Мария Летова

Сопротивляйся

Глава 1

Оля

– Мне нравится Вера, у нее красивые волосы, – рассуждает мой пятилетний сын, неуклюже двигаясь в своем дутом зимнем комбинезоне. – Но я женюсь на Еве, мы уже договорились. А валентинку подарю Алине, она новенькая…

Звучит очень потребительски, но их отношения с Верой вообще не отличаются верностью.

– А как же Вероника? – интересуюсь, ведь новогодний подарок достался именно ей, и это учитывая какой был конкурс.

– Она противная.

Ясно.

Девочки – это все, что занимает его голову в последнее время, хотя в прошлом году он считал их отвратительными созданиями природы.

Каблуки моих сапог вязнут в февральском снегу, и я боюсь оставить их там навсегда.

Не помню, когда в последний раз надевала шпильки и делала макияж. Кажется, в прошлом году на свадьбу своей двоюродной племянницы, но сегодня сам бог велел, потому что у меня свидание, и не с аниматорами детских дней рождения, а с мужчиной.

Его зовут Камиль Тхапсаев. Он хирург-травматолог. Один из лучших в городе. Ему тридцать пять, разведен.

Как это ни унизительно, но пару недель назад нас познакомили родители. Идиотизма ситуации добавляет то, что мы ни разу не встречались, только созванивались один раз. Я видела его фото, так что знаю, чего ожидать. От моего он отказался, сказав, что его родители называют меня “красавицей”. Это очень лестно, но все равно рискованно.

Мне двадцать девять, и в этой жизни у меня был только один мужчина.

Один во всех смыслах.

Желудок сжимается, и чтобы не дать этому дискомфорту трансформироваться в тугой узел боли в груди, я с внутренним рычанием изгоняю из головы все, что касается этого мужчины.

Глотаю воздух короткими вздохами, потому что даже через три гребаных года к глазам подкатывают слезы.

– Нахрен тебя… – шепчу, пряча лицо от промозглого ветра в капюшоне своей шубы.

Мы сворачиваем за угол нашей многоэтажки и огибаем ее, чтобы попасть на парковку, где Мишу должна ждать машина.

Во дворе и вокруг дома работают грейдеры, поэтому парковку здесь еще с утра запретили. В этом году столько снега, что город просто захлебывается.

Глядя себе под ноги, стараюсь не растянуться где-нибудь на тротуаре, моя обувь действительно не на каждый день.

– От тебя вкусно пахнет, – замечает Миша. – Это что-то новенькое, – рассуждает он.

– Да, это новые духи, – подтверждаю я.

– Мне старые больше нравятся. Можно мне не носить колготки? Они мне жмут между ног… – резко меняет он тему.

– Хм… – отвечаю на это неожиданное заявление. – Можем попробовать подштанники.

– Подштанники мне нравятся, – одобряет он.

Если бы все проблемы в жизни решались так просто.

Глядя на то, как бодро сын топает рядом, испытываю прилив нежности и просто представить не могу, какой была бы моя жизнь, если бы в ней не было Мишани. Как бы то ни было, мой сын – не случайный залет и не необдуманное решение. Я хотела забеременеть. Мы оба этого хотели. Я и его отец. Я не смогу вычеркнуть его из своей жизни, как бы не старалась. Он никуда не денется, потому что любит нашего сына, но от этого мне только больнее.

Сегодня суббота, и день был солнечным, но к пяти вечера небо затянуло серыми облаками, и стало хмуро.

Понятия не имею, чем закончится сегодняшний вечер. Я разучилась флиртовать с мужчинами. Единственный мужчина, которому принадлежит все мое внимание последние три года – это мой сын. Я ушла в своего ребенка с головой, наверное, моя мать права – мне давно пора что-то менять, и это должен быть не ремонт в квартире, а что-то посерьезнее.

– Папа! – заливается громким криком Миша, срываясь с места.

Запнувшись, вскидываю голову и вижу припаркованный впереди внедорожник “мерседес”.

Сердце обрывается, но я беру себя в руки так быстро, как только могу.

Вдоль машины, прижав к уху телефон, вышагивает мой бывший муж, Руслан Чернышов.

Обернувшись, он разворачивается к нам и слегка расставляет ноги, ожидая, когда сын врежется в него на полном ходу.

Когда наши глаза встречаются, я натягиваю на лицо маску фальшивого дружелюбия.

Ветер бросает ему на лоб прядь темно-русых волос. Широкие плечи обтянуты дорогой черной шерстью пальто. Под ним у него деловой костюм, правда, галстук он успел снять, и пара верхних пуговиц расстегнута. От этой детали сердце снова предательски сжимается, но я научилась давить эти реакции. Сжимая озябшие пальцы в кулаки, двигаюсь следом за Мишей.

После последней встречи с бывшим мужем мы с ним разругались так, что сын расплакался. Для его морального здоровья я решила, что лучше всего будет с его отцом вообще не пересекаться.

Это было почти полгода назад.

Я не истеричка, но он столько раз отменял их встречи, что у меня лопнуло терпение, и я сорвалась. Ведь это я, а не он наблюдает, как в глазах Мишани гаснут огоньки, после того как он прождал его целый день.

Мне плевать на то, что у мэра полно дел. Плевать на то, что у него не выходит выстроить для себя нормальный график жизни, чтобы в нем нашлось место для сына. Все это его проблемы, не мои. Ни одна из его проблем уже три года меня не касается. С тех пор как мы развелись.

Обычно Мишу забирает водитель. Привозит тоже. Все было идеально.

– Привет, – Руслан убирает телефон в карман и кладет ладонь на Мишину шею.

Опустив глаза, смотрит на сына с улыбкой. Видеть, как они похожи выше моих сил.

– Я хочу достроить свое лего, – тут же начинает извергать информацию наш ребенок. – Дома я тоже строю, но у тебя дома места больше.

– Достроишь, – бормочет Чернышов, переводя на меня глаза.

В сером свете они ярко-голубые.

Его взгляд падает на мои ноги, обутые в сапоги на шпильке, и быстро возвращается к лицу.

– Привет, – говорит он мне.

– Привет, – отзываюсь, посмотрев на часы.

Макияж изменил меня не настолько, чтобы ввести кого-то в ступор, но мой бывший муж чуть сощуривает глаза.

– Как дела? – спрашивает ровно.

Возможно, он просто пытается понять, какое сегодня у меня настроение, но сегодня я не собираюсь скандалить. Больше никогда. Я себе обещала.

– Хорошо, а у тебя? – любезно интересуюсь в ответ.

– Тоже, – кивает. – Освободился пораньше.

На его подбородке вечерняя щетина, и это наблюдение иголками забирается под кожу. Как и то, что он явно налегал на спорт все эти месяцы. Выглядит бодрым и… чертовски привлекательным. Впрочем, как всегда.

Он ловит мой взгляд на своем теле, и я быстро возвращаю их вверх.

– У мамы свидание, – объявляет Мишаня. – С другом, – добавляет.

Я не сомневалась в том, что эта информация долго в нем не удержится, но не ожидала, что он обнародует ее вот так.

– Свидание? – тянет Руслан.

Смотрит сначала на сына, потом на меня. С прищуром, от которого где-то в животе шевелятся мурашки.

Я рада бросить ему в лицо эту информацию. В конце концов, не только он один в этом городе трахается.

Боковым зрением вижу, как на парковку заезжает черный “бмв”, и это за мной.

Это Камиль… он прислал номер и марку машины, когда мы договаривались о встрече.

– Да, и мне уже пора, – объявляю им. Глядя на Мишу, добавляю. – Вечером позвоню.

Развернувшись, шагаю к машине своего “друга”.

Глава 2

Оля

Салон “бмв” пропитан ароматом мужского парфюма. Запах приятный и без перебора, но это немного обескураживает, потому что он чужой. К этому нужно привыкнуть.

Из-за этой реакции я чувствую себя выбравшейся из леса дикаркой, отвыкшей от посторонних мужчин, кроме своего отца и своего брата. Кроме того, мой затылок слегка печет, но я не буду оборачиваться. Ни при каких обстоятельствах. Это мой день. Мой вечер.

– Ого… – Камиль смотрит на меня с белозубой улыбкой. – Пожалуйста, скажи, что ты Оля.

– Это я, – улыбаюсь ему в ответ.

– Уфф… – выдыхает, охватывая горящим взглядом всю меня целиком. – Я счастливчик.

У него узкое лицо и темно-карие глаза. В уголках губ и глаз морщинки, я бы сказала, что этот мужчина “в самом соку”, и ничуть не хуже, чем на фото. Тело у него худощавое, но слабаком его не назовешь. Он высокий и в отличной форме.

– Ты меня не знаешь, – смеюсь я.

– Очень хочу узнать, – чешет свою бровь.

– Давай попробуем, – пытаюсь звучать беззаботно.

Между нами есть легкая неловкость, но ведь мы не старые друзья. И раз уж на то пошло, мы потенциальные любовники. Но я не могу думать об этом, пока “мерседес” Чернышева не уберется с парковки.

– Это твой бывший? – мотает головой в сторону лобового стекла Камиль.

Скрепя сердце, перевожу глаза на окно и вижу, как Руслан помогает Мише забраться в детское кресло на заднем сиденьи машины. Захлопнув дверь, он обходит машину и на ходу оборачивается.

Быстро отвернувшись, говорю Камилю:

– Да.

Я рассказала ему о том, что разведена, но личность Чернышова оставила неприкосновенной. Не думаю, что его статусу повредят “сплетни”, но все равно оставляю лишнюю информацию за кадром, как выдрессированная годами нашей совместной жизни собака. Ему не нужно было объяснять мне простых вещей, если дело касалось его карьеры, я дрессировала себя сама. Училась выстраивать дистанции, чтобы не подпускать близко к его частной жизни сомнительных людей. Вокруг него таких было полно. Ему многие завидовали. Парень, вчера окончивший университет, создает проект по благоустройству города и выигрывает тендер. Он стал любимчиком в мэрии. Мгновенно. Талантливый, амбициозный и работоспособный.

Я им гордилась. Так сильно. А он был счастлив.

Эмоции комом собираются в горле, и чтобы его прогнать, втягиваю в себя чужой запах салона, в котором решаю поскорее освоиться.

– Ну что, готова к приятному вечеру? – обаятельно улыбается Камиль.

– Я же пришла, – напоминаю ему, пристегивая ремень.

– Я занудный? – тихо смеется он.

– Ты самокритичный, – улыбаюсь.

Я расслабляюсь даже раньше, чем машина добирается до первого светофора.

Настроение идет в гору с каждым километром, это отлично.

Я не чувствую дикого влечения, но и в задницу его.

Я отдала восемь лет жизни мужчине, которого слишком сильно любила. Именно поэтому я никак не могу переварить эту боль. Даже три года спустя. Я только надеюсь, что ему так же больно, как и мне, ведь это не я все разрушила.

– Там сзади цветы, – говорит Камиль. – Черт. Я не знал, куда их пристроить. Попробовал на панель, потом переложил назад. Как дурак, ей-богу.

Обернувшись, я вижу букет красных роз. Я терпеть не могу розы, но не стала бы его расстраивать ни при каких обстоятельствах.

– Потрясающие, спасибо, – как ни странно, мой голос звучит искренне.

Камиль улыбается, глядя перед собой.

Пока машина двигается по городу, болтаем.

– Так ты репетитор? – интересуется он.

– Да, английского языка.

– Закончила факультет иностранных языков?

– Угу. Как прилежная дочь на одни «пятерки».

– Умница какая, – хмыкает он. – И сколько языков ты знаешь?

– Ну… – тяну заговорщически. – Четыре.

– Огласите список, – салютует он.

– Английский, немецкий, латынь и матерный.

Камиль смеется, а я улыбаюсь, чувствуя себя раскованно как никогда.

О том, что мой бывший муж платит мне алименты, на которые можно было бы спокойно жить, не работая, я также не распространяюсь.

Иногда мое положение меня злит.

Я завишу от него.

Мы никогда это не обсуждали, но мы оба об этом знаем. Я смогла хоть как-то начать работать, только когда Мише исполнилось три года. Это было непросто, к тому времени мой диплом покрылся просто катастрофической пылью.

В нашей семье будет только одна карьера, это было понятно с самого начала. У нас все было по плану. Свадьба после того, как я получила диплом, через год я забеременела.

Наша жизнь стала другой в одну минуту.

Беременность, новый дом, рывок в его карьере, его бесконечные командировки…

– Я открою, – останавливает меня Камиль, когда хочу самостоятельно выбраться из машины.

Опускаю ладонь в его, когда он протягивает мне свою.

Его рука такая холеная. Идеально вычищенные ногти и мягкая кожа. Это так непривычно, что я не понимаю, нравится мне или нет.

В ресторане все столики заняты.

Глаза сидящего напротив мужчины то и дело скатываются в мое декольте, но он слишком хорошо воспитан, чтобы делать мне фривольные замечания. И все равно я чувствую, что он слегка возбужден.

А я?

Допив бокал шампанского, слежу за его движениями.

Он мне приятен. Но я не хочу спешить. Заняться сексом с мужчиной после первого свидания?

Это шампанское?

Память услужливо намекает на то, что когда-то для меня это не было проблемой. Я лишилась девственности в тот же вечер, когда Чернышов сказал мне свое первое “привет”. Мы даже раздеться до конца не успели.

Пальцы в моих сапогах подворачиваются, потому что я помню все до последней мелочи.

– Ты в норме? – участливо спрашивает Камиль.

– Пфф… – болтаю своим бокалом. – Я уже два месяца не пила алкоголь, – признаюсь ему.

В его глазах хитрый блеск.

– Женщина плюс шампанское, это разве не шанс для мужчины?

– Я не хочу спешить, – говорю слишком поспешно.

– Оля… я не такой идиот, – смотрит мне в глаза.

Это облегчает жизнь.

Доедая ужин, мы просто общаемся. Почти не флиртуем, просто болтаем. С ним легко и интересно.

К тому времени, как его машина тормозит во дворе моего дома, я абсолютно уверена в том, что хочу встретиться с ним снова.

– Я позвоню тебе на днях, не против? – спрашивает Камиль.

– Я только “за”, – может, я слегка пьяна, но уверена, что не передумаю завтра утром.

Забрав свой букет, выхожу из машины.

В отсутствие сына квартира кажется мне мертвой.

Пристроив на тумбочке ладони, смотрю на свое отражение и, вздохнув, собираю распущенные волосы в хвост. Завтра у меня два ученика, так что решаю навести относительный порядок.

На старом пятитонном пианино открыта крышка.

– Сколько раз говорить… – бормочу, собираясь ее опустить.

Помедлив, разминаю пальцы и по памяти наигрываю свой любимый вальс, но меня прерывает пищание телефона.

“Наверное, она думает, что я настоящий дурак, раз за весь вечер так и не удосужился осыпать ее комплиментами”, – читаю на дисплее и улыбаюсь.

Подумав пару секунд, печатаю в ответ:

“Она так не думает, но ты можешь осыпать ее сейчас”.

“Ты потрясающая”, – пишет Камиль. – “Я хочу увидеть тебя снова”.

Этот информационный поток прерывает другое сообщение.

Я реагирую на автомате, проваливаясь в него и читая:

“Когда у него будет готов загранпаспорт?”

Мне требуется меньше секунды, чтобы розовые облака в голове развеялись.

Не помню, когда он писал мне в последний раз. Пару месяцев назад, это точно. После нашего последнего скандала мы общаемся через его мать, через его водителя, через его секретаршу.

Сегодня его слишком много.

Поджав губы, печатаю:

“Через две недели”.

Решаю не задавать никаких уточняющих вопросов, но спустя минуту понимаю, что стою посреди комнаты, ожидая продолжения.

Но его не следует.

Это бесит гораздо больше, чем весь день, стоящий на повторе любимый мультик сына.

Он даже ничего не сделал, а я уже завелась.

“Это значит, нет (?”, – пишет мне Камиль, о котором я забыла.

“Я свободна в следующую пятницу”, – пишу ему.

“В то же время. Я буду на месте”, – отвечает он.

Вот и отлично.

Глава 3

Оля

– Оля? – слышу осторожный вопрос за спиной и оборачиваюсь, нос к носу сталкиваясь с эффектной блондинкой в норковой шубе, замшевых сапогах-гармошках на шпильках и зеленой бейсболке с брендовым логотипом на лбу.

Очень стильно.

В отделе бытовой химии городского гипермаркета она выглядит инородно настолько, что стоящий рядом мужик ставит бутылку стеклоочистителя мимо полки.

Даже, несмотря на ее шпильки, мой рост позволяет нашим лицам находиться на одном уровне, и от такого близкого контакта мои глаза расширяются.

– Маша? – присматриваюсь к лицу, которое сильно поменяло форму носа. – Новикова?

Пухлые губы, узкий прямой нос, скулы тоже заострились…

– Обалдеть… – осматривает меня с головы до ног бывшая одногруппница. – Прие-е-ет!

С радостным писком она обнимает мои плечи, взволнованно смеясь.

Меня встряхивает не меньшая радость, отдаваясь приливом счастья в сердце. Обнимаю ее в ответ, и мы качаемся из стороны в сторону, как неваляшки.

Запах ее духов повсюду. Так пахнут только оригинальные духи, которые прибыли из-за границы.

– Машка… – смеюсь, отстраняясь. – Я бы тебя не узнала…

Она выглядит, как рублевская жена. С полным набором белоснежных виниров и ламинацией волос.

Я действительно шокирована.

– Это пластика, – отмахивается Маша. – Любимка моя… – восклицает на эмоциях. – Дай, на тебя посмотрю…

На первом курсе мы были не разлей вода. Везде таскались вместе. Она свела мою девичью фамилию Любимова к “Любимке”, потому что имела склонность к уменьшительно-ласкательным прозвищам, которые давала всем подряд.

Мы были подругами.

Я никогда не тосковала по студенчеству. Человек, ради которого я отодвинула всех своих друзей и подруг, всегда шел только вперед, смотрел только в будущее. Я делала так же. Рядом с ним мне всегда хотелось жить здесь и сейчас. Отличный урок, я до сих пор цепляюсь за ЕГО чертову логику.

– Оля, ты красотка, – проводит рукой по лежащим на моем плече волосам. – Не изменилась. Вообще…

– Маш… – смотрю на нее в ответ. – Красотка – это ты.

Она выглядит стопроцентно фотогенично.

Она выглядит как голливудская фотомодель.

Я знаю, что хорошо выгляжу, но рядом с ней у любой сдуется самооценка.

В университете она была девочкой из провинции. Ее родители жили где-то глубоко в области, она выбиралась к ним два раза в год и то, потому что “надо”. Она слишком любила город, жила в общежитии, обожала тусовки и парней. Короче говоря, была моей противоположностью. Я жила с родителями и была разборчива до тошноты, потому что привести в дом парня в нашей семье было возможным только в качестве будущего зятя.

Это она познакомила меня с Чернышовым…

Она вынесла мне мозг своей влюбленностью в “этого Руслана”. А я, как последняя сука, влюбилась в него еще сильнее.

Мне было так стыдно смотреть ей в глаза, после того как мы с ним начали встречаться, но она влюблялась каждую неделю, поэтому мы даже поссориться как следует не смогли.

А потом моя жизнь закрутилась вокруг него и его друзей. К третьему курсу мы с Машей почти не общались. В тот год она уехала на практику в Германию и не вернулась. Я слышала, что она там вышла замуж, это было кошмарно на нее похоже.

Она была отличной подругой, это я была дерьмовой.

– Я уже полчаса за тобой хожу, – тараторит Маша. – Думаю, ты это или не ты…

– Я бы тебя не узнала.

– Ну, значит, я не зря столько бабок потратила, – весело смеется она.

– У тебя акцент… – улыбаюсь, впервые за множество дней чувствуя себя невероятно живой.

С ней рядом даже мертвец, твою мать, воскреснет.

На мне белый пуховик, и хоть он в тренде на сто процентов, я рядом с ней домохозяйка.

– Гражданство Италии наложило отпечаток, – смеется она.

– Италии?! – изумляюсь. – А как же Германия?

– Это была ошибка, – звонко хохочет.

В кармане моей куртки звонит телефон.

– Блин… подожди минуту… – прошу я Машку.

Она соединяет большой и указательный палец, показывая мне “о’кей”.

– Да, Мишань? – говорю, отвернувшись к полке с туалетной бумагой.

– У меня выпал зуб, – сообщает он.

– Что?!

Прекрасно.

Я ждала этого всю неделю, а все сливки достались его отцу.

– Ну, я же сказал, зуб, – повторяет мне со строгими интонациями.

– И как он выпал? Сам?

– Нет, папа дернул за него, и он выпал.

Что за, мать твою, самодеятельность?

Почему Чернышов вечно делает то, о чем его не просили?!

– Тебе было больно? – спрашиваю с раздражением, которое не получается задушить.

– Нет, мне было смешно. Как мне передать его Зубной Фее?

Закрыв глаза, медленно выдыхаю.

– Возьми его с собой, мы передадим ей дома. Надеюсь, папа его не выбросил?

– Нет, – смеется Миша. – Мы купили для него банку в аптеке.

Вдыхаю…

– Где вы?

– Стреляем. Из пистолетов.

– Из каких пистолетов?!

– В стрелковом клубе, у папы тут встреча.

Ясно.

Разумеется.

Это огромная база отдыха за городом, на которой я никогда не была.

– Где папа? – спрашиваю строго.

– Ну… он вот тут. Рядом. Дать ему трубку?

– Нет! – восклицаю, прикладывая ко лбу руку. – Я ему… потом сама позвоню.

– Я тогда буду мультики дальше смотреть, – сообщает сын.

– Ты ел?

– Угу. Шашлыки… и картошку фри…

Картошку фри.

Отлично. Просто отлично.

Мне хочется набрать его папу и сообщить о том, что если он тащит ребенка за город, не мешало бы меня об этом предупредить. Просто потому, что я хочу знать, чем они занимаются, когда он забирает у меня сына на двое суток.

Я не стану с ним разговаривать.

Все было отлично, пока он не объявился вчера вечером.

Впервые за полгода.

Я напишу ему сообщение. Позже.

– Ладно, – отвечаю поспешно. – Сделай мне селфи, – прошу Мишу. – И не потеряй зуб.

– Он у папы в бардачке.

– Ладно… до завтра…

– Пока, мам, – беспечно отвечает сын и кладет трубку.

Я никогда не ревновала его к отцу.

Когда тот забрал его на выходные в первый раз, я не находила себе места.

Это случилось не так давно, год назад, примерно.

Я волновалась, как чокнутая мамаша. Боялась, что Миша захочет домой, потому что с момента его рождения мы не расставались ни на один день. Я не могла отпустить его от себя даже к бабушке и дедушке, вот такая я была сумасшедшая.

Но я так хотела этого ребенка, его ребенка, что на всех наплевала…

– У-у-у-… – хлопает в ладоши Маша, когда кладу трубку. – Сколько у вас детей?

Ее вопрос встряхивает меня, как дурочку.

Вызывает приступ тоски и горечи, но я так рада ее видеть, что просто бросаю в тележку упаковку туалетной бумаги и объявляю:

– Один. У мамы завтра день рождения, давай до тортов прогуляемся?

– М-м-м-… – жмурится она. – Пошли, – берет меня под руку. – Как хорошо навестить родные пенаты.

Глава 4

10 лет назад…

Оля

– А если кто-нибудь настучит? – обращаюсь к затылку своей подруги Маши.

Быстро двигаясь по узким коридорам студенческой общаги впереди меня, она успокаивает:

– Не настучит. За такое можно в глаз получить.

Обшарпанные стены выкрашены зеленой краской, которая местами облупилась, под ногами столетний линолеум, который будто на гвозди прибили.

В студенческой общаге нашего универа я второй раз в жизни за полтора года обучения. Первый раз я приходила к Машке в гости, а сегодня я пришла, чтобы побывать на супер-пупер попойке с пятикурсниками. В отличие от нее, я живу дома, с родителями, и меня отпустили в общагу, чтобы “готовиться к коллоквиуму”.

Я нервничаю, потому что в общагу проникла нелегально и не хочу, чтобы меня вышвырнули отсюда посреди ночи. У нас тут октябрь, а не май, и мне придется до утра шататься по улицам, потому что на такси до дома у меня денег нет.

– Ну а если настучат? – не унимаюсь я. – Я не хочу из универа вылететь.

– Господи, ну какая же ты задротка, – возмущается Машка, сворачивая на лестничный пролет. – Руслан – председатель студсовета, и в профкоме тоже заседает, так что никто тебя не отчислит.

– Твой Руслан? – уточняю я, спускаясь по лестнице вслед за ней.

– Да, – хихикает она.

Она познакомилась с этим парнем, когда дежурила в своей секции. Она мыла полы в коридоре, а он проходил мимо и галантно предложил помочь, то есть, сделал это за нее. Помыл эти полы.

Машка отлично вертит парнями. Внешность позволяет, и язык у нее подвешенный.

Этот парень, Руслан, пригласил ее на сегодняшнюю тусовку, а тусовки Машка обожает больше всего остального. Я тоже не ханжа, но помню о том, что нам завтра на занятия.

На подруге короткое леопардовое платье-стрейч, а на мне ее юбка-солнце, которая должна быть по колен, но я выше Новиковой на десять сантиметров, поэтому мне она еле прикрывает середину бедра. На ногах у нас обеих домашние тапки, просто суперстайл.

– Слышишь? – ускоряется она.

Я слышу.

Когда спускаемся на один пролет, попадаем в другое измерение.

Снизу доносится музыка и хохот.

И это в девять вечера.

В нос ударяет запах сигаретного дыма, потому что на подоконнике курят две девушки, а еще ниже, на площадке перед дверью в комнату номер 440 тусуется человек пять парней.

Они с любопытством на нас поглядывают, а Машка объявляет:

– Салют!

– Прошу, – открывает один из них для нас дверь.

Их слишком много и чтобы глаза не разбегались, как у дурочки, я опускаю их в пол. Это еще хуже, потому что выглядит так, будто я стесняюсь. Но я и, правда, стесняюсь, не зная, как себя вести. Эти парни слишком взрослые даже на первый, очень быстрый взгляд, а с такими я никогда не общалась.

Я чувствую на себе взгляды этих парней, когда прохожу мимо, и от этого смущаюсь еще больше.

– Привет, – бормочу под нос, переступая порог вслед за Машкой.

Глядя через ее плечо, передергиваю своими и натягиваю на похолодевшие пальцы рукава водолазки.

Ого…

Это очень большая комната. Человек на семь, не меньше. И у нее есть свой балкон, двери открыты настежь, поэтому по полу гуляет сквозняк.

Повсюду народ, на балконе тоже. Они валяются на кроватях, гогочут. В углу парень играет на гитаре, и вокруг него подпевающая кучка девиц.

Я здесь никого не знаю…

Ни единого человека, кроме Маши.

– Пошли… – тянет меня за руку.

Тащит мимо общего стола, за которым играют в карты, к кровати, поперек которой лежат два парня с пивными стаканами в руках. Один щуплый, но очень симпатичный, а второй – высокий, спортивный брюнет в футболке “Металлика”.

– Привет, Рус, – объявляет Машка, притормозив нас обеих напротив этих двоих.

Тот, что крупнее, выпрямляется, глядя снизу вверх, и я пялюсь на него осторожно.

Симпатичный.

Широкие плечи, длинные ноги, одетые в синие джинсы. Короткая стрижка и расслабленный взгляд очень голубых глаз, которые он переводит на Машку.

– Привет, – он улыбается, приподняв вверх уголки полных губ.

– Это Оля, – подруга машет в мою сторону рукой и принимается накручивать на палец прядь своих светло-русых волос. – Как дела?

– Хорошо, – встает он. – Привет, – бросает на меня мимолетный взгляд.

– Привет, – отзываюсь, переминаясь с ноги на ногу.

Он очень симпатичный.

И подкачанный.

Здесь в общаге есть спортзал, судя по всему, он оттуда не вылезает.

Правда, я вижу, что на плече его футболки разошелся шов, да и вообще, она вся застиранная. Аппликация на широкой груди солидно осыпалась, и я не думаю, что он продолжает ее носить, потому что она какая-то особенная, судя по тому, как стоптаны его кроссовки.

До меня вдруг доходит, что все это время они с Машкой разговаривают, просто этот Руслан разговаривает тихо. Чтобы его услышать, нужно все внимание концентрировать на нем.

Вместо этого я с отстойным ханжеством рассматриваю его убитые кроссовки, а когда поднимаю глаза, вижу прямой вызывающий взгляд голубых глаз на своем лице.

Мне мгновенно становится стыдно.

Ну да, не у всех обеспеченные родители, как у меня, но я не высокомерная сука.

Кажется, он другого мнения.

У меня начинает колотиться сердце.

Обняв себя руками под грудью, смотрю в потолок.

– Что будете пить? – слышу дружелюбный вопрос, от которого веет все тем же вызовом.

Кажется, этот вызов для меня…

Подняв глаза, смотрю на парня исподлобья.

Насмешливо выгибает брови, глядя на меня в ответ.

– Я буду портвейн и колу, – объявляет Маша.

– А ты? – спрашивает все с той же усмешкой.

– Я… – пытаюсь не тупить. – Вино…

– Вино… – повторяет так, будто я только что вбила гвоздь в крышку его мнения обо мне. – Вино, вино… – напевает.

Протянув руку, берет с подоконника резиновый прыгающий мяч и, отведя руку, запускает его в другой конец комнаты.

– Миллер! – кричит вдогонку. – У нас вино есть?

Метнув взгляд вслед за мячом, вижу, как тот врезается в ногу парня, который находится в страстном засосе с какой-то брюнеткой, сидящей у него на коленях.

– Какого хрен! – возмущается тот, оторвавшись от ее губ. – Чего?!

– Вино у нас есть? – повторяет этот.

– Есть, – со смехом отзывается девушка. – В морозилке.

Она красивая – это все, что успеваю зафиксировать, потому что они возобновляют свой поцелуй.

– Я сама возьму… – бормочу, отыскивая глазами холодильник.

– Правее, – слышу брошенное мне указание.

Скосив глаза правее, нахожу этот холодильник в углу между обеденным столом и шкафом.

Я чувствую на своем лице чужой взгляд и быстро разворачиваюсь на пятках, убираясь подальше от Машкиного “друга”. Но, когда открываю морозилку древнего советского агрегата, вижу, что внутри всего одна бутылка белого, и она не вскрытая.

Достав ее оттуда, осматриваю застеленный выцветшей, заляпанной чем попало клеенкой стол, пытаясь найти, где у них тут хранится штопор.

Обернувшись, осматриваю набитую людьми комнату, чтобы проконсультироваться на этот счет хоть у кого-то, но первым делом мои глаза падают на этого Руслана.

Он будто ждал.

Сложив на груди руки и ведя беседу с Машей, наблюдает за мной через всю комнату.

Отвернувшись, открываю висящий на стене ящик, но там внутри гора немытой посуды.

– Фу… – закрываю его тут же.

Открыв соседний, нахожу там склад консервов.

Мой затылок печет.

Нервничаю, хоть и знаю, что отлично выгляжу, но по ногам в тонких черных капронках все равно гуляет легкая дрожь.

– Дай сюда, – слышу у себя над ухом.

Развернувшись, прижимаю к груди запотевшую холодную бутылку и смотрю на него.

Я не дылда, но во мне метр семьдесят, и этого мало для того, чтобы наши лица были на одном уровне, поэтому мне приходится приподнять подбородок.

С серьезной миной Машкин Руслан забирает у меня бутылку и выдвигает ящик тумбочки, на которой стоит электрическая плитка.

Отхожу в сторону, задев его плечо своим.

Он с тихим “чпок” извлекает из бутылки пробку. Открывает холодильник и достает оттуда запотевший бокал под вино. Все это время я исподтишка за ним наблюдаю.

На среднем пальце правой руки у него кольцо “спаси-сохрани”, в ухе маленькое колечко серебряной сережки.

– На кого ты учишься? – спрашиваю осторожно.

Наливая в стакан вино, бросает на мое лицо взгляд.

Мимолетно смотрит на мои губы, потом в глаза. Будто провел предварительную оценку, прежде чем решить, отвечать или нет. Я не святая, я и сама изучаю его лицо, каждую секунду натыкаясь то на глаза, то на рот.

Здесь столько посторонних запахов, что я не могу понять, чем от него пахнет. Для этого мне пришлось бы ткнуться носом в его футболку.

Начинаю вибрировать, потому что мне вдруг хочется это сделать. Прижаться. Просто без смысла и цели хочу почувствовать его тело, потому что оно мне нравится! У него отпадная фигура.

– Строительство и эксплуатация зданий и сооружений, – отвечает, вручая мне бокал.

На его подбородке проклевывается темная щетина. Меня опять встряхивает от кульбитов в животе, потому что он очень-кошмарно-ужасно притягательный. И он нравится Машке…

– Я думала… – откашливаюсь. – Это общага инязевцев и экономистов.

– А ты когда-нибудь в других была? – спрашивает, складывая на груди руки.

– В смысле? – смотрю на его бицепсы. – Здесь, то есть, у инженеров и архитекторов?

– Угу.

– Нет… а что там?

– Там некомфортно.

– Тут тоже не Майами, – фыркаю, осматривая покрытый разводами потолок.

Посмотрев на него вслед за мной, Руслан склоняет набок голову и разжевывает:

– Зданию восемнадцать лет. Строилось в период острого дефицита годных стройматериалов, поэтому начала вылезать плесень. Конкретно этой комнате из-за большой площади не хватает еще одного радиатора для обогрева. Этот блок комнат страдает больше всего по всем восьми этажам, но жить здесь можно. Бесплатное жилье никогда не бывает пятизвездочным, андестенд?

Сделав большой глоток из своего бокала, спрашиваю:

– В чем проблема завести пару обогревателей?

– Ни в чем, – усмехается. – Просто я тут проездом.

– Ты здесь не живешь? – скребу ногтями свой бокал.

– Нет.

Чувствую, как на теле проступает испарина.

От вина печет в желудке, но еще больше печет под кожей.

Я должна задать вопрос. Он ждет его от меня. У меня бухает в груди.

Повернув голову, ищу глазами Машу.

Она уже за главным столом. Смеется и пьет портвейн с колой.

Облизнув губы, смотрю на Руслана.

В его глаза, а потом на его губы. Резко поднимаю глаза к потолоку, спрашивая:

– А где ты живешь?

– Квартиру снимаю. Хочешь в гости?

Глава 5

10 лет назад

Оля

– Позови лучше Машу, – прячу от него свои глаза, опуская их на свои руки и зажатый в них бокал.

Я была бы последней сукой, если бы ушла с ним с тусовки, на которую моя подруга притащилась ради него.

– На меня что, очередь? – усмехается.

Когда поднимаю на него глаза, вижу, что на самом деле он не смеется. Смотрит в мое лицо исподлобья, и его полные губы не улыбаются.

– Я в любом случае не из твоей очереди, – смотрю на его прямую сильную шею с выпирающим кадыком.

Десять минут назад я даже не знала о его существовании, а сейчас мне хочется его потрогать. Его предплечья покрывают темные гладкие волоски, на запястьях и ладонях проступают вены, а на груди под футболкой угадываются мышцы.

– Я в любом случае не дал бы тебе стоять в очередях, – парирует он.

– Ты даже имя мое не запомнил, – смотрю на него.

– С чего ты взяла?

– Интуиция.

– У меня нет проблем с усвоением информации.

– Тогда, как меня зовут?

Подняв одну из сложенных на груди рук, он чешет пальцами свой подбородок и раздумывает пару секунд, после чего спрашивает:

– Если скажу, пойдешь со мной?

Я почти уверена в том, что он не знает моего имени. Почти уверена, что все это блеф, но почти – это не факт, поэтому не спешу с ответом, заранее мучаясь угрызениями совести перед Машкой.

– Ты нравишься моей подруге, – говорю ему.

– Ладно, – “переобувается” он. – Давай просто прогуляемся. Общага еще только через два часа закрывается.

Облизнув губы, снова ищу глазами Машу, но мое сердце уже сорвалось с цепи. Ее заслоняет какой-то парень, и я перевожу глаза на Руслана, прикидываю, как он будет выкручиваться, если и правда блефует. Но выглядит он так, будто у него все под контролем. Терпеливо ждет, слегка выгнув темные, густые брови, под которыми его голубые глаза смотрят в мои.

Просто прогуляться – это не преступление. Это дохлая отмазка для моей совести, но я вынуждена ее заткнуть, потому что чертовски хочу узнать, блефует он или нет.

Допив свое вино одним глотком, говорю:

– Договорились.

Посмотрев на мои губы, он еле заметно улыбается и объявляет:

– Ты Оля.

Твою мать.

Он забирает у меня стакан и ставит его на стол.

– Пошли, – подхватив мой локоть, ведет к выходу и по пути снимает с крючка черную дутую куртку, которую зажимает подмышкой. – Где твои вещи? – спрашивает, когда выходим в коридор.

Его пальцы все еще сжимают мой локоть.

Не сильно, но так, будто он боится, что я собираюсь убежать.

Мне восемнадцать, я умею вести себя с парнями, но он пятикурсник, и внутри я вибрирую от волнения, ведь даже невооруженным глазом видно, что мои одногруппники рядом с ним – кучка детсадовцев.

Я не собираюсь убегать, но и позволять многого не собираюсь.

Я не шлюха.

Может один поцелуй и все.

Мне нужно вернуться через час или два, иначе Машка откусит мне голову.

– В триста первой… – машу рукой на лестничный пролет, напротив которого мы стоим.

Все время, пока идем до Машкиной комнаты, я чувствую за своей спиной его присутствие. Шурша курткой, он одевается на ходу и когда выхожу из комнаты, одетая в новенькое пальто с меховым воротником, которое подарили на день рождения родители, вижу, что он ждет меня, пристроив к стене свое широкое плечо.

Машкина соседка закрывает за мной дверь, поворачивая замок, а Руслан прогуливается глазами по моим ногам, обутым в кожаные сапоги до колена, вверх по пуговицам пальто и останавливается только тогда, когда его глаза добираются до моего лица.

Мне под кожу будто запустили фейерверк.

Я вдруг понимаю, что он смотрит на меня вообще небезобидно. Я даже не уверена, что на меня когда-то вот так смотрели парни. Оценивающе.

Пусть смотрит.

Мне не жалко.

У меня “ноги от ушей”, как любит выражаться моя мама.

– Готова? – отталкивается от стены.

– Да, – пожимаю плечом и надеваю на голову шапку.

Руслан надевает свою – черную и обтягивающую, которая сильно ему идет.

С каждой минутой он кажется мне все красивее и красивее, я замечаю то, чего не замечала раньше. Что нос у него крупноват, как и губы, но все вместе это выглядит отлично.

На улице октябрьский туман и промозгло, но я не успеваю убрать руки в карманы, потому что моя ладонь вдруг оказывается в большой и сильной ладони парня, с которым мы познакомились двадцать минут назад!

Поймав мой взгляд своим, как ни в чем не бывало дергает меня за руку, заставляя сбежать вслед за собой с крыльца.

Его кожа немного грубая и теплая. Не знаю, почему не сопротивляюсь. В любом случае на мою покладистость он отвечает тем, что сплетает наши пальцы в замок и медленно ведет меня вдоль общежития в сторону проспекта.

– Ты не из города? – смотрю на мокрый асфальт, к которому тут и там приклеились желтые кленовые листья.

– Из Московской области, – отвечает Руслан.

– Ого, – удивленно посмеиваюсь. – И как тебя сюда занесло?

По сравнению с ним это я провинциалка, и в моей голове идет резкая перестройка первого впечатления, но даже, на первый взгляд, он не казался мне простаком, даже несмотря на свою потрепанную обувь и одежду.

– Здесь обучение дешевле, – отвечает Руслан.

– Ясно, – бормочу.

– Хочешь чего-нибудь? Мороженое-пироженое?

– Нет, я поужинала.

– Тебе есть восемнадцать? – спрашивает он.

– А что? – смотрю на него, с издевкой выгнув брови. – Если нет, вернешь меня обратно?

Он улыбается.

Уголки уезжают вверх, отчего подбородок чуть меняет форму, и это… кошмарно ему идет.

Ему идет улыбка.

– Нет, – посматривает он на меня. – Если нет восемнадцати, я подожду.

Это заявление заставляет гореть мои щеки.

Чего он собрался ждать совершенно понятно, и этот подкат настолько волнующий, что я рдею, как дурочка.

– А если есть? – смотрю на него все с той же издевкой.

– Если есть, значит, ждать не придется, – выдает он.

Эта очевидная игра слов, и чтобы на нее ответить, мне приходится сначала оценить ее нахальный подтекст. Такой же нахальный, как подтекст его предыдущего заявления.

Кусаю губу, очерчивая взглядом четкий профиль Руслана.

– Извини, – довольно прищуриваюсь. – У женщин про возраст не спрашивают.

На его лице ухмылка, в его глазах пляшут черти, а у меня в венах карнавал, потому что я его уделала.

– А тебе сколько? – интересуюсь тут же.

– Двадцать один, – смотрит перед собой, медленно раскачивая наши руки.

На тротуаре, по которому мы двигаемся, попадаются редкие прохожие, а транспорта в девять вечера стало в разы меньше.

– Тебе у нас нравится? – поглядываю на него.

– В городе?

– Угу.

– Больше да, чем нет. Город расстраивается, значит, у меня будет работа.

– Планируешь здесь остаться?

– Пока не знаю.

Мы замолкаем, какое-то время двигаясь молча. Только сейчас обращаю внимание на то, что мы двигаемся в сторону подземного пешеходного перехода, и направление выбираю не я. В любом случае, я не против перейти дорогу.

– Ты с иняза? – спрашивает Руслан расслабленно.

– С чего ты взял? – чуть возмущаюсь я.

У меня что, это на лбу написано?

– Интуиция.

– Да, – отвечаю, выждав пару секунд.

– Золотая молодежь? – бросает на меня насмешливый взгляд.

– Мой отец – полковник, – сдаюсь, ведь я действительно “золотая молодежь”.

Мать вышла замуж по переписке. Тогда еще за капитана, кажется, и у нее уже была я. Так что мой отец мне не родной, но роднее его – отца быть не может.

Присвистнув, Руслан интересуется:

– Он за тобой с дробовиком не ходит?

– Нет, – смеюсь. – Твое хозяйство в безопасности.

– Мое хозяйство? – повторяет с легкой улыбкой.

В моей груди что-то екает, когда ловлю его взгляд своим.

Остановившись посреди парковой дорожки, Руслан подтягивает меня к себе и, выпустив мою ладонь, сжимает рукой талию.

Кладу руки на его плечи, глядя перед собой, то есть, на его губы, которые прямо на уровне моих глаз.

Я перестаю дышать, сглатывая слюну.

– Что будем делать? – спрашивает низким голосом. – Я хочу тебя поцеловать.

Мои колени превратились в желе.

Он настоящий танк, этот Руслан.

– Попробуй, – бормочу.

– На сколько мне тебя поцеловать? На семнадцать или на восемнадцать?

По моему животу растекается тепло, отдаваясь между ног жаркой пульсацией.

– Может, я сама тебя поцелую? – предлагаю, демонстративно игнорируя его “вопрос”.

– Попробуй, – дублирует мой ответ.

Подняв голову, смотрю на него.

Его рот приоткрыт.

Я не такая уж смелая и боюсь опростоволоситься.

Сцепив за его шеей руки, встаю на носочки и прижимаюсь своими губами к его.

Они теплые и мягкие.

У меня слегка кружится голова.

Втянув носом воздух, приоткрываю свой рот, и Руслан раскрывает свой тоже. Через секунду наши языки соприкасаются, и от этого контакта на кончиках моих нервов искрит.

Склоняю набок голову, и он тут же углубляет наш поцелуй, с напором обрушиваясь на мои губы.

В голове пустеет так, что я не замечаю ничего вокруг.

Ни шума города, ни ветра, ни движения.

Из меня вырывается стон. Тело Руслана становится напряженным, как камень. Пальцами другой руки он обнимает мою щеку и нетерпеливо терзает мой рот мягкими головокружительными выпадами своего языка и своих губ, не позволяя ни на миллиметр отстраниться.

Мне не хватает воздуха, когда мы с ним смотрим друг на друга.

Стоя посреди дороги и мешая прохожим, мы снова тянемся друг к другу, только на этот раз ладони Руслана ложатся на мои ягодицы через пальто и соединяют наши бедра, отчего меня буквально вытряхивает из кожи.

Кажется, он сам определился с тем, как меня целовать, и это не та версия, которая для малолеток!

Нет…

Меня трясет, и я обвожу языком влажные от его поцелуев губы, когда мы снова смотрим друг на друга.

– Мне в апреле будет девятнадцать, – сипит мой голос.

– Пффф… – выдыхает Руслан. – Мне уже почти пофиг, сколько тебе… – сипит он в ответ.

Глава 6

10 лет назад

Оля

– Ты живешь один? – мне стыдно оттого, что этот вопрос я задаю уже тогда, когда остановка, на которой мы сошли с автобуса, осталась в пяти минутах ходьбы позади.

Сжимая мою ладонь, Руслан тянет меня вслед за собой, будто боится, что я убегу.

Мне нужно было бежать еще полчаса назад. По крайней мере, для того, чтобы остаться хорошей подругой Машке! Но на один мой шаг назад, у него два вперед.

Он выпускал меня из рук только для того, чтобы я могла зайти в автобус и чтобы из него выйти. Пока мы ждали общественный транспорт, Руслан закрывал меня собой от ветра, обняв со спины и прижимаясь холодным носом к моей щеке, чтобы слышать то, что говорю ему я, и чтобы я слышала, о чем говорит он сам.

– Нет, но у меня отдельная комната, – отвечает, проводя нас через квадратную арку и маленький тоннель внутрь большого двора с панельными пятиэтажками. – И моего соседа сегодня нет дома.

Двигается торопливо, то и дело, поглядывая на меня, будто проверяет, на месте ли я.

Мои губы горят и пульсируют.

Никогда парни не целовали меня так. Никогда так не трогали. С обещанием и напором, которому я сдаюсь, а он и не оставлял выбора. Руслан не делает вообще никакой тайны из того, чего хочет. Мы целовались в полупустом автобусе, и он вжимал меня собой в стену так, что дрожь и электрические разряды до сих пор носятся по телу.

Его тело дрожало, и на пять секунд мне показалось, что он себя не контролирует.

Я и сама трясусь с головы до ног.

Меня лихорадит, потому что я тоже хочу. Хочу его. Хочу заняться с ним сексом. Я знаю, что значит «хотеть» парня, но все, что случалось со мной до этого, больше не считается.

От волнения я даже не запоминаю дорогу, абсолютно уверенная в том, что самостоятельно ни за что не найду его квартиру. Она на втором этаже, и как только мы оказываемся внутри, его горячий язык раздвигает мои губы.

Я пьяная от вкуса этого парня.

Руслан толкает меня к стене в полной темноте. Быстро расстегивает мое пальто, и я забрасываю ногу на его бедро. Он тут же сжимает его, просунув под юбку ладонь, и ударяет своими бедрами между моих.

– М-м-м… – из глаз вылетают искры.

Сдергиваю с его головы шапку и зарываюсь пальцами в жестковатые волосы.

Нащупав выключатель, он щелкает по нему и в прихожей загорается свет.

Его взгляд такой горячий. На моем лице, на моих губах. Он должен слышать стук моего сердца, потому что оно молотит по ребрам со всей дури.

– Мне нужно в туалет… – смачиваю слюной пересохшее горло.

– Вторая дверь по коридору, – говорит хрипло, отстраняясь.

В ванной повсюду мужские прибамбасы. Бритвенные станки, подаренные на двадцать третье, полотенца и носки, развешанные по старой облупившейся батарее.

От ветра и возбуждения мои щеки алые.

На белье мокрые пятна. Я не помню себя такой мокрой. Никогда.

Мою руки, глядя на припухшие от поцелуев губы.

Руслан вышагивает по комнате, в которую открыта дверь.

Там старый разложенный диван, рабочий стол с компьютером и покосившийся древний шкаф. Я не питаю иллюзий по поводу съемного жилья, и мне не до обстановки.

В районе паха у хозяина так выпирают джинсы, что у меня каменеют соски и между ног тянет.

Проведя по волосам рукой, он кладет руки на пояс и смотрит на меня напряженно.

– Хочешь фильм посмотреть? – спрашивает.

– Угу… – одергивая рукава джемпера, сажусь на диван.

Сначала на край, потом подбираю под себя ноги.

Запустив какой-то фильм, Руслан задергивает на окне штору и закрывает дверь в комнату. И за это время в его ширинке становится только теснее, хотя он и делает вид, будто ничего особенного не происходит.

Я сжимаю бедра, пытаясь на него не пялиться, но я как заряженная боеголовка и слежу за каждым его движением исподлобья.

Подойдя к дивану, берет лежащую на краю подушку и перебрасывает ее к изголовью. Укладывается на нее, вытягивая ноги и забрасывая за голову руки.

Из колонок бахает музыкальная заставка знаменитой киностудии, и я укладываюсь на диван рядом с Русланом.

Прижимаюсь к его боку всем телом, перебросив через плечо волосы, чтобы он их не придавил.

Его руки тут же смыкаются вокруг меня.

Наконец-то я чувствую его запах.

Утыкаюсь носом в его футболку и вдыхаю, зажмурив глаза.

Она свежая. Пахнет чистотой.

Его тело вокруг меня очень подкачанное. Крепкое и теплое.

От тепла мне хочется, твою мать, замурлыкать!

Приподняв голову, я смотрю в его лицо.

Крылья его носа подрагивают, челюсти чуть напряжены.

– Что за фильм? – почему-то шепчу я.

– Вообще без понятия, – отвечает он.

Большая, горячая ладонь ложится на мое бедро.

Кусаю губу, глядя в его глаза и демонстративно не возражая.

Не отпуская мой взгляд, он проводит рукой до колена, оставляя на коже под колготками горячий след, а потом возвращается и забрасывает мою ногу себе на талию.

На этом наш кинопросмотр заканчивается, потому что его губы накрывают мои, а руки оказываются повсюду.

На груди, животе, между ног.

Шиплю, когда он накрывает меня собой и вращает бедрами между моих ног, создавая настолько горячую имитацию процесса, что я впиваюсь пальцами в его каменные ягодицы.

Мои дрожащие пальцы гладят его спину под футболкой. Бедра дрожат. Ерзая, я пытаюсь тереться о его пах и делаю это совсем не незаметно, потому что Руслан издает приглушенный стон.

– Твою мать… – хрипит, тяжело дыша, и утыкается лбом в подушку рядом с моей головой.

Его тело вибрирует, вдавливая меня в диван, а рука выбирается из моих колготок и трусов.

До невозможности влажные скользкие пальцы накрывают мой живот, пока Руслан продолжает дышать рядом с ухом.

– Я буду первым, или нет? – спрашивает глухо.

Не знаю, какой вариант его больше устроил бы, но бездумно отвечаю:

– Первым…

Он продолжает шумно дышать, а когда вскидывает голову, я сглатываю.

Сев между моих ног, стаскивает с себя футболку.

Дыша через приоткрытые губы, скольжу глазами по безволосому торсу: сильным рукам, широкой груди, плоскому животу с густой дорожкой темных волос.

От возбуждения пальцы на ногах поджимаются.

Я избавляюсь от своего джемпера, а Руслан дергает за резинку моих колготок, стаскивает их вместе с трусами.

Машкина юбка-солнце болтается на моей талии, но я больше не шевелюсь.

Не моргая, наблюдаю за тем, как он расстегивает ширинку и приспускает трусы вместе с джинсами.

Глядя на его твердый член, я понимаю, что во мне до хрена скромности!

Пялиться на эту эрекцию без стеснения у меня просто не получается!

Бросив на мое зардевшееся лицо взгляд, Руслан достает из заднего кармана презерватив и вскрывает его зубами, а я наблюдаю безумно интимный процесс того, как он надевает его на себя.

– М-м-м… – тихо стону в потолок, когда, нависнув надо мной, он дергает вниз чашечку мягкого лифчика и вокруг моего соска смыкаются горячие, бесстыжие губы.

Одновременно с этим требовательные пальцы накрывают меня между ног.

– Боже, боже, боже… – мой рот выдает бессвязный бред, ногти царапают каменную спину.

Губы Руслана повсюду. На моем лице, шее. Жестковатые пальцы зарываются в мои волосы, зубы прикусывают кожу на шее.

Издаю хриплый стон, когда его пальцы оказываются во мне. Задевая клитор, они растягивают меня внутри, и от прилива ощущений на коже проступает испарина.

– Поцелуй меня… – прошу, ища его губы. – Руслан… – выдыхаю, соединяя наши лбы.

Его губы тут же оказываются на моих. Горячие и жесткие. Они заглушают мой вопль, когда, убрав пальцы, он отводит мое бедро в сторону своим коленом и со стоном входит в меня членом.

– Мать твою! – безжалостно царапаю его лопатки.

– Сейчас… м-м-м… – стонет он, продолжая втрамбовываться в мое тело.

На его висках пот, на лице гримаса. Глаза зажмурены, губы сжаты.

– Не могу… хватит… – хнычу под ним, пытаясь вывернуться.

– Потер-пи…

– Больно! Хватит…

– Я. Не. Могу… – толчок. Еще толчок. – Потерпи. Пожалу-й-с-та-а…

Его тело скользит по моему. Мы оба вспотели. Я чувствую себя реальной потаскухой. С растрепанными волосами, поплывшей косметикой и влажными звуками между ног, но, когда Руслан со стонами кончает в презерватив, испытываю эйфорию оттого, что вся эта дрожь, чертыханья и стоны – моих рук дело.

Глава 7

Наши дни.

Оля

– Ты здесь надолго? – обращаюсь к Машке, пристегивая ремень в ее машине.

Это красный “бмв” в полной комплектации. За рулем чего-то попроще ее представить сложно.

Запах ее духов вводит меня в беззаботный транс.

– Откуда машина? – улыбаюсь я.

– Взяла напрокат, – отмахивается, устраиваясь за рулем. – Такая кутерьма, не пешком же ходить. Приехала обновить документы по гражданству, недели на две. Но столько волокиты, ты не представляешь, – взмахивает она рукой, на которой красуется огромный бриллиант.

– Я отлично представляю, – заверяю ее. – Я ведь здесь живу.

Я вбиваю свой домашний адрес в навигатор телефона и креплю его на панели, нажав “поехали”.

– Господи, да проезжай ты уже, – закатывает она глаза, глядя в боковое зеркало. – Я была уверена, что вы давно отсюда уехали, – сдает назад, выезжая с парковки. – Знаешь, что? Я тебя сегодня не отпущу, – осеняет ее. – Такая встреча! Пусть Чернышов подвинется!

Ее слепая уверенность в том, что мы все еще вместе, портит мои нервы. Эта дебильная убежденность преследовала меня повсюду на протяжении последних трех лет. От общих друзей, близких и дальних родственников, соседей и просто знакомых. Удивление, сожаление, а потом любопытство.

Всегда любопытство и желание заглянуть «в трусы» нашему браку.

Я не обсуждала это ни с кем и никогда. Долгое время у меня был только один советчик в любых вопросах. Один авторитет, чье мнение я ставила во главе угла. Убивать эту привычку было сложнее других. Я как инвалид, у которого выбили из руки костыль. Домашний цветок, который держали под стеклянным колпаком. Но ведь такой я и была. Домашней девочкой, которую сдали с рук отца на руки мужа. Все тяготы жизни тащат его плечи… а мои… мои для того, чтобы он мог ни на что при этом не отвлекаться.

Раз уж сегодня такой необычный день, решаю послать все к черту и объявляю:

– Мы в разводе.

– Что?! – слышу шокированный вопрос. – Ты шутишь?!

Пфф…

– Не-а, – откинув солнцезащитный козырек, провожу по губам пальцем и распределяю по ним малиновый бальзам.

Машка ведет машину молча пару минут, потом выдает:

– Мой мир не будет прежним.

Мой тоже, но это проходит.

– Перестань, – смеюсь, глядя на украшенную неоновой подсветкой городскую телебашню.

– Нет, ну правда! – восклицает она. – Вы же были, как половинки. Он так на тебя смотрел… и ты на него. Мне кто-то присылал ваши свадебные фотки. Я жила с надеждой, что любовь существует. Настоящая. А не вот эта вся херня. Херни у меня, как грязи, а любовь где-то ходит, бродит… хоть Париж, хоть Лондон. Оль… как же так?

Искренняя печаль в ее голосе вызывает желание пожалеть не себя, а ее. Это веселит.

– Любовь проходит, – говорю ей. – Но она существует.

В моем случае первое утверждение абсолютное, полное вранье, именно это мешает на каждом шагу. И бесит не меньше.

– И давно?..

– Три года, – пожимаю плечом.

Маша смотрит на дорогу, кусая пухлые губы.

– И… где он сейчас? – спрашивает осторожно.

– Вон там, – киваю на огромный билборд, который украшает проносящуюся мимо обочину дороги.

– Твою мать! – восклицает Маша, чуть сбавляя скорость и вытягивая шею. – Мэр?! Хотя… чему я удивляюсь… это же Чернышов…

Бросив быстрый взгляд на огромный баннер, задеваю глазами очень удачную фотографию, с которой на меня смотрят знакомые голубые глаза.

– У тебя мужик есть? – спрашивает она.

– Есть, – говорю весело. – Нужно как раз батарейки поменять, а то пашет без выходных.

Машка начинает гоготать, я тоже улыбаюсь.

До меня с опозданием доходит, что я могла бы похвастаться не вибратором, а Камилем, но он просто выскочил из головы.

– Хватит обо мне, – объявляю. – Расскажи о себе.

– Три мужа, и с каждого хоть какой-то шерсти клок, – фыркает она. – Европейские мужики – это отдельная песня, это на две бутылки вина история, не меньше. Значит, так – едем кутить! – приходит она к очередному заключению. – В клуб!

– В какой клуб, – смеюсь я. – Песком трясти?

– Сейчас у племянника спрошу, где тут могут оторваться две незамужние девушки.

Несмотря на всю нелепость, эта идея не вызывает у меня отторжения.

Она вызывает желание натворить какого-нибудь дерьма.

В конце концов, это Машкина историческая обязанность – втягивать меня в разного рода истории, например, в поездку на дачу какого-то парня, с которой мы удирали ночью в непроглядной темнотище.

Кажется, за десять лет ничего не изменилось!

– Да? – требует, пища и хлопая ладонями по рулю.

– Мне завтра вставать в семь… – опускаю в ладони лицо и стону. – У матери день рождения, нужно помочь с готовкой…

– У меня только одна мысль, – поражается она. – Вот у тебя все, как обычно! Просто «машина времени» какая-то. Поэтому, знаешь что? Ничего не хочу слышать!

Она права. Это «машина времени». В отличие от нее, у меня всегда была куча обязанностей перед семьей.

– Ладно! – сдаюсь.

Она забрасывает меня домой, где за час я успеваю принять душ, высушить волосы и уложить их с помощью плойки. Учитывая их длину значительно ниже лопаток, за такое короткое время это просто подвиг. Выбрав короткое блестящее платье серебряного цвета, в котором встречала этот Новый год, разбавляю образ красной помадой и длинными серьгами в тон платью.

Отправляю в маленькую замшевую сумку телефон и усаживаюсь на диван полностью “одетая”, как собственная парадно-выходная версия. Чувствуя себя по-дурацки, потому что такси будет логично вызвать минут через двадцать, и ни одной гребаной минутой раньше, и это ожидание делает меня жуткой неудачницей…

Будто я собираюсь отправиться на свой первый бал, а не на попойку с бывшей однокурсницей.

Но вот так, как сейчас, я не проводила время со времен студенчества.

От этого я чувствую себя неудачницей втройне.

Когда такси везет меня по сброшенному Машкой адресу, я рассматриваю фотографию, на которой Миша демонстрирует мне отсутствие переднего зуба, и мое сердце заходится от нежности. Он умеет делать фото, но отправить его – нет. В этом ему помогает отец.

Когда он с ним, я всегда звоню ему перед сном.

Скрепя сердце, набираю ему прямо сейчас, но, к моему удивлению, трубку снимает Руслан.

– Да? – спрашивает совершенно спокойно.

По моим внутренностям проходит холодок. От неожиданности и от того, как его хрипловатый голос щекочет мои нервы.

До вчерашнего дня мы полгода не разговаривали. Ни единого раза.

– Где Миша? – задаю ему этот вопрос, но мы оба знаем, что я имею в виду совсем другое.

То, что он не должен был брать трубку, зная, что это звоню я.

– В ванной, – отвечает. – Обычно ты звонишь позже. Решил ответить, чтобы не было, как в прошлый раз.

– В прошлый раз было не так, – освежаю его память.

Именно после того, что случилось в “прошлый раз” мы и разругались в пух и прах окончательно.

– Не так? – уточняет с этим спокойствием, которому научился в своих боях за место под солнцем. – Ты наорала на меня за то, что я вовремя не взял трубку.

– Я звонила пятнадцать раз, Чернышов! – снова освежаю ему память.

– Я забыл телефон в машине, – отвечает он. – Я пятнадцать раз тебе об этом сказал.

– Ты не перезвонил, – злюсь, будто это было вчера.

– Да, потому что увидел пятнадцать пропущенных и понял, что ты собираешься выебать мой мозг.

Почему… почему я не могу быть просто безучастной?!

– Я волновалась, – цежу. – Я думала, что-то случилось.

– Что, по-твоему, могло случиться?

– Что угодно. Он мой сын!

– И мой тоже.

Зажмуриваю глаза и сжимаю кулак, заставляя себя не лезть в эту петлю.

Я обещала себе, что не буду такой…

Вечно орущей и психующей. Противной самой себе.

– Ладно… – обрубаю. – Просто скажи ему, что я позвоню утром. Сегодня больше не могу.

После короткой паузы говорит:

– Он спросит, почему?

– Потому что занята. Сочини что-нибудь. Ты ведь умеешь, – бросаю ядовито.

– Ты тоже много хуйни творить умеешь.

– До свидания, – кладу трубку, не собираясь вступать с ним в этот долбанный спор.

Это не заканчивается ничем, твою мать, хорошим.

Никогда.

Вернув телефон в сумку, пялюсь в одну точку, но через секунду мой телефон звонит опять.

Это Маша, и она очень вовремя.

Глава 8

10 лет назад

Оля

За две минуты до звонка я уже собираю со стола свою лекционную тетрадь и сканворд, в котором зависала последние полчаса.

Просто это помогает сосредоточиться, но не сегодня.

В моей сумке все сложено в идеальном порядке, но сегодня я пихаю туда свои вещи без системы и порядка.

У меня саднит между ног, хотя уже часов двенадцать прошло с тех пор, как я лишилась девственности.

Боже, у меня до сих пор мажет кровью, и тело какое-то разбитое. Ватное!

Не удивительно, ведь я спала шесть часов, а может и того меньше.

На щеках раздражение от мужской щетины. На шее засос…

Я проспала первую лекцию, но успела на вторую, а вот моя подруга ни на ту ни на другую не явилась.

Судя по всему, вечеринка удалась.

Выскользнув за дверь аудитории одной из первых, замираю на месте, натыкаясь взглядом на широкоплечую одинокую фигуру, подпирающую стену прямо напротив двери.

Два ярких голубых глаза смотрят прямо на меня. Их владелец сложил на груди руки и слегка откинул на стену голову. На нем знакомая мне куртка, джинсы и кроссовки, под курткой черная водолазка.

У меня явное смещение восприятия, потому что, глядя на него, я с приступами тахикардии думаю о том, какой он красивый. То, что с первого взгляда вчера вечером для меня было совсем неочевидно.

Его волосы слегка растрепаны, но лицо гладко выбрито.

Я сбежала из его квартиры, как только открыла глаза. Это было почти в девять утра.

Он спал трупом, выставив на всеобщее обозрение свою голую задницу, которую я прикрыла одеялом.

