Владимир Колганов

Превратности культуры

Глава 1. В чём смысл?

Наши далёкие предки не смогли бы выжить без пищи и воды, ну а мы, находясь на более высоком уровне развития, не представляем себе жизнь без того, что называется культурой. Прийти с работы домой и после ужина уткнуться носом в телевизор – ну как нам обойтись без этого? А если на сон грядущий почитать какую-нибудь книгу – сморит уже после двух страниц, не надо даже принимать снотворное. Словом, не будь в нашем распоряжении достижений нынешней культуры, жизнь стала бы совсем невыносимой! Однако мало кто задаёт себе вопрос: какой смысл мы вкладываем в слово «культура»?

Сведущие люди утверждают, будто это понятие слагается из трёх составляющих: жизненные ценности, нормы поведения и артефакты, иными словами, то, что создано руками человека. Вроде бы нет оснований, чтобы возразить, однако что-то смущает в таком определении. Допустим, спросят: хочешь стать культурным в том самом «триедином» смысле? А я не знаю, что сказать, поскольку идея почему-то совсем не впечатляет – всё слишком казённо и уныло. Поищем, чем порадуют великие мыслители.

В 1999 году Дмитрий Лихачёв предложил такое толкование этого понятия:

«Культура – это то, что в значительной мере оправдывает перед Богом существование народа и нации».

Конечно, оправдываться перед Богом всем нам предстоит, поскольку вовсе безгрешных не бывает. Но чтобы этим занялась сама культура – это уже чересчур, ей и без того забот хватает. Попробуем перефразировать: Бог готов простить народу все прегрешения, если народ обладает достаточно высокой, по мнению Всевышнего, культурой. Окажись я на минуточку не месте Бога, ни за что бы не простил!

А вот отрывок из книги «Недовольство культурой»:

«Слово "культура" обозначает всю сумму достижений и учреждений, отличающих нашу жизнь от жизни наших животных предков и служащих двум целям: защите людей от природы и урегулированию отношений между людьми».

Допустим, защитила. Допустим, как-то изловчилась и урегулировала. И всё? Такой культурой и я был бы недоволен не меньше, чем психоаналитик Зигмунд Фрейд, автор цитируемого трактата. Впрочем, сто лет назад могло быть и весьма своеобразное восприятие культуры.

Более основательно подошёл к решению этой проблемы Альберт Швейцер в книге «Упадок и возрождение культуры», написанной в 1923 году:

«Что такое культура? Этот вопрос должен бы давно волновать человечество, считающее себя культурным человечеством. Но, как ни странно, в мировой литературе никто до сих пор, собственно, не ставил такого вопроса и тем более не пытался ответить на него. Считалось, что незачем определять существо культуры, поскольку она сама налицо. Когда же этот вопрос всё-таки затрагивался, его со ссылкой на историю и современность объявляли уже давно решённым. Однако сегодня, когда сами события с неумолимостью ведут нас к осознанию того, что мы живём в условиях опасного смешения элементов культуры и бескультурья, нам надлежит – хотим мы того или нет – попытаться определить сущность подлинной культуры».

Давно пора! Посмотрим, в чём видит предназначение культуры прославленный геолог, немало времени посвятивший философии:

«В наиболее общих чертах культура – это прогресс, материальный и духовный прогресс как индивидов, так и всевозможных сообществ. В чём он состоит? Прежде всего в смягчении как для тех, так и для других борьбы за существование. Создание максимально благоприятных условий жизни – таково требование, необходимое и само по себе, и в интересах духовного и нравственного совершенства индивида, которое является конечной целью культуры».

Возможно, здесь неточный перевод, однако прогресс ассоциируется у нас с неким процессом, а культура – это данность, и что будет с ней через десять, а тем более через сто лет, никому знать не дано. Вот и «смягчение борьбы за существование» звучит весьма неубедительно, поскольку иногда требуется ужесточение борьбы, если поставлена цель достижения всеобщего блага, например, в борьбе с глобальным катаклизмом, со стихией. А уж благоприятные условия жизни даже не стоит обсуждать – сначала надо понять, зачем живём, иначе целью может стать комфортабельное прозябание. Вряд ли это нас устроит.

Но Швейцер продолжает:

«Наше время, со столь характерным для него бездумьем, пришло к убеждению, что культура состоит преимущественно в научно-технических и художественных достижениях и может обойтись без этики или ограничиться её минимумом».

Вот с тем, что без этики никак не обойтись, нужно согласиться, поскольку сведение культуры к упомянутым достижениям выхолащивает само это понятие. Впрочем, чёткого определения культуры у Швейцера мы так и не нашли. Но вот вроде бы забрезжило – у Фрэнсиса Фукуямы в книге «Конец истории» целых два определения:

«Культуры, в некотором смысле, возникают из способности оценивать: сказать, например, что человек, уважающий старших, – человек достойный или что человек, поедающий нечистых животных вроде свиней, достойным не является».

Не представляю, что может возникнуть из способности оценивать – разве что толстенный талмуд под названием «Пособие для изучающих основы аудита» или многотомник «История искусства», не более того. Читаем дальше:

«Чувство национальной идентичности, религия, социальное равенство, склонность к образованию гражданского общества и исторический опыт наличия либеральных институтов – вместе и составляют культуру народа».

Ну вот зачем Фукуяма пытается кастрировать культуру? Если искусство для него не представляет ценности, грешно навязывать свой убогий вкус остальному человечеству!

Чтобы не растекаться мыслью по древу слишком долго, остановлюсь на таком определении: культура – это духовная основа любой цивилизации. Весьма популярное ныне понятие «материальная культура» будем рассматривать всего лишь как некое приложение, без которого достоинства и недостатки культуры не вполне очевидны. В самом деле, мысль существует сама по себе, но с первого раза не до каждого дойдёт, поэтому для удобства восприятия желательно иметь под рукой книгу или некое компактное устройство, ставшее материальным воплощением той самой мысли. То же относится и к музыке – мелодию можно напеть, однако не все обладают музыкальным слухом, так что без ноутбука со стереофоническими колонками никак не обойтись. Казалось бы, живопись не укладывается в эту «схему», но даже если живописное полотно утрачено, возможности современной фотографии помогут сохранить это культурное достояние для грядущих поколений.

Итак, спасибо всем, кто делает нашу культуру видимой, слышимой, порою даже осязаемой, иначе может возникнуть сомнение в том, что она есть.

Глава 2. Тонкая оболочка

Немецкий философ Фридрих Ницше в сборнике изречений «Злая мудрость» дал такое определение термину «культура»:

"Культура – это лишь тоненькая яблочная кожура над раскалённым хаосом".

Весьма образно, даже витиевато, но очень непросто для понимания, поскольку допускает слишком много толкований. Если «раскалённый хаос» – это то, что происходит на Земле, со всеми опасностями, которые подстерегают нас на каждом шагу, тогда намёк понятен. По мнению Ницше, культура не способна предотвратить трагедию – скорее уж она сама сгорит в огне или, в лучшем случае, скукожится, превратившись в нечто, лишь отдалённо напоминающее ту культуру, которой мы до недавнего времени гордились. Можно также допустить, что это кожура от яблока, которое по неосторожности вкусили Адам с Евой, и началось такое, чего даже Господь Бог не мог вообразить! Есть и другое толкование: представим, что некто в своём озлоблении на весь мир дошёл до такого состояния, когда ему чудится то, чего на самом деле нет – то есть культура есть, но к кожуре она не имеет никакого отношения.

Ницше оказался не одинок в своём скепсисе по отношению к достоинствам культуры. Альберт Швейцер даже разглядел признаки упадка:

«Мы живём в условиях, характеризующихся упадком культуры. И не война создала эту ситуацию – она сама есть лишь её проявление. Всё, что было духовного в жизни общества, воплотилось в факты, которые в свою очередь оказывают теперь отрицательное воздействие на духовное начало. Взаимодействие между материальным и духовным приняло роковой характер».

Судя по всему, речь идёт о потребительской культуре, когда в погоне за тем, что большинство людей воспринимает как необходимое условие комфортного существование, предан забвению смысл нашего пребывания на Земле. Не углубляясь в дебри философии, скажу только, что негоже уподобляться некоему организму, служащему для получения удовольствий и переваривания пищи. Если отбросить частности вроде автомобилей, микроволновок и айфонов, жизнь такого «организма» мало чем отличается от бытия инфузории-туфельки, которая размножается, ничуть не задумываясь – для чего?

По мнению Швейцера, вина за то, что происходит, лежит и на философах:

«На стыке столетий под самыми различными названиями вышел в свет целый ряд сочинений о нашей культуре. Словно по какому-то тайному мановению, авторы их не старались выяснить состояние нашей духовной жизни, а интересовались исключительно тем, как она складывалась исторически… Никто, однако, не удосужился установить компоненты нашей духовной жизни. Никто не проверил, насколько благородны идеи, движущие ею, и насколько она способна содействовать подлинному прогрессу… В результате мы переступили порог столетия с непоколебленными фантастическими представлениями о самих себе».

Этому не стоит удивляться. Если общество при активной поддержке своих вождей нацелено на получение удовольствий, зачем нужна такая тонкость как благородная идея? То есть декларировать идеи можно, даже самые фантастические, однако необязательно воплощать их в жизнь. Ну а с тем, к чему всё это приведёт, пусть разбираются будущие поколения – если люди в той или иной степени счастливы сейчас, зачем задумываться о том, что будет завтра? Вот такая философия и доминирует в «культурном» обществе.

О поисках удовольствий, о наслаждении прекрасным писал и Зигмунд Фрейд:

«Жизненное счастье ищут преимущественно в наслаждении прекрасным, где бы оно ни представало перед нашими чувствами или нашим рассудком, – красота человеческих форм и жестов, природных объектов или ландшафтов, красота в художественных или даже в научных творениях… Польза прекрасного не слишком ясна, его культурная ценность тоже не очевидна, и всё же без него культуре не обойтись».

Ну как же не ясна? Психоаналитик должен знать, что жизнь человека невозможна без положительных эмоций – иначе хоть в петлю лезь, спасаясь от депрессии. Красота и есть один из источников получения удовольствий – нельзя же ограничиваться только плотскими утехами, возводя их в абсолют. Так что Фрейд категорически не прав, сомневаясь в ценности прекрасного! Что же до того, что некая «культурная ценность» не очевидна, тут нужно согласиться, но об этом речь будет впереди.

С влиянием прекрасного на нашу жизнь мы вроде бы разобрались – оно даёт позитивные эмоции, но вот способна ли на это современная культура? Фрейд полагает, что культура ложится тяжким бременем на плечи человека и способна нанести ему психическую травму:

«Большую часть вины за наши несчастья несёт наша так называемая культура… Обнаружилось, что человек невротизируется, ибо не может вынести всей массы ограничений, налагаемых на него обществом во имя своих культурных идеалов».

Конечно, кто-то нервничает из-за того, что, по его мнению, слишком долго не загорается зелёный сигнал светофора, однако разумный пешеход должен понимать, что правила дорожного движения придуманы для его же блага – не дай Бог, он пойдёт на красный свет, тогда может случиться кое-что гораздо хуже «невротизации», так беспокоящей психолога. Те же соображения справедливы, если речь идёт об общественной морали, об искусстве: соблюдая принятые правила, мы избегаем конфликта с обществом, который чреват массой неприятностей для нас. Впрочем, если хватит сил, чтобы что-то изменить в общественном устройстве и в культуре, – тогда ноутбук, кисть, перо или микрофон вам в руки, а вдобавок пожелание, чтобы в итоге обошлось без невротических последствий.

Как ни странно, за полвека до Фрейда свою озабоченность непереносимой тяжестью культуры высказывал и Фридрих Ницше в книге «Человеческое, слишком человеческое». Странно то, что психоаналитик почти дословно повторяет суждения философа, однако ни тот, ни другой не в состоянии отнестись критически к своим словам. Вот что пишет Ницше:

«Совокупность ощущений, знаний, опытов – словом, вся тяжесть культуры настолько возросла, что чрезмерное раздражение нервных и умственных сил является всеобщей опасностью; более того, культурные классы европейских стран сплошь неврастеничны, и почти каждая более многочисленная семья в них в лице одного из своих членов приблизилась к безумию».

