

Как в натуре, так и в поэзии Александра Блока – множество противоречий. Историки литературы и критики до сих пор ведут споры о них. Вряд ли когда-нибудь наступит конец этим спорам, ведь дар поэта чрезвычайно близок к дару пророка, что гениально высказал еще А.С. Пушкин, а к большинству пророчеств можно с известной натяжкой давать совершенно различные трактовки. Так объясняют теперь и поэтические пророчества Блока. Некоторые историки литературы называют его даже атеистом или во всяком случае поэтом очень далеким от христианских идеалов, туманным эстетом-символиком, язычником по своему духу.

Верно ли это? Если мы внимательно проследим всё развитие творческой направленности Блока, то ясно увидим в нем среди метаний и блужданий безотрывную связь его духа с христианством. Одухотворявшая его любовь к родине тесно слита с духом родного народа, его глубокою верою в милость Господню, в силу молитвы и спасение через нее.

Я не первый воин, не последний…

Будет долго родина больна…

Помяни за раннею обедней

Мила друга верная жена…[101]

молится накануне Куликовской битвы русский ратник-христолюбец. И не так ли молится и сам Блок, находя прибежище от обуревающих его душу смятений лишь в молитве к Заступнице царства Российского, Богородице, Домом которой называлось это царство.

Ты ушла в поля без возврата,

Да святится имя Твое.

Снова красные копья заката

Протянули ко мне острие.

Лишь к Твоей золотой свирели

В черный день устами прильну…

Если все мольбы отзвенели,

Утомленный в поле усну.

О, исторгни ржавую душу,

Со святыми ее упокой,

Ты, держащая море и сушу

Неподвижною, тонкой рукой[102].

Блок не может отказаться от символической эстетики, ярчайшим выразителем которой он стал в русской поэзии. Но под туманным налетом эстетической формы в его стихах явно слышны те же молитвенные мотивы арфы Давида, которой проникнуты все лучшие произведения крупнейших русских поэтов. Они звучат даже в его предсмертной поэме «Двенадцать», которую некоторые искусствоведы и литературоведы называют кощунственной. Смысл этой поэмы до сих пор еще загадочен и разъяснение многих ее строк придет лишь в дальнейшем, когда станут ясны исторические судьбы нашей родины, смысл постигших ее страданий, когда сотворенный грех будет окончательно искуплен и прощен Господом.

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер —

На всем божьем свете!

Такими словами начинает Александр Блок свою замечательную, пророческую, как мы смеем утверждать, поэму «Двенадцать».

Черная, непроглядная тьма окутала всю страну. В этой тьме неизвестно куда, неизвестно зачем бредут двенадцать человек… Это они?

В зубах цигарка, примят картуз,

На спину надо бубновый туз…

Они, залитые кровью злодеи, убийцы, разрушители всех священных основ русского духа, поправшие всё святое, отрекшиеся от Христа и своей родины.

Товарищ, винтовку держи, не трусь.

Пальнем-ка пулей в Святую Русь.

Таков их лозунг: попрание, разрушение, уничтожение! Кажется, нет спасения тем, кто «пути не знает своего», этим «детям темных лет России», и всё же, подчиняясь каким-то неземным велениям, поэт, непонятно для самого себя, как он говорил своим друзьям, вводит в конце этого своего, вероятно, самого значительного произведения светлый образ Христа, несущийся среди тьмы и вьюги впереди банды убийц и палачей.

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

И от пули невредим,

И за вьюгой невидим,

В белом венчике из роз

Впереди Исус Христос.

Что это? Кощунство? Как смеет поэт поставить впереди грешников и убийц светлый образ Спасителя мира? Но ведь такие же убийцы и разбойники висели распятыми на крестах на Голгофе, где один из них, просветленный искупительным страданием, взмолился Спасителю: «Помяни мя, Господи, егда приидеши во царствие Твое». «Ныне будешь со мною в раю», ответил тогда этому просветленному Искупитель.

Не эту ли великую тайну, тайну искупления страданием отразил Блок в поэме «Двенадцать», отразил туманно-пророчески, но вместе с тем вдохновенно?

Разъяснение сотворенного всею нацией греха мы находим в строках современника, но вместе с тем идейного и литературного противника Блока, Николая Степановича Гумилева[103], другого крупнейшего поэта той же мрачной эпохи, погибшего от руки палачей в застенке НКВД.

Он видит этот грех в забвении Слова Господня, в утрате духовного мироощущения и предании себя суетным, земным, материально-меркантильным вожделениям, что совершенно ясно высказывает в потрясающем стихотворении «Слово».

В оны дни, когда над миром новым

Бог простер чело Свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Когда, словно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

Патриарх седой, себе под руку

Покоривший и добро и зло,

Не дерзая обратиться к звуку,

Тростью на песке чертил число.

Так для низких мыслей были числа,

Как домашний подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Хитрое число передает.

Но забыв, что в мире осиянно

Только Слово меж земных тревог

И в евангелии от Иоанна

Сказано, что Слово – это Бог,

Мы ему поставили пределом

Жалкие пределы естества

И, как соты в улье опустелом,

Дурно пахнут мертвые слова.

И Гумилев, и Блок погибли в начале двадцатых годов текущего столетия, в период самой густой мглы охватившего Россию безвременья и хаоса. Многое, очень многое даже из современного им было этим поэтам далеко не ясно.

Они оба чувствовали, ощущали бремя греховности, видели и принимали, как кару Божию, наступившее возмездие, но были не в силах еще точно и ясно формулировать саму греховность, ее основные элементы, укрепить и связать их с искупительным покаянием. Это предстояло сделать пережившему их на десятилетие поэту – Максимилиану Волошину, крещенному морем пролитой революцией русской крови.

Поддалась лихому подговору,

Отдалась разбойнику и вору.

Подожгла посады и хлеба,

Разорила древние жилища,

И пошла, поруганной и нищей,

И рабой последнего раба.

Так пишет он о вступившей в последний круг адского наваждения России. Но сознавая этот всеобщий грех, Максимилиан Волошин не смеет дать своего осуждения ему и, вдохновленный всепрощением христианства, продолжает:

Я ль в тебя посмею бросить камень.

Осужу ли страстный, буйный пламень,

В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,

След босой ноги благословляя, —

Ты- бездомная, гулящая, хмельная,

Во Христе юродивая Русь.

Эти строки написаны поэтом 19-го ноября 1917 года. Далее он развивает ту же идею в позже написанном стихотворении «Русь глухонемая»:

Был к Иисусу приведен

Родными отрок бесноватый:

Со скрежетом и в пене он

Валялся, корчами объятый.

«Изыди, дух глухонемой» —

Сказал Господь. И демон злой

Сотряс его и с криком вышел.

И отрок понимал и слышал.

Был спор учеников о том,

Что не был им тот бес покорен,

А Он сказал: «Сей род упорен:

Молитвой только и постом

Его природа одолима».

Не тем ли духом одержима

Ты, Русь глухонемая? Бес,

Укрыв твой разум и свободу,

Тебя кидает в огнь и воду,

О камни бьет и гонит в лес.

И вот взываем мы: Прииди…

И избранный в дали от битв

Кует постами меч молитв

И скоро скажет: – «Бес, изыди»[104].

В этом стихотворении мотив возмездия за грехи уже тесно сплетается с верою в искупление путем страдания. Поэт не отделяет атома от целого, своей личной индивидуальности от жизни и судеб своего народа. Он готов к жертвенности, к личной гибели, к своему собственному пути на Голгофу.

С каждым днем всё диче и всё глуше

Мертвая цепенеет ночь.

Смрадный ветер, как свечи, жизни тушит,

Не позвать, ни крикнуть, не помочь.

Темен жребий русского поэта,

Неисповедимый рок ведет

Пушкина под дуло пистолета,

Достоевского – на эшафот.

Может быть такой же жребий выну,

Горькая детоубийца Русь,

И на дне твоих подвалов сгину

Иль в кровавой луже поскользнусь.

Но твоей Голгофы не покину,

От твоих могил не отрекусь —

Доконает голод или злоба, —

Но судьбы не отрекусь иной,

Умирать – так умирать с тобой,

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба[105].

Это стихотворение посвящено Максимилианом Волошиным двум своим близким предшественникам, погибшим Николаю Гумилеву и Александру Блоку. Он пережил их на земле. Он уже смог разглядеть, казалось бы, в непроглядной тьме первые лучи милости Господней, грядущего искупления. Этот мотив арфы Давида полноценно и громозвучно звенит в его стихотворении «Заклятье»:

Из крови, пролитой в боях,

Из праха обращенных в прах,

Из мук казненных поколений,

Из душ, крестившихся в крови,

Из ненавидящей любви,

Из преступлений, искуплений —

Возникнет праведная Русь.

Я за нее одну молюсь

И верю замыслам предвечным:

Ее куют ударом мечным,

Она мостится на костях, —

Она святится в ярых битвах,

На жгучих строится мощах,

В безумных плавится молитвах[106].

Полной оптимизма, чисто христианской религиозностью дышит каждая строка этого стихотворения. Максимилиан Волошин молится в нем за всех и за вся: и за праведников и за грешников, и за палачей и за их жертвы. Он видит, как его современники, отвергнув Бога, впали во власть бесов, но вместе с тем он знает и проникновенные слова Достоевского, утверждающие, что «мир спасется после посещения его злым духом». Полный упования на милость Господню, Максимилиан Волошин предрекает своей родине стать вестником вселенской любви, пройдя через искупительную кровавую купель нечеловеческих страданий.

Возрождение духа

(Есенин, Кленовский, Шишкова)

Умолкнули последние отзвуки арфы Давида в строках русских поэтов. Блок и Гумилев в могилах. В вынужденном иноческом уединении, замкнутый в круг принудительного молчания угасает Максимилиан Волошин. Толпы осатаневшей русской молодежи в дикой свистопляске проносятся по улицам городов и деревень с богохульным напевом:

Долой, долой монахов,

Долой, долой попов!

На небо мы взберемся,

Разгоним всех богов.

Оскверняются и разрушаются храмы Господни, варварски уничтожаются бесценные древние иконы и, что ужаснее всего, овладевшая Россией сатанинская власть всеми ставшими доступными ей средствами и силами стремится вытравить в сердцах новых поколений не только само Слово Христово, но даже память о Нем. Само имя Искупителя ставится под запрет. Казалось бы, черная тьма окончательно овладела Святою Русью, и не брезжит ни откуда луч просвета…

Но угасает ли совесть в сердцах русских поэтов того времени? Умолкают ли в них созвучия покаянной арфы?

Ответа на этот вопрос мы поищем в творчестве самого популярного поэта того времени, кумира всей русской молодежи первого десятилетия революции, голос которого и теперь заставляет трепетать сердца уже новых, народившихся и воспитавшихся в дальнейшем поколений русских людей. Спросим Сергея Есенина[107], и он ответит нам своей покаянной предсмертной поэмой «Черный человек», страшным, потрясающим выкриком обугленного страданием, спаленного сердца.

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,

Как крыльями птица.

Ей на шее ноги

Маячить больше невмочь.

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек

Черный, черный… <…>

Ночь морозная…

Тих покой перекрестка.

Я один у окошка,

Ни гостя, ни друга не жду.

Вся равнина покрыта

Сыпучей и мягкой известкой,

И деревья, как всадники,

Съехались в нашем саду.

Где-то плачет

Ночная зловещая птица.

Деревянные всадники

Сеют копытливый стук.

Вот опять этот черный

На кресло мое садится,

Приподняв свой цилиндр

И откинув небрежно сюртук. <…>

«Черный человек!

Ты прескверный гость!

Это слава давно

Про тебя разносится».

Я взбешен, разъярен,

И летит моя трость

Прямо к морде его,

В переносицу…

Совесть неугасима в человеческой душе. Она тоже дар Божий. Она – предостережение от наползающего на сердце зла. Глубоко грешный в своей земной жизни Сергей Александрович Есенин, не устоявший в ней против окружавших его суетных соблазнов, вопреки их тлетворному влиянию сохранил совесть, эту последнюю искру Божию в своей душе, сохранил ее вместе с верой в «Светлого Спаса и Пречистую Матерь Его». Именно в силу этой сохранности веры в глубинах своей загаженной извне души он молит в своих предсмертных стихах:

И за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положи меня в белой рубашке

Под иконами умирать.

Господь не даровал ему такой христианской кончины. Страшною, постыдною смертью закончил свой жизненный путь последний поэт крестьянской Руси, последний василек на скошенной ржаной ниве.

Сергей Есенин не только происходил из крестьянской семьи Рязанской губернии, но и был воспитан, выращен в крестьянской семье в духе и заветах патриархального мужицкого быта. А ведь эта крестьянская патриархальность неразрывна с именем Господним. Отсюда и вся поэзия Есенина, несмотря на ее порою даже кощунственные оттенки, неотделима от имени Христова, от образа Пречистой Матери Его, от облика Скорого Помощника, Спасителя на водах, Николы Милостивого, Николы Угодника, от чисто русских праздников – Радуницы, Покрова… Окружавшая мальчика природа неразрывно ассоциируется в его сердце с религиозными представлениями: спелые гроздья багряной калины кажутся ему святыми язвами на теле Христовом; заступница Царица Небесная лелеет и охраняет не только детские души, но и скот, рожденный на крестьянских дворах:

Не потому ль в березовых

Кустах поет сверчок,

О том, как ликом розовым

Окапал рожь восток,

О том, как Богородица,

Накинув синий плат,

У облачной околицы

Скликает в рай телят?

Грубо? Примитивно? Не отвечает требованиям утонченного вкуса, написано по-мужицки? Но не забудем того, что поэт Сергей Есенин – плоть от плоти, кость от кости русского мужика. Дар Божий – его поэтический талант позволяет ему выражать свои чувства в гармоничных созвучиях, но воспринимает он эти чувства по-крестьянски, по-мужицки, с полей, из лесной тиши, с залитых солнцем лугов из милости Божией хлеборобу-крестьянину.