Меня вытрясло с его дивана, потому что я боялась услышать что-то вроде вежливой просьбы покинуть помещение, приправленное обещанием позвонить когда-нибудь.

Я не шлюха.

Поэтому ушла сама.

Прогулявшись ладонью по ремешку своей сумки, смотрю в его глаза, не собираясь подходить к нему первой, но мандраж оттого, что он узнал, где меня искать приблизительно за три с половиной часа, уже раздирает на части.

Как и мелькающие в голове картинки, которые не дали мне написать ни единого слова на этой лекции.

Смотрим друг на друга в течение минуты.

Если это игра в “кто кого”, то я упрямая.

Я не подойду первая.

Ни за что.

Он продвинутый мальчик из-под Москвы. Это особая категория людей. У них игровые приставки появились на пять лет раньше, чем у меня компьютер. Они считают нас провинциалами и смеются, если девушка боится слова “минет”. Я это знаю, потому что мои двоюродные братья из той же оперы. И Руслан – один из них. Он не пытается выделиться из толпы. Ни шмотками, ни прочей мишурой. Он уже “особенный”, и ему доказывать ничего не надо.

Я не собираюсь бегать за ним, пусть не надеется.

Сердце бухает в груди.

Я даже толком не умылась.

Я выгляжу употребленной!

Оттолкнувшись от стены, он ждет, пока разделяющий нас поток людей схлынет, а потом медленно трогается в мою сторону.

Остановившись в полушаге, смотрит на меня сверху вниз и хрипло говорит:

– Ты забыла сказать “пока”.

– Пока, – чуть задираю подбородок.

– Привет, – отвечает размеренно.

Опускает глаза на мои губы, смотрит на мою шею.

Я помню его рот на себе так отчетливо, что тянет живот.

В дневном свете голубизна его глаз меня гипнотизирует, но я почти отрепетировала свой ответ.

– Я не шлюха. Я не дам тебе свой номер.

– Он у меня уже есть.

– И зачем он тебе?

Помолчав, он обводит взглядом коридор, а потом лезет в задний карман джинсов и достает оттуда телефон. Роется в нем, после чего прикладывает к уху.

В моей сумке играет музыка.

Достав свою “моторолу”, вижу входящий с неизвестного номера, и закусываю губу, прежде чем ответить.

– Алло?

Гул в динамике идентичен тому, что нас окружает.

Смотрю в лицо напротив и хочу улыбаться, но слишком волнуюсь, у меня колени трясутся.

– Привет, это Руслан, – говорит Руслан в трубку.

Его голос касается меня со всех сторон. Глаза зажали мои в капкан. Я не отвернусь. Ни за что.

– Привет, – отвечаю беспечно.

– Проснулся, а тебя нет. Расстроился. Как ты, ничего не болит?

– Кое-что болит, – чувствую, что краснею.

Мы говорим об этом посреди коридора!

– Второй раз был лишним, – терзает мои глаза своими.

Я все-таки осматриваюсь по сторонам.

Но в этом потоке всем на нас плевать.

Облизнув побывавшие “под ним” губы, говорю:

– Я выжила.

– Пошли в театр. У меня билеты на сегодня. На открытие сезона.

Я не берусь спрашивать, где он их достал.

У меня опять тахикардия.

Он театрал?

Я тоже…

– Пошли, – шелестит мой голос.

– Тогда в пять тридцать жду тебя на входе. До вечера?

– До вечера.

Он кладет трубку и возвращает телефон обратно в карман.

Ничего не говоря, разворачивается и уходит по коридору, не оглядываясь.

Слушая мертвую тишину в динамике телефона, смотрю ему вслед.

На его поджарую задницу, одетую в потертые джинсы. На то, как он двигается, сунув руки в карманы куртки и опустив голову.

В душе шевелится и волнуется. Адский шепот, как от морских волн, на которые кто-то выплеснул солярку и поджег.

Глядя на дисплей телефона, быстро печатаю сообщение неизвестному входящему:

“Я не люблю розы”.

Глава 9

Наши дни

Оля

– Посмотри, – Маша тычет подбородком мне за спину. – Они еще не в курсе, что после двадцати пяти кожа перестает вырабатывать коллаген.

Обернувшись, вижу кучку девушек, подпирающих барную стойку. На вид им от восемнадцати до двадцати, и все, как на подбор, хорошенькие. Как раз тот самый случай, когда в душе должна скрестись черная зависть.

У меня вырывается смех.

Машка тоже смеется, забираясь на барный стул и кладя на стойку сумочку. Свою я зажимаю подмышкой, усаживаясь рядом.

За нашей спиной танцпол, и от музыки закладывает уши.

– Можно нам что-нибудь покрепче! – кричит Машка бармену, подавшись вперед.

На подруге короткие, блестящие, зеленые шорты и обтягивающая кофта с одним рукавом. Даже если навести на нее прожектор, мало кто поймет, что ее кожа не вырабатывает коллаген уже почти пять лет.

Возникший рядом с ней молодой парень осматривает ее с головы до ног, а потом переводит сверкающие интересом глаза на меня.

Боже, сколько ему?

Отворачиваюсь, чувствуя, что он продолжает пялиться. Понимаю, что мне нужно выпить.

Обстановка тут совершенно неформальная, и хотя у моего платья вырез почти на полспины, я чувствую себя так, будто собралась на свадьбу или в ресторан, но чего-то более неформального “на выход” в моем гардеробе нет. В двадцать три я стала женой городского чиновника. Это очень дисциплинирует.

Отпечаток нашего разговора пульсацией отдается в виске.

Чтобы избавиться от нее, беру в руку слоеный шот, на поверхности которого голубое пламя.

– Что это такое? – спрашиваю хрипло.

– Да все равно! – отрезает Маша. – Нам еще два таких, – показывает бармену два пальца с острыми красными ногтями.

Отлично.

– За встречу, – объявляю, и мы опрокидываем сразу по два шота.

В моем случае эффект почти мгновенный.

После третьего шота танцпол за спиной кажется в сто раз гостеприимнее, и мозги перестают реагировать на музыку вокруг, как на бессвязный грохот.

Мы делаем селфи. С шотами, без шотов, со вспышками и без. Она делает прямую трансляцию для своих соцсетей, и я не возражаю. Моя публичность стремится к нулю. Вряд ли кто-то узнает меня, запивающую шоты коктейлями, а если и узнает, пошло оно все к черту.

Машка рассказывает о том, как чуть не попала под депортацию из Германии в тот год, когда у нее закончилась студенческая виза, и ей пришлось срочно искать себе мужа, потому что назад она решила не возвращаться. Потом был второй муж, и оба, по ее словам, были “ничего”.

Несмотря на легкость тона, все это не история Золушки. Несмотря на всю ее беспечность, все эти рассказы звучат слишком поверхностно, будто в детали вдаваться она не хочет.

– Ты с ними не общаешься? – спрашиваю, собирая со спины волосы и перебрасывая их на плечо, потому что мне становится жарко.

– Бог с тобой! – смеется Маша.

– А третий? – спрашиваю ее.

– Третий?.. – осушив еще один шот, она смотрит на стойку перед собой, а потом отодвигает в сторону волосы и показывает длинный шрам, который пересекает ее голову вдоль линии волос за ухом.

– Ого… – бормочу.

Посмотрев на меня, она улыбается и говорит:

– Я кошка… у меня восемь жизней.

Ее подбородок вздрагивает, и я кладу руку на ее плечи.

– Маш… – шепчу растроганно. – Что случилось?

Тряхнув головой, она опрокидывает еще один шот, и я делаю то же самое, хоть мне и предыдущих было выше крыши.

– Я хотела подработать в клубе, танцовщицей. Денег было в обрез, нашла объявление в интернете. Продавались новенькие стрипы. Ну, знаешь… такие туфли…

– Я не такая древность.

Машка хихикает.

– Поехала по адресу, чтобы их забрать. Продавец – красавчик. Бицепсы, кубики… хоккеист, на пару лет меня моложе. Подающий надежды молодой лев. Оказалось, стрипы от его бывшей девушки остались. В общем, он на меня запал. Я на него тоже. Отсосала ему, как положено…

Давлюсь новым коктейлем.

Она снова хихикает, и в ее глазах озорство, которое через секунду сменяется потерянностью.

– Поженились через неделю. Его взяли в сборную из какого-то затрапезного клуба. Муж – хоккеист сборной, вау… – продолжает она. – Их там пичкали всякими пищевыми добавками, и еще черт знает чем. Тестостерон зашкаливал. Он еще и психованный оказался. Ответственность давила, боялся сломаться. Я не знала, чем ему помочь, у нас менталитеты разные. А потом он меня начал шпынять. То я шлюха, то проститутка, хотя я… пыталась забеременеть, ужины ему готовила. Ну а потом он совсем с катушек слетел. Ревновал ко всем, начал бить…

– Ма-ша…

– Два раза изнасиловал…

– Господи… – к глазам подкатывают слезы.

Глажу ее по волосам, не пытаясь останавливать. Я вдруг понимаю, что ей нужно высказаться.

– В последний раз избил так, что пришлось вправлять челюсть. И нос тоже. В больнице пролежала два месяца, а когда вышла, подала в суд. Ко мне сразу пришли адвокаты с мировой, предложили компенсацию. Огромную. Очень боялись огласки.

– А ты?

– Взяла, – смотрит на меня с горькой усмешкой. – Мне всегда нос не нравился. Зато, теперь новый.

По моим конечностям проносится холод. Такой, будто все это произошло со мной, но правда в том, что я даже и близко не могу представить, каково это. Даже приблизительно!

– Ох… Машка… – накрываю ее ладонь своей. – Ты домой вернулась? – высказываю свою догадку. – Насовсем?

– Угу… – кивает. – Хочу открыть школу иностранных языков. Крутую. Давай со мной?

– Мы пьяные, Маш… – трясу головой. – Кто так дела решает?

– Девочки, – улыбается она, как кошка.

– Девочки пришли кутить, – напоминаю и спрыгиваю с барного стула.

Взяв ее за руку, веду к танцполу, и где-то на этом пути мои мозги совершенно отключаются.

В них пусто, я просто хочу веселиться.

Мы вываливаемся из клуба в два ночи, хохоча, и целую вечность пытаемся вызвать такси. По крайней мере, у нас с ней нет разногласий по поводу того, что пора домой.

На парковке перед входом винегрет из машин и людей, сырой уличный воздух пропах сигаретами.

Я уже не сомневаюсь в том, что подобный вояж мне нескоро захочется повторить. Я скучаю по Мише. Представляю недоуменное выражение на его маленьком лице, если бы увидел меня такой, как сейчас. Совершенно пьяной и выжатой, как лимон, после трехчасовых плясок под какое-то техно.

– Подвезти? – слышу вопрос и оборачиваюсь.

Стоящий в паре метров от нас парень гостеприимно указывает рукой на припаркованный у бордюра “лексус”.

Я не в состоянии оценить физические данные этого парня адекватно, но все, что я могу сказать наверняка – он рослый и привлекательный.

– Не нужно, спасибо, – показавшись из-за моего плеча, грубовато отказывает Маша. – Пошли, – тянет меня за руку вверх по улице.

Я не сопротивляюсь.

Даже под литром шампанского и в качестве эксперимента мое «внутреннее я» не позволило бы сесть в его машину.

Я правильная до тошноты, но Маша – другой случай.

– Можешь поехать с ним, – заверяю ее. – Я же не против…

– Ненавижу таких, – отзывается она.

– Каких?

– Наглых. И агрессивных… – подрагивает ее голос. – Меня от таких выворачивает.

Вся глубина ее заявления напрягает мои нервы. Зная ее историю, я не сомневаюсь в том, что агрессию она видит за километр.

Она несется вперед пулей, и мои деревянные от холода пальцы не справляются с пуговицами на шубе, поэтому оставляю ее расстегнутой.

– А каких ты хочешь? – спрашиваю осторожно.

– Не знаю… – бросает отрывисто. – Никаких.

Мне дико ее жаль, но задуматься над ее “проблемой” мешает сумятица в собственной голове.

Это похоже на карабканье в гору, потому что каблуки вязнут в снегу.

Торможу ее, чтобы хоть немного прийти в себя и понять, куда свернуть с этой улицы, и желательно так, чтобы не попасть в завтрашние сводки криминальной хроники.

Я знаю этот район слишком хорошо, чтобы заблудиться.

Справа наш университет, слева больница, в которой пять лет назад я родила Мишу, ну, а по центру – подсвеченная со всех сторон высотка, в которой сейчас мой сын спит.

Резко отвернувшись, смотрю на Машку.

Она нервничает, дуя на свои руки и беззвучно шевеля губами, будто выпала из реальности.

Жутко потерянная и какая-то… поломанная…

Абсолютная противоположность тому, что я увидела сегодня в супермаркете.

– У тебя есть психолог? – спрашиваю, пока она роется в телефоне, пытаясь найти адрес своей квартиры.

– Уже нет… – отвечает тихо.

– Хочешь, поеду с тобой? – вздыхаю я.

– Нет, ты что… – восклицает. – Я же не маленькая.

Именно сейчас она кажется мне очень даже маленькой. И напуганной.

– Прокачусь с тобой до дома. Это маленький крюк… – настаиваю.

Забравшись в такси, она прижимается лбом к стеклу и закрывает глаза, будто уходя в свою раковину.

Пытаясь не уснуть, считаю проносящиеся за окном фонари и упрямо перечисляю в голове список дел на ближайшую неделю. Например, свидание с Камилем, который назвал меня потрясающей, и это греет душу.

С таким человеком потрясающей быть легко, ведь он не даст поводов швырять гребаные тарелки о стену.

На это способен только один человек, и я выдавливаю его лицо из своей головы, зажмурив глаза.

Мешанина коктейлей в моей крови делает его черты опасно живыми. Будто трогаю пальцами колючую линию его подбородка, складку между бровей и теплые полные губы, который захватывают кончики моих пальцев и прикусывают…

Шипучие мурашки бегут по позвоночнику, оседая внизу живота.

– Черт… – дернувшись, открываю глаза, понимая, что почти уснула.

Машина тормозит перед воротами, и Маша выпрямляется.

Ее квартира находится в новеньком таунхаусе. В престижном районе, реклама которого в последний год лезет из каждого утюга. Съем жилья здесь мало кому по карману, но зная, какой ценой достались ей эти деньги, надеюсь, что это место приносит ей удовлетворение.

– Спасибо, – взглянув на меня, она открывает дверь машины. – Увидимся? – спрашивает устало.

– Угу, – киваю.

Я действительно надралась. Настолько, что почти не помню, как добралась до дома.

Голова взрывается адской болью, когда обнаруживаю себя лежащей на диване в платье, которое похоже на жеванную бумагу.

Из окна по глазам бьет тусклый утренний свет, а по голове молотит сигнал моего орущего телефона.

Поднеся его к лицу, вижу входящий от матери и вскакиваю, понимая, что проспала.

Прежде чем ответить, несусь в туалет, понимая, что еще ни разу в жизни не являлась на семейный праздник после ведра коктейлей и ночи, проведенной, черт знает где.

Глава 10

Наши дни

Руслан

Ощущение, что за мной кто-то наблюдает, вытягивает из поверхностного сна, в котором балансирую уже какое-то время. Отодвинув в сторону вертящиеся в уме рабочие моменты, поворачиваю голову на подушке и приоткрываю глаза.

– Снег пошел, – сообщает Мишаня, как только это происходит.

Жалюзи плотно закрыты, я люблю спать в полной темноте, иначе заснуть будет проблематично, поэтому в комнате полумрак, но я предполагаю, что сейчас около семи утра, потому что знаю распорядок сына достаточно хорошо.

Мой пацан щуплый, но выше сверстников, а за лето вытянулся сантиметров на пять. Волосы смешно торчат в разные стороны, глаза с любопытством смотрят на мои трусы.

В соседней комнате звуки работающего телевизора.

– Давно ты проснулся? – спрашиваю хрипло.

– Угу… – отвечает, не моргая.

Ответ малоинформативный. Разбег от пяти минут до часа.

У меня не так много дней в месяце, чтобы выспаться, поэтому спрашиваю:

– Хочешь со мной поваляться?

– Я есть хочу. Тебе надо в туалет? – спрашивает не особо заинтересованно, имея в виду мой каменный стояк, который оттопырил трусы.

Мне не пришлось долго объяснять ему это утреннее явление, но когда сын увидел его в первый раз, был сильно удивлен. Мне хренову тонну моментов в общении с ним пришлось постигать самостоятельно, но в этом вопросе мы разобрались быстро, потому что он мальчик и для него это близко и понятно. Сложнее было съехать с вопроса, откуда берутся дети.

– Ага, точно не хочешь поваляться?

– У-у… – мотает головой и уносится из комнаты, шлепая маленькими босыми ногами по полу.

Напрягаю пресс и встаю с кровати, направляясь в ванную, которая совмещена с “главной спальней”.

Квартира двухуровневая, но на втором этаже я не бываю. Квартире почти два года. В прямом смысле. Дом сдан около двух лет назад, эту жилплощадь я приобрел еще на этапе застройки. На тот момент, как капиталовложение. Жить здесь на постоянке никогда не планировал. У меня был дом в черте города, и я собирался жить в нем, пока не сдохну. Вместе со своей семьей.

Глядя в зеркало, провожу ладонью по щетине на подбородке, решая сегодня не бриться, и открываю кран с горячей водой.

Отделка санузлов, их в квартире три, стандартная для этого жилого комплекса. Сплошной мрамор и сантехника на заказ, все остальное в состоянии перманентного переезда.

Чищу зубы, глядя на то, как вода под наклоном мраморного умывальника стекает в длинный желоб по периметру.

Любимая Мишанина забава – наблюдать за этим стоком.

В стакане его зеленая щетка в форме дракона, рядом с которой ставлю свою.

Жить “на коробках”, в которых куча неразобранного барахла, неудобно, но первая попытка разобрать что-то из этого год назад закончилась тем, что я въебал об стену пару памятных вещей.

С тех пор я к ним не подхожу, не зная, что, блять, с ними делать. Просто оттащил наверх, чтобы не попадались на глаза.

Закрутив кран, пытаюсь отлить, но завязываю, решая вернуться позже.

Сын сидит на полу гостиной-студии перед телеком.

Глаза, как под гипнозом, смотрят на экран, худые ноги сложены по-турецки.

Пижамные штаны ему коротковаты, надо бы купить новые, но забываю. Ему самому не принципиально, поэтому мы обоюдно забили.

– Омлет будешь? – спрашиваю, проходя мимо него к холодильнику.

– Угу, – отвечает, не оборачиваясь. – Мама теперь утром мне делает блины. В форме сердечек. Так мне подарить валентинку Алине? Или лучше Еве?

Поскольку его мама у нас всегда третий пассажир, информацию о ней я получаю автоматически. Почти единственный способ легально узнать, как она живет и чем занимается. Она вколотила в наш брак столько гвоздей, что я задеваю их темечком до сих пор, так что информация о ней – это средний уровень прожарки моих мозгов, но это лучше, чем вообще нихера не знать.

Со вчерашнего дня у меня стойкое ощущение, что из рук вырвали веревку, за которую я держал болтающийся где-то там вверху воздушный шарик, и если я не поймаю эту веревку и не намотаю ее на кулак, то шарик улетит с концами, но если сожму кулак, он пизданет по мне разрядом в двести двадцать вольт. Так, чтобы у меня рука отвалилась.

Упираюсь руками в столешницу и впечатываю взгляд в стену.

– В чем проблема подарить обеим?

– Обеим? – изумляется сын.

– Да, и проблемы нет.

– Я хочу какой-то одной… – говорит так, будто я тугодум, раз не понимаю его логики.

– Зачем загонять себя в такой сложный выбор, Мишань? – все же пытаюсь упростить ему задачу. – Подари всем троим, и будешь в шоколаде.

– Одинаковые? – тянет скептически.

Блин.

Чтобы не возвращаться на исходные, оборачиваюсь на него и говорю:

– Лучше одинаковые.

– Ладно, – пожимает щуплым плечом.

Круто.

На столешнице начинает вибрировать один из моих телефонов. Это рабочий.

Глядя на дисплей, упираюсь в столешницу рукой и думаю, отвечать или нет.

Я пробовал устанавливать правила. Прежде всего для себя. Законом “тишины” обозначать собственные выходные дни, но в итоге приходил к выводу, что мне это не нужно. У меня нет факторов, требующих уходить в офлайн на двое суток, оставаясь недоступным для любого абонента, звонящего на этот номер.

Сегодня я верну сына домой, все остальные планы легко поддаются корректировке.

– Да? – смотрю в окно, принимая звонок.

На улице и правда метет. Подойдя ближе, всматриваюсь в проспект, который отсюда как на ладони, и не вижу на дороге снегоуборочной техники.

Зачет.

И давно этот снег идет?

– Приветствую, – слышу знакомый чиновничий голос. – Не разбудил?

– Нет. Доброе утро.

– В четвертой поликлинике проверка из министерства. Главный на нервах, может, подъедешь?

– А я тут при чем? – спрашиваю раздраженно. – Что, подъехать некому?

– Барин тебя видеть желает. Очень просит, кланяется.

– Я не могу. Занят.

– Ну, может, после обеда? Очень надо. Отблагодарит.

Втянув поглубже воздух, смотрю на часы.

Половина восьмого.

– Отблагодарит? – спрашиваю сухо.

– Ручаюсь.

– Не раньше четырех, – соглашаюсь.

– Спасибо!

Отключаюсь. Бросаю на столешницу телефон и достаю из холодильника яйца и молоко.

Вчера с Мишей закупились продуктами. Сын лихо выдрессирован на предмет прогулок по продуктовым. Нифига лишнего почти не взяли. Я и сам также выдрессирован за те годы, когда сухари без масла были на завтрак, обед и ужин. Об этом никто кроме нас с Олей не знал. Ни друзья, ни ее родители, ни, тем более, мои. Из Подмосковья заглядывать в мою жизнь им сложно до сих пор, но переезжать они наотрез отказались. Менять хер на палец не хотят.

– Ты умылся? – спрашиваю Мишу.

– Не-а.

– Иди умывайся, и будем собираться.

– Что, уже? – дуется он.

– Мне тебя к десяти нужно к бабушке отвезти, – напоминаю.

С учетом того, что дороги замело, ехать мы будем долго.

Завтракаем, и я скрываю улыбку от того, как сын держит вилку. Левой рукой. Как и я.

Ботинки у него на липучках, и он обувает их самостоятельно, кряхтя в своем пуховике, пока надеваю свою куртку и проверяю в кармане брелок от машины.

Через полчаса в цветочном магазине выбираю букет пошикарнее и кладу на заднее сиденье машины. Миша в детском кресле юзает мой личный телефон, играя в какую-то игрушку. Тормоза срабатывают через раз, машину несет на каждом светофоре, поэтому двигаюсь улиткой, что не напрягает. Я давно научился не спешить, даже если опаздываю. Меня в любом случае дождутся. И это касается не только работы, но и всех других сфер жизни. Всех сфер, кроме одной.

Губы кривятся, это улыбка, хотя и дохлая.

Добираемся до дома моих “родственников” в девять пятьдесят.

Паркуюсь рядом с “ауди” своего шурина, Саши Романова, упираясь капотом в знакомую кованую ограду частного дома.

В последние полгода я здесь не был. И сюда, и домой, к матери, Мишу отвозил мой водитель, но сегодня я не собираюсь динамить любимую тещу. Хотя бы потому, что я уже здесь.

– Отстегивайся, – говорю сыну, выходя из машины.

Достаю его из кресла и ставлю на снег. Захватив букет, идем к входной калитке.

Нажимая на звонок, я осознаю все последствия своих действий, но сегодня я заряжен достаточно, чтобы делать и поступать так, как считаю нужным.

Нам открывает тесть.

Вижу, что похудел. У него проблемы с сахаром. Диета.

– У-у-у, – пропускает во двор, с уважением протягивая мне руку. – Вот так люди. Не ждали, – хлопает по плечу.

– Доброе утро, – пожимаю твердую ладонь.

– Привет, дед, – сын просачивается мимо и топает к дому.

– Проходи, – закрывает тот за мной калитку.

Во дворе Саня чистит снег.

– Привет, – здороваемся.

Виделись пару дней назад на пробежке.

– Помочь не хочешь? – опирается руками на черенок лопаты.

Оценив фронт работы, кисло замечаю:

– Не особо.

Смеется, качая головой.

– Вторая лопата в вагончике за домом.

Постучав ногами по коврику, вхожу в дом, в который впервые попал одиннадцать лет назад. Тогда меня встретили без фанфар. Кто такой? Откуда? Какие планы на жизнь? Ответ был один – я хрен с горы, и я хочу себе вашу дочь. Она кружила вокруг меня. Боялась, что почувствую себя некомфортно.

– Здрасте, – выскальзывает из кухни какая-то возрастная родственница в больших круглых очках.

Женщина прячет от меня глаза. Испаряется.

Пахнет домашней едой. Аппетит просыпается, несмотря на завтрак.

– Добрый день, – отзываюсь.

Впиваюсь глазами в пространство. Прислушиваюсь к голосам, но за детскими криками сложно что-то разобрать.

– Ба! Папа приехал! – семафорит Мишаня, в ботинках залетая на кухню.

– Руслан! – выплывает из кухни теща с ошарашенным видом. – Мы и не ждали! Я не причесанная еще… – взмахивает рукой, трогая свои волосы.

– С днем рождения, – улыбаюсь, протягивая ей букет.

– Ох… – почти краснеет. – Вот это красота… Валя! Найди вазу! – забирает у меня цветы.

На мою щеку приземляется поцелуй.

В ответ легонько сжимаю ее плечи.

– Мы тебя не отпустим! – суетится. – Раздевайся, проходи! Коля, возьми у него куртку. Тут такой бедлам, – указывает рукой на забитый одеждой шкаф. – Проходи… не стой… Знала бы, сделала бы для тебя утку! Мы к двум звали гостей, а тут родственники приехали из Бреста. Сестра двоюродная, ты их не знаешь… – сыпет она информацией.

– А где мама? – показывается из кухни сын.

Осматриваясь исподлобья, жду ответ на этот вопрос.

Именинница соображает пару секунд, а потом отмахивается:

– Опаздывает.

Опустившись на корточки, помогаю Мишане снять комбез.

Выскакивает из него, оставаясь в штанах и водолазке, под которой вижу край пижамной майки.

– Блин… – бормочу, кое-как заправляя ту в штаны. – Я на улице буду, – говорю ему, вставая. – Сане помогу, – объясняю его бабушке, выходя из дома.

Глава 11

Наши дни

Руслан

За последние полгода во дворе дома есть изменения, и они не оставляют меня равнодушным, потому что вижу отсутствие горы разного хозяйственного барахла, разбором которого тесть занимался с тех пор, как Миша родился. Выходит, я пропустил тот «час икс», когда от всего избавились махом. По мировым меркам событие ничего не стоящее, но по меркам семьи, к которой я, хоть и заочно, но принадлежу, эпохальное.

Я пропустил его. И много чего еще.

Под ногами скрипят половицы старого вагончика для инвентаря.

Останавливаюсь в центре и осматриваюсь, протолкнув ладони в карманы джинсов.

В двадцать четыре года моя карьера госслужащего начала набирать обороты как снежный ком, хотя горькая правда заключается в том, что оставаться в этом городе навсегда я никогда не планировал.

– Пфф… – осматриваюсь.

Город и сейчас не стал мне родным, хотя знаю его как свои пять пальцев.

Еще за три месяца до получения своего диплома, я получил предложение о найме от одной крупной столичной строительной фирмы. Им зашли мои проекты, их презентация тоже, и уже тогда я знал, что мне придется делать выбор.

Ткнув носком ботинка коробку с инструментами, смотрю в пространство.

Моей девушке учиться было еще три года. Она была домашней девочкой. Чистенькой, умной, провинциальной, хотя и не замечала этого. Но я слетел с трассы с первого взгляда. Я хотел ее себе, даже понимая, что это нихера не вовремя.

О переводе в столичный ВУЗ речи не шло. Это дорого, и родители никогда не отпустили бы ее в столицу с голодранцем, у которого ни хрена не устроено. Я и сам понимал, что не потяну совместный переезд, а когда потяну, сказать было трудно.

Меня слегка бомбило, а она даже в курсе не была, что я стоял перед выбором и выбрал ее. Никто не был в курсе.

На полке пара старых рабочих перчаток. Беру их и лопату для снега, выходя из вагончика.

Саня почти расчистил парковку перед гаражом. Расстегнув куртку, активно работает лопатой. Присоединяюсь, набросив на голову капюшон.

– Как семейная жизнь? – спрашиваю, принимаясь за работу.

Он выпрямляется, предоставляя возможность его сменить.

– Да, в общем-то, охуенно, – отвечает Романов.

Посмеиваюсь, загребая снег.

Он женат меньше месяца, не сомневаюсь, что у него все охуенно. Его жене, кажется, двадцать. Или девятнадцать. Его бывшая студентка. Видел ее один раз, вряд ли узнаю во второй. Свадьба была экстренная, я помог свести процесс к регистрации в день подачи заявления.

– Хочу машину поменять, – говорит задумчиво. – У тебя там ничего не нужного не завалялось? Я бы выкупил.

– Я тебе что, Рокфеллер? – смеюсь, качая головой.

Машина у меня одна. Плюс рабочая. За своей тачкой я слежу хуже некуда, весь сервис скинул на Борю, водителя.

– Мало ли, – смеется Саня. – У Ольги под забором тачка гниет, может это у вас семейное.

– Семейного у нас ничего нет.

– Извини, – говорит тут же. – Туплю.

– Проехали.

– Кхм… угу.

Оборачиваемся, когда за забором возникает звук буксующих колес.

Хлопает дверь, в замке входной калитки начинает скрежетать ключ.

У меня нет шестого чувства, я прагматик, но нихрена не сомневаюсь в том, кого сейчас увижу.

Выпрямляюсь и смотрю на дорожку, где спустя секунду показывается Оля.

Ощущение штыря в заднице – суперестественное, когда дело касается моей бывшей жены.

Домашняя девочка, умненькая и провинциальная, стала женщиной и вогнала мне в задницу такой штырь, который не смог вогнать ни один мужик на всем пути моей карьеры и моей жизни.

Я этот штырь заслужил.

И она в долгу не осталась.

Я не могу не гордиться ею за это, но чтобы проверить ее умение давать сдачи, мне пришлось ее потерять.

Я не знаю, как вернуть то, что проебано и похерено. Я даже не знаю, нужно ли нам это. Я стал тупым и деревянным по части отношений. Достаточно сказать, что я трахаюсь машинально, не всегда понимая, нахер вообще это делаю.

Последние полгода я провел в цейтноте, не думая ни о чем, кроме должности, которой добивался два года. До вчерашнего дня я полгода не видел свою бывшую жену.

Сжимая черенок лопаты, наблюдаю за суетливыми движениями Оли, отмечая, что у нее слегка изменился цвет волос. Они заплетены в свободную косу, которая лежит у нее на плече, и в них появились каштановые оттенки.

На ней серая короткая шуба, джинсы и черные ботинки до лодыжек.

Она ни на кого непохожа. Ни на Саню, ни на мать. Тесть ей неродной отец, где родной ни она, ни ее мать не знают, но порода явно его.

Скольжу глазами по длинным, идеально женственным ногам, обтянутым синими джинсами, присматриваюсь к сосредоточенному хмурому лицу, на котором нет вообще никакого макияжа, но уверен, что Камилю Тхапсаеву глубоко похуй, есть на ней макияж или нет. Если он хотя бы один раз добудет ее оргазм, ему станет втройне похуй. У меня самого в первый раз на это ушло чуть больше двух недель, зато потом все пошло как по маслу.

Закрыв изнутри калитку, Оля разворачивается и видит нас.

Моя машина припаркована прямо у забора.

Она знала, что я в доме.

Привычная ситуация, если не считать того, что меня здесь быть не должно.

– Салют, – отзывается ее брат.

Ее глаза впечатываются в мое лицо, смотрят на лопату в моих руках.

– Я думала, ты умер, – бросает Сане, быстро проходя мимо. – Заезжай почаще, чем раз в месяц. Они, вообще-то, по тебе скучают.

Втянув в себя морозный воздух, с кислой усмешкой смотрю на деверя.

Потирая пальцами подбородок, он с прищуром смотрит ей вслед.

Быстрые шаги на крыльце, после чего хлопает входная дверь.

Мы остаемся в полной тишине, за исключением лая долбанутой соседской собаки.

– Ну, – бормочет Романов. – Теперь хоть не скучно.

Блять.

Подавив смешок, вгоняю в снег лопату, глядя на окно при входе, за которым загорается свет.

Глава 12

Наши дни

Оля

– Ты поздоровалась с людьми?

От запахов еды меня выворачивает.

Мать активно шинкует начинку для салата, оставляет нож и перемещается к плите, на которой закипает кастрюля. Снимает крышку и несётся к холодильнику, из которого достает майонез.

– Я только что зашла, – говорю, впервые в жизни не спеша ей помогать.

Мои мозги соображают так туго, что я не знаю, куда себя применить.

Стоя в дверях кухни, пытаюсь собраться с мыслями и отсеять тот факт, что там на улице Чернышов, и он здесь явно надолго. Во-первых, потому что он пришел, и просто так его никто, кроме меня, не отпустит, во-вторых, если бы он этого не хотел, то не пришел бы.

– Спасибо, что зашла! – с претензией говорит мама, возвращаясь к салату. – Лучше поздно, чем никогда. Помоги завернуть лаваш, я с шести утра, как заведенная тут ношусь. Могла бы предупредить, что не можешь помочь.

Эта отповедь слегка выводит из себя, но мне слишком дерьмово, чтобы обороняться, да и вообще, я слишком хорошая дочь, чтобы с ней спорить или обороняться, но именно сегодня желание сделать это зашкаливающее.

– Где Миша? – игнорирую шпильки в свой адрес, прислушиваясь к дому.

Тут у нас родственники, и их очень много, а я совершенно не готова изображать радушную хозяйку.

Я хочу увидеть своего ребёнка!

– Где-то в доме, – отвечает она. – Куда он денется? Руслан привез его полчаса назад. Он мог бы и почаще приезжать, но ты же как наседка над мальчиком вьешься.

– Это плохо? – изумляюсь.

– Лучше займись своей жизнью, – отчитывает. – Если бы занималась ею, и муж был бы при тебе, а не гостем раз в полгода.

В голову ударяет кровь, и я сдерживаю себя изо всех сил. Я знаю, что в этом доме моему бывшему мужу рады больше, чем мне. Это я в семье урод. Чтобы не сделала, я всегда неправа и нихрена в собственной жизни не понимаю.

Не понимаю того, что делать, когда в спортивной сумке собственного мужа нахожу ленту гребаных презервативов, которыми мы с института не пользовались!

Я сгорала заживо, боясь бросить ему эти презервативы в лицо. Боялась так, что не могла встать с кровати, часами пялясь в одну точку!

Именно сегодня эти воспоминания ударяют по мне как кувалда, вышибая слезы из глаз.

Развернувшись, быстро иду по коридору, обходя по дуге комнату, набитую родственниками. Зайдя в туалет, закрываюсь изнутри и сажусь на унитаз, опустив лицо в ладони.

– Мам! – слышу за дверью. – Мам! Посмотри, как я теперь умею!

– Сейчас! – отвечаю хрипло, пытаясь справиться со своими слезами.

Мне хочется весь этот день послать к черту. Вместе с родственниками и салатами, но я не могу, ведь тогда все решат, что в меня вселился дьявол.

Открыв кран, споласкиваю лицо, глядя на свое отражение в круглом зеркале.

Несмотря на то, что я готова лечь и тихо умереть, об этом говорит только пепельный цвет моего лица, в остальном я выгляжу как обычно.

Глядя в свои глаза, обещаю, что буду вертеться вокруг своего сына так, как захочу. Он самое дорогое, что есть в моей жизни. Мое главное и единственное достижение, все остальное, по мнению матери, я благополучно спустила, потому что не смогла удержать собственного мужа, но ко всем чертям его послала я, а не наоборот, и хоть об этом никто не знает, мне достаточно того, что об этом знаю я и он.

Закрутив кран, прижимаю ледяные пальцы к вискам и выдыхаю, собираясь выйти отсюда и выполнить свои обязанности. Дойдя до комнаты, заглядываю внутрь и здороваюсь. Здесь сестра моей матери с семьей. Мужем, сыном моего возраста и двумя внуками.

Миша вращается на месте, как болванчик и орет:

– Это Спарта!

Поправляю съехавшую ему на глаза бандану из шейного платка матери и прошу показать зубы. Он светит своей новой щербиной, и я улыбаюсь, говоря:

– Я буду на кухне.

По-прежнему игнорирую комнату, возвращаясь в коридор, где, стряхивая с ботинок снег, раздевается мой брат и его любимый лучший друг. На нем джинсы и тонкий серый свитер, который демонстрирует плоский живот нашего дорогого мэра и крепкие бицепсы с рельефами, от которых у любой дуры закружится голова. От его голубых глаз тоже. Они у него такие, что в них можно не просто утонуть, а захлебнуться, что я и сделала одним осенним дождливым вечером.

Игнорирую обоих, проходя мимо.

Моя голова так раскалывается, что это не сложно.

Двигаясь, как во сне, выкладываю ровные слои начинки для “шубы”, смазывая их майонезом и ненавидя одновременно. Вряд ли я смогу затолкать в себя хоть что-то. Сегодня еда кажется мне не употребимой.

К тому времени, как я заканчиваю с колбасными нарезками, за столом активное веселье, и оно вращается вокруг моего брата и моего бывшего мужа. Миша восседает у него под боком, хлопая глазами и вслушиваясь в разговоры взрослых, и вместе они выглядят потрясающе гармонично, потому что похожи как две капли.

Я знаю, что Чернышов имеет право здесь быть. Несмотря на то, что в городе он давно ассимилировался, кроме моих родных у него здесь больше никого нет. Он здесь чужак, даже, несмотря на то, что всегда это скрывал.

Когда наши глаза встречаются, я отворачиваюсь и расчищаю на столе место для тарелки, мечтая остаться незаметной.

– За одним столом с мэром я еще никогда не сидел, – объявляет муж маминой сестры, наполняя свою рюмку водкой. – Будем знакомы, так сказать!

– Я за рулем, – отзывается Руслан. – Но знакомству рад.

– Теперь будет, о чем внукам рассказать, – мой брат забрасывает за голову руки, вольготно растекаясь по дивану.

– Ольга! – восклицает моя двоюродная родственница. – Ты красавица. Галя, какая у тебя дочь – умница.

– Спасибо… – бормочу, выдавливая из себя улыбку.

Мы встречаемся раз в десятилетие, и я допускаю, что у нее есть дела поважнее, чем следить за моей жизнью, но все равно выпускаю из рук тарелку, роняя ее на центр стола, когда она с искренней добротой интересуется:

– А вы почему за вторым ребеночком не идете?

От неожиданности я ищу глазами лицо Руслана, и эта механическая привычка бесит даже больше, чем заданный только что вопрос. Он смотрит на меня в ответ и почесывает пальцем кончик своего носа.

Уперев локти в широко разведенные колени, берет на себя смелость ответить за нас двоих:

– У нас экология хреновая. Вот и не идем.

– Ну, это вы зря…

Глаза моей матери начинают бегать. Отец откашливается в кулак, а мой брат смотрит в потолок.

– Оля… – взмахивает мать рукой. – Сходи в подвал, принеси грибов.

Меньше всего мне хочется лишний раз двигаться, но исчезнуть отсюда становится жизненно необходимым.

Сдернув с крючка свою куртку, толкаю ладонями дверь и выхожу на улицу, жадно глотая морозный воздух.

– Пфф… – брожу между полок с консервациями, решая никуда не спешить.

Я слышу шаги наверху еще до того, как дверь в подвал открывается и на верхней ступеньке возникает Чернышов.

Чуть расставив ноги, протягивает к стене руку и включает вторую лампочку, добавляя в два раза больше света.

В последние полгода не думать о нем было легко. Чтобы не думала моя мать, у меня есть своя жизнь, и стоящий передо мной мужчина стал в ней просто редким гостем.

– Чего тебе? – спрашиваю, поворачиваясь к нему спиной.

– Хочу помочь, – слышу в ответ.

– Если хочешь помочь, просто сядь в свою машину и уезжай.

– Я думал, мы это уже проходили.

Его ботинки стучат по бетонным ступеням, когда он начинает спускаться.

– Мне все равно, что ты думаешь.

– Я расстроен.

– Иди в задницу.

– Я бы с удовольствием трахнул твою задницу.

Развернувшись на пятках, гневно смотрю в его заросшее щетиной лицо.

Он остановился в метре, заслонив собой проход и вторгнувшись в мое личное пространство запахом своего парфюма, который мне неизвестен, но определенно ему «идёт».

Расслабленно обведя глазами погреб, опускает их на меня.

– Все как всегда? – спрашивает усмехнувшись. – Стоит только спичкой чиркнуть, да?

– Я не в настроении с тобой шутить, – огрызаюсь.

– Кто сказал, что я шучу?

Сжав пальцы в кулаки, предупреждаю:

– Ты дотронешься до моей задницы только через мой труп.

– Я почти хочу принять этот вызов, – говорит сквозь зубы. – Я всё-таки ебаный мазохист.

– Ты ебаный мудак, – сообщаю ему.

Я просила его здесь не появляться! По крайней мере, не одновременно со мной.

– Отлично. Ни один вменяемый мужик тебя бы не вывез.

– Пошел ты! – рычу ему в лицо.

– Блять, – втянув в себя воздух, он запрокидывает голову и закрывает глаза.

Сердце мечется по моей груди, и я отскакиваю в сторону, пытаясь успокоить свое сердцебиение.

Здесь слишком тесно, чтобы я могла хотя бы на два процента проигнорировать то, что здесь не одна.

– Я собираюсь в отпуск через месяц. За границу. Хочу взять Мишаню с собой, – проговаривает жестко.

– Я спрошу, что он об этом думает, – смотрю на него холодно.

– Он в восторге.

То, что сын не сказал мне об этом, немного задевает, но я не собираюсь страдать из-за этого прямо сейчас.

Мне не хватает воздуха. И не хватает пространства.

– Это все?

Обведя колючими глазами мое лицо, Чернышов отвечает:

– Почти. Извинись за меня перед родителями. До встречи.

На этом он уходит, по дороге оставляя на полке банку с Мишаниным зубом и две упаковки лекарственного драже, которые я верчу в руках, с подозрением понимая, что это средство от похмелья.

– Какого хрена? – рычу, но успеваю увидеть только, как за моим бывшим мужем закрывается дверь.

Глава 13

Руслан

Наши дни

Обычно я довольно спокойно отношусь к сложностям. Обычно все решается гораздо проще, чем может показаться на первый взгляд, особенно если у тебя на плечах голова, и она исправно работает, но если дело касается женщин, здесь логический подход применять не стоит.

Лучше вообще поменьше думать и анализировать.

– М-м-м… – Алиса прикрывает глаза, смакую что-то из своей тарелки. – Соусы у них тут просто отпад.

Наблюдаю за ней, сложив ладони домиком и постукивая пальцами по губам.

Двадцать шесть лет, заместитель управляющего одного очень уверенного банка. Непросто карьеристка, а карьеристка от бога. Обошлось не без моей помощи, но это было несложно.

– Приятного аппетита, – отзываюсь, не настроенный на еду.

Глядя на девушку, замечаю то, что замечал в каждой женщине, которую имел в последние три года – они не так смеются, не так двигаются, не так отсасывают. Ни хуя не делают так, как мне хотелось бы, и этот гребаный сглаз тянется за мной, как репей.

– Спасибо. Как день прошел?

– Трудно сказать, – отвечаю на вопрос.

Для среды было слишком спокойно, я привык к другому темпу работы.

За ее спиной семейная пара с двумя детьми занимает столик у окна. Женщина задерживает на мне взгляд, смущенно отворачивается.

Перевожу глаза на Алису.

Она брюнетка с раскосыми карими глазами и немного смуглой кожей. Все это выглядит красиво и экзотично, но это никогда не вставляло меня больше чем на один секс за вечер.

Меня вставляет совсем от другого, и это не выдолбить из башки даже перфоратором. Другая кожа, другой цвет волос, другие движения и другие мозги.

Да, я ебаный мазохист.

– Ну, хотя бы завершиться твой день может очень приятно, – намекает Алиса.

– Я сегодня пас.

– Ты меня пугаешь, – улыбается изумленно. – Я как бы кроме тебя больше ни с кем не сплю, и у меня уже месяц секса не было.

– Ты можешь спать с кем хочешь, – сообщаю ей. – Только предохраняйся.

– Ты хоть представляешь, как это звучит? – хмурится она. – Будто тебе все равно.

Мне в ней многое нравится, особенно ее несерьезность. По большей части она не забивает свою голову ничем лишним, и в этом нет нихрена плохого, но это как раз та черта ее характера, которая не позволяет мне претендовать на ее время безраздельно.

– Я не люблю загонять себя в рамки. Для того чтобы корчиться в рамках, у меня есть работа.

– Но ты же был женат, – выгибает она бровь. – Что на тебя нашло?

Втянув в себя воздух, смотрю в окно.

Вижу кусок проспекта и несущиеся по нему машины под густым снегом.

– Все сложно, – отвечаю самой банальной фразой из возможных.

На самом деле все было проще некуда, но, сколько ни пытал свой мозг, так и не смог понять, где был тот момент, когда все вдруг изменилось, и почему это произошло. Когда мой дом превратился в минное поле, на котором спокойно отдохнуть можно было только, если сдохнешь, а женщина, которую я любил, перестала меня слышать.

Абсолютно, твою мать.

Поднеся к губам кулак, я продолжаю смотреть в окно.

Я не понимал, что должен делать тогда, и сейчас нихера не понимаю, кроме одной вещи – я бы очень разозлился, если бы мой сын стал называть папой другого мужика.

Из соображений галантности дожидаюсь, пока Алиса закончит ужин.

Позволяю ей держать себя под руку, пока идем к ее машине.

Открыв для нее водительскую дверь, жду.

– Мы могли бы просто кино посмотреть, – не торопится она садиться.

– Я не смотрю кино, – поднимаю воротник своего пальто. – Я предпочитаю театр.

– Ты серьезно? – закатывает глаза. – Что это за причуды?

Я почти улыбаюсь.

– Каждому свое, – говорю, делая пару шагов назад.

– Почему мы ни разу не ходили в театр? – интересуется Алиса.

– Потому что у меня нет на него времени, – отвечаю ей.

– Точно, – фыркает. – Все время забываю, что твое время – деньги.

– Счастливо, – позволяю ей поцеловать свою щеку на прощание.

Моя машина припаркована почти рядом, поэтому не успеваю замерзнуть, пока иду до нее, не оглядываясь и запуская мотор. Я слишком редко сажусь за руль самостоятельно, чтобы помнить о том, что прогревать машину лучше заблаговременно, а не за тридцать секунд до того, как собираешься в нее сесть.

Рассматривая окна ресторана напротив, наблюдаю за людьми внутри.

Я всегда был наблюдательным. Сейчас я вижу, как в желтом свете окон люди перемещаются, но то, что я почти не вижу помещения в глубине здания – признак того, что с освещением у них лажа. На самом деле, я терпеть не могу этот ресторан. Помимо света, в нем еще и вентиляция дерьмовая, а я люблю свежий воздух больше креветок от шефа.

На часах почти девять вечера. Может, у меня омлет был хреново прожаренный, потому что башку заполняют образы, от которых скручивает живот.

Такая же зима, и я держу на руках своего сына. Ему три дня, и он пугающе маленький.

Я счастлив.

– Сука… – закрыв глаза, откидываю голову на подголовник.

Сжимая челюсти, я пытаюсь убить нахуй это давление в груди, но уже знаю, как лучше всего с ним бороться. Просто двинуть кулаком по стене или отправить туда пульт от телека.

Достав из кармана телефон, проваливаюсь в фотографии, на которых моя бывшая жена позирует в компании какой-то блондинки. Локация не указана, но я знаю, что это за место. Это ночной клуб, принадлежащий одному “уважаемому” человеку. У меня есть собственные соцсети, но я редко там появляюсь, ими занимаются пиарщики. Мой пиарщик – один очень старый знакомый, и он прислал мне эти фото почти в тот же момент, в который они были опубликованы.

Когда в салоне машины становится теплее, чем на куске льда, стучу телефоном по колену.

Разминаю шею, хрустя позвонками, и набираю своей бывшей жене сообщение, которое, уверен, вызовет возмущение, но ведь я нихрена не боюсь сложностей.

“В пятницу у меня финал чемпионата по мини-футболу. Администрация против нефтяников. Хочу, чтобы Мишаня посмотрел игру, ты могла бы с ним побыть?”, – пишу и тру подбородок в ожидании ответа.

“В пятницу у меня планы. Пусть с ним побудет твой водитель”, – получаю в ответ.

– Ни хера, – бормочу, набирая свой аргумент.

“Боря в отпуске. Мне больше некого попросить”.

Она молчит.

Положив руку на руль, толкаю рычаг автоматической коробки и выезжаю с парковки, рассчитывая получить ответ к тому времени, как доберусь до дома.

Глава 14

Оля

Наши дни

– У папы тоже машина. У него “мерседес”, – презентует Мишаня с заднего сиденья.

– А твой папа не дурак, – тянет Маша, загоняя свой «бмв» на парковку перед спортивным комплексом.

– Папа очень умный, – сообщает сын.

Как всегда, все, что касается его отца, он воспринимает очень серьезно и близко к сердцу. С учетом того, что год назад они виделись от силы раз в месяц, такое преображение вызывает во мне очень кислую мину.

– А чем ты увлекаешься? – спрашивает Маша.

– Я? – уточняет он.

– Да, ты, – смотрю на него, повернув назад голову.

– Человеком пауком, лего, еще умею стрелять из пистолета… – перечисляет, ковыряя пластиковую фигурку своего «спайдермена».

– Круто! – отзывается Машка, бросив на меня смеющийся взгляд.

– Еще рисую, пою, танцую. Я талантливый, – продолжает он.

– Ого, – цокает подруга. – А подруга у тебя есть?

– Только не это, – бормочу себе под нос.

Я решила, что взять подругу с собой будет отличной идеей, раз уж мне предстоит два битых часа провести на трибуне в качестве зрителя любительского футбольного матча.

Отстегивая ремень, я в сотый раз задаюсь вопросом, почему вообще на все это согласилась в ущерб своим собственным планам?!

Я нашла только один ответ, и он не особо меня радует.

Мой бывший муж слишком редко просит меня о чем-то. За последние три года он ни разу не просил меня о чем-то. Может потому что знал – делать этого не стоит.

Небо над зданием «арены» темно-синее и свинцовое. Выглядит очень многообещающе. Похоже, снега в этом году хватит на то, чтобы разорить коммунальные службы.

Мы переходим дорогу в группе со скопившимися у светофора людьми, и все это время Миша напевает свою «тук-тук, я человек – паук».

Мне пришлось перенести встречу с Камилем на завтра. Он вошел в мое положение, хотя я не уточняла, по какой причине отодвигаю нашу попытку «узнать друг друга поближе». Возможно, настолько близко, чтобы между нами не осталось одежды.

Я не уверена в том, что с этим стоит спешить, но у меня есть очень откровенный комплект белья и меня достало то, что я в жизни не надевала его для кого-то.

Глядя на белые стены комплекса, сжимаю ладонь сына в вязаной варежке.

Я не хочу думать о том, откуда Чернышов узнал о моих субботних похождениях. Здесь нет ничего мистического, фото из клуба вчера прислал мне даже мой брат, добавив к картинке восемь вопросительных знаков.

Желающих посмотреть любительский футбольный матч больше, чем я думала, и у нас даже билеты есть. Вся эта блажь благотворительная. Билеты Чернышов прислал на электронную почту.

– Можно мне попкорн? – Мишаня вертит головой и лупает глазами.

– Мы же не в кино, – напоминаю ему.

– Тогда можно мне его потом? – просит он.

Потом он наверняка об этом забудет, поэтому отвечаю:

– Потом можно.

Приглаживаю его темные волосы, зная, что он не любит нежностей на людях. Но здесь всем по барабану, девяносто процентов присутствующих мужчины, и они пялятся на мою подругу.

– Боже, какой цветник, – сухо замечает она, забрасывая ногу на ногу. – Ну, и где наш герой? – всматривается в футбольное поле внизу.

Скрепя сердце, опускаю глаза.

Я нахожу его не сразу, но, как только глаза спотыкаются о высокую, подтянутую фигуру, Руслан поворачивает голову и смотрит на трибуны.

Осматривает их, пока не находит нас.

На нем белая командная форма, на бицепсе оранжевая повязка, очевидно, это означает, что он капитан.

Сердце немного бесится, потому что, однажды я влюбилась в него без памяти не только из-за его любви к театру. Я влюбилась в его тело тоже. И в его лицо. Я могла бы выколоть себе глаза, но даже слепая буду знать, какой этот мужчина привлекательный.

Он видит нас и машет сыну рукой. Тот машет ему в ответ.

– У-у-у… – тянет Маша. – Хорош, папаша.

Отвернувшись, я опускаю глаза в свой телефон, делая вид, что там гораздо интереснее, чем вокруг.

Я листаю план своих занятий на следующую неделю, вспоминая о том, что подруга прислала на почту бизнес-план школы, которую собирается открыть, и посмотреть который у меня не было времени, поэтому проваливаюсь в него сейчас. Все, что могу сказать вот так, навскидку, это не очень дорого.

Все что угодно, только бы не думать о том, что сегодня “годовщина” нашей свадьбы.

В то время мы были почти нищие. Саму возможность принять помощь от моих родителей Руслан считал неприемлемой, поэтому я принимала ее тайком, а когда он об этом узнал, мы дико поругались…

Звучит свисток, и начинается игра.

Сын смотрит на площадку, неподвижный и немного завороженный.

Мы не бывали на спортивных мероприятиях, и его определенно заинтересовала толпа носящихся по залу мужиков.

– У папы мяч… – фиксирует сын, и я верю ему на слово.

Через год после того, как Миша родился, у его папы началась новая жизнь. Он познакомился с разными людьми, и эти связи требовали очень много внимания. Например, дни рождения уважаемых людей в сауне с эскортницами, почему бы и нет? Ведь от этого зависела его карьера.

Я узнала об этом случайно.

Местные журналисты опубликовали “обличающую” статью, и я знала, что на мероприятии, о котором шла речь, был и мой муж тоже.

Он поклялся, что никогда не трахал кого-то на стороне.

Я верила, даже когда он возвращался под утро и трупом падал в кровать.

Верила до того дня, пока не нашла те презервативы.

Их было шесть, а через три дня стало на один меньше.

Это отравило меня. Сделало другой.

Теперь, спустя время, я жалею, что не швырнула их ему в лицо, может, я просто слишком боялась услышать его ответ. До боли в сердце. До отравляющего душу страха. И пыталась отыскать этот ответ сама. В его глазах. В его прикосновениях. В его постоянных отлучках. В том, что он перестал замечать, во что я вообще одета. И перестал звонить просто так, без причины. Просто потому, что соскучился.

Семь лет…

Мы были вместе семь лет, но я хотела его так же, как в чертов первый раз!

– Але! – толкает меня плечом Маша. – Ты где, мать? Посмотри, что творится.

– Мама! – визжит Мишаня. – Посмотри!

Дернувшись, перевожу глаза на площадку и вижу, что капитан “белых” катается по полу с перекошенным от боли лицом и прижимает к груди согнутую в локте руку. Через секунду его заслоняет возникший рядом медицинский работник, и я понимаю, что на этом игра для нас закончилась.

Глава 15

Оля

Наши дни

Последний год своей жизни я практически посвятила тому, чтобы научиться ее контролировать. От вмешательства родителей, прежде всего. Помимо осуждения моих поступков, мать пыталась решать за меня все, вплоть до цвета штор в квартире, которая досталась мне в наследство от них же. Она пыталась контролировать распорядок моего дня, продукты в моем холодильнике, лекарства, которые даю собственному ребенку. Вторгаясь в шаткие стены дома, который я изо всех сил пыталась сделать своим, но иногда мне казалось, что вернуться к Чернышову было бы гребаным спасением.

Разумеется, я никогда не думала об этом всерьез.

Просто рядом с ним я была сама себе хозяйка, и сама решала, что сегодня будет есть на ужин мой муж или сколько детей я от него хочу.

Изучая развешанные на стенах плакаты с изображением переломов и способов наложения шин, просто пытаюсь понять, когда этот день вышел из-под моего контроля.

Я нахожусь в травмпункте, и мне во второй раз за этот день пришлось подвинуть свои планы, но сын так распереживался от вида машины скорой помощи, которая забрала его отца, что мне пришлось предложить Мише отправиться в травмпункт следом за ней.

"Его увезли на ско-ско-о-орой", – рыдал он.

"Я хочу к па-а-а-пе".

Не знаю, что там с нашим мэром стряслось. С виду он очень мучился, но не умирал.

Мои глаза сверлят дверь в конце коридора, за которой только что скрылась медсестра.

– Ненавижу этот запах… – Маша вышагивает мимо меня туда-обратно, рассматривая потолок и вертя на пальце ключи от своей машины.

Я прекрасно понимаю, о каком запахе она говорит. Думаю, ненавидеть его у нее есть причины, в конце концов, больницы везде пахнут одинаково.

– Мишаня тоже его ненавидит, да? – ерошу темные волосы на макушке сидящего рядом сына.

Уткнувшись в мой телефон, он кормит желтых крокодилов зелеными кубиками, и этот процесс полностью поглотил его внимание.

– Что? – подняв голову, вертит ею во все стороны.

– Ничего, – отвечаю, вставая со стула и подходя к окну.

Обняв себя руками, вглядываюсь в заснеженную темную улицу и фонари.

По кромке тротуара выстроились маленькие елки из проволоки. Они подсвечены гирляндами по краям, и это мило. Не знаю, успел ли наш мэр хоть как-то поучаствовать в жизни города за полтора месяца “в должности”. Я не знаю, справляется ли он, не знаю, как конкретно он попал в это кресло. Я даже не знаю, хотел ли он в него, и если хотел, то когда у него появилась такая идея.

Я ни черта о нем не знаю.

В год нашего развода мы перестали общаться “по душам”. Мы вообще перестали разговаривать, а если и разговаривали, то можно было радоваться тому, что у нас нет соседей.

Копаться в этих воспоминаниях не больно. Доставая эти воспоминания из памяти, я смотрю на них так, будто это было не со мной. По большей части так есть, потому что это был один большой день сурка. Да я почти себя не помню. Я в одиночку воспитывала годовалого ребенка и следила за домом, хозяйкой которого внезапно стала.

Это не было похоже на сказку.

– Мам… – зовет Миша. – Тебе сообщение пришло.

Отвернувшись от окна, подхожу и забираю у него телефон.

“Если у тебя что-то изменится, просто напиши”, – просит Камиль.

Сегодня ночью у него дежурство, и мы планировали встретиться днем, но вместо этого я занимаюсь тем, что подпираю дверь врачебного кабинета в местном травмпункте.

“Обязательно”, – пишу ему.

На самом деле я не знаю, насколько тяжелое у Чернышова “состояние”, и заберет ли он Мишу с собой, когда выйдет из этой чертовой двери.

В любом случае нам придется перенести свидание на другой день. После футбола мы с Машей собирались посидеть в каком-нибудь кафе, поэтому я одета в джинсы и шелковую блузку, которая притягивает холод от оконного сквозняка.

Ежусь, передергивая плечами.

– Наконец-то, – слышу тихий вздох подруги и оборачиваюсь.

Из-за двери появляется тучный высокий врач с белыми от седины волосами, следом за ним идет его пациент.

На нем все та же белая футболка с игровым номером шесть и логотипом команды на груди справа, вместо белых шорт джинсы, и я запрещаю себе замечать то, как потрясающе они на нем сидят.

Между его бровей глубокая морщина, правая рука лежит в переброшенной через шею повязке, и внезапно я чувствую внутри ледяной холодок, когда вспоминаю, каким было его лицо, когда он получил эту травму.

Его глаза находят меня, и когда встречаюсь с ними взглядом, отворачиваюсь, забирая со стула свою куртку и сумку.

– У тебя рука сломана? – в ужасе спрашивает Миша.

– Нет, – слышу хрипловатый ответ. – Чуть-чуть вывихнул локоть.

Посмотрев через плечо, вижу, что сын задумчиво смотрит на перевязку, остановившись рядом с мужчинами.

Скользнув глазами по этой несчастной руке, надеваю куртку и достаю из-под воротника волосы.

– По поводу восстанавливающей терапии я все изложил в заключении. Место можете выбрать сами. Частное медучреждение или бюджетное. В общем, удачи и не болейте, – говорит врач, протягивая Чернышову руку.

– Спасибо, – отвечает тот, возвращая рукопожатие.

Взгляд Руслана падает на Машу, которая рассматривает его с нескрываемым любопытством, на которое он отвечает сдержанным взглядом.

С позором ловлю себя на том, что за его реакцией я следила каждой клеткой своего мозга, и полное отсутствие этой реакции также позорно меня радует. Мне уже давно плевать, как он реагирует на женщин, и если это такое эхо, то пусть так, но я не хочу думать о его женщинах даже пять секунд.

– Привет, Руслан Робертович, – с налетом веселья объявляет Маша.

– Мы знакомы? – ровно отвечает Чернышов.

– Да, – подойдя к ним, смотрю в его лицо. – Но мы опаздываем, так что послушаешь эту историю в другой раз.

Спешить нам некуда, но ссылаться на вечную нехватку времени – отличный способ набить себе цену.

Чернышов бросает пристальный взгляд на Машу, в ответ на что та смеется и спрашивает:

– Что, не узнаешь?

– Это Маша, – вторгается в наш разговор сын.

– Ясно, – откашливается Руслан.

– Сдаешься? – интересуется она.

– Без боя, – он дергает губы в сдержанной улыбке, и это делает его похожим на человека, привыкшего держать с людьми дистанцию.

Он всегда таким был. Даже в двадцать один.

– Общежитие. Комната четыреста сорок… ничего не приходит на ум? – подсказывает Маша. – Я мыла полы, а ты мимо проходил…

– Извини, – снова откашливается Руслан. – Не помню такого, но в любом случае рад снова видеть.

Мне хорошо известно, сколько девчонок вилось вокруг него в университете. Не легион, конечно, но я была знакома как минимум с двумя безнадежно в него влюбленными, так что я не удивлена.

– Да и ладно, – взмахивает Маша рукой. – Зато я тебя помню. Сочувствую, – кивает на его руку. – Без рабочей правой руки в быту труба.

– Он левша, – произношу, встряхнув свою сумку.

Кожей чувствую, что это замечание было лишним.

Это личное, а я не хочу иметь дело с его “личным”.

Подняв глаза, вижу, как пристально он смотрит в мои лицо.

– А, ну, тогда повезло! – резюмирует Машка.

– Охуенно повезло, – еле слышно произносит Руслан, продолжая смотреть на меня.

– Что? – переспрашивает она, не расслышав.

– Ты возьмешь его сегодня? – перебиваю ее, понимая, что лимит проведенного в его обществе времени у меня исчерпан.

Я не могу стоять и вот так с ним болтать. Это же противоестественно. Может быть, эти полгода все же пошли на пользу?

Опустив глаза, он смотрит на Мишаню и легонько чешет его за ухом, спрашивая:

– Закажем чего-нибудь поесть?

– Пиццу! – воодушевляется сын.

– Только обойдитесь без картошки фри, – прошу Чернышова.

– Как скажешь, – отвечает он, посмотрев на меня.

Тихие нотки его голоса пробираются под кожу. На секунду мне кажется, будто из воздуха выкачали кислород, так тесно мне становится в этом коридоре.

– Хочу картошку фри! – канючит Мишаня.

– Хочешь язву желудка? – смотрю на него.

– И гастрит, – обезьянничает.