На самом деле, проблема не в тяжести культуры, а в том, что некоторые люди по тем или иным причинам не готовы к её восприятию. Тут и недостатки воспитания в семье, а уж о том, чему нас учат в школе, даже не стоит говорить, поскольку об этом сказано немало – система образования пытается сделать из людей послушных недоумков, и далеко не всем удаётся избежать прискорбных последствий такого квазиобучения. В итоге и случится так, что «в семье не без урода».

Об этих людях Ницше написал в книге «Так говорил Заратустра»:

«У них есть нечто, чем гордятся они. Но как называют они то, что делает их гордыми? Они называют это культурою, она отличает их от козопасов… Посмотрите же на этих лишних людей! Они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов: культурой называют они свою кражу – и всё обращается у них в болезнь и беду!».

Сильно сказано! Но становится немного страшновато… А что если их будет подавляющее большинство? Тогда несколько изобретателей и мудрецов могут не справиться со своей задачей. Ещё более страшно то, что недомыслие может превратиться в нечто худшее – чтобы сохранить своё место в обществе, эти люди пойдут на преступление. Вот отрывок из книги Ницше «Странник и его тень»:

«Все преступные люди отодвигают общество на более низкую ступень культуры, чем та, на которой оно находится: они влияют регрессивно. Стоит только вспомнить о тех орудиях, которые общество создаёт и поддерживает ради самозащиты – искусную полицию, тюремщиков, палачей; причём не следует забывать и публичных обвинителей и адвокатов… Меры, принимаемые обществом для самозащиты и его месть никогда не удастся облечь в тогу невинности. И всё развитое человечество скорбит каждый раз, когда общество в своих целях пользуется человеком как средством и приносит его в жертву».

И всё же не стоит отождествлять общество с теми, кто получил возможность им «рулить». Есть немало людей, способных внести позитивный вклад в культуру – иногда им это даже позволяют. Однако возникает подозрение, что таких людей всё меньше остаётся. К этому выводу пришёл и Ницше в книге «К генеалогии морали»:

«Если принять за истину то, что во всяком случае нынче принимается за "истину", а именно, что смыслом всякой культуры является выведение из хищного зверя "человек" некой ручной и цивилизованной породы животного, домашнего животного, то следовало бы без всякого сомнения рассматривать все те инстинкты реакции и ressentiment [ожесточения], с помощью которых были окончательно погублены и раздавлены благородные поколения со всеми их идеалами, как собственно орудия культуры; из чего, разумеется, не вытекало бы ещё, что носители этих инстинктов одновременно представляли саму культуру».

Здесь Ницше снова излагает свою мысль несколько витиевато, но смысл понятен: «культурные ценности» нам навязывают те, кто по своему уровню нравственного и интеллектуального развития нередко оказываются гораздо ниже «изобретателей и мудрецов».

Примерно о том же Ницше пишет и в книге «Человеческое, слишком человеческое»:

«Признаком высшей культуры является более высокая оценка маленьких, незаметных истин, найденных строгими методами, чем благодетельных и ослепительных заблуждений, обязанных своим происхождением метафизическим и художественным эпохам и людям. Первые непосредственно встречаются насмешкой, как будто не может быть и речи об их равноценности последним: ведь по сравнению с блеском, красотою, упоительностью и, быть может, благодетельностью последних они кажутся такими скромными, простыми, трезвыми и, по-видимому, даже наводящими уныние. Однако добытое упорным трудом, достоверное, длительное и потому полезное для всякого дальнейшего познания есть всё же высшее».

Увы, ослепительных заблуждений слишком много для того, чтобы можно было надеяться на возрождение культуры – пока с этой «макулатурой» разберёшься, целый век пройдёт. Да и никто не даст подвергнуть осуждению или осмеянию ослепительное. Примером могут служить и певцы, собирающие на концертах целые орды из своих преданных поклонников, и плодовитые писатели, неведомо как сделавшие себе имя, и псевдофилософы, журналисты, политологи, все «достоинства» которых сводятся к тому, что они славят власть в любых её проявлениях. Ну а тем, кто не вписывается в эту «пастораль», приходится как-то выживать.

В числе тех, кого встречают в лучшем случае с насмешкой, оказался Йохан Хейзинга, голландский философ первой половины прошлого века – за негативные отзывы о нацизме и антисемитизме его отправили в концлагерь в 1942 году. Вот что он писал о состоянии культуры в книге с весьма замысловатым названием – «В тени завтрашнего дня. Диагноз духовного недуга нашего времени»:

«Настроения грозящей миру гибели, прогрессирующего разложения культуры стали повсеместными сравнительно недавно. Большинству людей основания для подобных мыслей дал экономический кризис, который они испытали на собственной шкуре… Неколебимый культурный оптимизм остаётся теперь уделом либо тех, кому недостаёт проницательности понять, в чём беда нынешней культуры и, значит, они сами втянуты в процесс её фальсификации, либо тех, кто полагает, что благодаря своей спасительной общественной или политической доктрине держит будущее культуры в своих руках, дабы затем осчастливить обделённое человечество».

Со времени написания книги прошло более восьмидесяти лет, но мысли автора по-прежнему актуальны. Причиной этому стала чем-то схожая ситуация – германские нацисты пришли к власти в 1933 году, и вот теперь стараниями Запада эта зараза снова выползла наружу. В Европе и за океаном теперь правят оптимисты, которым не хватает ума понять, что проповедуемые ими «культурные ценности» ведут мир к катастрофе. Им подпевают те, кто хорошо устроился при власти, и потому они будут защищать фальсифицированные идеалы любой ценой.

Можно ли предотвратить разложение культуры? Вот что писал об этом Хейзинга:

«В первую очередь культура требует известного равновесия духовных и материальных ценностей. Это равновесие создаёт предпосылки для развития такого состояния общества, которое оценивается всеми как нечто большее и высшее, чем простое удовлетворение голой нужды или откровенного властолюбия».

В самом деле, в обществе потребления духовные ценности отходят на второй план, а превалирует жажда власти и обогащения как непременное условие жизненного успеха. Попробуйте убедить этих людей в необходимости соблюдения равновесия между духовным и материальным – вас высмеют или пошлют ко всем чертям! Но Хейзинга вроде бы ещё надеялся на что-то:

«Направлена культура всегда на какой-то идеал, а именно на идеал, выходящий за рамки индивидуального, на идеал сообщества. Идеал может быть самого разного рода… – чисто духовным… общественным… экономическим… Для носителей культуры идеал всегда означает "благо"…»

Казалось бы, если общество действует во благо, можно быть спокойным хотя бы за ближайшее будущее. Но не всё так просто:

«Жажда блага, движущая каждым сообществом и каждым отдельным человеком, принимает сотни форм. Каждая группа стремится к своему собственному благу, без того, чтобы эти частные, групповые стремления к благу сливались в единый, превосходящий всё и вся идеал».

Вот вам и развязка этой «благостной» истории – надежды рухнули, поскольку было бы наивно рассчитывать на то, что когда-нибудь появится некий единый, всеобщий, всеохватывающий идеал. Разве что его станут навязывать под страхом смертной казни – такие попытки предпринимались в Северной Африке и на Ближнем востоке, но, к счастью, они пока не принесли успеха заокеанским «идеологам».

Но что-то же должно объединять людей помимо того, что навязывается силой. По мнению философа, выбор не велик, да и тот он ставит под сомнение:

«Термины, связующие воедино все современные культурные устремления, можно найти только в ряду «благоденствие, могущество, безопасность» (мир и порядок тоже входят в этот ряд) – все эти идеалы больше годятся, чтобы разделять, а не объединять… Эти идеалы были знакомы уже пещерным людям».

За примерами далеко ходить не надо. Один из принципов управления людьми и целыми государствами хорошо известен с давних пор – divide et impera, то есть «разделяй и властвуй». Логика этого принципа проста – нужно использовать противоречия между объектами управления, препятствовать их консолидации, добиваться распада добровольных объединений, тогда и людьми, и государствами гораздо легче управлять. Распад Югославии и СССР – примеры реализации этого принципа заокеанскими правителями.

Тут самое время привести слова Зигмунда Фрейда из книги «Недовольство культурой»:

«Агрессивное стремление является у человека изначальной, самостоятельной инстинктивной предрасположенностью. В ней культура находит сильнейшее препятствие… Роковым для рода человеческого мне кажется вопрос: удастся ли – и в какой мере – обуздать на пути культуры влечение к агрессии и самоуничтожению, ведущее к разрушению человеческого сосуществования?»

Проблема в том, что агрессивные намерения искусно маскируются – современные варвары всё чаще надевают маску миротворцев. Вот и американские политики не переставая нам твердят о необходимости установления мира и порядка. Этой проблемой был озабочен Генри Киссинджер, о чём он написал в своей книге «Мировой порядок», изданной в 2014 году:

«Если порядок не будет установлен, обширные территории могут оказаться во власти анархии и экстремизма, неумолимо проникающих в другие регионы. Именно поэтому насущным является формирование нового регионального порядка – это задача Америки и прочих стран, обладающих глобальным видением».

Кто будет определять «прочих» счастливчиков и выдавать соответствующий сертификат – это политолог оставил за скобками. Скорее всего, такую тяжкую обязанность возьмут на себя Соединённые Штаты, как безусловный лидер в установлении миропорядка – в этом не переставали нас убеждать и Бжезинский, и его коллега Киссинджер.

Но есть и ещё одно проявления агрессивности, заложенное в американскую культуру изначально, со времён борьбы за независимость и покорения Дикого Запада – это право граждан на владение оружием. Такое право с 1791 года закреплено во второй поправке к Конституции США, а первоначальный его смысл состоял в обеспечении готовности ополчения к отражению угрозы нападения на Америку. В 2008 году Верховный суд США в своём постановлении пояснил, что оружие предназначено для самообороны, для защиты своего жилища. Однако на деле получается иначе – жертвами вооружённых маньяков то и дело становятся ни в чём не повинные люди, граждане Соединённых Штатов.

Время от времени федеральные власти США пытаются ограничить или запретить продажу оружия, но этому препятствует мощное оружейное лобби в Конгрессе – и впрямь, нельзя же запрещать то, что приносит прибыль. Вслед за американским президентом признаётся в своём бессилии и психолог Рон Астор, который в течение многих лет изучал проблему насилия в американских школах:

«Мы достигли критической точки насыщения в отношении инцидентов с применением оружия и массовыми жертвами, и это стало частью того оцепенения и замешательства, которые мы ощущаем. Но нельзя сказать, чтобы мы смирились. Проблема в том, что мы не понимаем, что делать с тем моральным возмущением, которое есть у каждого из нас».

В те годы, когда Хейзинга писал свою книгу, о лидерстве такой страны, как США, не мечтали даже в Вашингтоне, но словно предчувствуя надвигавшуюся на мир беду, Хейзинга делает весьма пессимистичный вывод:

«Существует ли в современном мире, на Западе или на Востоке, то равновесие между духовными и материальными ценностями, которое мы приняли за важнейшее условие культуры? Вряд ли возможно ответить на сей вопрос утвердительно… Диспропорция между совершенным аппаратом производства и возможностью применять произведенное на пользу людям, перепроизводство в соседстве с нуждой и безработицей – всё это едва ли оставляет место для понятия равновесия, для мыслей о равновесии».

И впрямь, о каком равновесии между духовным и материальным можно мечтать, если человек, вооружённый бомбой или винтовкой с лазерным прицелом, способен по собственному усмотрению уничтожить то, что создано природой и руками других членов общества? А между тем, нередко преступник остаётся безнаказанным.