Потому же и сам Заступник Святой Руси епископ Мир Ликийских видится ему не в грозном облике воина Христова, победителя еретика Ария, но в нищем виде странника и богомольца за землю русскую, за ее страждущий народ, бродящего по пустынным дорогам, дебрям и весям Святой, нищей, страждущей Руси. Таким рисует его Сергей Есенин в своей небольшой поэме «Микола». Именно Микола, а не Никола и не Николай.

В шапке облачного скола,

В лапоточках, словно тень,

Ходит Милостник Микола

Между сел и деревень.

На плечах его котомка,

Стягловица в две тесьмы;

Он идет, поет негромко

Иорданские псалмы.

Злые скорби, злое горе,

Даль холодная впила,

Загораются, как зори,

В синем небе купола.

Наклонивши лик свой кроткий,

Дремлет ряд плакучих ив,

И, как шелковые четки,

Веток бисерный извив.

Ходит ласковый угодник,

Пот елейный льет с лица.

– Ой ты, лес мой хороводник,

Прибаюкай пришлеца! —

Ходит странник по дорогам,

Где зовут его в беде,

И с земли гуторит с Богом

В белой туче-бороде.

Говорит Господь с Престола,

Приоткрыв окно за рай:

О мой верный раб Микола,

Обойди ты русский край.

Защити там в черных бедах

Скорбью вытерзанный люд,

Помолись с ним о победах

И за нищий их уют.

Ходит странник по трактирам,

Говорит, завидя сход:

Я пришел к вам, братья, с миром,

Исцелить печаль забот.

Ваши души к подорожью

Тянет с посохом сума.

Собирайте милость Божью

Спелой рожью в закрома.

На престоле светит зорче

В алых ризах кроткий Спас…

Миколае Чудотворче

Помолись Ему за нас.

Мог ли человек совершенно утративший веру в Пречистого Спаса и крепче всех излюбленного им Чудотворца написать эти строки? Ответ ясен. Конечно, не мог. Он не получил бы от Господа того вдохновенного песенного дара, которым, несомненно, обладал этот беспутный и грешный скиталец по жизненным тропам.

Есенин был в то время действительным обладателем сердец нескольких новых, выраставших на Руси поколений, не знавших, правда, великих истин христианства, но вместе с тем свободных от растлевающих влияний позитивизма и либерализма, растливших ум и душу предшествовавших им поколений русской интеллигенции XIX века. О силе господства Есенина в сердцах русской молодежи достаточно свидетельствует такой факт: после его трагической смерти по всей России стали стихийно возникать группы молодежи обрекавшие себя на самоубийство, которое они обычно совершали под тенью березок – дерева, посвященного Есенину, русского дерева, как бы олицетворявшего собою его нежную, душистую поэзию. Это была трагичная эпидемия самоубийств, свидетельствовавшая о глубоком кризисе, поразившем наполненные чуждым содержанием души русской молодежи. Кризис этот ни Есенин, ни оторванные от христианства его братья по духу не имели сил преодолеть. «Значение Есенина именно в том – пишет Георгий Иванов – что он оказался как раз на уровне сознания русского народа “страшных лет России”, совпал с ним до конца, стал синонимом ее падения и ее стремления возродиться». Вера, хотя бы подсознательно, – в форме уважения «к всему, что человеку свято», всё же жила в этих опустошенных душах, и она прорвалась в негодующем стихотворении того же Есенина, поднявшего свой голос за Христа оскорбленного бездарным версификатором Демьяном Бедным, напечатавшим свое кощунственное произведение «Евангелие от Демьяна». Приводим сокращенно выдержки из этого письма Есенина, конечно, не напечатанного ни в одном коммунистическом журнале, однако, с необычайной быстротой распространенного в рукописях по всей России и получившего созвучие в миллионах сердец:

Я часто думаю: за что Его казнили?

За то, что Он пожертвовал своею головой,

За то, что Он субботы враг и всякой гнили

Отважно поднял голос Свой?

За то ли, что в стране проконсула Пилата,

Где культом кесаря полны и свет и тень,

Он с кучкой рыбаков из бедных деревень

За кесарем признал лишь силу злата?

За то ли, что себя, на части разрубя,

Он к горю каждого был милосерд и чуток,

И всех благословлял, мучительно любя,

И маленьких детей и грязных проституток.

Пусть Будда, Моисей, Конфуций и Христос —

Далекий чудный миф, мы это понимаем,

Но ведь нельзя ж, как годовалый пес,

На всё и вся захлебываться лаем.

Пусть миф Христос, как мифом был Сократ,

Пусть не было Христа, как не было Сократа,

Что из того?… Но ведь нельзя подряд

Плевать на всё, что в человеке свято.

Ты испытал, Демьян, всего один арест,

И ты кричишь: «Ах, крест мне выпал лютый».

А что, если б тебе голгофский дали крест

Иль чашу с едкою цикутой?

Хватило б у тебя величья до конца

В последний час по их примеру тоже

Благословлять весь мир под тернием венца

И о бессмертии учить на смертном ложе?

Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил,

Ты не задел Его своим пером нимало.

Иуда был, разбойник был,

Тебя лишь только не хватало.

Но знаешь ли, Демьян, в «Евангельи» твоем

Я не нашел правдивого ответа.

В нем много бойких слов, о как их много в нем,

Но слова нет, достойного поэта.

Ты сгустки крови у подножия креста

Хватил ноздрей, как разжиревший боров,

Ты только хрюкнул на Христа,

Демьян Лакеевич Придворов!

В годы, последовавшие за трагической смертью Есенина, казалось бы, черный занавес опустился над русской поэзией, и замолкли в ней аккорды то покаянной, то обличительной по отношению ко злу, то полной светлой веры в искупление и торжество добра арфы псалмопевца. Бездушные, мертвые слова восхваления лживым кумирам рекой полились из-под пера новых поэтов. Шли ли они от души или, наоборот, – от силы, поработившей эту душу, – трудно ответить на этот вопрос, но некоторый свет на него проливает самоубийство другого поэта той же эпохи, Владимира Маяковского, полностью отдавшего себя и свой талант на службу коммунистическому Молоху, опустошенного этим Молохом и провалившегося в собственную пустоту.

Прошло полтора десятилетия, и в подсознательных глубинах выросших за это время новых поколений возродились позывы к тем же мотивам, к напевам арфы Давида. Страшные, потрясшие всю нацию годы Второй мировой войны всколыхнули в ней прежде всего ее патриотические чувства. Не за «светлое будущее коммунизма», но за родную страну, за тысячелетнюю Русь, Святую Русь встал нерушимой стеной весь русский народ – встал и тотчас же на его устах зазвучало неразрывное с русским национальным самосознанием имя Христово, имя Милостивого Спаса. Из народных глубин оно немедленно перенеслось в уста наиболее чутких, наиболее талантливых молодых поэтов и чудесно прозвучало даже в строках коммуниста К. Симонова:

Ты помнишь, Алеша,

Дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные злые дожди,

Как крынки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди,

Как слезы они вытирали украдкою,

Как вслед нам шептали: «Господь вас спаси»,

И снова себя называли солдатками,

Как встарь повелось на великой Руси!

Слезами измеренный, больше чем верстами,

Шел тракт, на пригорьях скрываясь из глаз.

Деревни, деревни, деревни с погостами —

Как будто на них вся Россия слилась.

Как будто за каждою русской околицей,

Крестом своих рук ограждая живых,

Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся

За в Бога не верящих внуков своих.

Не верящих ли? Неужели замолкла, окончательно замолкла арфа псалмопевца в душах и на устах новых, современных нам русских-поэтов? Спросим снова их самих, спросим тех, кому Господь ниспослал счастливый жребий вырваться из плена коммунистического Молоха и заговорить полным голосом, от всего сердца. Спросим новых, народившихся уже в зарубежье поэтов, могущих и смеющих петь не под камертон коммунистической критики, но свободным духом и свободным голосом. Спросим и получим ответ.

Молчавший в период своего духовного плена в СССР и заговоривший, вырвавшись на волю, поэт Д. Кленовский[108] озаглавил свою первую книгу «Навстречу небу» и в ней, в форме, близкой к апокрифу первых веков христианства, рассказывает о пути, пройденном его музой, о вдохновенном пути к Господу.

В каком виде, в какой одежде пришла вдохновительница к нему, воспитанному в атмосфере атеизма и исторического материализма? Наложило ли это мировоззрение свою печать на его душу и творчество? Вытравлены ли из его сердца светлые, святые образы сеятелей добра, воспринятые им в ранней юности?

Д. Кленовский пишет:

Когда апостол Иоанн

В ночи повествовал о Боге,

Нежданной гостьей дальних стран

Явилась муза на пороге.

Блистательно обнажена,

Она едва внимала Слову.

Казалось, вот сейчас она

Покинет этот кров суровый.

Но слово зрело и цвело,

Переливаясь теплой кровью,

То мудростью спокойной жгло,

То кроткой мучило любовью,

И муза ближе подошла

И, кутаясь в овечьи шкуры,

На край убогого стола

Присела девочкою хмурой,

И длилась ночь, и пел рассказ,

И незаметная дотоле

Морщинка меж лучистых глаз

Легла, чтоб не исчезнуть боле.

И жалость скорбью обожгла

Уста, и навсегда богиня

Голгофы отсвет пролила

В прозрачный мед своей латыни.

На шее девственной она

С тех пор прохладный крестик носит

И терпелива и нежна

Для нас у Бога песен просит.

Путь, пройденный музой от «овечьих шкур» дионисовых оргий и «прозрачного меда латыни», до «прохладного крестика на девственной шее», это путь возрождения духа самого Д. Кленовского, большого, углубленного в космические тайны поэта, прямого потомка и последователя Тютчева. «Морщинка меж лучистых глаз» на лике музы – это шрамик на духовном лице самого поэта, нанесенный тем же терновником, который терзал главу Христа. Об этом Д. Кленовский повествует в другом своем стихотворении, так и названном им «Терновник»:

Снежной пеной, кружевом нездешним

Весь – несбыточная чистота,

Вот он вьется по оврагам вешним,

Деревце, терзавшее Христа!

Мне таким тебя увидеть снова.

Для меня ты в памяти цвело

Только каплями тяжелой крови,

Умывавшей Бледное Чело.

И забыл я, что в начале мая

Ты цветешь, как в мире всё цветет,

Солнечным лучом благоухаешь,

Вяжешь плод и расточаешь мед.

Что тебя в душевную больницу

Некрасивым девушкам несут,

И когда последний сон им снится,

Снова с Ним встречаешься ты тут.

И пред Ним, Невинным, ты предстанешь,

На тебя Он ясный взор прольет,

Потому что ты не только ранишь,

Но цветешь, как в мире всё цветет.

Глубочайший, чисто христианский, светлый оптимизм веры, купленный ценою страдания, вот аромат, которым дышит это стихотворение.

То же неудержимое устремление к горним высотам духа мы видим и у другой вышедшей из того же адского круга поэтессы, но попавшей в свободный мир еще юной, с необугленной, не кровоточащей душой. Аглая Шишкова[109] намного моложе Д. Кленовского: советская действительность не успела еще изранить ее неокрепшую душу. Отсюда ее радость при восприятии созданной Богом, дарованной Им человеку радостной земной жизни, глубоко и искренне высказанная ею в поэме…о грибах, которые собирает эта девушка-поэт в баварском лесу и радуется, видя в каждом из них всю красоту мироздания.

Но в ней нет твердости, ясности мышления и уверенности в себе, как у Д. Кленовского. Новый, открывшийся пред ее свободным теперь зрением многогранный мир пугает, устрашает путницу. Она поражена им и не в состоянии отыскать свою девичью путнику в лабиринте его дорог и дорожек. К кому же прибегнуть? У кого попросить помощи? Конечно, к Ней, и только к Ней, к Заступнице, Царице Небесной, Всех Скорбящих Радости.

На опушке, за пропашинкой

Купол в липовом плену.

С богомолкою-монашенкой

Я в часовню загляну.

У холодного подножия

Прислоню и свой венок:

Помоги мне, Матерь Божия,

В бездорожии дорог…

Чтоб нечаянной развязкою

Утолилася печаль.

Чтоб Твоей согрелась ласкою

Для бездомной чужедаль[110].

Эти поэты и множество других, внутренне близких им, вырастали и формировались в атмосфере воинствовавшего безбожия.

Что освещало их внутренний творческий путь? Кто звал их к струнам арфы? Маяковский ли, пытавшийся с несомненно большой талантливостью зарифмовать тезисы так называемого диалектического материализма, или безвременно погибший, писавший так, как поют славу Господу лесные птицы, Сергей Есенин? И сколько близких, подобных им, но не смеющих коснуться перстами арфы Давида, подспудно томится в беспределах подъяремной, попранной дьяволом, но всё же… Святой Руси?

Вифлеемская звезда

(Кленовский, Пастернак)

Только те поэты, чье творчество неразрывно связано с мышлением, чаяниями и всем психическим строем современных им поколений, могут надеяться на то, что их слово, их призывы и их веления не угаснут вместе со смертью их тела, но будут жить в сердцах их потомков. Труден, тяжел и тернист творческий путь таких поэтов. Им предназначено улавливать в сердцах людей неясные, едва лишь ощутимые звучания, которые порой непонятны даже их носителям, но осознаются ими в дальнейшем уже со слов поэта. Поэт же обязан услышать эти звучания, понять их направленность, отлить их в стройную форму и возвестить мощным колокольным звоном своего творческого дара. Именно таким глашатаем духовных тайн вступившего в жизнь после революции поколения русских людей является Дмитрий Кленовский. Поэтому в этой главе мы снова вернемся к нему. Как только он смог вырваться из тьмы, окутавшей его родину, как только он смог запеть во весь голос, он запел гимн Творцу, любовь и устремление к которому переполняло его душу.

Звездным небом и моей душою

Ты твердишь, что существуешь Ты,

воскликнул он.

Как слепой ребенок от рожденья,

Материнского не знав лица,

Все-таки запомнил шепот, пенье,

Бережной руки прикосновенье,

Теплоту и нежность без конца.

Так и я, Тебя не видя, знаю;

Разуму земному вопреки,

Я Твое дыханье ощущаю,

Песню слышу, шепот понимаю,

Чувствую тепло Твоей руки.