Улыбаюсь, бросив взгляд на его отца.

Будто хочу разделить с ним тот факт, что этого маленького человека сделали мы.

Это происходит машинально.

Он ловит мой взгляд. Открыто и прямо.

Это смущает.

Наклонившись, я быстро целую щеку своего ребенка и на прощание бормочу:

– Никакой картошки фри…

Мы уходим, и я не спрашиваю о том, как они доберутся до дома.

В конце концов, отцу моего ребенка тридцать два, и он в состоянии решить такую тривиальную задачу.

Когда морозный воздух улицы набрасывается на мои щеки, понимаю, что испытываю облегчение, а это означает, что я сбежала.

Глава 16

Оля

Наши дни

Снег все-таки пошел, и моя подруга, кажется, разучилась управлять автомобилем в таких погодных условиях. Снег засыпает лобовое стекло, и всю дорогу до ресторана, в котором, по ее словам, почти итальянские равиоли, она шипит и матерится то на своих соседей по дорожной полосе, то на светофоры.

В душе скребутся кошки.

Я начинаю волноваться о том, как Чернышов вместе с нашим сыном доберется до дома.

Загрузив приложение такси, я проверяю готовность машин отреагировать на вызов в районе травмпункта. Ожидание дольше обычного, но глухой ситуацию назвать нельзя.

Вернув телефон в карман куртки, напоминаю себе, как глупо недооценивать отца моего ребенка. Он не из тех людей, которые могут застрять где бы то ни было только потому, что движение в городе перегружено из-за снегопада. В крайнем случае, он всегда может позвонить моему брату.

Еще полтора года назад я не доверила бы ребенка Чернышову даже на полчаса.

Он не знал, что с ним делать.

Не понимал, как с ним общаться, потому что пропустил почти все важные события в его жизни. Он не застал даже тот момент, когда Миша в первый раз сказал «папа». В ту пору мой бывший муж начал играть в теннис с сыном губернатора, но даже тогда я не злилась на него, понимая, как важны эти связи.

Мое терпение не лопалось даже тогда, когда у Миши резались зубы, и за два дня я ни разу не ела, но когда осталась совсем без сил, позвонила мужу. Он был на охоте где-то за городом. И он не взял трубку. Тогда я позвонила своей матери, а она была по самую крышу завалена работой и проверкой контрольных работ учащихся городской гимназии.

Я плакала. Одна в доме, из которого не могла выбраться неделями. Максимум на что меня хватало – побродить с коляской вокруг этого дома в ожидании, пока мой муж наконец-то вернется домой. Он возвращался такой же уставший, как и я.

Я не грузила его проблемами.

Я знала, что когда-нибудь это закончится.

Я знала – все, что мы имеем, это результат его упорства и труда, и все это обходится недешево.

Я была уверена в том, что мой муж меня любит.

Он всегда хотел дотронуться и пытался не отключаться в тот момент, когда его голова касалась подушки. Со временем я перебралась в комнату к Мише, чтобы не мешать Чернышову спать, хотя он всегда спал как убитый, пока я готовила ему свежие рубашки на утро.

А потом случились эти презервативы.

Наблюдая за тем, как снег тает на лобовом стекле, я прогоняю эти воспоминания.

Я таскала их в себе слишком долго. Сейчас все это уже не имеет значения. Все это в прошлом.

Через полчаса мы все же добираемся до ресторана.

Внутри все действительно очень итальянское. Зелено-бежевое и с панорамами известных видов на стенах. Нам выделяют столик у окна, Маша садится напротив и просит нам вина.

После безумным скачкам по городу ее щеки горят.

– Мне нужно выпить, – говорит возбужденно. – Я теперь неделю за руль не сяду.

– Поддерживаю, – отзываюсь, осматривая присутствующих.

Знакомых мне лиц здесь нет.

На этой неделе я хожу по ресторанам чаще, чем за весь этот год.

– Мужик через два столика на тебя пялится, – объявляет подруга.

– Может на тебя? – прыскаю от смеха.

– Нет, – цокает она. – Он явно по брюнеткам. Ну, и что ты думаешь? – интересуется, опустив подбородок на сложенные в кулаки ладони. – Насчет школы?

– У меня не так много накоплений, – говорю ей.

Вообще-то, у Миши довольно приличная сумма от алиментов его отца, но я этими деньгами предпочитаю не пользоваться. И сейчас во мне кипит потребность добиться чего-то самой, а не за его счет.

– Я тебе одолжу, – решает она проблему. – Будешь отдавать частями.

– Мне нужно подумать.

На самом деле, я уже почти загорелась этой идеей, но спешить все равно не стоит.

– Это правильно, – кивает Машка. – Можно вопрос? – говорит осторожно.

Обычно, когда вопрос задается таким тоном, не стоит ждать ничего не нарушающего личные границы, тем не менее, отвечаю:

– Конечно…

Официант меняет нам бокалы и разливает по ним вино.

Она ждет, пока он удалится, после чего спрашивает:

– Почему вы развелись?

Я знаю, что она поделилась со мной очень тяжелыми воспоминаниями, но если я расскажу ей о том, как он неделями жил в гостиницах, лишь бы не видеть свою “чокнутую” жену, это станет похоже на прием у психоаналитика. Я не привыкла откровенничать с людьми. Это у меня врожденное.

– Ему было не до нас. Он выбрал карьеру, а не семью, – говорю ей. – В какой-то день я просто собрала Мишу и переехала в свою квартиру. Отправила ему заявление на развод, а он его подписал, – даю ей ту версию, которая оставит за кадром тот адский год нашей с Чернышевым совместной жизни.

– Что… вот так взял и подписал? – бормочет она.

– Да… – пожимаю плечом.

Правда, только спустя неделю.

Тогда на секунду мне показалось, что он за нами придет.

Я не знала, что тогда стану делать. Я думала о том, что скажу ему, если он придет. Все то, что закопала так глубоко, словно этого не было. Те презервативы. Его измену, которая отравляла меня, как яд. Вот что я собиралась ему сказать. Что все знаю.

Но он за нами не пришел.

Я ничего не взяла из того дома. Ни одной нитки, кроме наших с Мишей вещей. Я хотела задеть его этим, чтобы он забрал себе все свои «достижения». Чтобы знал – мне ничего от него не нужно.

Машка хмурится, явно подбирая слова.

– Ты его любишь? – спрашивает вдруг.

Поперхнувшись вином, я открываю рот, но тут же его захлопываю.

Слова застревают в горле. Любые.

На лице подруги виноватая гримаска.

– Вот это ступор, – констатирует она. – Эпичный.

– Нет! – говорю, очнувшись. – Я его не люблю. Я его не знаю. Мы не общаемся.

– Что-то не похоже, – крутит вокруг своей оси бокал.

– О чем ты?

– Насчет того, что ты его не знаешь. По-моему, очень хорошо знаешь.

– Знать и понимать человека, это разные вещи.

– А ты пыталась его понять? – откашливается она.

Вопрос заставляет вибрировать мои легкие.

Разве он пытался понять меня? Хотя бы один гребаный раз?!

Он начал замечать меня только тогда, когда в стену полетела первая тарелка.

– Ты решила стать его адвокатом? – спрашиваю раздраженно.

– Нет, боже… – трясет она головой. – Я просто слишком много времени провела с психоаналитиками. Это сказывается. Ну, так за твой развод? – предлагает соединить наши бокалы, но в ее глазах я не вижу никакого раскаяния.

Молча ударяю своим бокалом о ее, вызывая тихий звон. Он звучит, как сигнал гонга, закрывая тему нашего разговора, но даже спустя два часа, опускаясь в свою ванну, я чувствую, как клокочут в груди давно забытые терзания, от которых в виске снова эта пульсирующая боль.

Пытаюсь вылечить ее таблеткой шипучей соли для ванны с запахом малины.

Как только она растворяется в воде, лежащий на умывальнике телефон начинает звонить.

Обтерев о полотенце руку, тянусь за ним и вижу на экране фамилию бывшего мужа, будто его и так сегодня было мало.

– Алло? – говорю в трубку.

– Папе плохо, – сообщает Мишаня. – У него температура. Тебе нужно забрать меня домой.

Глава 17

Оля

Наши дни

– Спасибо… – толкнув руками дверь, выбираюсь из такси.

Оно доставило меня к входным воротам жилого комплекса, в котором я никогда не была, но часто натыкалась на рекламу в интернете.

Введя на домофоне код, чуть запрокидываю голову и смотрю на семнадцатиэтажную высотку с застекленным фасадом.

Выглядит очень современно и стильно, вестибюль тоже не подкачал: зеленый мрамор и кожаные диваны.

Зайдя в лифт, я выбираю пятнадцатый этаж и смотрю на свое отражение в зеркале напротив. Мне пришлось собраться за пять минут, поэтому волосы так и остались заколоты на макушке, но сейчас я их распускаю и убираю за уши.

Я могла не торопиться, все равно ждать такси мне пришлось пятнадцать минут.

Я не заезжала в аптеку, потому что меня об этом не просили.

Во-первых, еще давным-давно я выдала Чернышову список того, что всегда при любых обстоятельствах должно быть в его аптечке, если он собирается забирать себе сына на выходные, так что в его распоряжении лекарства на все случаи жизни.

Во-вторых, я не уверена в том, что моя забота вообще ему нужна.

Выйдя из лифта, сворачиваю налево, следуя высланным мне инструкциям.

Я никогда не была в его квартире и не знаю, чего ожидать, но стараюсь не строить вообще никаких ожиданий.

Я просто заберу своего ребенка и уйду.

Дверь мне открывает Миша, и в его глазах серьезность, которая, бывает, на него накатывает.

На сыне пижама, которая ему явно маловата.

Закрываю на это глаза.

– Я дал папе воды, – отчитывается, пропуская меня в широкий холл.

Он оборудован шкафом-купе, банкеткой и комодом. Все очень сдержанное и очень гармонирует со стенами, полом и потолком, из чего делаю вывод – здесь работал дизайнер.

Чернышов появляется из-за угла, и выглядит он плохо.

На нем домашние спортивные штаны и белая футболка. Он босой. Глаза покраснели, волосы взлохмаченные.

– Я съел два кусочка пиццы, а папа не стал есть. У него нет аппетита, – продолжает вводить меня в курс дела Миша.

– Иди, одевайся, – голос Чернышова хриплый. – Проходи, – обращается он ко мне.

Какая-то сверхъестественная сила мешает мне сделать хотя бы шаг от порога.

– Я подожду здесь, – говорю, кладя руки в карманы куртки.

– Мы что, не будем лечить папу? – глаза Мишани становятся встревоженными, когда он смотрит на меня.

– Папа сам справится, да? – смотрю на Руслана, прося мне подыграть.

– Да, я сейчас лягу спать, – заверяет он сына. – Иди, одевайся.

– Но когда болеют, надо заботиться, – настаивает тот.

– Мишань, мне нужно поспать, – бормочет Чернышов.

Сын терзается еще какое-то время, а потом уходит, понурив голову.

Проводив его глазами, Чернышов молчит.

Присматриваюсь к его лицу.

Оно напряженное.

На скулах то появляются, то исчезают желваки. Шея блестит от пота, взгляд расфокусированный и стеклянный.

– Ты что-нибудь принял? – спрашиваю хмуро.

– Да, – подойдя ближе, он нажимает на выключатель, добавляя больше света, и просит. – Можешь помочь? Нужно чуть-чуть ослабить, – указывает на застежку своего бандажа. – Здесь и на спине.

Остановившись в шаге от меня, сипло и не очень разборчиво добавляет:

– Заклинило.

Я так давно его не касалась, что сейчас это сродни тому, чтобы касаться незнакомца, именно поэтому я медлю, а когда поднимаю глаза, вижу, что моя задержка от него не укрылась.

Он молчит, глядя на меня, чуть стискивает зубы и разводит губы в механической улыбке, которая не касается его глаз.

Достав из карманов руки, сжимаю и разжимаю пальцы, прежде чем взяться за застежку перевязи.

Пальцы касаются его груди. Через футболку я чувствую, какой он горячий. Вижу, что его тело чуть потряхивает.

– Что ты принял? – поднимаю на него глаза.

Он часто дышит через нос.

– Жаропонижающее. И обезболивающее.

– Давно? – чуть ослабляю лямку.

– Не очень.

Кружу глазами по его лицу, замечая, как по виску бежит пот. Он бледный. Морщина на его лбу стала глубокой, как маленький желоб.

– У тебя что-то болит? – обхожу его и берусь за застежку на спине.

Футболка прилипла к его лопаткам. Я вижу очертания мышц и впадины крупного позвоночника.

– Рука. Видимо, укол перестал действовать.

Я снова хмурюсь.

– У тебя жар, – говорю ему.

– Надо поспать.

Подумав секунду, я предупреждаю:

– Сейчас отстегну, придержи руку.

Я щелкаю застежкой, и бандаж съезжает с его плеч. Быстро обойдя Руслана, отлепляю липучки и стягиваю каркас с его руки.

– М-м-м… – морщится он от боли, перехватывая мое запястье. – Подожди…

Его локоть распух и покраснел. Я не знаю, как он выглядел до этого, но сейчас он выглядит сильно воспаленным!

– Чернышов… – говорю шокировано. – Я вызову скорую…

– Скорую? – слышу испуганный вопль Миши.

Быстро возвращаю бандаж на место, и Руслан чертыхается, опускаясь на банкетку.

Трясет головой и зажимает пальцами переносицу.

Я чувствую, как меня охватывает волнение.

Вызвав скорую, я все же разуваюсь и снимаю куртку.

Поднявшись с банкетки, хозяин этой квартиры бредет по коридору и скрывается за углом. Я отправляюсь следом и попадаю в большую квартиру-студию, которая еще и двухуровневая. Прямо за углом лестница на второй этаж, интерьер очень стильный, вид из окна – вишенка на торте.

Руслан расхаживает туда-сюда. Морщится. Кажется, ему очень больно.

– Где аптечка? – требую у него.

– Я знаю, где она, – следуя за мной по пятам, говорит Миша.

– Неси, скорее, – прошу его.

Пройдя на кухню, я открываю все подряд ящики и нахожу стаканы.

Миша тащит небольшой пластиковый ящик, набитый лекарствами. Найдя обезболивающее, развожу его с водой и вручаю Чернышову.

Он пьет, не споря.

Кажется, он вообще перестает соображать, что вокруг него происходит.

Это пугает меня, и я жду скорую, кружа по комнате и каждые пять минут глядя на часы.

Его увозят спустя полчаса.

Миша тихо плачет, поджав свой детский подбородок и утирая кулаком слезы.

– Мы ппп-поедем с па-па-папой? – спрашивает, неловко надевая свои ботинки.

– Да.

Я просто не могу вернуться домой!

Он выглядел ужасно, когда покидал свою квартиру. Его трясло. Он передвигался почти дезориентировано.

Меня и саму трясет, я действую на каком-то автопилоте.

Быстро одеваясь, я не знаю, что мне делать.

Я не могу рыться в его вещах.

Я не хочу найти среди его трусов женский лифчик или кружевные стринги.

Если ему понадобятся вещи, пусть их соберет мой брат.

– Мишань, скорее, – подгоняю, потому что наше такси приехало.

Я взвинчена оттого, что машину опять пришлось ждать вечность.

Всю дорогу до больницы Миша всхлипывает, растекшись по детскому креслу.

В своем комбинезоне он такой неповоротливый, что переставляет ноги, будто неваляшка, но не жалуется, пока я тащу его за руку по дорожке к больничному корпусу, куда должны были доставить его отца.

У меня уходит вечность на то, чтобы узнать, где его искать.

К тому времени, как мы с Мишаней находим его отделение, мне кажется, что я выжата, как лимон.

В маленьком холле шесть стульев и окно.

Мы вообще не должны здесь находиться, часы для посещений давно закончились, и каждую секунду я боюсь того, что как только нас обнаружат – заставят очистить этаж, но, когда мимо проходит медсестра, ей нет до нас никакого дела.

Я снимаю куртку и помогаю сыну расстегнуть комбинезон.

– Посиди здесь, – прошу его. – Я сейчас вернусь.

– Папа там? – круглыми глазами он смотрит на дверь.

На его щеках следы от засохших слез, из носа течет.

Ему нужно умыться.

– Да, там, – встав с корточек, я нахожу в кармане куртки телефон.

Почти девять вечера.

С колотящимся сердцем я проскальзываю в дверь хирургического отделения и выдыхаю с облегчением, когда вижу пустую стойку дежурной медсестры.

Меня выставят отсюда взашей, если увидят.

Едкий запах лекарств забивает нос.

Дверь в первую палату открыта, и я заглядываю внутрь, бормоча:

– Твою мать…

Внутри темно, и там человек шесть, не меньше.

– Руслан… – зову полушепотом.

Когда не получаю ответа, зову еще раз, только громче.

– Нет такого, – слышу ворчливый голос в ответ.

– Извините… – быстро убираюсь я.

В следующей палате его тоже нет, и в следующей тоже.

– Чернышов… – просовываю голову в дверь палаты номер пять.

Где-то за спиной хлопает дверь.

– Ру…

– Я здесь…

Оставив открытой дверь, чтобы свет из коридора попал внутрь, я проскальзываю в палату и отчаянно извиняюсь перед всеми этими людьми.

Я вижу знакомые серые спортивные штаны на кровати у стены и, стараясь не шуметь, иду туда.

Он лежит на спине. Глаза зажмурены, на лице болезненная гримаса.

Присев на корточки, я упираюсь коленями в пол и прикладываю свою ледяную ладонь к его горячему лбу.

– Пффф… – выдыхает.

– Тебе вкололи обезболивающее? – спрашиваю взволнованным шепотом.

– Не знаю…

– А врач тебя осмотрел?

– Нет.

– Нет? – возмущаюсь я. – Ты здесь уже два часа почти!

– Не кричи… меня долго оформляли.

– Где твой телефон?

Я звонила ему три раза!

– Не знаю.

Моя ладонь нагревается мгновенно. Кладу ему на лоб другую руку. Почти не отдавая отчета своим действиями, глажу его щеку, большим пальцем обводя возникшую там скобку.

Под моими пальцами так хорошо знакомые контуры. Я была дурой, когда думала, что касаться его, все равно, что касаться незнакомца. Даже его щетина колется все так же, но я никогда не повторю этого фокуса за пределами этой комнаты.

Я не хочу возвращаться в прошлое, а будущего у нас нет. То, что было между нами когда-то невозможно вернуть. Я другая. И он тоже другой.

– Ты горишь весь… – шепчу.

Я начинаю паниковать, потому что ему действительно очень плохо.

Может быть, он думает, что я его галлюцинация, потому что молча сопит и принимает мое присутствие, как данность.

Повернув лицо, он утыкается носом в мою ладонь и, сделав рваный вдох, рычит:

– Сука, как же больно…

Этот стон приканчивает все мои сомнения.

– Я найду врача, – вскакиваю на ноги.

Выйдя в коридор, пулей проношусь мимо все еще пустого поста медсестры.

– Иди сюда, – зову сына, выглянув за дверь отделения.

С возней он тут же съезжает со стула и шлепает ко мне, шурша комбинезоном и медицинскими бахилами.

Усадив его на маленький диван в углу, я вышагиваю вдоль поста и почти готова орать, когда в коридоре все-таки появляется медсестра.

На ее лице удивление, но я начинаю говорить раньше, чем она успевает открыть рот.

– В пятой палате пациент Чернышов. Ему очень плохо, вызовите врача.

Опомнившись, она возмущенно велит:

– Покиньте отделение!

– В пятой палате пациент Чернышов Руслан Робертович, – повышаю я голос. – Это мэр города. Если вы не хотите, чтобы я всю больницу на уши поставила, вызовите ему врача!

Самое ужасное заключается в том, что я действительно готова это сделать.

Я не уйду отсюда, пока не удостоверюсь в том, что ему окажут долбаную помощь.

Медсестра хлопает глазами, переваривая мои слова, а потом принимает совершенно безразличный вид и цедит:

– Какой дурдом.

С независимым видом пройдя за стойку, она снимает трубку на телефоне и, понизив голос, что-то в нее излагает.

Никто не пытается меня гнать, даже когда в отделении появляется врач. Он только бросает на меня недовольный взгляд и скрывается в палате.

– Вызови наверх анестезиолога, – велит на ходу десять минут спустя. – Готовьте к операции. Побыстрее.

После этого все вокруг приходит в легкое движение.

Когда санитарки вывозят Руслана на каталке, Миша спрыгивает с дивана.

– Папа… – семенит он туда.

Я вижу, как из-за спины женщины появляется здоровая рука Руслана и треплет Мишанины волосы. Слышу тихий хриплый голос и прячусь в угол, чтобы меня не было видно.

Кажется, мой аффект постепенно уходит, а с ним приходит понимание, что делать здесь мне больше нечего.

Надеюсь, от боли у него случится приступ амнезии, и он забудет о том, что я была здесь, а если нет, это не важно.

Он восстановится, и его жизнь вернется на круги своя, и он забудет о том, что я вообще существую, как делал миллион раз.

Когда моего бывшего мужа увозят по коридору, я прошу медсестру выделить ему отдельную палату, но это не просьба, а ультиматум. Я угрожаю связями, и это работает. Отдельная палата у них есть, и, уходя из нее, я вешаю в шкаф его куртку, которую мне передали черт знает откуда. Найденный в кармане куртки телефон я выкладываю на прикроватную тумбочку. Туда же кладу ключи от квартиры.

А потом делаю то, о чем меня просили.

Вместе с сыном покидаю отделение.

Глава 18

Руслан

Наши дни

– Сейчас измерим температуру, и я вас оставлю в покое, – с легкой суетой медсестра передает мне градусник.

Мой рабочий телефон звонит без перерыва. В итоге просто бросаю его на тумбочку, чтобы взять паузу.

Понедельник – исторически загруженный день в моем рабочем трафике, но ощущение такое, будто находясь на больничной койке, я работаю плотнее, чем в администрации.

– Доктор зайдет через часик, – говорит женщина, собирая свои инструменты на лоток. – Подколоть обезболивающего?

– Не надо.

– Если что, зовите.

Киваю, водя пальцем по тачпаду ноутбука. Изучаю планы повесток сегодняшних комитетов, решая, к какому из них удаленно присоединиться.

Медсестра бесшумно выходит из палаты, оставляя меня одного.

Сбросив с кровати ногу, съезжаю на подушке и ставлю ноутбук на живот.

В горле немного сухо. Мне нужно пить больше жидкости, но я нихрена не дисциплинированный.

С тех пор, как два дня назад я пришел в себя на этой койке, вокруг все перемещаются достаточно бесшумно.

Я отдыхаю на больничной койке впервые в жизни. Я на пятьдесят процентов не помню, как вообще сюда попал, так херово мне не было никогда. Осложнение в результате воспаления участка ткани, фрагмент которой был удален. Это самое неудачное падение в моей жизни.

Когда пришел в себя и смог самостоятельно отлить, первым делом вызвал главного, чтобы как минимум поздороваться, а как максимум воспользоваться своим административным ресурсом. Главврач был готов к встрече и заверил, что сдохнуть под носом у дежурных врачей мне бы не дали. Просто произошла путаница, в которой еще предстоит разобраться.

Врачи здесь отличные, с этим я не спорю. Персонал тоже профессиональный, и я надеюсь, что сдохнуть мне действительно не дали бы.

Дверь опять открывается, запуская в палату Мишаню. Сын уверенно топает ко мне, его комбез шуршит, в руке маленький черный пакет.

– Привет, пап, – объявляет сын.

Подняв глаза, смотрю на дверь за его спиной.

Секунда, и в проеме возникает Саня Романов. Проходит внутрь, закрывая за собой дверь, и от этого его действия мое нутро ошпаривает разочарованием.

Два дня.

Два дня я жду, что она придет, но она передает Мишаню своему брату, самоустранившись от любых наших контактов, и я вдруг понял, что такое положение вещей меня не устраивает.

Я хочу ее увидеть.

Понимаю и принимаю этот факт, испытывая внутреннее волнение, которое, был уверен, уже просто неспособен сгенерировать.

Я ошибался.

Я все еще могу испытывать волнение, почти как пацан, представляя, что в дверь моей больничной палаты войдет бывшая жена.

Сейчас я не рассматриваю такого формата нашего общения, которого мы придерживались последние полгода. Внезапно он перестал меня устраивать.

Я не до конца понимаю, что собираюсь творить. Собираюсь ли со всего маха шагнуть в находящуюся под напряжением стену, чтобы током мне выбило все пробки, или предпочту воспользоваться своим инстинктом самосохранения, как человек с мозгом и мышечной памятью.

– У тебя борода, – Мишаня кладет на край моего матраса свой пакет и начинает извлекать оттуда гостинцы.

У моего сына очень четкое понимание того, что нужно делать, когда твой близкий болеет.

– Я сегодня не съел свой банан. Отставил его тебе. Вот… – выкладывает на матрас банан. – И мой йогурт тоже. И я купил тебе жвачки…

Глядя на то, как его крошечная рука опять ныряет в пакет, очень старательно прячу улыбку и замечаю, что Романов занят тем же самым: уперев в бока руки, сверху вниз наблюдает за моим сыном с веселой дурковатой заинтересованностью.

– Иди сюда… – убираю в сторону ноутбук.

Протянув руку, маню Мишаню пальцами. Когда оказывается рядом, накрываю ладонью щуплую шею под воротником комбинезона и прижимаю к себе. Чмокнув черноволосую макушку, говорю:

– Спасибо.

Сын хихикает и выворачивается, а я ослеплен пониманием, что важнее его в моей жизни ничего нет.

Я люблю своего сына. Ребенка, которого я делал с полной самоотдачей и вовлеченностью в процесс. Возвращаясь домой в мыле, я трахал его мать, даже когда у меня от усталости слипались глаза. Она целый год не могла забеременеть, носилась по врачам, сдавала какие-то анализы. От меня требовалось только исполнять свои обязанности, и я исполнял без напоминаний. Мне было двадцать пять, и я хотел свою жену так же, как в день нашего знакомства.

Миша терпеливо ждет, пока я съем его банан. Романов делится новостями. О том, что я нахожусь здесь мало кто знает, очередь из посетителей мне не нужна, но я рассчитываю сегодня вернуться домой, а для перевязок найду выезжающего на дом человека.

Когда они уходят, снова остаюсь один.

Человеческий мозг устроен так, что старается сохранять в памяти только хорошее, а от плохого избавляется. В противном случае просто не выдержала бы психика, но у меня всегда с памятью был полный порядок. Я помню все. И хорошее, и плохое.

Помню, как работал по одиннадцать часов в сутки. Даже лежа в постели с закрытыми глазами, я работал. Думая, даже когда сплю. Я знал, что вскарабкаться на вершину в этом городе смогу только с разбега и что попытка у меня будет только одна. К тому времени я получил полное представление о том, как работает система, чего могу в ней добиться и кто мои конкуренты.

Я просто шел к своей цели, отодвинув все остальное.

Свою семью.

Я делал это и для них тоже, хотя моя жена уверяла меня в том, что я ни о ком кроме себя не думаю. Она так на этом настаивала, что в какой-то момент я и сам начал в это верить. В какой-то момент я просто потерял с ней контакт. Она отправляла в мусорное ведро цветы, которые я приносил, наши ссоры стали нашим ужином. Иногда мне хотелось просто выебать ее так, чтобы она два дня просто не в состоянии была в каждой мелочи искать смысл и дерьмо, но в какой-то момент я перестал ее хотеть, потому что просто не знал, как до нее дотронуться.

Я не знаю, что сделал бы по-другому. Для этого мне нужно было понимать, что творится в ее голове, но туда она никогда меня не пускала. Вместо этого она собрала вещи и ушла вместе с нашим сыном.

Это не было неожиданностью. Я собирал свои гораздо чаще, но она собрала свои не для того, чтобы возвращаться. Она от меня ушла. Ушла, измотав так, что страх ее потерять, затмила злость. Я не знал, что мне делать. Неделю я злился и пытался найти выход, в поиске которого она нихрена не помогала. И тогда я решил сделать то же самое – забить на нас с ней здоровенный болт.

Я не оглядывался назад. Каждый раз, когда оглядывался, видел тупик.

Встав с кровати, подхожу к окну.

Моя кровь бурлит. Бесится в венах.

Если я приму решение, пути назад не будет. Последствия будут либо очень печальными, либо наоборот.

Сжав кулак, ударяю им о подоконник.

Глава 19

Оля

Наши дни

– Миша, одевайся, – говорю строго, проходя мимо стола, за которым он сидит. – Дедушка уже выехал.

Закусив кончик языка, сын старательно обводит цветным карандашом застывшего в полете человека-паука. Мой рабочий стол завален его раскрасками и фломастерами. Глядя на склоненную голову, я чувствую шевеление в груди.

Он точная копия своего отца. Настоящая дьявольщина. Еще полгода назад по тому, как он орудует руками, я поняла, что мой сын – левша. Чему тут удивляться? Все закономерно!

– Сейчас! – хнычет он. – Только ногу осталось докрасить…

– Докрасишь у бабушки, – подойдя к комоду, выдвигаю ящик и раздумываю, глядя на свое белье, уложенное в идеальном порядке.

Камиль заедет через час.

Я тысячу лет не просила родителей посидеть с ребенком. Тем более, в середине недели. Мать не была в восторге, зато отец был только “за”. У него хватает свободного времени, ведь он на пенсии уже миллион лет.

Миша останется у них на ночь, а я… где останусь я, не знаю. Я еще ничего не решила.

Когда раздается звонок в дверь, я рычу:

– Миша! Одевайся.

Соскользнув со стула, он несется к дивану, на котором я разложила его одежду.

Стащив с мокрых волос полотенце, забрасываю его в ванную и иду открывать, но на пороге не отец. Это курьер, и у него в руках гигантский букет розовых хризантем в розовой оберточной бумаге.

Безумно красивый.

Я пялюсь на него в ступоре, через порог улавливая тонкий свежий аромат цветов.

– Ольга? – спрашивает парень из доставки.

– Да… – смотрю на него.

– Вот тут распишитесь, – протягивает мне пластиковый планшет с карточкой доставок.

Быстро поставив подпись, забираю цветы. Букет тяжелый. Закрывая дверь, выхватываю закрепленную в центре записку.

Этот почерк я узнаю мгновенно.

Что-то, а почерк у моего бывшего мужа та еще “свистопляска”. Полное игнорирование классического исполнения прописных букв. Твердые печатные знаки с “авторским” подходом, которые легко читаются, но даже несмотря на это, мне требуется пара секунд, чтобы вникнуть в суть.

“Спасибо за помощь. Буду должен”.

От брата я знаю, что с ним все хорошо. Его прооперировали за два часа, и он пришел в себя утром. Бодрый и выспавшийся. Его выписали вчера, но я не стала звонить ему и просить взять себе ребенка. Не стала, и все. Мы не договаривались насчет выходных, если на этих выходных он захочет увидеть сына, может просто написать.

Новый формат нашего общения меня нервирует. Общаться с ним так, будто он старый друг… я не знаю чего хочу. Я бы предпочла вообще его не видеть. Когда он рядом, я не могу связно думать…

Переведя глаза на цветы, поджимаю губы и думаю, что с ними делать.

Понятия не имею, что конкретно он помнит. Он был так плох, что ему простительно вообще ничего не помнить. Для меня это было бы идеально, но эта записка, как хитрая ловушка, потому что не дает никакого четкого понимания, за что конкретно он меня благодарит.

Я не хочу гадать, сделал он это специально, или нет, и то и другое очень в его стиле.

Размер букета настолько вызывающий, что это нельзя просто проигнорировать.

Гигантский букет чертовых хризантем.

Он что, сам его выбирал?

Плевать.

Терзая глазами розовые лепестки, принимаю решение не отправлять их в мусорку. Они безбожно красивые, и я уже влюбилась в них.

У меня нет подходящей вазы. Пятнадцать минут я вожусь с букетом, не зная, куда его пристроить. Это сбивает все мои планы, потому что, даже передав Мишу своему отцу, я все еще не решила эту проблему.

Это просто букет, но даже им Чернышов умудрился выбить меня из колеи. Я выхожу из дома с опозданием. Заставив Камиля ждать десять минут. Я оставила цветы в умывальнике, заткнув слив пробкой, и заказала подходящую вазу на сайте доставок. Ее привезут послезавтра, и до этого момента в моем умывальнике будет жить букет.

– Привет, – говорю, сев в машину. – Я обычно не опаздываю, извини.

Мой голос звучит резковато, потому что я раздражена внезапным бардаком, который посеял мой бывший муж.

– Женщине это простительно, – улыбается Камиль. – А мужчина должен терпеть и ждать.

На нем черное пальто, рубашка и брюки.

Он очень привлекательный. На суховатой подтянутой фигуре одежда сидит отлично.

Мы едем в ресторан, и белье, которое находится под моим платьем – попытка не оставить себе путей для отступления.

– Ты потрясающе выглядишь, – открыто говорит мой спутник.

В его глазах огоньки.

Я улыбаюсь.

– Спасибо, ты тоже, – возвращаю ему комплимент.

– Мужчина должен быть не красивее обезьяны, – посмеивается он. – Как-то так должно быть, нет?

– Я ничего не имею против мужчин, похожих на мужчин, – смеюсь.

Плавно надавив на газ, Камиль трогается.

Мое настроение выправляется.

Запах терпкого мужского парфюма мне нравится. Мне нравится этот мужчина. Он уравновешенный, умный, привлекательный. Находясь с ним рядом, меня не тянет дурить или психовать. Все потому, что рядом с ним моя кровь не бьет по мозгам и не жжет вены, и это отлично.

Пока движемся по городу, Камиль рассказывает о своей работе. Не вдаваясь в подробности, которые могли бы загрузить мою голову. У него отличное чувство юмора.

У гардероба он помогает мне раздеться. Очень галантно и не распуская рук, помогает снять шубу, стоя за моей спиной. В зеркальном отражении я вижу, что его глаза смотрят на меня сверху вниз.

На мне черное платье чуть ниже колена с высоким скромным воротом. Вокруг горла белое кружево воротничка. Я похожа на строгую учительницу, но ярко-красная помада разбавляет серьезность наряда.

Зажав подмышкой сумочку, следую за Камилем и администратором.

В зале полно народу. Гул голосов и запахи еды.

Мой желудок жалобно урчит.

– Я готова съесть сразу второе, – объявляю, когда Камиль помогает мне усесться за стол. – Тебя же это не отпугнет?

– Я буду счастлив тебя накормить, – сообщает галантно.

Улыбаюсь, вскользь осматривая зал за его плечами.

Глаза цепляются за знакомые черты и резко застывают на лице Чернышова.

Чуть заросший щетиной, он смотрит на меня, не оставляя сомнений в том, что давно знает о моем присутствии.

Выражение его лица непроницаемое, но взгляд тяжелый и пристальный.

На нем серый джемпер, обрисовывающий контуры и рельефы мышц груди и рук. Поврежденная рука покоится в перевязке.

В новой концепции наших отношений я бы должна ему кивнуть. Растянуть в улыбке губы. Сделать что угодно. Что угодно ничего не значащее. Любой жест, как будто мы старые добрые друзья. Но я просто смотрю на него в ответ, не шевелясь. Как будто мне снова девятнадцать, и я вижу его впервые.

Эта блажь слетает с меня не раньше, чем в тот момент, когда рядом с его столиком появляется высокая, стройная брюнетка с черными волосами и яркими раскосыми глазами. В зеленом платье, которое второй кожей обтягивает фигуру.

Мне за шиворот будто вылили ушат ледяной воды.

Но даже, несмотря на это, я продолжаю рассматривать женщину, которую он, наверняка, трахает. Серьги в ее ушах и огромный бриллиантовый булыжник на пальце в тон серьгам.

Медленно переведя глаза на Руслана, вижу, что между его густых темных бровей образовалась складка.

Вместо дружеской улыбки мне хочется адресовать ему средний палец.

Отвернувшись, я смотрю на Камиля.

Вслушиваться в его слова мешает понимание, что у меня приступ дезориентации в пространстве.

Почему это так больно, твою мать?!

– Я пойду, помою руки, – встаю со своего стула.

Все время, пока петляю между столиками, стараюсь двигаться медленно и непринужденно, и в этот раз я не бегу. Я не позволю себе бежать. Больше никогда.

Глава 20

Оля

Наши дни

Он ждет в коридоре.

Вытянув вдоль тела здоровую руку и чуть расставив ноги в темно-синих джинсах, занимает собой проход узкого, тускло-освещенного коридора, за которым бурлит жизнь ресторана.

Пяти минут наедине с собой мне хватило, чтобы унять взбесившиеся мозги. Мне вдруг становится легко быть вежливой, но, когда говорю “привет”, холод в моем голосе такой очевидный, что мне понятно – я пытаюсь обмануть саму себя.

Я не смогу с ним дружить. У меня не получается!

Его глаза прогуливаются по моему телу. По груди, ногам. Касаются моих распущенных волос, упираются в мои глаза.

– Привет, – говорит неторопливо. – Отдыхаешь?

– Как видишь, – пожимаю плечом.

– Где Миша? – интересуется.

– У родителей.

За последние годы черты его лица стали тяжелее. Не осталось ничего юношеского. Наверное, мне нужно было не видеть его полгода, чтобы сейчас столкнуться с этим открытием и испытать шевеление где-то в животе, потому что его “новая” версия нравится моим глазам не меньше, чем та, в которую когда-то я влюбилась. Тело тоже изменилось. Он стал крупнее. Еще шире в плечах и будто еще выше.

Сжав пальцы в кулак, все же спрашиваю:

– Как самочувствие?

– Я в норме. Спасибо, что не бросила меня подыхать.

Его глаза пристально наблюдают за моим лицом.

Я снова не знаю, за что конкретно он благодарит. Память подбрасывает картинки, на которых мои руки гуляют по его горящему лицу, и меня посещает желание отвести глаза.

– Ты сегодня очень щедр на благодарности, – говорю ему. – Забудь, – прошу с ледяным спокойствием.

– У меня деловой ужин, – произносит вдруг.

Мое спокойствие разлетается вдребезги.

– Ну а у меня – личный, – ставлю его в известность.

За спиной хлопает дверь.

Метнув туда глаза, он вдруг делает ко мне шаг и теснит в сторону, пропуская проходящего мимо мужчину.

Мои лопатки касаются стены, грудь касается перевязанной руки Чернышова. Еще чуть-чуть, и он упрется своими бедрами в мои, но вместо того, чтобы отступить, когда мы снова остаемся одни, он не двигается с места, оставив между нами почти несуществующее расстояние.

Возможно, меня слишком давно не касался кто-то, кроме сына, иначе как объяснить то, что моя грудь в секунду потяжелела и соски напряглись.

Деревенею, вскидывая голову.

Глаза упираются в его шею и кадык.

Мне приходится задрать подбородок, чтобы смотреть в его лицо, когда с угрозой спрашиваю:

– Что ты делаешь?!

С частыми вдохами в нос попадает запах его туалетной воды. Может быть, этот запах ядовитый, потому что меня встряхивает.

Его лицо так близко, что я вижу каждую морщинку на лбу. Вижу цвет его глаз, даже в этом тусклом свете.

– Не знаю, – отвечает Руслан.

Кружу глазами по его лицу. Он изучает мое.

– Чернышов… – говорю предупреждающе.

Подняв здоровую руку, он кладет ладонь на стену рядом с моей головой.

– Мне больше нравится, когда ты называешь меня по имени. Понравились мои цветы?

Несмотря на праздный тон, я чувствую, как напряжено его тело, будто он боится сделать хоть одно резкое движение.

Сверлю его глаза своими, разрываясь между тем, чтобы со всем безразличием и вежливостью попросить сделать два шага назад и тем, чтобы побыть сукой, с которой он так хорошо знаком.

Я выбираю второе.

– Я их выбросила. Цвет не тот.

Секунду он смотрит на меня с наигранной серьезностью, а потом растягивает губы в насмешливой фальшивой улыбке.

– Я это предвидел, поэтому отправил еще один.

– Слишком много суеты за то, что я вызвала тебе врача.

– Моя суета – мелочь. Ты не поленилась даже заскочить в мою палату.

Молча смотрю в его глаза, пытаясь поставить свое сердце на место.

Он дал исчерпывающий ответ на все мои вопросы. Он все помнит.

– Чего тебе надо? – спрашиваю зло. – Тебе и голову заодно травмировали?

– Давай поужинаем, – твердо произносит мой бывший муж.

Я приоткрываю рот, потому что действительно шокирована.

Его лицо предельно серьезно. Глядя на него, я кручу в голове два произнесенных Чернышовым слова, нихрена не понимая.

– Что значит, поужинаем? – сдаюсь, наконец.

Втянув в себя воздух, он делает долгий выдох и говорит:

– Обыкновенно. Как мужчина и женщина.

Смятение в моей душе, как ураган. Все, что я делаю в течение следующих секунд – просто моргаю.

– Ты больной? – спрашиваю сипло.

Кажется, я задала правильный вопрос. То, что он тянет с ответом, тому доказательство.

Лавина воспоминаний делает меня дерганой. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ходила с ним в ресторан как “мужчина и женщина”. И не могу. Не могу вспомнить. Может быть, когда была беременна нашим сыном?

– Я в норме, – чеканит наконец-то. – Так что?

Упираюсь глазами в его плечо. Все это кажется мне нереальным, но его запах настоящий. Когда я снова смотрю в его лицо, мне кажется, что у меня под кожей иглы.

– У меня есть мужчина, чтобы поужинать, и для того, чтобы сходить с ним в ресторан, мне не нужно четыре года ждать своей очереди, – бросаю в него эти слова.

– Сложно пригласить жену на ужин, пока она ебашит о стену тарелки, – чуть стискивает он зубы.

– Я не твоя жена! – взрываюсь.

– Оля…

– Дай пройти… – толкаю его в грудь и проскальзываю мимо. – Передавай привет своему “деловому партнеру”, – бросаю на ходу.

Кровь лихорадочно циркулирует по моим венам, пока торопливо пробираюсь к своему столику.

Это “предложение” выбило меня непросто из колеи, а из этой вселенной.

«Поужинать. Как мужчина и женщина», – я три года жизни потратила на то, чтобы забыть о том, что он мужчина. Чтобы научиться жить без него.

Стоит только представить, что я возвращаюсь туда, в тот дом, меня тошнит, будто я снова стала той домохозяйкой, которая за год не надела ничего, наряднее футболки и спортивных штанов. И муж, которой стал путать ее с мебелью.

В моей душе яростный протест.

Тогда какого черта так скачет сердце?!

Камиль раздумывает о том, чтобы попробовать рыбное меню. Я пытаюсь сконцентрироваться на его словах, но то и дело бросаю взгляд на столик за его спиной.

Он не возвращается.

Ни через пять минут, ни через десять, а потом брюнетка отвечает на телефонный звонок и заканчивает свой ужин в одиночестве.

Я не собираюсь гадать, что это значит.

Мой аппетит улетучился. Я пью вино, не стесняясь того, что это третий бокал.

Всю дорогу до дома я пытаюсь собрать в кулак свою энергию. Пытаюсь решиться на близость с сидящим рядом мужчиной.

Когда машина Камиля заезжает во двор моего дома, я разжимаю пальцы, выпуская из ладони сумочку, которую сжимала до хруста черных пайеток.

Когда он тормозит напротив моего подъезда, я понимаю, что достаточно пьяна.

Посмотрев на него, натянуто улыбаюсь и говорю:

– Хочешь зайти в гости?

Глава 21

Наши дни

Руслан

Пока на проекционном экране мелькают слайды, по десятому кругу обвожу ручкой в блокноте сегодняшнюю дату. Прислушиваюсь к докладу представителя городского ЖКХ, понимая, что не пропустил ничего существенного, пока рассматривал две выведенные на бумаге цифры.

Четырнадцатое февраля.

Не сразу, но до меня дошло значение этой даты в пространстве и времени. Насколько я знаю, это День всех влюбленных. Помимо прочего, за неделю до этой даты почти шесть лет назад я женился.

Она хотела расписаться именно в этот день, четырнадцатого, но там все было забито под завязку. В тот год в городе был свадебный бум. На тот момент у меня были кое-какие связи, но я не особо хотел их подключать. Я всегда старался быть у кого-то в долгу только по крайней необходимости. Оля уже была беременна, и я боялся, что ее родители вырвут мне глотку раньше, чем успеем поставить свои подписи, поэтому мне было без разницы, когда нам жениться, лишь бы поскорее. В их глазах я был подающим надежды голодранцем, поэтому насильно в ЗАГС меня никто не гнал, но это было до того, как мы сделали ребенка.

Тогда все было просто.

У меня был простор для развития. У меня была она. Я считал, что у меня есть все, что нужно, и скоро должен был родиться ребенок. У меня была семья. Я бы солгал, сказав, что вперед меня гнало желание дать им все. Разумеется, я этого хотел, но мои амбиции сформировались гораздо раньше. Я делал это и для себя тоже, но никогда, ни на один день не забывал, что дома меня ждет она, и я хочу, чтобы у нее было все, что только захочет.

Моя правильная девочка была со мной.

Она была нужна мне. Я вообще никогда не собирался с ней расставаться. Я не видел других женщин, я любил свою. Любил ее запах, ее тело, любил спать с ней в одной постели и, твою мать, просыпаться.

От этих воспоминаний в башке щелкает.

Глядя на дату в своем блокноте, я подношу к губам кулак.

Я забыл про нашу первую годовщину.

Я выпал из календаря. В тот год я забыл даже про ее день рождения. Я готовил под сдачу крупнейший проект городской застройки. Это был проект тридцатилетия. Проект нового поколения. До этого я находился в погоне за этим проектом, и это была гонка на выживание. Других в моей карьере не бывало.

Я вернулся домой за полночь. Я даже не купил ей цветы.

Она меня простила.

Каждый раз прощала, и никогда не забывала про мой день рождения.

– Блять… – прикрываю на секунду глаза.

Я даже не знал, как она проводит свои дни. Я просто знал, что дома меня ждут. Знал, что в моем доме будет все как надо. Что моя правильная девочка все разложит по местам и расставит по полкам, потому что она умная и очень собранная. Я знал, что она занимается нашим сыном, пытается делать ремонт в доме, который я купил, как только сдал тот проект. Я не мог остановиться, мне нужно было хватать свои возможности. Они сыпались на меня, как семечки. Деньги, проекты, связи. В городе, в котором у меня когда-то не было даже собственного угла, у меня стало связей больше, чем у ее отца. Примерно в это же время я стал пользоваться его безграничным уважением, и этот авторитет был с приятным послевкусием. Примерно в это же время в стену полетела первая тарелка.

Разговаривать конструктивно у нас с ней никогда не получалось.

Это было всегда. С самой первой, твою мать, ссоры. Это всегда был абсолютный пиздец, который либо сразу заканчивался в койке, либо заканчивался расставанием на пару дней, но в итоге мы всегда оказывались в койке.

Но только не в тот год.

В тот год что-то изменилось. Я не помню дня без ссоры. Я был готов к конструктиву, а вот она нет. Она просто вытрахивала мой мозг так, как умеет только она. С куражом и гребаной фантазией. У нас даже секса не было. Она меня не хотела, и я ее тоже.

Но я хочу ее сейчас. Дико хочу до нее дотронуться. Хочу ее руки на себе. Хочу иметь ее на любой доступной поверхности. Хочу, чтобы царапалась, орала или выносила мне мозги, но только чтобы хотела меня в ответ. Как хотела в тот день, когда я увидел ее впервые.

Если это невозможно, дырка у меня в груди никогда не затянется. Я буду с ней до конца жизни, привыкнув к этой зудящей боли, как жил все эти три года.

Я хочу всадить кулак в стену или в лицо Камиля Тхапсаева за то, что он ее трахает, а я даже дотронуться до нее не могу. И не знаю, с какой стороны подступиться к этому клубку фатального дерьма, из которого состоят наши с ней отношения.

Но я, твою мать, не боюсь сложных задач. Теперь я боюсь легких. Теперь у меня напрочь перекошенные мозги, и я уже не тот, что десять лет назад, а она…

Она до сих пор не научилась давать сдачи своей матери. И это заводит внутри меня тот самый механизм, который когда-то я раздавил собственными руками, – давать всем сдачи вместо нее.

Все эти потребности крепнут со сверхскоростью, будто и не подыхали во мне одна за другой.

Тишина вокруг заставляет поднять глаза.

Очевидно, мне задали вопрос.

Вскользь пробежавшись по лицам, пытаюсь найти источник.

Откашлявшись, докладчик спасает ситуацию:

– Так, мы публикуем новые тарифы? Или еще раз соберемся.

Бросив взгляд на экран проектора, пробегаюсь глазами по цифрам. Посмотрев на часы, говорю:

– Соберемся еще раз. Выберите на следующей неделе дату и время вместе с моим секретарем.

– Понял, – кивает тот.

Забрав со стола блокнот, покидаю зал заседаний.

Узор на ковре в коридоре всегда вызывал у меня эстетическую блевотину, но, как и в своем доме, заниматься обстановкой вокруг себя никогда не было времени, а конкретно в этом случае его нет даже на то, чтобы поручить кому-нибудь избавиться от этой древней херни.

– К вам Алиса Соболева, – просовывает голову в дверь моего кабинета Надежда, мой секретарь.

– Пусть заходит, – встаю, подходя к окну.

Я выкроил для нее пятнадцать минут рабочего времени в знак признательности за проведенное вместе время и за то, что после того, как бросил ее одну в ресторане, она не послала меня нахер и все же пришла. Я вообще не планировал больше с ней встречаться вне зоны рабочих отношений, но не успел озвучить свою позицию вчера, так как не хотел портить ей аппетит.

Когда она заходит, понимаю, что спешу.

Алиса не из тех людей, которым нужно объяснять дважды. У нас бы ничего не вышло, если бы мне приходилось это делать, но самообладание все равно оставляет ее на пару минут, когда говорю ей о том, что хотел бы остаться друзьями.

Она не швыряет в меня вещи, не обзывает козлом, потому что никогда не посмела бы такого сделать и потому что я ровным счетом нихера ей не обещал.

Полчаса спустя я покидаю кабинет вслед за ней и предупреждаю Надю о том, что сегодня не вернусь.

Ее обведенные карандашом брови ползут вверх, глаза активно моргают.

Я никогда не уходил с работы в три часа дня, но сегодня в детском саду у Мишани какая-то тусовка, посвященная Дню святого Валентина, и я планирую на нее попасть.

Глава 22

Руслан.

Наши дни

– Погуляй пока, – прошу Борю, когда машина приближается к воротам детского сада. – Я ненадолго.

– Как скажет шеф, – отзывается мой водитель, тормозя. – Я вон там буду, на пятачке… – кивает на маленький остров расчищенного асфальта между оградой и тротуаром.

– Угу, – забрав с сиденья свою куртку, выхожу из машины.

Холодный, сырой воздух пробирается под свитер.

Наверное, свою полную физическую полноценность начинаешь ценить только тогда, когда вдруг возникают проблемы даже с самыми обычными вещами, вроде того, как помочиться, задействовав только одну руку, или просто одеться, не говоря уже о более сложных вещах, вроде спорта или вскрытия коробки молока.

С абсолютно корявыми пируэтами набрасываю на плечи пуховик и широким шагом направляюсь к крыльцу, на котором припаркованы разнообразные детские санки и ледянки.

В последнее время я бывал здесь часто.

Еще два года назад я толком не знал, где Мишанин детский сад находится. Я только оплачивал счета, прекрасно понимая, что уделяю сыну слишком мало времени. Но у меня его не было. Не было времени забрать сына из сада или возить по врачам. Не было времени отвезти его в спортивную секцию или забрать оттуда. Я прекрасно понимал, что полностью переложил ребенка на Олины плечи, но когда пытался найти хоть какой-то компромисс, всегда в осадке получался безответственным мудаком.

Это заслуженно и одновременно нихрена незаслуженно, ведь я работаю, чтобы обеспечить его будущее, и в какой-то момент меня просто достало за это оправдываться. Я решил остаться безответственным мудаком, раз ей нравится так считать.

Я снова забил болт. Со злостью и со всего размаха.

Поднявшись на крыльцо, открываю дверь и пропускаю выходящую навстречу женщину и мальчика в синей шапке.

– Добрый день… – заглянув в мое лицо, делает на своем вежливую улыбку.

– Добрый, – киваю.

В этом месте слишком много женщин на один квадратный метр, но, когда прохожу внутрь, у окна вижу знакомую крупную мужскую фигуру в черном пальто и при параде.

Разговаривая по телефону, мой старый друг Дима Миллер ослабляет галстук и упирается рукой в подоконник. Рядом с его ногой карапуз в розовом комбинезоне, младшая дочь.

Это я посоветовал ему этот сад. Уверен, Оля не выбрала бы что-то, что не разложила бы на атомы и не изучила вдоль и поперек. Несмотря на то что он частный, денег жрет не так много. Кажется, нашу совместно выработанную привычку экономить, не так легко убить.

– Перезвоню, – говорит Миллер в трубку, когда видит меня.

Широко улыбаюсь, протягивая ему руку.

– Я думал, все не так плохо, – хлопает своей ладонью по моей и кивает на бандаж.

– ЗдоровО, – говорю с ленцой. – Все не так плохо. Через пару недель сниму повязку.

В студенческие годы мы с ним пытались поднять бабла на всем, во что могли вложиться, имея люто скудные инвестиции. Теперь с ресурсами у нас с ним порядок. Он вернулся в город чуть меньше месяца назад. Последние годы он покорял соседний регион, а сейчас собирается занять одну ключевую должность здесь, у родных пенатов. В отличие от меня, он здесь местный.

– У тебя сегодня день отца? – посмеивается.

– Угу, – посматриваю наверх.

На втором этаже грохочет музыка, и потолок потряхивает от топота.

Я надеюсь, что не опоздал, и Миша все еще здесь, соответственно, шансы увидеть его мать стопроцентные.

Я приехал без предупреждения, то есть, по сути, схватился руками за оголенные провода, но это сейчас не пугает. Пережеванная масса моих мозгов стремительно обнуляет инстинкты самосохранения и, честно говоря, так намного проще жить.

– В субботу у меня новоселье, – придерживает Дима ребенка за капюшон. – Подтягивайся. Часам к двум-трем.

– Постараюсь.

На лестнице шаги. Через минуту вижу его супругу в компании еще одной девочки. Это средняя дочь, ровесница Мишани.

Лену Миллер я знаю не очень хорошо. Видел на их свадьбе лет восемь назад, а потом они переехали. Он женился после армии. Я в армии не был, я закончил военную кафедру, которая освободила от призыва и отправила в запас в звании офицера.

Глядя на высокую худую блондинку, делаю вывод, что она изменилась. Восемь лет назад она выглядела не такой худой, кажется. В любом случае мы общались опосредованно. Миллер женился на семейных связях и бабках, это был его осознанный выбор, что из этого вышло, я толком не знаю, потому что мы много лет общались урывками, когда пересекались где-то рабочими наездами.

– Привет, – улыбается мне немного механически.

– Привет, – улыбаюсь в ответ.

– Спасибо за рекомендацию, нам тут нравится, – замечает вежливо.

– Да не за что, – отхожу в сторону.

– Пошли? – смотрит на мужа.

Пожав на прощанье мою руку, он открывает для них дверь.

Пару минут бесцельно смотрю в окно на задний двор с детским городком.

Все это время в заднем кармане джинсов вибрировал рабочий телефон, и я все же достаю его оттуда, чтобы взглянуть, кого принесло. В последнее время я даю возможность звонящему обдумать необходимость звонка, и если абонент все же решается на второй звонок, делаю вывод, что мое участие оценили.

Возвращаю телефон в карман и направляюсь к лестнице.

На втором этаже коридор, за ним еще один и вход в общий зал. Решаю заглянуть туда и проверить на месте ли Мишаня, но притормаживаю напротив открытой двери в его группу, когда мельком вижу у окна рядом со шкафчиками свою бывшую жену.

Сложив на груди руки, она смотрит на улицу.

Остановившись в дверном проеме, поднимаюсь глазами вверх от ботинок, в которые заправлены ее узкие джинсы, по длинным, стройным ногам и округлой идеальной заднице. По узким плечам в синем свитере толстой вязки. Ее гладкие темные волосы с новыми каштановыми оттенками переброшены на одно плечо, открывая мне вид на тонкую шею и задумчивый профиль.

Глядя на нее исподлобья, я чувствую голод, который ширится и множится разными оттенками. Собрать в одно слово все то, чего я хочу, не получается. Рисовать картины какого-то будущего тоже. Я не знаю, что должен ей предложить. Не знаю, чего бы хотела она.

Я просто знаю, что заберу у нее этот день, и она может сопротивляться, если ей так угодно.

Глава 23

Руслан.

Наши дни

Мои ботинки издают скрип в результате контакта с линолеумом, и Оля оборачивается.

На ее лице выражение, характерное для глубокого мыслительного процесса, но оно быстро развеивается, когда наши глаза встречаются.

На ее губах ярко-красная помада. Это единственное яркое пятно на лице, не считая голубых глаз и темно-русых бровей.

Это неожиданно, и ей без сомнения идет, но я не привык видеть ее такой. Будто сегодня она решила бросить вызов повседневности. Будто на идеально чистом холсте кто-то оставил идеальную, яркую запятую.

Черт. Мне нравится. Очень нравится.

Задерживаю взгляд на алых губах, мысленно заставляя уняться вспыхивающее в крови возбуждение. Я вряд ли смогу удивить ее своей эрекцией, но желание выяснить это слишком зашкаливающее, чтобы рисковать.

Быстро скользнув взглядом по моему телу, она смотрит в мое лицо, и от резкого вдоха крылья ее носа вздрагивают.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает тихо. – Ты не предупредил.

Это правило я вычеркнул из своей программы. Оно и раньше меня бесило.

– Мои почтовые голуби сломались, – не отрывая от нее глаз, делаю шаг в комнату и издаю очередной скрип.

Она смотрит на меня так, будто хочет разобрать мое лицо на атомы.

Если это признак того, что наш вчерашний разговор отложился у нее в голове, я буду безмерно рад.

Я готов к любому раскладу, кроме такого, при котором она захочет все вернуть на свои места, поэтому терпеливо жду, осматриваясь.

На скамейке в центре аккуратно сложена знакомая шуба, и от нее исходит тонкий аромат духов, который ненавязчиво заполнил разделяющее нас пространство.

– Хочешь забрать его на выходные? – получаю ровный вопрос.

– Нет. Мне завтра рано утром на перевязку и уколы.

– Тогда, что ты тут забыл?

– Он мой сын, – напоминаю я.

– Да, когда это стало тебе удобно.

Выпускаю из носа воздух, прежде чем сказать:

– Хочешь поговорить об этом?

– Не хочу, – отворачивается. – Я его приведу. Там уже давно почти все разошлись.

Развернувшись, обходит скамейку с другой стороны, и я делаю то, чего не позволял себе охерительное количество времени. Выбросив руку над скамейкой, сжимаю пальцы вокруг ее бицепса и вкрадчиво говорю, глядя ей в глаза:

– Я никуда не спешу. Я проезжал мимо и решил заглянуть. Пусть он веселится.

Застыв, она напрягает руку. Мне требуются усилия, чтобы не сжать пальцы сильнее. Через толстые нитки свитера я чувствую тепло ее тела и тонкие кости. Я слишком хорошо знаю ее тело и то, какое оно хрупкое, особенно под моим, и напрягаюсь сильнее, чем если бы греб против течения.

Я слышу ее тихое и частое дыхание. Стараюсь не концентрироваться на ее губах, но это сложно. Они слишком яркие. У меня в животе собирается напряжение, еще чуть-чуть и у Мишани будет повод спросить, не пора мне отлить.

Высвободив руку, она понижает голос и говорит:

– Я прошу тебя предупреждать не от скуки. Когда ты появляешься вот так, ты сбиваешь наши планы. Планы есть не только у тебя одного.

– Извини, – смотрю на нее исподлобья. – Я не подумал…

И это действительно так. Я не думал о ее планах. Я действительно не думал. И она действительно права. Я осознаю это, хоть и с колоссальным опозданием. Стоя здесь, я понимаю, что неоднократно забивал болты и на ее планы тоже. Почему? Потому что она всегда мне это позволяла, и когда-то это не было для нас проблемой. Очевидно, так думал только я один. И я был неправ.

– Не волнуйся, мы давно к этому привыкли, – говорит с горечью, от которой в моей груди печет. – Твои планы превыше всего. Мы тебе не мешаем, Миша тоже усвоил этот урок, ты не замечал?

К этому я не был готов.

Может, поэтому молчу, будто получит удар в глотку.

Когда-то, еще разговаривая кое-как, сын звонил и спрашивал, когда я за ним приду, а потом перестал. Он больше не требует моего внимания. Просто ждет, когда у меня появится время.

Это гораздо больнее, чем получить удар в глотку.

Отвернувшись, она уходит, оставляя меня одного посреди маленькой комнаты, забитой детскими шкафчиками.

Запрокинув к потолку голову, я слушаю ее шаги. Как только она выходит за дверь, звуки шагов поглощает приглушенный шум музыки.

Я знаю, что не самый говенный отец в городе. Я знаю, что мне далеко до совершенства, чтобы его достичь, нужна практика двадцать четыре на семь, но я люблю своего сына. И он это знает.

Я пялюсь в пространство достаточно долго, чтобы потерять счет времени. Когда в комнату залетает Мишаня, шума становится больше, чем от бензинового мопеда.

– Пап! – у него мокрые волосы и красные щеки. – У нас была дискотека, потом мы ели жуков! – объявляет, врезаясь в мое бедро.

– Че вы ели? – улыбаюсь, почесав его за ухом.

– Мармеладных жуков! Я бы тебе тоже взял, если бы знал. Маме я взял, она уже съела.

– Так ты не голодный? – бросаю взгляд на дверь.

– Не знаю!

Зайдя следом, Оля направляется к его шкафчику и начинает доставать оттуда одежду.

– Хочешь пиццы? – смотрю на сына.

– Да! – радуется он.

– Тогда езжай с папой, – говорит его мать.

– Мам, ты же можешь поехать с нами? – перевозбужденно выдает Мишаня.

Он делает это раньше, чем я успеваю заложить это в его голову.

– Вы и сами справитесь, – вываливая на скамейку его вещи, она избегает моего взгляда.

Врезаюсь глазами в ее лицо.

Ее спокойствие нихера меня не обманывает. И хоть я должен иметь уважение к ее планам, сегодня я все равно их подвину, и я готов за это извиниться. В моем распоряжении не так много козырей, чтобы выбирать.

– Да, – говорю хрипловато. – Поехали с нами.

Послав мне предупреждающий взгляд, говорит:

– В другой раз.

– Ну, ма-а-ам! – хнычет Миша. – Пожа-а-алуйста…

Если бы взглядом можно было перерезать горло, я бы уже захлебнулся в собственной крови. Отлично, твою мать. Это охуенно комфортная для меня обстановка.

– Мишань…

– Ну, один раз. Пожа-а-алуйста…

Поджав губы, ворошит его футболки.

– Мамочка…

– Ладно, – цокает. – Одевайся.

– Ура! – подняв руки, оголтело начинает носиться по комнате.

– Боже ты мой… – бормочет Оля.

Я вижу, как ее губы растягиваются в улыбке. И это очередной удар по яйцам. Как и то, что я ловлю ее взгляд на своей ширинке.

Твою мать.

– Мишань, – не отрываю глаз от ее лица. – Со стенами поаккуратнее, они типа настоящие.

Оля усаживается на скамейку, повернувшись ко мне спиной.

Провожу рукой по волосам, пытаясь не выскочить из штанов.

После пятнадцатиминутных сборов мы выходим на улицу.

Размахивая пластиковой лопатой, Мишаня вонзает ее в сугробы, называя себя Человеком-пауком. Мы смотрели эту франшизу раз пятьсот, но каждый раз его прет еще сильнее.

– Кажется, я видела Лену Миллер, – слышу справа от себя.