В отличие от других мыслителей прошлых лет Зигмунд Фрейд сохранял надежду на то, что всё как-нибудь устроится:

«Когда мы справедливо обвиняем наше нынешнее состояние культуры в том, что оно не благоприятствует нашим требованиям счастья, что оно приносит бесчисленные страдания, каковых, наверное, можно было бы избегнуть, когда мы с беспощадной критикой обрушиваемся на её несовершенства, мы имеем на то полное право и не выказываем себя врагами культуры. Мы должны ждать таких изменений нашей культуры, которые способствовали бы лучшему удовлетворению наших потребностей и сделали бы ненужной эту критику».

Ну, ждать так ждать. Это право любого человека – ждать, когда сбудется само собой…

А в заключение этой главы поясню, почему так её назвал. «Тонкая оболочка» – это носители подлинной культуры, которые пытаются удержать от саморазрушения мир, в котором мы живём. В качестве аналогии приведу пример «из жизни фруктов»: яблоко без кожуры обречено на загнивание.

Далее будем разбираться в том, насколько успешно «оболочка» справляется со своей задачей.

Глава 3. Спрос рождает предложение

Анализ состояния литературы начнём с эссе Шарля Бодлера «Об искусстве», опубликованном в середине XIX века. Вроде бы за прошедшие годы многое должно было измениться, но нет – кое-что из того, о чём он написал, актуально и для наших дней:

«Среди публики, да и среди художников встречаются люди, которые, посещая Лувр, торопливо проходят мимо множества весьма интересных, хотя и второстепенных полотен, даже не удостаивая их взглядом, и замирают перед какой-нибудь картиной Тициана или Рафаэля, особенно из числа тех, которые больше других популяризированы литографией. Уходя, они с удовлетворением думают: "Этот музей я знаю". К тому же разряду принадлежат люди, которые, прочитав когда-то Боссюэ и Расина, воображают, будто знают историю литературы».

По сути, в этом отрывке речь идёт не об искусстве, но лишь о той публике, стараниями которой один автор становится знаменитым, а другой пропадает в неизвестности. Не имея способностей к восприятию культурного достояния, люди судят об искусстве на основе кем-то где-то высказанного мнения – желательно, чтобы этот человек обладал авторитетом в определённых кругах. Именно так бездарные писатели приобретают популярность, ну а издательства в погоне за прибылью вынуждены потакать вкусам публики.

Схожие мысли высказал Фридрих Ницше в книге «Человеческое, слишком человеческое»:

«Всегда должны будут существовать плохие писатели, ибо они соответствуют вкусу людей неразвитого, незрелого возраста; последние тоже имеют свои потребности, как и зрелые люди. Если бы человеческая жизнь продолжалась дольше, то число зрелых личностей преобладало бы над числом незрелых или по меньшей мере равнялось бы ему; теперь же значительное большинство умирают слишком молодыми, т.е. всегда существует гораздо больше неразвитых интеллектов с плохим вкусом. И они, кроме того, жаждут удовлетворения своих потребностей с большей страстностью, присущей юности, – и добиваются для себя плохих авторов».

К счастью, со времени написания цитируемой книги продолжительность жизни увеличилась, однако это дела не меняет – публика по-прежнему предпочитает авторов, соответствующих интеллекту не вполне «созревшего» большинства, и пока не наступит желанная пора созревания, ситуация в корне не изменится.

Так неужели перспективы столь безрадостны? Ведь для созревания потребуются не годы, а десятилетия! Тут возникает замкнутый круг: незрелая публика возводит на пьедестал плохих авторов, а те в свою очередь способствуют падению интеллектуальных способностей читателя до уровня подростка. Чтобы разорвать этот порочный круг, не обойтись, как ни странно это прозвучит, без вмешательства государства или хотя бы лиц, причастных к деятельности органов публичной власти.

В прежние времена нельзя было добиться признания у публики, не подыскав себе влиятельного покровителя. К примеру, Борис Пильняк сподобился завести знакомство с Луначарским, а Юрия Германа надоумили обратиться к Горькому, и случилось так, что молодой журналист чем-то приглянулся пролетарскому писателю. Впрочем, теперь каждый человек, имеющий под рукой компьютер, подключенный к интернету, мнит себя писателем, так что облечённых властью благодетелей на всех, увы, не хватит. Даже если чиновники Минкульта в качестве дополнительной нагрузки станут рецензировать книги непризнанных писателей, это делу не поможет. Тут прежде всего нужно отделить мух от котлет. Не хотелось бы сравнивать книгу с прожаренной котлетой, хотя иной раз так оно и есть, но сиюминутная прибыль и литература – понятия несовместимые. Задачей литературы является повышение интеллектуального и нравственного уровня читателей, что не исключает получения удовольствия в процессе чтения, и если государство не возьмёт издание книг в свои руки, последствия будут самыми плачевными.

Многие мне возразят, припомнив роль всемогущего РАПП или Главлита, но вот что странно – в те времена вышло в свет немало произведений, авторы которых принесли славу отечественной литературе: Юрий Олеша, Андрей Платонов, Михаил Булгаков, Юрий Трифонов, Валентин Распутин, Виктор Астафьев… А кого из нынешних можно поставить в этот ряд? И это при том, что цензура вроде бы отсутствует. «Вроде бы» – это потому, что каждый владелец издательства имеет право «не пущать», если идейная направленность произведения не соответствует его политическим взглядам. Вот и получается, что вместо одного Главлита мы имеем несколько десятков. Казалось бы, можно надеяться на некоторое разнообразие издаваемой литературы, но если во главу угла поставлена прибыль, результат предельно ясен – по сути, все издательства потчуют читателя «фастфудом» и даже если предлагают «лососину», она оказывается «не первой свежести».

Пока ещё сохраняется надежда на перемены к лучшему, ещё можно кое-что спасти, хотя претензии к качеству литературных произведений высказывались с тех пор, как книгоиздание было поставлено на поток. В 1892 году немецкий писатель Макс Нордау опубликовал книгу под названием «Вырождение» – в ней речь идёт о кризисе культуры на рубеже двух веков. Конечно, время было другое, да и представления Нордау об устройстве мира существенно отличались от того, что стало вполне привычным для большинства из нас, но в его книге есть немало мыслей, наблюдений, которые актуальны и в нынешние времена:

«Вчера они ещё были реалистами или порнографами, сегодня они уже – символисты или декаденты. Они так же легко пишут религиозные сказания, как и исторические романы, приключения, трагедии или деревенские рассказы, смотря по тому, на что есть требование со стороны критики и публики. Эти господа, составляющие, как я уже неоднократно указывал, громадное большинство представителей умственного труда, следовательно, и членов разных модных кружков и кучек, конечно, совершенно здоровы, хотя они и стоят на очень низкой ступени развития».

Желание любым способом привлечь к себе внимание публики заставило многих порвать с традиционными направлениями в искусстве, но и это ещё не всё. Главная причина состоит в отсутствии таланта, в неспособности создать нечто достойное внимание просвещённой публики – владение ремеслом не даёт права считать себя художником в высоком смысле этого слова. Впрочем, прав Нордау – истеричная толпа готова возвести на пьедестал любого бездаря, который понравится по каким-то неизвестным нам причинам.

А вот французский психиатр Бенедикт Морель видел причину истерии в отравлении организма – злоупотреблении алкоголем и пр.:

«Вырождение, хотя бы оно было вначале весьма несложно, заключает в себе такие наследственные элементы, что человек, поражённый им, становится всё более неспособным исполнять своё предназначение и что умственный прогресс, заторможенный уже в его личности, подвергается опасности и в лице его потомства».

Может быть, и так, однако трезвость не гарантирует наличие таланта. Впрочем, Нордау смотрит шире – он видит первопричину в переутомлении продуктами цивилизации, в перенапряжении нервной системы, истощении сил:

«Истерия и вырождение существовали всегда; но в прежнее время они проявлялись в единичных случаях и не имели большого значения для жизни всего общества. Только глубокое утомление, вызванное непосильными запросами, предъявленными человеческому организму внезапно нахлынувшими изобретениями и новшествами, создало благоприятные условия для чрезмерного развития и распространения этих болезней, угрожающих в настоящее время цивилизации».

Так что же, возвращаться в XVII век, когда жизнь была попроще? Возможно, так оно и будет, причём помимо нашего желания, в том случае, если не удастся реформировать систему образования, главная задача которой должна состоять в подготовке подрастающего поколения к восприятию нынешней усложнившейся реальности. Допустим, подготовят и возврата в Средневековье удастся избежать, но какую же участь Нордау напророчил литературе?

«Что же касается до будущего развития литературы и искусства, которым главным образом посвящено это исследование, то оно нам рисуется довольно ясно. Я воздержусь от искушения наметить слишком отдаленный период времени. В таком случае мне, может быть, удалось бы доказать или, по крайней мере, обосновать предположение, что в умственной жизни отдалённых веков искусство и поэзия займут очень скромное место».

Не вполне ясно, почему Нордау отделил литературу от искусства, а скромное место выделил поэзии, тут очевидно лишь одно – философ оказался прав, по крайней мере в том, что касается литературы. Впрочем, если отнести к понятию «литература» ту белиберду, которой заполнены полки книжных магазинов, тогда возникает повод для сомнений. Словно бы предвидя мой вопрос, Нордау всё толково разъясняет:

«Фанатическим последователям психопатически модных течений в искусстве и литературе, которые, не будучи сами психически больны, тем не менее близки к сумасшествию, точно так же было бы бесполезно доказывать, что они увлекаются ерундой. Они этому не поверят».

Так оно и было – не поверили. А всё потому, что с модой не справится никто – модное течение унесёт, затянет в водоворот, и прости-прощай, философ. Но вот прошло сорок лет и о том же пишет Йохан Хейзинга:

«Существует сходным образом интеллектуальное перепроизводство, постоянно растущий поток напечатанных либо выброшенных в эфир слов и прямо–таки безнадёжная дивергенция мысли. Вокруг художественной продукции образовался порочный круг, внутри которого художник зависит от рекламы, то есть от моды, а та и другая зависят от коммерческой выгоды».

Сразу уточню, что, используя словосочетание «интеллектуальное перепроизводство», Хейзинга имел виду только всем известный факт, будто мысли возникают в голове. А уж умные или глупые мысли – это так и остаётся неизвестным, пока не дочитаешь книгу. Важнее то, что в своём предвидении перспектив развития искусства Хейзинга пошёл гораздо дальше Нордау, и тому есть объективная причина. Дело в том, что в конце XIX века кинематограф делал только первые шаги, но уже в тридцатые годы прошлого столетия можно было догадаться, к чему всё это приведёт:

«Сама драматургия почти целиком переносится во внешнюю зрелищность, а произносимое слово играет всего лишь вспомогательную роль. Искусство созерцания сведено теперь к умению быстро схватывать и понимать беспрерывно меняющиеся визуальные образы. Молодёжь приобрела такой необыкновенный синематографический взгляд, прямо-таки поражающий старшее поколение».

Сейчас это «умение схватывать» доведено у части публики до совершенства, и, чтобы не лишиться прибыли, продюсеры, театральные и кинорежиссёры вынуждены учитывать изменившиеся вкусы. Вот только к искусству это не имеет никакого отношения.

Но в чём причины кризиса литературы, первые признаки которого были обнаружены ещё в конце XIX века? На этот вопрос попытался ответить Дмитрий Мережковский в статье «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», опубликованной в 1893 году:

«Мы видим повсюду и во все века – в современном Париже, как во Флоренции XV века и в Афинах Перикла, и в Веймарском кружке Гёте, и в Англии в Эпоху Елизаветы, – мы видим, что нужна известная атмосфера, для того чтобы глубочайшие стороны гения могли вполне проявиться. Между писателями с различными, иногда противоположными темпераментами устанавливаются, как между противоположными полюсами, особые умственные течения, особый воздух, насыщенный творческими веяниями, и только в этой грозовой, благодатной атмосфере гения вспыхивает та внезапная искра, та всеозаряющая молния народного сознания, которой люди ждут и не могут иногда дождаться в продолжение целых веков».