Из этого, не внушенного извне, но рожденного в его душе, вместе с нею, богопонимания и богоощущения Дмитрия Кленовского вытекает и направленность всего его творчества, его «символ веры» поэта, определение своего назначения, своих прав и обязанностей по отношению к человеку – к современнику и к потомку.

Поэту наших сумрачных дней он приказывает устремляться в высь, к сияющему небу, к звездной ризе Господней и черпать там, только там, силу, оживляющую и укрепляющую его слово, – глагол миров.

Гляди всё выше ты

Читай без слов

По небу вышитый

Глагол миров!

Пусть сила грозная

Ломает дверь,

На небо звездное

Смотри и верь!

Прочтенные на небесной скрижали Господа глаголы поэт обязан донести до людей и щедрой рукою разметать их искры по обнищавшей духом земле, ибо он умудрен, он знает то, что лишь смутно ощущают, чего лишь жаждут другие.

…Обретенным знанием своим

Делиться должен каждый в мире сущий,

И наша очередь теперь другим

Дать обещанье радости грядущей.

И мы слагаем песни и, таясь,

Бредем от человека к человеку

Сквозь темноту, и боль, и кровь, и грязь —

Рапсодами трагического века.

Ощущение себя таким рапсодом, обязанным нести Господне обетование «от человека к человеку», определяет творчество поэта, как деяние апостольское, и своим святым предтечам на этом пути Д. Кленовский посвящает пламенно трогательные строки.

Они – свидетели. Они видали.

Пред взором их в те дивные года

Калеки шли и мертвецы вставали,

Сиял Фавор, вином цвела вода.

И потому их слово непреложно,

И углем жжет их вдохновенный взгляд,

И даже невозможное возможно,

Когда они об этом говорят.

Они не лгут! И наше утешенье —

Глоток тепла среди житейских стуж —

Поверить в их высокое волненье

Свидетельство их потрясенных душ!

Дойти! Сказать Поведать всей вселенной,

Всему, что просит, ищет и зовет,

Живую повесть истины нетленной,

Предвозвестить Благоприятный Год!

В творчестве Д. Кленовского вера, порыв души к ее Создателю, ощущение Его близости, Его Промысла превалирует над религией, то есть над догматическим оформлением своего кредо. Как выразитель религиозных настроений своего поколения, он даже не пытается религиозно оформить эту владеющую им веру.

Темен путь среди земного мрака…

Как могу понять себя, познать я!?

Так сургуч не понимает знаков,

В нем навек оттиснутых печатью.

Но разящее прикосновенье

Ощутил он в трепете и дрожи

И хранит прекрасное раненье,

Оттиск Духа на остывшей коже.

И пускай еще не как сегодня

Не прочесть мне своего названья, —

Знаю я: на мне печать Господня!

Мне довольно этого сознанья.

Религиозное оформление своей веры Д. Кленовский видит не в мышлении, но в действии, в «материальном» проявлении любви и веры, в творческом исповедании христианства.

Если кошка пищит у двери

И ты можешь ее впустить, —

Помоги обогреться зверю,

У плиты молока попить.

Если мальчик бредет из школы

И, насупившись, смотрит в бок,

Подари ему нож веселый,

Смастерить ружье и свисток.

Это всё, что во славу Бога

Можешь сделать ты на земле.

Это мало и это – много.

Это – словно цветок на скале.

Подвиг аскезы, отстранение себя от суетной жизни со всеми ее радостями и печалями совершенно чужд духовному строю Д. Кленовского. Материальный мир для него прежде всего проявление творчества Господня, и поэт зовет к восприятию этого творчества, к радованию им и благодарности Господу за дарованную Им нашей жизни красоту.

Каждый голубь на моем дворе —

Хоть сейчас над Иорданом пари!

Каждая лилия, просиявшая на заре, —

Хоть сейчас гори в руках Марии.

И всё же наша земная жизнь для Д. Кленовского только «побывка», временное пребывание на земле, куда душа приходит из иного мира и откуда она снова устремляется в другой, потусторонний, лежащий за гранью смерти, мир. Нужно ли тогда бояться смерти? Д. Кленовский не ощущает этого страха, так как он нерушимо уверен в жизни вечной. Он полон чисто христианского оптимизма и не видит в акте физической смерти жуткой устрашающей тайны. Переход в иной мир в его представлении только «расстоянье», этап пути духа в вечности бытия.

Не так ли, смерть, в твои края

Бредешь в томительном незнанье,

А тайна страшная твоя

Всего лишь только расстоянье?

Чем ближе, тем яснее ты,

И неизбежность вскоре минет!

Так нужно ли в твои черты

С тревогой всматриваться ныне?

И на дорогах бытия

И вопрошать и ждать ответа,

Не буду ль просто завтра я

Там, где меня сегодня нету?

Переход сквозь двери смерти в иной, лучший мир как будто бы даже влечет к себе углубленного в тайны бытия поэта. В другом стихотворении он добавляет:

Я знаю, как прекрасно там,

В мирах, неведомых отсюда,

И час придет – себя отдам

Испепеляющему чуду.

Не смерть, а воскресение предчувствует он, возвращение к утраченной в земной юдоли радости:

Смерть придет, так непременно надо,

Не страшись ее прикосновенья!

В ней не наказанье, в ней – награда,

Не исчезновенье, – возвращенье.

Вести с родной земли доходят к нам, живущим в свободном мире, отрывисто и скупо. Но даже со слов коммунистической печати мы всё чаще и чаще узнаем о религиозном порыве, вспыхивающем в сердцах молодежи именно того поколения, глашатаем психического строя которого является поэт Дмитрий Кленовский. Коммунистические газеты с тревогой сообщают о стремлении молодежи к церкви, а через нее – к слову Господню, к его заповедям. Эти стремящиеся в климате коммунистического рабства могут и должны быть названы «дерзающими». К ним Д. Кленовский обращается к такими словами.

И наверно самой полной мерой

Было бы нам, дерзнувшим, воздано

За крупицу настоящей веры, —

За одно горчичное зерно.

Подтверждение тому, что эти дарованные нам Сеятелем горчичные зерна не погибли, но, несмотря на все невзгоды, выжили и дают теперь свежие побеги, служат дошедшие до нас стихи другого поэта, Бориса Пастернака. Путь его к Богу не сходен с путем Д. Кленовского. Б. Пастернак рожден в 1890 году и к началу революции представлял собою не только вполне сформированную личность, но и нашедшего, как казалось, свою творческую сущность поэта. Он принадлежал в предреволюционные годы к господствовавшему тогда течению символистов и в трех вышедших до революции сборниках его стихов не было места религиозному чувству. Но годы шли, и в зависимости от их трагических коллизий изменялся и душевный строй Б. Пастернака. В оковах соцреализма и ждановщины он не смог уже творить от себя, от своего духа и переключился на переводы иностранных классиков. Однако, будучи действительно поэтом, большим поэтом, он не смог замкнуться в молчании и в своей запрещенной на родине, но вышедшей в свободном мире книге «Доктор Живаго» дал несколько стихотворений, авторство которых предоставил герою этой повести[111]. Темы этих стихов в большинстве религиозны. Вот некоторые из них:

Рождественская звезда Стояла зима.

Дул ветер из степи.

И холодно было младенцу в вертепе

На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.

Домашние звери

Стояли в пещере,

Над яслями теплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи

И зернышек проса,

Смотрели с утеса

Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,

Ограды, надгробья,

Оглобля в сугробе,

И небо над кладбищем, полное звезд.

А рядом, неведомая перед тем,

Застенчивей плошки

В оконце сторожки

Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне

От неба и Бога,

Как отблеск поджога,

Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой

Соломы и сена

Средь целой вселенной,

Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней

И значило что-то,

И три звездочета

Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.

И ослики в сбруе, один малорослей

Другого, шажками спускались с горы.

И странным виденьем грядущей поры

Вставало вдали всё пришедшее после.

Все мысли веков, все мечты, все миры,

Всё будущее галерей и музеев,

Все шалости фей, все дела чародеев,

Все елки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,

Всё великолепье цветной мишуры…

…Всё злей и свирепей дул ветер из степи…

…Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,

Но часть было видно отлично отсюда

Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.

Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,

Могли хорошо разглядеть пастухи.

– Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, —

Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.

По яркой поляне листами слюды

Вели за хибарку босые следы.

На эти следы, как на пламя огарка,

Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,

И кто-то с навьюженной снежной гряды

Всё время незримо входил в их ряды.

Собаки брели, озираясь с опаской,

И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность

Шло несколько ангелов в гуще толпы.

Незримыми делала их бестелесность,

Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.

Светало. Означились кедров стволы.

– А кто вы такие? – спросила Мария.

– Мы племя пастушье и неба послы,

Пришли вознести вам обоим хвалы.

– Всем вместе нельзя. Подождите у входа.

Средь серой, как пепел, предутренней мглы

Топтались погонщики и овцеводы,

Ругались со всадниками пешеходы,

У выдолбленной водопойной колоды

Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,

Последние звезды сметал с небосвода.

И только волхвов из несметного сброда

Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,

Как месяца луч в углубленье дупла.

Ему заменяли овчинную шубу

Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,

Шептались, едва подбирая слова.

Вдруг кто-то в потемках, немного налево

От яслей рукой отодвинул волхва,

И тот оглянулся: с порога на деву,

Как гостья, смотрела звезда Рождества[112].

Молитвенные песнопения Д. Кленовкого и облеченные в ритмическую форму евангельские повести Б. Пастернака не услышаны и не могли быть слышимы теми, для кого они были написаны. Современники этих поэтов или их потомки услышат их только тогда, когда Господь смилуется над Россией и ее народом. Но это не значит, что устремления, высказанные теми, кто дерзнул, не таясь восславить Господа, не имеют откликов в сердцах тех, кто не в состоянии дерзнуть. Света не угасить, и те, кому суждено жить в неведомых нам грядущих временах, внимая голосам этих дерзнувших высказать свою веру поэтов, скажут о них, как предвидит Д. Кленовский:

Знать, писалось не понапрасну!

Ведь досталось и нам немного

Чистой радости, ласки ясной —

Дорогого подарка Бога.

Звезда возгоревшаяся над темным вертепом, светит русским поэтам и теперь во мраке объявшей Россию ночи, светит и ведет волхвов славы к яслям Предвечно Рожденного.

Послесловие

(А. Ураленко)

…Текли года, сменялись десятилетия, медленной поступью шествовали века…

…Люди рождались и умирали, поколения сменяли друг друга и каждое из них несло с собой в жизнь духа русского народа новые веяния, новые идеи, новые представления и новые формы устремления души человеческой к Господу.

В стройной гармонии с этими изменениями звучала и арфа Давида – лира русских поэтов. Каждый из них отражал и выражал религиозно-психический склад своих современников…

Рожденный и живший в веке преклонения перед рационализмом Ломоносов, не избегнувший сам подчинения духу его эпохи, всё же, несмотря на ее антихристианскую направленность, сумел отыскать тропу к Господу, познавая величие Его творений. Наследовавший от него русскую лиру, объятый стремлением к справедливости, Державин обличал ее аккордами зло человеческого бытия и боролся с ним. Вещий Пушкин рассказал людям заветы Господа, дарованные Им избранным пророкам. Сохранивший в памяти своего надсознания напевы ангелов, Лермонтов пропел их людям в своих молитвенных стихах.

Безгранична милость Господня и неисчислимы пути и тропы, по которым она изливается в сердца людей.

…Текли года, проходили десятилетия…

…Взметенная, смущенная, потрясенная отзвуками гулов грядущего, душа Александра Блока, касаясь струн той же арфы Давида, предостерегала род людей русских от грядущего возмездия. Эти громы грянули, и бесприютный в охватившем Россию хаосе Сергей Есенин ищет порою мира и успокоения в лике кроткого Спаса, молит о помощи Миколу Угодника, молитвенника за землю русскую.

Беспросветный мрак над многострадальной Россией… И вот из этого мрака снова доносятся к нам напевы арфы Давида. Ни громы ее не заглушили, ни мрак ее не подавил…

Но скептически настроенный читатель может поставить нам такой вопрос о звучании арфы Давида в творчестве русских поэтов:

– Да, всё указанное, всё приведенное вами верно и правдиво. Но ведь вы рассматривали только творчество самых крупных, самых выдающихся русских поэтов, особо одаренных Господом людей, личностей повышенного, утонченного духовного строя. Ну, а обыкновенный, простой человек, такой, каких миллионы? Доходили ли до его души эти звуки и отвечал ли он сам на них?

В моем архиве писателя и журналиста хранится много человеческих документов – писем, отрывков из дневников, записей прошедших перед моими глазами фактов. Много в них темного, но еще более светлого.

В ответ на справедливо поставленный читателем скептиком вопрос я расскажу об одном таком документе, а кстати и о действительно живущем человеке, живущем здесь, теперь, среди нас – его авторе. Начну со стихотворения.

Я не верю никому,

Верю только Богу.

Мне не страшно одному

Идти в путь – дорогу.

Ведь Господь со мной везде,

Он мне помогает,

В море, в небе, на земле

Руку простирает.

И за то Ему молюсь:

Слава Тебе Боже!

В огне смерти не боюсь,

Если быть ей – что же,

Я принять ее готов

За веру Христову

И за Родину без слов,

За всё, что в ней святого.

Пусть взыскательный, изощренный в тайнах поэтического искусства читатель заранее откажется от упреков автору этого стихотворения в допущенных им версификационных дефектах: неправильностях ритма, примитивности образов, даже грамматических неточностях. Эти упреки были бы бессмысленными, потому что главное, основное в этом стихотворении не его поэтические красоты, но глубокая искренность устремленности души его автора к Богу, сила его веры во Всевышнего и еще то… что автор этого стихотворения вступил в свободный мир 15 лет тому назад, будучи абсолютно неграмотным.