Запрятавшись в капюшон, Оля торопливо идет рядом, оставив между нами расстояние не меньше двух метров. Я не вижу ее лица, слышу только голос. С женой моего друга она, так же как и я, была мало знакома. В то время я начал общаться в основном по работе, и мы нечасто зависали с друзьями, но выбирались в театр как минимум пару раз в месяц. Это хобби было традицией. Со временем и она умерла, но я даже не могу вспомнить, в какой момент.

– Они вернулись в город пару недель назад, – отвечаю на ее “вопрос”.

Она молчит, а я открываю заднюю пассажирскую дверь машины и жду, пока Миша заберется в свое кресло, которое Боря извлек из багажника после моего звонка.

– Куда мы? – слышу настороженный вопрос сзади, когда машина недвусмысленно берет направление на выезд из города.

– Тут недалеко, – отвечаю с переднего сиденья.

Это хреновое преуменьшение, дорога занимает двадцать минут на трассе, но если у моей бывшей жены и есть какие-то претензии, она терпеливо их копит, вплоть до того момента, пока мы не выходим из машины посреди экобазы отдыха, где пицца должна быть в меню, но я не уверен.

Я ночевал здесь пару раз, когда меня в корень заебывала работа. Всегда один и всегда с поганым настроением. Здесь действительно красиво, даже зимой, и это место мне нравится, может, поэтому я притащил их сюда. Потому что хотел поделиться.

– Ты в своем репертуаре, Чернышов, – упирается глазами в мои, когда открываю для нее дверь. – Ты просто, твою мать, непробиваемый.

Боря выпутывает из кресла нашего без умолку болтающего сына. Бросив на него взгляд поверх крыши машины, упираюсь в нее рукой и спрашиваю, опустив глаза на Олю:

– Что плохого я сделал? Привез тебя в гребаное СПА?

– С чего ты решил, что я хочу проводить с тобой гребаное время? – старается не орать она.

Это прогресс. Долбанный прогресс. Ведь мы давно договорились, что не орем друг на друга в присутствии Мишани.

– Я не сомневаюсь, что не хочешь, – замечаю резонно. – Чтобы ты захотела, мне нужно подыхать.

– Подыхающий ты вообще никому не нужен, – бросает сквозь зубы. – Ни твоим дружкам, ни “деловым партнерам”, ни даже моим родителям. От тебя всем нужно одно – твой статус и твои “связи”.

Выдав это, она захлопывает рот и выдыхает.

Возникшая тишина звенит в моих ушах, смешиваясь с голосом сына.

Я вижу, как в ее глазах мелькает что-то паническое.

Моя жизнь ни хрена не стоит?

Если она хотела дать мне пощечину, то у нее получилось.

– Наверное, ты права, – хриплю, отталкиваюсь от машины. – Если хочешь, Боря отвезет тебя куда нужно.

– Руслан… – зовет напряженно.

Развернувшись, направляюсь к зданию, прихватив по дороге Мишаню.

Я переоценил свои возможности. Она научилась давать сдачи гораздо лучше, чем я думал.

Глава 24

Наши дни.

Оля

Мне уже приходилось перед ним извиняться.

В те годы, когда извинение не стояло колом в горле. Когда я понимала, что еще одного дня в разлуке просто не выдержу. Когда я не сомневалась в том, что он за мной придет. Заберет меня из дома родителей, и мы сделаем для них вид, будто ничего особенного не происходит и все идет по плану. Я извинялась, и он тоже извинялся, а потом мы целый день не вылезали из кровати.

В чертовой другой жизни.

– Ольга Максимовна, – откашливается за моей спиной Боря. – Вас куда-то отвезти?

Отцепляю глаза от двух удаляющихся фигур, большой и маленькой, глядя на водителя, который когда-то знал распорядок Миши лучше, чем его отец. Боря даже забирал Мишаню из сада, помогая сыну одеваться и следя за тем, чтобы тот не перепутал ботинки, обуваясь.

Я знаю, что моего бывшего мужа окружают разные люди. И среди них полно порядочных и настоящих. Таких, которые поздравляют его с днем рождения не по инерции.

Холодный ветер забирается под шубу, которую я успела застегнуть. Я чувствую одеревенение и озноб. И мерзкий тяжелый осадок в душе.

Он должен был предупредить о своих планах, твою мать!

Но, Господи Боже.

Так больше продолжаться не может…

Я сглатываю давящий на горло ком и стараюсь улыбнуться.

– Нет, Борь, – запахиваю шубу. – Отдыхай.

– Понял, принял, – посмеивается, обходя машину.

Я не собираюсь бежать.

Сжав окоченевшие пальцы в кулаки, переставляю ноги, ориентируясь на две фигуры, которые удаляются от меня слишком быстро.

Воздух тут головокружительно свежий даже зимой. От глубоких вдохов у меня сводит нос, когда двигаюсь по дорожке к двухэтажному зданию, окруженному соснами.

Через двойные стеклянные двери вижу, как из-за стойки ресепшен выскальзывает девушка и с профессиональным участием помогает нашему мэру снять с плеч куртку. Чтобы снять ее самостоятельно, ему пришлось бы повозиться.

Миша принимается за свой комбинезон, и я тяну дверь на себя, заходя внутрь.

Чернышов удостаивает меня неторопливым и ничего не выражающим взглядом, просовывая левую ладонь в передний карман своих джинсов.

– Я буду пиццу с круглой колбасой, – сообщает Миша, усаживаясь на банкетку у стены.

– Если здесь такая есть, – бормочу, снимая с него ботинки.

– Хм… – он впадает в глубокие раздумья.

Я слышу тихие голоса за спиной. Голос администратора и голос Чернышова. Мимо проходит мужчина и скрывается в туалете.

Я даже не успела осмотреться.

Когда мы разделываемся с комбинезоном, раздеваюсь сама и отправляю наши вещи в шкаф у входа.

Ресторан двухъярусный. С оленьими головами и всем таким прочим. Мишаня незамедлительно отправляется на разведку, а я складываю под грудью руки, держась от Руслана на расстоянии в три шага.

– Следуйте за мной, – захватив со стойки меню, администратор указывает направление.

Чернышов молча трогается следом. Я делаю то же самое, косясь на его немного заросший затылок.

Занята пара столиков. Нам предлагают тот, что у видового окна. За ним окруженное лесом озеро, и все это присыпано снегом, как на какой-то новогодней открытке.

Стараясь смотреть куда угодно, только не на мужчину рядом, усаживаюсь напротив него и берусь за меню.

– Я люблю Веру, – Миша возникает перед столом, забрасывая на него руки.

– А она тебя? – интересуется Чернышов.

– Она прислала мне видео. Я тоже ей записал. Можем мы сделать фотографию? Ты, я и мама? У меня ни одной такой нет.

– Давай попозже, – бормочу, не поднимая глаз.

– Ладно, – соглашается он.

– Какие гости! – слышу над своей головой.

– Привет, – Чернышов встает со стула и пожимает руку мужчине в защитном охотничьем костюме.

Я вижу его первый раз в жизни, поэтому не знаю, как должна себя вести. Просто продолжаю листать меню, притворяясь мебелью.

– Почему не предупредил? – добродушно улыбается тот. – Сейчас все по высшему разряду сделаем.

– У тебя и так по высшему, – отзывается Руслан. – Это Оля, – кивает на меня.

– Очень приятно, – бормочу.

– Олег, – улыбается еще шире. – Почти тезка.

Он довольно тучный, и настолько же приятный.

– Так. Тебе СПА не предлагаю, – кивает на перевязанную руку Руслана. – А вот даме настоятельно рекомендую.

– Что скажет дама? – Чернышов смотрит на меня нейтрально сверху вниз.

Во мне все еще сидит раздражение от его поступка, черт возьми.

Глядя в его глаза, я даже не могу понять, раскаивается он в том, что выдернул меня за город, не предупредив, или нет. По крайней мере, теперь он в курсе, что это ни черта меня не радует.

– Все за счет заведения, – добавляет хозяин.

– Что такое СПА? – слышу заинтересованный вопрос. – А мне можно?

Забрав со стола телефон, встаю и говорю сыну:

– Ты еще маленький.

– Я уже большой! – протестует он.

– Ведите, – улыбаюсь Олегу.

– Вот, это правильно! – посмеивается он.

Покидая ресторан, настраиваюсь на то, чтобы получить удовольствие, раз уж я здесь.

Нужно быть дурой, чтобы вымещать свое зло на ком-то, кроме виновника этого торжества. Если я собираюсь перед ним извиниться, ему придется извиниться передо мной в ответ, а если он этого не сделает, то я вообще не хочу его больше видеть, но правда в том, что я не имею понятия, чего от него ждать.

Снимая с себя одежду в небольшой раздевалке СПА-комплекса, зло стираю салфеткой помаду, которой хотела замаскировать бардак в своей душе. Глупое разочарование, которого вообще не должно быть, но оно есть.

Я не знаю, чего ждала, затолкав в свою постель Камиля, который пытался быть нежным, как только мог, а я не хотела нежности. Мне нужно было другое. Я хотела чертовой необузданности, по привычке полагая, что все мужчины умеют совмещать ее с нежностью.

Наши ожидания не совпали.

Это было похоже на разговор слепого с глухим.

Господи, это было так, будто я хочу трахаться, а он хочет побарахтаться в медленной воде.

Это не делает его плохим любовником, просто мои ожидания срослись со мной, как вторая кожа.

Мы слишком мало знакомы, чтобы подстраиваться друг под друга вот так, с ноги. Совсем необязательно, чтобы все случалось с первого раза, но главный пример моей жизни насмешливо талдычит о том, что это самообман.

Швыряя на скамейку свою одежду, проклинаю Чернышова за то, что он вообще сегодня появился, как живое напоминание о том, что все бывает по-другому. Прикосновения, нежность, грубость. Злость. Обоюдная или нет. Проклинаю его за то, что под лифчиком напрягаются соски. Моя память, как избирательная дура, подкидывает только то, что безопасно.

От этого хочется закричать.

Я отправила Камиля домой под предлогом того, что утром должен вернуться Миша. Достаточно убедительно, как лицемерная сука. Лицемерная, потому что, закрыв за ним дверь, я испытала облегчение. Как и оттого, что до конца недели у него дежурства.

Я не собираюсь сдаваться.

Он пригласил на выходные за город. У него мини-отпуск.

С ним комфортно. И он не рассчитывает на то, что я стану его домработницей. Если бы это было так, я бы послала его к черту еще при первой встрече.

Я не стану домработницей ни для одного мужчины. Больше никогда.

Надев белый махровый халат и одноразовые тапки, выхожу из раздевалки, собираясь расслабиться, и хотя бы на два часа забыть о том, что за пределами этого здания существует внешний мир, а в нем человек, который топчет мои города, как карточные домики.

Глава 25

Наши дни.

Оля

– Твою мать… – мой голос похож на сиплое бормотание и не передает даже одного процента благодарности к щуплой тайской женщине, которая бесшумно исчезает за дверью массажного кабинета, оставляя меня лежать на столе.

С полным ощущением того, что я умерла и воскресла вновь, решаю заглянуть в сауну и прикончить себя окончательно. Я не имею понятия о том, сколько времени здесь провела и действительно удивляюсь, когда часы на моем телефоне показывают почти восемь вечера.

Я провела здесь почти три часа, и на задворках моего разума бьется мысль о том, что я забрала у Руслана целых три часа его времени, но я рву эту мысль в клочья, неторопливо одеваясь.

Он сам притащил меня сюда, и двигаться быстрее я не смогла бы даже под трель пожарной сигнализации.

Я чувствую себя жутко чистой, как выстиранная с отбеливателем рубашка. Даже уличный воздух кажется мне еще свежее, чем есть на самом деле. На самом деле, мне безумно хорошо. Здесь, в этой глуши, видно звезды на небе, и я думаю о том, что Мише это понравится.

Я думаю о своем сыне и его отце, пока медленно бреду по дорожке к зданию ресторана. О том, какого черта он творит в последние два дня. Помимо того, что он решил стать отцом года, он решил превратить мою квартиру в оранжерею, повсюду оставляя свои следы.

Их темноволосые головы почти соприкасаются лбами, потому что, сидя друг напротив друга, они склонились над экраном телефона, а Миша забрался на стол практически с ногами.

Я вижу, как мой сын что-то без умолку болтает, и вижу, как по губам его отца гуляет сногсшибательная ленивая улыбка. От этого зрелища в груди сжимается сердце и прежде, чем оно заноет от боли, я огибаю барную стойку и прохожу в зал.

Они поглощены друг другом настолько, что замечают мое присутствие, только когда останавливаюсь рядом.

– Мы взяли пиццу, – вскинув голову, Миша изливает на меня информацию. – Мы играем в шашки. Я катался с горки сам. Папа не катался, ему нельзя.

Наткнувшись на взгляд Руслана, усаживаюсь на стул.

Две огромных пиццы на столе выглядят так, будто по ним прогулялся вандал. На нескольких кусках методично съедена колбаса и другие ингредиенты, что вызывает у меня улыбку.

– Хочешь чего-нибудь?

Разглаживаю ладонью мурашки, проступившие на руках.

След от его пальцев на моем плече до сих пор жжется, даже несмотря на то, что мою кожу выскоблили массажными перчатками.

– Я съем пиццу, – избегаю его взгляда.

– Мам, – звонко зовет Миша, продолжая смотреть на лежащий перед ним телефон. – А как я родился?

Это один из его любимых вопросов, на который у меня давно есть ответ.

– Я же говорила, ты родился в больнице, – двигаю к себе тарелку.

– Ну, да, – кивает сын. – А как?

Бросив взгляд на Руслана, вижу, как он растекается по спинке своего стула и весь превращается во внимание.

– Ты был у меня в животике, – говорю Мише. – Потом тебя оттуда достали.

– В больнице?

– Да.

Откусив пиццу, я жду дальнейших расспросов.

– Тебе было страшно? – спрашивает он. – В больнице.

– Мне было страшно, но твой дядя Саша испугался сильнее, – прячу улыбку, вспоминая тот день.

Мой брат отвез меня в больницу, и я всерьез опасалась, что он потеряет по дороге сознание.

– А где был папа?

Я отрываю глаза от ладони Чернышова, которую он положил на стол. Поднимаясь по его груди, достаю глазами до его лица и вижу на нем выражение терпеливого ожидания, будто ему бесконечно интересно, как я отвечу на вопрос нашего сына.

Голубые глаза въедаются в мои, и это ощущение беззвучного диалога колется под кожей.

Он был в командировке.

По крайней мере, через три дня он забрал нас оттуда сам.

Мы рассматривали нашего сына, как какого-то инопланетянина. Вместе. В его руках он был таким крошечным…

– Папа был на работе, – отвернувшись, я смотрю на Мишу.

– А… – задумчиво тянет сын. – Понятно. Я пить хочу…

На меня снисходит вселенское облегчение оттого, что он потерял интерес к поднятой теме.

Дорога за окном машины похожа на темный тоннель, когда мы возвращаемся в город. С каждым километром во мне копится напряжение, и, глядя на сиденье прямо перед собой, в темноте салона терзаю глазами очертания плеч переднего пассажира.

Когда машина въезжает во двор нашей многоэтажки, я отстегиваю Мишу и отстегиваю собственный ремень безопасности.

Чернышов выходит из машины, оставив на сиденье куртку и черт знает как, умудрившись открыть свою дверь.

Его дыхание превращается в пар, пока помогает Мишане выбраться из кресла, придерживая его одной рукой. Даже травмированное, его тело излучает энергию, которую трудно игнорировать. Я провела с ним слишком много времени, от этого мои глаза становятся невыносимо жадными, путешествуя по широким плечам и узким бедрам моего почти единственного мужчины.

Прихватив свою лопату, Миша принимается счищать снег со скамейки и разбрасывать его вокруг себя.

По телу Руслана проходит легкая дрожь, когда ему в спину ударяет холодный ветер.

Остановившись в шаге от Чернышова, смотрю в его лицо. От холода его челюсть слегка напрягается. Бросив взгляд на Мишаню поверх моей головы, тихо говорит:

– Я бы приехал раньше. Если бы мог.

Я не спрашиваю о том, что такое он говорит. Его глаза смотрят в мои. Я знаю, о чем он говорит, и это уже не имеет значения, но меня все равно скручивает изнутри.

– Я знаю, – смотрю ему в грудь. – Я разве когда-нибудь говорила иначе?

– Нет. Но я уже не уверен в том, что ты всегда говорила то, что думаешь.

Сглотнув тяжелый ком, поднимаю на него глаза.

– Я наговорила тебе ерунды. Сегодня. Извини. Все не так…

– Ты права. По крайней мере, Мишане на меня не насрать.

– Руслан…

– Извини, если испортил тебе день.

– Мой день почти не пострадал.

Мой мир сжимается до размера ракушки. Глядя в его глаза, я теряю волю и ненавижу себя за это. За то, что хочу протянуть руку и убрать упавшую ему на лоб прядь волос. Или почувствовать его пальцы на своих холодных щеках. Он смотрит на мои губы, и мне хочется закричать и спросить, какого черта он стоит здесь так, будто не хочет уходить?! Какого черта он творит в последние два дня?!

– Мам, я хочу писать.

– Иду… – отвожу глаза, делая шаг назад. – Пока… – тихо говорю Руслану.

Он снова вздрагивает от ветра и, передернув плечами, проговаривает:

– На следующей неделе нотариус подготовит доверенности на Мишу для тебя и меня. Ты сможешь подъехать ко мне в администрацию? Ориентировочно во вторник. Я пришлю за тобой Борю.

Я никогда не была у него на работе. Тем более, никогда не была в кабинете мэра. И хоть в этой просьбе нет ничего криминального, я чувствую легкую настороженность в душе.

– Думаю, что смогу, – пожимаю плечом, разворачиваясь на месте.

Приложив к домофону таблетку, пропускаю сына внутрь и сама захожу следом, не оглядываясь.

Глава 26

Наши дни.

Оля

– Ну и толкучка… – подавшись ближе к рулю, Маша вытягивает шею, пытаясь понять, почему уже пару минут мы не можем сдвинуться с места.

Движение перед нами остановилось, и я решаю не тратить ее время. Отстегиваю ремень и прошу:

– Просто высади меня здесь. Я дальше пешком.

– Как скажешь, – Маша принимает к обочине, выкручивая руль своего “БМВ”. – Передай мэру, что дороги в городе ужасные. Моя бедная подвеска. Я сегодня чуть колесо не потеряла.

На ней безумно вычурная шуба фиолетового цвета. Нечто такое, что сама я на себя никогда бы не надела, прежде всего, потому что мне бы просто не пришло такое в голову, но Маша слишком любит эпатаж, чтобы прожить без него хотя бы один день.

Эта оболочка очень обманчива, на самом деле сегодня она торговалась с потенциальным арендатором так, будто планирует получить тройную прибыль с каждого квадратного сантиметра площади. Сама я никчемный переговорщик, зато на мои плечи ляжет подготовка учебной программы, ведь среди нас двоих я единственный человек, получивший диплом.

Все это гораздо волнительнее, чем показалось с самого начала. Боязнь прогореть или не справиться делает меня немного нервной и зацикленной, и тот факт, что я не делюсь своими бизнес-планами даже с братом – прямой признак того, что я чертовски не уверена в своих силах. В каком-то смысле я даже понимаю Чернышова. Желание добиться успеха иногда может быть как щепка в голове, забирая много энергии и становясь въедливой навязчивой идеей.

Откинув солнцезащитный козырек, ловлю в маленьком квадратном зеркале отражение собственных глаз.

Мое волнение не имеет никакого отношения к языковой школе и бизнес-планам. Я волнуюсь по совершенно другой причине. Поправляя волосы и обновляя помаду на губах, я смотрю в свои глаза и понимаю, что сегодня утром собиралась с особой тщательностью. Я целый час потратила на то, чтобы привести в порядок волосы и сделать их гладкими. И я делала это не для того, чтобы покорить Машкино воображение.

Я думала не о ней.

Я думала о нем. Пытаясь в собственной квартире найти спасения от цветочных запахов и непомерно вычурных букетов, которыми завалена моя спальня. Второй был только чуть поменьше первого, и это синие цветы, похожие на эксперимент сумасшедшего селекционера, может поэтому от них просто глаз не оторвать?

– До завтра… – объявляю Маше, собираясь выйти из машины.

Завтра мы планируем посмотреть еще пару офисов и выбрать что-то оптимальное, а сегодня мне нужно забрать Мишу у его бабушки, потому что в детском саду настоящая эпидемия гриппа, и я не знаю, куда пристроить его завтра. Возможно, мне придется взять его с собой. К счастью, он будет только рад послоняться по городу, вместо того, чтобы идти в детский сад.

Иногда мой сын чертовски упрямый. И когда он упрямится, становится уменьшенной копией своего отца, который будто поселился в моей голове с тех пор, как возник на горизонте две недели назад.

– До завтра, – откинув собственный козырек, она водит пальцем по губам, нанося поверх помады прозрачный бальзам.

Заталкивая в сумку перчатки и телефон, выбираюсь из машины и ступаю на тротуар, который расчищен до самого асфальта, будто прилегающую к администрации территорию коммунальщики решили наградить своим вниманием на все сто пятьдесят процентов. Именно поэтому я не могу оправдать свое участившееся сердцебиение препятствиями в виде снега или чего-то еще.

Глядя на фасад пятиэтажного здания администрации, чувствую себя так, будто приближаюсь к раскаленному пыточному паяльнику. На парковке перед входом все машины расставлены в идеальном порядке в соответствии с выделенными местами. Не создавая суеты и толкучки, видимо, все дело в том, что парковка здесь ограничена.

Охранник у турникета спрашивает мое имя, и хоть я не думаю, что оно кому-то здесь знакомо, мужчина всматривается в мой паспорт так, будто я опасная преступница.

Убирая в сумку документы, отхожу к окну.

Через пять минут за моей спиной возникает женщина со старомодной прической в виде собранного на затылке пучка волос и в костюме, состоящем из клетчатой юбки и пиджака. Кажется, ей слегка за пятьдесят. Она представляется Надеждой и просит пройти за ней, проявляя нулевой интерес к моей персоне.

Не знаю, с чего вдруг меня это коробит. Я не чертова знаменитость.

Я знаю, что это его секретарь, и вопреки любой логике осматриваюсь по сторонам с гораздо большим любопытством, чем мне бы хотелось.

Мы поднимаемся на второй этаж и проходим через приемную, после чего попадаем в коридор, где вдоль стены выстроились стулья для ожидающих, а из окна открывается вид на проспект и историческую часть города.

– У него сейчас посетитель, – женщина указывает рукой на стулья. – Но я скажу ему, что вы здесь.

Просто отлично.

Бросив на стул свою куртку и сумку, наблюдаю за тем, как секретарь господина Чернышова скрывается за дверью приемной, оставляя меня одну, но две минуты спустя “хозяин” этих коридоров и приемных открывает дверь своего кабинета, возникая на пороге в костюме, галстуке и без каких-либо признаков бандажа. Его правая рука опущена вдоль тела, лицо гладко выбрито, а голубые глаза кажутся непозволительно яркими в сером окружающем нас свете.

Глава 27

Наши дни

Оля

Не изменяя своим последним привычкам, Чернышов пробегается по мне взглядом от макушки до пят, но за последние четыре дня во мне мало что изменилось. Разве что внутри. Там у меня настоящий свинцовый коктейль оттого, что заменить ощущения от близости с этим мужчиной будет сложнее, чем мне по наивности казалось.

Разъедающее желание освежить память душит меня уже не первый день, и я боюсь того, что оно вылезет наружу со всеми своими дерьмовыми последствиями, которые уничтожат даже то подобие нормальных отношений, которые существуют между нами сейчас. Я не могу так поступить со своим сыном. Не тогда, когда его отец так плотно и с размахом входит в его жизнь.

– Дай мне минуту, – просит Руслан, прежде чем исчезнуть за дверью.

Через минуту он снова появляется и на пороге прощается с пожилым, незнакомым мужчиной, который посылает мне рассеянный кивок и с очень задумчивым видом удаляется по коридору.

Подойдя к стульям, Руслан вешает на локоть мою куртку и кивает на дверь:

– Проходи.

Оставляю без внимания его “джентльменство” и направляюсь внутрь.

Что ж. Здесь просторно.

К рабочему столу примыкает стол для мини-совещаний. Человек на пять или шесть. На стене карта города, разбитая на районы, за огромными окнами все тот же вид, что и из коридора. Ничего вычурного или индивидуального, но я все равно задерживаю глаза на разных мелких деталях, вроде “доски почета”, которая заполнена наградами и достижениями, и я не сомневаюсь в том, чьи они.

В какой-то момент я перестала следить за его достижениями и сейчас, глядя на все эти знаки отличий, чувствую желание подойти и познакомиться с ними поближе. Желание познакомиться с его достижениями настолько живое и настоящее, что коробит меня. Каждая чертова награда из этой коллекции, мне вдруг интересна, будто она моя собственная. Это иллюзия и чертов мираж.

Отвернувшись, присаживаюсь на первый стул в ряду. Самый ближний к его столу. На его столе только раскрытый ноутбук и два телефона рядом.

– Нотариус уже едет, – слышу за своей спиной.

– Хорошо… – укладываю на соседний стул свою сумку.

Слышу шаги, и через секунду Руслан занимает большое кожаное кресло, в процессе снимая трубку рабочего телефона.

– Надя, сделай нам кофе, – просит, глядя на меня.

Ему идет это кресло. То, что он чувствует себя в нем раскованно не то открытие, которое могло бы меня удивить, я слишком хорошо знаю, как долго он к этому шел.

– Выглядишь официально, – положив трубку, он смотрит на белую блузку, в которую я одета.

Я не могу разгадать его настроения, в последнее время он делает все, что хочет, и сейчас тон его голоса совсем не официальный.

– Я была в нашем университете, – говорю ему. – Встречалась кое с кем в деканате, собирала информацию.

– Хочешь там работать? – спрашивает ровно.

– Хотела пару лет назад, – изучаю свой маникюр. – Но Миша тогда постоянно болел, и я поняла, что мне удобнее будет работать из дома. Мой поезд ушел. Я не стала подавать документы в аспирантуру.

Чернышов молчит, и я перевожу на него глаза.

Прижав к губам кулак, он смотрит на меня, и фамильная складка между его бровей становится чуть глубже, чем секунду назад.

– Если ты этого хочешь, все можно решить, – говорит из своего кресла.

Эта забота могла бы вывести меня из себя еще неделю назад, но сегодня выходить из себя я не намерена, но это не значит, что мне не больно.

Его не было рядом, когда он был нужен.

Кажется, он тоже это понял, иначе не смотрел бы на меня с этим напряжением в глазах.

– Я ни о чем не жалею, – сообщаю ему. – Я сделала тот выбор. Я не хотела, чтобы Миша кочевал между мной и моей матерью, тем более что у нее тоже не было на него времени.

Мы оба понимаем, кто этот “тоже”, и меня злит то, что любая тема наших разговоров, как гребаное минное поле, но он сам сунулся в него со своими благородными порывами.

– Ты никогда не просила моей помощи, – его голос звучит, как металл. – Ни одного раза. Ни в одном вопросе за эти три года.

– Мне не нужна твоя помощь, – заверяю его. – Ты опоздал на пять лет.

– На пять лет? – подается вперед. – Хочешь сказать, что пять лет назад ты просила меня о помощи? Я даже не знал, откуда в нашем доме берется еда.

В нашем доме?!

Я зря сюда пришла. Зря!

– Ты забывал даже о моем дне рождения! О какой помощи я могла тебя попросить?!

– О любой. Ты знала, что я сделаю все, что смогу.

– Я обязательно бы попросила, если бы видела тебя больше пяти часов в сутки. Чего ты хочешь? Зачем все это?!

Мой голос эхом разлетается по кабинету, и его сопровождает стук в дверь.

Пряча свое пылающее лицо в волосах, жду, пока, звеня посудой, его секретарша выставит на стол поднос с коллекционным кофейным сервизом и удалится со словами:

– Нотариус здесь. Звать?

– Да, – встав из-за стола, Чернышов отталкивает свое кресло и убирается к окну.

Видя в стеклянных дверцах шкафа отражение его обтянутой серым пиджаком спины, пытаюсь взять себя в руки.

Мужчина средних лет возникает на пороге. Мне требуется усилие, чтобы поздороваться с ним в ответ на его вежливое приветствие и игнорировать то, что наш мэр жмет его руку с механической сдержанностью, несмотря на то, что его голос звучит отрывисто и резко:

– Что от нас нужно?

– Паспорта, пожалуйста. Сверим информацию. На всякий случай.

По крайней мере, в моем мире существуют незыблемые и фундаментальные вещи, поэтому я не боюсь найти в документах, которые подписываю, какой-то подвох. Именно поэтому читаю через слово, даже не пытаясь вникать в детали, ведь в этом вопрос полностью доверяю своему бывшему мужу.

Он ставит размашистые подписи, скрипя ручной напротив меня.

Выслушав разъяснения, забираю свои экземпляры, ища для них подходящее место в сумке. Когда за нотариусом закрывается дверь, кабинет погружается в гробовую тишину.

– На следующих выходных мы с Мишей едем за город, – говорю хрипло, застегивая сумку. – Так что ты будешь свободен.

– Считаешь, что мы закончили разговор?

– Его вообще не нужно было начинать, – смотрю на Чернышова.

Я знаю, что больше никогда сюда не приду. И это жжет меня изнутри. Именно поэтому я впитываю очертания его лица и его тела в обстановке этого кабинета, который так ему идет и которого он так долго добивался.

Прочистив горло, говорю:

– Я не знаю, почему моя жизнь вдруг стала тебе так интересна, но когда этот бзик у тебя закончится…

Поднимаю глаза вслед за ним, потому что, сняв с телефона трубку, он кладет ее на стол и встает.

Выражение его лица настолько упрямое, что у меня екает в груди.

Резкость его движений напоминает мне о том, какое большое и сильное у него тело, и это читается в каждой складке одежды, которая натягивается на бедрах и плечах.

Дернув меня за локоть, заставляет встать со стула.

Моя сумка падает на пол, живот врезается в его ширинку, а в нос врезается его запах.

– Что ты делаешь?! – хватаюсь за его пиджак.

Освободив локоть, он накрывает ладонью мой затылок и склоняет голову, прижимаясь своими губами к моим.

Несмотря на жесткую хватку ладони, его губы мягкий и осторожные. От этого я закрываю глаза, вздрогнув и застыв. Мое сердце отбивает удары в течение секунд, пока до тела доходит, что происходит.

Мы просто не двигаемся, и свист тихого дыхания, смешанного с моим, единственный звук в этой комнате.

Это короткая передышка.

Как только я размыкаю губы, чтобы сделать шокированный вдох, горячий влажный язык оказывается у меня во рту.

По телу Чернышова проходит дрожь.

По моим коленям ударяет слабость.

Чтобы не упасть, забрасываю руки на его шею, забывая о том, что должна сопротивляться.

Отпустив мой затылок, он сжимает рукой мою талию, и по моему животу растекается лава от контакта с каждым углом и выпуклостью на его твердом теле.

Зарываюсь пальцами в его волосы, ловя атаки его языка своим и стону оттого, что его эрекция такая молниеносная и очевидная.

Именно это отрезвляет меня, как удар по голове.

Яд в моей крови такой концентрированный, что его не вытравить ничем.

Его предательство, которое я не смогла простить тогда и не смогу сейчас. Потому что слишком сильно его люблю!

– Я не могу… – хриплю, отскакивая в сторону. – Не могу… – хватаю с пола свою сумку.

– Оля… – упершись ладонью в спинку стула, Чернышов сгибается пополам и опускает голову. – Давай начнем сначала, – вскинув голову, он смотрит на меня исподлобья потемневшими глазами.

– Я не могу… – тряхнув головой, иду к двери.

Моя куртка висит на напольной вешалке. Сняв ее оттуда, прижимаю к груди.

Я обещала себе не бежать, и я не буду.

Взявшись за ручку, оборачиваюсь и говорю:

– Хорошего дня.

Выйдя в коридор, вижу двоих посетителей на стульях у стены, которым, к счастью, нет до меня дела.

Глава 28

Наши дни

Руслан

– Нафиг… – с хрипом издает Саня за моей спиной.

Не сбавляя скорости, оставляю его позади, продолжая двигаться по парковой дорожке в режиме гребаной ракеты. Шипы кроссовок дают сцепление с промерзшей землей, не позволяя свернуть на повороте шею, когда меняю направление, собираясь сделать большой круг, а может пять кругов, пока в башке не начнет свистеть.

Под бинтовой повязкой немного тянет локоть, в остальном мое тело ведет себя так, будто выбить из него дурь будет сложнее, чем я думал.

Легкой трусцой Романов завершает свою пробежку, и я нагоняю его, сделав круг, который собирался, и вернувшись в ту точку, на которой десять минут назад мы расстались.

– Ты сегодня допинга нажрался? – пристраивает задницу на скамейке, упираясь локтями в колени.

Холодный воздух обжигает легкие.

Двигаюсь туда-сюда перед лицом своего шурина, восстанавливая дыхание и вытирая пот со лба под резинкой шапки.

– Настроение хорошее, – отвечаю на его вопрос.

– Ну, да, – прокашливается. – Оно и видно. Я на сегодня все. Хочу живым домой вернуться, а не полудохлым.

Мое настроение – американская горка, на которой нет подъема. Только спуск градусов под девяносто.

Глядя на парк перед собой, усиленно дышу через нос, понимая, что сам я домой вернуться не могу. Если бы я хотел там находиться, меня бы здесь не было в десять утра субботы.

Переворачиваю запястье и смотрю на часы.

Начало одиннадцатого.

Мои дни не тянутся. Они летят и слишком быстро, но я выждал достаточно долго, чтобы все вокруг стало казаться кривым и раздражающим. Мои потребности перевернулись самым, блять, элементарным образом, выпятив наружу то, что три года сидело на подкорке, но не сверлило нутро так, как сейчас. Не давая жрать, спать и функционировать в каком-то привычном режиме.

Еще пацаном я приучил себя к тому, что не стоит бороться с тем, чего не можешь изменить, и сейчас не собираюсь этого делать. Я ничего не могу изменить. У меня нет машины времени, но если бы она была, я бы с удовольствием отмотал на пять лет назад, чтобы понять, был ли шанс у меня и моей любимой жены не оказаться в том дерьме, в котором мы оказались.

Моя потребность в ней больше, чем я мог себе представить. Больше, чем позволял себе представить за три прошедших года. Больше, чем я и так знал. Я ступил на эту тропу и не смогу свернуть, пока не пройду по ней до конца. Каким он будет, я не знаю, но это нихрена не меняет, я все равно не смогу свернуть и не буду пытаться. Только не в этот раз.

– Я уезжаю, – говорю Сане, не дожидаясь его ответа.

– Спасибо, что предупредил, – слышу его ворчание.

Серый дневной свет – отличное оформление моего супердерьмового утра.

Я не привык, чтобы люди от меня шарахались, но именно это происходит, когда обгоняю пару подростков на выходе из парка.

Дойдя до машины, выезжаю с парковки, не прогреваясь и не пристегиваясь. Под термобельем я разогрет достаточно, чтобы на холод можно было забить. Больше всего на свете я не хочу опоздать, иначе мне придется провести эти выходные с колом в заднице. Я знаю, что у нее не так много вариантов с кем провести выходные за городом, и я не уверен в том, что не натворю какой-нибудь херни.

Двор Олиной многоэтажки забит машинами абсолютно всегда, поэтому даже не пытаюсь искать себе место. Паркуюсь на задней стоянке и трусцой направляюсь к подъезду, успевая схватить дверную ручку за секунду до того, как она закроется за каким-то мужиком.

Я никогда не был внутри. Квартира досталась моей бывшей жене от родителей, большую часть нашей совместной жизни там жила ее бабушка.

Мой попутчик в лифте смотрит достаточно внимательно, чтобы я мог понять – меня узнали.

Выйдя на шестом, не с первого раза нахожу квартиру, которая мне нужна, потому что сворачиваю не в ту сторону, но когда нахожу, вижу, что дверь приоткрыта, что не совсем, твою мать, нормально, учитывая то, что все люди совсем не братья.

На входе коридор со шкафом и круглым зеркалом, которое заполняется моим отражением. Здесь не тесно, но просторной эту жилплощадь тоже не назовешь.

Осматриваюсь, прикрывая за собой дверь. На тумбочке лежит женская шуба какого-то ядовито-фиолетового цвета. Пахнет духами. Я совершенно незваный гость, но голос сына где-то в квартире быстро избавляет от угрызений совести. Изучаю детали вокруг себя, включая узоры на обоях и потолочную подсветку. Я знаю, что в коридоре совсем недавно был ремонт, и все здесь новое.

– Камень… ножницы… бумага…

Тихий женский смех сопровождает слова Мишани.

Шипы кроссовок клацают по полу, напоминая о том, что нужно разуться. Сбросив кроссовки, иду на звуки приглушенных голосов, которые приводят на кухню.

В компании форматной блондинки, которую я уже видел раньше, Миша сидит за столом, очевидно, находясь в процессе обеда. В его левой руке ложка, в правой кусок хлеба, на столе перед ним тарелка супа. На щуплых плечах майка без рукавов, на ногах пижамные штаны.

– Пап! – слетает со стула, когда видит меня в дверном проеме.

Блондинка, кажется, Маша, выгибает брови в ироничном удивлении. Осматривает беговые лосины под спортивными шортами, в которые я одет.

– В здоровом теле здоровый дух? – замечает с усмешкой.

– Где Оля? – спрашиваю, не расположенный к дружеским беседам.

– Собирает вещи, – отвечает она.

– Я собрал лего! – Мишаня дергает меня за куртку, почти выпрыгивая из пижамы. – Пошли, покажу!

Треплю его волосы, опустив глаза.

– Мне нужно поговорить с мамой.

– Мам! – орет сын, вылетая из кухни.

Его пятки топочут по полу, и я трогаюсь следом.

Толкнув дверь комнаты дальше по коридору, врывается в нее ураганом. Это детская, и когда я захожу следом, вижу Олю перед открытым шкафом с одеждой сына в руках.

– Папа пришел, – объявляет он, с разбега запрыгивая на свою кровать.

Я смотрю на его мать, остановившись в дверях. В ее глаза, которые выглядят удивленными всего секунду. Осматривают меня с головы до ног. Врезаются в мои. Ее глаза серые, но я никогда не считал их обычными. Я никогда не считал обычной ее саму. И если я не ревновал, то только потому, что знал – она принадлежит мне.

На ней узкие джинсы и футболка. Волосы собраны в хвост на макушке.

Если я не смогу дотронуться до нее снова, буду охуенно несчастен.

– Надо поговорить… – не отрываю глаз от ее лица.

Облизнув губы, она смотрит на Мишу. Смотрит на меня. Я вижу напряжение в ее теле. Мы оба знаем, как его снять. Это всегда получалось у нас на пятерку, но никогда в жизни она так не сопротивлялась этому, как теперь.

– Мишань, – ее голос немного хриплый. – Ты поел?

– Не хочу…

– Иди доешь, – велю сыну. – Потом покажешь мне лего.

– Ладно.

Скатившись с кровати, он испаряется из комнаты, и я прикрываю за ним дверь.

Я потный, и дико хочу в душ. Если мой врач узнает о сегодняшнем забеге, не погладит по головке. Скорее всего, он бы захотел дать мне по башке кирпичом, но это лучше, чем таскать в теле напряжение, от которого оно, твою мать, вибрирует.

Оля сверлит меня глазами, не издавая ни звука и не двигаясь с места. Я вижу следы усталости на ее лице. Легкие тени под глазами и бледность на щеках. Чем больше я смотрю, тем сильнее мне хочется до нее дотронуться. Теперь я знаю наверняка, что она тоже этого хочет.

– Мы не закончили разговор, – говорю ей. – Мы можем либо продолжить, либо нет, но уверен, ты понимаешь, что лучше нам продолжить. Ты знаешь, где меня найти. Я весь в твоем распоряжении. Сегодня и вообще.

Опустив подбородок, она молчит, но этого молчания мне достаточно, чтобы быть уверенным – мои слова уже в ее голове.

Развернувшись, выхожу из комнаты. Полчаса спустя я покидаю ее квартиру с полным ощущением того, что это будет самый долгий день в моей жизни.

Я опять собираюсь подвинуть ее “планы”. Позволить мне или нет – решать ей.

Глава 29

Наши дни

Оля

Звуки, запахи, даже свет, кажутся мне шершавыми. Скребущими по нервам.

Тру пальцами висок, чтобы избавиться от пульсации под кожей. Эта боль всегда там, где Чернышов, каждый раз, когда он приходит в мою голову. Мне хочется стукнуться затылком о подголовник сиденья и выгнать из мыслей свои сомнения.

Я не могу сосредоточиться. Ни на сыне, который сыпет вопросами с заднего сиденья, ни на Маше, которая ведет машину, ни на сообщении, которое получила от Камиля.

Он ждет нас за городом в компании своих друзей, чтобы вместе провести выходные. Отличные выходные на свежем воздухе в компании прекрасных людей. В качестве попытки сближения, которая нам просто необходима. В качестве попытки разбавить осадок от нашего неудачного секса чем-то приятным и попробовать еще раз. Это понимаю я, и это понимает Камиль. Он спрашивает, где мы находимся, но я не могу ответить, потому что не знаю. Пейзажи за окном для меня все одинаковые. Я не различаю даже названий на указателях, для этого мне нужно унять эту проклятую боль в виске.

В моей голове опять третий лишний. Я не знаю, когда это произошло. Когда он снова угнездился там, бросив в качестве якоря булыжник? Два дня назад? Неделю? Месяц?

Мише достаточно провести полчаса в компании своего отца, чтобы захлебываться впечатлениями неделю. Им хорошо вместе. Потому что он тоже хотел этого ребенка. Потому что я никогда не хотела своему сыну другого отца. Несмотря ни на что, это мог быть только он.

Я ненавижу его…

Ненавижу!

– Я забыла… – прочищаю горло, в котором саднит. – Забыла кое-что… – говорю, не глядя на Машу.

– М-м-м? – она убавляет громкость на магнитоле.

– Я кое-что забыла… – повторяю сипло.

– Где?

– В городе…

Посмотрев на нее, вижу удивленно выгнутые брови, которые через секунду возвращаются на место. Вглядевшись в мое лицо, она пару раз моргает, после чего откашливается:

– Эм… хочешь вернуться в город?

– Да…

Я предложила ей поехать с нами. Вытащила ее из дома, пообещав отличный уик-энд. Я дерьмовая подруга. Очень дерьмовая. Я пытаюсь извиниться за это глазами, и ими же умоляю ее ни о чем меня не спрашивать. Ей и не нужно. Она и так все понимает.

– Кхм… – следит за дорогой. – Ладно…

– Ты можешь присмотреть за Мишей? – прошу ее со стыдом. – Это ненадолго…

– За мной? – подает он голос.

– Это ненадолго… – пытаюсь сгладить свое ужасное поведение.

– Оля, – цокает Машка. – Прекрати, – говорит обвинительно. – Конечно, присмотрю. Пошли в кино, на мультики, а, Мишань? – смотрит на него через зеркало.

– В кино? – встрепенувшись, он вытягивает шею в своем комбинезоне. – С тобой?

– Да, – хитро улыбается она.

– Мам, мы с Машей пойдем в кино, – извещает сын.

– Хорошо… – растроганно смотрю на свои колени.

Пока Маша разворачивает машину, пытаюсь взять себя в руки. Пытаюсь вколотить в свою голову, что все беды последних недель моей жизни случались оттого, что я перестала думать перед тем, как что-то сделать. Но если я не сделаю этого сейчас, не сделаю никогда.

Я его ненавижу. И я хочу, чтобы он об этом знал.

Это желание становится упрямее с каждым километром, который приближает нас к городу. В виске больше не стучит, эту назойливую боль сменяет настойчивый стук моего сердца, будто это и было лекарством, которое я искала последние четыре года – сказать о том, что я все знаю и увидеть в его глазах то, что так боялась увидеть тогда.

Вину? Раскаяние? Боль?

Если бы я знала ответ заранее, мне не было бы так страшно тогда, четыре года назад!

– Куда тебя отвезти?

Очевидно, вокруг меня сгусток колючего воздуха, поэтому Машкин вопрос звучит особенно беспечно, когда она пытается разрядить эту колющую обстановку.

– Высади меня на проспекте, – достаю из кармана куртки перчатки и надеваю их еще до того, как мы въезжаем в город.

Будто мне не терпится выбраться из салона, и это действительно так.

Когда задний бампер синего “бмв” вливается в поток машин, оставив меня на тротуаре, перевожу глаза на элитную высотку, верхние этажи которой возвышаются над историческими зданиями центра.

Он ушел из моего дома почти четыре часа назад, провозившись с Мишей и его лего какое-то время. Простые вещи, которые когда-то казались новогодними подарками, теперь он раздает без усилий и проблем. Будто в его жизни нет ничего более важного, чем наш сын и его лего. Вот что он демонстрирует мне на протяжении последних недель.

Перейдя дорогу, я двигаюсь между старых домов, не замечая ничего вокруг. Ни людей, ни луж талого снега под ногами. В ворота высотки заезжает тонированный “лексус” и, проигнорировав домофон, я захожу во двор вслед за машиной.

В лифте, поднимаясь на пятнадцатый этаж, я вижу свое отражение в стеклянном потолке, и оно расплывается, потому что на глаза набегают слезы.

Я все-таки делаю это.

Ударяюсь затылком о стенку лифта, получая взамен прекрасную встряску для своей головы.

Он открывает дверь голый до пояса. Босой и одетый в одни спортивные штаны.

Тишину между нами разрезает свист его дыхания, когда он втягивает в себя воздух через нос.

Отойдя в сторону, ерошит рукой волосы и смотрит мне в глаза.

– Ненавижу тебя… – хриплю, делая шаг в квартиру.

Глава 30

Наши дни

Оля

Он позволяет обрушить на свою грудь кулаки.

И я его не щажу.

– Ненавижу…

Я бью так, чтобы ему было больно. Впечатываюсь ими в каменные мышцы под гладкой теплой кожей, заставляя качнуться и с шумом выдохнуть воздух. Бью достаточно больно, чтобы в ответ на попытку сделать это еще раз он поймал в воздухе мои запястья, сдавив их ладонями так, чтобы я не сомневалась, кто из нас сильнее.

Сильнее во всем.

Если бы это было не так, меня бы здесь не было!

– Хочешь поговорить? – выкрикиваю, пока он теснит меня к стене. – Давай поговорим!

Сделав шаг назад, он быстро закрывает входную дверь, а когда поворачивается, я вижу в его глазах огонь, от которого моя кожа могла бы загореться. Я вижу его. Каждую черту его лица. Знакомую до боли. И любимую тоже. Вдыхаю его запах, когда, остановившись рядом, голой грудью касается моей куртки.

– Я сам себя ненавижу… – произносит, сгребая в ладони мое лицо.

Смотрит сверху вниз, и мои губы приоткрываются, потому что его взгляд как телепатический сигнал. Сжимая мое лицо, целует так, как умеет только он один. Будто пропуская через меня свое желание. Свою жизненную силу!

Я сдаюсь, прекрасно зная, что пожалею.

Прижимает меня к стене. Впечатывает в нее, как только отвечаю на его поцелуй.

Я отвыкла. Так отвыкла от его губ. Это как заново сесть на велосипед. Это секундное привыкание! Давление, нежность, грубость, голод. Его вкус. Я теряюсь в пространстве, чувствуя, как вибрирует его тело. Как губы смещаются на мою щеку. Царапая меня щетиной, кусает подбородок, шею, мочку уха…

– Руслан… – выдыхаю в потолок.

Опалив мое лицо свирепым взглядом, Чернышов хватает ворот куртки и расстегивает ее. Стягивает с моих плеч, и на этот раз между его голой кожей и моей только тонкая ткань свитера. Ничего, что могло бы помешать мне почувствовать эрекцию в его спортивных штанах, от которой встряхивает с головы до ног.

Руслан сгребает ладонями мои ягодицы и соединяет наши бедра, заставляя встать на цыпочки и обмотать руки вокруг его шеи. Вытягиваюсь вдоль его тела. Его пальцы сжимают меня через джинсы почти до боли. Заставляя шипеть ему в губы и хотеть еще.

Я так хорошо знаю, что находится у него в штанах. Текстуру, цвет, вкус…

Мой живот взрывается спазмом.

– Ты знаешь, что я не джентльмен… – хрипит, когда наши глаза встречаются. – Либо останови меня, либо наш разговор будет состоять из междометий.

Мое горло сжимает спазм.

Тогда, четыре года назад, я решила попробовать закрыть глаза. Решила забыть. Развидеть. Не думать. Но не смогла. Пытаться второй раз не имеет смысла.

– Оля… – выдыхает, когда мои глаза становятся влажными.

– Отпусти, – прошу, выпутываясь из его рук.

Отпускает, и я проскальзываю мимо, оставляя его у стены одного. Он упирается в нее руками, опустив голову. Мышцы на его спине выглядят отшлифованными. Над резинкой спортивных штанов две основательные ямочки. Локоть правой руки забинтован.

Издав тихое шипение, Чернышов расслабляет руку, роняя ее вдоль тела.

– Давай попробуем еще раз, – говорит, не поднимая головы.

Его голос звучит устало.

– Я дам тебе все, что захочешь…

Отойдя к противоположной стене просторного холла, обтираю вспотевшие ладони о джинсы и встряхиваю их.

– Я уже это слышала, – отвечаю надтреснуто.

– Что ты хочешь услышать? Скажи, и я буду знать.

– Думаешь, все так просто?

– Я не знаю, но попробовать стоит.

– Я думала, я… думала, что ты за нами придешь… – смотрю в потолок.

Оттолкнувшись от стены, он смотрит на меня в гневе.

– Это ты от меня ушла, – говорит так, что у меня в груди вибрирует сердце. – Ты. От меня. Ушла.

– Странно, что ты вообще заметил! – кричу ему, не экономя своей энергии.

– Я заметил, – кивает. – Твое отсутствие в моей жизни сложно было не заметить.

– Не сомневаюсь, – усмехаюсь горько. – Стало гораздо удобнее трахать все, что движется.

Я хочу его обидеть. Хочу, чтобы ему было больно. Так же, как и мне!

– Что ты сейчас несешь? – он смотрит на меня жестко.

Мой подбородок начинает дрожать. Слезы жгут глаза. Отворачиваюсь, чтобы не видеть того, как черты его лица заостряются. Становятся опасно жесткими.

– Я нашла презервативы…

– Какие, блять, презервативы? – от холодного спокойствия его голоса по моему затылку проходит озноб.

Я не сумасшедшая. Не идиотка, которая сочиняет проблемы. Он был рядом, но его не было. Я даже не знаю, чем была наполнена его жизнь, когда он уходил за порог! У нас так долго не было секса… после рождения Миши ни разу…

Смотрю прямо в его глаза и объясняю так, чтобы больше никогда мне не пришлось повторять это снова:

– В твоей спортивной сумке. В тот месяц, когда ты начал играть в теннис с сыном губернатора. Их было шесть, потом стало пять. Потом они вообще исчезли. Надеюсь, ты хорошо отдохнул.

Его челюсти сжаты так, что я вижу гуляющие по скулам желваки. Глаза сверлят, но я не собираюсь отворачиваться. Я не боюсь слез. Они катятся по щекам, как вода. Сами собой.

Опустив руки вдоль тела, он молчит так долго, что я смогла бы забыть, о чем спрашивала, но на его лице отражается такой усиленный мыслительный процесс, что забыть это невозможно.

Повернув голову, он смотрит в пространство.

Развернувшись, медленно трогается с места, положив здоровую руку на талию. В его движениях нет ничего резкого. Он меняет направление, заставляя меня сжимать и разжимать ладони.

Быть рядом с ним одновременно необходимо и невыносимо. Я долго не выдержу…

Сердце колется в груди, когда, остановившись, он смотрит на меня, и от этого взгляда парализует. Я чувствую себя так, будто с лица сдирают кожу.

Когда молчание становится невыносимым, мне хочется закричать, но он начинает первым. Хладнокровно, без сомнений и предисловий говорит:

– Я купил их для нас.

К горлу подкатывает тошнота.

Не помню, чтобы когда-то он смотрел на меня так. Будто не хочет видеть. Больше никогда.

– Я не знал, что у тебя с предохранением после родов. У нас долго не было секса, я не знал, я думал, будет лучше иметь презервативы. Я отдал один твоему брату.

В сгустившейся тишине давлю застрявший в горле хрип. Мне так больно, что хочется умереть.

– Ты дура… – хрипло сообщает Руслан. – Ты просто… дура… ты, блять, дура! – орет так, что я вздрагиваю.

Запустив руки в волосы, зачесывает их назад.

– Не было никого, кроме тебя. Идиотка!

– Руслан… – сиплю, шарахнувшись.

– Пошла ты! – орет, указывая пальцем на дверь. – Пошла ты нахер!

Развернувшись, он идет прочь, по дороге сгребая ладонью все, что лежало на комоде. Маленький светильник, какие-то маленькие подобранные дизайнером детали. Все это с треском разбивается о плиточный пол, создавая дикий шум, от которого я закрываю руками уши.

Я слышу похожие звуки из гостиной.

Пытаюсь дышать, но не выходит.

Схватив с пола свою куртку, выскакиваю за дверь, понятия не имея, куда мне идти.

Глава 31

Наши дни

Оля

– Ты сегодня что, с похмелья? – голос матери звучит с претензией, и я ее не виню.

Размешивая в сковороде рагу, бессмысленно пялюсь на узор кухонного фартука в доме своих родителей. В груди настырно давит. Я зря решила, будто смогу выдержать эту субботу в компании кого-то, кроме Миши и себя самой.

Мне нужно было притвориться больной. Да, нужно было сказать, что я мертва, только это моя мать посчитала бы достойной причиной пропустить семейный обед, но мы давно здесь не были, и я просто… сдалась…

– Все нормально, – говорю ей. – Голова болит.

– Дай мне… – она забирает у меня столовую лопатку, оттесняя от плиты. – А то мы до вечера не поедим.

Отойдя к окну, кладу ладони на батарею, надеясь, что это поможет согреться, но даже получасовое стояние под горячим душем не помогло моим внутренностям разморозиться.

С тех пор как я ушла из его квартиры, мне холодно.

Это было вчера, и ни на одну чертову секунду этих суток я не смогла согреться. Опустошение – дерьмовый источник тепла, а именно так я себя и чувствую. Пустой. Потерявшей все ориентиры. Даже свою злость. С ней было в триллион раз понятнее, а теперь я не понимаю ничего.

Во дворе за окном Миша помогает своему деду колоть дрова. Напрягаясь изо всех сил, катит ему большое полено, то падая на колени в подтаявший снег, то вставая на ноги.

Мама принимается нарезать салат, до которого мои руки так и не дошли.

От запахов еды меня тошнит.

Мне хочется свободы. Выскочить на улицу и бежать куда-нибудь, тоннами глотая свежий воздух, иначе крутящиеся мысли и воспоминания сделают из меня кисельную жижу.

– Если болит голова, иди полежи, – говорит мама серьезно. – Толку от тебя все равно мало.

Развернувшись, выхожу из кухни и сворачиваю в коридор.

В доме тихо, здесь нет никого, кроме нас.

Комната, которая когда-то была моей, теперь принадлежит Мише. Здесь больше нет моих вещей, только его, но среди его вещей мне спокойно, как нигде.

Взяв со стула маленькую толстовку, прижимаюсь к ней лицом, чтобы заглушить всхлип, который рвется из горла. Я так давно не плакала из-за отца своего ребенка, что сейчас легко позволяю себе это. Может быть, эти слезы смоют опустошение, от которого так омерзительно тошно.

Еще два дня назад я знала, кто я такая, а теперь уже ни в чем не уверена, и стены родного дома только сгущают краски. Я здесь не была свободна. Никогда. Я стала свободна только тогда, когда Руслан меня отсюда забрал. Со всем почтением к моим родителям и ясным пониманием того, что они от этого не в восторге.

Ведь у него ничего не было. У нас ничего не было. Съемная квартира с древним ремонтом и такой же древней мебелью. Мы были счастливы в ней, как больше не были счастливы никогда.

Мы не справились. Не справились тогда, а сейчас все в миллион раз сложнее. Ничего не будет, как раньше. Это невозможно!

Ложусь на кровать, прижимая к себе Мишанину подушку.

Веки дико тяжелые, очевидно, результат того, что я всю ночь держала их открытыми не в состоянии просто взять и уснуть.

“В нашем районе тихо, как в могиле. Частный сектор, но при этом самый центр города. Я хожу в универ пешком, а такое позволить себе может мало кто в моей группе.

– Я типа должен тебя отпустить? – хрипловатый шепот рядом с моим ухом.

За спиной забор родного дома, к которому я прижата сильным мужским телом.

На моей коже так много мурашек, но они не от холода. Мне жарко. Под пальто шарит очень наглая рука. Сжимает бедро через платье, в которое я одета. Будто ее хозяин знает, что получит в нос, если попробует пробраться ПОД платье, даже, несмотря на то, что вчера мы были совершенно голые, и я лишилась девственности по щелчку!

Я совершенно не соображаю. Я, кажется, влюбилась.

– Если не хочешь, чтобы мой отец отстрелил тебе что-нибудь очень важное… – пугаю Руслана, надеясь, что никакие угрозы не станут для него помехой.

Он смотрит на меня сверху вниз. В темноте его глаза непроницаемые, но я знаю, что они голубые, как насыщенная бирюзовая акварель.

В моей руке букет белых хризантем. Очень красивый и большой. Мне казалось, что весь зрительный зал городского театра пялился на нас, потому что всем было понятно, что у нас свидание.

Он не целовал меня. Ни разу за этот вечер. Только держал за руку и чертил большим пальцем круги на моей ладони. Ничего такого, но я возбуждена так, что жмурюсь, когда, толкнув своими бедрами, заставляет почувствовать раскаленный бугор у себя в джинсах.

– Это? – спрашивает, выгнув густые, темные брови.

Я роняю букет, забрасывая руку ему на шею.

Он целует раньше, чем успеваю дать понять, как мне этого хочется. Мы целуемся так жадно, что даже выстрел из ружья не смог бы меня остановить.

Я влюбилась, но ни за что ему не признаюсь…

Я не хочу, чтобы он меня отпускал. У меня в запасе еще как минимум полчаса.

Запахи осени смешаны с запахами его дыхания. Его одежды.

Моя нога обматывается вокруг его бедра, пальцы зарываются в волосы.

Руслан прижимается носом к моей щеке и бормочет:

– Оля Любимова, будешь моей девушкой?

– Может быть… – плавлюсь в его руках, счастливая, как безмозглая дура…”

В доме по-прежнему тихо, но за окном уже темно.

Мое тело тяжелое и ватное, как после сна, который высосал энергию вместо того, чтобы ее дать.

Я проспала два часа, а по ощущениям – вечность.

Размяв затекшую шею, выхожу из комнаты и направляюсь в ванную, где умываюсь раз сто.

Голос сына приводит меня в столовую. В компании моих родителей он ест и балаболит без умолку.

У меня нет аппетита. Я частично дезориентирована. Присев на диван, бездумно переключаю каналы на телевизоре и вздрагиваю до самых печенок, когда дом сотрясает звонок в уличную калитку, от которого по моим нервам проходит электрическая волна.

Я знаю, кто это.

Просто знаю, и все!

Глава 32

Наши дни

Оля

Оседаю на диван и прикрываю глаза.

Игнорирую этот переполох, который нарастает спустя пять минут. Пять минут на то, чтобы отец отправился встречать гостя. Чтобы они вместе прошли через двор и вошли в дом. Чтобы Мишаня огласил на всю округу:

– Папа!

Где-то в коридоре возня и мужские голоса, смешанные с голосом моего сына. Моей матери.

Я не знаю, как он нас нашел, но не думаю, что это было сложно.

Как правило, он всегда знает, где нас искать, особенно по выходным.

Я готова, и мне не страшно.

Я слишком сильно хотела увидеть его сама, чтобы бояться этой встречи.

Поворачиваю голову и смотрю в его глаза, когда возникает в дверном проеме столовой. Жесткий, целеустремленный и настоящий. Та самая смесь, которую я так в нем люблю. На нем расстегнутая куртка, футболка и джинсы. За выражением глаз прячется злость. Я знаю это состояние Руслана Чернышова. Я видела. Множество раз. Всегда эта злость была направлена на кого-то другого. На кого угодно, только не на меня. До поры до времени. Но ведь я его не боюсь. Мне всегда можно было больше, чем другим.

– Руслан! – мама успела прихватить на кухне тарелки. – Проходи, поужинай с нами! – обойдя его, она принимается суетиться.

В секунду организует место для еще одной персоны, пока Миша скачет вокруг стола, а мой отец хлопает “зятя” по плечу, предлагая раздеться.

Все это время мы просто смотрим друг на друга, по крайней мере, я смотрю на него неотрывно. Подмечая детали, которые знаю наизусть, и от которых щемит в груди.

– Па, давай поиграем в приставку… – разворотив ящик под телевизором, Миша путается в проводах джойстика.

– Оля, сходи за грибочками…

– У нас с Олей дело, – объявляет Чернышов. – Присмотрите за Мишей, – повернув голову, смотрит на моего отца.

– Дело так дело, – отец кивает.

– Ну, как же… – мать поправляет волосы. – Сначала поесть, а потом дела!

— Спасибо, в другой раз. Пошли, – кивнув мне подбородком, Руслан ждет, не двигаясь с места.

– Оля, почему не предупредила, что Руслан придет…

Мне не приходит в голову сопротивляться. В конце концов, выйти из дома было моим первым желанием с тех пор, как я вошла сюда сегодня днем.

Отложив в сторону пульт от телевизора, встаю с дивана.

Мои движения медленные, несмотря на то, что вся сонливость испарилась еще пять минут назад.

– Можно мне с вами? – хнычет Миша за моей спиной.

Проходя мимо его отца, встречаюсь с ним глазами, предлагая самому решить эту проблему.

– Я за тобой заеду попозже, поедем на хоккей, – сообщает ему Руслан.

– Ура-а-а-а!

Морщусь от этого вопля, проходя в коридор. Неторопливо обуваюсь и снимаю с вешалки куртку, чувствуя пристальный взгляд, который сверлит мой затылок.

Руслан открывает входную дверь, толкнув ее здоровой рукой и пропустив меня вперед.

Нас окружает тишина и холодный ветер, когда выходим на улицу.

Его машина припаркована прямо напротив калитки. Мы садимся в нее молча, а потом уезжаем вниз по улице.

Все здесь изменилось с тех пор, как мне было девятнадцать. Улицы поменялись, дома тоже. Как и соседи.

Проезжаем пару километров, прежде чем Руслан тормозит на выезде с перекрестка. Долго сидим в тишине, которая не кажется гнетущей. Меня гнетет другое. То, что он, кажется, такой же опустошенный, как и я.

– Расскажи про тот день, — произносит металлическим голосом.

Тот день?

– Что? – смотрю на него непонимающе.

– Опиши мне тот день.

Он смотрит вперед, положив левую ладонь на руль. Повернув голову, смотрит в глаза, а я плаваю своими по его чертам, боясь того, как сильно хочется дотронуться.

– Чего ты хочешь? Я не понимаю…

– Просто опиши мне тот день.

– Руслан…

– Оля, – требует он. — Говори.

– Я не помню. Они все были одинаковые, – отвернувшись, смотрю в окно.

– Где был я?

– Ты был… – закрыв глаза, окунаюсь в чертов мрак. – В администрации. У тебя был… тендер…

– Продолжай.

Я молчу, мне это нужно.

– Я не хочу в него возвращаться, – говорю устало. – Я не хочу возвращаться. Мы не смогли тогда… и сейчас не сможем. Я больше никогда не стану ждать тебя, как… – ищу подходящие слова, а когда нахожу, они режут мой слух. – Дрессированная собака. Не смогу и не буду.