Для начала внесём ясность в понятие «гений». Тут нам поможет психиатр Михаил Катунин – цитирую его слова по книге «Вообрази свой мир! Из жизни гениев и психов»:

«Не гений создаёт своё произведение, а потребители создают гения, как такового, другими словами: произведение создаёт гения, а не наоборот. То же самое произведение сегодня не будет иметь в себе ничего гениального, а завтра община сделает творца его гением».

Так что благоприятная атмосфера для творчества нужна, но гениальность не имеет к этому никакого отношения. Желающих «окунуться» в эту тему отсылаю к главе «Ученье – свет?». Ну а идея, которую Мережковский развивал в своей статье, сводится к критике окололитературного сообщества, пристанища «говорящих голов», способных лишь изрекать банальные мысли:

«Нигде, даже в России, не царствует такая скука, как в литературных кружках. Опять-таки, без всяких высших философских и политических соображений, просто кажется, что здесь нет жизни. Когда сразу из европейского воздуха, из атмосферы напряжённой деятельности и мысли перенесёшься в один из этих притонов скуки, в одну из несчастных петербургских редакций, с каким горьким недоумением слушаешь унылые разговоры унылых сотрудников. Если редакция легкомысленная, кажется, что попал в подозрительную справочную контору; если редакция серьёзная, чувствуешь себя в канцелярии среди чиновников».

Примерно такие же ощущения возникают иной раз, когда смотришь телеканал «Культура». Несколько лет назад была программа «Тем временем», которую вёл Александр Архангельский, – там вместо обсуждения серьёзных проблем культуры жаловались на трудности комплектования библиотек и тому подобное. Теперь примерно то же видим в программе «Агора» Михаила Швыдкого – как правило, собираются мало кому известные люди и говорят о том, что почти никому не интересно. Впрочем, возникает подозрение, что обсуждать серьёзные проблемы им просто не дают, но даже в тех редких случаях, когда разрешали, толку от таких разговоров – ноль!

В итоге с неизбежностью приходим к выводу, что отсутствие атмосферы, которая способствует созданию литературных произведений, – это следствие кризиса культуры, а не причина. Что же касается основной причины, то Мережковский сформулировал её так:

«Есть два средства овладеть вниманием толпы: во-первых, написать истинно гениальное произведение. Но на это способны один или двое в целом поколении, да и те работают почти всегда бескорыстно. Другое, столь же верное и более лёгкое: угождать низшим потребностям толпы. И чем ниже потребности, удовлетворяемые книгой, тем обширнее круг читателей, тем быстрее почти волшебное обогащение людей, продавших толпе даже самый крошечный талант… Никогда ещё русская литература, открытая всем ветрам, преданная всем вторжениям, затоптанная даже не демократической, а просто уличной толпою, не была так беззащитна перед грубым насилием нового, с каждым днём возрастающего денежного варварства, перед властью капитала».

Всё именно так, а в результате имеем ситуацию, которая описана в романе «Советник президента». Представьте, что президент России, пусть это будет некто Платов, с помощью машины времени переместился в 30-е годы прошлого столетия, чтобы встретиться с Булгаковым. И вот за чашкой чая они ведут неспешный разговор.

Булгаков всё собирался задать один вопрос, но вот, наконец, решился:

– Я хотел спросить, но никак не удавалось… Есть ли в вашей России писатели уровня Гоголя, Достоевского, Чехова, Толстого?

Платов задумался.

– Вы знаете, много их было и в Ленинграде, и в Москве, даже в Сибири талантливые литераторы появлялись. Но почему-то всё ограничилось примерно двадцатью годами, ещё в то время, когда существовал СССР. Ну а теперь… – Платов тяжело вздохнул. – Честно говоря, не знаю, что сказать. В наше время особенно популярно незатейливое чтиво. К примеру, дамские романы, детективы и фантастика. Вот и моя жена когда-то увлекалась, пока не разошлись.

– Ну а сами что-нибудь читаете?

– Ох, знали бы вы, сколько мне приходится читать! – рассмеялся Платов. – Докладные записки, сводки, сообщения, обзоры… Но если говорить о художественной литературе, то перечитываю классику.

– А современные писатели… Неужели таланты среди них перевелись?

– Тут дело вкуса…

– Однако вкус можно воспитать, причём и хороший, и дурной.

– И кто же способен воспитать у нашей молодёжи хороший вкус?

– Издатели, литературные критики…

– Это вряд ли, – усмехнулся Платов. – Видите ли, Михаил, у нас в стране рыночная экономика. Поэтому печатают то, что находит спрос. Ну а критики… Критики не критикуют, а только хвалят. Это и понятно, поскольку они живут на то, что платят им издатели.

– Не могу поверить, что до этого дошло.

– Увы, так и есть, причём не только здесь, в России, но и за её пределами.

– И вы спокойно об этом говорите?

– Я-то в чём виноват? Предлагаете мне самому писать романы и рецензии?

– Боже упаси!

Тут самое время привести фрагмент из книги Ницше «Человеческое, слишком человеческое»:

«Всё современное сословие литераторов стоит весьма близко к фельетонистам; это – "шуты современной культуры", которых можно оценивать более снисходительно, если считать их не вполне вменяемыми. Видеть в писательстве призвание жизни – в этом следовало бы усматривать особого рода помешательство».

Глава 4. Игра теней

От литературы плавно перейдём к музыке и живописи. У этих видов искусства есть нечто общее – игра звуков или цвета, а вот глубоких мыслей не найдёшь, и это делает их более популярными среди нынешней публики, с той оговоркой, что картину с собой в дорогу не возьмёшь, а вот с музыкой гораздо проще. Нередко и на улице, и в вагоне метро можно встретить людей, которые наслаждаются звуками, используя для этой цели наушники и смартфон. Впрочем, с появлением интернет-планшетов любой желающий может обозреть коллекцию Лувра или Третьяковской галереи за время поездки от «Котельников» до «Планерной».

Нет сомнения в том, что музыка и живопись будут жить в веках – в конце концов, уши и глаза для того нам и даны, чтобы использовать их по назначению, получая при этом приятные ощущения, если появится возможность. Однако представление о «приятности» может со временем меняться – нередко музыка воспринимается как сумбур, а живопись как безликая мазня. Здесь многое зависит не только от способности человека оценивать достоинства произведения искусства, но и от творцов – будут ли они угождать вкусам публики или увлечённые новаторством выйдут за пределы, которыми ограничено представление большинства людей о подлинном искусстве.

Увы, талантливых новаторов в искусстве гораздо меньше, чем тех, что без зазрения совести используют чужие достижения, копируя и слегка переделывая фрагменты картин и музыкальных произведений. Полю Гогену приписывают такую фразу:

«В искусстве есть только бунтари или плагиаторы!»

Если следовать этому определению и считать продукты мародёрства не имеющими отношения к искусству, тогда в Европе художников останется не более полутора десятков. Андрея Рублёва следует обвинить в подражании византийским мастерам, и даже Тициану, Рафаэлю, Рембрандту и Гойе не найдётся места в этом списке, поскольку они работали в традиционной для того времени манере письма – при большом желании их можно было бы обвинить в подражании друг другу и своим учителям. Нельзя назвать новаторами и русских передвижников – тогда останутся лишь Босх, Сезан, Моне, Матисс, Дега, Тулуз-Лотрек, Сёра, Ван Гог, Модильяни, сам Гоген, ну и конечно Дали и Пикассо. Впрочем, есть ещё «авангард», но это особый вид искусства, который не имеет отношения к живописи. Наиболее точное название – орнаментализм. Вот тут почётное звание новатора можно было бы присвоить едва ли не каждому, кто взял в руки кисть или мастихин в намерении доказать своё право на признание.

Наиболее успешным среди орнаменталистов стал Пабло Пикассо, однако совсем не тот, что знаменит своими работами «голубого» и «розового» периода. «Девочка на шаре» или «Любительница абсента» поначалу не привлекли должного внимания широкой публики – нужно было чем-то удивить, заставить задуматься о том, что же художник хотел сказать своей картиной, а ещё лучше – эпатировать зрителей, спровоцировать скандал. Пикассо добился своего, создав декорации балета «Парад» для труппы «Русский балет Дягилева» – за это газеты назвали художника «геометрическим мазилой и пачкуном». Росту популярности Пикассо способствовало и создание картины «Герника», посвящённой трагедии небольшого испанского городка, разрушенного немецкой и итальянской авиацией. Картина была написана за короткий срок, в мае 1937 года, по заказу республиканского правительства – её предполагали выставить в испанском павильоне на Всемирной выставке в Париже. Публика и критики встретили новое произведение Пикассо в штыки, но главное для успешного художника – всегда оставаться в центре всеобщего внимания.

Проблема заимствования в искусстве не нова, однако до сих пор не нашла своего решения. К примеру, в музыке ограниченное количество нот, гораздо больше мелодичных аккордов, но как их ни варьируй, нередко возникает ощущение, будто только что придуманную музыкальную фразу где-то уже слышал. Одно дело, если сочиняешь песню, чтобы спеть её друзьям, ну а когда она предназначена для широкой публики, тут каждый поступает, исходя из своего понимания морали.

Итак, музыка и живопись – это игра звуков или цвета, а результат воздействия на слушателя или зрителя зависит от таланта творца такой игры. Но если приоритет литературы в иерархии видов искусства не вызывает лично у меня сомнений, хотелось бы разобраться, как распределятся последующие места. Вот мнение Иммануила Канта, изложенное в книге «Критика способности суждения»:

«Музыка, поскольку она играет лишь ощущениями, займёт среди прекрасных искусств низшее место… В этом отношении изобразительные искусства превосходят её; ибо, вовлекая воображение в свободную и вместе с тем соответствующую рассудку игру, они одновременно заняты делом, создавая произведение, которое служит рассудочным понятиям длительно действующим… Эти два вида искусств идут совершенно различными путями: первый – от ощущения к неопределенным идеям; второй – от определенных идей к ощущениям. Последние производят длительное, первые – преходящее впечатление. Воображение может восстановить впечатление и находить в этом приятное развлечение; преходящие же впечатления либо сразу полностью исчезают, либо, если воображение непроизвольно их повторяет, они становятся скорее назойливыми, чем приятными».

С этим мнением можно согласиться хотя бы потому, что картина художника – это нечто большее, чем запечатлённое мгновение. К примеру, глядя на «Любительницу абсента» Пабло Пикассо, не просто наслаждаешься тем образом, который сотворил художник, не только восхищаешься композицией и сочетанием красок, но хочется понять или хотя бы представить в своём воображении, почему эта женщина одна, что привело её в дешёвое кафе на одной из улочек Монмартра. По сути, любая картина говорит, но особым языком, и не каждый в состоянии его услышать.

И снова возникает ощущение, что нечто подобное тому, что написал Пикассо, видел у Гогена и Дега. Но это как бы между прочим, поскольку препарировать произведение искусства, выясняя кто что у кого заимствовал, – такое занятие оставим для завистников. Совсем другое дело, если зритель «не услышал» того, что хотел сказать художник. Тут можно только посочувствовать, однако Хосе Ортега-и-Гассет придерживался иного мнения – вот что он написал в книге «Дегуманизация искусства», изданной в 1925 году:

«Если новое искусство понятно не всем, это значит, что средства его не являются общечеловеческими. Искусство предназначено не для всех людей вообще, а только для очень немногочисленной категории людей, которые, быть может, и не значительнее других, но явно не похожи на других».

Выходит, художник виноват в том, что не угодил вкусам публики? Пикассо испытал такое отношение на себе, когда, не имея денег, вынужден был использовать старые холсты с обратной стороны. Однако Ортега-и-Гассет писал свою книгу уже после того, как закончились и «розовый», и «голубой» период в творчестве Пикассо – сначала тот увлёкся кубизмом, затем оказался под влиянием сюрреалистов. Так что, если философ имел в виду нечто подобное, его критическое отношение к «новому искусству» вполне оправданно. Впрочем, критического отношения как такового нет – есть только сомнение в необходимости существования такого искусства, причём не вполне конкретно выраженное, словно бы Ортега-и-Гассет боится кого-то оскорбить. Судя по всему, он хотел постепенно подвести нас к выводу, который самому ему изначально ясен:

«В живописи зрителя привлекут только полотна, изображающие мужчин и женщин, с которыми в известном смысле ему было бы интересно жить. Пейзаж покажется ему "милым", если он достаточно привлекателен как место для прогулки. Это означает, что для большей части людей эстетическое наслаждение не отличается в принципе от тех переживаний, которые сопутствуют их повседневной жизни… Им неведомо иное отношение к предметам, нежели практическое, то есть такое, которое вынуждает нас к переживанию и активному вмешательству в мир предметов. Произведение искусства, не побуждающее к такому вмешательству, оставляет их безучастными».