Его фамилия Ураленко и он проживает сейчас в одной из заокеанских стран. В прошлом он был подсоветским колхозником и сыном колхозника-крестьянина, строго хранившего в своей семье религиозные устои и пострадавшего за них. Дальнейший жизненный путь А. Ураленко – служба в советской армии, во время которой он упорно отказывался от обучения грамоте, потому что видел в ней (в данном случае) прежде всего средство советской пропаганды, орудие к вторжению в его духовный мир, в его религиозную настроенность. Пришла война, а вместе с нею и возможность освобождения… Ураленко, пройдя не раз буквально на волосок от смерти, вырвался на волю и вступил в свободный мир. Кто вел его? Не Тот ли, о вере в Которого говорит он в своих стихах, глубоко созвучных напевам арфы Давида?

Русской грамоте А. Ураленко научился уже в чужой стране, причем постиг ее уже после обучения письму и чтению на языке этой страны. А как только постиг и смог владеть обозначением звуков русской речи, из под его пера полились облеченные в ритмическую форму славословия Господу Богу. Арфа Давида полнозвучно запела. О дальнейшем духовном и культурном росте этого русского человека я рассказывать не буду. Сообщу лишь то, что сейчас в той далекой стране, у него накопилась уже значительная библиотека русских писателей, главным образом поэтов, что особо любим им М.Ю. Лермонтов, а из его произведений те, в которых его душа устремлена к Господу. Ну, а в моем столе также накопилось множество стихотворений самого Ураленко, отражающих его собственное индивидуальное устремление к тому же Вечному Источнику подлинной поэзии[113].

Аналогичные, вполне реальные факты того же порядка может найти каждый из нас, покопавшись в своей памяти.

Арфа Давида не умолкла в русской душе. Арфа Давида поет в ней. И с каждым днем всё слышнее и слышнее сладостный звон ее струн.

Приложение

Гимн св. Франциска Ассизского[114]

Перевод Б.Н. Ширяева

Господь Всеблагий, Всемогущий, Всевышний,

Тебе одному подобает хвала! Слава и пение.

Благословение

Только Тебе одному!

Имени лишь Твоему!

Хвала Тебе, Боже, за светлого брата, за солнце, творенье Твое!

Им свет излучаешь,

Им день озаряешь,

В нем Имя вещаешь Свое.

Хвала Тебе, Боже, за звезды на небе, хвала за сестру их, луну!

Чисты и прекрасны,

Искристы и ясны

Струят в наши души весну.

Хвала Тебе, Боже, за брата нам ветра, за воздух, за облака тень!

Твое сотворение

Небес прояснение.

Тобою дарован нам день.

Хвала Тебе, Боже, за воду – сестру нам, за реки, ручьи и моря.

Чисты и смиренны,

Они драгоценны,

Нам жизни теченье даря.

Хвала Тебе, Боже, в стихийном горенье могучего брата – огня!

Что плоть согревает,

Что тьму освещает, Ночное томленье гоня.

Хвала Тебе, Боже, за тучную землю, сестру нам и нежную мать!

В ней злаков рожденье,

В ней радость цветенья,

В ней жизни Твоей благодать.

Хвала Тебе, Боже, за тех, кто прощает, кого научил Ты любви.

Сквозь все испытанья,

Гоненья, страданья

Венец Твой их ждет впереди.

Хвала Тебе, Боже, за смерть, за сестру нам, всех ждущий конец его дней.

Греховным – в нем тленье,

Но Ты- искупленье

Дал тем, кто жил в воле Твоей.

Хвалите и пойте Господнее имя, взнесите осанну Творцу!

Воздайте в смиренье

Благодаренье

Его, Жизнедавца, лицу!

Света не угасить! Не заглушить звучания боговдохновенной арфы!

На деревянной облицовке бедной церкви святого Дамиана в Ассизи эпиграфом к приведенному гимну святого поэта вырезаны слова:

Не голос, но вера,

Не звук, но любовь,

Не струна, но сердце

Поют, как арфа, хвалу Господу!

Дополнение

I. Из архива Фонда «Христианская Россия»

(Сериате, Италия)

Публикация Михаила Талалая

К сожалению, богатый архив Б.Н. Ширяева, необыкновенно активного в контактах с издательствами, журналами, литераторами и общественными деятелями, в его цельном виде не существует. Увы, и наши многолетние попытки установить связь с его потомками в США не увенчались успехом. Поэтому даже два небольших документа, хранимые в итальянском Фонде «Христианская Россия» (Ф. I. О. 30. Д. 1.76.), предоставляют ценность: они прекрасно свидетельствуют о церковно-общественной деятельности писателя в последний этап его творческого пути, когда он мог полностью литературе и христианству.

Благодарю за предоставление архивных документов литератора и искусствоведа, сотрудницу Фонда «Христианская Россия» Джованну Парравичини (Parravicini) и библиотекаря Фонда Паолу Пеллегатту (Pellegatta). К комментированию документов мы привлекли о. Владимира Колупаева, помогавшего инвентаризации архива Фонда. – М. Т.

1. Доклад о св. Владимире

Проф. Ключевский, готовя своих студентов к выпуску, давал им ценнейшие указания: когда разбираете какое-либо историческое явление, не верьте современному историку и никогда не начинайте работу с заранее предрешенным мнением.

Пользуясь именно этими указаниями, я и начинаю сегодня свой доклад о святом и равноапостольном князе Владимире.

Сведений о нем у нас достаточно. О нем говорят и византийские историки, и наши летописи, и былины, и песни, и сказки, и скандинавские саги.

На основании всех этих данных материалов мы можем воссоздать образ равноапостольного князя Владимира.

Между Русью и Византией происходили столкновения уже на заре нашей истории. Причиной военных столкновений были торговые взаимоотношения. Известно, что Византия недоброжелательно относилась к Руси: патриарх Фотий особенно недолюбливал русов, называя их варварами.

К данным наших летописей надо относиться с осторожностью. Они появляются только в XIII в. Первоначальные записи Нестора не сохранились, а позднейшие переписки делались, несомненно, под контролем византийских монахов. Политика Византии была проста: раз Русь приняла от них христианство – значит она подчинена константинопольскому патриарху, а раз патриарху – значит и византийскому императору.

Народная память хранит черты своего равноапостольного князя: благообразный, щедрый, хлебосольный, добрый, справедливый – князь «Красное Солнышко».

Скандинавские саги рисуют нам нашего князя как викинга. В результате семейных междоусобиц Владимир бежал в Скандинавию к дальним родственникам – Рюриковичам. Здесь и выработался его привлекательный образ смелого и честного викинга.

Однако нас князь Владимир интересует, как равноапостольный просветитель страны. Летопись говорит: Владимир, усомнившись в вере отцов, решил переменить ее, для чего и стал знакомиться с религией других народов.

Есть основания считать, что «ознакомление» с каждой верой были предприняты в целях согласовать ее выбор с дружиной, с которой князь считался. Ознакомление с верой Христовой для него лично не было нужно, – он был уже с нею знаком: Владимир был внебрачным сыном князя Святослава и рабыни Малуши, до восьми лет он воспитывался у своей бабушки княгини Ольги, христианки, а при ее дворе несомненно была домовая церковь и священник.

Были в то время христианские церкви и в Киеве. В числе дружинников отца князя Владимира были христиане. Об этом мы узнаем по тексту клятвы дружинников: дружинники-христиане клялись на кресте и Евангелии, а язычники – на оружии.

Как же происходил выбор веры? Летопись рассказывает: сзывал Владимир представителей различных религий и расспрашивал их об их вере. Несомненно, что летописные сказания о принятии Владимиром христианства были под сильным византийским влиянием. Далее в летописи говорится, что избрав веру, князь посылает ходоков. Они идут в Рим и Византию. В Византии они были поражены великолепием императорских дворцов и пышностью церковных служб в храме св. Софии. А Рим в то время был разорен – этот контраст, конечно, мог произвести впечатление и определить выбор князя.

Был ли Владимир враждебен Римской Церкви и ее обряду?

История говорит нам, что торговые сношения с Западом продолжали развиваться. Никакой разницы между обоими обрядами, никаких ограничений мы не находим в исторических документах того времени. Особенно великими связи с Западом становятся при детях Владимира. Его сын Ярослав Мудрый был врагом византийских влияний. Вопреки воле Византийской Церкви он утвердил первого русского митрополита Иллариона, который много терпел, как сказано, «от греков неправды ради».

Греки добивались отстранения Иллариона, этого весьма даровитого монаха-писателя. К этому же времени относятся и творения Луки Жидя-ты, известного своими поучениями, утверждавшими высокие принципы христианства: целомудрие, борьбу против кровожадности и обид ближнему. Эти творения исходили от русской иерархии. А первые творения греческих монахов были полемические произведения против Католической Церкви. И дальше вплоть до Ивана Грозного идет страшная греческая пропаганда против Рима, стоившая много крови и сеявшая вражду с соседними народами и внутри Руси. Когда нас упрекают за то, что мы, якобы, отступили от веры отцов, мы должны отослать своих обвинителей к первоисточникам, т. е. к подлинным документам, а не к уже готовым выводам историков.

Великий князь Владимир, основоположник нашей веры государственной культуры и равноапостольный святой Вселенской Церкви вел нашу страну по пути Русской Веры, по пути воплощенного в жизни христианского идеала, слитого в единое целое с мировым христианством.

[Брюссель, 28 июля 1956 г.,

Второй съезд русских католиков]

2. Письмо к Кардиналу Евгению Тиссерану

Его Высокопреосвященству

Кардиналу Евгению Тиссерану

Секретарю Конгрегации Восточных Церквей

Вия делла Кончилиационе, Рим

Брюссель, 1 августа 1956 года

Ваше Высокопреосвященство,

Русские католики, собравшиеся в Брюсселе на дни, посвященные нашим занятиям под председательством Его Преосвященства монсиньора Болеслава Слосканса и Его Преосвященства монсиньора Павла Мелетьева выражают глубокую признательность Вашему Высокопреосвященству на возможность, которую Вы предоставили для нашей встречи и за прекрасный дом, предоставленный в распоряжение русского католического апостолата.

Присутствие епископов, исповедников веры, монсиньера Слосканса и монсиньора Мелетьева, связанных телом и душой с самой судьбой народов-мучеников и их Церковью молчания под пятой коммунизма, стало благословением для нашей работы.

Русские католики продемонстрировали твердую убежденность в необходимости укрепления между ними более крепких связей. Они составили план, текст которого предлагается направить на оценку и утверждение Вашему Высокопреосвященству.

Через несколько дней мы направим Вашему Высокопреосвященству отчет о работе Съезда. Испрашиваем милостивые благословения на наши намерения служить Церкви Христовой и нашему страдающему народу.

Примите, Ваше Высокопреосвященство, заверения нашей сыновьей преданности, глубокого уважения и нашей искренней благодарности.

Профессор Борис Ширяев,

председатель Съезда Ирина Поснова,

секретарь Надежда Теодорович,

секретарь отец Антоний Ильц,

каппелан русских католиков

Комментарий

Настоящее письмо на имя кардинала Евгения Тиссерана, секретаря Конгрегации Восточных Церквей в Риме, подписанное группой участников съезда русских католиков, проходившего в 1956 г. в Брюсселе в резиденции издательства «Жизнь с Богом», среди которых первая подпись принадлежит Б.Н. Ширяеву, как Президенту съезда, находится среди архивных документов, хранящихся в документальном собрании итальянского центра «Христанская Россия» в Сериате (провинция Бергамо).

Инициатива всезарубежных русских католических встреч началась с проходившего в Риме с 21 по 26 ноября 1950 г. съезда католического духовенства, занимающегося духовным окормлением и социальной помощью русскими в эмиграции. Этот съезд был приурочен к проходившему в Апостольской столице традиционному юбилейному паломничеству. Идею посещения Вечного Города поддержали не только католики со всего мира, но и многие православные русские люди, из числа проживавших в Западной Европе. С целью совместного решения организационных вопросов был установлен контакт с Комитетом Святого года, дабы обеспечить членам православных русских приходов, желающим посетить Рим, определенные льготы и удобства, как во время путешествия, так и во время проживания в столице католического мира[115]. Русская зарубежная пресса писала о традиции открытия «Святых врат» и самом юбилее:

Святой Год ознаменовался… одним важным событием – многолюдным паломничеством русских, съехавшихся из девяти различных стран. Кроме русских католиков, принимали в нем участие и русские православные. Было свыше ста человек. Паломничество продолжалось шесть дней. Было много молодежи… Ранним утром каждого дня служили обедни – в базиликах св. Петра, в катакомбах св. Севастиана, в крипте собора св. ап. Петра, в базилике Santa Maria Maggiore[116].

Одновременно представители русских католических миссий провели свой первый в истории съезд: они прибыли из разных стран рассеяния, это Голландия, Франция, Италия, Австрия, Германия, Бельгия, Испания, Китай, Аргентина. Помимо решения общих организационных вопросов, на съезде делились опытом, обсуждали перспективы и планы работы.

С 27 по 30 июля 1956 г. в Брюсселе прошел Второй съезд русских католиков, именно ему и итогам его проведения посвящен публикуемый архивный документ, датируемый 1 августа 1956 г. На этом съезде были представлены различные католические приходы, председателем съезда был избран известный в эмигрантской среде духовный писатель, профессор Б.Н. Ширяев. На съезд собирались миряне и священники, здесь читали рефераты и лекции, совместно участвовали в богослужениях.

Адресат письма, французский куриальный кардинал Евгений Тиссеран, в разное время занимал различные ответственные посты в Апостольской столице. Востоковед, знаток множества языков, читал в том числе по-русски, преподавал ассирологию, в 1908 г. был назначен хранителем восточных рукописей в библиотеке Ватикана, с 1936 г. служил секретарем Священной конгрегации по делам Восточных церквей (Congregatio pro Ecclesiis Orientalibus) и в 1951–1967 гг. – префектом этой Конгрегации. Как самостоятельное подразделение Римской курии, Конгрегация по делам Восточных Церквей была создана 1 мая 1917 г.; к ее функциям относится координация вопросов и управление Церквами восточных обрядов, Церквей своего права (sui juris). С 1967 г. в Конгрегации действуют управления для александрийского, антиохийского, византийского и армянского обрядов. Руководит ею кардинал-префект, членами являются католические восточные патриархи, верховные архиепископы и кардинал, возглавляющий Папский совет по содействию христианскому единству. Имеются специальные комиссии по литургике, по изучению христианского Востока, по подготовке духовенства и монашествующих, Католическая ассоциация помощи Ближнему Востоку, Папская миссия для Палестины и др.