– Я не предлагаю что-то возвращать.

– А что ты предлагаешь?! – требую с горечью. – Что?!

Повернув голову, режет по моему лицу упрямым взглядом. Так он смотрит на мир, когда что-то решил. Он всегда решает за нас обоих. Всегда. Только не в этот гребаный раз!

– Я не предлагаю ничего возвращать. Я предлагаю создать что-то новое, – чеканит.

– Что-то новое?! – бросаю запальчиво. – Например? Может, мы станем любовниками? Будем трахаться, как дети, по углам?!

– У меня уже стоит.

– А у меня нет! Мне нравится моя жизнь, и я не собираюсь опять становиться домашним животным!

– Домашним животным?! – он делает вид, будто смеется. – Ты, пиздец, себя недооцениваешь.

– Знаешь, кого мне за это благодарить?! – бросаю ему в лицо.

На его скулах пляшут желваки. Крылья носа раздуваются. Я чертова психопатка, раз мне так нравится это зрелище.

– Ты самое охуенное создание на свете, – сквозь гнев сообщает он. – Ты лучшее, что случалось со мной в жизни. Я люблю тебя и нашего сына. Пожалуйста, блять, давай попробуем еще раз.

Несмотря на грубость его тона, я не могу произнести ни слова. Злюсь, мечусь внутри себя. Сжимаю кулаки, впервые за целую кучу лет не зная, что ему сказать!

Мне не было страшно, когда он был где-то в другой галактике. А теперь страшно оттого, что у нас просто ничего не выйдет. Снова. Только на этот раз будет еще больнее, потому что это будет навсегда…

Его близость. Его глаза. Губы. Его тело рядом с моим… нет ничего проще, чем броситься в этот проклятый омут…

Отвернувшись, утыкаюсь глазами в трещину на лобовом стекле. Въедаюсь в нее взглядом, чувствуя, как меня корежит от сомнений и его запаха. Щекочущий запах пены для бритья и мужского шампуня.

– Отвези меня назад, – складываю на груди руки.

Чернышов давит на газ, совершая очень неаккуратный разворот на перекрестке. Все два километра он молчит, а когда тормозит у дверей моего дома, открываю дверь и говорю, прежде чем выйти из машины:

– Мы можем сходить куда-нибудь завтра. Если ты придумаешь, куда пристроить Мишу.

Глава 33

Наши дни

Руслан

– Я буду у них ночевать? – спрашивает Миша.

Делаю потише городские новости, чтобы лучше слышать его голос с заднего сиденья машины.

В общем и целом это был бы идеальный вариант, но я знаю, что сын не любит ночевать где-то вне дома, исключение составляет моя квартира. В этом мы непохожи. Лет с десяти я стремился вырваться из дома родителей на любых условиях. Будь то детский лагерь или поездка к дальним родственникам. Просто я не был домоседом, а Мишаня… он другой.

– Нет, я заберу тебя вечером и верну маме, – говорю ему.

– Мне нравится Люба, – сообщает он, имея в виду супругу моего шурина. – У нее волосы не как у всех…

Да, уж. Она явно из редкой породы. Рыжая максимально.

– Значит, хорошо проведешь время, – отзываюсь я.

Мишаня беспечно смотрит в окно. Водитель забрал его у Оли и доставил мне, пока мне кололи утреннюю порцию антибиотиков в больнице. Я организовал ему день в компании родного дяди. Это было достаточно просто, но не уверен, что смогу злоупотреблять гостеприимством Романова и его супруги в дальнейшем. Думать об этом сейчас я просто не в ресурсе.

Возможно, впервые в жизни не хочу заглядывать в каком-то вопросе дальше этого дня. Я не хочу планировать свои с Олей отношения дальше, чем на двенадцать часов вперед. Не потому, что не вижу картин будущего, а потому что хочу просто взять этот день и ни о чем не думать. Ни о чем, кроме нас.

– Я нарисовал дяде Саше картинку.

– Сам нарисовал? – помогаю Мише выбраться из машины и слежу за тем, чтобы он не сиганул из салона прямо в лужу.

– Да… про то, как мы с ним ловим рыбу…

Жму на звонок входной калитки дома его дяди, неуверенный в том, что Саня хоть раз в жизни держал в руках удочку.

Через решетку калитки вижу, как он появляется из дома в спортивных штанах и футболке. Чтобы не отморозить зад, движется к нам легкой трусцой, обутый в домашние тапки.

– ЗдорОво, – жмет мою руку. – Привет, пельмень, – легонько хлопает Мишаню по плечу.

– Привет, – прошмыгнув в калитку, сын уверенно направляется в дом, шурша своим комбинезоном.

Глядя ему вслед, говорю:

– Заберу его часов в девять.

– Да че уж там, не спеши, – хмыкает Романов.

О моих планах на вечер ему ничего не известно, как и о том, что чуть меньше пяти лет назад из-за того, что после своих армейских “проводов” он одолжил у меня один презерватив, моя семейная жизнь зависла над пропастью, а потом рухнула в нее окончательно. Четкое понимание, что это было неизбежно, молотком лупит по моему сознанию, и все, чего я хочу сейчас – исправить то, что сотворил собственными руками. Мы сотворили. Я и она. В этой упряжке я, твою мать, был не один. Я почти не помню себя в тот год, когда родился Миша, но я всегда возвращался домой, к ним. Даже когда считал, что видеть там меня не хотят. По крайней мере, теперь я знаю, за что мне вынесли приговор.

– До вечера, – направляюсь к машине.

Отъехав от дома Сани, возвращаюсь в город, испытывая смесь предвкушения, возбуждения и потребности. Единственное, чего во мне нет – это сомнений.

Я знаю, чего хочу.

Это одна конкретная женщина и все, что к ней прилагается.

Я хочу этого так, что скручивает нутро. Нихрена не осталось. Ни злости, ни пустоты. Только желание окунуться в то, что мне могут предложить и в то, что могу предложить я. Она знает, что я ее хочу. Я знаю, что она хочет меня, но я не стану спешить. В последние годы я стал охеренно терпеливым, если бы не научился терпению во всем, пришлось бы каждый день разгребать последствия необдуманных поступков.

Принимаю душ и одеваюсь в джинсы и свитер. Полчаса спустя торможу у аптеки по дороге к городскому театру, где покупаю презервативы на всякий случай. Оставляю их в кармане куртки с четким намерением позднее присобачить на холодильник.

В половине пятого, чувствуя себя слегка придурком, подпираю колонну театра. В моих руках букет, рядом со мной пацан лет пятнадцати с букетом поскромнее. На его фоне я выгляжу престарелым дебилом и кривлю губы в кислой усмешке.

– Ладно, – втягиваю в себя холодный, сырой воздух. – Допустим…

Глава 36

Наши дни

Руслан

С непривычки топтаться на открытом воздухе в минус пять становится холодно. Слишком отвык ждать кого-то, на улице или нет, но сейчас ожидание дается легко.

Я знаю, она придет.

– Ф-ф-ф… – дую на замерзшую руку, наблюдая за тем, как у тротуара на проспекте останавливается такси.

Оля выходит из машины и захлопывает дверь, придерживая рукой ворот серой шубы. Пока пересекает площадь, острое чувство дежавю во мне смешивается с пониманием, что мне не нужны воспоминания “юности”. Все это было слишком давно, и это было другое. С тех пор утекло до хрена воды, но одно осталось неизменным – она бы не пришла сюда, если бы я не был ей нужен.

Ее походка, как и всегда, чертовски плавная, как и все ее движения. Это генетика? Если так, то от очень дальних родственников, потому что в своей семье она одна такая. Уникальная. Во всем. Она будто одна из них, а будто сама по себе. Так было всегда. Именно поэтому меня всегда так корежило оттого, что в семье никто и никогда не оценивал ее достижений по достоинству. Родители все принимали, как данность. Она окончила университет с красным дипломом, и гордилась этим за них всех. Как пазл в моей башке складывается картинка. Мишаня редко остается у ее родителей, потому что она не хочет, чтобы он зависал там, где его будут любить меньше, чем он заслуживает.

От этого открытия меня корежит сейчас.

Когда она оказывается рядом, я с трудом беру себя в руки.

Несмотря на двухметровые иголки, которыми она обзавелась за эти годы, вижу перед собой все ту же нежную кожу, полные губы и серые глаза, в которых до хрена вызовов всем и вся, но я знаю, что за этим панцирем моя Оля. Нежная, доверчивая и любящая.

Любимая…

Я и сам был не лучше их.

Твою мать. Какое же я дерьмо.

Боясь, что от цветочных ножек останется труха, передаю ей букет, хрипло говоря:

– Привет.

Глядя на меня из-под ресниц, она забирает цветы. Смотрит на меня, облизнув губы, и этот жест колючим импульсом кусает яйца. Желание прижать ее к себе гложет как никогда. Прижать и сказать, что я всему миру сверну шею, если она об этом попросит. Но ведь она никогда не просила. Почти никогда и ни о чем.

– Привет… – осматривается, опуская глаза на цветы.

Ее волосы распущены и переброшены на одно плечо, на губах красная помада.

Мимо проходит группа возрастных женщин старомодно-интеллигентного вида, и мне достается порция внимания от них. Оля тоже это замечает.

– Кажется, они тебя знают, – говорит тихо.

– Зато я их нет, – протягиваю ей левый локоть. – Пошли?

Я жду этого сильнее, чем новогоднего подарка в пять лет.

Из ее рта вырывается облачко пара. Прижавшись к цветам носом, мучает меня секунду, после чего просовывает руку под мой локоть. Я прижимаю свою к телу, чтобы малодушно дать ей почувствовать себя хотя бы через одежду.

Я получаю еще один разряд по яйцам, когда помогаю ей раздеться.

М-м-м…

Под шубой на ней серебряное блестящее платье чуть выше колена с вырезом до середины спины. В вырезе маячит тонкая линия ее позвоночника под бледной шелковистой кожей.

Оля посылает мне взгляд через плечо, и я ловлю его не раньше, чем добираюсь до шва, под которым исчезает ее позвоночник и все, что сопутствует ему на этом пути.

Это будет долгий вечер…

Раздеваюсь сам и прошу гардеробщика присмотреть за цветами.

Третий ряд партера и спектакль из обновленной программы. Два с половиной часа, в течение которых я занимаюсь тем, что намеренно касаюсь своей спутницы. Бедром, рукой. Беру ее ладонь в свою, на что она никак не реагирует. Просто позволяет мне это, сосредоточенно глядя на сцену. В антракте выходим в холл, где я наслаждаюсь видом ее груди под серебряной тканью, ведь на ней нет лифчика. Чертовски знакомые очертания отвлекают внимание, и я не сразу реагирую на то, что она спрашивает.

– Как прошел день? – интересуется, припав тонким плечом к лакированной деревянной панели и сложив руки под грудью.

– По-моему, он только начинается, – копирую ее позу, встав напротив.

Ее глаза невзначай проходятся по моей шее и груди. Спускаются, минуя живот и пояс джинсов.

Под платьем проступают горошины ее сосков.

Посмотрев в ее глаза, чуть сжимаю зубы.

Чтобы притормозить эрекцию, спрашиваю:

– Как у тебя?

Посмотрев в сторону, бормочет:

– Мы с Машей ищем помещение для аренды. Для нашей школы…

Волосы гладким полотном лежат на ее плече. Я хочу касаться ее везде и когда захочу, но в этой пытке что-то есть.

– Что за школа? – говорю на автомате.

– Иностранных языков. Мы будем партнерами… хотим арендовать что-то в центре, недалеко от первой гимназии…

Я даже не берусь говорить о том, что слышу об этом впервые.

Впиваюсь глазами в ее профиль, понимая, что она рассказала об этом мне. И больше никому. Если бы она рассказала об этом своему брату, я бы уже об этом знал.

Боясь спугнуть этот момент, четко подбираю слова.

– Ты ей доверяешь? – спрашиваю наконец-то.

– Кому? – смотрит на меня вопросительно.

Дернув губы в скупой улыбке, уточняю:

– Маше.

Оля думает пару секунду, скользя глазами по моему лицу. Чуть хмурит брови и снова смотрит на мою шею.

– Да, – пожимает плечом.

– Уверена?

– Да. Уверена. Вообще-то, это ее вложения. Я возьму у нее в долг и буду отдавать частями.

– И сколько тебе нужно? – спрашиваю максимально ровно.

– Не так много. Я справлюсь.

Мятежный взгляд, которым она сопровождает эти слова, намекает на то, что тема закрыта.

Чтобы смириться с этим, мне приходится сделать над собой титаническое усилие. Отсутствие у меня прав соваться в ее дела и решать их по-своему еще час назад не стояло так остро, а теперь это становится моей проблемой. Я умею решать проблемы, и эту решу. Если для этого сейчас мне придется прикусить язык, я это сделаю.

– Я могу помочь с помещением. Какая площадь вам нужна? – говорю ей.

– Как помочь? – уточняет она.

Вздохнув, смотрю на фотопортрет одного из актеров-основателей театра.

– Если подходящее помещение есть в фонде городского имущества, мы сдадим его вам со скидкой.

– Большой?

Черт.

Посмотрев на нее, говорю:

– Да, Оля. С большой.

Она смотрит на меня, притихшая.

Я не знаю, какие представления о моих возможностях она имеет, но даже она должна понимать, что достать ей нужное помещение для меня все равно, что сходить поссать.

Третий звонок прерывает наш разговор, заставляя вернуться в зал.

– Мы подумаем… – бормочет, отталкиваясь от стены.

Молчанием сопровождаю тот факт, что думать тут особо не над чем.

Кладу ладонь на ее талию, пока спускаемся в партер. После прогулки наверх ее ладонь холодная. Глядя на сцену, прижимаю ее к своему бедру, чтобы согреть. В моих голубых мечтах эта ладонь отлично согрелась бы на моей ширинке, но даже в двадцать два я не позволял себе такой херни на публике. Во-первых, потому что меня это не вставляет, во-вторых, моя девушка оторвала бы мне яйца за такой маневр.

Улыбаюсь и расслабляюсь до конца спектакля, вспоминая о том, почему мне так нравилось сюда ходить. Здесь людские эмоции достаточно живые, чтобы за этим было интересно наблюдать.

– Куда мы? – спрашивает Оля, когда веду ее к машине, продираясь через ледяной ветер.

– Покажу одно классное место, – открываю для нее пассажирскую дверь своей машины.

– Уже почти восемь, – говорит, посмотрев на меня. – Когда ты должен забрать Мишу?

Протянув руку, я заправляю ей за ухо прядь волос, делая, наконец, то, чего хочу уже три часа подряд, не переставая.

Она отводит глаза, оставаясь все такой же притягательной, как и в тот момент, когда возникла передо мной сегодня. Только теперь я впитываю ее хрупкость, как вампир. Мои умозаключения не развеет даже сгустившиеся вокруг нас сумерки.

– Он не на Луне, – говорю ей. – И меня никто не ставил на счетчик.

– Но мы не можем так напрягать их…

– Будем считать, что я могу. Садись, – подталкиваю ее в салон, забирая из рук букет.

Она сдается и забирается в машину.

Захлопнув дверь, обхожу машину и кладу цветы на заднее сиденье машины, радуясь тому, что давно минули те времена, когда свою первую “Ладу” мне приходилось прогревать пятнадцать минут, и это в том случае, если она вообще завелась после ночи в минус двадцать. Салон “Мерседеса” прогрет автозапуском настолько, что в лицо впиваются иглы.

Толкнув передачу, плавно вливаюсь в вечерний трафик.

Глава 35

Наши дни

Руслан

– И что это значит? – глядя перед собой, требует моя пассажирка.

Заняв парковочное место на стоянке перед своей многоэтажкой, глушу мотор и отвечаю с долей хренового веселья:

– Ты не можешь считать меня настолько тупым.

Привезти ее в свою квартиру под предлогом обещанного сюрприза было бы неповторимой тупостью. Примерно такой же, как пообещать девушке сюрприз, а потом показать ей свой член.

– Может быть, я тебя плохо знаю, – пожимает она плечом.

Очертив глазами ее профиль, чувствую, что она жалеет о сказанном, будто коснулась темы, которая может стать для нас слишком скользкой. Любая тема хранит в себе опасность для нее и для меня, но я готов окунуться в любую, если ей этого захочется.

– Не думаю, что за три года настолько изменился.

– Тебе лучше знать.

– Оля, – вздохнув, киваю на нее подбородком. – Отстегни ремень и выйди из машины.

Стрельнув в меня глазами, выполняет просьбу. Три минуты спустя придерживаю для нее дверь и пропускаю вперед, следом заходя в холл. На ее лице вселенский скепсис, и он заставляет меня улыбаться самому себе, особенно когда подталкиваю ее к лифтам.

Я выбираю семнадцатый, и это примерно две с половиной минуты, которые я посвящаю тому, что разминаю шею и кисть, сбрасывая напряжение в прооперированной руке.

– У тебя здесь что, еще одна квартира?

– Нет.

– Я уже сгораю от любопытства, – фыркает.

Молча следует за мной, когда выходим из лифта и сворачиваем к пожарной лестнице. Два пролета вверх, и я нащупываю в кармане куртки ключи.

– Боже… – слышу за спиной. – Ты серьезно?

– Да, – торможу у двери и, окинув Олю взглядом, велю. – Застегнись.

– Черт… – шепчет, принимаясь за пуговицы на своей шубе.

Я делаю то же самое. Застегиваю куртку под самое горло и открываю дверь, ведущую на крышу. Мы собираемся далеко не в космос, но уличная температура здесь ощущается гораздо острее, чем внизу, да и ветер тоже.

Он свистит со всех сторон, и поначалу это может дезориентировать.

Держась за спиной, Оля хватается за мою куртку и тормозит, когда делаем не больше трех совместных шагов.

– Чернышов… – ее голос похож на тонкий визг. – Я не пойду… я назад…

Смеясь, захожу ей за спину и обнимаю, прижимая к себе одеревеневшее тело.

– Я не пойду… – вцепляется в мои руки у себя под грудью.

Ее макушка прямо под моим подбородком. Опустив голову, прижимаюсь губами к ее уху:

– Дойдем до антенны, и все.

– Руслан…

– Смотри только вперед, – почти касаюсь губами ее щеки.

Она вжимается в мою грудь. Вжимает голову в плечи и стонет, когда заставляю сделать шаг вперед, потом еще один. Ее ладонь сжимает мой кулак, в котором зажал пояс ее шубы. Меняю местами наши руки, и накрываю ее ладонь своей.

Для подобных прогулок погода – просто адское дерьмо, ветер забивает уши, но чем дальше мы продвигаемся, тем шире становится угол обзора.

– Мамочки…

– У тебя глаза открыты? – стискиваю ее сильнее.

– Нет!

Тихо смеюсь, глядя на город перед нами. Конечно, днем вид гораздо эффектнее, но и вечером есть на что посмотреть.

– Почти двадцать пять тысяч гектаров как на ладони, – говорю рядом с Олиным ухом. – Открой глаза.

– Нет!

– Давай…

– Пф-ф-ф…

Ориентируясь на то, как слабеют ее колени, делаю вывод, что она открыла глаза.

– Мамочки… мамочки…

Ее пульс под моим пальцем бешеный. Я и сам не смертник, чтобы игнорировать пятьдесят один метр, отделяющий нас от земли, но даже в первый раз вел себя процентов на пятьдесят спокойнее.

– Давай подойдем поближе… – предлагаю.

– Нет! Нет! Давай назад…

– Ладно…

Развернувшись вместе с ней, двигаю нас к выходу. Когда до двери остается рукой подать, Оля вырывается и с визгом несется к ней. Влетает в здание, снова заставляя меня улыбаться.

Сбежав по ступенькам, прижимается спиной к стене и шепчет что-то вроде “твою мать”, пока я закрываю дверь на ключ и убираю его в карман. Неторопливо сбегаю вниз и останавливаюсь напротив, расстегнув на ходу куртку. Упираюсь рабочей рукой в стену рядом с ее головой, борясь с тем, что внутри узлом завязываются мысли и чувства, потому что Оля улыбается, на ее щеках румянец, а в глазах веселье и азарт.

Ни того ни другого я не видел там триллион лет, поэтому просто впитываю эту картинку. Жадно. И боюсь спугнуть. Боюсь пошевелиться, но сейчас она слишком хороша. До боли. А в моей крови слишком много тестостерона.

Склонив набок голову, я ее целую.

Ее губы вздрагивают под моими. Это почти неуловимая реакция, но я чувствую это, потому что в башке вакуум и все органы моих чувств, кроме осязания и обоняния, на секунду сдохли. Еще секунда, и меня пускают внутрь. Медленное предложение, которое я принимаю в ту же секунду, как охуенно мягкие губы размыкаются. Проваливаюсь в гладкий теплый рот языком, и только когда Оля начинает задыхаться, понимаю, что давно перешел на пятую скорость вместо нейтральной, на которой должен был оставаться.

С шипением тяну в себя воздух рядом с ее щекой. Она дышит часто, схватившись за полы моей куртки.

– Не вздумай вести сюда Мишу…

– Ты все-таки считаешь меня тупым.

Она смеется.

Прикрыв глаза, наслаждаюсь этими звуками.

Я хочу пригласить ее в гости. Разумеется, я этого хочу, но я обещал себе не спешить. Я почти готов послать этот принцип нахер, но мешает боязнь облажаться.

– Пошли? – отталкиваюсь от стены.

Моя веселость испаряется. Ее тоже.

Молча возвращаемся к лифту. Внутри я выбираю первый этаж, но, войдя следом, Оля нажимает на пятнадцатый, тем самым отправляя меня прямиком в нокаут.

Глава 36

Наши дни

Руслан

Я знаю эти движения. Знаю язык ее тела достаточно, чтобы понимать, она пришла в мою квартиру не для того, чтобы сравнить вид из окна с тем, который мы видели пять минут назад.

Стряхнув с плеч шубу, Оля бросает ее на банкетку. Снимает ботинки, пока я избавляюсь от собственной куртки и обуви. Поворачиваю замок, закрывая дверь и наблюдая за ней через плечо.

Я не помню нашего последнего секса. Все, что я точно знаю – секс с ней, как проглотить красную таблетку. Это засасывает так, что я буду хотеть еще и еще. Это, мать твою, болезнь. Вопреки всему, в сексе Оля нежная, как бархатная удавка.

Тело зудит, напрягаясь. Я начинаю двигаться резче, особенно когда ловлю на себе взгляд, от которого в штанах шевелится.

Положив на комод телефон, она спрашивает:

– Где у тебя ванная?

– Одна слева по коридору, – подойдя к ней, выкладываю оба телефона и упаковку презервативов рядом с ее телефоном. – Одна в моей спальне, – смотрю в ее лицо.

Потолочная подсветка делает черты ее лица чертовски плавными. Из них давно ушло все юное, но фокус в том, что эта новая женщина нравится мне еще больше, чем та, другая. Как будто дорогое вино настоялось и раскрылось полным букетом. Банальщина, но эту метафору придумали не зря.

Проигнорировав мой кислый подкат, Оля опускает глаза и спрашивает:

– Как твоя рука?

– Я бы сказал, что сейчас у меня не две руки, а одна с половиной, – вдыхаю аромат ее духов.

– Это лучше, чем одна.

– Если искать в дерьме позитив, то да.

– Иногда это помогает, – поднимает на меня глаза.

Подняв руку, провожу костяшками пальцев вниз от ворота ее платья до груди, самую малость задевая кромку шва, под которым обязан находиться ее сосок.

Оля вздрагивает, и это толкает мою кровь в пах.

– Хочешь вина? – смотрю в ее глаза.

– Да… – шагнув назад, медленно разворачивается и удаляется по коридору, оставляя меня наедине с моим стояком.

Провожу рукой по волосам, глядя на ее ноги в черном капроне. 3D картинка того, как эти ноги обнимают мою талию, вишенка на торте.

Дождавшись, пока хлопнет дверь в ванную, забираю презервативы и иду на кухню, где извлекаю из холодильника бутылку белого сухого. Оставляю ровно столько света, чтобы его хватило на диван в гостиной и часть кухни. Полуавтоматический штопор позволяет разделаться с бутылкой без потери терпения и напряжения в руке. Плеснув в бокал вина, упираюсь в столешницу ладонью, слушая тихие шаги за спиной.

Все это знакомо. Знакомо настолько, что меня не тянет травить шутки. Мне хочется вмазать кулаком по столу от понимания, что это могло никогда не повториться.

Вздрагиваю, когда к моей спине прижимается мягкая женская грудь, а руки обнимают талию.

Закрываю глаза, делая медленный вдох.

Начав с грудных мышц, Оля ведет ладонями вниз по моей груди и животу. Не останавливаясь, опускает ладонь на мой член и сжимает через джинсы. Я твердый. Этого касания достаточно, чтобы по крестцу долбанул фейерверк.

– М-м-м… – смотрю на ее руку.

Между моих лопаток тихий стон.

Толкаюсь бедрами навстречу мягкому захвату. Ее пальцы сжимают сильнее, трут ствол. Тело повторяет контуры моего. Теряю терпение, когда вторую ладонь она просовывает под свитер и щекочет пальцами мой живот.

Меняю нас местами. Бедрами вжимаю ее в столешницу и набрасываюсь на губы, тормозя для того, чтобы помочь ей снять с себя свитер. Забросив за голову руку, дергаю за ворот на затылке. Сгребаю в ладони лицо с самым горячим выражением лица на всем свете.

Глаза смотрят в мои, губы приоткрыты. Пальцами впивается в мои лопатки и стонет, когда трусь о ее живот эрекцией.

– Хочешь в кровать? – спрашиваю сипло.

– Не хочу, – бросает с вызовом.

Цепляю ее нижнюю губу зубами. Втягиваю в рот вместе с языком и стонами. Оля впивается в мою задницу пальцами, когда вгоняю колено между ее ног, точно зная, что на ней чулки. Нащупываю кружевную резинку, дернув вверх край платья. Сжимаю бедро, заставляя оседлать свое.

– Ммм… – забрасывает руки мне на шею.

Двигается и трется о мою ногу со стонами, от которых перед глазами красные вспышки.

Да, родная, мы будем трахаться…

Повиснув на моей шее, не отпускает мои губы.

Ее платье ощущается как долбаная наждачка. Моя башка настойчиво требует избавиться нахер от этой преграды, и я вытряхиваю ее из него, на автопилоте найдя боковую молнию.

Это последняя связная мысль.

Ее грудь никогда не была большой, и сейчас ничего не изменилось. Ни одного сантиметра ее тела. Ничего. Все абсолютно такое же, как я помню. Розовые вздернутые соски, плоский живот, по которому веду рукой, прежде чем накрыть ладонью левую грудь. Она полностью скрывается под ней. Острый сосок царапается, заставляя меня шипеть.

Оля стонет, выгибаясь. Я слишком хорошо знаю, какие звуки она умеет издавать, когда кончает или когда принимает меня.

На ее ногах черные чулки. В качестве белья – крошечный кружевной треугольник того же цвета. Все, о чем могу думать – как буду вколачиваться в это тело, а его хозяйка…

Подняв глаза на ее лицо, сипло говорю:

– У меня нет соседей, так что не стесняйся…

Полупьяный взгляд служит мне ответом.

Протянув руки, она борется с моей ширинкой. Это мучение, потому что мой член сдохнет в этой петле, если через секунду она не достанет его оттуда.

– Твою мать… – качнувшись, прижимаюсь лбом к ее лбу, опустив глаза и глядя на то, как вокруг моего стояка оборачиваются ее пальцы. – М-м…

Двигаются вверх и вниз, сжимают головку, задевают уздечку…

Тянусь за резинкой, потроша пачку.

Оля выпускает мой член. Обнимает руками шею. Кусает ее, заставляя меня материться. Грудь царапают острые соски.

Глядя на свои руки поверх ее плеча, кусаю ее в ответ.

Вычленяю из пачки пакетик и вскрываю зубами.

– М-м-м… – морщусь со стоном, когда мочка моего уха оказывается в капкане нихрена небезобидного укуса.

Руки автопилотом надевают резинку, только после этого я отпускаю тормоза.

Сдавив бицепсом тонкую талию, заставляю смотреть на себя, прежде чем нырнуть пальцами под крошечное черное кружево.

Она мокрая настолько, что я слышу запах ее возбуждения даже отсюда. Это не сюрприз, но я слишком тупой сейчас, чтобы это осознать.

– Ай-й-й… – стонет, сжимаясь вокруг моих пальцев.

Она горячая внутри. Гладкая и узкая. Мне похер на Камиля Тхапсаева. Трахал он ее или нет, мне просто похуй, но где-то на задворках мозга бьется дикая ревность оттого, что он тоже видел ее такой. Я не знаю, в чем между нами разница, между мной и ней. Я до онемения не хочу говорить самых банальных слов на свете – все, кто были после нее, ничего для меня не значат. Ни-че-го.

– Русла-а-а-ан…

– Сейчас…

Оставляю на ее губах жадный поцелуй. Разворачиваю к себе спиной, сжимая здоровой рукой под грудью. Правой отодвигаю в сторону черную полоску белья и вламываюсь в ее тело, выбивая воздух из нас обоих…

Глава 37

Наши дни

Оля

За весь день я не проглотила ни крошки, если не считать завтрака. Может, поэтому ноги перестают меня держать, пока о мои ягодицы бьются его бедра, но я не хочу, чтобы он останавливался…

Ни за что…

Пульс бьется в каждой клетке тела. От понимания, что это он. Что это его ладонь с силой сжимает мою грудь, что это его тело прижимается сзади, что это его шумное дыхание жалит мою шею, а член давит и трется внутри меня, добывая гребаный огонь между ног.

Мне хочется плакать. Или смеяться. Еще больше хочется унять эти искры под его пальцами, когда Руслан решает добыть из меня оргазм. Вцепившись в его запястье, позволяю этим пальцам тереть свой клитор, пока бедрами Чернышов вколачивает меня в кухонную столешницу, заставляя стонать на всю свою квартиру.

– Да… – стону, запрокинув голову.

На шею обрушиваются ласки, от которых мурашки растекаются по груди. Мочку уха всасывает жадный рот. Все движения моего мужчины становятся резкими и бесконтрольными. Я знаю, чего он хочет. Не хочу сопротивляться. Не могу… только не сейчас. Я слишком этого хочу. С ним. Вместе.

Зажмурившись, цепляюсь за ощущения. За каждый толчок члена внутри себя, за каждую искру под пальцами Руслана, за каждый скупой стон, который сопровождает его приближающийся оргазм.

Опережаю его на секунду.

Как только это происходит, Руслан сжимает меня обеими руками, не выпуская до тех пор, пока через два толчка он не присоединяется ко мне. Это все, что успевает поймать мой мозг, потому что после этого я на десять секунд теряю себя.

С криком взрываюсь, умоляя Чернышова держать меня крепче.

Я все же плачу.

От опустошения и наполненности. От эмоций, которые вырываются из меня с этими слезами.

Прячу лицо в ладони, издавая тихий всхлип.

– Оля… Оленька…

Руслан разворачивает меня к себе. Сжимает руками мою спину. Прячусь на его груди. Он целует мой висок. Он горячий, как печка. Грудь влажная от пота, но я люблю его запах.

– Тссс… – шепчет, вжимая в себя так, что между нами ни единого миллиметра. – Тихо, родная…

Его трясет. Руки то грубые, то нежные. Я люблю его. Люблю…

– Блять… сейчас, подожди…

Отстранившись, открывает нижнюю створку гарнитура и бросает в мусорное ведро презерватив, оставаясь в спущенных джинсах и трусах, которые возвращает на место, дернув за резинку.

– Иди сюда… – снова прижимает к себе, обнимая рукой мои плечи.

Вяло следую за ним, ступая дрожащими ногами на ковер в гостиной. Пока Чернышов достает из ящика под диваном плед, обнимаю себя руками. Руслан заворачивает меня в одеяло и укладывает между своих ног, расположившись в углу дивана.

Водя носом по моей щеке, он делает вдох. Я поднимаюсь и опускаюсь вместе с его грудью, пока его руки кольцом сжимаются вокруг моей. В тишине я могла бы слышать, как из крана капает вода, но, думаю, его сантехника не позволит такому случиться.

Я никогда всерьез не думала о том, сколько женщин у него было после меня. Потому что мне было плевать. И потому что это не мое дело. Я и сейчас не хочу об этом думать. Если бы я хотела, мне бы не стоило вообще пускать его в свою жизнь снова.

С ним я всегда чувствовала себя особенной. И это не изменилось. Вот откуда взялись эти проклятые слезы. Вот их чертов источник.

Глядя на темное окно, говорю сипло:

– Ты не смотрел на меня, не замечал… Что еще я должна была подумать?

– О чем ты?

– О том дне…

Его дыхание шумит надо мной. Откинув голову, он говорит в потолок:

– У меня не было времени даже подрочить. Разумеется, ты должна была подумать то, что подумала.

– Не обвиняй меня, – говорю сдавленно. – Не смей…

Я слышу, как он сглатывает слюну. Молчит. Возможно, он не согласен, но, черт возьми, дело не в этих чертовых презервативах. Мы оба это знаем.

– Я был херовым мужем и отцом. Я это признаю, – говорит устало. – Ты дала это понять еще тогда, когда молотила посуду.

– У меня были причины воображать о тебе любое дерьмо, – выпрямляюсь и выбираюсь из его рук. – С презервативами или без. Я не знала, с кем ты проводишь время в своих командировках или на “рабочих” ужинах, пока я барахтаюсь в детских пеленках.

– Жаль, что ты забыла поделиться этим дерьмом со мной, – он садится, свешивая с колена здоровую руку.

– Только потому, что боялась, – почти выплевываю я. – В отличие от тебя, я боялась тебя потерять.

– Ты охуенно давала это понять.

В его голосе нет ни злости, ни жесткости, но он смотрит на меня так, будто желает, чтобы эти слова просочились в мой мозг и осели там во всем своем смысле. Смотрит спокойно и прямо, заставляя вину расцветать в душе, как долбанный цветок.

Мне тошно.

Отвернувшись, иду на кухню в поисках своего платья. Сбрасываю одеяло и начинаю одеваться.

– Куда ты собралась? – слышу за спиной.

– Домой. Мне нужно подготовиться к завтрашним занятиям.

Спустя пару секунд тишины, я слышу, как “вжикает” собачка по молнии его ширинки. Не хочу мучать себя тем, чтобы смотреть на его голый торс. Я и злюсь, и нет. Я сама не знаю, что чувствую.

– Заедем за Мишей, и я отвезу вас домой.

– Нет… – опустив голову, застегиваю молнию на своем платье. – Не нужно ему видеть нас вместе. Он может надумать чего-нибудь…

– Например? – спрашивает обманчиво спокойно.

– Например, что мы вместе, а это не так.

Молчание за моей спиной густое и говорящее.

Обернувшись, вижу, как Чернышов проводит языком по своим зубам, имитируя глубокую задумчивость.

– Отлично, – кивает. – В твоей концепции я могу отвезти домой тебя? Или ты предпочитаешь вызвать такси?

Я задумываюсь, и это ему не нравится. Не двигаясь, смотрит на меня с чертовым вызовом.

– Отвези меня домой, – развернувшись, ухожу по коридору, чувствуя между ног тянущие признаки того, что в моем теле только что побывал мужчина.

Глава 38

Наши дни

Оля

– У меня впервые в жизни где-то блат, – Машка фонтанирует оптимизмом в ответ на мою новость о том, что нам не нужно искать помещение самим.

Нам его найдут другие люди. Одной проблемой меньше.

Я согласилась. Да, согласилась на его предложение. Даже моей дури не хватит на то, чтобы от него отказаться.

Внутри странное чувство. Дурацкая щекотка оттого, что Руслан почти ничего не спрашивал. Будто он сам прекрасно понимает, что мы ищем, но то, что он выкроил в своем графике время для меня – волнует сильнее, чем я могла бы подумать. Наверное, это наша общая с сыном болезнь – претендовать на время нашего папочки и радоваться, получая его внимание. Мне колоссально трудно сознаться себе в этом, но это так. И судя по всему, это не лечится, раз спустя три года ничего не изменилось.

– Что ты сделала, колись? – Машка довольно отпивает из кружки ароматный чай, сидя напротив меня за ресторанным столиком. – Минет? – хихикает. – Знаешь, чтобы ты ему не сделала, я это одобряю.

Прыснув собственным чаем, краснею, как школьница.

Кажется, мои губы до сих пор горят после прощального поцелуя, которым вчера меня наградил господин Чернышов. Мне не девятнадцать, но я с трудом могу сосредоточиться на учебном плане, который мы с Машей должны обсудить.

– У нас непродажный мэр, – листаю свой исписанный заметками блокнот.

– Ну-ну, – снова хихикает она. – Так вы вместе?

Ее глаза сияют, как два солнца.

– Мы… – вздыхаю, глядя в окно. – Я не знаю…

На улице туман и слякоть. Сейчас двенадцать дня, а по ощущениям мы находимся в заднице времени и пространства. В половину второго мне нужно забрать из сада Мишу, а потом у меня до самого вечера занятия.

– Ты начала улыбаться, – сообщает Маша. – Честно, Оль, мне показалось, что ты вообще это делать разучилась, когда я тебя первый раз увидела.

– Все сложно, – говорю ей.

Лучше, твою мать, и не скажешь.

– Знаешь, что? – объявляет она. – По-моему, все очень просто. Наше время ограничено, так что не стоит тратить его впустую. Не помню, кто это сказал, будем считать, что я.

– Дам тебе конфету, если ты скажешь это на латыни, – улыбаюсь.

– Фу-у-у, – смеется Машка. – Ты же знаешь, что я ее почти всю прогуляла. Как экзамен сдала, сама не знаю.

Зато знаю я. Она сдала, потому что языки щелкала, как орехи. Прикладывая в три раза меньше усилий, чем я, получала почти те же оценки. Просто она… уникум. Ей и самой прекрасно это известно.

– Просто ты очень умная, – сообщаю я.

– М-да уж… – ее улыбка тает. – Я бы поспорила.

– От ошибок в жизни никто не застрахован, – говорю с нажимом, чтобы она усвоила это, как и другие свои установки. – Никто.

Она невесело улыбается. Взболтнув в кружке чай, говорит:

– Если нужно присмотреть за Мишаней, обращайся. В любое время.

– Маш… – вздыхаю. – С чужим ребенком сидеть всегда непросто. Я не хочу так тебя напрягать.

– Он у тебя потрясающий, – говорит с крупицей грусти. – Вы его сделали просто филигранно, – хитро улыбается. – Мне в кайф с ним тусоваться. Я таких джентльменов в жизни не встречала.

– Спасибо…

– Правда, Оля, он просто замечательный мальчик.

В душе теплится любовь. К сыну. К очевидной правде ее слов. Мы делали его со стопроцентной самоотдачей. Почти каждый день в течение года. Почти каждый чертов день.

Воспоминания рваными картинками заполняют голову, но даже этих рваных кусков достаточно, чтобы в ту же секунду возжелать Чернышова. Самое ужасное заключается в том, что я хочу именно того Чернышова, с которым была вчера. Мужчину. Твердо стоящего на ногах. Покорившего свои вершины. Как логическое завершение всех его стремлений, под поезд которых он когда-то бросил и меня, и нашего ребенка. Но я не могу игнорировать то, кем он стал. Не могу.

Я могу принять его таким, какой он есть. Со всеми его недостатками, но не могу сдаться вот так, по щелчку его пальцев. Тогда я просто потеряю себя. А ведь я только-только себя нашла. Выползла из его тени. Может быть, кроме меня это никого не волнует, но это волнует меня, черт возьми!

– Слушай, – говорит Маша. – Меня тут на один сейшн пригласили. Я там особо никого не знаю, одной не особо хочется идти. Может, ты со мной?

– Что за сейшн? – чувствую громадный скепсис.

– Один местный князек собирает хоровод, – закатывает глаза. – Я с ним познакомилась в спортзале. У меня VIP-абонемент. Пузо, лысина, в общем, такое себе. Но он безобидный. Может и стоит с разными людьми пообщаться? Все же связи.

Связи. Это слово вызывает у меня тошноту. Плюс ко всему мне нужно куда-то пристроить Мишу. В моей ситуации есть только один подходящий вариант. Кусая изнутри щеку, раздумываю.

– Ну, пожалуйста… – строит ангельские глаза Машка.

– Ладно, – улыбаюсь. – Когда это?

– В пятницу, – улыбается она.

Глава 39

Наши дни

Руслан

– Вызвать Бориса? – Надежда прибирает за мной кофейную чашку.

– Нет, я пешком, – достаю из шкафа свое пальто.

– Пешком? – выдает удивленно.

Мой секретарь досталась мне по наследству вместе с кабинетом. Её профессиональные навыки отшлифованы годами работы в приемной мэра, судя по всему, она видела еще динозавров. Она редко позволяет себе эмоции и быстро с ними справляется, к тому моменту, как одеваюсь, она уже их победила.

– Зараза… – морщусь с шипением.

Сегодня утром сняли повязку, но полноценно распоряжаться рукой все еще дискомфортно, даже, несмотря на то, что операция была “бесшовная”.

Набрасываю на шею шарф и выхожу из кабинета.

На улице слегка туманно. Оттепель. Оставляю пальто расстегнутым, двигаясь вдоль здания мэрии. Мне нужно пройти пару кварталов. За десять минут пути со скрипом зубов отмечаю, что пешие прогулки полезны. Открывается прекрасный вид на халтуру коммунальных служб.

На ходу делаю пару заметок в телефоне и отвечаю на звонок от одного очень оборзевшего столичного застройщика. Мне всеми силами пытаются дать понять, что вставлять им палки в колеса не стоит, а лучше встретиться и пообщаться лично. Прежде чем принять это предложение, хочу обзавестись поддержкой кого-нибудь посерьезнее себя самого. В идеале, губернатора, потому что со всей душевной искренностью считаю несправедливым отдавать землю под застройку левому бизнесу, а не близкому и родному, местному. Разумеется, городское бизнес-сообщество того же мнения, иначе оно не обивало бы порог моего кабинета с утра до вечера в разном составе и комбинациях.

Прошу перезвонить мне на следующей неделе и перехожу дорогу вместе со скопившимся на светофоре потоком людей. Прямо напротив историческое здание городского универмага. Обойдя его, захожу с торца и туплю минуту, ища нужный мне вход. Попутно отмечаю, что здесь отличная парковка и остановка общественного транспорта в тридцати метрах выше по проспекту.

На парковке краем глаза замечаю знакомый синий “БМВ”, когда вхожу в дверь здания, слышу женские голоса и смех.

Осматриваю широкий коридор, куда отлично встанет стойка ресепшен, и вполне годный ремонт, которому нужна максимум генеральная уборка.

Неплохо.

Постучав костяшкой указательного пальца в дверь одного из помещений, прохожу внутрь.

Оля сидит на подоконнике большого окна, которое смотрит на центр города.

На ней свитер с большим воротником и черные лосины. Часть волос заколота сзади, часть лежит на плечах.

Боковым зрением вижу движение справа, но зависаю на пороге, покоренный улыбкой, которая адресована мне.

Не знаю, когда такое было. Чтобы ее глаза вот так сияли. Чтобы она вот так улыбалась МНЕ. Это просто улыбка, но я стою на пороге и пялюсь на Олю, чувствуя дискомфорт под ребрами, потому что не понимаю, чем это заслужил.

– О, добрый волшебник пожаловал, – голос Маши немного встряхивает. – Привет.

Повернув голову, вижу, как она надевает шубу ядреного фиолетового цвета и быстро собирает в сумку какие-то бумаги.

– Добрый день, – отвечаю ей и снова смотрю на Олю.

Изгиб ее улыбающихся губ рождает во мне свинские ассоциации. Глядя на ее пухлый рот, я думаю о минете и, возможно, не хочу это скрывать, но только не в присутствии посторонних. Наша с ней сексуальная жизнь всегда была за семью печатями. Всегда и для всех, и это правило родилось само собой, потому что когда-то я и она понимали друг друга с полуслова. Когда-то.

Делаю глубокий вдох.

Оля смотрит на меня исподлобья, опустив подбородок.

– Ну, я побежала…

Отхожу в сторону, освобождая дверной проем для ее подруги. Она испаряется, оставляя после себя запах дорогих духов. Цокот каблуков по кафельному полу, потом хлопает дверь.

Мы остаемся одни. Я вижу Олю впервые за три дня.

Мой рабочий график только отчасти похудел за эти три года, но я принимаю ее условия, даже несмотря на то, что эта концепция нихрена не соответствует моей. Я могу дать ей только себя самого со всеми потрохами. У меня нет сомнений.

– Спасибо… – улыбается она. – Это место – просто бомба.

– Нравится? – спрашиваю чуть хрипло.

– Да! – снова цветет.

Я не сделал ничего особенного. Просто немного напрягся.

Черт.

Тру ладонью подбородок.

Это всего лишь помещение. Просто офис в центре. Найти его было не сложнее, чем чихнуть. Просто фигня. Поэтому ее реакция скручивает мне кишки, потому что она воспринимает эту фигню, как что-то невероятное. Я делал гораздо больше для других. Гораздо. И я снова чувствую себя дерьмом.

В отличие от нее, мое настроение окрашивается в характерный цвет. Цвет полного дерьма.

– Вам нужна мебель… – бормочу, прикидывая общие размеры помещения.

Кажется, тут три кабинета, холл и санузел.

– Мы уже все посчитали. Еще не решили, где будем заказывать.

– Я могу взять это на себя.

Пытаюсь не давить. Действительно, пытаюсь.

Ее губы перестают улыбаться. В глазах сомнения, и это снова больно бьет под дых.

Сделав пару шагов, подхожу к ней вплотную.

Ее колени упираются в мои бедра. Глаза выглядят яркими, и они становятся серьезными. Хочу вернуть ее улыбку, но не знаю, что для этого сделать.

Что мне, блять, сделать, чтобы она снова начала мне доверять?

Помедлив, Оля протягивает руки и поправляет мой галстук. Хмурит брови, глядя на узел. Чуть ослабляет и затягивает опять.

Смотрю на стрелки ее ресниц, испытывая физическое удовольствие даже от этих еле заметных касаний. Мне нужно больше. Больше, твою мать.

Поймав ее руки, кладу их себе на плечи.

Помедлив, она обнимает ими мою шею. Склоняюсь и упираюсь ладонью в подоконник, слегка разведя второй ее колени.

Ее грудь касается моей.

Провожу своими губами по ее губам, понимая, что ждал этого все утро.

Сжимаю ладонью ее бедро, осторожно проталкиваясь языком в теплый рот, куда меня заманивает Олин язык. У меня был шанс выйти из здания без эрекции, но не тогда, когда гибкое тело в моих руках начинает вибрировать, а ноги обнимают талию.

Хочу, чтобы она чувствовала меня. И я не про свой стояк. Хочу, чтобы чувствовала и понимала – это я, и я никуда не уйду. Не в этот раз.

– М-м-м… – прижимаясь лицом к ее шее.

Она пахнет женщиной. Вполне возможно, у меня зависимость от ее запаха. Это срабатывает, как рефлекс, мне даже необязательно об этом знать, мозг сам принимает решение.

Оля гладит пальцами волосы у меня на затылке и делает это так нежно, что глаза закрываются. Просто выпадаю из реальности, позволяя себе эту слабость в разгар рабочего дня в центре города, который когда-то соединил нас с ней.

– Давай пообедаем вместе… – говорю отупело.

Я знаю, что Миша в саду примерно до половины второго, но не знаю какой распорядок у ее собственного рабочего дня.

– Давай… – бормочет рядом с моим ухом.

Глава 40

Наши дни

Руслан

Прошу Надю перенести мои поездки по городским свалкам на завтра и предупредить об этом местное телевидение. Оля молча идет рядом, пока я делаю этот звонок. Ее ладонь находится в моей, и мне не хочется никуда спешить, хоть я и понимаю, что такие прогулки смогу позволить себе не так часто. Ее шаги отлично вписываются в мои. Мы всегда совпадали в плане жизненных скоростей. Мы функционировали на своей скорости.

Смотрю на ее задумчивое лицо.

Это верно. На собственной скорости.

С самой первой встречи.

Губы кривит улыбка.

Прячу телефон в карман и чешу бровь, спрашивая:

– Так что насчет мебели?

– У тебя своих дел полно, – бросает на меня взгляд.

– Теперь у меня есть возможности их делегировать, – ловлю этот взгляд.

Глядя себе под ноги, она молчит.

– Я знаю, как сделать это раза в три дешевле, – привожу свой довод, ведя нас к перекрестку, чтобы перейти дорогу.

Ближайший к нам ресторан находится в десяти минутах ходьбы. Я не знаю, была ли она там, он открылся пару месяцев назад. Владелец, мой хороший знакомый и друг, и моя башка бежит впереди паровоза, потому что хочу познакомить ее с ним, и не только.

Я бы соврал, сказав, что моими побуждениями движет чистый альтруизм. Он тут вообще ни при чем. Я хочу участвовать в ее жизни. Я не хочу отдавать эту привилегию кому-то другому. Это моя привилегия. Раз и навсегда поняв то, как Оля умеет что-либо просить у меня или у кого-то другого, ждать тот день, когда она попросит меня о помощи сама – пустая трата времени.

– Хорошо… – говорит она, глядя вперед, на загруженный дневным трафиком проспект, который переходим по диагонали.

Я веду ее в маленький парк. Проходим сквозь него и попадаем прямо на крыльцо ресторана. В это время года пейзаж унылее некуда, но летом картинка совсем другая – панорамное остекление с видом на парк, именно поэтому без брони сесть здесь летом практически невозможно. Кому угодно, только не мне, разумеется. Сегодня же здесь пятьдесят на пятьдесят.

– Была здесь раньше? – спрашиваю, когда садимся за столик на двоих у окна.

Глядя в меню, Оля произносит:

– Нет.

Стол такой компактный, что до меня добирается цветочный запах ее духов.

Телефон в кармане пиджака вибрирует, и я это игнорирую. Поворачиваю запястье так, чтобы посмотреть на часы и прикинуть, кто это может быть. Кто угодно.

Оля смотрит на меня и закрывает меню, говоря:

– Если тебе нужно идти…

– Все в порядке, – обрубаю тут же. – Расслабься. Мы общаемся. Если бы не мог себе это позволить, не предложил бы.

– Общаемся… – прочищает горло. – Ладно…

– Да, общаемся. На той стороне парка отличная гостиница. Можем заказать обед в номер.

Ее ресницы взмывают вверх.

Другого я и не ждал.

Усмехнувшись, говорю:

– Это не шутка.

Почти нет.

Холодком в паху оседает возбуждение.

Она смотрит только на меня. Моя правильная девочка. Мы никогда такого не делали. Но все меняется.

– В следующий раз ты предложишь сделать это в чужом туалете? – кивает куда-то в сторону.

– Нет. Я не настолько прогрессивный.

– Ты явно работаешь над собой, – Оля кусает губу, пряча улыбку.

– Видимо, недостаточно, – замечаю, не пытаясь стирать с лица собственную ухмылку.

– Вопрос времени.

– Для чужих туалетов я староват. Тем более, у меня есть свой.

– В твоей спальне? – выгибает брови.

– Да, – откидываюсь на спинку стула и развожу колени. – Как насчет пятницы?

Оля стряхивает с плеча невидимую пылинку и спрашивает учительским тоном:

– Ты привёл меня сюда, чтобы склеить?

Я вынужден хлебнуть из стакана воды.

Я люблю в ней это. То, как она умеет прятать все свои эмоции перед другими. Но только не передо мной. Никогда. Для меня этот ящик Пандоры всегда открыт нараспашку. Она хоть сама это понимает? Если нет, я должен это донести.

– Получается? – смотрю на ее губы.

Мне жизненно необходимо, чтобы она сказала «да». В ее глазах мелькает что-то не поддающееся расшифровке. Она скользит взглядом по моему телу, без кокетства, на него она практически не способна, просто скользит, но я почти физически чувствую эту медленную инспекцию, и реагировать на нее мне в кайф. Самый правильный кайф во всей моей жизни. Этот факт бьет все туда же, под дых.

Вдыхаю, переставая быть веселым. Клеить собственную женщину отличное занятие, но реальность слегка портит картину.

– В пятницу я занята.

– Чем? – выдаю на автомате.

Она снова смотрит в меню. Эта задержка меня не удивляет. Терпение. Во мне его много. Я вижу свою цель, и готов сожрать разочарование вместе с обедом.

– Мы с Машей идем на одно мероприятие.

– Какое? – упрямо продвигаюсь вперед.

– Какое-то… – Оля пожимает плечом. – Я буду молочный коктейль, – убирает в сторону меню.

Потягивает белую массу через трубочку, пока я приканчиваю свой стейк.

Несмотря на то, что я слил кучу рабочего времени, мне все еще не хочется торопиться.

– Я могу вызвать тебе Борю, – говорю, надевая в гардеробе пальто.

– Я зайду в универмаг, – отказывается она.

Я не могу пойти с ней. Через полчаса у меня комитет.

Киваю, следуя за ней.

На выходе пересекаемся с одним знакомым бизнесменом, которого сопровождает Алиса.

Мысленно матерюсь, замечая, как глаза моей бывшей любовницы перескакивают с меня на Олю. Я не могу оценить ее реакцию, потому что нахожусь за ее спиной, но собственным взглядом даю Алисе понять, что теплых приветствий у нас не будет.

Вздернув подбородок, она отворачивается.

– Добрый день, – отвечаю на приветствие ее спутника.

Глава 41

Наши дни. Руслан

Я понимаю, что все изменилось, как только вижу лицо Оли в сером уличном дневном свете. Развернувшись ко мне, она надевает перчатки, полностью сконцентрировавшись на этом занятии, но мне не нужно обращаться к психологу, чтобы расшифровать суть ее отрывистых движений и слегка поджатых губ. Я и сам в состоянии это сделать.

Гребаное минное поле вокруг нас нихрена не становится безопаснее.

Десять минут назад она принимала мои подкаты, выкручивая кишки улыбками, а теперь поднимает на меня глаза, в которых сероводород смешали с порохом, и к этому коктейлю осталось поднести спичку.

Обхватываю пальцами ее локоть и отвожу к древнему дубу, под которым разместили скамейку.

Оля смотрит в сторону, блуждая глазами по парку и окрестностям.

Я не должен оправдываться перед ней. Не должен, твою мать. Это она от меня ушла. Три года я пытался наладить хоть какой-то контакт между нами. Не всегда. Иногда я срывался, уставая слушать о том, какое я дерьмо, потому что не нахожу времени на собственного сына, но я не знал, что мне с ним делать. Ему было два года, а мой опыт общения с детьми начинался и заканчивался на нем же.

А его мать…

Проще было вообще ее не видеть, чем видеть и барахтаться в желании иметь то, что не понимаешь, как взять.

Я выбрал первое.

Мы были на грани. Оба. Теперь это ясно, как день.

Глядя на Олю сейчас, спрашиваю:

– У нас возникла проблема?

– Нет никаких проблем, – поправляет сумку на плече, избегая смотреть мне в глаза.

Я так не думаю.

Протянув руку, хватаю ее подбородок и поднимаю лицо так, чтобы смотрела на меня.

– По-моему, есть, – не свожу с нее глаз.

Она разглядывает мой галстук, обводит языком губы.

– Ты не поздоровался со своим “деловым партнером”, – произносит наконец-то, подняв на меня глаза. – С деловыми партнерами обычно так не поступают.

Метнув этот снаряд, она снова смотрит сквозь меня.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю с нажимом. – Отчета о моей личной жизни за эти три года?

– Мне все равно, с кем ты спал, – выпаливает, вперяя в меня глаза. – Хоть с половиной города…

– Ты меня переоцениваешь, – говорю вкрадчиво.

– Мне все равно, – повторяет. – Но я бы не хотела натыкаться на твоих “партнеров” за каждым углом.

– Ты меня переоцениваешь, – повторяю тоже.

– Не думаю, – вырывает руку, отходя от меня на шаг.

– Оля, – злюсь. – Чего ты хочешь? Сменить город? Давай переедем.

– Не говори ерунды, – шепчет, потирая пальцами виски.

– Тогда чего? – ловлю ее локоть, подтягивая к себе. – Мне похеру на то, что думают другие. Есть только ты и я. Мне все равно, была ты под другим мужиком или нет. Если для тебя мое прошлое проблема, нам лучше закончить прямо сейчас.

– Может, я так и собираюсь поступить, – бросает она.

Молчу, обводя глазами ее лицо.

Принять эту пощечину мне помогают стиснутые зубы.

Тогда, три года назад, она не хотела, чтобы я до нее дотрагивался. Она сама прекрасно это знает. Знает, что сделала все для того, чтобы я перестал этого хотеть. Теперь я знаю, почему она это сделала, и я виноват в этом не меньше.

Я не устал бороться за нее. Я даже не начинал. Но из этого тупика есть только одна дорога – с разбега проломить стену.

– Ты за главную, – киваю. – Решать тебе.

Порывшись в кармане пальто, достаю запасной комплект ключей от своей квартиры, который собирался отдать еще за обедом. Вкладываю в ее ладонь, говоря:

– Я на связи в любое время и открыт для любых предложений. В пятницу сам заберу Мишу из сада, побудет со мной в мэрии. Отдыхай.

Она смотрит в сторону, и я ухожу, скрипя зубами.

Этого подожженного фитиля мне хватает до самого вечера.

Его хватает даже на то, чтобы в одиночку отправиться на пробежку после десятичасового рабочего дня. Накачивая легкие кислородом, останавливаюсь только тогда, когда готов их выплюнуть.

Под термобельем я обливаюсь потом, не чувствуя ни холода, ни усталости. Только напряжение в мышцах, которым сегодня явно не хватает белка для таких внеплановых марафонов.

Оказавшись в машине на волне перепада температур, все же чувствую усталость. Мгновенную и закономерную. Она и гасит этот фитиль, что позволит мне уснуть без проблем.

Я никогда не воспринимал жизнь, как что-то предельно простое и понятное, но сейчас тестостерон в моей крови ревет о том, что все проще некуда.

Есть я и она, и на третью попытку я наше время тратить не хочу. Этого не будет.

Как раньше тоже ничего не будет, но нам это и не нужно.

Когда до нее дойдет, я буду здесь.

Швырнув на тумбочку ключи, направляюсь в душ, решая забыться до утра без ужина.

Глава 42

Наши дни. Оля

– Господи, какая пошлятина, – Машка изображает на лице брезгливость, тыча подбородком мне за спину. – Посмотри на это…

Ставлю на барную стойку бокал вина и оборачиваюсь через плечо.

– Я как будто в нулевых, честное слово… – комментирует подруга.

На сцене в центре танцевальной зоны девушка с блестящей косой до пояса вручает какую-то памятную статуэтку номинанту на звание то ли «строителя», то ли «проектировщика года». Это седой мужчина в дорогом деловом костюме, а на девушке – платье в пол и широкая лента “Мисс Весна” этого года через грудь.

Отворачиваюсь под шквал оваций, но даже весь юмор ситуации не способен вывести меня из состояния рассеянности, в котором я нахожусь второй день.

– Это же классика… – тянусь за своим бокалом, думая о том, чтобы взять еще один.

Напитки здесь бесплатные.

– Любит наш народ всякое говно… – продолжает юродствовать она.

С ней сложно поспорить.

Несмотря на то, что место приличнее некуда, вокруг нас творится поразительная чехарда. За десять минут до этого награждения на сцене состоялся танец живота в исполнении липовой Шахерезады. В общем, все в таком же стиле было и до нее. Сорока минут здесь нам хватило, чтобы понять – это что-то вроде корпоратива, только расплывчато, кто и для кого его организовал. Кажется, это местное сообщество строителей или что-то вроде того.

Совершенно ясно, что Машу сюда пригласили в качестве аксессуара, потому что абсолютное большинство тех самых строителей – мужчины, тем не менее женщин здесь предостаточно. Думаю, часть из них выписали прямиком из городского модельного агентства.

Никогда не думала, что окажусь в такой идиотской ситуации, как стать “украшением обеденного стола”, хотя для этого я одета чересчур скромно – в белую шелковую блузку и юбку-карандаш. На Маше обтягивающее платье со спущенными плечами, в котором ее грудь выглядит впечатляюще даже для меня.

– Предлагаю еще по бокалу, а потом пойдем, – машет она рукой бармену. – Раз уж тут все халявное…

– Я не против, – соглашаюсь с ней.

На самом деле я рада тому, что она вытащила меня из дома. Даже этот банкет вокруг нас лучше, чем заниматься повседневными делами или йогой в компании своих мыслей и бардака чувств.

Разве с ним хоть когда-нибудь бывало по-другому?

Нет. Никогда.

Даже получив его фамилию, я умудрялась любить его еще сильнее.

Я в тупике, и не знаю, что мешает мне из него выбраться. Боль и обида, которые я так упрямо отрицала все эти годы, или тот самый бардак моих чувств.

– Пффф… – тряхнув головой, верчу между пальцев ножку винного бокала.

– Ладно, я сдаюсь, – вздыхает Машка. – Рассказывай. Больше не могу сама с собой тусоваться.

Перевожу на нее глаза, понимая, что зарылась в себя слишком глубоко, и это портит не только мой вечер, но и ее тоже.

– Извини… – снова смотрю на свой бокал. – Просто неделя такая… ненормальная…

– Я могила, – обещает она. – Выговорись, и мы пойдем в другой бар. Подальше от этого «голубого огонька».

Мне всегда было невыносимо тяжело обсуждать Чернышова с кем-то. Когда мы познакомились, я просто не хотела ни с кем им делиться, когда мы поженились – тоже, а когда развелись… мне было не с кем. Я бы и не стала. Это слишком личное.

Но, глядя в кристально ясные голубые глаза Маши, понимаю, что просто хочу выговориться.

Заправив за ухо волосы, гипнотизирую свой бокал.

– Я встретила его любовницу. Мы встретили…

– Он тебе изменял? – в ее вопросе столько удивления, что я грустно улыбаюсь.

Эти слова меня режут, и я не знаю, когда эта боль пройдет.

– Нет… – отвечаю. – Но он не был “один” после нашего развода…

– Ты… ревнуешь? – спрашивает осторожно.

– Нет… – прикрыв глаза, вдыхаю. – Нет… – повторяю. – Я не думала об этом. Мне было все равно. Я запретила себе думать. Просто блок поставила…

Черт…

– Мне, правда, было все равно, – смотрю на Машу. – Я была зла. Мне было все равно, как он живет.

Это не полная правда, но это очень близко к ней!

Машка внимательно за мной наблюдает. Склонив набок голову, переваривает мои слова.

– Просто я увидела ее, и мне стало так тошно… она красивая…

– Ты тоже красивая.

Вздохнув, делаю глоток вина.

– Я не знаю, сколько их у него было…

– Оль, – вздыхает Машка. – Да сколько бы ни было. Где они сейчас? Он тебя выбрал, понимаешь? И тогда, и сейчас. Какие бы красивые они ни были. Он ведь с тобой. Я видела, как он на тебя смотрит. Кто бы на меня так смотрел. Десять лет знакомы, а все туда же…

– Может, ему с ними было мегахорошо, – делюсь болючей стрелой в сердце. – Лучше, чем со мной… я имею в виду секс…

– Пф-ф-ф… хочешь с ним его любовниц обсудить?

– Нет! – трясу головой. – Господи… нет… я не хочу про них говорить. Вообще, слышать про них. Тем более, от него.

– А он что, рассказывал?

– Нет!

Господи.

– То есть, ты бесишься, потому что думаешь, что не самая лучшая любовница в его жизни? – итожит она.

Это звучит так ужасно, что мне опять тошно.

Это ревность, она вышла из летаргической спячки, и на вкус она омерзительная.

Молча пью свое вино, решая, что молчание – это лучший ответ.

– Ты собственница, Любимова, – цокает Машка. – Прям, каких поискать.

– Может, у меня просто с самооценкой проблемы? – делюсь своими мыслями.