Тут одно утверждение не стыкуется с другим. Допустим, моё отношение всё к той же «любительнице абсента» не отличается от тех переживаний, которые сопутствуют мне в повседневной жизни – попросту говоря, я этой женщине сочувствую. Но это вовсе не значит, что мне было бы интересно с ней жить в одной квартире, в одном доме или даже в городе. Поэтому и предложенное философом деление зрителей на классы не вызывает восхищения:

«Вот почему новое искусство разделяет публику на два класса – тех, кто понимает, и тех, кто не понимает его, то есть на художников и тех, которые художниками не являются. Новое искусство – это чисто художественное искусство».

Я бы предложил иное деление на классы – одни люди честно признаются, что не понимают, а другие только делают вид, что им всё понятно. Есть ещё третья категория – такие люди готовы восторгаться всем, что противоречит общепринятому вкусу. Тем самым они выражают своё отношение к обществу, к его культурным ценностям, а иногда даже к его идеологическим устоям – если власть предержащие ругают какого-то художника, его нужно поддержать.

Ортега-и-Гассет далёк от идеологии и весьма уважительно относится к публике, поэтому пытается найти логическое объяснение возникновению «нового искусства»:

«Анализируя новый стиль, можно заметить в нём определенные взаимосвязанные тенденции, а именно: 1) тенденцию к дегуманизации искусства; 2) тенденцию избегать живых форм; 3) стремление к тому, чтобы произведение искусства было лишь произведением искусства; 4) стремление понимать искусство как игру, и только; 5) тяготение к глубокой иронии; 6) тенденцию избегать всякой фальши и в этой связи тщательное исполнительское мастерство, наконец; 7) искусство, согласно мнению молодых художников, безусловно чуждо какой-либо трансценденции [тому, что выходит за пределы чувственного опыта]».

В этом фрагменте вот что следует отметить: «искусство как игра» и «тяготение к иронии». Что касается игры, то её можно понимать по-разному – некоторые играют в домино, а другие – в шахматы. Гораздо интереснее пассаж, связанный с иронией. На мой взгляд, ирония – это спасательный круг, которым художник пользуется сам, да ещё и протягивает его зрителю. Такой метод спасения эффективен в тех случаях, когда происходящее в нашем мире способно вызвать длительную депрессию или привести к самоубийству. Художник старается не воспринимать действительность всерьёз и предлагает зрителю отправиться вместе с ним в тот мир, где привычные для нас понятия либо искажены до неузнаваемости, либо начисто отсутствуют – нет ни радости, ни горя, ни любви, только игра цвета и форм, не имеющая отношения к живописи. Ортега-и-Гассет предлагает своё объяснение такой трансформации искусства:

«От изображения предметов перешли к изображению идей: художник ослеп для внешнего мира и повернул зрачок внутрь, в сторону субъективного ландшафта».

Весьма замысловато, но впечатляет лишь по форме. Всё дело в том, что никакого «субъективного ландшафта» не бывает – есть только желание добиться популярности у публики. На этом следует поставить точку, поскольку перспектив у такого искусства нет – всё, что можно, из него уже «выкачали», оставив лишь пустую оболочку.

В общем, игра так и остаётся игрой. Бывает, что на картины нынешних художников приятно посмотреть – так же, как на рассвет над Москвой-рекой или на пролетающую мимо птицу. Однако птичка пролетела и в памяти не остаётся ничего такого, что заставило бы поразмышлять о сущем, о том, что ожидает каждого из нас в будущем, и почему всё в жизни так, а не иначе. Надо бы снова рассказать о том, чем хороша «Любительница абсента», но это был бы уже явный «перебор».

Несколько слов надо бы сказать о музыке. Тут всё предельно просто – поп-музыка в России ниже всякой критики – ни впечатляющих мелодий, ни аранжировки на уровне американских хитов. Всё зычно и уныло! Недаром на эстраду выходят драматические актёры, однако славы Юрия Визбора, Владимира Высоцкого и Юрия Шевчука им не снискать. К примеру, Анна Чиповская и Данила Козловский исполняют известные джазовые композиции прошлых лет, но вряд ли им по силам сравняться по уровню мастерства с Эллой Фитцджеральд или Фрэнком Синатрой, хотя и то, что есть, несравненно лучше того, что нам преподносят профессиональные певцы.

К симфонической музыке я равнодушен – столько уже прослушал симфоний, скрипичных концертов и сонат в ту пору, когда основным средством общения с внешним миром был радиоприёмник, что наконец решил «сменить пластинку». Однако предпочитаю джаз не только потому, что восхищён мастерством Дюка Эллингтона, Чарли Паркера, Эрролла Гарнера и Луи Армстронга. Джаз как явление культуры возник в негритянской среде, когда эти люди находились в положении безропотных животных и могли выражать свои чувства, свою радость и боль только в музыке, пении и танцах. Спиричуэлс, блюз, потом регтайм… Ну а в 50-60-е годы прошлого столетия настала пора расцвета этого вида искусства. И вот я слышу, как саксофонист «беседует» о чём-то с пианистом, не отрывая губ от мундштука, а трубач, надувая щёки, словно бы произносит пламенную речь, обращаясь к публике, и надеется, что его поймут. Это и был настоящий джаз в отличие от того, чем нас потчуют нынешние музыканты – виртуозно владеют инструментами, но за этим нет того содержания, которое составляло основу джаза в давние времена.

Чуть не забыл… Почему такое странное название главы? Да потому что, когда искусство деградирует, остаётся лишь игра теней, да ещё воспоминания о славном прошлом.

Глава 5. ТВ в когтях рекламы

Чем телевидение отличается от рекламы? Довольно странный вопрос, и многие будут возмущены моей попыткой найти что-то схожее в этих понятиях, без которых ни общество, ни политика, ни экономика не в состоянии существовать. Но вместо того, чтобы ссылаться на мнение экспертов или проводить социологический опрос, для начала предложу вашему вниманию фрагмент из романа «Невообразимая реальность» – тогда многое станет ясно и вряд ли потребуются дополнительные пояснения.

Итак, представьте себе, что руководители двух федеральных телеканалов, некто Эрнестов и Добродей, приглашены на презентацию новейшей методики диспансеризации населения в свете поставленных правительством задач по совершенствованию отечественного здравоохранения. Но вот закончилась торжественная часть, и наши герои уединились в углу банкетного зала, прихватив с фуршетного стола по бокалу виски. Тогда-то и возникла тема рекламирования лекарств и медицинских услуг на телевидении. В общем-то, обсуждать тут по большому счёту было нечего – оба в этом деле преуспели благодаря поддержке Минздрава и фармацевтических компаний, которые блокировали обсуждение в Госдуме законопроекта о запрете рекламы лекарств. Помимо рекламы в их арсенале был весьма эффективный, проверенный временем способ заставить телезрителя побеспокоиться о своём здоровье – в теленовости непременно вставляли сюжеты о больных детях, нуждающихся в лечении, или о немощных стариках, которых ещё можно поставить на ноги с помощью новейших лекарств и медицинских технологий. Однако Добродей пошёл гораздо дальше – буквально каждую неделю на его телеканале появлялся сериал, в котором основные события происходили в больнице или в поликлинике. Со временем этот жанр получил наименование Health & Hospital. Впрочем, до обсуждения этой инновации дело так и не дошло – причина в том, что после выпитого виски в душе Эрнестова вроде бы проснулась совесть. Во всяком случае, возникло ощущение, будто что-то он делает не так.

– Костик, а тебя не смущает, что мы рекламируем пустышки? Втюхиваем нашим зрителям лекарства, от которых буквально никакого проку. Разве что цена внушает уважение…

– Ты что, сам пробовал? – полюбопытствовал Добродей, скосив глаза чуть ниже пояса своего коллеги.

– Да так, кое-что… Но знаю наверняка. Приятель-фармацевт, как узнал, что пью я эту дрянь, так отчитал, что до сих пор обхожу аптеки стороной.

– И как же лечишься? – в глазах Добродея возник неподдельный интерес.

– Да так же, как наши прапрадеды лечились.

Эрнестов не стал уточнять, а Добродей не стал выспрашивать – нетрудно догадаться, что имелось в виду, если обшарил уже весь интернет в поисках спасительного средства.

– Допустим, народные средства помогают, но не всем и не всегда.

– Костик! Ты пойми, – не унимался Эрнестов, для убедительности взъерошив шевелюру. – Я же не против таблеток и микстур. Но мы рекламируем всякую хрень, которая не лечит! Не может излечить, хоть килограммами её съедай.

– А про эффект плацебо ты забыл? – не сдавался Добродей. – Пойми, ведь мы вселяем в людей веру, что все болезни излечимы…

– Даже те, которых у них нет? – Эрнестов выпучил глаза, демонстрируя явное намерение сокрушить соперника в этом споре.

– Опять ты о своём! – Добродей досадливо поморщился, и продолжил. – Ну ладно, пусть это всё не для улучшения здоровья нации, но ты представь, какие бабки можно наварить! Ведь, посмотрев по моему телеканалу телесериал в жанре Health & Hospital, миллионы людей ринутся в аптеки, в платных клиниках будут выстраиваться очереди к терапевтам и урологам… Да что там говорить, произойдёт переворот в сознании человека, поскольку с этих пор он уже не сможет жить без лекарств и ежемесячного посещения врача. Глотание таблеток станет для него такой же нормой, как мытьё рук перед едой, а поликлиники станут местом общения, где люди будут знакомиться, заключать браки, рожать детей и, как это ни прискорбно, умирать.

Эрнестов ошарашенно помотал головой:

– Ну, это уже слишком, – и после короткой паузы, как бы переварив всё то, что только что услышал, попробовал возразить: – Меня несколько смущает то, что богатеть будут владельцы фармацевтических компаний и иже с ними, а нам с тобой достанутся объедки с барского стола.

– Да за такие «объедки» иной готов…

Дальше можно было не продолжать, поскольку оба собеседника были этими «объедками» довольны.

Тем временем в другой половине зала шёл разговор на ту же тему – депутат Госдумы пытался убедить министра экономики в необходимости принятия срочных мер по защите населения от вредного воздействия рекламы:

– Для начала нужно запретить рекламу лекарств на телевидении.

Министр взвизгнул и замотал головой так, будто ему на шею накинули петлю, а он пытался от неё избавиться:

– Это нереально!

– Но почему?

– Тогда капитал из фармотрасли уйдёт. Да просто потому, что дело станет малоприбыльным. Столько сил и средств фармкомпании тратят на разработку новых препаратов, а кто их станет покупать в отсутствие рекламы?

– Так может, некоторые лекарства не нужны?

– Не нам с вами решать, что людям нужно. Есть нацпроект «Здоровье», и там всё ясно сказано.

– Тогда пусть снижают цены.

– Никак нельзя! Производство станет нерентабельным.

– Этого можно избежать, если государство возьмёт изготовление лекарств в свои руки и освободит частные компании от обузы. Ведь это стратегически важная отрасль экономики, как и оборонка.