В 1957–1971 гг. кардинал Тиссеран также был архивариусом и библиотекарем Римской церкви, т. е. руководил Ватиканской апостольской библиотекой. Очень важно иметь ввиду силу и значение Тиссера в плане нашего анализа русских дел и работы Ирины Посновой, не только в зарубежье, но и для советских соотечественников, т. к. именно он, если не направлял, то во всяком случае, активно участвовал в проектах Рима направленных на Россию-СССР и на Вселенское православие в целом. В плане установления международных, а также и неофициальных контактов Тиссеран играл большую роль, он координировал помощь Ватикана, адресованную русским Ди-Пи, в том числе помогал их переселению в страны Латинской Америки.

Именно Тиссеран поддержал И.М. Поснову в ее стремлении помогать соотечественникам в диаспоре, одобрил идею создания издательства «Жизнь с Богом», профинансировал покупку помещения в Брюсселе и нашел фонды для ряда издательских проектов. Кардинал отвечал за контакты с высшими иерархами Русской Православной Церкви Московского Патриархата. В 1955 г. он послал священника Георгия Рошко с особой миссией в Москву, где тот встречался с патриархом РПЦ МП Алексием I и председателем Отдела внешних церковных сношений РПЦ МП митрополитом Николаем (Ярушевичем)[117]. Тиссеран 18 августа встречался во Франции с председателем ОВЦС МП митрополитом Никодимом (Ротовым), обсуждая возможность приезда наблюдателей от Московского Патриархата на Второй Ватиканский собор. Кончина кардинала была отмечена в СССР публикацией некролога в официальном «Журнале Московской патриахии»[118].

Среди двух присутствовавших на съезде иерархов в письме упоминается преосвященный Болеслав Слосканс (Boleslavs Sloskans; 1893–1981), латыш по национальности, с 1917 г. – священник, с 1926 г. – епископ, назначенный апостольским администратором в Могилеве. В 1927 г. арестован, заключение отбывал на Соловках (куда, кстати сказать в 1922 г. также был направлен Ширяев, т. е. они были соузники). Затем епископа перевели в Красноярск. Вспомним свидетельство об участии преосвященного Болеслава в первом Римском съезде 1950 г.:

Наиболее сильное впечатление оставила обедня в катакомбах св. Севастиана, над самым гробом мученика. После обедни слушали проповедь епископа Слосканса, сравнившего наше время со временем гонений во времена первохристианства… И епископ вспомнил, как он совершал таинство Евхаристии в далекой Сибири, будучи сослан туда большевиками. Один раз он совершал это таинство в лесу, на рубке дерева, а в другой раз – где-то на чердаке, согнувшись, на старом чемоданчике, служившем ему престолом…[119]

В 1933 г. Слосканса обменяли на пойманного и приговоренного в Латвии к 8 годам заключения коммунистического агента Стаховского. С 1952 г. Слосканс – апостольский визитатор для русских и белорусских католиков в Западной Европе, с 1979 г. проживал в монастыре Общины сестер из Эммауса, основал семинарию для латышей. Опекал белорусских и латышских студентов в университете Лувена, оказывал материальную помощь белорусским религиозным периодическим изданиям, активно сотрудничал с «Жизнью с Богом»; упоминания о нем находим на страницах периодики, издаваемой И. Посновой. Он умер в Бельгии. В 2000 г. начат официальный процесс беатификации епископа Слосканса.

Следующий архиерей, упоминаемый в письме, это владыка Павел (Трофим Мелетьев; 1880–1962). Интересная деталь его биографии – он также был связан с Соловецким островом, только не отбывал здесь срок, а был насельником монастыря в дореволюционный период, тем не менее во время встреч с Б. Ширяевым им было о чем говорить на общую тему Соловков. Родился святитель в Архангельской губернии, поступил послушником в Соловецкий монастырь, в 1910 г. рукоположен в сан иеромонаха, начиная с 1920 г. многократно арестовывался, в 1937 г. – освобожден. В 1941 г. оказался в Белоруссии, служил на оккупированных немцами территориях, в 1943 г. хиротонисан в сан православного епископа Рославльского, в юрисдикции Белорусской Православной Церкви. Покинул СССР вместе с отступавшими немецкими войсками, жил в Баварии.

Что касалось православных верующих в Западной Европе, то «активную часть ее составили теперь перемещенные лица: военнопленные, жители оккупированных территорий, угнанные на работы в Германию и теперь из страха вполне вероятных репрессий не пожелавшие вернуться на родину»[120]. Годами приходилось многим русским беженцам и перемещенным лицам ждать решения своей участи: «русские, живущие в многочисленных лагерях в Германии, Австрии и Италии, проявляют исключительную заботливость о храмах и в каждом лагере создана руками беженцев своя церковь, которую посещают почти все обитатели лагеря»[121]. Духовной опекой таких соотечественников занялся преосвященный Павел (Мелетьев), его деятельность заключалась в совершении богослужений и гуманитарной помощи ближним. Работа была многогранна, как пишет он сам:

потом благодаря помощи одного американского военного священника, я со своей сестрой смог поселиться в Регенсбурге. Позже я переехал в Штраубинг, откуда я управлял своей епархией в изгнании: мои пасомые находились в рассеянии в трех различных зонах оккупации[122]

После тщетной попытки войти в клир юрисдикции Русской Православной Церкви Заграницей ей. Мелетьев решается присоединиться к католичеству. Стремление русских стать католиками, обратившись к доктрине Рима, как прибежищу в своих гонениях и ради избавления от своих страхов – понятно. Рим воспринимался, как «скала Петрова». Русские беженцы лихорадочно искали и хватались за ту помощь, которая была предложена.

С 1948 г. владыка Павел поселился в Бельгии сначала в Шеветоньском монастыре, а затем в Брюсселе. Он стал участником проходившего в Риме в ноябре 1950 г. Съезда католического духовенства занимающегося русскими.

В 1956 г. с 27 по 30 июля в Брюсселе проходил Второй съезд русских католиков, «в домовой церкви Восточно-христианского очага для России была отслужена Божественная Литургия епископом Мелетьевым в сослужении с настоятелем о. Антонием Ильцом и четырьмя другими священниками»[123].

Скончался епископ Мелетьев весной 1962 г. на 82-м году жизни, в результате несчастного случая – по старческой неосторожности он был опрокинут автомобилем на улице.

За подписями Бориса Ширяева и Ирины Посновой следует подпись Надежды Александровны Теодорович, в девичестве Абрамовой (бел. Надзея Абрамава; 1907–1979), также секретаря Съезда. Она известна в исторической науке как политолог, белорусский патриот, политик антисоветской направленности. Окончив в Минске педагогический и медицинский институты, работала в психиатрической клинике университета. Во время немецкой оккупации продолжила врачебную практику, а с 1942 г. занялась общественной деятельностью, возглавляла опеку над детьми. Тогда же создала Союз белорусской молодежи. Была постоянным сотрудником редакции журнала «Жыве Беларусь!». В 1944 г. участвовала во Втором Всебелорусском конгрессе, тогда же уехала в Германию, где работала в штабе Союза белорусской молодежи, издавала бюллетень «Учебный листок», координировала работу руководителей в девичьих лагерях, была кооптирована в состав Белорусской центральной рады в Берлине. После войны некоторое время скрывалась в монастыре, осела в Западной Германии, где работала научным сотрудником Института по изучению истории и культуры СССР, специализируясь здесь, как религиовед и документалист. Институт был создан в 1950 г. в Мюнхене представителями второй волны русской эмиграции, финансировался из США через специально созданный Американский комитет борьбы за освобождение народов России (основной тенденцией этой организации была ставка на национальные противоречия и поддержка сепаратистских движений в СССР). В 1972 г. институт был закрыт в рамках Хельсинских (1969) и Вашингтонских (1971–1972) соглашений и в связи с начавшейся политикой разрядки международной напряженности.

Н. Теодорович была активной прихожанкой русского католического прихода византийского обряда в честь святителя Николая Чудотворца в Мюнхене. Умерла 18 февраля 1979 г. в Мюнхене.

Последней стоит подпись капеллана общины в Брюсселе священника Антония Ильца (Anton Не; 1923–1998). Он родился многодетной крестьянской семье в небольшом горном селе в 40 км от Любляны, Словения. Во время Второй мировой войны побывал в итальянском, потом в немецком плену, с приходом к власти коммунистического правительства эмигрировал в Италию, где получил духовное образование, с 1946 г. был в «Руссикуме», 25 января 1951 г. епископом Александром (Евреиновым) рукоположен в сан священника, в 1952 г. направлен на приходское служение в шахтерский городок Шарлеруа в валлонской части Бельгии, где он опекал около трех тысяч итальянских рабочих. Впервые о. Ильц познакомился с Посновой во время паломничества русских католиков Рим в 1950 г.; теперь, будучи в Бельгии, он стал принимать участие в проводимых ею мероприятиях среди русских беженцев, бывших военнопленных и остовцев, среди женщин, вышедших замуж за бельгийцев. В хронике событий центра священник А. Ильц упоминается в связи с его участием в пасхальной поездке по лагерям русских Ди-Пи в Германии в марте 1952 г. Таким образом, постепенно он, сначала, стал внештатным помощником, а затем в 1955 г. получил официальное назначение в «Foyer Oriental Chretien»[124] и стал непосредственным сотрудником и помощником Посновой в редакционно-издательских делах.

В 1958 г. в Брюсселе состоялась Всемирная выставка (Экспо), где советский павильон оказался рядом с ватиканским. По предложению И. Посновой в павильоне был устроен русский раздел, где всем желающим советским туристам бесплатно раздавали Евангелие на русском языке и молитвословы. В часовне при ватиканском павильоне отец Антоний Ильц ежедневно служил Божественную литургию по церковно-славянски. Отсюда начались непосредственные контакты с некоторыми советскими гражданами, продолжившиеся в пересылке в СССР изданий «Жизни с Богом». С 1962 г., после смерти С. Тышкевича, о. Ильц был назначен официальным цензором издаваемой литературы, а также настоятелем церкви византийско-славянского обряда в честь Благовещения Пресвятой Богородицы с юриздикцией над греко-католиками в Бельгии (Nomme Recteur de 1’Eglise Catholique russe de Belgique a Bruxelles), где прослужил более 40 лет. С 1981 г. о. Ильц стал посещать СССР в качестве туриста.

О своей работе священник писал: «Во-первых, мы безусловно верили, что когда-нибудь, в один какой-нибудь день, это кончится и мы должны для этого времени приготовить литературу, прежде всего те книги, которые не устарели, классические. Когда в России наступит свобода, они в самое первое время заполнят духовный голод, пока Русская Православная Церковь сама начнет печатать. И, во-вторых, всему нашему делу огромный толчок придала Всемирная выставка в Брюсселе 1958 г. Здесь побывало 10–12 тысяч русских. Мы имели с ними прямой контакт, и мы воочию увидели духовную жажду у очень многих. Я помню, как плакала у меня одна женщина, которая просила у нас Евангелие, а у нас больше не было, всё было роздано, а она говорила: я ехала с единственной целью на Запад, чтобы найти здесь Евангелие»[125].

Отец А. Ильц скончался 15 августа 1998 г., похоронен в фамильном склепе в Словении.

Среди личных бумаг покойного, содержатся знаки церковного единства и совместных усилий в деле возрождения веры – знаки внимания со стороны РПЦ МП. Например, о. Ильц получил поздравительные письма к праздникам Святой Пасхи 1991 г. и 1992 г., подписанные митрополитом Кириллом, нынешним патриархом Московским. В одном из этих писем говорится: «желаю Вам великого духовного утешения и многой небесной помощи в Вашем высоком служении Церкви Божией»[126].

священник Владимир Колупаев

II. Из архива Восточноевропейского института

(Бремен, Германия)

В Историческом архиве Восточноевропейского института (FSO) в Бремене, в Фонде 01-098 (Tarasova, Natal’ja) сохранились письма, отправленные Б.Н. Ширяевым (и его супругой) к видной деятельнице второй волны эмиграции Наталье Борисовне Тарасовой[127]. Он отправлял их из Сан-Ремо на адрес Ivan V. Tarassow ⁄Dahlmann Str. 22 ⁄Frankfurt/Main ⁄ Germania. Эпистолярий относится к последнему периоду жизни и творчества Ширяева, когда после успеха «Неугасимой лампады» он решает перейти на крупные литературные формы, при этом неожиданно для многих меняя многие свои ориентиры, избирая сотрудничество с Народно-Трудовым союзом (НТС) и католичество. В тот жизненный этап ему как патриоту монархического направления претит сотрудничество со «староэмигрантской» прессой в Америке и во Франции, и он находит новых единомышленников – в среде НТС, в Германии (и в среде русских католиков).

Первоначальное литературное сотрудничество с НТС-овским журналом «Грани» перерастает в теплую дружбу с его сотрудницей, Тарасовой, и обращение «Наталья Борисовна» сменяется на «Наташеньку». И, если в первых письмах Ширяев дает почти технические описания своих профессиональных замыслов, то затем он поверяет ей разного рода размышления, чувства, замыслы. Среди них – его деятельность в движении русских католиков и соответствующая реакция в эмигрантской среде. Особенно ярким представляется открытое к нему письмо из Турции от Ф.И. Ткачева, публикуемое ниже. Кроме этого послания, предваренного кратким вступлением самого адресата, мы даем некоторые выдержки из эпистолярия, относящиеся к теме данной книги. Полностью письма, отправленные к Тарасовой Ширяевым в последние пять лет его жизни, опубликованы нами в сборнике «Дипийцы: материалы и исследований» (М.: Дом русского зарубежья им. А. Солженицына, 2021)[128]. -М.Т.