– Ну… – тихо говорит она. – Такие проблемы у каждого третьего. Особенно когда дело касается секса. М-м-м… кхм… но у вас-то все нормально в этом плане, да?

– Да… – почти шепчу.

– Тогда откуда такие мысли?

– Из подсознания, – говорю устало.

Машка молчит, задумчиво глядя на свой коктейль.

– Интересно, у него такие же проблемы? – хихикает она.

– Вряд ли…

– Почему это?

– Потому что он знает, что у меня никого не было. Почти…

– Никого? – спрашивает со скепсисом. – За три года?

Не хочу сознаваться в том, что гораздо дольше. Опыт с Камилем я не беру в расчет, потому что нам обоим лучше его забыть, но у меня тоже был другой мужчина. И я бы никогда не стала обсуждать это с Русланом. Ни при каких обстоятельствах.

Есть я, и есть он…

Черт…

– Да, – обороняюсь я. – Я до трех Мишаниных лет вообще себя не помню. А потом мне не хотелось. Он болел постоянно, а я чокнутая, каждый раз себя до изжоги доводила, так волновалась.

– А я тебя что, виню? – возмущается она. – Но знаешь, твои страхи, кроме него, никто не развеет. Я хоть до завтра могу распинаться, ты ничего не услышишь.

Глотнув вина, проглатываю его вместе с горечью.

– Что мне делать? – спрашиваю Машку. – Как со всем этим дерьмом быть?

Она вздыхает так, что ее загорелые плечи поднимаются и опускаются. Секундой по ее лицу пробегает тень, и также быстро исчезает.

– Знаешь… – смотрит в пространство. – Мой бывший изменял просто так. Просто потому, что мог. Почти у меня на глазах. Знал, что я ничего не могу сделать. Вот это… действительно дерьмо. Ну, а ты… ты сама решай, чего хочешь.

Они что, сговорились?

Выдыхаю в потолок.

– Дамы… – слышу за спиной и неловко задеваю бокал, чуть не уронив его на стойку.

Прямо за мной остановился незнакомый мне мужчина, думаю, слегка за сорок, но в отличной форме. Зачесанные назад волосы отдают благородной сединой, что немного рано для его возраста, но добавляет шарма. Он почти одного со мной роста. Коричневый кэжуальный пиджак и джинсы выглядят вполне уместно, но у меня все равно стойкое ощущение, что он приезжий. Слишком экзотичный.

Выгнув брови в подобии легкого удивления, мужчина рассматривает мое лицо. Так недвусмысленно, что на это хочется ответить чем-нибудь действительно неприятным.

Рядом с ним еще один.

Моложе, выше и не менее эффектный. Черный деловой костюм, бокал виски в руке и скучающая мина на лице. Окинув меня беглым взглядом, переводит глаза на Машу, подвергая подругу такому же мимолетному осмотру и не находя там ничего интересного, так же, как и во мне.

Это противоестественно, потому что мне сложно представить, как в ней можно не найти ничего примечательного, тем более в этом платье.

– Владислав, – седой протягивает мне руку.

Чтобы не создавать неловкости, вкладываю свою ладонь в его, представляясь:

– Оля.

Он учтиво подносит ее к губам, а потом проделывает то же самое с Машкиной ладонью. На лице подруги никаких эмоций, но я успеваю за быстрым и пристальным взглядом, который она адресует второму мужчине. Он, кажется, даже представляться не собирается.

– Позвольте вас угостить, – предлагает Владислав.

– Бар бесплатный, – Маша забирает с барной стойки свою сумочку.

– Неловко, – посмеивается тот. – Кирилл, – представляет спутника.

Машка косится на него, после чего принимается рыться в крошечной сумке, будто там всерьез возможно что-то потерять.

– Очень приятно, – суховато отзывается мужчина.

Ни я, ни Маша не отвечаем ему взаимностью. Поскольку я не ищу знакомств, меня ни один, ни второй не занимают, но я смогу поддержать разговор, если Маше это интересно.

Я вижу, как глаза брюнета с потребительской ленцой опускаются в вырез Машкиного платья, пока она потрошит свою сумочку, потом поднимаются к ее лицу.

– Тогда позвольте вам повторить, – Владислав мастерски выходит из положения, оставаясь первоклассно учтивым.

Машет бармену, привлекая его внимание.

– Кирилл, тебе повторить? – спрашивает, кивая на его стакан.

– Я пас, – отвечает тот, продолжая рассматривать Машу.

Машкин взгляд медленно поднимается к его лицу, потом перескакивает на меня.

– Мы уходим, было приятно познакомиться, – объявляет подруга.

– Подвезти? – тут же интересуется у нее брюнет.

– Нет… – она усиленно отводит от него глаза. – Пошли… – говорит мне беззвучно.

– Хорошего вечера, – откашливаюсь я.

У меня есть кое-какое представление о понятии “заводить знакомства”, но Машкин подход превзошел все мои ожидания.

Глава 43

Наши дни.Оля

Через открытую форточку слышу голос Миши.

Кухонное окно родительского дома выходит прямо во двор, но из-за выступающего угла внешней стены я не вижу калитки и дорожки к дому. Эта стена глушит голос Миши, когда он проходит во двор глубже.

За два дня я успела соскучиться, поэтому его заливистые писки вызывают у меня улыбку.

Выкладывая на блюдо картофельную запеканку, слышу топот детских ног в коридоре и убираю в сторону кулинарную лопатку.

– Привет, мам, – Миша возникает на пороге и бегает шальными глазами по родительской кухне, выискивая что-нибудь для себя интересное. – Я есть хочу, – идет к столу, на котором разложены ингредиенты для оливье.

На сыне комбинезон и ботинки, на что делаю замечание.

– Мишань, – цокаю. – Ты куда в обуви?

– Упс… – строит картинную рожицу.

Обреченно качаю головой.

Я потакаю ему во всем, удивительно, что он еще не уселся мне на шею, но у моего ребенка врожденное чувство меры и такое же уважение к тем, кто его окружает. Именно поэтому я так боюсь его встреч с настоящим миром, где далеко не все люди достойны уважения и, тем более, доверия.

– Папа уехал? – с нежностью рассматриваю его румяное с улицы лицо и кошусь на дверной проем кухни.

– Папа разговаривает по телефону.

Прикусив изнутри щеку, начинаю сгружать в мойку грязные тарелки. Концентрация уже потеряна, поэтому плюю на то, что вместе с ними в мойку угодило кухонное полотенце.

– Иди, поцелуй бабушку, – слышу голос матери.

– Привет, ба, – послушно целует ее в щеку. – Меня папа привез. Он по телефону разговаривает…

– Иди, разденься, – велю я. – Я тебе сейчас наггетсы приготовлю.

– Ура-а-а-а! – орет сын.

Развернувшись, уносится в коридор, снова поднимая шум.

– Не корми его этой гадостью, – пеняет мама. – Пусть поест запеканки.

– Он ее не любит, – достаю из морозилки пакет с полуфабрикатом, который купила по дороге сюда.

– Мало ли что не любит, – поучает она. – Ты его разбаловала…

– Добрый день… – проносится по комнате хрипловатым сквозняком.

Звуки знакомого голоса заставляют на миллисекунду прикрыть глаза.

– Руслан! – мать переходит в режим раболепной “тещи”, меняя тембр голоса и манеру речи. – А мы стол накрываем. Раздевайся, проходи. Соседи зайдут, у нас сегодня баня. Но тут все свои! Дед дрова колет. Я пойду, достану сервиз. Оля, ты здесь сама справишься… поухаживай за Русланом, – понижает голос до особенно многозначительного.

Ее шаги удаляются.

Где-то за дверью слышу болтовню Миши. Затылком чувствую на себе взгляд, от которого между лопаток покалывает.

Если стряхнуть всю соль, которая жжет мои раны, я ждала этой минуты примерно с тех пор, как закрыла глаза позавчера вечером.

Я хочу видеть его сильнее, чем копаться в себе. Сильнее, чем сопротивляться и искать пути отступлений. Слишком сильно хочу его видеть, чтобы отказывать себе в этом.

Отложив пакет с Мишаниными наггетсами, разворачиваюсь и смотрю на Чернышова через просторную родительскую кухню.

На нем джинсы, толстовка с капюшоном и короткий спортивный пуховик. Он зарос щетиной, которую обычно позволяет себе на выходных. Широкие плечи заслоняют проем, ноги в идеально сидящих джинсах обуты в кроссовки.

– Если не хочешь оставаться, не оставайся, – поднимаю глаза от его обуви.

– Хотел поздороваться с твоим отцом, поэтому не стал разуваться, – поясняет Руслан.

Смотрим друг на друга, пока в коридоре за его спиной эхом разлетается голос нашего сына.

На мне футболка и джинсы, но я не сомневалась в том, что увижу нашего мэра, поэтому позволила себе распечатать комплект очень нежного светло-бежевого белья, которое на мне смотрится, как вторая кожа.

– Чем занимались? – спрашиваю, глядя в его неподвижные голубые глаза.

– Выбирали тебе подарок, – сообщает он.

– Мило… – бормочу, стряхивая с футболки муку.

Мой день рождения через две недели.

В прошлом году он прислал мне цветы с курьером.

Пф-ф-ф…

Я их выбросила вместе с запиской. Там было написано “С днем рождения” и его автограф.

Меня вывело из себя то, что ему потребовался развод, чтобы помнить о моем дне рождения. Лучше бы об этом дне бывший муж и дальше забывал. Тогда мне было бы гораздо удобнее игнорировать его существование.

Он продолжает стоять в пороге, будто между нами невидимая стена, только она его рук дело, а не моих. Я не ставила никаких ультиматумов, в отличие от него.

Мои волосы собраны в высокий хвост, потому что я занималась готовкой. Отбросив его с плеча, складываю на груди руки и говорю то, что собираюсь сказать с тех пор, как вышла из дома сегодня утром:

– Я хочу заняться сексом.

– Что? – Руслан выгибает прямые темные брови.

В первые секунды его удивление действительно настоящее.

Поджимаю губы, игнорируя эту реакцию.

– Хочу заняться сексом, – повторяю точь-в-точь.

Повернув голову, Чернышов отклоняется назад и выглядывает в коридор, убеждаясь в том, что мы без лишних ушей.

Это не обязательно.

Я не настолько безмозглая. Думала, хотя бы это мне не нужно никому доказывать.

Отец готовит баню, а мать вместе с Мишей накрывает обед в столовой. Кроме них и нас в доме никого больше нет.

Сведя в легкой задумчивости брови, смотрит на меня оценивающе, после чего откашливается и спрашивает:

– Сейчас?

Не знаю, что конкретно толкнуло его в верном направлении, но думать об этом не хочу.

Я озвучила ровно то, что хотела. И это не шутка.

– Да, – стучу пяткой, обутой в домашний тапок, по плиточному полу.

Руслан чуть меняет позу.

Достает руку из кармана куртки и с нейтральным выражением лица спрашивает:

– Это значит, что ты приняла какое-то решение?

– Это ничего не значит, – говорю ему.

Он принимает это с усмешкой. Неопределенно хмыкнув, обводит глазами кухню.

– Здесь? – интересуется. – Хочешь сделать это в доме?

Я так давно не потакала своим прихотям, что почти забыла, как это делается. Но на свете нет второго человека, с которым бы этого хотелось так отчаянно, как с нашим мэром.

– Да, – смотрю в его глаза.

Чешет языком зубы. Сжимает и разжимает пальцы опущенной вдоль тела руки.

– У меня нет с собой резинок, – сообщает Чернышов.

– У меня есть.

Я купила их для нас, но гнусное желание уколоть его не позволяет в этом сознаться.

Он не был бы собой, если бы попытался отвести глаза, и я вижу крошечную темную вспышку за этой голубизной. Она пробирает меня до костей. Отдается пульсом в кончиках пальцев и между ног.

Чуть откинув голову, Руслан объявляет:

– По рукам.

Взрыв в моем животе обжигающий.

– Руслан, – за его спиной появляется отец. – Хорошо, что зашел.

Чернышов разворачивается, протягивая ему руку. На отце старый рабочий свитер и такие же древние штаны, измазанные золой.

– День добрый, – здоровается. – Извините, не могу помочь. Нагрузки запретили.

– Да брось, – папа хлопает его по плечу. – Проходи. Ольга, мы сегодня есть будем? Я что-то уже голодный.

– Да, – разворачиваюсь к плите, возвращаясь к Мишаниным наггетсам.

Чувствительность моего тела к окружающей среде подскакивает до десятки из десяти. Занимаясь наггетсами, я с внутренним стоном чувствую, как увлажнилось мое белье.

Еще до появления гостей я не сомневаюсь в том, что этот день станет одним из самых, черт возьми, незабываемых в моей жизни.

Глава 44

Наши дни. Ольга

Соседский внук Захар, ровесник Миши, вместе с ним разносит коридор.

Что-то с грохотом падает на пол, после чего коридор заполняется детский хохот.

– Черт! – трясу рукой, пролив на палец кипяток из чайника. – Миша! – ору, засовывая руку под струю холодной воды.

– Миша! – злюсь.

Слаженный топот исчезает где-то в глубине дома.

Заливаю кипяток в заварник и выкладываю наггетсы на тарелку, с которой выхожу из кухни, наэлектризованная, как эбонитовая палочка.

Бабушка и дед Захара давние друзья семьи. С ними за столом еще один сосед того же возраста, мои родители и Чернышов, который по обыкновению выступает главной достопримечательностью этого обеда. Вытянув перед собой ноги, он терпеливо что-то вещает, но расслышать его мешают детские голоса за спиной.

Он переводит на меня глаза, как только появляюсь в комнате. Еле заметно выгибает бровь, скользнув глазами по моему телу.

Это горячо почти так же, как прикосновение. Может все дело в том, что я позволяю его взгляду беспрепятственно пробраться под кожу, загораясь в ответ. С полной концентрацией и знанием дела.

Он снял толстовку и остался в футболке. На локте нет повязки, и это не может не радовать.

– … так вот фонарь уже полгода чинят, – рассказывает соседка. – Ведь это безобразие настоящее…

– Я узнаю, что можно сделать, – отзывается наш градоначальник.

Мне не нравится, что его грузят работой даже здесь и в выходной день, но, прежде чем эта мысль успевает дозреть, получаю толчок сзади, после чего мимо ураганом пролетают две темноволосых головы.

– Твою мать… – шиплю, покачнувшись.

– Мишань! – громоподобный голос Руслана разносится по столовой, отражается от стен и окон. – Угомонись, живо! – рыкает он на нашего сына. – Хочешь нос разбить?

В течение секунды Миша сбрасывает скорость. Его глаза становятся похожи на два блюдца. Понурив голову, идет к отцу, бросая на него опасливые взгляды. Его напарник тоже притих, как и все за столом.

Кусаю губу, косясь на Чернышова.

– Захар… – лепечет бабушка Захара. – Ты как себя ведешь?

Вскинув руку, Руслан указывает на диван и железобетонно велит:

– На диван и посидите там пять минут.

Оба так и делают. Семенят, прилипнув друг к другу.

– Пять минут… – шепчет один другому.

Ставлю тарелку с наггетсами рядом с запеканкой и ухожу на кухню за заварником.

Я прислуживаю родительским гостям лет с пятнадцати. Мне несложно. В семье, где на двух женщин приходится двое мужчин, это быстро становится привычкой, а для моей матери иное положение вещей всегда было неприемлемо, именно поэтому брат ни разу в жизни не мыл в этом доме посуду. Только в школьные годы, когда был должен мне денег.

Надеваю кухонную рукавицу и забираю заварник.

Дети все еще на диване. Считают минуты.

– А варенье?! – всплескивает руками мама. – Варенье забыли. Андрей, ты принес? – смотрит на отца.

– Забыл, – сетует тот. – Голова совсем не варит. Возраст…

– Оля, – спохватывается она. – Сходи в подвал. На средней полке, рядом с огурцами. Возьми вишневое…

Опускаю заварник на стол, стряхивая пальцы.

– Я схожу, – Руслан встает, и я поднимаю глаза вслед за ним.

– Ни в коем случае! – пеняет мама. – Оля сходит…

Я чувствую шевеление воздуха и ловлю потяжелевший взгляд Чернышова. Глядя в стол, слушаю тихие шаги, пока он выходит из столовой, игнорируя попытки себя остановить.

Когда мы были молоды, он мирился с традициями нашей семьи. Не пытался устанавливать свои порядки, не выражал недовольства. Как гость, каким и являлся. Гость без особого права голоса. Так было когда-то. Их долго не впечатляли его достижения. Как и мои.

Повернув голову, смотрю на опустевший дверной проем.

Крошечным жалом меня колет понимание, что времена изменились. Руслан Робертович Чернышов больше не будет подстраиваться под кого-то, если ему это неудобно хотя бы в сотую долю процента. Ни под кого, кроме меня? Я бы хотела в это верить. Очень хотела.

– Миша, – откашливается мама. – Садись за стол. Захар, ты тоже.

– Папа сказал сидеть на диване…

– Иди, – смотрю на сына. – Пять минут уже прошло.

Вернувшись на кухню, мерю ее шагами.

Распускаю волосы, прислушиваясь к коридору. Предвкушение клубится внутри. И еще это чувство близости. С ним. С Чернышовым. Оно мучит меня эмоциями, которые толкают меня к уязвимости. Сдавливают грудь петлей.

Обнимаю себя руками, переступая с ноги на ногу.

Когда на крыльце раздаются шаги, выхожу в коридор и смотрю на то, как открывается дверь.

Постучав ногами по коврику, Руслан сбрасывает капюшон и ставит на тумбочку банку варенья. Приподняв голову, видит меня. Выпрямляется и сбрасывает куртку, отправляя ее на кресло у входа.

Провожу глазами по его широким плечам. Груди, животу и бедрам. Я забыла, как сильно можно хотеть мужчину. Хотеть его тело. Знать, что он думает только о тебе одной, когда касается…

Я чувствую именно это, когда смотрю в его глаза и облизываю пересохшие губы, когда вижу, каким опасно-горячим этот взгляд становится.

Из столовой долетают голоса. Детские и не только.

Сделав шаг назад, прижимаю к губам указательный палец, прося Руслана молчать.

Развернувшись, иду к лестнице на второй этаж, минуя закрытую дверь столовой и дверь в комнату Миши.

Плиточный пол подо мной не создает ни единого звука, но, как только оказываюсь на лестнице, она начинает поскрипывать. Под моими шагами и под шагами Чернышова, который появляется там через две секунды после меня.

Даже не оборачиваясь, я чувствую его там.

Каждым волоском на своей шее.

Взбежав по лестнице, сворачиваю в узкий коридор с низким потолком, до которого Руслан может без проблем достать рукой.

Он ловит ею мое запястье, окружая кольцом сильной сухой ладони. Толкает к стене, развернув к себе лицом. Упирается руками в стену надо мной. Глаза обжигают мое лицо взглядом, а дыхание обжигает кожу на шее, когда припадает к ней губами.

Успевает слегка ее задеть, когда ныряю под его руку, по стене пятясь к двери, за которой когда-то была комната моего брата.

Руслан делает шаг следом, будто тащу его за собой на невидимой веревке. Повторяя мои движения, пытается сократить расстояние, но на один его шаг навстречу я делаю один назад. До тех пор, пока не упираюсь спиной в дверь.

Разворачиваюсь и нажимаю на ручку.

Брат не жил здесь с тех пор, как ушел в армию. Эта комната давным-давно стала чуланом. Старая кровать заставлена коробками и завалена барахлом.

Чернышов заходит следом и прикрывает за собой дверь. Поворачивает ручку и замок на ней. Снимает футболку, оставаясь голым до пояса, и бросает комок на коробки.

Прижавшись спиной к стене напротив, веду глазами вниз по его груди. По мышцам и впадинам. Каждую выточенную тренировками и его генами деталь. В белом дневном свете видна каждая родинка. Я будто чувствую запах и вкус его кожи, как будто этот запах и вкус живет во мне!

Откидываю голову на стену и закрываю глаза, отдавая всю власть в его руки.

Не знаю, как у него было с другими, но он не изменился. В своих предпочтениях. Если бы это было не так, я бы почувствовала. Да… я бы почувствовала…

Тихий скрип половиц заставляет возбуждение выкручивать низ живота. Задержать дыхание до тех пор, пока не нависает сверху, снова беря меня в плен у стены.

Горячий воздух его дыхания на моей шее. Крошечный укус… нежный и медленный. Влажный язык вместе с горячим ртом ласкают кожу.

– Ф-ф-ф… – втягиваю в себя воздух.

Дыхание надо мной становится тяжелее. От этой “угрозы” сжимаю бедра. Пол уходит из-под ног, когда между ними протискивается непреклонная ладонь. Давит на шов моих джинсов, потирая пальцами, особенно большим, промежность.

Чтобы не застонать, я закусываю губу.

Открыв глаза, смотрю в глаза Руслана. Приоткрыв рот, он наблюдает за мной, терзая потемневшим взглядом.

Тяну к себе его голову и провожу языком по его губам, смачивая их своей слюной.

– М-м-м… – издает вибрирующий стон.

С шипением сгребает ладонями мои ягодицы. Сжимает больно, рывком соединяя наши бедра, и почти отрывает мои ноги от пола, одновременно накрывая мой рот своим.

Его эрекция укладывается внизу между моих ног, как в люльку, но головокружительные атаки его языка не дают сконцентрироваться на этом. Его слишком много. Его руки, торс, бедра, вкус и запах. Все смазывается в одну большую атаку.

– Блять… – шепчу в его губы.

Все как всегда. Все!

Дрожу, и он тоже дрожит, но его дрожь с примесью агрессии, даже, несмотря на то, что он кусает мой подбородок с осторожностью.

Снова его губы на моих. Ладони снова до боли сжимают ягодицы, но теперь в этой боли я нахожу сумасшедшее удовольствие. Ладони под футболкой гладят спину. Чертят на ней медленные полоски, оставляя секундные борозды.

Трусь лицом о его грудь и колючую шею.

Руслан стаскивает с меня футболку и кусает мой сосок через тонкое кружево, сдавив в тисках мою талию. Щелкает застежкой лифчика, отправляя его на пол.

Тихо вскрикиваю, когда он купает мои соски у себя во рту. Так жадно, что я вскрикиваю опять.

– Тс-с-с-с… – закрывает мне рот жадным поцелуем.

– Раздень меня… раздень… – прошу стонущим шепотом.

Укус на моей груди. На животе под ребром. Под пупком.

Джинсы исчезают вместе со стрингами.

– М-м-м… – кусаю собственное плечо, чувствуя укус на внутренней стороне голого бедра.

Сгребаю пальцами волосы Руслана, умоляя его дать мне то, чего до зуда хочется.

– Твою ма-а-ать… – утыкаюсь лицом в сгиб своего локтя, забросив на стену руку.

Язык Чернышова чертит круги и крестики на моем клиторе. Всасывает в рот, толкает в меня пальцы, один, потом второй.

Грудь захватывают мурашки, соски каменеют, живот сдавливает.

– Я упаду… – шепчу в свой локоть. – Руслан…

Его ладонь проезжается по телу и накрывает грудь. Вслед за ней следует его тело. Грудь кожей стирает мою. Каждый сантиметр, а потом он делится со мной моим же вкусом, пока расстегиваю ширинку и оборачиваю пальцы вокруг горячего и подрагивающего члена.

Сжимает ладонями попу, пока со скулящими стонами глажу себя его головкой. Нога сама обвивается вокруг его бедра. Мы соединяем лбы. Его лоб влажный, шея тоже. Мои губы дрожат в миллиметре от его приоткрытых губ.

Толкнувшись вперед бедрами, Чернышов издает стон, от которого я жмурюсь и пускаю каменный член в свое тело.

Смотрю в глаза Руслана, кусая губы, пока он наполняет меня собой. Насаживает на себя мое тело, толкая мои бедра вниз, а свои вверх. Уходит назад и возвращается опять, впечатывая в стену, но между мной и стеной его ладони, которые сжимают ягодицы.

– Не кричи… Оля… м-м-м… не кричи…

Кусаю его плечо.

Чернышов стонет мне в шею.

Внутри меня вторжение, от которого между ног спазмы.

Дав к себе привыкнуть, он начинает вколачиваться в меня так, что у стены подпрыгивают коробки. Минуты сплетаются в бешеную кривую, и я пытаюсь поймать каждый скачок.

Руслан ловит мои губы, но мы почти кусаем друг друга, а не целуем. Этого все равно мало. Много становится тогда, когда он меняет тактику и соединяет нас под другим углом, отчего наш совместный стон растекается по комнате моим оргазмом. Таким ярким, что за его вспышками я могу только чувствовать и ничего не могу слышать.

Глава 45

Наши дни. Оля

– Давно ты видел родителей? – черчу пальцами медленные круги на теплой, гладкой коже плоского живота.

На ней рябью проступают мелкие мурашки, следуя за моими пальцами до широкой резинки черных боксеров, торчащих из расстегнутой ширинки. Наблюдаю за собственными движениями, вытянувшись голая вдоль Чернышова на узкой, старой кровати брата. Убранные на пол коробки громоздятся вокруг. Разобрать постель заняло пять минут, но нам обоим нужна передышка, особенно мне, потому что мои ноги и руки все еще ватные и тяжелые.

Забросив за голову руку и закрыв глаза, Руслан отвечает:

– Перед Новым годом…

– Был в гостях?

– Проездом.

– Как у них дела?

– Размеренно…

Я общаюсь с его родителями нечасто. Поздравления с праздниками, обмен фотографиями. Мы редко виделись. После нашей свадьбы пару-тройку раз, в том числе когда Миша родился. Они редко покидают свой город и переезжать не хотят. Родители Руслана возрастные. Гораздо старше моих. Он был поздним ребенком, его отцу за семьдесят.

Его рука гладит мое плечо.

Хочу поцеловать его грудь, но почему-то себя останавливаю. Вернуть всем своим желаниям полную силу так трудно. Трудно без оглядки сделать этот шаг. Выплеснуть на него ту нежность, которая разгорается во мне с каждой секундой, пока мы вместе. Так естественно и так трудно одновременно.

Запах старого матраса и пыли перебивает аромат его тела. Аромат мужчины, но не посторонний, а родной.

– Как дела на работе?

Глубоко вдохнув, говорит:

– Бодаюсь с москвичами за распил территории.

Несмотря на расслабленность его тона, я понимаю, что вопрос такого рода не может быть чем-то незначительным. Его работа никогда не была легкой, но она, как мой давний враг. Я и хочу, и не хочу говорить о ней, но подаренный Чернышовым оргазм расплавил мои мозги до состояния киселя.

– Кто побеждает? – обвожу пальцем выступающую грудную мышцу.

– Пока не знаю.

– Ты же не один в поле?

– Нет, – чуть повернув голову, он прижимается носом к моим волосам. – Не один…

Я замолкаю, и Руслан тоже.

Он ни слова не говорит, но я чувствую, как хватка его руки на моем плече становится крепче, как он задерживает дыхание, снова прижимаясь лицом к волосам на моей макушке.

Я чувствую. Знаю, о чем он думает!

Мы не делали ничего подобного миллион лет. Только на этот раз все гораздо хуже. Чувства внутри меня глубже. Опаснее. У них новые грани. Мы больше не дети. Ни я, ни он.

– Я хочу засыпать с тобой и просыпаться, – хрипло говорит Чернышов над моей головой. – Сегодня и каждый день своей жизни. Ты единственная женщина, с которой я когда-нибудь этого хотел. Я хочу, чтобы ты записала это у себя на лбу, – заканчивает он.

Это очень похоже на предложение жить вместе. Когда он видит свою цель, начинает двигаться к ней, как товарный поезд.

Отсчитав три удара его сердца, отрываюсь от его груди и бормочу:

– Постараюсь это запомнить.

– Оля…

Перебираюсь через него раньше, чем успевает меня остановить.

Соскочив на пол, чувствую на спине сквозняк. Соски твердеют, пока тяну вверх по бедрам свои трусики, повернувшись к нему полубоком.

Когда-то именно он научил меня без стеснения расхаживать перед мужчиной голышом. Сам он в этом плане был шокирующе бесстыжим.

Сердце сладко ноет, выплескивая те воспоминания, где я делаю первые шаги в своей жизни к тому, чтобы постигнуть каково это – иметь парня, с которым у тебя секс и отношения.

– Черт… – шепчу беззвучно, подхватывая с пола лифчик.

Сбросив ноги с кровати, Руслан наблюдает за мной тяжелым взглядом.

– Я спущусь первая… – просовываю ноги в джинсы.

Он встает с кровати и застегивает джинсы.

– Я не уверен, что вовремя “успел”, – намекает на то, что мы не использовали презерватив.

На ковре у стены несколько еле заметных пятен. Свой живот и лобок я протерла Мишаниным носовым платком, который всегда таскаю в кармане.

Я не собираюсь винить Чернышова в этом. Сама виновата. И я сама хотела. Не знаю, что со мной. Ощущение такое, что дай мне сегодня пистолет, я бы сыграла в русскую рулетку.

– Не страшно, – краем глаза наблюдаю за тем, как он надевает свою футболку. – Я не залечу, у меня безопасные дни.

– Я бы не назвал это залетом. Меня такая перспектива не пугает, – смотрит на меня невозмутимо.

– Такой перспективы нет в моих планах, – подхожу к двери.

– Хочешь сказать, если забеременеешь, сделаешь аборт? – наседает он.

Сделать аборт? Избавиться от его ребенка?!

– Ты в своем уме?! – шикаю в сердцах.

Подойдя к окну, он опирается задницей о подоконник и складывает на груди руки.

– Так что мы будем делать? – спрашивает оттуда.

– Ничего, – отрезаю. – Я не забеременею. Я умею планировать свою жизнь, единственное, чего я никогда не планировала, это тебя, Чернышов.

Он молча чешет ладонью заросший подбородок, награждая расслабленно-задумчивым взглядом.

Повернув замок на дверной ручке, выскальзываю за дверь и быстро спускаюсь по лестнице.

Эхом на шее, губах и груди горят места, которые кусали и ласкали его губы, а между ног влажно и горячо.

Поймав в зеркале свое отражение, быстро привожу в порядок волосы, собирая их в хвост, игнорируя то, что мои губы кричаще-алого цвета, а на щеках краска.

Глава 46

Наши дни. Руслан

Неделю начинаю с трехдневной командировки в столицу.

Первый день трачу на дорогу и размещение в гостинице. Второй день посвящен международному форуму по вопросам энергоэффективности городов. Обмен опытом проходит на высоком уровне, неофициальная часть тоже – закрытый фуршет в премиальном ресторане, на котором, помимо коллег из других регионов, общаюсь со спикером форума – крупным чиновником от Минэнерго.

Подобные мероприятия хоть и несут бесспорную пользу, высасывают дохрена рабочего времени. Я выехал вчера из мэрии, проторчав там до четырех дня, поэтому мы с Борей заселились в гостиницу почти в десять вечера, проведя больше пяти часов в пути.

Он ждет меня в машине на стоянке недалеко от ресторана, как и договаривались, в половине девятого вечера.

Сев в машину, первым делом даю ему адрес торгового центра, в котором знаю локации нескольких брендовых ювелирок. Нужно бы заглянуть в ноутбук, но через пятнадцать минут пути так этого и не делаю. Машина толкается в пробке, и врожденная тяга к оптимизации начинает зудеть под моей задницей.

– Борь, останови где-нибудь здесь, – прошу своего водителя. – Я быстрее сам дойду.

– Я подтянусь минут через сорок, – кивает мне в зеркало заднего вида.

Выбираюсь на тротуар и на ходу застегиваю пальто. Я не в другом часовом и климатическом поясе, но в центре мегаполиса, как обычно, в разы теплее, поэтому через двадцать метров пальто расстегиваю. На обратной стороне дороги маячит спуск в метро.

Достаю из кармана телефон, испытывая старую, давно забытую потребность сделать всего один звонок. Главный звонок этого дня. Трехсекундный анализ отправляет меня прямиков в те времена, когда эту потребность заслонили другие. Гонка за успехом, бешеное желание реализовать свои усилия – триллионы часов работы, от которых я так жаждал получить плоды. Не я первый, и не я последний. Наверное, так устроен человек, и у этой жажды есть свое слово – амбиции. И борьба за выживание. Ты либо победитель, либо нет. Когда доходишь до этой точки, впереди начинает маячить новая, только теперь у меня значительно больше опыта. Теперь полюса моих потребностей перемешались и сменились и, делая дозвон, я втягиваю носом столичный грязный воздух, понимая, что у меня есть свое место в этом мире, и оно там, где находятся два самых важных человека в моей жизни, не считая родителей.

– Алло? – отвечает Оля на звонок.

Шум города вокруг мешает слышать ее голос на сто процентов, но в девять Миша ложится спать, поэтому времени у меня в обрез.

– Привет, – говорю раздолбайски.

Позавчера я отвез их домой, и колом в моей заднице стояло понимание, что я не хочу их отпускать. У меня нет рычагов давления, только все мои желания как на ладони. Я сам, без примесей и фильтров. И никакого давления. Я свободен как птица. Ни мой сын, ни моя любимая женщина не претендуют на мое время – это моя вина и порядок, который я сам же завел. Теперь от этого порядка мне хочется блевать.

– Привет… – отзывается любимый голос.

В этом мире нет места, где она могла бы от меня спрятаться. Я привязан к ней самым толстым канатом из возможных – я ее люблю. Стряхнуть с этого чувства пыль оказалось настолько просто, что процесс не поддается контролю. Находясь далеко, я тянусь к ней, блять, как садовая ромашка к солнцу. Моя правильная девочка стала потрясающей женщиной, но как по гребаному волшебству осталась собой.

– Мебель привезут завтра, я буду занят, не смогу проконтролировать, – говорю на ходу, пересекая проезжую часть под писк светофора. – Сброшу номер грузчиков, уточни у них время. Если нужно, перенеси на другой день.

– Ты все дела так быстро решаешь? – фыркает она.

Улыбаюсь.

– Чтобы кончить с тобой мне нужно еще меньше времени.

– Чернышов, – снова фыркает, – заткнись.

Улыбаюсь так, что зубы обдает ветром.

Хочу ее, как пацан. Пацанство настолько малоадекватное, что не пугают даже подозрительные взгляды ее родителей. Ни разу в жизни не позволял себе вольности оттрахать их дочь прямо в доме, но все меняется, и это не только меня касается.

– Как у вас дела?

Она молчит всего секунду, но это время молотком долбит нутро.

Я здесь. Я с тобой, хватит сопротивляться. Я не уйду, не отступлю. Не в этот раз.

– У нас дождь… – отвечает наконец-то.

Она знает, что я не в городе. Предупредил, когда вез их домой.

– Это не мои полномочия, – предупреждаю.

– Угу…

– Вернусь завтра ночью, – говорю зачем-то.

Забытые, твою мать, потребности.

– Узнал что-нибудь интересное? – спрашивает она.

– Дохера, – торможу у спуска в метро. – Пора переходить на солнечные батареи.

– Будет чем заняться в ближайшие десять лет.

– Вряд ли я буду в кресле, когда дойдет до дела.

– И где ты будешь? – бормочет Оля.

Осматриваю потоки движения и энергии вокруг себя. Людей, машины, прущую отовсюду рекламу.

– Не знаю, – отвечаю максимально честно.

– У тебя мечты закончились? – интересуется она.

– Нет, – хмыкаю. – Есть одна. Рассказать?

– Подожди, я лучше присяду, – сообщает расслабленно.

– Хочу, чтобы ты была сверху. Сверху ты смотришься охеренно.

Член обдает кровью в ответ на ее тихое сопение. Блять, Оля, поиграй со мной. Как ты умеешь.

– Хм… – тянет.

Я весь в предвкушении.

– По рукам, – говорит тихо.

Мечтая поправить ширинку, кладу руку в карман брюк. Развивать с ней такие темы, как кипятка налить в трусы.

– Это папа? – слышу голос Мишани где-то рядом. – Пап? – через секунду его голос в трубке. – Я уже иду спать. У меня новая подушка.

– Что тебе привезти? – спрашиваю сына.

– Из Москвы?

– Угу…

– Человека-паука.

Разумеется.

– Лады, – отвечаю ему.

– Спокойной ночи…

– И тебе.

Слышу, как по полу барабанят его ноги.

– Мне нужно его уложить… – голос сына сменяется голосом его матери.

– Хорошо, – отзываюсь, – что привезти тебе?

Она молчит, напоминая о том, что у меня все еще птичьи права. Пусть так, но я упрямый, мы оба знаем. Как и то, что кончать со мной ей тоже не в напряг. Это как раз та степень гребаного доверия, которую она так упорно отрицает.

– Мне ничего не нужно.

– Смени пластинку, любимая, – прошу, прежде чем положить трубку.

Сунув телефон в карман, спускаюсь в метро.

Глава 47

Наши дни.Руслан

Хронический недосып этой недели к пятнице снижает работоспособность, и я стараюсь поддержать ее четвертой по счету чашкой кофе. Помогает с трудом, но это лучше, чем ничего.

– Что со сроками поставки новых троллейбусов? – требует наш губернатор. – Мне этот вопрос на каждой Думе задают, а я как мальчик отбиваюсь, – пеняет он мне.

Этот вопрос и меня достал. Он из тех, что повисают в воздухе, и просто раздражают, как иглы в заднице.

В окне видео-конференц-связи на ноутбуке отчетливая картинка с лицом моего начальства. Связь у нас отличная, несмотря на то что территориально он в Дубае, и из-за разницы во времени мне пришлось весь день провести в кабинете и убить дохрена рабочего времени, потому что я был без понятия, во сколько он собирается позвонить.

– Поставщик не справляется с нагрузкой. Поставки перенесли на апрель, – отчитываюсь ему.

– Что за беспредел? – лает. – Какие меры приняли?

– За каждый день просрочки взыщем пеню. Дело уже в суде.

– Беспредел… – ворчит он. – Ну а в целом? Какие сроки запуска троллейбусов?

Пф-ф-ф…

Стучу пальцами по столу, прикидывая, какой уровень правды ему нужен. Опыт давно показал, что начальство не интересует правда и сопутствующие ей проблемы. Какой бы не была проблема, решать ее буду я, от него же требуется раздобыть денег на реализацию поставленных задач. Деньги на новые троллейбусы выделили еще в прошлом году. Еще до того, как я занял этот кабинет, и теперь за полгода я должен сделать то, что до меня не разрулили и за полтора года.

– У нас не хватит контактных сетей для запуска дополнительных машин, – говорю как есть. – Закладку новых линий начали в феврале, закончим ориентировочно… в июне…

– В каком июне?! – басит. – У нас министерство в мае на открытие мемориала приезжает. К тому времени надо запустить троллейбусы. И вообще, город подготовить. Тут я тебе объяснять не буду. Сам разберешься, что делать.

– Май – нереально, – стою на своем, потому что это, блять, правда. – Начало июня – приблизительно реальный срок.

– Руслан, – перебивает. – Я не хочу слышать слов “приблизительно” и “может быть”. Этот вопрос нужно закрыть. Конец мая – вот твой потолок. Не справишься, в лужу сяду я, а если я сяду в лужу, тебе будет вынесено китайское предупреждение.

Два года назад я крестил его внука, но он каждый раз намекает мне на то, что драть меня во все щели из-за этого не перестанет. Я и не рассчитывал, зная его характер, поэтому, заткнувшись, киваю в камеру.

– Пресса расквакалась из-за четвертой городской больницы. Что у них там? Почему столько вони? Мне сигнал был разобраться.

– Сдали новый корпус, по информации пациентов он не приспособлен для приема больных, – в общих чертах объясняю ситуацию.

– Я этим заниматься не буду. Сам займись. Прими у себя жалобщиков, пообещай разобраться, журналистов позови.

Снова киваю, предвкушая волшебную встречу с недольными в присутствии прессы. Зато Миша увидит меня по телеку, в первый раз его сильно плющило на эту тему. В его саду каждой собаке известно, чей он сын, в этом есть свои плюсы. Ни мне, ни Оле ни о чем не приходится просить там дважды, нам идут на встречу в любом вопросе, хоть мы и некапризные клиенты нихрена. Может быть, нам стоит учиться быть капризными в качестве поддержания имиджа, но нам обоим слишком не до того, чтобы портить кому-то жизнь из принципа.

Оставшиеся двадцать минут довожу до сведения начальника ситуацию с москвичами и их интересом в области. Велит мне пока не высовываться и ждать отмашки. Свою позицию я ему тоже озвучиваю, и он в целом со мной согласен, но предварительно хочет выяснить, кто стоит за этими посланцами.

К тому времени, как заканчиваем конференцию, часы показывают за восемь вечера.

На телефоне пропущенный звонок от Оли, но, когда перезваниваю, она не берет трубку.

Еще с утра я предупредил ее о том, что из-за звонка губернатора сегодня не смогу забрать Мишаню из сада и взять его к себе на ночь. Во-первых, уже половина девятого, через полчаса он должен быть в постели, во-вторых, мне и самому нужно выспаться. Вчера я тоже не успел до них добраться, потому что разгребал накопившиеся за время моего отсутствия дела, а после работы мотался в больницу на контрольный осмотр. Мое восстановление в абсолютном графике, но мне не помешает физиотерапевт хотя бы пару раз в неделю, если я не хочу докатиться до нелепых осложнений в тридцать два года.

Ощущение такое, что в глаза засыпали песок.

Я отпустил Борю. Своего секретаря тоже отпустил, поэтому самостоятельно закрываю кабинет и приемную, уверенный в том, что в понедельник получу от Надежды по шапке. Я забыл выключить в приемной свет, понимаю это, выйдя на улицу и взглянув на окна своего этажа.

– Дерьмо… – цокаю.

Решаю добраться до дома пешком. Это пятнадцать минут очень медленного шага, а в пересчете на мои шаги – не больше десяти. Хочу размять тело и подышать свежим воздухом, даже несмотря на то, что на лице оседает мелкий дождь.

Снова делаю дозвон, и Оля снова не берет трубку.

Сбрасываю сообщение с просьбой перезвонить, чувствуя все ту же потребность. Услышать ее. Гораздо сильнее мне хочется ее увидеть, но идею заявиться к ним без приглашения решаю отложить на завтра. Не уверен, что смогу украдкой трахнуть ее на кухне, пока наш сын будет смотреть мульты в соседней комнате, но на всякий случай хочу быть отдохнувшим, раз уж мой член может понадобиться ей в любую минуту.

Третий дозвон остается без ответа, как и два предыдущих.

– Где ты? – бормочу, удобнее перехватывая ноутбук подмышкой и убирая телефон в карман.

Насколько я знаю, мой холодильник предельно пуст, но любые бытовые вопросы сегодня решаю отправить прямиком в задницу. Даже выбор ресторана для доставки еды считаю для себя чрезмерными усилиями.

Нахер все.

Охранник в вестибюле меня игнорирует.

Поднимаюсь на свой этаж, ища в кармане пальто ключи от квартиры. Войдя внутрь, смотрю на тонкую полоску света, которая лежит на полу в конце коридора.

Я мог бы решить, что по традиции забыл выключить свет, но тонкий, почти неосязаемый аромат женских духов слишком недвусмысленно щекочет нос.

Глава 48

Наши дни. Руслан

Отправляю ключи и ноутбук на комод, прислушиваясь к собственной квартире и впиваясь глазами в полутемное пространство коридора, пока поверх ноутбука кладу оба телефона.

На комоде горит светильник, это тоже не моих рук дело.

Снимаю с себя пальто и бросаю туда же, на комод. Девиз пятиминутной давности все еще работает. Нахер все, включая самодисциплину и правила.

Я наделал достаточно шума, чтобы известить о своем появлении, но по коридору двигаюсь почти неслышно. Укрытый плиткой бетонный пол глушит мои шаги.

На моей кухне гостья, которая двигается так же тихо, как и я.

Перемещается вдоль гарнитура, изучая содержимое ящиков. Оборачивается, когда появляюсь перед ней, остановившись в паре метров.

– Не мог ответить, – кладу руки в карманы брюк. – Была прямая линия.

Кошусь на столешницу у холодильника, замечая там одноразовый контейнер с едой.

– Я так и поняла… – отвечает, доставая из выдвижного ящика тарелку для второго.

Поняла?

Я на это очень надеюсь.

На ней легкое фиолетовое мини-платье с глубоким квадратным вырезом и черный капрон на ногах, волосы распущены и чуть подкручены. Одновременно просто и нет. Ничего вычурного, но и нихрена обычного.

Усталость суммируется с потребностью разделить ее с кем-то. Не переложить на кого-то, а разделить, как момент своей жизни. Именно это и дает самое полное удовлетворение от всего, что меня окружает. Давно забытая потребность, такая же, как и другие. Я не уверен в том, насколько безопасно доставать эти потребности из своего сознания, ведь меня в любой момент могут послать не по адресу.

Я это заслужил?

Да, заслужил, но с ней я не хочу тормозить свои потребности. И не хочу, чтобы она тормозила свои со мной. В противном случае нам обоим будет не до конца комфортно. Мы будем не мы. А я хочу Олю настоящей.

Наблюдаю за ее движениями.

Возможно, она считает, что в данный момент потакает собственным желаниями, но они у нас теперь совпадают. Я сейчас подохну от радости и жру ее силуэт глазами. Пройдясь ладонью по волосам, интересуюсь:

– Где была?

– Ужинала с Машей, – выкладывает на тарелку еду из ресторанного контейнера.

Слежу за ее действиями, подмечая все детали. Забота о моем ужине делает голос слегка хриплым.

– Где Миша? – спрашиваю ее.

– Ночует у родителей.

– Давно ждешь? – окидываю взглядом свою гостиную.

Плазму на стене, диван, стопку магазинных пакетов в углу, которые не успел разобрать после возвращения домой. Это подарки. Для нее и Мишани.

– Нет, – пожимает плечом. – Есть хочешь?

Я не имею понятия, сколько времени в действительности она могла ждать. Я задержался даже по собственным подсчетам и прикидкам.

– Подыхаю с голоду, – признаюсь.

Поставив тарелку в микроволновку, Оля разворачивается и идет ко мне.

Я хочу, чтобы она до меня дотронулась больше, чем есть или спать. Чем ближе она становится, тем острее чувствую желание впечатать ее хрупкое тело в свое и всосать в себя его диаметрально противоположную энергию, которую она притащила в мой дом вместе с собой и своим запахом.

– Как пообщались? С начальством… – спрашивает, остановившись передо мной.

Глядя на мой галстук, тянет за узел. Распускает успевшую замахать за день удавку и стягивает с шеи, отправляя ее на столешницу и расстегивая две верхние пуговицы на моей рубашке.

На ее глазах легкий макияж. На бледных щеках – румяна, которые являются стопроцентным попаданием в тон ее кожи.

Красивая.

Я чувствую шевеление ревности где-то под кожей. Я вдруг понимаю, что полусвободный статус наших отношений может подразумевать под собой абсолютно любую херню, вплоть до того, то мы ничего друг другу не должны.

Меня это не устраивает. Мне вообще никаких экспериментов с нашими отношениями больше не нужно, чтобы понимать – она может быть моей любовницей только при условии, что будет при этом моей женой.

– Меня отымели, – смотрю на ее опущенное лицо.

Подняв руку, провожу пальцами по ее волосам и откидываю их с плеча.

– Сильно? – поднимает на меня глаза.

– Примерно как обычно, – обвожу пальцем родинку под ее скулой.

Ее губы маняще-розовые. Инстинкты велят над ними повандалить, это зашито в меня вместе с набором хромосом – так реагировать на женские губы, но, хоть моя похоть к Оле и грязная, кровью член наполняет не тупая реакция на женское тело и его запах, а глубокое понимание, что хочу засадить именно этой женщине. Сожрать ее оргаз и ее эмоции, которые вывалятся на меня вместе с ее удовольствием, которое мы с ней сделаем вместе.

– Сочувствую… – чуть хмурится, собираясь вернуться к микроволновке.

Ловлю ее локоть и возвращаю на место. Прижимаясь губами к ее виску, хрипло говорю:

– Я бы постарался вернуться раньше, если бы знал, что ты меня ждешь. Я не спешил, потому что уже везде сегодня опоздал. И я бы ответил на твой звонок, если бы мог.

– Я знаю, – говорит она.

Я уже не уверен. Ни в чем.

– Я вообще никогда не игнорил твои звонки намеренно, – разъясняю ей. – Даже когда хотел послать тебя туда же, куда ты посылала меня.

– Я не ругаться сюда пришла.

– Зачем ты пришла? – смотрю в ее лицо, продолжая сжимать локоть.

Серые глаза под потолочной подсветкой выглядят зеленоватыми. Они омывают мое лицо, прежде чем посмотреть в сторону.

– Соскучилась, – тихо объявляет Оля.

Глава 49

Наши дни. Руслан

Принимаю быстрый душ, растерев на коже жидкость из первого попавшегося тюбика. Делаю это тщательно, но торопливо, не желая оставлять свою гостью в одиночестве больше чем на десять минут. Не могу быть уверен в том, что в придачу к своему заявлению, она не возьмет и не испарится, оставив меня в глухом разочаровании.

Обтерев голову, бросаю полотенце на умывальник и выхожу из ванной. Натянув на голое тело чистые спортивные штаны, возвращаюсь в гостиную.

Оля прогуливается по периметру с бокалом вина в руках, рассматривая висящие на стенах картины и всякий декоративный антураж, подобранный дизайнером.

Фиолетовое платье обтягивает ее фигуру до середины бедра. Знакомые изгибы, до которых с похабной жадностью хочется дотронуться.

На полу под плазмой коробка с игрушками сына, и это, пожалуй, единственный “личный” элемент во всей окружающей обстановке. Несмотря на то, что вывез из нашего дома все безделушки, которые когда-то принадлежали нам с ней, так и не смог разобрать коробки. Они стоят на втором этаже нетронутые. Так же, как и наш дом, который я готовил к продаже раза три, но так и не продал. Я долбаных пятьсот раз пытался ответить себе на вопрос, почему отфутболиваю покупателей, но когда подбирался к ответу слишком близко, посещало желание раскрошить очередную кружку или согнуть вилку.

Я просто закрыл наш дом на ключ. И оставил свой главный актив пустым и нетронутым. Об этом знает только риелтор.

Оля скользит глазами по моему голому торсу. Делает глоток из бокала и облизывает губы, говоря:

– Еда остывает.

Кивнув, подхожу к пакетам в углу у стены, и беру тот, что с логотипом сетевика электроники.

– Это тебе, – вручаю, проходя мимо.

– Что? – бормочет, забирая пакет.

Это ноутбук. Я не знаю, чем владеет она, но решил, что он в любом случае пригодится, раз уж у нее далекоидущие бизнес-планы.

Пока расправляюсь со своим ужином, она вскрывает коробку и изучает серый корпус с эмблемой надкусанного яблока. Посмотрев на меня, говорит с легким укором:

– У меня есть ноутбук.

– Будет еще один, – жую, глядя в тарелку.

Конечно, это не так эпично, как “мерседес”, перевязанный красным бантом.

Полощу белым вином рот, смешивая его со вкусом риса и мясного рагу. Чувствую покалывание на затылке и задаю вопрос, который волнует меня давным-давно:

– Почему ты не пользуешься машиной?

Перевязанный красным бантом “мерседес” у нее уже есть. Подарок к рождению сына. Наша первая приличная машина. Тогда я решил, что ей она нужнее, чем мне, ведь у меня была служебная, правда не уверен, что она вообще когда-нибудь садилась за руль своей самостоятельно. Только вместе со мной. Пару раз. Твою мать. Я не мог проебать и этот момент…

Упираюсь губами в кулаки и смотрю на Олю, повернув голову.

Она откладывает коробку и сообщает:

– Меня занесло на выезде из поселка. Выбросило на встречную полосу. Там был лед. На дороге. И была встречная машина. Миша тоже был со мной, ему было три месяца. Пронесло, но я сильно испугалась. Я с тех пор больше не садилась за руль.

– Ты шутишь сейчас?! – я почти ору.

Почти ору, роняя на стол кулак.

Теряю налет гребаной усталости, глядя на нее в бешенстве.

Ее глаза блестят, они влажные. Это выводит из себя еще сильнее.

Она знает, почему я бешеный, иначе не раздувала бы так свой красивый нос. Никогда в жизни мне не хотелось придушить ее так, как сейчас. Даже гребаные презервативы рядом не стояли.

– Не ори на меня… – шепчет.

– Почему я узнаю об этом сейчас?! – я ору и буду орать.

На нее вообще в этой жизни никто никогда не орал. Никто, кроме меня. Это, зараза, моя святая обязанность, потому что мне никогда не было на нее похер, как бы она не пыталась заставить себя в это поверить.

– Ничего не случилось, – в ее глазах стоят слезы.

– Ты шутишь, блять? – я близок к тому, что смахнуть со стола тарелку.

– Ты был в командировке.

– Но не на другой планете!

– Ты был весь в своем проекте… – говорит сдавленно.

– И не замечал тебя? – цежу.

– Тебе было не до этого всего.

– Кто это сказал?! – встав со стула, отбрасываю его от себя, срывая злость.

Отворачивается и обнимает руками плечи.

Они у нее дрожат, но я не могу заставить себя обнять их. Я пытаюсь переварить это откровение. Эту дурость, от которой меня самого колотит.

Запустив в волосы руки, мерю шагами пол. Со свистом втягиваю и выдыхаю воздух. Мои мозги перегружены бешеной пятидневкой этой недели, но сейчас будто воспаленные. Они упорно не желают идти на компромисс. Я слишком зол для этого.

Моя жена и трехмесячный сын чуть не погибли. Я даже не знал об этом.

– Я не мог участвовать в твоей жизни, нихера о ней не зная. Ты права, семья у нас была дерьмовая.

– У нас ее вообще не было, – звонко бросает она.

– Да, потому что я недооценил твое умение решать проблемы.

Запрокинув голову, она молчит. Я слышу ее всхлип, но иду в комнату и выдергиваю из шкафа толстовку.

Мне нужно проветриться, иначе наломаю дров.

Одеваюсь за две минуты.

Игнорируя застывшую у окна фигуру, прохожу в коридор и обуваю кроссовки. Забираю с комода ключи, забросив на плечо куртку.

Я толком не знаю, где в моем ЖК конкретно мои окна, и сейчас выяснить это не пытаюсь. Как только выхожу за ворота, набрасываю на голову капюшон, переходя на трусцу вдоль проезжей части. Смог вместе с мартовской сыростью наполняет легкие, но вдыхая этот коктейль, чувствую, как мозги наполняются кислородом, и это то, что мне сейчас нужно.

Глава 50

Наши дни. Руслан

В двадцать шесть я думал, что “дом” – это как раз та сфера моей жизни, в которой все именно так, как должно быть. Я встретил девушку, выбрал ее во всех доступных мужику смыслах и просто получал от гармонии внутри себя удовольствие.

Она получала его вместе со мной.

Она, блять, была со мной. В каждой точке, которая определяла наше будущее. Мы оба нихрена в этой жизни толком не понимали, зато точно знали, что хотим ребенка. Мишаня вообще самое легкое решение в моей жизни и, двадцать минут спустя, сделав круг и вернувшись в исходную точку, я на девяносто девять процентов уверен, что его мать будет там, где я ее оставил. В моей квартире.

От выветренной злости есть осадок, и это не горечь, а банальный гнев. На нее. На себя.

Если когда-нибудь я и искал границу, после которой наступила пропасть, то я ее нашел.

Это случилось не в тот день, когда моя жена втемяшила себе в голову, будто я трахаюсь где-то на стороне, а в тот день, когда она решила, что мне необязательно знать, как невероятно она иногда проводит свои дни.

Вот эта гребаная граница. Тот самый первый гвоздь. Именно в этой гребаной точке пространства и времени.

Открытие, которое не дает углям моей злости догореть до конца. Я зол на себя. Но и на нее я тоже зол, ведь я не собирался целенаправленно самоустраняться из ее жизни.

Вхожу в лифт, спеша вернуться в свою квартиру так же, как двадцать минут назад стремился ее покинуть.

Дверь не закрыта на ключ, что подтверждает мою догадку. Она здесь. В моей квартире.

Иду по коридору, не разуваясь и не раздеваясь.

То, что я хочу ей сказать, просто не терпит никаких отлагательств.

Оставляя за собой грязные следы и скрипя кроссовками, вхожу в свою «студийную» гостиную.

Положив подбородок на согнутые колени, Оля вскидывает на меня заплаканное лицо с дивана.

Подхожу и дергаю ее за локоть, заставляя встать.

Маленький округлый подбородок дрожит, губы тоже.

– Я был уверен, что мы справляемся, – говорю ей. – Что ты справляешься. Что ты понимаешь, что и зачем я делаю.

– Я… – сглатывает. – Я понимала. Я не злилась… я просто… не хотела тебе мешать…

– Я не один из них, – проговариваю. – Я не твой отец. Не твоя мать, и даже не твой брат.

– Я знаю…

Конечно, твою мать, знает. Даже, несмотря на то что никогда не обсуждала их со мной, она знала, как меня бесят многие заведенные там порядки. А я знал, что она сбежала оттуда в тот же день, как я предложил переехать в свою съемную квартиру. Потому что даже просто спать без нее мне было уже невмоготу, и потому что знал, как хочет она оттуда вырваться.

– Знаешь, как прочитать закрытую книгу? – смотрю в ее лицо.

Снова сглотнув, молча мотает головой.

– Никак, – отвечаю на свой же вопрос.

Толкнув меня в грудь, хрипло кричит:

– Я не одна виновата!

Делаю полшага назад, но только для того, чтобы с внутренним ревом броситься вперед. Обхватив руками дрожащую спину, прижимаю к себе. Кутаю Олю в свою куртку, утыкаюсь носом в ее висок.

– Нет, не одна… – хриплю. – Я дохрена дерьма творил. Ты правильно сделала, что от меня ушла. Это главный подсрачник в моей жизни…

Несмотря ни на что, я ею горжусь. Мир был бы другим, если бы она не была собой. Слишком гордой, чтобы простить мужику измену, и слишком уязвимой, чтобы сказать ему об этом в глаза. Это стоило мне семьи, но назад уже ничего не отмотать. Я сам все просрал. Сам.

Ее тело прилипает к моему. Обмякает. Становится дико хрупким и слабым. Всхлипы тонут в вороте толстовки. Внутри срабатывает резонатор, поэтому и сам начинаю вибрировать.

Закрыв глаза, накрываю ладонью Олину голову. Оля руками обнимает мой торс.

Вот так…

Это – то самое, чего мне так не хватало в жизни. Моей любимой женщины в моих руках.

Под толстовкой я потный весь. Мне опять нужно в душ, но шевелиться не хочу. Я оставил за порогом все, что не касается нас с ней. Губера, город, в котором ответственен за каждый косяк, рабочие планы, все проблемы, кроме тех, что есть между ней и мной.

– Мне в душ нужно… – говорю, когда она затихает.

Расцепив руки за моей спиной, Оля вяло отстраняется и ведет ладонями по моим плечам под курткой. Стягивает ее с моих плеч, и я разжимаю собственные руки, чтобы раздеться.

Олины губы приобрели ярко-коралловый оттенок, глаза припухли.

Она выглядит так, будто ей снова девятнадцать. Выглядит дико юной. Это торкает так сильно, что я хочу впиться в ее губы поцелуем. Поглотить ее всю, но это вообще не то, что ей сейчас нужно.

Бросив куртку на диван, разуваюсь и оставляю кроссовки посреди комнаты.

Веду Олю за собой.

Она не спорит, когда завожу ее в ванную и стягиваю с себя толстовку. И когда тяну за подол ее платья, собираясь ее раздеть.

На ней черное белье и капроновые колготки. Цвет идет ее коже, оттеняя ее белизну и напоминая о том, какая эта кожа на вкус, тем не менее, все это я тоже снимаю, оставив быстрый поцелуй на бледной стройной ягодице.

Сведя брови, Оля собирает с плеч волосы и завязывает их в узел на макушке. Абсолютно голая посреди моей ванной.

Холодком яйца жалит возбуждение, но усталость возвращается семимильными шагами. На башку давит кирпич напряженной рабочей недели.

Снимаю штаны и иду в душевую, которая могла бы вместить троих здоровых мужиков. Открыв воду, жду, пока Оля ко мне присоединится.

Ее глаза пробегаются по моему телу, задерживаясь ниже талии. Она отлично знакома с комплектацией. Во всех смыслах. Сама она внизу абсолютно чистая. Эта новая традиция мне нравится.

Глядя мне в лицо, набирает в руку жидкого мыла из вмонтированного в стену дозатора и, растерев его между ладонями, пристраивает их на моей груди.

Опустив руки вдоль тела, принимаю эту ласку.

На ее коже капли воды. Горошины сосков вызывают слюноотделение. Руки плывут вверх к моим плечам, потом вниз по животу.

У меня стоит, но я это игнорирую.

– Пф-ф-ф… – стискиваю зубы, когда тонкие пальцы со знанием дела обматываются вокруг ствола, натирая его мылом.

Стрельнув в меня припухшими, усталыми глазами, Оля обводит языком коралловые губы.

Никакой усталости не хватит, чтобы я расхотел увидеть свой член у нее во рту.

– М-м-м… – издаю в потолок, когда опускается передо мной на колени.

Глава 51

Наши дни. Руслан

Полная вовлеченность в процесс наступает в ту же минуту, когда ее кулак прокатывается по члену и волной гонит по нему удовольствие, а губы подсасывают головку, язык задевает уздечку.

Неважно сколько женщин у меня было, даже если этот опыт навсегда останется в памяти. Сгребая пальцами густой пучок волос на макушке Олиной головы, я хочу кончить, наблюдая за тем, как ее голова насаживается на мой член и как глубоко она может его принять. Есть вещи, которые мы с ней в сексе никогда не делали, но есть вещи, которые мы делали, и их было предостаточно.

До хрена вещей, которые нравились нам обоим, но одно оставалось неизменным: она интуитивно всегда отдает вожжи мне, но не тогда, когда она мне отсасывала. Здесь у нее был карт-бланш, потому что быть главной в этом вопросе нравилось ей самой. Возможно, дело в том, что ей охренеть, как нравилось ощущение полного контроля над моим телом. От этого она, твою мать, кайфовала.

Я даю ей то, что она хочет. Контроль над собой. Она отыскивает его в моем взгляде, когда поднимает глаза.

Выпустив член изо рта, кусает бедро, и в этом укусе не страсть, а обида. То, что я заслужил. Еще один укус, как немая и капризная претензия, но эффект обратный. Я только тверже становлюсь и со стоном жмурюсь в потолок, когда львиная доля внимания достается моим яйцам. Она гладит их языком, втягивает в рот. Желание быть жестким подхлестывается каждым движением ее рта, потому что я хочу больше и глубже. Сильнее сжимаю кулак на ее волосах, когда головка опять погружается во влажное тепло.

– Оля… – предупреждаю хрипло.

Я собираюсь кончить, а она не хочет отстраняться. Это тоже подстегивает. Только гораздо сильнее и острее.

Впиваюсь в ее запрокинутое лицо глазами и перехватываю ладонью свой стояк, в сторону убирая ее руку. Глядя на приоткрытые набухшие красные губы, кончаю, обдавая каплями этот рот, лицо напротив своего паха и женскую грудь. Рукой упираюсь в стену, чтобы не свалиться. Ноги на пару секунд слабеют.

Вместе с оргазмом приходит дикое желание вырубиться. Я не скотина, просто мой лимит почти исчерпан. Я функционирую на одном проценте мощности.

Упираюсь лбом в кулак, чувствуя, как в мой живот уткнулся лоб Оли. Она молча дышит, впившись пальцами мне в ягодицу.

– Ты и правда соскучилась, – бормочу.

Запрокинув голову, смотрит на меня предупреждающе. Глазами просит заткнуться. Не проблема.

Вдохнув теплый пар, раздуваю легкие вместе с грудной клеткой.