– Ну вы сравнили! Если продолжить вашу мысль, тогда сельское хозяйство надо национализировать, то есть возродить совхозы. Этого хотите? А там дойдёт и до того, что напрочь запретят всякую рекламу…

У непредвзятого читателя, к примеру, лет тридцать прожившего вдали от достижений цивилизации, в глухой тайге, сразу же возникнет вопрос: а так ли страшен чёрт, как его малюют? Тут без эксперта никак не обойтись, поэтому снова обратимся к мнению Йохана Хейзинги:

«Повышенная визуальная внушаемость, суггестивность [способность к ярким эмоциональным переживаниям] является той ахиллесовой пятой, по которой бьёт современного человека реклама, пользуясь ослаблением eгo способности суждения, способности самостоятельно думать и оценивать. Это равно относится и к коммерческой, и к политической рекламе. Своими захватывающими образами рекламные объявления вызывают мысль о выполнимости какого-то желания. Реклама максимально насыщена чувственностью и экспрессией. Она возбуждает некое настроение и затем требует подтвердить его оценочным суждением, которое реализуется моментально, беглым взглядом».

Когда читаешь этот текст, становится немного страшновато. Если сто лет назад реклама действовала столь эффективно, то что же происходит с нами сейчас? Неужто мы шагу уже не в состоянии ступить без подсказки со страниц газет, с экрана телевизора или с билбордов, развешенных вдоль автомагистралей? Хейзинга отвечает:

«Если задать себе вопрос, как же, собственно говоря, воздействует реклама на индивидуума и каким образом выполняет она свою функцию возмещения, то ответ будет не таким уж и простым. Как узнать, решает ли индивидуум и в самом деле купить рекомендуемый товар после того, как рассмотрит или прочитает текст рекламного объявления? Или же в мозгу этого индивидуума фиксируется некое воспоминание, на которое он механически реагирует? Ещё труднее описать воздействие рекламы политической… Одно бесспорно: реклама во всех её формах спекулирует именно на ослаблении способности суждения и, благодаря своему неудержимому распространению и назойливости, сама ускоряет дальнейший упадок этой способности».

Вот оно как! Этот процесс напоминает то, что происходит с литературой: публика, не обладающая достаточной «способностью суждения», возводит на пьедестал плохого автора, а тот в свою очередь способствует падению интеллектуальных способностей читателя до уровня подростка. Тут только поспевай – такого потребителя бесполезных услуг и залежалых товаров можно брать голыми руками.

В июне 1978 года Александр Солженицын произнёс речь на ассамблее выпускников Гарвардского университета, где были такие слова:

«Душа человека, исстрадавшаяся под десятилетиями насилия, тянется к чему-то более высокому, более тёплому, более чистому, чем может предложить нам сегодняшнее западное массовое существование, как визитной карточкой предпосылаемое отвратным напором реклам, одурением телевидения и непереносимой музыкой».

С тех пор на Западе ничего не изменилось, однако теперь «напором» и «одурением» может похвастать и матушка-Россия. Халтурные сериалы, семейные разборки на виду у всей страны – это мы как-нибудь переживём, хотя иногда плеваться хочется. Но вот скажите мне, каким образом там появилась реклама лекарств, причём рекламные клипы идут гуськом, а сделаны так искусно, что даже мне иногда хочется, как есть, в домашних шлёпанцах бежать в соседнюю аптеку за лекарствами?

И снова вместо занудных доказательств приведу фрагмент – на этот раз из романа «Грешник среди ангелов». Представьте себе такую фантастическую ситуацию: издатель пришёл к малоизвестному автору, которого по какой-то неизвестной нам причине тянут всеми возможными средствами «на самый верх»:

– Тут вот какое дело. Хотим издать собрание ваших сочинений.

Похоже, праздник продолжается. Вчера – банкет, а сегодня – исполнение желаний. Это если не считать переезда в новую квартиру. И что, так будет каждый день?

Тем временем, издатель продолжает:

– Вы не беспокойтесь, Денис Василич, оформим не хуже академических изданий, всё честь по чести.

– А кто будет покупать?

– Рекламная кампания продумана во всех деталях. Составили бизнес-план, с финансами тоже никаких проблем.

Я по-прежнему в недоумении:

– Позвольте, неужели кроме меня других писателей в России нет?

– Так сами наверно понимаете. Продажи падают, многие издательства на ладан дышат. А потому что ничего стоящего нам не предлагают. Нельзя же вечно издавать макулатуру!

Что ж, с этим я согласен.

– Но почему всё так? Где новые Достоевские, Булгаковы?

– С этим вопросом не ко мне. Спросите у Эрнестова и Добродея.

– Они-то тут причём?

– Пардон, у вас же есть телевизор, вон на стене висит. Разве не понимаете, что дурят они людей? Все эти их ток-шоу скорее напоминают коммунальную кухню, нежели цивилизованное зрелище. А халтурные сериалы! Больше сотни телеканалов, а смотреть, по сути, нечего. При том, что изо всех щелей реклама вылезает. Рекламу пива на телевидении пришлось запретить, как они ни упирались. А вот попробовал бы Минздрав или Роспотребнадзор ввести запрет на рекламу лекарств… Знаете, что будет? – тут он махнул рукой, видимо, так и не нашёл подходящих слов. – Я не удивлюсь, что скоро демонстрацию кинофильмов сведут к пятиминутным отрывкам в перерывах долгоиграющих рекламных роликов.

– Я вообще эти телеканалы не смотрю.

– Вам повезло. А вот моя жена, не отрываясь, смотрит, – издатель тяжело вздохнул: – Если бы не дети, давно бы от неё ушёл…

Мрачная возникает картина. Наверняка кто-то спросит: неужели тебе телевизионщиков не жалко? Они же ноги протянут, если не будет доходов от рекламы! Допустим, что я не против рекламы как таковой, но советовать людям принимать какое-то лекарство – это знахарство… По-моему, давать советы должен врач, и никто другой! Всё, что остаётся – это завалиться спать в надежде, что вот проснусь, и к этому времени все мои мучения закончатся – и рекламу повсеместно запретят, и будет нормальное телевидение без всей этой муры, от которой шарахаешься, как от прокажённого.

Глава 6. «Кина не будет»?

Правы философы – многим из нас читать книги просто некогда, разве что летом, сидя на веранде дачи, полистать книгу о здоровой пище или монографию Мартина Кноопа о грибах, чтобы оказаться во всеоружии к началу промыслового сезона. Совсем другое дело, если чтение нужно для работы – к примеру, проштудировать дневники Льва Толстого в намерении понять, с какой стати он вообразил себя писателем. Если к этому добавить хотя бы один том «Войны и мира», тогда есть риск перенапрячь и без того скудные интеллектуальные возможности.

А вот кино не требует такого напряжения ума – перед тобой на экране возникают кадры из чьей-то жизни, и, если даже ничего не понял из того, что на экране происходит, возникнет ощущение приятности. Это если с фильмом повезло… Однако в последние годы такое случается всё реже – как правило после просмотра фильма остаётся лишь ощущение досады и зря потраченного времени. В чём причина?

В феврале 1996 года на страницах газеты New York Times появилась статья Сьюзен Зонтаг под названием «Упадок кино», в которой писательница выразила своё отношение к современному кинематографу:

«Сто лет кинематографа, видимо, соответствует жизненному циклу: рождение, триумфальный расцвет и в последнее десятилетие – бесславное, необратимое увядание. Это не значит, что не следует больше ждать новых прекрасных фильмов. Но они станут не просто исключением – таковы великие достижения в любом искусстве».

Никак не могу с этим согласиться. Живопись и музыка доставляли удовольствие людям на протяжении нескольких столетий несмотря на то, что наряду с привычной «классикой» появлялись новые течения. Впрочем, живопись постепенно теряет прежние позиции, и виной этому – развитие фотографии и компьютерных технологий, которые позволяют добиться нужного эффекта без того, чтобы использовать кисть и мастихин. Ну а музыкальное искусство по-прежнему процветает, и даже электрическая гитара не смогла вытеснить традиционные инструменты вроде фортепьяно и флейты. Видимо, без музыки человеческая жизнь теряет нечто важное – это всё равно что не слышать пения птиц и шума ветра в ветвях берёз и тополей. Так что причина упадка не в том, что прошло сто лет и закончился жизненный цикл.

Что же так не нравится Сьюзен Зонтаг?

«Обычные фильмы, то есть развлекательные, удивительно глупы; большинство из них не находят отклика у той публики, на которую они цинично рассчитаны. И если смысл выдающегося фильма в том, чтобы быть единственным в своем роде, то коммерческое кино избрало стратегию конвейерного производства вторичных продуктов, комбинирования готовых ходов и приёмов в надежде на повторение былых успехов. Кинематограф, провозглашенный когда-то искусством ХХ века, сейчас, по прошествии ста лет, представляется вырождающимся искусством».

На мой взгляд, причина упадка кино совсем не в том, что идёт естественный процесс его вырождения как искусства. Скорее уж, признаки вырождения присутствуют у тех, кто превратил кинематографию в средство для наживы – желание получить максимальную прибыль заставит воротил киноиндустрии пойти на любое ухищрение, не задумываясь, к чему это может привести. Ну а результат таких действий предсказуем – следом за нынешним вырождением кино наступает время вырождения зрителей. Воспитанные на нынешних фильмах они постепенно превращаются в узколобых исполнителей чужой воли – словно бы по свистку бегут покупать новый айфон, смотреть очередную серию про Бэтмена или голосовать за навязываемого им кандидата в президенты. К счастью, живопись и музыка не могут принести доход, сравнимый с тем, что даёт кино – к примеру, киноиндустрия США зарабатывала до начала пандемии ковид-19 около ста миллиардов долларов в год, а звукозаписывающая индустрия в восемь раз меньше. Поэтому ещё сохраняется надежда на то, что музыка избежит участи кино:

«Низведение кино до череды агрессивных образов и манипулирование ими (все более короткий монтаж) с целью сделать их захватывающими привело к господству обезличенного продукта, который не требует полного внимания. Изображения проецируются где угодно – на экраны кинотеатра, на стены дискотеки, на мегаэкраны стадионов. Их вездесущесть снижала уровень требований зрителя к кино и как к искусству, и как к развлечению».

В середине 50-х годов, когда по мнению Зонтаг «авангардные идеи снова пошли в рост», ничто не предвещало нынешнего упадка:

«В этот период было создано поразительное количество оригинальных, страстных и глубоко серьёзных картин… В течение пятнадцати лет шедевры появлялись каждый месяц. Каким далеким кажется это время. Конечно, всегда был конфликт между киноиндустрией и киноискусством. Но не такой, чтобы помешать созданию прекрасных фильмов иногда в мейнстриме, иногда вне его».

Первые признаки того, что американские киностудии превращаются в предприятия по производству ширпотреба, появились в середине 70-х годов:

«Голливуд занялся плагиатом и опошлением новаций в повествовательном методе и монтаже, изобретённых европейским и независимым американским кино».

Подробно об этих тенденциях рассказано в книге «Антология плагиата: от искусства до политики», а здесь обсудим эту тему вкратце на примерах «достижений» последних десятилетий. Если в литературе некоторые плагиаторы пытались оправдаться ссылкой на не вполне понятные «аллюзии», то кинематографисты проявили куда большую изобретательность. Неоценимую услугу им оказали кинокритики, то бишь киновосхвалители – их стараниями плагиат нередко становился «посвящением» корифеям прошлых лет. Всё дело в том, что подражание великим – это якобы ни что иное, как проявление уважения к ним. Если же такой способ самооправдания кого-то не устраивал, к их услугам была «преемственность», а для наиболее привередливых кинорежиссёров эксперты нашли ещё более замысловатое толкование явного заимствования. Плагиат как «способ самоидентификации» – это может привести в недоумение не только разъярённых кинозрителей, которые были обмануты в своих ожиданиях, но и судью, которому предстоит вынести решение по иску пострадавших от киноворовства. А вот ещё один из способов «отмазки»: некий критик настаивал на том, что «феллиниевские мотивы рассыпаны по всему мировому кинематографу». Это конечно перебор, однако фильм «Otto e mezzo» («Восемь с половиной») несомненно засел в головах многих кинорежиссёров, так что волей-неволей приходилось что-нибудь из него заимствовать, иначе избавиться от наваждения просто невозможно.