1. Открытое письмо Ф.И. Ткачева[129] Борису Николаевичу Ширяеву

(копия)

Сан-Ремо, ИТАЛИЯ

[Преамбула Б. И. Ширяева]

…Мой отказ от политической публицистики и связанный с ним выход из числа постоянных сотрудников «Нашей Страны» оказался вполне своевременным. Прилагая Вам[130] копию одного из открытых писем ко мне, которое вполне объяснит Вам эту своевременность. Вас же и всех солидаристов поздравляю с заключением союзного пакта с Папой Римским. Подробные сведения в том же письме. Самое же замечательное в этом письме то, что писал его очень-очень хороший человек, но – увы! – старый эмигрант с соответствующим стажу эмиграции засорением мозгов.

[Б. Ширяев]

14. VIII.57

* * *

Уважаемый Борис Николаевич!

Пишу после присылки мне из Брюсселя журнала «Россия и Вселенская Церковь» № 3–4 (31) – май – август 1956 г., который посвящен второму съезду русских католиков «Восточного Обряда», где Вы были избраны председателем такового, а также была напечатана Ваша речь, в которой Вы защищаете правоту идеи признания Папы Римского – Святого Престола, Главой Православной Церкви и пр.

Немного позднее, такие из Брюсселя, мною была получена небольшая брошюра, напечатанная на гектографе от «Центра имени Владимира Соловьева в Брюсселе» № 4-й – июнь 957 г., в которой последние три страницы заняла Ваша статья, посвященная «Конгрессу за право и свободу в России», созванного НТС-солидаристами. В этой статье Вы защищаете правоту идеи созыва названного конгресса, его большую и плодотворную работу для дела борьбы с коммунизмом, критикуете всех лиц и организации, которые высказывались враждебно и критически в отношении конгресса и пр. и пр. Конец Вашей статьи: «…Путь к свержению коммунизма Конгресс видит только в революционной борьбе. Этим он отграничивается от “левых” эволюционистов, полагающих, что советский режим изменится “сам собой”, отграничивается и от крайних правых, ожидающих спасения свыше».

Божья воля претворяется в жизни через активное целеустремление и действие людей, но не сама собой, не в отрыве от общей направленности к добру всей жизни и деятельности человеческих обществ и отдельных индивидуальных личностей.

[«Сам не будь плох и поможет Бог», говорит русская народная мудрость»][131].

Ваши симпатии к солидаристам и их подсобным и дублированным ими организациям и лицам, стали проявляться довольно давно, но открыто, в печати, в защиту солидаристов Вы не выступали. Теперь Вы порадовали нас – народных монархистов и публичной защитой НТС.

Борис Николаевич! Вы отлично знали и знаете взгляд и отношение Народно-Монархического Движения к солидаристам. Вам известно, как смотрел на НТС покойный и незабвенный наш учитель, идеолог и создатель Народно-Монархического Движения Иван Лукьянович Солоневич[132].

Для примера приведу несколько кратких замечаний Ив. Лукьян, о соли даристах:

1) из статьи – «Компартия Зарубежья» – Наша страна № 2-й – стр. 6-я… «солидаризм есть самое страшное явление русского зарубежья».

2) Наша страна № 3-й – стр. 6-я… «программа солидаристов есть научно вычерченные кандалы для всей остальной нации».

Вышеназванные замечания Ив. Лук. о солидаристах, это, быть может, одна тысячная доля, написанного им о НТС в «Нашей Стране».

НМД в целом, как и отдельные члены его, обязаны придерживаться идеологии движения, доколе Вы состоите членом его, к тому же Вы являетесь еще членом думы и представителем НМД на Италию.

В частной переписке Вы писали, что никто не имеет права стеснять и вмешиваться в свободу мышления и верований другого человека. Совершенно правильно, но, тогда, чтобы иметь такие свободы, Вы не должны состоять в партии, движении или организации, которые имеют определенную программу или идеологию, которые не отвечают Вашей свободе мышления и верованиям. Вы не имеете никакого ни морального, ни формального права, официально состоя в НМД и занимая ведущие положения этого Движения, лансировать, рекламировать и писать статьи в пользу партии, которую НМД считает враждебной национальным интересам России, вредной, подозрительной в своих действиях и преступной по отношению народа нашей Родины и эмиграции.

Ваша свобода религиозного верования и мышления, привела Вас в лоно Римско-Католической Церкви – это Ваше частное право и НМД не посягает на свободу верования своих единомышленников, но НМД не ставит в обязанность своим членам вести активную пропаганду католичества среди российской эмиграции, соблазняя «малых сих» на основании шатких, недоказанных и спорных исторических канонических данных.

Как покойный Ив. Лукьянов. Солоневич, так и НМД, стоят на платформе восстановления и защиты исторической Православной религии и Церкви от всех врагов Ея и в частности от наступления на Православие со стороны Ватикана. Лично Ив. Лук. был непримирим к планам Римской Церкви в отношении России и Православия.

Ваши действия, статьи и конференции по вышеизложенным вопросам и пропаганде католицизма и солидаризма за последние 2–3 года заставили меня, в качестве народного монархиста, написать это неприятное открытое письмо, поставить на обсуждение ведущих членов НМД Ваше поведение и вынести соответствующее заключение, ибо Ваша пропаганда дискредитирует НМД и наносит и ему большой вред.

Порочность, опасность, авантюризм и преступность солидаризма подтвердили бывшие и ушедшие влиятельные члены этой партии, как-то: бывший их 25-летний председатель Байдалаков[133], представитель, в Се. Ам. Штатах Америки Прянишников[134], Е. Мамуков[135], который был главным оппонентом Ивана Лукьяновича в отношении солидаризма (см. «Наша Страна» № 109–110), инженер Пиранг[136], представитель НТС на южную Германию и пр.

Народный монархист Филипп Ткачев

30-го июля 1957 г.

Истанбул

Копии: Генеральному Секретарю народно-монархического движения Всеволоду Константиновичу ДУБРОВСКОМУ[137], всем членам Верховной Думы и руководителям ОТДЕЛОВ по странам.

2. Из писем Б.Н. Ширяева к Н.Б. Тарасовой

* * *

С Новым Годом и праздником Рождества Христова, дорогая Наталия Борисовна!

…Теперь о Вашей скромности в оценке меня самого. Для преодоления ее посылаю Вам свое фото, хотя и не совсем удачное. Однако, все-таки доказывающее, что я не маленький суетливый старичок, а росту во мне 1,78 и ширина шага почти полтора метра. Лажу не только по горам, но и по деревьям. Приедете – сами увидите, чего мы с женой оба очень хотели бы и заверяем, что, пробыв отпуск в Санремо[138], не потеряете времени зря. Очень уж здесь хорошо. Сейчас, например, цветут розы, левкои, нарциссы, мимозы, обедаем и даже пьем утренний чай на веранде, а пальто всегда только лишняя обуза. Летом же не жарко, вернее не столь жарко, как в Риме или даже Венеции, не говоря уж о сумасшедшем сирокко[139] Неаполя.

Пора кончать, так как впереди еще много писем.

Искренно Вас уважающий

подпись [Б. Ширяев]

27. XII. 5 5

* * *

Христос Воскресе!

Многоуважаемая и дорогая Наталья Борисовна!

Сердечно поздравляю Вас со Светлым Христовым Праздником и надеюсь, что Вы встретили его радостно. А я с радостью прочел Ваш прекрасный, очень интимный, но вместе с тем глубоко психологичный пасхальный рассказ. У Вас есть дети? Или этот рассказ выплыл из Вашего собственного детства?

Мне представляется возможность побывать в Мюнхене проездом в Брюссель 20–22 июля. Напишите мне, будете ли в это время во Франкфурте и велик ли крюк заехать к Вам на несколько часов по дороге из Мюнхена в Брюссель? Очень хотелось бы встретиться с Вами лично, а также и познакомиться с редакцией «Грани» и «Посева». Вот Вам вкратце мое жизнеописание за последние месяцы. Прочтя его, Вы не будете сердиться на меня за опоздание с ответом на Ваше дружеское письмо. Правда?

Все же приходится быть кратким, так как тороплюсь сдать на почту корреспонденцию, а почта от меня три километра по горной дороге. Где Вы собираетесь провести отпуск? Очень хотел бы видеть Вас в Санремо, и поверьте, не пожалеете о приезде сюда. Место прекрасное, море дивное, а жизнь дешевая при условии, если Вы мне напишете заранее и я забронирую для Вас подходящую комнату.

Шлю Вам сердечный привет, наилучшие пожелания и привет от моей жены.

Искренне ваш

подпись [Б. Ширяев]

10. V.56

* * *

Дорогая Наталья Борисовна!

Ваше письмо взяло меня за сердце и поспело как раз вовремя, когда я уже шел к Куку брать билет. Результат таков: я отменяю свой доклад в Русском Доме в Брюсселе 26-го июля (пусть переносят его на следующие дни) с тем, чтобы приехать к Вам в среду 25-го июля с поездом 14–32 из Мюнхена. Прогощу до утра следующего дня и уеду в Брюссель с поездом 8-50. Раз обещали – встречайте меня! Буду в соломенной шляпе, с газетой «Наша страна» в руке.

Очень буду рад познакомиться с кем возможно из посевовцев.

Целую Ваших девочек.

Искренно Ваш

подпись [Б. Ширяев]

[P.S.] По всей вероятности, Вы за это время получите из Брюсселя письмо для меня, вложенное в письмо к Вам. Это условия встречи там. Не удивляйтесь.

20. VII.56

* * *

Дорогая Наташенька!

…С большим интересом читал отчет о конгрессе[140]. Дельно, умно, хорошо провели, но жаль, что в отчете Ваш доклад дан только в общих чертах, вернее даже в выдержках. А портрет удачен. Я его сохраняю за неимением фото, хотя он мне создал целую семейную драму: жена, увидев, что Вы такая молоденькая и хорошенькая, возревновала меня задним числом не то к Вам, не то к Вашей кофточке, которая ей тоже очень понравилась. Дал о конгрессе отчет в «Россия и Вселенская церковь» (Брюссель), единственный (кроме «Граней») журнал, в котором я продолжаю сотрудничать. Вообще же от газетной политической публицистики решил полностью отойти. Времени и внутренней энергии на нее не хватает при углублении в беллетристику. Нужно выбрать что-нибудь одно. Так что же? От беллетристики, плохо ли, хорошо ли я пишу, все-таки что-то да останется в силу уж одного того, что пишу я о чрезвычайно интересной эпохе, о которой написано и будет написано правды очень мало. Следовательно, хоть чем-то вроде Нарежного или Болотова[141] в русскую литературу я войду, а в политической публицистике российского зарубежья, по существу, одно водотолчение да пережевывание вконец изжеванного. О «Посеве» не говорю. Он единственный, кто смотрит в будущее, а остальные, особенно крайние (социалисты и монархисты) окончательно увязли в прошлом. Скучно, нудно. Переломить, переключить эту устремленность все равно мне не удастся, так зачем же зря расходоваться. Но в «Посев» я обязательно буду писать как только выплыву на чистую воду с «Мишкой»[142]. Пока он у меня еще крутится в каких-то омутках, недалеко от берега, а вот выведу на стрежень, тогда свободней буду. Но опять приходится просить у Вас помощи и в этой плоскости. Дело в том, что я готовлю для отдела «К осознанию истории» одну или две статьи на общую тему «Византия и Русь», может быть даже и три. Недавно же я прочел, что Н. Ульянов[143] в «Новом журнале» № 45 дал очень интересную статью «Комплекс Филофея» на ту же тему. Очень, очень хотел бы ее прочесть, но «Нового журнала» я не получаю, поэтому, если сможете достать мне этот номер, то, пожалуйста, пришлите и через десять дней я его Вам возвращу. Еще один транспортный вопрос, требующий срочного ответа. У нас в Лигурии изготовляют летние соломенные шляпы фасона, выдержавшего трехтысячелетний стаж. Они очень забавные и необычайно подходят к современным модным прическам с конским хвостом, кстати сказать, бывшими модными также у галлов, с которыми лигурийцы были ближайшими соседями. Так вот, сильно ли свирепствует у Вас таможня? Мне очень хочется послать Вашим девочкам такие шляпы, но боюсь подвести Вас под большую пошлину. Шляпы стоят гроши, а Вам за них придется изрядно платить. У меня получилась такая история с электрическим граммофоном, который прислал сын из Америки: граммофон в дороге изломали, а заплатить в таможню пришлось изрядную сумму. Не хочу втравливать Вас в такую же невыгодную сделку, поэтому спрашиваю предварительно. Девочек же все равно поцелуйте. Ррррреволюционного номера «Граней» еще не получал, но с нетерпением жду его. Посылаю немножко марок дедушке и внучке совместно. Пускай сами разбираются, только не дерутся.

У нас в Санремо скоро начинается купальный сезон, а вместе с ним у нас лично сезон гостей. Ждем со всего света, включая сюда даже южную Африку. Как хотелось бы, чтобы Вы были среди них. Может быть, надумаете?

Сердечно обнимаю все Ваше семейство, а Вас крепко целую. Это возможно, так как жена весь запас ревности уже израсходовала.

Искренне Ваш

подпись [Б. Ширяев]

7. VI.57

* * *

Дорогая Наташенька!

…Прошу и Вас подтолкнуть это дело со своей стороны и известить меня о принципиальном разрешении вопроса, чтобы я смог тотчас же начать паспортные хлопоты, которые довольно сложны. Дело в том, что я живу по статусу беженцев и итальянского паспорта у меня нет, а заграничные (из Италии) поездки беженцев довольно затруднительны: паспорта им (т. е. мне в данном случае) выдает только Министерство иностранных дел в Риме, туда же мое заявление должно путешествовать по всем соответствующим инстанциям квестуры и прочих бюрократических пунктов. Волокита занимает приблизительно около месяца и ускорить ее невозможно. Далее, с готовым паспортом придется проехать в Милан, так как беженцам визы ставят только миланские консулаты иностранных держав. Но это уже не сложно. До Милана у меня только четыре часа езды, там много друзей и есть, у кого остановиться на нужные пару дней. Однако, попрошу Вас со своей стороны навести справку, если возможно, выдает ли Австрия сейчас сквозные визы беженцам. Месяц тому назад выдача их была прекращена в связи с притоком беженцев из Венгрии. Я, конечно, тоже буду наводить об этом справки. Но если этот путь закрыт, то придется ехать к Вам через Францию или Швейцарию. Однако, это уже детали, разрешить которые будет легко. Прошу также прислать мне какое-нибудь официальное приглашение на немецком языке для германского консулата, причем желательно цель посещения Франкфурта не политического, но культурного характера. Думаю, что у Вас все эти детали знают лучше, чем знаю их я, так как всякого рода канцелярские дела для меня темный лес.