Помогаю ей подняться на ноги и смыть с себя мои “аплодисменты”. Намылив пальцы, тру большим ее щеку, пока она растирает гель по груди.

Ее макияж поплыл, волосы частично намокли, щеки раскраснелись.

– Я с ног валюсь, – смотрю на нее исподлобья.

– Я заметила, – кусает губу.

Смывает макияж и мои следы, пока достаю для нас с ней чистые полотенца из стопки на полке.

Оля трет кончики волос, пока я растираюсь своим полотенцем.

В мою постель она забирается без слов, споров и комментариев. Просто отбрасывает одеяло и укладывается на левую сторону. Голая, теплая и тихая. Длинные ноги и плавные линии тела скрываются от моих глаз.

Я устал, но я не мертвый.

Выключая свет, готовлюсь к тому, чтобы окунуться в волшебную изнанку этой элементарной вещи – спать вместе. В моей жизни это давным-давно не традиция. Я не спал с женщиной в одной постели минимум три года. И я голодный до этого. Я хочу этого каждую ночь. Видеть ее в своей постели. Настолько, что опять боюсь начать давить.

Оля вздрагивает, тихо сопя в темноте, когда укладываюсь рядом.

Удовольствие от соприкосновения с ее кожей дает чувство пресыщенности, от которого в башке вращение. Даже сквозь него толкается желание быть гребаным собственником. Перехватываю одной рукой плоский мягкий живот, прижимая спину к груди и голую задницу к паху. Проталкиваю другую руку под соседнюю подушку и утыкаюсь носом в шею. Кусаю ее. В ответ получаю дрожь и тихий стон.

– Перестань… – шепчет в темноте.

– Хочешь меня?

– Я не занимаюсь сексом с трупами…

– Да, дерьмовая затея… – смеюсь. – Завтра я весь твой, – обещаю и выключаюсь по щелчку.

Глава 52

Оля. Наши дни

Я видела его таким триллион раз.

Распластанным на кровати и спящим мертвым сном. Лежа на животе, обнимает руками подушку, тяжелая голова тонет в ней, край одеяла скрывает голый зад, но не срывает две ямочки у основания окруженного мышцами позвоночника. Несмотря на то что кровать у него огромная, Чернышов в ней занимает две трети.

Его маленькая копия спит точно так же. Наверняка ему и самому это уже известно, как и то, что Миша левша. В последний год они проводили вместе достаточно времени, чтобы мне не пришлось объяснять сыну какие-то вещи из физиологии мальчиков.

Глядя на Чернышова, открываю створку первого попавшегося шкафа, пытаясь найти для себя какую-нибудь одежду.

В его шкафу порядок.

Большую часть жизни у него было не так много одежды, чтобы он мог позволить себе содержать ее в бардаке. Его аккуратность – необходимость и привычка, которую, по всей видимости, не искоренить.

Пальцы напряжены желанием дотронуться до темных растрепанных волос и небритой щеки, но я не хочу его будить.

Беру верхнюю футболку из стопки и натягиваю на себя.

Несмотря на то, что здесь нет ничего моего, я чувствую будничность происходящего, и она не обманчивая. Она реальная. Это не то, к чему мне нужно привыкать – видеть его таким или выбираться из нагретой нами постели. Все это естественно, как, твою мать, дышать.

Порывшись в бельевом ящике, нахожу белые спортивные носки и надеваю их тоже.

Выйдя за дверь, вижу свой телефон на диване.

Я не жду на нем сюрпризов в девять утра. Есть сообщение от моего ученика, который хочет перенести занятие во вторник. Отвечаю, что мне нужно посмотреть график на следующую неделю.

В своей сумке нахожу резинку и собираю волосы в хвост.

В стекла бьет утреннее солнце, подсвечивая гостиную и кухню. В этой квартире огромные окна и много пространства. Она шикарная и… мужская…

В холодильнике шаром покати, но я наскребаю всего понемногу, чтобы приготовить омлет.

Мне никогда не было так чертовски сложно разрисовать свое будущее, как сейчас. Мне просто не хочется ни о чем думать. Ни о будущем, ни о прошлом. О прошлом мне не хочется думать в десять раз сильнее, чем о будущем.

Может быть, я вообще слишком много думала в своей жизни?

Может быть, мне просто побыть безмозглой какое-то время?

Мешая в чашке омлет, выливаю его на сковородку.

Найти посуду несложно. Здесь все на своих местах, наверное, потому что на этой кухне мало чем когда-нибудь пользовались.

В ответ на запах еды желудок у меня урчит.

От багета остался полутвердый край. Отщипнув от него, жую булку и рассматриваю небольшую кофемашину с сенсорной панелью…

– Хочешь кофе? – слышу хриплый вопрос за спиной.

Оборачиваюсь, снимая с плиты сковородку.

Стоя на стыке кухонной и гостиной зоны, Чернышов почесывает голую грудь и треплет пальцами челку своей свежей стрижки. Спортивные домашние шорты низко болтаются на талии. Это достаточно сексуально, чтобы во рту собралась слюна. Он стал крупнее за последние годы, и это тоже давит на мое либидо.

– Да, – разворачиваюсь и упираюсь поясницей в столешницу.

Кладет руки в карманы шорт и неторопливо двигается на меня, убивая любые серьезные мысли в голове своим мальчишеством.

– Пахнет вкусно… – упирается ладонями в столешницу вокруг меня, наклоняясь так, что наши глаза смотрят друг в друга. – Ты сварила суп из топора? – намекает на пустоту своего огромного холодильника.

От него пахнет зубной пастой и чистым мужским телом, тепло которого просачивается в меня.

– До этого не дошло, – отвечаю ему.

– Почему не разбудила?

– Мне показалось, ты смотришь какой-то интересный сон.

– У меня реальность интереснее снов, – сообщает.

Опустив руку, проводит пальцами по моему бедру и пробирается под футболку.

Мурашки щиплют кожу, но желудок снова трезвонит о том, что я голодная.

– Пф-ф-ф… – выдыхает, отталкиваясь от столешницы. – Какие планы на день? – подходит к шкафу и достает тарелки.

Его глаза сканируют мое лицо.

– У меня выходной, – смотрю на свои стопы, обутые в носки на шесть с половиной размеров больше.

Руслан грузит кофемашину, гремя посудой и ящиками. Движения теряют налет сонливости, становятся четкими и энергичными, потому что господин Чернышов проснулся и энергия возвращается в него с полной силой.

И к этому мне тоже не привыкать.

Завтракаем, усевшись за большой дубовый стол, который в современном интерьере его квартиры выглядит дизайнерской изюминкой.

Поглощая омлет, Чернышов запивает его кофе и предлагает:

– Вы можете остаться сегодня у меня. Можем сгонять за город, там развлечений дофига.

Этот вопрос он сопровождает взглядом исподлобья, потому что сам прекрасно понимает – вопрос не будничный. Когда-то он все выходные проводил в администрации. Сутками работая над проектом застройки, который теперь превратился в отдельный район города.

Мне больше не больно… Будто внутри лопнул нарыв…

Тяну с ответом, чтобы заставить его мучиться.

Глава 53

Наши дни. Оля

– Если я скажу «нет», что ты сделаешь? – спрашиваю его.

Смотрим друг на друга через стол.

Я не хочу говорить ему «нет». Я бы не пришла сюда вчера, если бы не хотела его увидеть.

Я хотела так, что кожа зудела!

Каждый раз, когда позволяю ему дотронуться до себя, я увязаю в нем все больше и больше. В его энергии, его чувствах, смешанных с моими, в его жизни и во всем, что его окружает, ведь это неделимые вещи. Но мне нравится знать, что если скажу “нет”, ему придется сделать два шага назад, а сдавать назад – это то, что он терпеть не может.

Он по-всякому умеет добиваться своего, но в этот раз принимает мои условия. Это придает мне уверенность в себе. Я могу заставить его сделать это – принять мои условия или идти на компромисс. Столько раз, сколько потребуется. Если бы я этого не умела, его характер раздавил бы мой еще давным-давно…

– Сильно расстроюсь, – отвечает Чернышов на мой вопрос.

Его голос все еще хрипит со сна и ощущается ласкающим. Это не случайно. Он делает это специально – ласкает меня своим голосом и взглядом. Не приторно-сладко, а прицельно и открыто, как мужчина, которому нет надобности скрывать свои хотелки.

– Ты умеешь справляться со стрессами, – замечаю.

– Хочешь меня наизнанку вывернуть?

– Хочу… – вылетает из меня тихий ответ.

– Тогда приступай… – разводит руки, будто сдаваясь.

На его лице самое безмятежное выражение из возможных. Это комедия, и она делает его моложе. Разглаживает морщину между бровей и скобки в уголках губ. Нюанс, который щекочет мой живот, как и его босяцкий полуголый вид.

– Не знаю, с чего начать… – встаю из-за стола, прихватив свою тарелку.

– Не спеши, – отзывается мне вслед. – Я же сказал, сегодня я весь твой.

Смывая с тарелки остатки омлета, пытаюсь воскресить в памяти список каких-нибудь дел, которые мешают мне сделать то, что я собираюсь сделать, но этот день было обречен с самого начала. С того момента, как я воспользовалась ключами от этой квартиры вчера вечером.

– Я хочу в СПА, – возвращаю тарелку на сушилку в шкафу.

– Мне нравится, как ты теперь пользуешься словом “хочу”, – слышу его ироничный голос за спиной.

Обстоятельства нашей предыдущей встречи в доме родителей заставляют прикусить изнутри щеку.

Скрипит стул.

Руслан возникает за моей спиной и опускает тарелку в мойку, касаясь моей спины и бедер своим телом. Между мной и ним только тонкий хлопок нашей одежды, и я чувствую каждую выпуклость его тела. Каждую деталь.

– Я обещала, что приеду за ним в одиннадцать… – откидываю шею в сторону и прикрываю глаза. – У него пунктик… – делюсь с Русланом информацией.

– Насчет времени? – он целует мою шею.

– Да…

– Заметил… – смеется тихо.

Я тоже улыбаюсь.

У нашего сына потребность точно знать, когда его заберут откуда бы то ни было. От бабушки и деда, из детского сада, с дня рождения его друзей или от его дяди. Будто он боится, что про него могут забыть, или что застрянет вне дома слишком надолго.

– Он не любит ночевать там, где нет меня. Или тебя…

– Знаю…

– И ему не нравится хоккей, – сообщаю я. – Он соглашается, только чтобы побыть с тобой.

– Шах и мат.

Глава 54

Наши дни. Оля

Заниматься волосами нет времени. Привожу их в относительный порядок расческой и опять собираю в хвост.

Через приоткрытую дверь Мишиной комнаты слышу шаги в коридоре, а потом в комнате напротив.

Руслан бродит по моей квартире, пока я меняю купленное в минутном порыве платье на джинсы и толстовку. Со студенчества не носила “мини”, но подруга напомнила мне о том, что ноги даны женщине не только для того, чтобы ходить. Это действительно приятно – собирать на себе мужские взгляды, даже если я сделала это исключительно для себя. Почти для себя. Разумеется, я хочу и его взглядов тоже. Он и смотрит. С этим он отлично справляется.

На всякий случай в рюкзак собираю кое-какие вещи сына. Парочку любимых на данный момент игрушек тоже, хотя его подарочный Человек-паук лежит на заднем сиденье машины и ждет его не дождется. Тот самый подарок, который отец привез ему из столицы.

Руслан стоит напротив старого пианино. Положив руки в карманы куртки, рассматривает выставленные на нем рамки с фотографиями. Протянув руку, берет одну и изучает снимок.

На этих фотографиях не может быть ничего неожиданного. Все-таки, они выставлены в центре комнаты, которую я использую как свой рабочий офис, у окна стол, за которым проходят репетиторские занятия. На фотографиях я, Мишаня и семья. Чернышова на них нет, будто его вообще не существует, даже на фото из роддома компанию мне и синему “кульку” составляет мой брат, хотя Руслан забрал нас оттуда самолично.

Он смотрит на меня с кривоватой усмешкой.

Кажется, мы думаем об одном и том же, но облачать это в слова он не планирует. Я тем более не хочу этого делать.

– Готова? – спрашивает, возвращая ту самую фотографию на место.

Он забирает у меня рюкзак, когда выходим из квартиры.

Пока он везет нас к моим родителям, его телефоны попеременно звонят. На одном из них он звонки полностью игнорирует, на втором принимает всего один.

– Да? – Руслан щелкает по кнопке на руле, и из динамиков машины раздается голос его собеседника.

– Руслан Робертович, привет. У нас форс-мажор, – объявляет собеседник.

Солнце за окнами машины заставляет меня щуриться, на Чернышове же солнцезащитные “авиаторы”, через стекла которых я не вижу его глаз, когда посылает на меня молчаливый взгляд.

– Излагай, – отвечает звонящему.

– К общежитию техника подъехала для сноса, а местные пикет устроили. На технику кидаются, – тараторит тот, – дорогу блокируют.

– Вызовите сотрудников правопорядка, – распоряжается Руслан.

– Вызвали, но тут одну машину прислали, нужно бы… посерьезнее гвардию.

– Ясно, ждите, – кладет трубку и просит голосового помощника набрать главу городского МВД.

Я слышала про снос этого общежития. В городских новостях об этом трезвонят уже неделю. Несмотря на то что здание аварийное, выселяться оттуда никто не хотел, но наш мэр принял решение о сносе, после чего на него обрушился народный гнев. Это было около двух месяцев назад, и это было одним из его первых распоряжений в новой должности. Его имя разбирали на атомы и составляющие. Мои родители обсуждали его решение, как все кому не лень, но, как я и сказала, он умеет справляться со стрессом.

Глядя в окно, я слушаю его голос, в котором теперь нет ничего не серьезного, и думаю о том, что он и сам прекрасно понимает, какая неблагодарная у него работа.

К тому времени, как добираемся до родительского дома, Руслан решает вопрос с общежитием, и я уже не сомневаюсь в том, что разгон протестующих завтра будет на первой полосе, раздутый до космических масштабов.

Руслан паркует машину, а я отстегиваю ремень.

Он выходит вместе со мной. Пока открываю ключом калитку, раскладывает по карманам телефоны и брелок от машины. На подходе к дому снимает солнечные очки и кладет их в нагрудный карман своей спортивной куртки.

Возможно, нам не стоило появляться здесь вот так, вместе. Возможно, мне стоило отправить его за сыном одного, я не хочу получить от матери тысячу и один вопрос о нас с ним, и вдаваться в хоть какие-то, даже самые крошечные объяснения. Ни ей, ни кому бы то ни было другому. Но Миша все равно всему свету растреплет об этом дне, так что скрываться, нет абсолютно никакого смысла.

Открываю дверь своим ключом, и мы проходим внутрь.

На кухне работает телевизор. Миша выпрыгивает оттуда, одетый в спортивные штаны и майку без рукавов, которая демонстрирует его щуплые плечи. Он растрепанный, и это как раз тот случай, когда мое сердце раздувается от любви, потому что вид у него дико милый.

Увидев нас с Русланом, лопочет:

– Ба! За мной мама и папа приехали!

– Ты уже поел? – спрашиваю его.

– Да, суп с фрикадельками.

– Иди сюда… – прошу его.

Сняв с себя куртку, кладу ее на тумбочку и забираю у Руслана рюкзак, который попросила прихватить из машины.

– Привет… – смотрит на Мишаню сверху вниз, припав плечом к коридорной стене и сунув ладонь в передний карман джинсов.

– Ты привез мой подарок? – спрашивает тот, пока подталкиваю его к банкетке.

– Привез, – Руслан улыбается.

– Доброе утро… – мама возникает из кухни, одетая в фартук. – Оля, почему в коридоре топчетесь? Руслан, проходи…

– Спасибо, мы на минуту, – отвергает он предложение.

Присев на корточки, стягиваю с сына спортивные штаны, собираясь заменить их на приличные джинсы. Он болтает ногами, не протестуя.

– Ну, как знаете…– говорит она, стоя надо мной. – Хорошо, что ты зашла. Я хотела обсудить твой день рождения. Какие у тебя планы? Это будет воскресенье…

– Я заказала столик в ресторане. Вы с папой тоже приглашены.

– Хорошо, что я спросила. Зачем ресторан? Отпразднуем здесь. Я хочу пригласить двоюродных и Лилию Максимовну, твою крестную. У нее муж умер, ей сейчас тяжело. Нужно поддержать человека.

Лучше бы мне, и правда, сюда не приезжать. Я знала, что рано или поздно она об этом заговорит, и была готова к тому, что мой ответ ей не понравится.

– Я уже решила, что буду праздновать в ресторане, – стягиваю Мишу с банкетки, застегивая ширинку и пуговицу.

– Ты могла бы и посоветоваться, – пеняет она. – У нас все же есть традиция, и мы твои родители. Или ты собираешься, как Саша, с нами перестать общаться?

– Мама, – смотрю на нее возмущенно. – Я просто хочу отпраздновать в ресторане.

– А с родственниками как быть?

– Никак… – натягиваю на Мишу водолазку и поправляю узкое горло.

Я не хочу думать о родственниках. Меня это достало!

– Что значит никак? Между прочим, Лиля помогла тебе поступить в университет. Мы ей очень обязаны.

– Я полтора года готовилась к поступлению, – смотрю на нее. – Я свои экзамены сдала сама.

– Можно подумать, это что-то решало, – выговаривает. – Тебе место, можно сказать, из резерва достали. Скажи спасибо родителям.

– Спасибо, – посмотрев на сына, вижу чуть округлившиеся в легком волнении глаза. – Обувайся… – прошу его ласково.

– Так и не будь неблагодарной…

– Галина Владимировна, – голос Руслана почти застает меня врасплох.

Он произносит имя моей матери таким тоном, которым пятнадцать минут назад вел разговор с главой МВД города – твердым и максимально уверенным. От этого у меня по затылку бегут мурашки.

– Я думаю, Оля в состоянии самостоятельно решить, как ей отпраздновать свой юбилей. В следующий раз, перед тем как приглашать гостей, уточните ее планы, а в этот раз вопрос решен. Родственники поймут, они у вас все хорошие люди.

Заталкиваю в рюкзак одежду сына, не торопясь повернуть голову и посмотреть на Руслана. Эхо от его голоса рассеивается в воздухе, оставляя после себя тишину и Мишанины кряхтения, пока он воюет со своими ботинками.

Мать молчит достаточно долго, чтобы я подняла на нее глаза.

Расправив фартук, говорит:

– Спасибо на добром слове, конечно, но у нас есть семейные традиции. Это счастье, когда все родственники живы и здоровы, и можно пригласить их в гости. Тем более, когда единственной дочери исполняется тридцать лет.

– Не вижу смысла продолжать спор, – отвечает Чернышов. – Как я и сказал, родственники поймут. В крайнем случае их можно пригласить отдельно. Я уверен, вы разберетесь, что с ними делать.

– Конечно, разберусь… – улыбается ему стоически.

– Супер, – кивает он. – Тогда увидимся в ресторане.

Отдав Мише его куртку, встаю на ноги и оставляю на щеке матери поцелуй, сказав “пока”.

Руслан толкает рукой дверь, пропуская нас вперед.

Повернув голову, смотрю в его глаза, и в ярком дневном свете они такого же цвета, как сегодняшнее небо.

– Мам? – зовет меня сын. – Тебе тридцать лет?

Глава 55

Наши дни. Оля

Мой возраст занимает его всего на пару секунд. Достаточно, чтобы информация осела в голове и всплыла оттуда тогда, когда меньше всего этого ждешь.

Глядя на затылок Руслана, жду, пока он откроет для нас калитку и выпустит со двора.

– Мы с Евой поженимся, – рассказывает ему Миша. – Она сказала мне «да»! Сказала мне «да», пап! – захлебывается он информацией, пока Чернышов помогает ему забраться в машину и усесться в детское кресло за водительским сиденьем.

Руслан присвистывает.

– Круто… – бормочет, пристегивая его ремнем.

– Куда мы? Мы поедем к тебе? Может, постреляем из пистолетов?

– Давай постреляем, – соглашается тот.

В ожидании, пока закроет дверь, смотрю на обтянутые черной курткой плечи.

Несмотря на то что я имею полное право делать с днем своего рождения все, что в голову взбредет, мне никогда не хватало запала и терпения вступать с матерью в схватку по этому поводу, но именно в этот раз я хочу, чтобы все было по-моему, и когда Руслан оборачивается, я смотрю в его лицо и произношу:

– Спасибо.

Бросив взгляд на дом, он подходит к водительской двери и говорит:

– Я просто хотел получить приглашение на праздник.

У него, и правда, нет официального приглашения присутствовать на моем дне рождения. Я не обещала, что распахну ему двери во все сферы своей жизни, но раз он хочет шутить, отвечаю в тон:

– Наверное, оно где-то затерялось.

– Незадача, – смотрит на меня в упор.

Обхожу его и огибаю капот, чтобы сесть в машину.

Мишаниного энтузиазма хватает на то, чтобы превратить всю сорокаминутную поездку до базы отдыха в дурдом.

Этот энтузиазм заразительный. Его хватает, чтобы заразить и меня.

Слушая его бесконечный лепет, расслабляюсь и смотрю в окно, предлагая Чернышову самому справиться с этим потоком информации.

Когда добираемся до места, сын пулей выскакивает из машины, и я удивляюсь тому, что под его ботинками на асфальтированной дорожке не остаются взрывы фейерверков.

Воздух прогрет солнцем, но холодный мартовский ветер заставляет меня кутаться в куртку. Прячу руки в карманы, двигаясь параллельно с Русланом в сторону главного здания. Судя по всему, на выходных здесь всегда аншлаг. Парковка забита машинами, на которых номера из соседнего региона и из столицы. Администратор на входе встречает нас с распростертыми объятиями.

– Желаете остаться на ночь? – интересуется у Руслана, пока я расстегиваю куртку и сбрасываю с головы капюшон толстовки. – Можем предложить семейный коттедж, обед, ужин и спа-процедуры входят в проживание…

Он смотрит на меня, молчаливо предлагая решить судьбу этого дня.

Мне требуется глубокий вдох, чтобы оценить предложение и свои внутренние резервы. Оценить возможность того, чтобы провести ночь под одной крышей, и вариант с коттеджем нравится мне гораздо больше, чем ночевка в его квартире, на которую я все еще не дала согласия.

Здесь слишком красиво, чтобы отказываться. И я согласилась на эту поездку не для того, чтобы убегать от себя.

– Да, желаем, – смотрю на девушку за стойкой.

– Обед уже начался, – говорит приветливо. – Можете пока пройти в ресторан. Как только оформлю ваше заселение, сразу сообщу.

В соседнем зале, кажется, банкет. Слышу эхо голосов из микрофона и музыку, когда нас размещают за столиком у большого панорамного окна. За тем же самым, который мы занимали в свою предыдущую поездку сюда, и вид на озеро ничего не потерял, несмотря на общую весеннюю слякоть.

Над нами второй ярус ресторана, огороженный стеклянными перилами. Там, как и здесь, внизу, свободных мест нет.

Пробежавшись глазами по людям наверху, открываю детское меню.

– Что такое боулинг? – Миша крутится рядом с Русланом, вцепившись руками в его бедро.

– Поедим, и покажу, – отвечает.

– А пистолеты?

– Потом пистолеты.

– Ура… – хихикает сын. – Пап, а сколько тебе лет?

Руслан кривит в улыбке губы, прежде чем ответить на его вопрос.

Решаю для начала помыть руки, поэтому отправляюсь в туалет, оставив их одних.

Администратор направляет меня в коридор, в конце которого вижу две двери.

Опускаю руки под горячую воду, глядя на свое отражение. Перевожу их на дверь, когда та открывается, пропуская внутрь чертовски знакомую брюнетку с раскосыми глазами, от вида которой я вдруг жалею, что за время коротких сборов успела только махнуть тушью по ресницам, и на губы нанести прозрачный бальзам.

Ее взгляд задерживается на мне слишком прицельно, чтобы я поверила в то, что она здесь случайно.

Не знаю ее имени.

На ней джинсы с очень высокой талией и заправленная в них рубашка. Прекрасная фигура. От этого вены на секунду обдает кислотой. Ростки ревности пробиваются под кожей, как иглы. Дешевое удовлетворение приносит мне хотя бы то, что я выше нее на целую голову, даже несмотря на то, что обута в кроссовки. Это становится очевидно, когда девица оказывается рядом, заняв соседний умывальник. Первоклассно ухоженная, но я тоже не жалуюсь. Я просто не хочу ее видеть, вот и все.

– Вы его бывшая жена? – слышу и поворачиваю голову.

От удивления выгибаю брови.

Какого гребаного черта она решила, что я хочу разговаривать?

– Простите? – смотрю на нее с холодом.

Она отвечает мне усмешкой.

– Руслана Робертовича, – уточняет.

Отвернувшись, молчу.

– Надеюсь, вам когда-нибудь тоже отольется, – вдруг бросает она. – Обычно, когда делаешь людям зло, оно возвращается.

Ладно.

К черту…

– Я не делаю людям зла, – закручиваю кран, собираясь уйти. – Только добро, – юродствую.

– Ну, да, – фыркает. – Меня перевели в Мухосранск, спасибо хоть должность выше дали, только толку от нее. Думаете, я не знаю, кому сказать за это спасибо? Кто у нас здесь судьбы людские вершить может? Я все думала, из-за кого, а оказалось из-за какой-то домохозяйки!

– Желаю удачи, – бормочу, обходя ее по дуге.

– А вам всего дерьмового! – летит мне вслед.

Про себя умоляю ее за мной не ходить.

Мое внешнее спокойствие с внутренним никак не синхронизируется.

Я никогда не считала Чернышова вершителем судеб, по крайней мере, в том смысле, о котором говорит его бывшая любовница. Никогда не считала его способным воспользоваться своей властью в отношении другого человека просто потому, что он так захотел. Хладнокровно придавить чью-то карьеру или выгнать кого-то из города, чтобы… не мозолил глаза.

Он избавился от нее. Просто избавился, чтобы не попадалась. Чтобы не попадалась мне…

Зайдя в гардероб, чтобы перевести дух, прихожу к выводу, что теперь знаю своего бывшего мужа слишком, твою мать, дерьмово!

Глава 56

Наши дни. Оля

Гостевая кровать слишком большая для сына. Я не привыкла видеть его в постели таким маленьким, но ему все нравится.

Миша подкладывает под щеку ладони и засыпает, кажется, в ту же секунду.

Сидя на краю постели, глажу его мягкие темные волосы.

Мое сердце миллион раз сжималось от такой и подобной этой картин. Когда мой сын становится невыносимо трогательным или когда он становится невыносимо похожим на своего отца. А когда это случается одновременно, как сейчас, эффект сильнее вдвойне.

Протянув руку, выключаю светильник на прикроватной тумбочке, и в комнате становится темно. Миша тихо размеренно сопит. Перед тем как выйти, оставляю на его виске легкий поцелуй.

После двухчасового сеанса в СПА моя кожа пахнет косметическими маслами, а мышцы ощущаются, как желе.

Пройдя по коридору, останавливаюсь на пороге кухни-гостиной, в которой такой же приглушенный свет, как и за моей спиной.

На журнальном столике между диваном и телевизором остатки ужина, которые Чернышов собирает в мусорное ведро одной рукой.

Его толстовка лежит на диване, футболка облегает спортивные плечи и спину, а джинсы ювелирно сидят на спортивной заднице.

Оздоровительные процедуры совершенно точно обогатили мои мозги кислородом, потому что соображаю я активнее, чем шевелю руками и ногами.

Я вернулась десять минут назад. Чем они занимались последние два часа, я уже знаю в мельчайших подробностях из источника, у которого пока ни от кого нет секретов.

– Твой ужин здесь, – Руслан кивает на столешницу кухонного гарнитура и смотрит на меня через плечо.

Идет туда, собираясь вернуть ведро на место.

Двигается расслабленно, будто целый день беготни по комплексу ему ничего не стоил.

Открытия этого дня все еще бурлят во мне, хотя лицо той девицы почти вымылось из моей памяти.

Меня не интересует ни одна подробность их отношений.

Это больше не цепляет. Не давит. Не жмет.

Глядя на Чернышова сейчас, я думаю о том, сколько новых интересных навыков он приобрел за последние годы? Вместе с этими морщинками, которые пересекают его лоб.

Его взгляд стал жестче, тело крупнее, но это все еще он, просто другой. Я хочу узнать его нового. И я не хочу быть закрытой книгой, поэтому прохожу в комнату и сообщаю:

– Я кое-кого встретила сегодня.

Развернувшись, он складывает на груди руки и прислоняется бедром к столешнице.

– Кого? – смотрит на меня оттуда.

Остановившись напротив, копирую его позу.

– Твоего “делового партнера”, – склоняю набок голову.

Его глаза цепляются за мои, между бровей возникает складка.

– Хочешь вернуться к старому разговору? – спрашивает. – Могу я тогда налить себе чего-нибудь выпить?

– Это ты устроил ей переезд? – игнорирую его “юмор”.

Руслан проводит ладонью по своей шее, сощуривая глаза.

– Могу я услышать эту историю с самого начала? – просит он.

– Нет никакой истории. Она пошла за мной в туалет и поблагодарила за свой перевод.

– Она не уточнила, какого хрена здесь делает, раз ее выселили? – интересуется Чернышов.

– Нет. Так это ты сделал?

Он молча гоняет по скулам желваки. Через секунду снова расслабляется и говорит.

– Я.

Смотрю на него пытливо.

– Это разве не слишком? – спрашиваю тихо.

– Я предпочитаю решать проблемы на стадии их формирования, – разъясняет он, вдумчиво подбирая слова. – Ты обозначила проблему, когда мы с ней столкнулись, и я ее решил. Моего “делового партнера” в этом городе много когда касается бизнеса, потому что она представляет крупнейший банк в городе. Ты это поймешь, когда твой собственный бизнес начнет набирать обороты. Тогда ваши пересечения станут вопросом времени, и это проблема, насколько я понял. Ты разве не это вбила в мою башку?

– Я просто не знала, как масштабно ты теперь решаешь проблемы…

– Теперь знаешь.

– То есть, мне нужно подумать раз пятьсот, а потом уже ставить перед тобой проблему?

– Тебе вообще не нужно думать. Тебе нужно просто рассказать мне о ней.

Мне больше не больно от воспоминаний. Но они все равно зудят, как шрам на коже, а его слова как соль. Жечь не перестанет, пока этот чертов шрам не затянется.

– Ладно… – смотрю на него. – Вот тебе проблема… Когда у Миши резались зубы, я два дня не спала и не ела. Он все время плакал, я думала, сойду с ума. Просто упаду. Я ревела… позвонила маме, у нее был аврал. Тогда я позвонила тебе.

– Продолжай…

– Ты не взял трубку.

Я не делаю это обвинением. Просто фактом. Я и тогда не винила его. Я знала, что у него аврал.

– Я был уверен, что она помогала тебе.

Его голос звучит низко. Как шелест по комнате.

Глядя на него, я вижу, как каждое сказанное мной слово проходит через его голову. Именно сейчас, а не тогда, когда я вываливала на него претензии вперемежку с обидами.

Крича и… теряя его…

– Я перестала ее просить…

– И меня.

– Ты был все время занят. Я была как в дне сурка. Одна в этом доме. Ты перестал звонить. Ты меня не замечал…

Оттолкнувшись от столешницы, идет к окну. Упирается руками в подоконник, глядя на улицу, где нет никакого движения. И эта тишина, которая нас окружает, не дает никуда спрятаться от этого разговора.

– Я тоже был, как в дне сурка. Я не помню тот год почти. Обрывками. Боялся подписать любую бумажку. Боялся подставить себя или еще кого-нибудь. Боялся сесть лет на десять за это. Башка от перенапряжения лопалась. Меня вытопили из проекта прямо на этапе реализации, но Олег вмешался…

– Белевский? Сын губернатора?

– Да…

Облизнув губы, бормочу:

–Ты не рассказывал…

– Я злился. Провел ночь в гостинице, потому что мне нужно было подумать. Тебе сказал, что в командировке. Все, чего добился, у меня забрали одной подписью. И такое нужно было переварить. И не разъебать гостиничный номер. Я просто, блять, всю ночь просидел в кресле, думая о том, что мне делать. Мне нужен был этот день. Твою мать… – глубоко вздыхает, запрокидывая лицо вверх.

Глава 57

Наши дни. Оля

Я никогда не считала его работу легкой и приняла это давным-давно.

Его слова не шокируют меня.

Я знала… интуитивно знала, что он не рассказывал мне много чего.

Очень много чего.

Это обидно и закономерно одновременно, и это мне тоже нужно принять.

– Да, я делал дерьмо, – смотрит на меня тяжело. – Забывал о твоем дне рождения. Дохрена о чем забывал в тот год, но мне было не все равно. Я хотел компенсировать свои косяки. Компенсировал как мог, может, этого было нихрена недостаточно. И я боялся потерять тебя, – тычет в меня пальцем, – в любом смысле. До тех пор, пока мне не стало казаться, что это я тебе больше не нужен.

Сглотнув, я пытаюсь не пропускать через себя эти воспоминания снова.

Мне больше не больно говорить об этом. Мой нарыв лопнул, но шрам все еще зудит, особенно когда Руслан продолжает, глядя мне в глаза:

– Я не мог до тебя дотронуться. Ты не хотела, чтобы я дотрагивался до тебя, просто шарахалась от меня, будто я, блять, тебе противен. Чтобы я не сделал, все воспринимала в штыки. Мне легче было башку засунуть под камнепад, чем не наступить на мину в собственном доме. Ты выводила меня из себя, потому что решила, что я тебе изменяю.

– Да, решила, – сообщаю то, что тогда сидело в моем сердце занозой! – Я не чувствовала себя нужной, как раньше… Ты не рассказал мне про то, что у тебя забрали проект, потому что посчитал это ненужным!

– Я не рассказал, потому что не хотел грузить тебя раньше времени!

– Хорошо, если так…

– Это так.

– А может, тебе было просто не до того, чтобы делиться со мной чем-то? – говорю то, во что и сейчас верю.

Молчим, сверля друг друга глазами.

На улице за окном пускают салют. Игнорируя, Руслан говорит:

– Я только что ответил на твой вопрос. Ты можешь верить мне или не верить. Я может и был в дне сурка, но я уверен – ты знала, что мне никогда не было на вас плевать. На то, что вы оба чуть не погибли – втройне. Если бы… – он снова тянет носом воздух, глядя в подоконник. – Я бы подох вместе с вами, вот и все.

Его слова сдавливают мое сердце как кулак. Заставляют дышать через силу, потому что я знаю, что он не врет.

– Ничего не случилось… – напоминаю сдавленно.

– Да, ничего не случилось…

На моем языке крутятся сотни слов, правильных и нет, но Руслан нарушает тишину раньше, чем успеваю подобрать подходящие.

– Я не снимаю с себя ответственности, – смотрит на меня. – Я забил на многие вещи. Ты поставила меня на место, когда ушла. Я не рассматривал такую возможность для нас. Развод… – со смешком качает головой. – Я о нем не думал. Даже приблизительно. Но на тебя я был зол достаточно, чтобы согласиться… блять… я не пришел за вами, потому что не видел в этом смысла… я вообще перестал тебя понимать.

Отвернувшись, я иду к другому окну.

К моим глазам все же подкатывают слезы. Не горькие, а безвкусные. Размывают картинку за стеклом, делая меня слепой.

– Я сама не знала, чего хочу… – обнимаю себя руками. – Просто не понимала, что мне делать. И не всегда понимала, что делаю. А ты… ты бы спалил себя изнутри, если бы не добился своих высот. Тебе это было нужно, необходимо. И я никогда тебе не мешала. И сейчас не собираюсь…

– Что это значит?

– Что я не собираюсь выставлять тебе какие-то условия. Я просто хочу, чтобы ты был рядом, когда нужен…

Спустя секундную паузу он спрашивает:

– Сейчас я тебе нужен?

– Да… – рисую на стекле маленький круг.

Слышу его шаги за спиной. Как они приближаются, заставляя сжиматься внутри от ожидания этого неизбежного.

Его руки обнимают меня под грудью. Сжимают, вдавливая в сильное тело, и я реагирую на этот контакт от макушки до пяток.

– Это хорошо, потому что ты тоже мне нужна, – шепчет, прижимаясь носом к моему виску.

Глава 58

Наши дни. Оля

Чтобы переспать с ним в восемнадцать, мне не нужно было ничего, кроме его желания, которым он зажег меня, как спичку. Тогда, в наш первый раз, он касался меня с голодом, от которого голова шла кругом. Я чувствовала себя особенной. Красивой, сексуальной, желанной. На меня всегда клевали парни, и до Чернышова я целовалась с разными, но только он смог дать мне эти неповторимые ощущения. Того, что я единственная. Мне казалось, что если попрошу его остановиться, он умрет от боли, но я просто знала – если попрошу, он остановится несмотря на все свои страдания. Я просто доверилась ему. Абсолютно незнакомому парню в старых заношенных кроссовках и с уверенностью в себе, которую он привез в наш город вместе со своими вещами.

И сейчас я чувствую то же – мужское желание и голод, с которым он меня касается. Знакомый ритм его дыхания, резкость движений, только теперь я не могу доверять вот так – слепо. Я разучилась это делать. Верить без оглядки. Кажется, это необходимое условие взросления, но правда в том, что я хочу ему доверять.

Без этого все будет суррогатным. Ненастоящим между нами…

Я чувствую его возбуждение клетками кожи и мозга. Опускаю веки в ответ на зов его тела, но я только беру, ничего не давая, и Чернышов это чувствует.

Знаю, он хочет другого, как и я.

– Что не так? – утыкается лбом в мое плечо.

– Мы стали почти чужими… – говорю ему. – Может, я тебя теперь не знаю?

– А сама, как чувствуешь?

История с той брюнеткой говорит мне, что я близка к истине.

Через сколько голов он перепрыгнул, чтобы сесть в свое кресло? Скольких затоптал по дороге? Это меняет человека? Насколько сильно? Важно ли это?

– Хочу полагаться на факты, а не на чувства.

– Очень рационально.

– Как и положено в мире взрослых людей, – смотрю на его отражение в оконном стекле. – Так ведь?

Он тоже смотрит на “нас”, приподняв с моего плеча голову.

– Ты хочешь узнать мое мнение по этому вопросу?

– Видимо.

– Это тест на совместимость?

Я улыбаюсь, изо всех сил стараясь эту улыбку сдержать.

– Считай, что это интервью, – все же прыскаю я.

Его взгляд в отражении прицельно бьет по-моему.

Взяв на раздумья пару секунд, излагает свое мнение:

– Факты могут обмануть. Все зависит от того, как их осветить. А чувства… я бы сказал, что они не обманывают.

Пока его теория укладывается в голове, я кусаю изнутри щеку.

– Здесь есть, над чем подумать, – говорю ему.

– Так как ты меня чувствуешь? – снова вжимается в мою шею носом.

Делает глубокий вдох, он которого колени слабеют.

Я чувствую его отлично. Его тело своим. Если уж на то пошло – это та плоскость отношений, которая тоже не обманывает, но иногда секс, это просто секс. И у нас так бывало, но сегодня я так не хочу.

– Пошли… – выпутываюсь из его рук и скольжу в сторону.

Прохожу мимо дивана, направляясь во вторую спальню, которая противоположна Мишаниной.

Чернышов медленно трогается вслед за мной.

В комнате темно, когда иду внутрь, но загорается свет, когда в нее заходит Руслан. Он нажимает на выключатель и закрывает за собой дверь, а я останавливаюсь в центре и прошу:

– Погаси.

Приближаюсь к окну, которое смотрит на лес, и за ним абсолютная темнота.

– Мы собираемся спать? – интересуется.

– Нет, – разворачиваюсь.

Положив на пояс руки, смотрит на меня с легким удивлением, но не более. Будто любая чушь, которая может прийти мне в голову, его не пугает.

Скрестив внизу руки, стаскиваю с себя толстовку, оставаясь в эластичном спортивном лифчике.

– Выключи, – отбрасываю худи в сторону. – И иди ко мне…

Его глаза опускаются на мою грудь, осматривают живот, ноги, одетые в узкие джинсы. Достаточно откровенно и заинтересованно в происходящем, чтобы придать мне уверенности во всех своих женских началах и придурях.

Облизываю губы, глядя в его глаза.

Через секунду свет гаснет, и мы остаемся в полной темноте.

Я почти не вижу его силуэт. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к этому мраку. В примитивном азарте пячусь к стене, когда раздается скрип пола и большая тень начинает приближаться.

Я не вижу его, но чувствую…

Тепло от его тела, дыхание рядом с ухом, когда упирается в стену руками, окружив меня собой.

– Это какая-то разработка семейных психологов? – спрашивает хрипловато.

– Нет, это чтобы лучше тебя чувствовать.

– Мы могли просто завязать тебе глаза…

– Заткнись…

Тихий смешок, после чего он делает то, о чем я попросила.

Пальцы чешутся от желания до него дотронуться, но я считаю до десяти и жду, пока его дыхание станет “сосредоточенным”.

Он дышит размеренно, а темнота завязывается вокруг нас в вакуум, и от этого на моей коже проступают мурашки.

Подняв руки, пробираюсь ладонями под его толстовку и кладу на твердый плоский живот. Он вздрагивает, а Чернышов переминается с ноги на ногу.

Глажу его грудь, пальцем прочерчивая линию между грудных мышц и вызывая на его коже ответные мурашки.

До пульсации между ног жажду потрогать его внизу, но я знаю, как он этого хочет, поэтому не делаю. Стягиваю с него толстовку. Руслан поднимает руки и опять упирается ими в стену.

Прижимаюсь носом к его груди и вдыхаю запах тела, на котором за день его скопилось достаточно. Настоящего. Терпкого. Дразнящего меня до самых внутренностей. Лизнув кожу, пробую ее на вкус. Пальцами оставляю легкие борозды на его спине и внутренне стону от того, как сбивается его дыхание.

Кладу его руку себе на грудь.

Руслан сжимает ее через лифчик в ту же секунду, как касается. Раскрытыми губами прикасается к моей шее, но оставляет между нами расстояние, нужное для этой игры. Потому что понимает, чего я от него хочу.

Трогает.

Губами трогает шею, дергает лифчик вверх и выпускает мою грудь. Взвешивает в ладони, обводя пальцем сосок.

Выдыхаю с тихим стоном.

Чтобы не реагировать так, мне нужен кляп.

Я слишком чувствую. Слишком хорошо. Как его рука ползет по животу вниз. Расстегивает пуговицу на джинсах. Как ловкие пальцы проталкиваются внутрь, пробравшись под белье.

– М-м-м… – успеваю выдохнуть, перед тем, как его губы накрывают мои.

Впиваюсь пальцами в его лопатки, вставая на носочки и жмуря глаза.

Его поцелуй смешан с тихим стоном, когда пальцами окунается между моих складок.

Дрожу, толкаясь бедрами навстречу.

Ловлю его язык своим ртом и кусаю, на что получаю тихое шипение и рывок его головы.

Замираем, тяжело дыша в темноте.

Он бросается вперед, снова вторгаясь в мой рот языком, только на этот раз загоняет в меня палец, давя большим на искрящийся пучок нервных окончаний.

В ответ со вскриком накрываю ладонью его ширинку.

Живот сводит в спазме, и я сжимаю его эрекцию с силой, от которой он сам стонет.

Несмотря на дрожь и нетерпение своего тела, которое я чувствую в каждом пучке его энергии, он будто назло нам обоим продлевает эту прелюдию…

Тягуче сосет кожу на моей шее, гладит языком, вбирает в рот сосок, снова накрывает губы. Я тоже целую. Кусаю колючий подбородок. Бесконечно долго трогаю горячую кожу, дразню зубами и языком, царапаю голую грудь своими сосками, когда прижимаю к себе всем телом…

Мы в испарине оба, и оба на грани, и я не знаю, кто победитель, потому что на кровати Руслан ставит меня на четвереньки и трахает, сняв до колен мои джинсы и чуть приспустив свои.

Глава 59

Наши дни. Руслан

– Вам подлить вина? – официант вместе с бутылкой склоняется к моему уху.

– Да, спасибо, – стучу пальцами по белой скатерти, бросая взгляд на другой конец стола.

Я мог бы ослепнуть, так хороша сидящая в центре именинница. Потягивая вино, я занимаюсь тупо тем, что рассматриваю вырез ее платья, миксуя это занятие с участием в общей беседе.

На Оле нечто обтягивающее и черное. Платье, которое обрисовывает каждый контур ее тела. Все это дополняется ювелирным гарнитуром, который сегодня утром вручил ей Боря вместе с цветами. Я не видел ее реакции. Я и раньше дарил ей украшения, просто они были не такого размаха, и мне почти не приходилось видеть, чтобы она их надевала.

Сегодняшний день – исключение из этого правила. На ней полный комплект. Серьги, кулон, кольцо и браслет. Камни искрятся, как фонари. Красиво. Идеально. То, что нужно.

Ловлю ее взгляд на своем лице и подношу к губам бокал.

Последний час больше всего на свете я хочу до нее дотронуться. Провести ладонью по гладкой ткани этого платья и почувствовать каждый изгиб. С тупым упоением я варюсь в мысли, что моя женщина потрясающая. Внутри этой мысли гарцует другая. О том, что когда-то я перестал давать ей это понять. Это непростительно. Но она простила. Потому что слишком меня любит. Я люблю ее. Так сильно, что впервые за хренову кучу лет чувствую себя полноценным.

Мы приехали отдельно. Будто кому-то из присутствующих может быть непонятно, какого хрена я делаю за этим столом. Назвать меня случайным гостем при любом раскладе можно с большой натяжкой.

Ее двоюродная племянница Ангелина того же мнения. От ее любопытных взглядов на моей роже уже не осталось живого места. Как и от взглядов моего шурина. Романов вместе с женой сидит напротив. Люба в основном молчит, но она умеет разговаривать, насколько я знаю. Очевидно, ее очень смущает внимание моей тещи. Та глаз с нее не сводит, ну а Саня сегодня подрабатывает клоуном. Травит байки о своих студентах, обходя вниманием то, что его жена до недавнего времени тоже была его студенткой.

Помимо них, меня и Оли, за столом присутствует ее подруга Маша, отец, новоиспеченный муж Ангелины и мой сын. На Мишане черный костюм с бабочкой, в руках мой телефон с запущенной на нем игрушкой. Болтая ногами, он зависает в ней на соседнем от меня стуле.

Подарочные цветы разместили на подоконнике. Среди них есть розы, я не сомневаюсь – выбор родителей. Вообще-то, розы Оля не любит. У ее бабушки был розарий, и внучку она впрягала в процесс ухода за ними на добровольно-принудительной основе. Примерно с апреля по ноябрь Оля ходила с расцарапанными руками. Я бы сказал, что розы она ненавидит, и, скорее всего, этот букет здесь забудет, потому что дотрагиваться до них она тоже ненавидит.

Допускаю, что ее родители могли забыть об этом нюансе, но с большой вероятностью предполагаю, что на эту “придурь” им просто класть.

Ее глаза перемещаются с Миши на меня.

Я кожей чувствую ее мысли.

Я и сам хочу того же – поцеловать ее впервые за три дня. Я был на мастер-классе в соседнем королевстве. Однодневная поездка растянулась на два дня, потому что Боря пробил колесо, и заменить его в чужом городе в пик ротации сезонной резины оказалось настоящим геморроем.

– Так вот, заведующий кафедрой до сих пор спрашивает, как у нее дела… – Ангелина машет бокалом в сторону именинницы. – Ну и еще пара преподавателей тоже. В общем, Олю Любимову у нас помнят! За мою любимую тетушку… – предлагает тост.

Насколько я понял, Ангелина недавно окончила тот же факультет, что и Оля, только осталась в аспирантуре. То, чего моя жена в свое время позволить себе не смогла, потому что выбрала материнство и меня.

– Спасибо… – улыбается знаменитая Любимова.

После развода она вернула свою фамилию. Увесистый тумак в мою сторону, который я когда-то оценил.

– Вас там тоже помнят, – смущается ее племянница, переводя разговор на меня. – Вы там, кхм… на доске почета, как университетское достояние…

– Можно на “ты”, – улыбаюсь кривовато.

– Не зазвездись, – фыркает Саня.

– Постараюсь.

Я не хочу стягивать на себя внимание, но это все равно случается. Неизбежно, как всегда. Обычно всем интересно послушать мое мнение по-любому, даже самому тупому вопросу, будто я оракул или кандидат в выдающиеся мыслители. Разговор вертится вокруг вышедшего на этой неделе телевизионного ролика моего общения с жалобщиками. На эту тему откликается даже Мишаня. Сын суперрадостно развешивает уши, выныривая из телефона, но моя теща решает разбавить неформальную приятную обстановку ложкой фирменного дегтя.

– Разве у нас к людям кто-то прислушивается? – вклинивается в разговор. – Вот, например, тот случай с общежитием. Люди бастовали против сноса, и что? Кому до них дело?

Судя по всему, вопрос адресован мне, хотя смотрит она в сторону.

– Станет гораздо хуже, – объясняю. – Когда этих людей спасатели будут доставать из-под завалов, потому что аварийное здание рухнуло.

– Сорок лет простояло и еще простоит, – парирует она.

Все это я уже слышал.

От разных людей и в разной форме. Выслушивать это сейчас —абсолютная херня, но выбора у меня, судя по всему, нет.

– Брать на себя такие риски я не хочу, – отвечаю.

Оля поджимает губы, глядя в свой бокал, остальные тактично молчат. Моя теща не считает тему закрытой, поэтому продолжает:

– А людям куда идти? Там ведь “незащищенные слои общества”, будем так это называть. Куда их, на улицу?

– С людьми работает соцкомитет. Им предложены программы по расселению.

– Слышали мы про эти программы…

– Проследить за каждым я не могу. Для этого есть компетентные люди. Каждый делает свою работу.

– А на людей всем плевать, – итожит она.

– Иногда приходится выбирать из двух зол.

– А после нас хоть потоп.

– На моей памяти по твоей инициативе из гимназии как-то отчислили троих ребят, – голос Оли рассекает наш “спор”. – За несколько месяцев до получения аттестатов.

– Отчислили, – гордо кивает ее мать. – За употребление алкоголя и курение в общежитии. Извините, у нас не притон. У нас первый лицей в городе, такое недопустимо.

– И что с ними стало?

– Откуда мне знать? – удивляется она.

– То есть, – Оля тычет в нее подбородком. – Ты не интересовалась.

– Нет, конечно, – фыркает.

Подношу к губам кулак, чтобы спрятать улыбку.

– То есть, сделала то же самое, что и Руслан, – наседает на нее дочь. – Свою работу. Так?

– Да, сделала.

– А после тебя, хоть потоп? – заканчивает Оля свою мысль. – Ты о людях подумала?

– Что? – приоткрывает она рот. – Это разные вещи.

– А по-моему, это одно и то же.

– Брейк… – вмешивается Саня.

Оля замолкает, как и ее оппонентка. Я вижу легкую россыпь красных пятен на ее шее сразу над круглым вырезом строгого праздничного пиджака. Вижу, как ее дочь накалывает на вилку салатный лист и сосредоточенно его жует.

– За мир во всем мире… – Маша рассеивает общую неловкость своим тостом, к которому быстро присоединяются.

До конца вечера я не имею удовольствия слышать голос тещи, зато слышу смех именинницы. Я не считал ее бокалы, но навскидку она вылакала не меньше бутылки вина, и я подыхаю от желания собрать это вино с ее губ, когда такси везет меня по вечернему городу часом позже.

Глава 60

Наши дни. Руслан

Лифт скрипит, поднимая меня на шестой. Выйдя, на ходу расстегиваю пальто и сворачиваю в коридор лестничной клетки.

У меня есть ключи, но дверь не заперта.

Шагаю в квартиру навстречу распахнутым для меня объятиям.

Твою мать.

Я действительно ждал этого весь вечер. Этого контакта, от которого в башке пустеет.

Пригнувшись, сгребаю ладонями охуенные округлые ягодицы, впечатывая стройные бедра в свои.

– М-м-м… – громко тянет мне в губы.

В волосы зарываются прохладные пальцы. Ломлюсь языком в теплый рот, где меня встречают также гостеприимно.

Зараза…

Трогаю Олю всюду.

Задницу, спину, плечи.

Скольжу ладонями по шелку платья, сжимая достаточно похабно, чтобы дать ей понять – мои намерения очень скотские.

Выгибается и тянет за собой мою голову, заставляя сжимать свою талию и бедро.

Блять. Я скучал. Просто подыхаю от удовольствия.

– Спасибо… – шепчет она. – Очень красивый набор…

Со стоном отрываюсь от ее губ. Они улыбаются, когда заглядываю в ее лицо. Я тоже улыбаюсь, пока большим пальцем Оля гладит мне щеку.

– Не красивее тебя, – изрекаю банальность, вызывая у Оли смех.

Смотрю в ее глаза, ментально сбрасывая с плеч любое напряжение и оставляя за дверью посторонние мысли.

Ее глаза немного блестят. Она слегка пьяна, и меня это забавляет.

Когда склоняю голову, тянется навстречу.

Касаюсь ее губ своими.

Целую медленно. Никуда не торопясь.

Снова сжимаю ее в руках, на этот раз осмысленно. Впитывая в себя каждое ощущение.

– Разденься… – тихо велит Оля, пробираясь ладонью под мое пальто.

Эта команда актуальна. Ведь это я в гостях, а не наоборот.

Снимаю пальто.

Оля забирает его и вешает в шкаф, пока я разуваюсь в ее прихожей.

Сын ночует у Романовых. Они подбросили ее до дома. Все это напоминает некий квест. Чтобы провести время с матерью своего ребенка, мне нужно найти, куда его пристроить и вложить в его голову посыл, что это отличная идея. Это немного несправедливо по отношению к Мишане, но я надеюсь, что подобные инциденты его детская память просто сотрет.

Оля снова тянется ко мне.

Руками обвивает шею, прижимается к ней носом.

Глажу ее запястья.

Оля ныряет ладонями в мой пиджак. Ласкает спину.

Я хочу касаться ее, она хочет касаться меня. Это будто передышка. Будто ты действительность ставишь на паузу. Будто у нас обоих сорвало чеку, и больше нет никаких запретов.

– Это тоже сними… – тянет с моих плеч пиджак.

– Так я могу войти? – сбрасываю его, оставаясь в рубашке.

– Ты уже вошел… – берется за ремень на моих джинсах.

Распускает его и вынимает из петель. Отбрасывает в сторону. Снова обнимает шею.

Подхватываю ее на руки и несу по коридору.

– Ай… – мелодично смеется.

У нас все немного не так, как положено, но это не похуизм. Просто жесткое планирование мы навсегда оставили в прошлом. Мы не устанавливаем правила. Обоюдно. Никаких правил.

В ее спальне большая кровать и светильник на тумбочке. Он включен, и это отлично. Мне нравятся эксперименты. Я нафиг сражен ими наповал, но сейчас я хочу видеть каждый участок ее тела даже больше, чем оттрахать ее в этом платье.

Помогаю ей избавиться от одежды, действуя методично и медленно.

Развернув к себе спиной, отбрасываю в сторону волосы и целую ее затылок. Чуть прикусываю между плечом и шеей, заставляя ее попу тереться о свой пах.

Я хочу ее. Просто, блять, мечтаю ей засадить.

– Я не пошутил. Ты же понимаешь?

– М-м-м?

– Ты очень красивая… – сообщаю рядом с ее ухом.

– И неблагодарная… – бормочет она.

– О чем ты? – тяну вниз собачку молнии на ее платье.

– Я ведь, и правда, многим им обязана… родителям…

Ясно.

Целую ее плечо.

Когда разворачиваю к себе лицом, она смотрит на верхнюю пуговицу моей рубашки.

– Я неблагодарная?

– Оля… – вздыхаю.

Она поднимает на меня глаза, а я пытаюсь быть корректным. Я могу пережевать и выплюнуть любые наскоки в свой адрес со стороны ее родителей. Когда-то это задевало, а сейчас стало неважным. Но когда дело касается Оли, мне хочется оскалиться. Всегда хотелось.

– Ты не проект. Не инвестиция. Ты личность, – говорю вкрадчиво. – Быть благодарным – это не значит выносить на передний план интересы другого человека. Заставлять человека на передний план выносить только свои интересы – это эгоизм. Не видеть в своем ребенке личность – это очень дерьмовая помощь в жизни. Я бы сказал, что такая помощь перечеркивает всю остальную.

– Ты категоричен… – снова отводит глаза.

– Потому что назвал вещи своими именами?

Подняв руки, она разглаживает рубашку на моей груди.

Кусает губу, хмурясь.

Утыкается в нее лбом и всхлипывает.

– Пф-ф-ф… – прижимаю ее к себе и укачиваю в руках.

Возможно, тридцать лет подходящий возраст для того, чтобы переосмыслить в жизни какие-то вещи. Свое тридцатилетие я встретил в компании бутылки и Сани Романова, только тогда мое понимание жизни было узконаправленным. Я хотел видеть только свою цель, потому что так было проще, но, засыпая, думал о том, что у меня это нихуя не получается.

Глава 61

Наши дни. Руслан

– Ты уверена, что не хочешь взять выходной?

– Уверена, – Оля подносит к губам чашку горячего кофе и смотрит на меня выразительно.

Пью свой кофе, отвечая ей тем же.

Она решила скрасить мое обеденное время и пригласила в ресторан. Кажется, решение помочь ей с выбором помещения было лучшим в этом квартале нашей жизни. Наши офисы находятся в шаговой доступности друг от друга, и это неоценимое удобство.

– По-моему, зря, – замечаю резонно. – У тебя похмелье, как минимум…

– Нет у меня похмелья…

Ее волосы собраны в кривоватый узел на макушке, веки чуть припухли. Это не от слез. Они у нее довольно быстро закончились. Это у нее от недосыпа. Я вышел из того возраста, когда после свидания с девушкой подсчитываешь, сколько раз у тебя “получилось”, но этой ночью вынужден собрать статистику. Три раза. Вместо того чтобы выспаться нам обоим.

Я тоже не в лучшей форме, из-за этого чувствую себя пенсионером, хотя улыбка на губах Оли и смешинки в ее глазах говорят мне о том, что она разделяется со мной всю соль ситуации.

Мы всю ночь трахались, и обоюдно в очень дерьмовой рабочей форме сегодня.

– Когда вы планируете открытие? – спрашиваю ее.

– Когда наберем учеников, – говорит Оля. – Летом дети разъедутся на каникулы, так что до осени мы, скорее всего, будем дурака валять… может, хочешь стать нашим клиентом? – закусывает улыбающуюся губу.

– Если у вас есть персональные программы, – хмыкаю.

– Я что-нибудь придумаю. Специально для категории “капризных и очень занятых”.

– Я не капризный.

– Я знаю…

Протянув над столом руку, я убираю с ее бледной скулы выпавшую ресничку и спрашиваю:

– Хочешь еще чего-нибудь?

Она замирает от неожиданности и смотрит в мои глаза, не моргая.

Убираю руку, успев нежно коснуться маленького следа от своей щетины на ее подбородке.

– Нет, мне уже нужно ехать за твоим сыном… – напоминает, прикрыв на секунду глаза.

Ее губы похожи на два коралловых лепестка, но целовать ее на публике мне не хочется. Как и всегда, наша с ней личная жизнь – абсолютно частная территория.

Боря отвезет ее в детский сад, а потом доставит их домой. У нее занятия до вечера, а у меня тренировка в спортзале.

Неопределенность наших отношений больше меня не напрягает. Я никогда не плавал по течению, но сейчас внутри такой покой, что готов бездумно плыть куда угодно.

На улице солнечно.

Ищу во внутреннем кармане пальто солнечные очки и надеваю, прекращая в хвост и гриву щуриться.

Оля идет рядом, оставляя свое пальто расстегнутым. Под ним у нее платье до колен очень консервативного вида, а на ногах туфли с плоской подошвой, но вся эта строгость для меня не работает, потому что с собранными наверх волосами ее лицо, как всегда, теряет пятерку лет, становясь таким чертовски юным, что мне хочется ее сожрать.

Когда до моей служебной машины остается метров пять, убираю очки обратно в карман и ловлю Олин локоть. Тяну ее к себе под тихий писк:

– Руслан…

Повернувшись спиной к тротуару, обнимаю ее руками и полами своего пальто. Губами прижимаюсь к ее волосам, пока вокруг моей талии оборачиваются Олины руки. Она прижимается носом к моему галстуку и делает прерывистый вздох.

Я должен отпустить ее на ближайшие сутки. С каждым разом делать это становится все сложнее.

Это у нас взаимное, но у нас нет правил, а значит, нет рамок нормального и ненормального, правильного и неправильного. Мы сами решаем, что для нас правильно.

То, как ее тело прилегает к моему – это правильно. То, что оно расслабленное и податливое – тоже. Запах весны вокруг нас приятный бонус. Все это правильно. Правильнее некуда.

– Пустишь меня на ужин? – спрашиваю Олю. – Завтра вечером.

– Завтра день рождения у Евы, Мишиной любви, – прижимается щекой к моей груди. – Мы на него идем, так что я не успею приготовить ужин…

– Тогда на чай, – продолжаю напрашиваться.

– Да… – отвечает.

– Посмотри на меня… – бодаю ее щеку носом.

Оля поднимает голову.

Ее серые глаза кажутся мне прозрачными, а губы все такими же вкусными.

– Я уйду очень поздно, – предупреждаю.

В это предупреждение я вкладываю глубокий смысл и сопровождаю соответствующим взглядом, намекая на то, что собираюсь обожраться десертом на полную катушку.

– Учту… – кладет на мой галстук подбородок.

Обняв ладонями ее лицо, целую.

На минуту отключаю посторонние звуки, растворяясь в процессе. Глажу кончик ее языка своим. Опустив руки, сжимаю ее талию. Оля встает на носочки и говорит мне на ухо:

– Может, мы с Мишаней разрешим тебе остаться на ночь…

С этим она выпутывается из моих рук и легкой походкой направляется к машине.

Наблюдаю с чувством абсолютного пацанства и прохожусь ладонью по волосам, пока она садится в машину. Дождавшись, пока та тронется и вольется в поток других машин, ухожу по тротуару в противоположном направлении.

Глава 62

Наши дни. Руслан

В своей жизни я всегда стремился к тому, чтобы собственное мнение составлять по любому предмету, а не опираться на чужое. Именно поэтому при вступлении в должность не тронул ни одного из своих замов. Даже, несмотря на то что у меня гора информации на каждого из четверых, я все равно хотел составить собственное мнение об этих людях, а на это требуется время.

Именно это решение приводит к тому, что начинаю свой день со скандала, который вышел на федеральный уровень, и центром этого скандала является один из моих заместителей.

Это женщина с впечатляющим послужным списком, но я переоценил ее умственные способности. На своем недавнем комитете она общалась с прессой и умудрилась наговорить в камеру такой херни, что петицию о ее увольнении подписало уже пять тысяч человек.

– Слушай, я три вопроса тебе задам и все, – рядом со мной по коридору мэрии идет самый яркий представитель городской прессы. – Только три вопроса! – тараторит Маргарита, следуя за мной по пятам. – Отснимем все за пятнадцать минут…

Ее каблуки стучат по полу, когда заходит вслед за мной в приемную.

Надя подскакивает на стуле, когда видит меня, но рот держит на замке, потому что уже общалась со мной сегодня утром по телефону и в курсе, что я бешеный.

– Марго, – лаю на ходу. – Мы опубликуем официальное заявление в печатном виде, я не собираюсь ничего записывать на камеру!

– Но от тебя все ждут заявлений, – парирует. – Весь город ждет именно твоих заявлений.

– Мне похеру, чего от меня ждут, – захожу в свой кабинет и двигаюсь к шкафу, чтобы повесить в него пальто.

– Сам подумай… – Марго наполняет мой кабинет запахом своих духов.

Прикрывает за нами дверь и опирается на переговорный стол, сложив на груди руки.