Однако не каждому кинорежиссёру под силу подражать «великим». Оскароносный американский кинорежиссёр Квентин Тарантино выбирает что-нибудь попроще – боевики и сериалы. К примеру, сюжет «Бешеных псов» напоминает фильм гонконгского кинорежиссера Ринго Лама «Город в огне», но здесь обошлось без обвинений в плагиате. Зато кинокартина «Убить Билла», созданная на киностудии Miramax в 2003 году, стала поводом для обращения с иском в суд – некий сценарист обнаружил сходство со сценарием, который он предложил этой же студии в 1999 году.

Некоторые «мастера» не смогли удержаться от прямого заимствования из фильма «Броненосец Потёмкин» Эйзенштейна. Коляска с ребёнком, которая катится по лестнице, – слишком привлекательный образ, чтобы им пренебрегать. Та самая коляска продолжает катиться до сих пор – из фильма «Неприкасаемые» Брайана де Пальма она со временем докатилась до «Солнечного удара» Никиты Михалкова. Примерно то же случилось и со сценой из фильма «Дайте мужа Анне Дзакео» («Утраченные грёзы», 1953 г.) Джузеппе де Сантиса – ограда, разделившая влюблённых в финальной сцене, позже кочевала в разных вариантах из фильма в фильм, заставляя усомниться в способности некоторых кинорежиссёров создать оригинальный образ, без заимствований.

В последние годы заимствованиям, особенно у Голливуда, «несть числа», а первая попытка уличить в неблаговидных поступках отечественных кинематографистов связана с фильмом Владимира Бортко 1988 года по повести Михаила Булгакова «Собачье сердце». Фильм получился во всех отношениях замечательный, но вот беда – в 1975 году кинокартину по той же повести снял итальянец Альберто Латтуада. И что же? По мнению обличителей, криминал состоит в том, что оба фильма начинаются абсолютно одинаково: по улице бредёт дворняжка, потом её подбирает для своих опытов некий профессор, ну и так далее – у Булгакова гораздо лучше всё написано. И что? Латтуада и Бортко строго следуют тексту повести, причём иначе они просто не могут поступить – Булгаков обладал недюжинным талантом драматурга, так что любой режиссёр своими фантазиями может всё испортить. В чём виноват Бортко, так только в том, что снял фильм на тринадцать лет позже Латтуады, однако его полностью оправдывает «советская реальность» 70-х годов, когда за такой фильм запросто отправили бы прямиком в психушку. Если же сравнивать художественные достоинства, то фильм Бортко на порядок выше хотя бы потому, что это не дело иностранцев – снимать фильмы про Россию.

Никита Михалков пошёл другим путём. Зачем прикрывать свой плагиат фиговым листком ремейка? Если найдётся лох, который подаст на Михалкова в суд, наверняка ему же будет хуже. Даже если он обвинит Михалкова в пиратстве или бандитизме, имея в виду способ присвоения чужой собственности, ни один присяжный заседатель не признает обладателя «Оскара» виновным. Всё дело в том, что Михалков подготовил почву, или подстелил соломки, как кому понравится, – создал фильм о присяжных заседателях. А ведь любому гражданину, которому оказана честь принимать решение о виновности подозреваемого в преступлении, будет приятно почувствовать некое родство со знаменитым фильмом 1957 года «12 angry men» («Двенадцать разгневанных мужчин») Сидни Люмета, поставленным по пьесе Реджинальда Роуза. И Михалков, надо отдать ему должное, изрядно потрудился – урезав для краткости название, скопировал основную мизансцену, да и всю интригу фильма Люмета. Вот так и надо поступать, а не заискивать перед Голливудом!

Вообще людям со столь звучными фамилиями, как Михалков и Кончаловский, нечего и некого бояться. Ну кто поднимет руку на потомков дворян и автора слов к гимну нынешней России? Видимо, так и рассуждал Егор Кончаловский, заимствуя сюжет фильма «Беглец», поставленного Эндрю Дэвисом в 1993 году. Отличия между фильмами, по сути, «вопиют» – в фильме «Побег» герой Евгения Миронова является кардиохирургом по профессии, ну а герой Харрисона Форда просто хирург, без малейшей ссылки на кардиологию. На другое отличие указал сам режиссёр: «В "Беглеце" Харрисон Форд показан безвинным ангелом, Женя же Миронов сыграет героя, которой порой может быть крайне неприятен». Понятно, что на это повлияла личность исполнителя – был бы на месте Миронова другой актёр, не был бы кардиохирург столь отвратителен.

Вряд ли стоит утомлять читателя сведениями обо всех таких заимствованиях, однако есть один случай, который следует рассмотреть особо. В 2008 году на телеканале CBS начался показ телесериала «The Mentalist» по идее Бруно Хеллера – за семь лет было выпущено более ста пятидесяти серий. У главного героя, который работает консультантом в КБР, калифорнийском бюро расследований, есть множество ценных качеств – он и психолог, и гипнотизёр, и просто обаятельный человек. Но вот в 2012 году российское телевидение показало 12-серийный фильм «Метод Фрейда» режиссёра Михаила Вайнберга – весьма впечатляющая работа в своём жанре, успех которой обеспечило участие Ивана Охлобыстина, исполнившего главную роль консультанта в отделе по расследованию убийств. Однако сразу стали заметны кое-какие совпадения и отдельных сюжетных линий, и характеров некоторых персонажей с американским телесериалом – видимо, сценаристы подробно изучили взятый за основу материал. Признаков откровенного плагиата здесь нет, но главное в том, что объединяет методы Романа Фрейдина и Патрика Джейна – провокация! Об этом говорит Джейн в одной из серий, имея в виду свою начальницу: «На ней следствие, а на мне провокация». Мода на консультантов нашла своё отражение в телесериалах «Нюхач» и «Неизвестный», однако главным героям далеко до Фрейдина. Есть и другие совпадения: в сериале «Невский» сверхзадача главного героя состоит в поисках неуловимого киллера по прозвищу «Архитектор», но то же самое было в «Менталисте» – там Патрик Джейн ищет и находит некоего «Кровавого Джона». Кое-что заимствовал из этого сериал и Сергей Минаев, когда писал сценарий фильма «Духless-2» – здесь сбежавшего от ареста Макса Андреева вынуждают вернуться в Россию для выполнения специального задания. Однако схожая ситуация была и в «Менталисте».

Тут самое время привести отрывок из статьи Михаила Золотоносова, опубликованной в 2014 году:

«Полагаю, что это связано не с тем, что исчезли талантливые люди, а с той негативной селекцией, которую в течение почти пятнадцати лет проводят кадровые службы телеканалов. Талантливых изгнали, остались послушные. Бездарными целиком их назвать нельзя, однако любопытно, что ничего нового придумать они не могут – в состоянии только пародировать, пересмешничать, подражать или, говоря попросту, воровать чужие идеи и идейки… Изгнание талантливых приводит к "ремейкам" типа переделок "Кавказской пленницы" и "Весёлых ребят". Бездарности, дорвавшиеся до продюсерских и режиссерских должностей, на создание нового неспособны, а использование чужого позволяет как-то держаться на плаву… Подобные сериалы погубили и актеров, и кино, и – главное – зрительский вкус. Бесконечные "Воронины" или "След" на Пятом – типичная киноонкология, опухоль для вкуса телезрителей. Кстати, давно мёртвый Пятый канал мне не жалко, мне жалко погубленных им зрителей».

На мой взгляд, основная причина заимствований и спада качества фильмов в качестве драматургии – то ли талантливых писателей не подпускают к кормушке, в которую превратилось производство телесериалов, то ли талантами Россия оскудела. Увы, плохой сценарий не спасёт даже хороший кинорежиссёр, но похоже, что и с режиссёрами у нас проблемы.

Следует ли удивлять тому, что «любовь к кино остыла»? Так пишет Сьюзен Зонтаг в своей статье и с грустью добавляет:

«Люди ещё ходят в кино, некоторые ещё ждут от фильмов чего-то необходимого. И прекрасные фильмы ещё снимаются. Но редко уже встретишь, особенно среди нового поколения, … не просто любовь к кино, но и определенный вкус (сформировавшийся благодаря желанию смотреть и пересматривать шедевры прошлого)… Если что и воскресит кинематограф, то рождение новой любви к нему».

Я бы не сказал, что любовь остыла, хотя прежней страсти безусловно нет – дело в том, что надоело ждать и надеяться на чудо, каждый раз после просмотра нового фильма испытывая разочарование из-за того, что снова не сбылось. Немудрено, что возникает ностальгия по тем временам, когда кумирами публики были Жан Габен, Мишель Морган, Жерар Филипп, Ив Монтан, Джина Лоллобриджида, Бриджит Бардо, Симоне Синьоре, Марчелло Мастроянни, Анни Жирардо, Филипп Нуаре, Ингрид Бергман, Жан-Луи Трентиньян, Ален Делон, Хэмфри Боггарт, Грегори Пек, Пол Ньюман… С удовольствием продолжил бы этот список, но, если стану перечислять ещё и польских, чешских и советских актёров, то могу напрочь утратить нить повествования.

Чем же порадовало нас российское кино за последние тридцать два года? Впрочем, не стану присваивать себе право говорить за всех, поэтому ограничусь личным предпочтением:

«Десять лет без права переписки» (1990 г.) режиссёра Владимира Наумова по сценарию Александра Кабакова, с Борисом Щербаковым, Натальей Белохвостиковой и Александром Панкратовым-Чёрным в главных ролях;

«Сыщик петербургской полиции» (1991 г.) режиссёра Виктора Кобаева по повести Леонида Юзефовича», с Петром Щербаковым в главной роли;

«Прорва» (1992 г.) режиссёра Ивана Дыховичного по сценарию Надежды Кожушаной, с Утой Лемпер в главной роли;

«Ворошиловский стрелок» (1999 г.) режиссёра Станислава Говорухина по сценарию Александра Бородянского, с Михаилом Ульяновым в главной роли;

«Две истории о любви» (2008 г.) режиссёра Мирослава Малича по сценарию Милены Фадеевой, с Агнией Дитковските, Ольгой Ломоносовой, Максимом Дроздом и Евгением Дмитриевым в главных ролях;

«Духless» (2012 г.) режиссёра Романа Прыгунова по роману Сергея Минаева, с Данилой Козловским и Марией Андреевой в главных ролях;

«Духless»-2 (2015 г.) режиссёра Романа Прыгунова, с теми же актёрами в главных ролях;

«Чистое искусство» (2016 г.) режиссёра Рената Давлетьярова с Анной Чиповской в главной роли;

«Притяжение» (2017 г.) режиссёра Фёдора Бондарчука с Ириной Старшенбаум в главной роли.

Вот, пожалуй, и всё, что понравилось из полнометражных фильмов, а в качестве необязательного приложения можно отметить десятка три вполне приличных детективных телесериалов. Особо упомяну минисериал «Забытый» 2011 года в постановке Владимира Щеголькова с Евгением Цыгановым в главной роли, а также многосерийный телефильм «Оттепель», снятый в 2013 году режиссёром Валерием Тодоровским по сценарию Алёны Звонцовой и Дмитрия Константинова. Впрочем, количество серий в этом фильме можно было бы сократить с двенадцати хотя бы до десяти, а также подыскать другого актёра на роль «суперзвезды», поскольку тот, что приглянулся режиссёру, даже отдалённо не напоминает таких кумиров прежних лет, как Николай Крючков, Юрий Любимов или Владимир Зельдин. А уж «похабная» (не найду другого слова) пародия на фильмы о колхозной жизни способна и вовсе испортить впечатление от «Оттепели», если бы не блистательный квартет исполнителей главных ролей: Анна Чиповская, Виктория Исакова, Евгений Цыганов и Михаил Ефремов.

Жаль, но похоже, что появления на экранах столь же впечатляющих фильмов нам в ближайшие годы не стоит ожидать.

Глава 7. Столпотворение на подмостках

Со времён Шекспира и Мольера многое изменилось в театре – появилась вращающаяся сцена, мужчины перестали исполнять женские роли, но осталось главное: психологическая драма, интересные характеры. Вроде бы осталось, а вроде бы и нет.