Буду очень-очень рад приезду к Вам

подпись [Б. Ширяев]

8. VIII. 57

[P.S.] Только что узнал о новой опасности репатриации, нависшей над русскими в Германии. Если Вам придется туго, Наташенька, то помните, что в Италии Вам найдется приют.

* * *

Дорогая Наташенька!

…если издательство [ «Посев»] примет на себя расходы на билеты (ту сумму, которую израсходовало бы на мой приезд на конференцию), то в начале ноября я был бы у Вас. Раньше это сделать не удастся, так как 5 октября я уезжаю в Рим на всемирный съезд мирян-католиков, где буду возглавлять русскую делегацию, а потом займусь дней десять в Ватиканской библиотеке, куда мне выхлопотали доступ, что вообще очень трудно. Хотел бы побольше написать Вам, но за это время накопилось очень много работы, так как последние десять дней у меня все время гости, то из Японии, то из Америки, то из Африки (Кении). Теперь же жду сестру из Парижа. Поэтому наскоро Вас целую и шлю привет всем друзьям.

Искренне Ваш

подпись [Б. Ширяев]

28X57

* * *

Дорогая Наташенька!

Посылаю Вам очерк творчества Д. Кленовского для «Посева»[144]. Он написан с прицелом на ту сторону. И позже я предполагаю вытяжку из него передать туда по радио. Вас же прошу поместить его только в «Посеве», а если это будет неудобно, то быстро вернуть его мне. Для «Граней» же, если Вы пожелаете, я напишу Вам другой, расширенный очерк, в который включу формальный разбор стихов, перекличку автора с Гумилевым, Волошиным и Соловьевым и несколько других, необходимых для журнальной статьи моментов. Осветить же творчество большого, очень большого поэта Д. Кленовского в «Гранях» я считал бы необходимым. Не все же глодать там кости Хлебниковых, Мандельштамов и прочих, им подобных. Пора дать читателям и свежего мяса.

24.11.58

* * *

.. Вы не представляете себе милая, милая Наташенька, сколько радости дало мне Ваше письмо! Я его очень-очень ждал. Спасибо!

Что со мной? Самая отвратительная в мире болезнь, именуемая старость, которая заставляет разом платить и за соловецкие баланы[145], и за гусарские попойки и за стоходские болота[146], и за «ночи безумные, ночи бессонные», одним словом, векселей очень много, а платить нечем. Все агрегаты организма – сердце, легкие, печень и пр. действуют прекрасно, а силы нет ни на грош. Вот и подишь тут, найди виноватого! Доктор говорит, что когда кончатся наши весенние туманы, то и сила придет, а то на самом деле глупо: 15 градусов тепла и туманы наползают как с гор, так и с моря…

Крепко Вас обнимаю, дорогая, злюсь, ругаюсь, а все-таки люблю.

Искренно Ваш

подпись [Б. Ширяев] 10.11.59 г.[147]

Примечания

1

Полагают, что текст Ширяева послужил источником вдохновения и для последнего отечественного романа о Соловках – «Обители» Захара Прилепина.

2

Ширяев Б.Н. Соловецкие сказы ⁄ под ред. М.Г. Талалая и иерея Вячеслава Умнягина. СПб.: Росток, 2019.

3

От англ. DP, displaced persons, «перемещенные лица» – так стали называть в Западной Европе массы населения, оказавшиеся там в результате Второй мировой войны вне родины.

4

Он же. Ди-Пи в Италии. Записки продавца кукол ⁄ Под ред. М.Г. Талалая. СПб.: Алетейя, 2007.

5

Заметим, что и по возрасту, и по культурному багажу, и по биографии Б.Н Ширяев, участник Белого движения, вполне мог бы относится к первой волне эмиграции, но покинул он родину уже в 1944 году, в составе второй волны.

6

Ширяев Б.Н. Кудеяров дуб: повести и рассказы ⁄ под ред. А.Г. Власенко и М.Г. Талалая. СПб.: Росток, 2016.

7

Он же. Италия без Колизея ⁄ Науч, ред., сост. М.Г. Талалая и А.Г. Власенко. СПб.: Алетейя, 2014.

8

Он же. Бриллианты и булыжники: статьи о русской литературе ⁄ Сост. и науч. ред. А. Г. Власенко, М. Г. Талалай. СПб.: Алетейя, 2015.

9

Он же. Люди земли Русской. Статьи о русской истории ⁄ Сост. и науч. ред. А.Г. Власенко, М.Г. Талалай. СПб.: Алетейя, 2017.

10

Стрижев А.Н. Неугасимая лампада Бориса Ширяева ⁄ Собр. соч. в 5-ти томах. Том 3. М.: О-во сохранения лит. наследия, 2007. С. 300. Приведенная цитата из текста Ширяева относится к Вячеславу Иванову.

11

Сам Ширяев называет имя о. Джованни Бутенелли, римского приходского священника.

12

В 1991 г., во время своей первой большой поездки по Западной Европе, я разыскал в Брюсселе этот центр и его издательство «Жизнь с Богом» и повстречался с И.М. Посновой и о. Антонием Ильцом. Они могли бы мне много рассказать о Ширяеве, но тогда это имя мне было неизвестно…

13

См. Ширяев Б.Н. Соловецкие сказы ⁄ под ред. М.Г. Талалая и иерея Вячеслава Умнягина. СПб.: Росток, 2019.

14

См. комментированное переизд.: Ширяев Б.Н. Ди-Пи в Италии. Записки продавца кукол ⁄ Под ред. М.Г. Талалая. СПб.: Алетейя, 2007.

15

См. переизд.: Ширяев Б.Н. Люди земли Русской. Статьи о русской истории ⁄ Сост. и науч. ред. А.Г. Власенко, М.Г. Талалая. СПб.: Алетейя, 2017.

16

Les carnets du cardinal Alfred Baudrillart, 11 avril 1939 – 19 mai 1941 / annote par Paul Christophe. Paris, 1998. P. 638.

17

Inter arma Caritas: L’ufficio Informazioni Vaticano per i prigionieri di guerra / Istituto da Pio XII (1939–1947). Citta del Vaticano: Archivio Segreto Vaticano, 2004.

18

International Refugee Organization – международная организация по делам беженцев при ООН.

19

Россия и Вселенская Церковь, № 1, 1951. С. 35.

20

См. о нем: Русский католический вестник, № 1, 1952. С. 19–20.

21

Переезд в Аргентину // Русская мысль. Париж. № 26, 1947. С. 4.

22

Рошко Г.Л. На службе беженцам мира: Свидетельствует русский католический священник. М.: Stella Aeterna, 2001.

23

См. Колупаев В.Е. Миссия иезуитов среди русских эмигрантов в Аргентине в XX веке // Латинская Америка, № 8, 2011.

24

Георгий Брянчанинов, архимандрит. Воспоминания студента Духовной Академии в Риме 1939–1947. Кн. 1. Мельбурн, 1994. С. 15.

25

Ширяев Б.Н. Ди-Пи в Италии. Буэнос-Айрес: Наша страна, 1952. С. 84.

26

Георгий Брянчанинов, архимандрит. Там же. С. 15.

27

О «Руссикуме», церкви св. Антония Великого и т. п. см. также: Юдин А.В. Русские католические центры в Италии в XX веке // Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции ⁄ под ред. М.Г. Талалая. М.: Русский путь, 2006. С. 236–250.

28

Ширяев Б.Н. Там же. С. 55.

29

Хроника: Неделя Восточных Церквей // Наш Приход (Париж). № 3, 1938. С. 25.

30

Под кровом Отчим: Церковь Святого Антония // К соединению. Вильно. № 1, 1933. С. 17.

31

Цит. по: Колупаев В.Е. Издание музыкально-литургических книг в Русском Зарубежье XX века // Библиотековедение. № 6, 2009. С. 86.

32

Ширяев Б.Н. Там же. С. 60.

33

Второй съезд русских католиков // Россия и Вселенская Церковь. 1956, № 3–4.

34

К сожалению, среди документов итальянского архива в Сериале обнаружить его не удалось.

35

Второй съезд русских католиков…

36

Ширяев Б.Н. Там же. С. 60.

37

Судьба Ди-Пи [Интервью И.Н. Толстого у М.Г. Талалая]; https://www. svoboda.org/a/376063.html (дата обращения 17.5.2022).

38

Тоболина Т.Н. Русское зарубежье: новые реалии // Русская история. М., № 1–2, 2008. С. 47.

39

Владимир Николаевич Ильин (местечко Владовка, Радомысльский уезд, Киевская губ., 1891 – Париж, 1974) – философ, богослов, литературный и музыкальный критик, композитор. В эмиграции профессор Богословского православного института в Париже. Автор книг «Преподобный Серафим Саровский» (Париж, 1925), «Атеизм и гибель культуры» (Варшава, 1929), «Загадка жизни и происхождение живых существ» (Париж, 1929), «Шесть дней творения» (Париж, 1930). Книга «Арфа царя Давида в русской поэзии», опубликованная издательством «Жизнь с Богом» в Брюсселе в 1960 г., стала основой для его посмертной монографии «Арфа Давида. Религиозно-философские мотивы русской литературы» (Сан-Франциско, 1980). – Здесь и далее, за исключением особо отмеченных, примечания М.Г. Талалая.

40

Книга Б.Н. Ширяева рассылалась подписчикам журнала «Россия и Вселенская Церковь» вместо № 4 этого журнала (июль-август 1960 г.).

41

См. комментированное переизд. книги «Неугасимая лампада» в составе сборника: Ширяев Б.Н. Соловецкие сказы ⁄ под ред. М.Г. Талалая и о. Вячеслава Умнягина. СПб.: Росток, 2019.

42

Точное название первой повести Б.Н. Ширяева – «1237 строк»; переиздана в составе сборника «Соловецкие сказы»… указ., с. 25–69.

43

Б.Н. Ширяев был командирован из Берлина как журналист в размещенный в Италии Казачий стан (в составе Вермахта).

44

Переиздано в издательстве «Алетейя» (СПб.) в 2007 г.

45

Вошли в состав сборника «Люди земли Русской. Статьи о русской истории» (СПб.: Алетейя, 2017).

46

Переиздано петербургским издательством «Росток» в 2016 г. в сборнике прозы Б.Н. Ширяева «Кудеяров дуб: Повести и рассказы».

47

Точный перевод названия монографии Б.Н. Ширяева (Венеция, 1946) – «Панорама современной русской литературы».

48

Недавно монография Б.Н. Ширяева привлекла внимание итальянских русистов; см. Гардзонио С. По поводу «Панорамы современной русской литературы» А. Алымова (Б.Н. Ширяева) // Окно из Европы: к 80-летию Жоржа Нива ⁄ сост. Георгий Нефедьев и др. М.: Три квадрата, 2017. с. 696–704; Шруба М. Книга Б.Н. Ширяева 1946 года о современной русской литературе // Дипийцы. Материалы и исследования ⁄ под ред. П.А. Трибунского. М.: Дом русского зарубежья им. А. Солженицына 2020. С. 211–221.

49

«Б.Н. Ширяев написал о широкой гуманитарной деятельности Ватикана превосходную статью, как всегда яркую и убедительную, “Предательство и милосердие”, напечатанную в сан-францисской “Жар-Птице”, в декабре 1953 года» (иеромонах Николай Бок, в «Новом Русском Слове», 19 июня 1959 г.). – Прим. И.М. Посновой.

50

Из доклада Б.Н. Ширяева о князе Владимире; см. Дополнение.

51

Заключительная часть стихотворения «Меня, во мраке и пыли..>>(1851).

52

Стихотворение «Утреннее размышление о Божием величестве» (1743).

53

Автор посвятил А.С. Хомякову также статьи: Богатырь русской мысли (150 лет со дня рождения А.С. Хомякова) // Знамя России, Нью-Йорк, июль ⁄ I, 1954, № 110. С. 7–9; Славянофилы и мы (150 лет со дня рождения А.С. Хомякова) // Наша страна (Буэнос-Айрес), 19 июня 1954, № 231. С. 1–2.

54

Заметим, что здесь Б.Н. Ширяев соединил два разных произведения.

55

Заключительная часть стихотворения «России» (1839). Не приведена самая последняя строфа: «И станешь в славе ты чудесной ⁄ Превыше всех земных сынов, ⁄ Как этот синий свод небесный – ⁄ Прозрачный Вышнего покров!».

56

Фрагмент стихотворения «России» (1854).

57

Фрагмент стихотворения «О, как в тебе лазури чистой много» (1881).

58

Написано в 1856 г.

59

«Молитва» (1915).

60

Из стихотворения Н.С. Гумилева «Наступление» (1914).

61

Стихи 1938 г., включенные в поэму «Реквием».

62

См. также статью автора о А.К. Толстом: Забытая могила на родной земле // Наша страна (Буэнос-Айрес), 9 авг. 1952, № 134.

63

Написана в форме письма к Анджело Де Губернатису из Ментоны 4 марта 1874 г.

64

Из стихотворения «И.С. Аксакову» (1859).

65

Написано в 1857 г.

66

Опубликована в 1862 г.; первый вариант относится к 1858 г.

67

Из поэмы «Иоанн Дамаскин» (1852).

68

Из стихотворения «К Вульфу, Тютчеву и Шепелеву (Нам было весело, друзья)» (1826).

69

«Гений» (1825).

70

Начало стихотворения «Но что вы, дни!» (1840).

71

Из стихотворения «Недоносок» (1835).

72

Из стихотворения «Смерть» (1828).

73

«Молитва»; напечатано посмертно, в 1844 г.

74

«Четыре строки» (1861).

75

Последняя часть стихотворения «Не верю, Господи, чтоб ты меня забыл…» (1857). Первая часть цитируется автором ниже.

76

«Из Аполлодора Гностика» (1878).

77

«Близится вечная ночь…» (1882).