– У меня нет на это времени, – сажусь в кресло, собираясь погрузиться во весь этот шлак, который скопился вокруг меня буквально за сутки.

– Пятнадцать минут…

– Нет, – включаю ноутбук, игнорируя разрывающуюся трубку внутреннего рабочего телефона.

– Пожалуйста, Руслан Робертович, – просит Маргарита. – Мне, ну очень нужен этот материал.

Если и есть в природе «акулы» в профессиональном смысле, то Марго – она самая. Помимо того, что она красивая, она еще и умная. Мы знакомы еще со студенчества, именно поэтому я не выгоняю ее отсюда взашей. Ну, и еще потому, что сам ей «должен».

Подняв трубку, хлопаю по кнопке сброса пальцем, не интересуясь тем, что нужно от меня сейчас моему второму заму, ведь этот звонок шел именно из его кабинета.

– Надя, вызови ко мне Макарову, – прошу вызвать мне пресс-секретаря администрации.

Я озвучил ей свою позицию еще по дороге на работу, со всем остальным она сама разберется. Она появляется через минуту и, не отрывая глаз от экрана ноутбука, я велю ей дать официальное заявление на камеру Маргарите вместо себя.

– Спасибо и на этом, – вздыхает Марго.

– Не благодари, – отвечаю я.

Они обе освобождают мой кабинет, а я прошу Надю передать в отдел кадров информацию о снятии с должности моего заместителя.

Из-за этого кавардака рабочий день вылетает из всех графиков. Где-то между звонком от губернатора и совещанием со своими замами я звоню Оле.

Стоя у окна, слышу за спиной суету Нади, которая разбирает пакеты из ресторанной доставки, чтобы в четыре часа дня я мог, наконец-то, пообедать.

– Привет, – голос Оли просачивается через трубку прямо в кровь.

Тушит злость оттого, что по моей репутации сегодня проехались катком и оросили тоннами дерьма.

– Привет, – бросаю взгляд через плечо. – Как дела?

Выставив на стол посуду, Надя выходит из кабинета, но я знаю, что скоро она вернется вместе с моим кофе.

– А у тебя? – интересуется Оля.

Эта переадресация говорит мне о том, что она в курсе ситуации. Наверное, как и вся страна. Над моим именем глумятся журналисты, и мне не остается ничего, только ждать, когда эта трескотня закончится и перейдет в раздел архивных новостей.

– Хочешь встать на мою защиту? – напоминаю ей о том, как доблестно она защищала меня перед своей матерью один день назад.

– Я уверена, что ты не сам себе эту женщину назначил, – заявляет она.

– С чего ты это решила? – интересуюсь.

– Потому что я тебя знаю…

– Все-таки знаешь? – намекаю на то, что буквально неделю назад она в этом сомневалась.

– Да, – бормочет она.

– Хорошо… – смотрю в одну точку.

– Я… люблю тебя, Чернышов… – вдруг произносит Оля.

Для меня это не новость, но, несмотря на это, звук у этих слов потрясающих. Их я тоже впитываю, как и ее голос. Ведь это поддержка. Этими словами она выражает мне свою поддержку в дерьмовый период моей жизни.

– И я тебя… – отвечаю ей.

– Угу…

Глубоко вдохнув, говорю:

– Я не смогу сегодня приехать. Не знаю, во сколько освобожусь, а завтра в семь утра у меня совещание.

Черт.

Я чувствую дискомфорт оттого, что говорю ей это, но, твою мать, ничего не могу поделать. Я выйду из мэрии не раньше десяти и в лучшем случае успею поспать шесть часов.

Мы оба понимаем, что их переезд ко мне решил бы все проблемы, но я не могу давить. Я могу только ждать, когда она вернется ко мне сама.

– Ну… – тихо тянет она. – У Миши, кажется, температура, так что мы все равно не пустили бы тебя. У нас карантин.

– П-ф-ф-ф… вам что-нибудь нужно?

– Нет… просто позвони ему вечером…

– Я на связи, – напоминаю. – В любое время. Если я тебе нужен, позвони или напиши.

– Угу…

– До вечера… – обещаю я.

Оля кладет трубку, а я с головой окунаюсь в дерьмо, которое так щедро льется на меня сегодня.

Глава 63

Наши дни. Оля

К вечеру температура у Мишани бьет все мои внутренние критические отметки, поэтому я вызываю «скорую».

Когда-то в таких случаях я впадала в панику, не зная, что должна делать и как себя вести, но с тех пор опыта у меня в миллион раз больше.

– У тебя что-нибудь болит? – глажу его пылающий лоб.

– Голова… – отвечает тонким, поникшим голосом.

– И все?

Молча кивает, переводя тоскливый взгляд на экран телевизора, где включен его любимый Человек-паук.

Он засыпает сразу после того, как получает свой жаропонижающий укол, поэтому на звонок Руслана я отвечаю вместо сына.

Наш мэр все еще на работе, и в его голосе усталость.

Мне не нужно прятаться от себя. Я честно и открыто признаюсь себе в том, что соскучилась, но, когда он сообщает о том, что собирается заехать к Мише завтра в течение дня, запрещаю ему делать это. Вся зараза, которую сын приносит из детского сада, всегда оказывается очень прилипчивой, и я не хочу, чтобы глава нашего города исполнял свои обязанности с температурой под сорок, ведь уверена, болезнь уложит его в постель только в том случае, если Чернышов будет при смерти.

К обеду следующего дня я снова вызываю «скорую». Нам предлагают поехать в больницу, но я отказываюсь, опасаясь того, что там, в дополнение к гриппу, нас обеспечат кишечной инфекцией. Они делают Мише еще один укол, который он принимает очень по-мужски.

Зажмурив глаза, терпит манипуляции врача. Воскресает на некоторое время, но энергия у него быстро заканчивается. Лежа на диване, он отказывается от еды, немного капризничает и смотрит мультики.

– Папа звонил? – трет он кулаком глаз, когда появляется на кухне после короткого сна, который все-таки сморил его днем.

– Нет еще, – смотрю на сына с нежностью.

Его мордашка настолько трогательно-печальная, когда возвращается в комнату, прихватив с собой маленький пакетик апельсинового сока, который я с утра “согревала” для него комнатной температурой.

У меня не было времени и особого желания известить о нашей болезни кого-то, кроме Чернышова и Маши, поэтому не жду никаких гостей, в том числе родителей или брата. С матерью после моего дня рождения мы вообще ни разу не созванивались.

Мне вдруг расхотелось быть для всех удобной.

До такой степени, что невидимая сила толкает к прямо противоположному берегу. Мне вдруг чертовски хочется побыть неблагодарной. С учетом того, что моя неблагодарность проявляется в любой мелочи, стараться мне не нужно.

С братом я тоже не созванивалась. По той же самой чертовой причине – меня достало быть для всех удобной. Если я ему нужна, он знает, где меня найти.

Все это влияние Чернышова.

Сглотнув шевельнувшийся в горле ком, я понимаю, что это он открыл для меня одну простую истину – совсем необязательно быть удобной, чтобы тебя любили, вполне достаточно быть просто самой собой.

Пока варю для Миши суп, гуляю по городским новостным пабликам и злюсь от бесконечных веток с комментариями, где люди, которые ровным счетом ни черта не знают о нашем мэре, позволяют себе строить в его адрес предположения. О его карьере, о его биографии, даже о его личной жизни.

Отшвырнув телефон на стол, я иду открывать дверь, потому что нашу с Мишей квартиру сотрясает писк дверного звонка.

Черт возьми, я ведь просила его не приходить, но когда упираюсь глазами в яркие голубые глаза напротив, просто радостно улыбаюсь.

Будто это мне пять лет, и я увидела Деда Мороза.

На нем серое пальто, белая рубашка и темно-синие джинсы. Он гладко выбрит, волосы немного растрепаны от ветра, а еще он просто пышет энергией, как взлетающий самолет, я и понимаю, что сдаваться в его планы сегодня не входит…

Мой живот заполняют мелкие мурашки.

Тело ноет от потребности почувствовать тело Чернышова в очень тесном контакте. По нашему мэру скучала не только моя голова, но и мое тело тоже.

– Привет, – он осматривает меня, начиная с лица и заканчивая большими вязаными носками на ногах.

– Тебе сюда нельзя… – напоминаю, прислонившись спиной к стене.

– Пять минут меня не прикончат.

Хочу протянуть руку и дотронуться до него, но через секунду в коридоре появляется Миша.

Его голова понуро опущена.

– Привет, пап, – семенит он к отцу, хмуря свои темные брови.

Руслан опускается на корточки, позволяя Мише ткнуться лбом в плечо.

– Мне опять сделали укол… – тот крутит маленькими пальцами пуговицу на его пальто.

– Болючий?

– Было чуть-чуть больно… что ты принес?

– Клубнику…

– Клубнику?

– Ага… хочешь?

– Да…

– Тогда забирай… – Руслан отдает ему бумажный пакет, который поставил на пол рядом с собой.

Это переключает внимание Миши.

Он несется на кухню, тряся своим гостинцем, а все внимание его отца переключается на меня.

Чернышов выпрямляется и упирается рукой в стену рядом с моей головой. От него пахнет лосьоном для бритья и немного туалетной водой. В волосах застряли мелкие капли дождя.

– Руслан… – упираюсь в его грудь ладонью. – Я тоже могу быть заразной…

– Пофиг… – бормочет.

– Стой… – успеваю пискнуть я.

Склонившись, он меня целует, в точности исполняя все мои не озвученные желания. Обнимает за талию рукой, прижимая к себе, делится со мной вкусом кофе, который скопился на его языке. В эти секунды, пока я отвечаю на его поцелуй, все мысли покидают мою голову и возвращаются, когда Руслан медленно отстраняется.

– Мишань! – кричит, глядя мне в глаза.

Подняв руки, щекочу пальцами его шею.

– А-а-а? – долетает до нас из кухни.

– Я пошел!

Расправляю воротничок его рубашки, хоть он и так идеально расправлен.

– Хорошего дня, – желаю нашему мэру.

Он уносит свою энергию с собой, как только переступает порог, но она пузырьками бродит по моей крови до самого вечера, а утро следующего дня я начинаю с того, что измеряю собственную температуру.

Мои опасения подтвердились.

Температура у меня не критическая, но тело ломит, а у Мишани начинается кашель.

Весь этот день Руслан проводит в области на открытии какой-то сельскохозяйственной выставки и заезжает к нам вечером, но я выгоняю его через минуту, с чем он хотя бы не спорит.

Через четыре дня у Миши нормализуется температура, а у меня наоборот.

– Твою мать… – смотрю на градусник, который показывает тридцать девять.

Я так и не позвонила матери, но сообщать ей о нашей болезни сейчас, с недельной задержкой, дерьмовая идея.

На этот раз я вызываю «скорую» для себя, и следующие два дня у меня похожи на блуждание в липком тумане, как и следующие два дня, когда к моим симптомам тоже присоединяется кашель. Решаю дать себе еще пару дней, прежде чем менять уже назначенное лечение, но на следующее утро понимаю, что просто не могу встать с кровати.

– Я есть хочу… – Миша копошится у моих ног, откручивая голову своей игрушке.

– Сейчас что-нибудь закажем… – пытаюсь дотянуться до телефона.

На тумбочке букет красных тюльпанов, которые вчера утром привез курьер. Мне хочется вдохнуть их запах полной грудью, но ее опять раздирает кашель.

Я вдруг понимаю, что этим утром не в состоянии поднять даже руку. Меня магнитит к кровати так, будто из тела выкачали всю энергию.

Пытаясь скрыть панику в своем голосе, хрипло говорю сыну:

– Миша… подай мой телефон…

Глава 64

Наши дни. Руслан

Прошу спикера комитета продолжать, сам же встаю со стула, стараясь не шуметь.

Сегодняшний спикер – мой новый зам, которому в качестве краш-теста я предложил возглавить комитет с представителями ЖКХ. Хочу переложить на него это направление по максимуму, осталось убедиться в том, что он его потянет.

Мы знакомы еще со времен моего первого строительного проекта. Старше меня на десять лет, но мозги у него далеко не ржавые. Я бы сказал, что он в отличной боевой форме. Я выбирал из пяти кандидатов и очень надеюсь, что не ошибся.

Обогнув стол для заседаний, выхожу из своего кабинета, чтобы ответить на звонок.

Это Оля.

На этой неделе я старался заезжать к ним с утра, чтобы забросить продукты и лекарства, которые Оля заказывала. У меня получалось не всегда, в этих случаях я отправлял вместо себя Борю, которого, как и меня, дальше порога не пускают.

Они оба вялые и уставшие от сидения в замкнутом пространстве.

Если бы не шестибалльный аврал, в который я погрузился после скандала со своим предыдущим замом, я бы впал в зеленую тоску. Я ничем не могу им помочь, только убедиться в том, что у них есть все необходимое. Оля отказалась от Мишаниной госпитализации, и в этом вопросе я вынужден ей довериться. Сын, кажется, пошел на поправку. Вчера вечером по телефону, он болтал так, будто у него зажало регулировочный клапан, а Оля…

Черт.

Последние два дня она дерьмово себя чувствует. Действительно, дерьмово. Много спит и мало ест. Уже два дня у нее высокая температура, которая нихрена не падает.

– Да, привет, – принимаю ее звонок, как только оказываюсь в коридоре.

Я не успел заехать сегодня утром. Днем тоже не смогу. Я буду у них вечером, и планирую задержаться дольше, чем на пять минут.

Я устал от этой дистанции, хоть и понимаю ее необходимость, все равно хочу ее нарушить.

– Привет… – хрипло говорит она. – Ты в городе?

– Да, что случилось? – упираюсь кулаком в стену.

Оля заходится кашлем, который по эту сторону телефонной трубки кажется мне кошмарным.

Хмурюсь, цепко глядя в одну точку. Жду, пока она откашляется, и рычу:

– Я пришлю к тебе врача. Нормального. Сегодня.

– Я… – новый приступ кашля. – Твою мать…

– Пф-ф-ф… – выдыхаю в потолок.

– Мишу забрал дед, – продолжает она быстро. – А меня забрала «скорая»…

– С каким диагнозом? – выпрямляюсь, чувствуя, как мое волнение трансформируется в потребность действовать.

– Я еще не знаю… – полушепчет она. – Мне очень плохо…

Сердце кусает страх, как вспышка на солнце, но и его топчет все та же потребность – действовать.

– Я приеду, – выпрямляюсь. – Какая больница?

Я знаю, что к ней могут выехать из двух пунктов, исходя из адреса ее квартиры. Выяснять самому, из какого именно приедут в этот раз, нет времени.

Она называет номер стационара, в общем и целом меня такое положение вещей устраивает. Это главная городская больница, до которой мне ехать пятнадцать минут.

– Скоро буду, – смотрю на свои часы. – Потерпи… – кладу трубку и возвращаюсь в кабинет.

Я давно научился переключаться и скакать между разными задачами, не теряя при этом концентрации. Как раз тот трюк, который на первых порах моей карьеры давался с огромным трудом, а иногда вообще не давался, потому что обилие новой информации забивало мой эфир под самое горлышко.

А сейчас…

Я снова не в состоянии переключиться.

Я могу думать только о том, чтобы поскорее увидеть Олю и убедиться в том, что ей нихрена не угрожает. Ее слова колотушкой долбят по мозгам, делая меня в данную минуту бесполезным для любого городского катаклизма. Потому что сейчас я нужен Оле, и ей не надо просить меня быть рядом. Я не тупой и сам этого хочу.

Войдя в кабинет, объявляю:

– Продолжайте без меня. Итоги изучу протоколом.

Быстро одеваюсь в общем молчании, достав из шкафа пальто и забрав со стола рабочий мобильник.

Двигаясь по мэрии, я набираю главврача главной городской, когда он не берет трубку, я звоню его заместителю, которому передаю очень корректную и настоятельную просьбу отыскать мне своего шефа в течение пяти минут.

Он связывается со мной, когда сажусь в служебную машину.

Прошу его взять на контроль госпитализацию Оли и все, что включает в себя ее пребывание в медицинском учреждении.

Мне не впервой пользоваться своим административным ресурсом. Эту школу я прошел давным-давно. Давным-давно научился собирать с людей “долги”, но сегодня я на взводе, поэтому звучу резко даже по собственным меркам. Два месяца назад я потратил свой выходной на то, чтобы помочь ему разгрестись с министерской проверкой, кроме этого, занимаемая им должность подведомственна мне, поэтому мое хуевое настроение он принимает стоически.

Нам с Борей приходится потратить в пробке лишние пятнадцать минут. В любом случае я никогда не катался по городу с маячками и не собираюсь этого делать.

– День добрый… – главный встречает меня прямо на входе в регистратуре. – Давайте сразу в отделение поднимемся. У меня пока информации нет, вот только отправил туда врача… очень хороший специалист. Стаж семнадцать лет…

Я не слежу за дорогой, пока быстро двигаемся по коридорам, выйдя из служебного лифта на четвертом этаже, где дежурная медсестра сообщает о том, что Олю увезли на компьютерную томографию легких, и мы разминулись.

Сев на диван у сестринского поста, извлекаю из кармана рабочий телефон и принимаю пару звонков. Сняв пальто, кладу его на диван, расхаживая по коридору в нетерпении.

Мое ожидание растягивается.

Это нервирует.

В итоге вместо главного ко мне подходит медсестра, предлагая белый одноразовый халат и бахилы, после чего просит следовать за ней.

– Блять, – сжимаю руку в кулак, понимая, что мы направляемся в реанимацию.

Глава 65

Наши дни. Руслан

Галстук душит.

Распускаю узел и расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, не мигая следя за тем, как по коридору перемещается медперсонал, появляясь и скрываясь в палате номер два.

От напряжения постукивает в башке.

Я знаю, что забыть про меня сегодня здесь никто не додумается, поэтому просто жду, глядя на всю эту циркуляцию исподлобья.

Врываться в реанимационную палату, когда там работают врачи, для меня на ментальном уровне неприемлемо, но от непонимания того, что там происходит, крутит живот.

Главный выходит из палаты, и я встаю, двигаясь ему навстречу.

– Отойдем… – указывает на окно. – Двусторонняя пневмония, – начинает излагать мне. – Поражение легких шестьдесят процентов.

Сердце тормозит на секунду, потому что даже для меня это шокирующая новость.

Как, блять, такое возможно, Оля?!

Пальцами загребаю на лбу волосы, проводя по ним ладонью.

– Это опасно для жизни? – спрашиваю быстро.

– Безусловно, – кивает он.

Первая ласточка реальной паники сковывает нутро.

– Какой прогноз? – голос хрипит.

Он чешет пальцами подбородок, поправляет очки.

– Как вы понимаете, ситуация критическая, – намекает на то, что мы находимся в реанимации. – Честно говоря, сегодня счет шел на часы. На часы, понимаете?

Я нихера не понимаю, поэтому молчу.

– Сейчас больной оказывается реанимационная терапия. Она пока дышит сама, но, как я и сказал, в таких делах все каждый час меняется. Лучшее, на что мы можем надеяться – что не придется подключать ее к аппарату искусственной вентиляции.

– Это плохо? Подключение? – также хриплю я.

Он рассказывает о причинах и рисках искусственной вентиляции легких, разжевывая мне ситуацию соразмерно тому, как давлю на него взглядом. Подробно, местами муторно, как для человека, который никогда не имел дела с данным вопросом.

– Я бы посоветовал молиться, чтобы этого не случилось. Ей лучше справиться самой, понимаете? И лучше в ближайшие сутки дать положительную динамику, – итожит, заставляя меня снова запустить руки в волосы.

Как бы я не пыжился, страх расползается по клеткам, вызывая прилив холода в груди. От этого голос снова хрипит.

– Какие у нее шансы на эти сутки?

– Не могу сказать, все зависит от агрессивности болезни и от резервов организма…

– И от правильно оказанной помощи, – обрубаю его резко.

– У нас новейшее оборудование! – протестует. – И лучшие врачи, профессионалы своего дела.

Меня это не успокаивает. Нихрена не успокаивает!

– Я хочу поговорить с ее врачом. Когда она должна дать первые результаты?

– Ну, это же не компьютерная программа… такое можно только спрогнозировать… – растекается его ответ.

– Тогда прогнозируйте, – киваю ему. – Через сутки у нее наступит “точка невозврата”, если все к этому будет идти, собирайте консилиум.

– Какие-то выводы можно будет сделать не раньше, чем через пять-восемь часов… ну и вообще, все может ухудшиться в любую минуту, сейчас нет никаких гарантий, что организм примет ту помощь, которая уже оказана…

– Я могу к ней зайти?

– Пациентка без сознания. Реакция на введенные препараты. Сейчас будете только мешать.

– Хорошо, – засекаю время.

На часах почти два часа дня.

Это напоминает мне о том, что за окном разгар рабочего дня, но это не отрезвляет. Мои мысли сбоят и скачут, на спине проступает пот. Никакая сила не заставит меня уйти отсюда. В этот момент я посылаю к чертям свою работу и этот город, понимая, что в моей жизни прямо сейчас они стали ничем.

– Где я могу подождать? – смотрю на заслуженного врача страны.

– Руслан Робертович… – поджимает губы. – Мы держим руку на пульсе. Все фиксируем. Следим… чуть что, сразу с вами свяжемся…

Я в это не верю. Не верю в то, что, выйдя отсюда, буду иметь сколько-нибудь достоверную информацию. Я не могу уйти, пока Оля болтается в гребаной неопределенности на расстоянии вытянутой руки от меня!

– Я предпочитаю получать всю информацию, находясь здесь. Где я могу подождать?

– Это реанимация, – пыхтит он. – Не проходной двор…

Вкладываю в свой взгляд достаточное количество ледяного спокойствия, чтобы через пять минут меня разместили в служебной комнате отдыха, где нет ничего, кроме умывальника и кожаного продавленного дивана.

Сев на него, опускаю лицо в ладони, чувствуя, как страх камнем оседает в груди. Закрепляется там, холодя мою кровь и мозги.

Мне нужно позвонить сыну. Сообщить родственникам. Но я не двигаюсь, давая себе немного времени на передышку.

И еще молиться.

Хоть черту, если нужно, но я не верю в молитвы. Я просто выпотрошу эту реанимацию, если потребуется. Просто выпотрошу…

Глава 66

Семь лет назад. Руслан

Датчик на приборной панели мигает, когда начинаю парковаться во дворе своей пятиэтажки. Я уже в курсе, что устранить эту поломку можно тупо разомкнув и сомкнув клеммы, но слишком замахался сегодня, чтобы лезть под капот.

Глушу пятилетнюю “Ладу” и выхожу из машины. Контраст вечернего летнего воздуха с душным салоном машины бодрит.

– Добрый вечер, – здороваюсь с соседями, которые зависают на скамейке у подъезда приблизительно каждый день.

Взбегаю на пятый этаж и захожу в квартиру, толкнув незапертую дверь.

Оля, блин.

В квартире под вечер прохладно. Знакомые запахи расслабляют. Я дико хочу расслабиться.

Кладу на комод сумку с ноутбуком и разуваюсь.

– Это не каприз… – слышу из кухни. – Я знаю, что это некрасиво!

Рубашка слегка прилипла к телу. Достаю ее из джинсов, двигаясь по нашей микроскопической однушке на кухню.

– Я уже все решила…

Ее голос звучит тихо, но упрямо, от этого губы складываются в кривоватую улыбку.

Я отчетливо слышу из трубки голос ее матери и понимаю, что у них какой-то конфликт. Абсолютно ничего нового, но с тех пор, как год назад она переехала ко мне, я вижу ее родителей от силы раз в месяц или по праздникам.

Под моим весом скрипит пол.

Оля оборачивается.

Опираюсь плечом на дверной косяк и складываю на груди руки, любуясь ее попой в строгой узкой черной юбке.

Она работает в школе недалеко от нашей съемной квартиры. Ее учительский стиль в одежде радует меня, как извращенца. Она даже не впаривает, насколько сексуальная. Просто кость для любого кобеля. Но она моя. Уже три года будет в октябре.

Она работает до четырех, но сегодня явно где-то задержалась, раз мы вернулись домой почти одновременно. Сейчас примерно полвосьмого. Дорога от администрации города до нашей квартиры занимает у меня сорок пять минут, но в центре аренда дорогая, нам пока не особо по карману, но скоро будет.

Ее брови нахмурены, губы поджаты.

Выгибаю свои, прислушиваясь к разговору.

– Будешь потом локти кусать! – декламирует ее мать. – Ты чем думала?!

– Головой…

– Какой головой? Своей или чужой?

Это камень в мой огород, но я, кажется, ни при чем, потому что не в курсе проблемы.

– Своей. Ладно… я пошла…

– Оля!

– Пока.

Она сбрасывает вызов и кладет телефон на стол, перевернув его экраном вниз. Отвернувшись, обнимает свои плечи в тонкой шелковой блузке и опускает голову.

У нас два года разницы, но разница между нами – не дело возраста. У нас принципиально отличается мировоззрение в некоторых вещах. В представлениях о жизни, дружбе, карьере. Из-за этого иногда спорим. Иногда даже слишком громко.

Моя золотая девочка – нереальная самоедка, особенно, когда дело касается ее семьи. По-моему, от нее в жизни никто никогда ничего не требовал так, как они. Меня это сильно вымораживает, но меня растили по другой методичке, поэтому мне трудно давать ей советы.

Они, вроде как, хотят для нее лучшего. И я в эту систему не вписываюсь. Я для них элемент со знаком минус, потому что босяк. Мое мнение их, как правило, не интересует. Ни по каким вопросам. Мне хватает уважения в своей жизни от других людей, чтобы хорошим отношением этих людей не париться.

– Что стряслось? – спрашиваю, оттолкнувшись от дверного косяка.

Подойдя к Оле, обнимаю ее плечи руками и прижимаю спиной к себе. Лицом зарываюсь в ее шею, вдыхая запах ее кожи с примесью уличной пыли.

– М-м-м? – с голодом поглощаю тепло ее мягкого, податливого тела.

Она самое ценное, что у меня есть. Я ее люблю. Люблю то, как она любит меня. Местами наивно, местами, как гордячка. Но очень, твою мать, по-настоящему. И очень преданно. Блять. Два дня без меня – для нее ломка. Для меня все то же самое, но я себя контролирую. Кто-то же из нас должен. Единственное, что не поддается контролю – нежность, которая прет из меня, когда она рядом.

– Я была на собеседовании во Внешторге, – говорит Оля.

– Что за собеседование? – я немного удивлен.

Главный городской импортно-экспортный холдинг. На кривой козе не подъедешь. Самые высокие зарплаты, не считая нефтянки.

– Родители… договорились… – поясняет. – Место переводчика в экспортный отдел.

– Супер… – бормочу.

Прежде чем успеваю включить башку и проанализировать, она говорит:

– Я отказалась.

Выпрямляюсь, разворачивая ее лицом к себе.

Она кусает губы, хмурится и поднимает на меня серьезные серые глаза.

У нас все устроено так, что деньги зарабатываю я. Для меня это в принципе нормально, у меня дохрена амбиций, и я вижу свои перспективы, плюс ко всему, она год назад окончила универ. Когда перевез ее к себе с концами, понимал, что беру за нее ответственность, но я готов носом землю рыть, чтобы она жила со мной. Она это знает. И знает, к чему я стремлюсь. Тем не менее, ей сделали сказочное предложение, судя по всему, вряд ли во Внешторге делают другие, поэтому спрашиваю:

– Почему?

– Потому что там график ненормированный, – отвечает. – И командировки постоянные. Я отказалась… я… если твои командировки помножить на мои, что это будет? – смотрит на меня испытующе.

– Судя по всему, херня полная… – смотрю на нее сверху вниз.

– Вот и я о том же… мы просто… мне кажется, мы тогда…

– Что? – изучаю ее исподлобья.

– Разойдемся в разные стороны…

– Это маловероятно.

– Я все равно уже отказалась.

– Я не буду тебя за это ругать.

– Кому-то из нас нужно уступить, понимаешь? – продолжает она.

– Мудро.

– Ты не согласен? – сверлит меня глазами.

Я согласен. Мы оба понимаем, что я уступить не могу. Я там, где хотел быть. Греб туда против течения последние три года. Мне нужна ее поддержка. Самая элементарная. Чтобы она была рядом, когда я возвращаюсь домой, выжатый и высушенный, как зомби.

Я не просил ее делать этот выбор, она сделала его сама. Проблема в том, что я не оставил ей его. Интуитивно зная, что именно так она и поступит, просто позволил этому случиться.

– Согласен, – констатирую.

Глава 67

Наши дни. Руслан

Четыре дня спустя…

– Руслан Робертович, приехали… – тактично откашливается Боря.

Тряхнув головой, я разгоняю блуждающие воспоминания.

От них на время в ушах образовался вакуум. В ушах и вокруг меня. Будто я минут на двадцать остался один во вселенной. Так лучше, если нужно “побыть одному”. Выключиться на время, чтобы не перегреться. Ощущение соответствует состоянию моей души, если она у меня есть, но сейчас мне так даже лучше. Одному.

– Я скоро, – говорю Боре, толкая пассажирскую дверь.

Яркое утреннее солнце бьет по глазам.

Щурюсь, и это движение мышц отдается стуком в висках.

Снова трясу головой, чтобы избавиться от навязчивой боли.

У дома моих “родственников” напротив каменного забора вижу “ауди” Романова. Четыре дня назад я принял от него звонок с вопросом: “Что у вас там, твою мать, происходит?!”, – и мое настроение было заряжено достаточным минусом, чтобы дать ему необыкновенно исчерпывающий ответ. Я сказал, что он знал бы больше, если бы звонил своей сестре чаще, чем раз в два месяца. Насколько я понял, его это задело, но разбираться с внутренними проблемами я предложил ему самостоятельно.

Калитка не заперта.

Прохожу через двор, глядя на кирпичную плитку под своими ногами.

Сухая и теплая погода последних дней добила последний снег, но я замечаю это только сейчас. Что в городе сменилось время года. Не календарно, а по факту, но весенний воздух ощущаю без реакции. Реакция у меня в последние дни атрофировалась. Двигаюсь я тоже почти на автомате. И живу тоже. Херня, которую не могу себе позволить, потому что, войдя в дом, вижу угрюмое, сонное лицо Мишани.

– Па… – сидя на стуле у входной двери, он клюет носом и натягивает на ногу ботинок. – Я уже поел…

Я вижу его впервые за эти дни, но раньше прийти не мог. Ищу на детском лице признаки обиды, но вижу только сосредоточенность, с которой он завязывает себе шнурки.

Из кухни вылетает его бабушка. Вскользь отмечаю, что она более растрепанная, чем обычно, и в целом немного помятая. За ней появляется Романов, пряча руки в карманах джинсов.

– Давай одевайся, – говорю сыну, снимая с вешалки его куртку.

– Доброе утро, – Галина Владимировна смотрит на меня волком.

– Доброе, – протягиваю сыну куртку.

Все новости я транслирую сюда через шурина. В основном промежуточные, чтобы не перегружать им всем мозги. И себе тоже.

Миша путается в рукаве.

Придерживаю куртку за капюшон, помогая ему найти “дырку”. Через заднюю дверь в противоположном конце коридора в дом заходит тесть. У него в руке свернутая газета, очевидно, свежая местная пресса, на лице хмурая задумчивость.

– Здравствуй, Руслан, – кивает мне оттуда.

Отвечаю ему рассеянным кивком.

– Руслан, послушай, – начинает его супруга. – Я не понимаю, почему Миша не может остаться здесь, у нас. Ты занят целый день. Зачем дергать ребенка?

– Он поедет со мной, – отвечаю ей.

– Но Миша же не может до ночи сидеть в детском саду…

– Он не будет там сидеть.

– А кто за ним присмотрит?

– Побудет со мной в мэрии, – отвечаю ей.

– В мэрии?! – восклицает. – У меня отпуск, у Андрея Михайловича свободного времени тоже хватает, Миша может остаться у нас…

Не имея желания продолжать этот бессмысленный спор, повторяю:

– Он поедет со мной.

– Но зачем это нужно? – продолжаю слушать я. – Неизвестно, когда Оля…

Посылаю очень говорящий взгляд, намекая на то, что ей стоит серьезно фильтровать свои слова, потому что Миша впитывает каждое из них, а у меня нет желания пугать его больше, чем он уже испугался за эти дни.

– Мы не знаем, как долго все это продлится… – меняет она формулировку. – Всем будет спокойнее, если ребенок будет у нас.

Внутри меня уже несколько дней взведенная пружина.

Мое терпение натягивается до предела, но даже на этом пределе я объясняю ей обстоятельно:

– У моего сына есть дом, и он поедет домой. Со мной. Со всем остальным мы разберемся. Если нужно, найдем няню.

– Няню?! У него есть бабушка и дед, зачем ему няня?! Что за блажь такая? Я и Оле говорила, что ребенком должна заниматься мать, а не няня! Я думаю о ребенке. Я хочу как лучше…

– Мне сейчас абсолютно похер на то, чего хотите вы, – знакомлю ее с реальным положением вещей.

– Рус… – напрягается Романов.

Его мать прикрывает рукой рот, Миша лепечет: “Ты ругаешься…”.

Я не смотрю на своего тестя, смотрю только на его жену и разъясняю:

– Я от близких жду понимания и поддержки. Понимания и поддержки, – смотрю в ее вспыхнувшее лицо. – Если вам нужны здоровые семейные отношения между нами, научитесь слышать кого-то, кроме себя, иначе разговаривать нам будет не о чем.

Романов проводит рукой по лицу и бормочет:

– Заебись.

Забираю с комода Мишанин рюкзак и отдаю ему шапку, которую он быстро надевает, переводя круглые глаза с меня, на остальных.

– Спасибо, что присмотрели, – в гробовой тишине протягиваю сыну руку. – Пошли.

Выходим из дома все в той же тишине.

Ладонь сына в моей маленькая и теплая.

Это успокаивает.

Звук его бодрых шагов рядом – тоже.

Он молчит, когда выходим за ворота. И когда помогаю ему забраться в детское кресло. Боковым зрением вижу, что из калитки выходит его дядя.

Захлопываю дверь, поворачиваясь к нему.

– Нового ничего? – спрашивает, положив руки на пояс.

– Со вчерашнего вечера ничего.

– Это вроде хорошо. Нет?

– Да… – смотрю вдаль, щурясь.

Мы разговаривали вчера вечером, и я рассказал последние новости.

У нас улучшения. Они прогрессируют. Но даже сейчас я не могу расслабиться. Я скован изнутри, заморожен.

– Ты когда спал в последний раз? – слышу я тихий, слегка напряженный вопрос.

– Ночью, – отвечаю ему.

– Что-то не похоже.

– Я в норме.

– Пф-ф-ф… – он проводит по волосам рукой. – Я тебя понимаю и поддерживаю, если че, – сообщает. – Если что-то нужно, позвони, я помогу чем смогу.

– Спасибо, – говорю ему.

– Рус… – кладет мне на плечо руку. – Все хорошо будет.

Киваю, и он убирает руку.

Любимый вопрос сына в эти дни: “Когда мама вернется?”, – и он задает его, как только я сажусь в машину. Я знаю, что оберегать детскую психику нужно без перегибов, чтобы окружающая действительность не стала для него полной неожиданностью, но на собственном ребенке мне экономить не хочется. Мне хочется защитить его от дерьма. Чтобы оно вообще его никогда не касалось, но врать ему не стоит.

– Не знаю, – отвечаю на его вопрос, пока Боря везет нас в детский сад.

– А когда к ней можно будет прийти? – ковыряет он какого-то пластикового человечка. – Я соскучился…

– Потерпи, – прошу его. – Скоро сходим.

– Честно? – поднимает на меня свои серьезные глаза.

Я вижу в них Олю.

Ее манеру, которую ни с чем не спутать.

И это легкий удар под дых, потому что я, блять, тоже соскучился.

– Да, – отвечаю сыну. – Честно…

Мишаня кивает, хмуро рассматривая свою игрушку.

Он был в лютой истерике, когда узнал, что Оля в больнице. Результат того, что родители моей жены обращаются со словами небрежно даже там, где нужно хотя бы на пять сотых включить мозги и быть аккуратнее.

Откинув голову и прикрыв глаза, чувствую, как на секунду с висков слетает тяжесть.

Я задвинул работу в такой дальний ящик, что с трудом могу вспомнить, на чем вообще закончил четыре дня назад. Я отказался от всех командировок на ближайшие две недели. Не участвовал ни в одном комитете. Проигнорировал пятьдесят процентов звонков. Я появлялся в своем кабинете только для того, чтобы подписать документы и разгрестись с текучкой, которая накапливается как снежный ком, но меня это не парит. Я просто переложил свою работу на заместителей, и уверен, скоро это ружье выстрелит, но мне и на это плевать.

Забросив Мишу в сад, еду в мэрию, начиная рабочий день на час позже положенного.

Лоб моего секретаря прорезает морщина, когда я появляюсь в собственной приемной.

– Краше в гроб кладут… – бормочет, следуя за мной.

– Сделай кофе, – прошу ее, усаживаясь за стол.

Тру пальцами переносицу, глядя на лежащую передо мной стопку документов для подписания.

Принимаю входящий от главврача теперь уже горячо любимой мною больницы.

– Да? – говорю в трубку.

– Доброе утро, – здоровается Филимонов. – Ну что ж, проснулась наша красавица, – сообщает он.

Сжимаю пальцы в кулак, поднося его к губам и чувствуя, как внутри лопается пузырь напряжения, от которого четыре дня мне в глотку не лезло ни хера, кроме кофе.

– Еду… – сбрасываю вызов и встаю со стула, оттолкнув его от себя.

Он сам встречает меня в отделении.

Протягивает халат, со словами:

– Пять минут, не больше.

Киваю.

Надеваю бахилы и позволяю медсестре реанимации обработать свои руки антисептиком.

Автопилот, на котором я функционировал все это время, отключается только тогда, когда вхожу в палату и вижу повернутое ко мне пепельно-бледное лицо.

Вокруг кровати куча аппаратуры. У Оли в вене иголка.

Она просыпалась пару раз до этого, но я тупо не успел эти пробуждения застать.

Я даже не понимаю, в курсе ли она, где находится.

Ее глаза медленно моргают, глядя на меня. Веки тяжелые, будто с минуты на минуту она снова отключится.

Придвинув к кровати стул, хриплю:

– Привет…

Она дергает рукой, собираясь ее поднять, но на эту простую манипуляцию у нее не хватает сил.

Ловлю ее ладонь и целую в центр, прикрыв на мгновение глаза.

Оля перебирает пальцами, накрывая ими мою щеку.

Накрываю ее ладонь своей, наслаждаясь этой лаской, от которой из горла вырывается тихий хрип.

– Чернышов… ты на кого похож? – спрашивает Оля.

В ответ я издаю невнятный смешок.

Ее голос дико хриплый, брови хмурятся. Глаза плавают по моему лицу. Пальцы гладят мой заросший четырехдневной щетиной подбородок.

Бледность ее лица меня пугает, но она пройдет.

– Я в норме… – глотаю слюну, чувствуя, как горло на секунду свело спазмом.

Она мне не верит.

Гладит пальцем мою губу.

Я прикусываю фалангу.

– Где Миша?

– Со мной, – округляю я.

Я снова целую ее ладонь, наблюдая за тем, как в ее расширенных зрачках отражается солнечный свет, который льется из окна.

Не знаю, смогу ли когда-нибудь рассказать, как сильно я обосрался.

Как у нее падало давление, и снижался сердечный ритм. Как пялился в пустое окно той подсобки, встречая рассвет вместе с падением ее показателей. Как боялся того, что это не прекратится. Каждую гребаную минуту. Как сидел тут, рядом с ней, в ожидании, что она откроет глаза, и уходил, так и не дождавшись. Как готовил для нее транспортировку в столичную клинику на случай, если придется. На всякий случай…

– Передай ему привет… – просит она.

– Передам…

Тихий стук в дверь воспринимаю, как требование покинуть помещение.

Не торопясь отпускать ее руку, говорю:

– Заеду вечером.

– Не надо… – говорит еле слышно. – Лучше поспи… ладно?

Втянув в себя воздух, киваю.

Когда дохожу до двери, ее собственные глаза уже закрыты, а за дверью в меня резко начинает возвращаться жизнь.

Я понимаю, что голодный. Мне нужно в душ. Нужно поспать.

Простые вещи, которые без нее мне нихрена не давались.

Глава 68

Наши дни. Руслан

– Пап, а сколько тебе лет?

– Тридцать два, – открываю дверь барбершопа и пропускаю Мишаню вперед.

В его руке маленький рожок мороженого, которое он аккуратно слизывает, следуя за мной по пятам.

Мой возраст переваривает молча, что-то соображая в своей голове.

– Доедай, – велю ему, снимая пальто и вешая его на вешалку.

– Я больше не хочу, – протягивает мне рожок.

Его руки липкие.

– Блин… – бросаю мороженое в мусорное ведро. – Погоди…

Он растопыривает пальцы, помогая мне обтереть их влажной салфеткой, которую достаю из коробки на столике при входе.

– Мама будет ругаться… – кивает на маленькое пятно у себя на куртке.

– Прорвемся… – бормочу.

Затираю куртку, решая, что это не критично.

Последнюю неделю границы критичного и некритичного размазались и сместились. Сделали меня невосприимчивым к одним вещам и очень восприимчивым к другим.

– Что хотите? – спрашивает у сына стилист, когда тот забирается на кресло перед зеркалом.

Сажусь на соседнее, потирая руками лицо.

У сына лохматая шевелюра, сам я выгляжу чуть менее бардачно, но сегодня нам нужно привести себя в порядок.

– Хочу как у папы, – объявляет Миша.

Парень, который с ним работает, копирует мою стрижку, и от этого нахожу дофига забавного в самых простых вещах.

Двадцать четыре на семь делить свою жизнь с сыном – переворот всего моего распорядка, но я уже давно на него забил. У меня есть первое китайское предупреждение от начальника, второе наверняка будет фатальным, но я делаю свой выбор, игнорируя последствия.

Через сорок минут покидаем салон с одинаковыми стрижками.

Весна пришла резко, и мы не успели забрать из Олиной квартиры легкую одежду сына. На свой страх и риск разрешаю ему не застегивать куртку, когда выходим на улицу.

Мишаня нетерпеливо смотрит в окно, болтая ногами в автомобильном детском кресле, пока Боря везет нас по городу.

У цветочного магазина прошу Мишу остаться в машине. Надя заказала букет еще вчера. Глядя на него, нахожу его красивым и достаточно тяжелыми, чтобы сыну было проблематично тащить его самому, когда оказываемся в длинном больничном коридоре.

Он не издает ни звука, но я вижу, как его колбасит от желания придать себе ускорение.

– Не шуми, – предупреждаю, подводя его к палате. – У мамы голова болит.

Кивает, глядя на все вокруг круглыми глазами.

Передаю сыну букет и открываю дверь, в которую он проходит все с такими же круглыми глазами и практически на цыпочках.

Олю перевели из реанимации в обычную палату вчера, но для масштабного приема посетителей она не в ресурсе, поэтому я попросил ее семью пока не приезжать. И для меня становится открытием то, что на стуле у кровати сидит старый знакомый.

Хирург-травматолог Тхапсаев.

Они ведут размеренную тихую беседу, насколько я понимаю, и эта идиллия вызывает во мне резкий приступ тупой ревности.

Вены омывает тестостероном, и я вдруг понимаю, что достаточно дремуч, ибо не хочу видеть этого мужика рядом с ней больше никогда. Я не хочу видеть его, зная, что он, вполне возможно, касался ее как мужик. Ласкал и, возможно, ей с ним было хорошо.

Я никогда не смогу спросить ее об этом. Я не должен об этом спрашивать.

Это отголосок нашей жизни. Результат наших решений и поступков, который не исправить и с которым придется примириться. И мне, и ей.

Но это не меняет того, что я ревную. И никакая логика не сможет заткнуть мой внутренний фонтан. Каким бы цивилизованным я ни был, это не поддается контролю.

Мужик не станет интересоваться здоровьем женщины просто так. Он здесь, потому что моя женщина оставила неизгладимый след в его памяти, а не потому, что они остались друзьями.

Она это умеет.

– Мам…

Оля приподнимается на кровати, глядя на нас с Мишаней.

Топот его ног заполняет возникшую в комнате тишину.

Тхапсаев быстро встает и отходит в сторону, кладя руки в карманы белого халата.

Это отлично. Жать ему руку я бы не стал, отлично, что он это понимает.

– Добрый день, – опускаю на стол пакет с продуктами.

– Добрый, – посетитель почесывает затылок с легкой вежливой улыбкой на губах.

Хочу, чтобы он отсюда убрался. И желательно с концами.

Бросаю взгляд на постель, где Оля улыбается, ероша свежеподстриженную челку нашего сына. Прижимает к себе букет, который Мишаня водрузил на кровать рядом с ней, и смотрит на меня, чуть прикусив губу.

– Кхм… что ж, не буду мешать, – объявляет ее друг. – Если могу чем-нибудь помочь, обращайся.

Кривовато улыбаюсь, глядя на пакет перед собой.

– Спасибо, – шелестит Оля.

– Выздоравливай, – кивает он и направляется к двери.

Сажусь на стул, заняв его место, и упираю локти в колени.

Мишаня излагает тонкости нашего быта, а я общаюсь с его матерью без слов.

Пока она изучает меня, молча изучаю ее в ответ.

Глаза у нее кажутся огромными, движения замедленные. На ней пижама, которую привез сюда несколько дней назад. Синяя футболка и клетчатые штаны. Волосы собраны в косу.

– Хочешь, я тебе почищу апельсин? – лепечет Миша.

– Хочу…

– Сейчас… – срывается с места, направляясь к пакету.

Шуршит им за моей спиной, копошась и продолжая вещать.

– Как у вас дела? – тихо спрашивает Оля.

Посмотрев на свои туфли, секунду думаю о том, как ответить на этот вопрос.

Мою жизнь будто перепрошили. В ней осталось только два центральных элемента, и оба они находятся в этой комнате.

– Без тебя как-то херово, – констатирую ей.

Обведя языком сухие губы, она бормочет:

– А по-моему, парикмахер у вас классный…

Глава 69

Оля. Наши дни

Я прошу брата завезти меня домой.

Из-за слабости двигаюсь медленно. Пока он закупает в мини-маркете продукты по моему списку, я укладываю в большой чемодан кое-какие свои вещи и вещи Миши, толком не понимая, что нам нужно.

Четырнадцать дней. Столько меня не было. Всего две недели, но мир вокруг в прямом смысле стал другим, потому что наступила весна.

– Там кирпичи? – присвистывает Саша, укладывая чемодан в багажник своей машины.

Я забираюсь в салон, чувствуя, как на коже проступает пот.

Мы крутимся по городу уже больше часа, и на меня накатывает усталость. Это раздражающие, дерьмовые последствия моей пневмонии, с которыми просто не могу бороться. Я беспомощная. Слабая, как котенок.

Я попросила брата никому не говорить о том, что меня выписали. Своего врача я тоже об этом попросила.

Это сюрприз. По крайней мере, на сюрприз у меня сил хватает.

Саша ни о чем меня не спрашивает. Не спрашивает, почему везет меня в квартиру Руслана и что это означает. Я интересуюсь его семьей. Он сообщает, что скоро станет отцом.

– Это просто супер… – улыбаюсь, глядя в окно машины. – Поздравляю.

– Спасибо… – отвечает с легким смущением. – Это пока секрет.

– Хорошо, – ежусь под шалью, которую набросила на плечи.

– Закрыть окно? – спрашивает он.

Мне хочется выветрить из волос запах больницы и дышать свежим воздухом, хоть и загазованным, поэтому говорю:

– Не надо…

– Продует, – он все же его прикрывает. – Не в мою смену. Потом с твоим благоверным не рассчитаюсь…

От его слов в груди тянет.

На свете есть только два человека, которые вызывают у меня чувство моей собственной важности и необходимости. Незаменимости. Это господин Чернышов и его сын, и в этом вопросе у них нет конкурентов. Руслан, он был рядом… Все время.

За Мишей сегодня присматривает няня.

Она оказывается женщиной чуть за сорок. Бывшей учительницей музыки, которая решила, что работа в школе ее достала. Я отпускаю ее домой под радостные вопли Миши и пытаюсь… пытаюсь освоиться в квартире Руслана.

Пытаюсь, пока раскладываю продукты в холодильнике и пока принимаю душ в его спальне. Пока касаюсь его вещей и его смятой подушки. В спальне бардак. Постель не заправлена, на стуле в углу ворох одежды, на тумбочке неубранные в коробку часы и стопка каких-то документов, по которым провожу пальцами.

Этот бардак – верный признак того, что хозяин этой комнаты находился в цейтноте, потому что бардак – это не его стиль. Это намек на то, что энергетические ресурсы Руслана Чернышова имеют предел, как и у любого другого человека.

Я знаю это лучше, чем кто-либо. Лучше, чем кто-либо знаю его самого, но он всю жизнь так уверенно растет над собой, что иногда я боялась за ним не успеть.

Снимаю со спинки стула черный строгий пиджак и, прежде чем отправить его на вешалку в шкаф, носом прижимаюсь к шелковой подкладке. Закрываю глаза, на секунду замирая, и вдыхаю знакомый парфюм, который пробирает меня до самой сердцевины.

Переодеваюсь в футболку и шорты, оставляя свой чемодан неразобранным, на это просто нет сил и в шкафу нет для меня свободных полок.

Мой брат переключает каналы, сидя на диване перед огромным телевизором. Миша у его ног возится с лего.

– Ты можешь ехать, если хочешь, – говорю, проходя мимо них на кухню. – Мы тут сами справимся.

– Выгоняешь меня? – слышу Сашин вопрос.

В последнее время мне до чертиков нравится называть вещи своими именами, поэтому пожав плечом, отвечаю:

– Да.

Он хмыкает, а я изучаю содержимое посудомоечной машины, которая под завязку забита. Глядя на нее, боюсь, что чистой посуды на этой кухне вообще не осталось.

Саша опирается о столешницу бедром и складывает на груди руки.

– Ты нас всех сильно напугала, – говорит тихо.

– Я не хотела, – изучаю содержимое ящиков.

– Оль…

Поднимаю на него глаза.

Потерев ладонью шею, он смотрит на меня с напряжением и говорит:

– Ты в нашей семье золотая середина. Мы тебя любим, все. Все по-своему.

– Да уж… – бормочу.

Откашлявшись, он снова трет шею. Его голос чуть сипит, когда произносит:

– Спасибо, что выкарабкалась из этой жопы. Ты нам всем очень нужна. И мне, и родителям.

Мое горло сжимается, на глаза наворачиваются слезы.

– Угу… – делаю глубокий вдох, глядя перед собой.

Саша почти бесшумно останавливается сзади и кладет на мои плечи ладони. Целует макушку со словами:

– Если что-нибудь нужно, звони мне. Мы с Любой заедем в гости на неделе.

– Хорошо… – отзываюсь.

– До связи…

Отстранившись, он кричит Мише: «Пока, пельмень», – и уходит, оставляя нас с сыном одних.

Перед тем как заняться ужином, я решаю передохнуть. Укладываюсь на диван, прикрыв ноги пледом, и немного сплю под тихое Мишино бубнение.

– Мы пока будем жить у папы? – спрашивает он.

– Да, – решаю не вдаваться во все подробности наших с его папой дел.

– Ура, ура, ура… – довольно пищит сын.

Я начинаю готовить в половине шестого, но делаю это со скоростью улитки, поэтому, когда через час раздается отчетливый хлопок входной двери, не успеваю закончить.

Руслан появляется из коридора спустя минуту.

На нем джинсы и белая рубашка с расстегнутым воротом.

Сведя брови, он осматривает весь этот переполох, который в его квартире создали мы с сыном. Миша волочет из своей комнаты в кладовку кучу грязной одежды для стирки, теряя часть по дороге.

– Мама приехала, – сообщает Руслану, скрываясь за углом.

Глаза его отца перемещаются на меня, ничего не упуская.

С легким прищуром он смотрит на плиту, на мои босые ноги, мое лицо.

Смотрю в его глаза, спрашивая:

– Есть будешь?

Руслан молчит.

Если три года назад я от него ушла, то сегодня я к нему вернулась, и ему не нужны мои комментарии, чтобы это понять.

Я чувствую томление в груди. Давление, но от него не больно. Просто внутри шевелятся обрывки воспоминаний, но они уже не ранят. Кажется, я вообще оставила их где-то далеко позади. Если я и думала о чем-то в эти дни, то уж точно не о прошлом. Я думала о будущем…

Он расстегивает манжету рубашки. Сначала на одном рукаве, потом на другом. Закатывает их, медленно направляется ко мне. Моет руки и забирает из моих кухонный дуршлаг.

– Дай мне… – просит, слегка тесня меня в сторону.

Отдаю ему посуду, чувствуя, что она и правда стала для меня слишком тяжелой.

– Иди, сядь, – велит мне тихо. – Сбавь активность.

Я опять не спорю и плетусь к стулу, на который падаю почти без сил. После ужина я снова возвращаюсь на диван, с улыбкой наблюдая за тем, как Мишаня под руководством отца таскает маленькие гантели.

Широкая спина Чернышова обтянута серой домашней футболкой, а бедра черными спортивными штанами.

В моем животе шевелится знакомая потребность. Желание быть с ним, потому что я дико, безумно соскучилась по его прикосновениям и по его телу.

В десять Руслан укладывает Мишу сам, а когда возвращается, я жду его в спальне.

Стоя перед зеркалом у его навороченного умывальника, расчесываю волосы и слышу шаги в комнате.

Откладываю расческу и выхожу из ванной, оставляя включенным свет, потому что в спальне темно, а Чернышов сидит на кровати, уперев локти в колени и сосредоточенно глядя в пространство.

Забираюсь на кровать и прижимаюсь к его спине грудью. Кладу подбородок на его плечо и целую его шею сбоку. Прижимаюсь к ней носом, чувствуя, как тело Руслана напрягается и расслабляется. Пробираюсь под футболку у него на животе и глажу его, зарываясь пальцами в дорожку мягких волосков под его пупком. Прямо над резинкой его штанов.

Он делает шумный выдох, но не двигается.

– Тебе прописали морской климат, – говорит, чуть повернув голову.

– Я знаю…

– Недели на четыре, не меньше. Нужно выбрать что-нибудь. Место, даты.

– Это не горит…

– Мне нужно сориентироваться по времени, чтобы понимать, как долго я еще смогу исполнять свои обязанности, – свесив голову, он смотрит на свои руки.

– В каком смысле? – хмурюсь я.

– Я сниму с себя полномочия, – шокирует он меня.

Молчу, слушая его уверенное дыхание.

Отстраняюсь, сползая с кровати и останавливаясь перед ним.

Руслан поднимает лицо, глядя на меня без тени веселья. Мне кажется, будто за последнее время в нем слишком много серьезности, а я хочу… хочу, чтобы ему было легко, так же, как и мне, но сейчас меня он ввел в ступор!

Я слишком, черт возьми, уважаю его достижения и знаю, что он находится там, где хотел быть. На своем месте. Я не хочу лишать его этого. Не могу…

– Мы с Мишаней можем и вдвоем съездить…

– Я не хочу, чтобы вы ехали вдвоем, – отвечает он. – Не хочу заводить такую традицию.

– А я не хочу, чтобы перед тобой или мной еще когда-нибудь стоял выбор, – говорю в сердцах. – Мы можем найти компромисс.

– Нет никакого выбора. Ты и Миша – все, что мне нужно в жизни, остальное не так важно.

Кусаю изнутри щеку, глядя в его глаза.

Я не сомневаюсь в том, что он найдет чем заняться. Не кресло мэра – его главное достижение. Его главное достижение заключается в том, что он может позволить себе его бросить. Он ценный кадр в любом деле, за которое возьмется, и желающих дать ему работу будет уйма, но…

– Давай найдем компромисс, – прошу его снова.

Он молчит.

Разминает шею, наклоняя голову вправо, потом влево. Откидывается назад и ложится поперек кровати, забрасывая на голову руки.

Смотрю на него, стоя между его разведенных колен.

– Я уже поговорил с Белевским, – снова шокирует он меня.

Поговорил с губернатором?!

– Когда?

– Сегодня.

– Руслан… – вздыхаю я.

Я не вижу на его лице сожалений. Не вижу душевных терзаний. Он спокоен и позволяет мне оценить свое спокойствие из первого ряда.

– Что он сказал? – спрашиваю тихо.

– Дал мне месяц на раздумья. Посоветовал не делать глупостей.

– Ты же взял этот месяц?

Смотрю на него пытливо, наблюдая за тем, как уголок его губ медленно ползет вверх.

ЭПИЛОГ

Четыре года спустя. Руслан

Четыре года спустя. Руслан

– Так тебя поздравлять или оплакивать? – Романов располагается на переднем пассажирском сиденье и пристегивает ремень, бросает взгляд назад и улыбается, откидывая солнцезащитный козырек.

Трет ладони и дует на них. За бортом минус десять, на Сане пальто, шапка и шарф, на плече сумка с ноутбуком.

Солнце бьет в лобовое стекло, заставляя нас обоих щурится. Через две недели Новый год, и город присыпало снегом, но не критично, уж мне ли не знать что такое критичный снегопад.

– Я на жизнь не жалуюсь, – отвечаю на Санин вопрос.

– Я заметил, – хмыкает он, глядя на спортивные штаны, в которые я одет.

Неформальный дресс-код на этой неделе плотно вошел в мою жизнь. Три дня назад у меня закончился четырехлетний срок на должности мэра, переизбираться я не планирую.

Это компромисс.

Решение, рожденное в очень плодотворном обсуждении с супругой и устроившее нас обоих. Оно стало возможным благодаря тому, что четыре года назад шеф выдал мне внеурочный отпуск по семейным обстоятельствам в обмен на заявление об увольнении. Две недели, которые я провел вместе с Олей и сыном на Черноморском побережье, оставшиеся две недели они провели там без меня.

Это тоже был компромисс. Мой компромисс с самим собой, прежде всего.

– Где тебя высадить? – спрашиваю перед тем, как тронуться.

Саня без колес, у него полетела коробка.

– У администрации высади.

– Сначала Мишку заберем, – предупреждаю. – А то ребенок мой задницу отморозит.

– Без вопросов, – отзывается Романов. – Так ты что, временно безработный?

Отъезжаю от тротуара и выползаю на проспект, говоря сквозь расслабленную улыбку:

– У меня жена хорошо зарабатывает.

Саня посмеивается, но все же интересуется:

– Ну а если серьезно? Решил, куда подашься?

Тру затылок и роняю руку на руль.

– Есть тут пара стоящих предложений, но я их рассматриваю в перспективе не раньше следующего года.

– Что, в отпуск решил сходить?

– Вроде того.

– Ладно, колись. Где твоя фамилия всплывет?

Улыбаюсь, тормозя на красный.

– Очень вероятно, что в «Надежде», – называю крупного городского застройщика.

– Генеральным?

– Ага.

Саня присвистывает.

– Неплохо, – бормочет.

Не могу не согласиться. Мне предложили возглавить строительную компанию, на которой пятнадцать лет назад я зеленым и необстрелянным пацаном проходил практику.

Через два светофора сворачиваю на улицу, где расположена школа сына. Вижу его на стоянке в компании двух ровесников и один раз легонько ударяю по клаксону.

Мишаня бежит, на ходу стягивая с плеч лямки портфеля.

Пока он забирается в машину, слежу за ним в зеркало заднего вида, надеясь, что его возня не разбудит сестру.

Она спит в своем кресле, прикрытая розовым пледом, и ее крошечный фейс в капюшоне комбинезона выглядит безмятежным. Не знаю точно, когда она отключилась, кажется, минут через пятнадцать после того, как мы отъехали от дома.

Ей год и месяц, я пока затрудняюсь понять, на кого она похожа. Кажется, ни на одного из нас.

– Привет, академик, – Романов протягивает ему руку, развернувшись в своем кресле.

– Привет, – сын пожимает его ладонь, быстро стащив свою перчатку.

Подавшись к сестре, заглядывает под ее капюшон, в ответ на что она открывает глаза.

– Блин… – бормочу.

– Катя проснулась… – сообщает Миша.

– Мне катапультироваться? – интересуется Саня.

– Не знаю, – улыбаюсь я. – Щас посмотрим…

Ее глаза вращаются, хлопают веками. Маленький рот серьезный, брови хмурятся. Миша берет с сиденья пластиковый кубик и вручает сестре. Не издавая ни звука, она забирает его и тянет ко рту.

Кажется, пронесло, потому что вместо того, чтобы оглушить нас всех ревом, она принимается грызть свой кубик.

Моя дочь не была запланированным явлением, скорее уж случайностью, и эта случайность – главное событие моей жизни за последние годы. Событие, которое урегулировало во мне все оставшиеся душевные разногласия, будто недостающий пазл встал на свое место, делая меня абсолютно уравновешенным со всех сторон.

– Как иногда приятно послушать тишину, – хмыкает Саня.

Здание городской администрации показывается по правую от меня руку. Приняв к обочине, включаю аварийку и жму Романову пять, прощаясь.

– На Новый год планы есть? – спрашивает перед тем, как выйти из машины.

– Нет, – отвечаю.

– Тогда на связи.

Выходит, осторожно хлопнув дверью.

Опять возвращаюсь на дорогу и протягиваю двести метров вперед, после чего сворачиваю к старому городскому универмагу, напротив которого паркуюсь, но Оля появляется из дверей своего офиса до того, как успеваю закончить маневр, поэтому выкручиваю руль, выгоняя машину из кармана.

На ней куртка с капюшоном, который наброшен на голову. Она обходит капот, и я жду, пока сядет в машину, обдавая нас всех запахом своих сладких духов.

Под капюшоном ее волосы собраны в высокий хвост, открывая мне вид на слегка округлившиеся щеки с плавными линиями. Она немного психует, потому что после Кати не может сбросить лишний вес. Я нихрена лишнего у нее не замечаю, наоборот, в последние годы я немного еду крышей на фоне своего желания заниматься с Олей сексом. Мы оба едем на этом фоне, и сидящее за моей спиной годовалое «явление» – результат случайного залета. В тридцать пять это как-то несолидно, но об этом, кроме нас с Олей, никто не знает.

Заняв место, которое десять минут назад освободил ее брат, она стряхивает с капюшона мелкие снежинки.

– Привет… – она смотрит за мое кресло, туда, где сидит наша дочь.

– У меня по физкультуре «пятерка», – сообщает ей Мишаня.

– Молодец, – Оля переводит глаза на меня.

Рождение дочери нас обоих апгрейдило. Это что-то неуловимое. Только между нами. Наши жизненные скорости синхронно изменились. Замедлились, будто у нас обоих есть все, что нужно, чтобы никуда не спешить. Может быть, это временно, а может быть и нет. Я не могу предвидеть любой нюанс своей жизни и заглянуть за каждый угол, но конкретно в этом времени и месте пространства – у меня все в полном порядке.

Встречаюсь с Олей глазами.

У моей жены свой бизнес, и он успешный. Не могу сказать, что здесь обошлось без меня, но все же мой вклад не настолько существенный, чтобы делать меня героем года. У ее подруги хватка, как у бульдога, так что они раскачали бы свой бизнес даже в том случае, если бы им ставили палки в колеса.

Она подается вперед, и ее ладонь ложится на мою грудь между полами расстегнутой куртки. Обнимаю рукой Олины плечи, притягивая их к себе, и опускаю подбородок, ожидая, когда ее губы коснутся моих.

– Привет, – шепчет, оставляя быстрый поцелуй на шее под подбородком.

– Домой? – трусь губами о ее лоб.

Мы вернулись в наш дом сразу после ремонта, но это не стало дежавю. Кажется, мы окончательно закрыли тему своего развода в тот день, когда второй раз обеспечили паспорта штампами.

– У меня глаза слипаются, – бормочет Оля. – Если я опять беременна, я тебя убью.

Твою мать…

Content

Мария Летова
Сопротивляйся

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 36

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

ЭПИЛОГ