78

Из статьи В.С. Соловьева «Поэзии Я.П. Полонского. Критический очерк» (1896).

79

Заключительная часть стихотворения «Утро» (1845).

80

Из стихотворения «Вечная ткань» (1877).

81

Начало стихотворения «15 июля 1888 года. В 900-летний юбилей крещения России».

82

«Не тем, Господь, могуч, непостижим…» (1879).

83

О Н.А. Некрасове см. очерк автора: Игрок «на понижение» // Наша страна (Буэнос-Айрес), 3 мая 1952, № 120.

84

Из стихотворения «Восторг души расчетливым обманом» (1885).

85

«Тишина» (1856).

86

См. также у автора: «Хорошая» война (К 100-летию со дня смерти В.С. Соловьева) //Часовой (Брюссель), май 1953 г. № 331. С. 15–16.

87

«Ночь на Рождество» (1894).

88

«Милый друг, иль ты не видишь…» (1892).

89

Фрагмент стихотворения «Бедный друг, истомил тебя путь..>>(1887).

90

Фрагмент поэмы «Хвалы и моления Пресвятой Деве» (1883).

91

Из стихотворения «Панмонголизм» (1894).

92

«Вновь белые колокольчики» (8 июля 1900).

93

«De Profundis» (1892).

94

В книге «Ди-Пи в Италии» автор описывает личные встречи с В.И. Ивановым в Риме в конце 1940-х гг.

95

Из стихотворения «Расточитель» (1917).

96

«Путь в Эммаус» (1906).

97

«Gratiae plena» [Исполненная благодати (лат.)] (1900-е).

98

«Стих о Святой Горе» (1900).

99

«Рожденные в года глухие» (1914).

100

Б.Н. Ширяев посвятил творчеству Блока первую главу своей книги «Panorama della letteratura russa contemporanea» (Venezia-Milano, 1946), где изложил также и биографию поэта, с обширными цитатами: к примеру, «Незнакомка» дана целиком, в переводе на итал. Ирины Доллар. Для итальянского читателя Блок убедительно представлен как творец меж двух эпох (таково и название главы: «Тга due epoche»), который «умер, как Гамлет, воскликнувший “Порвалась дней связующая нить! Не мне обрывки их соединить!”…» (стр. 25). Блоку автор посвятил также отдельные статьи: Лишенный Господней милости // Знамя России (Нью-Йорк), 5 окт. 1955, № 131. С. 4–6; Пророк возмездия и искупления // Наша страна (Буэнос-Айрес), 4 авг. 1955, № 289.

101

Из поэмы «На поле Куликовом» (1908).

102

«Ты в поля отошла без возврата…» (1905).

103

Б.Н. Ширяев одним из первых представил творчество Гумилева западному читателю: в книге «Panorama…» (глава «Трагедия поэтов») ему отведен ряд страниц, проникнутых восхищением перед поэтом. Гумилеву также посвящены его статьи: Человек с большой буквы // «Знамя России», Нью-Йорк, 10 сентября 1951 г., № 47. С. 13–15; Последний поэт-гусар (30 лет со дня гибели Н.С. Гумилева) //Часовой (Брюссель), ноябрь 1951 г. № 313; Послужной список Н.С. Гумилева // Часовой, ноябрь 1952 г. № 324.

104

Написано в 1918 г.

105

«На дней преисподней» (1922).

106

Написано в 1920 г.

107

Есенин – вне сомнения, один из любимых поэтов автора; он посвящает ему центральную часть своей главы «Трагедия поэтов» в книге «Panorama…». О популярности поэта в эмигрантской среде Ширяве пишет в книге «Ди-Пи в Италии», в главе «Второе турне Есенина» – это посмертное турне «с толпой нищих Ди-Пи и в этом турне много больше блеска и триумфа, чем в том, с Айседорой Дункан». См. также статью Ширяева о религиозном аспекте творчества Есенина: Вера пастушонка Серёги // Наша страна (Буэнос-Айрес), № 172, 2 мая 1953.

108

Дмитрий Кленовский (наст, имя Дмитрий Иосифович Крачковский) (С.-Петербург, 1893 – Траунштайн [ФРГ], 1976) – поэт, журналист. В 1913–1917 гг. изучал юриспруденцию и филологию в С.-Петербургском университете. Начал печататься с 1914. С 1917 г. работал в Москве служащим, в 1921–1922 гг. – журналистом, в 1922 г. уехал в Харьков, где работал переводчиком в Радиотелеграфном агентстве. В 1942 г. во время немецкой оккупации Украины вместе с женой, немкой по происхождению, эмигрировал в Австрию, а затем, в 1943 г. в Германию. С 1947 г. начал публиковать стихи под псевдонимом Кленовский – в «Новом журнале», ас 1950 г. – в журнале «Грани». О нем Б. Ширяев писал в своих письмах к Н. Тарасовой (см. ниже).

109

Аглая (наст, имя Агния) Шишкова, в замужестве Ржевская (Рославль, Смоленская обл., 1923 – Нью-Йорк, 1998) – поэтесса второй волны эмиграции, жена литературоведа, писателя Л.Д. Ржевского.

110

На сборник стихов Аглаи Шишковой «Чужедаль» (изд. Посев, 1953) Ширяев написал рецензию: Наша страна (Буэнос-Айрес), 3 окт. 1953, № 194. С. 3.

111

Б.Н. Ширяев откликнулся большой рецензией на роман Б.Л. Пастернака, который он прочитал в первой публикации, т. е. на итальянском языке; см. Вестник института по изучению СССР (Мюнхен), янв. – апр. 1957, № 25. С. 118–123.

112

Далее целиком приведены опущенные нами стихотворения Б.Л. Пастернака: «На Страстной», «Гефсиманский сад», «Чудо», «Дурные дни». Издатели брошюры отвели им непропорционально много места, так как в тот момент эти тексты, только что опубликованные на Западе, соответствовали главной цели автора и издательства – ознакомить читателя с русской религиозной поэзией.

113

Вероятно, тот же А. Ураленко выведен автором в книге «Ди-Пи в Италии» как «Александр Иванович» (без указания фамилии): неграмотный эмигрант выучился грамоте в беженских лагерях, а из русской поэзии особенно выделял Лермонтова («Такие стихи, такие… выразить не могу»).

114

Перевод поэмы Франциска Ассизского «II Cantico delle Creature» («Песнь [Гимн] творений», 1226) был включен издательством «Жизнь с Богом» в состав книги «Религиозные мотивы в русской поэзии».

115

См. Паломничество православных в Рим // Русская мысль (Париж). 29.3.1950.

116

М.Г. Русская поездка в Рим // Русская мысль (Париж). 17.01.1951.

117

Рошко Г., протопресвитер. «На службе беженцам мира: Свидетельствует русский католический священник» ⁄ под ред. А. Крысова. М.: Stella Aeterna, 2001.

118

Кончина кардинала Тиссерана // Журнал Московской Патриархии. № 4, 1972. С. 5.

119

М.Г. Русская поездка в Рим // Русская мысль. Париж. 17.01.1951.

120

Цыпин Владислав, протоиерей. История Русской церкви 1917–1997. М.: Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1997. С. 597.

121

Жизнь Церкви: В лагерях оккупированных зон // Русская мысль, № 2, 1947. С. 5.

122

Павел, епископ И Россия и Вселенская Церковь, № 4, 1962. С. 19–26.

123

Семидесятипятилетие… // Россия и Вселенская Церковь, № 1 (29), 1959. С. 5.

124

«Восточно-христианский очаг» (фр.). Основан в Брюсселе И. Посновой в 1951 г. на базе созданной ею же в 1945 г. организации «Бельгийский комитет религиозной документации о Востоке» (Comite beige de documentation religieuse pour 1’Orient); составлял одно целое с издательством «Жизнь с Богом» (см. также на стр. 9 и 14). – Прим. ред.

125

Архив Фонда «Христианская Россия», Сериате. Ф. I. О. 30. Д. 1.76.

126

Библиотека Бети Амбивери в Сериате. Архив. Вспомогательный фонд (не описан). С. 7.

127

Наталья Борисовна Тарасова (урожд. Жук, во втором браке Парфенова; в монашестве, принятом на склоне лет, монахиня Александра) родилась в 1921 г. в Киеве. Ее отец, Борис Касьянович Жук (1878–1960), до эмиграции профессор Киевского университета, искусствовед; мать – Лидия Ильинична, урожд. Баратынская, преподаватель русского языка. Покинув в 1943 г. Киев вместе с родителями, она продолжала обучение в Австрии, а после войны, получив статус Ди-Пи, жила в Германии, где вступила в НТС и стала работать в журнале «Грани» (с 1962 г. возглавила редколлегию).

128

Пользуясь случаем, выражаю благодарность за помощь с публикацией писем П.А. Трибунскому, редактору сборника.

129

Эмигрант первой волны Ф.И. Ткачев проживал в Турции, был успешным предпринимателем; в 1950-х гг. финансировал «крестьянское» приложение к газете «Наша страна» (некоторые ее выпуски выходили даже 12-страничными). -Прим. Н.Л. Казанцева, гл. редактора газеты «Наша страна» (Буэнос-Айрес).

130

Письмо, как и другие, адресовано к Н.Б. Тарасовой.

131

Пословицу вставил сам Ширяев при перепечатывании письма Ткачева.

132

Солоневич Иван Лукьянович (1/13 ноября 1891 г., Цехановец, Гродненская губерния – 24 апреля 1953 г., Монтевидео, Уругвай) – публицист, мыслитель, исторический писатель и общественный деятель, создатель теории народной монархии. Учился на юридическом факультете Петербургского университета. После революции участвовал в Белом движении, но тогда не эмигрировал. В 1932 г. предпринял неудачную попытку побега из СССР, был задержан и осужден. Отбывал срок в лагере «Беломоро-Балтийский комбинат», из которого в 1934 г. совершил побег (с сыном) в Европу. Стал выпускать газету «Голос России», затем газету «Наша газета» и журнал «Родина», издал книгу «Россия в концлагере». С 1938 г. жил в Германии, разочаровался в эмигрантских организациях и резко критиковал их. Также критиковал политику гитлеровского правительства, предрекая, что война закончится разгромом и гибелью Германии. В результате был выслан из Берлина, и ему было запрещено заниматься политической и журналистской деятельностью. После окончания войны жил в английской оккупационной зоне, а в 1948 г. переехал в Аргентину, где начал выпускать газету «Наша страна». Продолжал критику различных организаций эмиграции, включая Народно-Трудовой Союз и Славянский союз. В 1950 г. по ложным доносам был выслан аргентинским правительством в Уругвай, сначала жил в Монтевидео, затем на ферме в провинции, и потом в местечке Лас-Тоскас. Закончил фундаментальный труд «Народная монархия». Похоронен на английском кладбище в Монтевидео.

133

Виктор Михайлович Байдалаков (1900–1967) – участник Белого движения, один из идеологов русской эмиграции, участник НТС.

134

Борис Витальевич Прянишников (1902–2002) – участник Белого движения, общественно-политический деятель эмиграции, публицист.

135

Евстафий Игнатьевич Мамуков (1891–1976), из терских казаков Терской обл., деятель НТС.

136

Алексей Николаевич Пиранг (1899–1960) – участник Белого движения, выпускник Дрезденского политехникума, один из основателей (в 1930) НТС, во время Второй мировой войны переводчик в Вермахте на Восточном фронте. – Сообщено Игорем Петровым.

137

Всеволод Константинович Левашов-Дубровский (1901–1966) – главный редактор газеты «Наша страна».

138

Традиционное русское написание топонима – Сан-Ремо, также и при жизни Ширяева официально существовало написание San Remo, наряду с неформальным Sanremo', последнее написание, Санремо, было утверждено в качестве официального в 1991 г.

139

Сильный жаркий ветер, зарождающийся в северо-африканских пустынях.

140

Конгресс «За права и свободу России», Гаага, 25–27 апреля 1957 г., организованный НТС, в первую очередь, публицистом Львом Александровичем Раром (1913–1980). Первоначально конгресс планировалось провести в Стокгольме.

141

Василий Трофимович Нарежный (1780–1825) – автор первого бытового русского романа; Андрей Тимофеевич Болотов (1738–1833) – писатель-моралист.

142

Главный герой романа Б. Ширяева «Кудеяров дуб».

143

Николай Иванович Ульянов (псевд. Шварц-Омонский; 1904–1985) – писатель, публицист.

144

О Д. Кленовском см. также выше, в последних главах публикуемой книги Б. Ширяева.

145

Так на Соловках называли бревна (обычно длиной 8-10 м), которые волоком тащили партии каторжан из леса на озера, к местам сплава.

146

Стоход – река на Волыни, по которой в 1916 г. проходила фронтовая линия между российскими и австро-германскими войсками.

147

Писатель скончался в Сан-Ремо через два месяца, 17 апреля 1959.

Content

Борис Ширяев
Религиозные мотивы в русской поэзии

«Чем ночь темней, тем ярче звезды» От редактора

Борис Ширяев и русское религиозное зарубежье

От издательства «Жизнь с Богом»

Памяти Б.Н. Ширяева

Религиозные мотивы в русской поэзии

Велик зиждитель наш Господь!

Молитва за землю русскую (А. С. Хомяков)

К Богу – путем красоты (А.К. Толстой)

Созвучия (Языков, Баратынский, Мей, Майков, Полонский, Фет, Некрасов)

Света не угасите! (Соловьев, Мережковский, В. Иванов)

Стих о святой горе

Предчувствие возмездия (Блок, Гумилев, Волошин)

Возрождение духа (Есенин, Кленовский, Шишкова)

Вифлеемская звезда (Кленовский, Пастернак)

Послесловие (А. Ураленко)

Приложение

Гимн св. Франциска Ассизского

Дополнение

I. Из архива Фонда «Христианская Россия» (Сериате, Италия)

1. Доклад о св. Владимире

2. Письмо к Кардиналу Евгению Тиссерану

Комментарий

II. Из архива Восточноевропейского института (Бремен, Германия)

1. Открытое письмо Ф.И. Ткачева Борису Николаевичу Ширяеву

2. Из писем Б.Н. Ширяева к Н.Б. Тарасовой

Примечания