Сомнения в том, что театр может превратиться в зрелище для невежественной публики, появились много лет назад. Вот что писал Виссарион Белинский в статье под названием «Литературные мечтания. Элегия в прозе», в 1834 году опубликованной в журнале «Телескоп»:

«Там, то есть в том большом доме, который называют русским театром, там, говорю я, вы увидите пародии на Шекспира и Шиллера, пародии смешные и безобразные; там выдают вам за трагедию корчи воображения; там вас потчуют жизнью, вывороченною наизнанку; словом, там

…Мельпомены бурной

Протяжно раздается вой,

Там машет мантией мишурной

Она пред хладною толпой!»

Но вот прошли годы, и сейчас мы видим, что «корчи воображения» зашли слишком далеко».

В 2004 году наткнулся в интернете на любопытный диалог, но здесь привожу лишь небольшой отрывок:

Режиссёр: "Бесприданницу» можно спеть или станцевать. Можно из неё сделать клоунаду. Содержание от этого не изменится. Всё равно будет вопрос: кто ты – вещь или человек? Предмет останется.

Театровед: Получается, что форма бессодержательна, как и язык! Поёшь ты, танцуешь, рисуешь или говоришь – всё равно выговариваешь одно и то же…

Режиссёр: Ну, всё-таки не одно и то же. Наверное, содержание чеховской пьесы точнее вскроется, если её открывать ключом "безмасочным". Нацепить всем чеховским персонажам носы или уши, сделать Треплева зайчиком, который ест морковку и капустку…

Театровед: Вот у Някрошюса в "Вишневом саде" надевают ушки и становятся зайчиками, которых по очереди пристреливают.

Зайчиков, конечно, жалко, но не в этом дело. Если «ушки» помогают лучше выразить характер персонажа, я в общем-то не против, хотя предпочёл бы посмотреть спектакль по пьесе Чехова в более привычном оформлении. Ну а если заячьи атрибуты используются только для того, чтобы привлечь внимание зрителя, и тем самым достигается необходимый экономический эффект, тогда следует снять шляпу перед талантливым новатором.

Тут как бы сам собой возникает у меня вопрос: спектакль по пьесе Эдварда Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?» нуждается в подобных дополнениях или нужно всё оставить так, как есть? А вместо ответа складывается впечатление, будто цель использования «заячьих эффектов» ещё и в том, чтобы адаптировать театральное представление для публики, которая не готова к восприятию произведений Шекспира, Олби, Чехова… Возможно, прав был Дмитрий Быков, когда в 2011 году сделал такое заявление в программе «Особое мнение» на «Эхе Москвы»:

«Сегодня культура в обществе, прежде всего в Европе, занимает по существу абсолютно маргинальные позиции, а торжествует попса, вот расплату за это мы и получаем сейчас. Потому что, в общем, единство, братство, терпимость и другие прекрасные вещи нужны, прежде всего, людям культуры, людям умным и нравственным. А быдлу не нужно ничего. Вот то, что культура в какой-то момент оказалась маргинальной, а её место заняла быдло-попса, это и есть показатель того, что Европа откатилась от своих прежних позиций, что она деградировала очень сильно».

Претензии к публике когда-то предъявляла и Ксения Ларина (Оксана Баршева), в то время журналистка на «Эхе Москвы»:

«Эта уродливая публика – уровня третьего класса средней школы – не может быть интересна ни нормальному режиссеру, ни нормальным артистам. Ориентироваться на неё – всё равно что торговать палёными джинсами на оптовке. Но – ориентируются. И торгуют. Театр превратился в дешёвку».

Тут всё так зашифровано, что трудно разобраться, какую именно публику Ксения-Оксана имела в виду – то ли ту, что в восторге от «зайчиков», то ли тех «недоинтеллигентов», что воротят нос от авангардного искусства. Более основательно она высказала своё мнение в статье «Грустный день театра», размещённой в марте 2010 года в Живом Журнале:

«Театра как части общественно-культурной "жизни" в сегодняшней "жизни" нет… Театр превратился в дешёвку… Столичные репертуарные театры не считают зазорным брать в репертуар пьесы-отбросы, годные для гастрольного чёса. Профессия актерская упростилась до мышей, умение корчить рожи и быстро переодеваться считается высшим актерским пилотажем. Позор вам, дипломированные специалисты. Позор вам, режиссёры, не умеющие разбирать пьесы, потому что вы ничего не читаете – ни пьес, ни газет, ни живых журналов. Позор вам, молодые дарования, что способны по слогам прочесть несколько реплик из сериальных сценариев, которые вы получаете за три минуты до начала съемок. Позор мастерам, что принимают на свои курсы типажи – а не людей. Позор дутым кумирам – полуграмотным серийным звездунам и звездихам, демонстрирующим в глянцевых журналах свои босые ноги, спотыкающимся на каждом слове, ненавидящим русский язык и коренных москвичей. Позор зрителям, принимающим туфту за откровение, кривляние за искусство, а пиар – за театральную критику… Сегодняшние герои – одиночки, рискующие своим благополучием и не желающие встраиваться в гламурно-державную вертикаль. В Москве их можно пересчитать по пальцам. Берегите их. Дайте им возможность высказаться и быть услышанными, быть востребованными. И тогда о спектакле "час 18" Михаила Угарова, посвящённом истории убийства Сергея Магнитского узнают не только читатели "Новой газеты", Иосиф Райхельгауз выпустит спектакль, основанный на переписке Михаила Ходорковского с Людмилой Улицкой и Борисом Стругацким, Марк Захаров поставит, наконец, на сцене Ленкома "День опричника" Владимира Сорокина , а Кирилл Серебрянников никогда не поставит "Около ноля".

Вот что я тогда написал Ксении Лариной в ЖЖ:

«Хорошо сказано! Но, может быть, дело ещё и в том, что нет интересных, умных пьес на злобу дня? Недаром Райхельгаузу приходится перелицовывать "Горе от ума" под современность. На мой взгляд, более всего нынешней "эпохе" отвечает жанр трагикомедии. Не знаю, ставят ли сейчас что-либо подобное. Ну, а то, что вы, Ксения, перечислили – это всего лишь громкие, привлекающие публику имена. Делать спектакли на несчастье реальных людей – это уже перебор. Есть пресса, есть Интернет. Пишите…»

Ксения Ларина несогласна:

«Какой-то нелепый поворот. А о чём же тогда ещё ставить, писать, сочинять – как не о творящейся несправедливости, о беззаконии и о равнодушии общества? Впрочем, об этом всё сказал Юрий Шевчук».

Я возразил, но этот мой пост остался без ответа:

«Вы хотите сказать, что "Горе от ума" Грибоедов написал, чтобы защитить вполне реального человека, диссидента Чацкого от "фамусовского общества", а Шекспир сочинил "Ромео и Джульетту", дабы привлечь к ответственности известного провокатора и клеветника Яго? Неужели вы мечтаете о том, чтобы Театр Сатиры ставил скетчи по мотивам откровений Пархоменко, а в Большом ставили оперы по либретто Шендеровича? Если так, то вопрос "Нет пьес? " действительно не актуален».

К сожалению, я так и успел задать вопрос по поводу спектаклей Ромео Кастеллуччи, поскольку Ларина свой ЖЖ закрыла. А жаль! Жаль не ЖЖ, который прекратил своё существование, но обидно за читателей, которые лишены возможности узнать мнение человека, который неплохо разбирается в искусстве. Что ж, придётся разбираться самому, а для начала привожу отрывок из Википедии, посвящённый особенностям творчества упомянутого режиссёра:

«Режиссёр отстаивает принцип синтеза искусств в перформативном театральном действе, центром которого выступает тело… В некоторых спектаклях режиссёр стирает грань между игровым и документальным. Так, в постановке "Орфея и Эвридики" Глюка в театре Ла Монне участвовала парализованная девушка, слушавшая трансляцию в больничной палате в режиме реального времени. В постановке "Волшебной флейты" Моцарта в том же театре участвовали слепые женщины и мужчины, перенесшие ожоговые травмы».

Однако этим материалом я не ограничился – в 2010 году побывал на лекции театроведа Марины Давыдовой, которая представила что-то вроде видеоотчёта о Венецианской биеннале. Случилось это в уютном подвальчике в Большом Козихинском переулке между несколькими глотками выдержанного виски – видимо, поэтому впечатления остались довольно смутные. Позже я попытался выразить их словами, и получился вот такой, весьма короткий текст:

«Был на лекции о театре. Видел бабу! Баба как баба. Не в пример иным критикессам даже симпатичная. Сначала забралась в аквариум и бултыхалась там с мужиком. Потом дала покусать себя собакам. И вдруг, раздевшись догола, полезла по стене. Тут как раз начался всемирный потоп. С крыши полетели матерчатые куклы и матерная ругань на китайском языке…»

На самом деле, всё было не так. Был и потоп, и куклы, и собаки… Но по стене лез мужчина, а не женщина – ей это оказалось не под силу. Что касается приведённого выше текста, то меня извиняет не рюмка выпитого алкоголя, но пережитое впечатление, которое другими словами невозможно передать. Льва Толстого мог хватить удар при виде этого перфоманса, но мы люди ко всему привычные. А вот Толстой даже пьес Уильяма Шекспира на дух не выносил – вот что он написал в статье под названием «О Шекспире и о драме», опубликованной в ноябре 1906 года в газете «Русское слово»:

«Помню то удивленье, которое я испытал при первом чтении Шекспира. Я ожидал получить большое эстетическое наслаждение. Но, прочтя одно за другим считающиеся лучшими его произведения: "Короля Лира", "Ромео и Юлию", "Гамлета", "Макбета", я не только не испытал наслаждения, но почувствовал неотразимое отвращение, скуку и недоумение о том, я ли безумен, находя ничтожными и прямо дурными произведения, которые считаются верхом совершенства всем образованным миром, или безумно то значение, которое приписывается этим образованным миром произведениям Шекспира».

Обвинить в безумии «значение» просто рука не поднимается – нельзя же допустить, что слово обладает разумом! Возможно, речь идёт о безумии поклонников Шекспира? Но в том же можно упрекнуть и поклонников творчества Някрошюса или Кастеллуччи. В самом деле, на чём основана слава Райхельгауза, Серебрянникова и других «авангардистов»? Как ни странно, ответ находим в статье Льва Толстого:

«Объяснение этой удивительной славы есть только одно: слава эта есть одно из тех эпидемических внушений, которым всегда подвергались и подвергаются люди. Такие внушения всегда были и есть и во всех самых различных областях жизни… С развитием прессы эпидемии эти сделались особенно поразительны».

Тут очень кстати вспомнились строки, которые Эдуард Багрицкий посвятил реформатору театра Всеволоду Мейерхольду:

Пышноголового Мольера

Сменяет нынче Мейерхольд.

Он ищет новые дороги,

Его движения – грубы…

Дрожи, театр старья, в тревоге:

Тебя он вскинет на дыбы!

Не хочу, чтобы меня поняли превратно – я не ретроград, но всему должна быть мера. Помнится, я был в восторге от спектаклей, которые студент выпускного курса Лёша Левинский ставил в школе-студии МХАТ, используя в классической драме элементы пантомимы. «Мизантроп» Мольера и «Мещанская свадьба» Брехта словно бы засияли новыми красками, но эти краски не заслонили то, что хотел сказать художник.

После спектакля Левинского по пьесе Брехта я записал свои впечатления – это был поток сознания или что-то в этом роде:

«Отчуждением распят на пороге непреходящего. Разлука и сытое жлобство. Удел и уделики. Последним выдохом выдохнуть смех… Занавес поднят. Лица терпеливы, склонились и ждут. Бессмысленная толпа располосовала прожитыми взглядами комнату. В ожидании священнодействия. Муки радости. Бессилие нищего, возведённого на престол. Голод будней. Тщетность нетерпения у порога ничтожности».

Поговаривали, что лёшиной маме, актрисе и поэтессе Ганне Грановской, мой «белый стих» весьма понравился. Но дальше этого не пошло, и только через много лет я всерьёз занялся литературным творчеством. Впрочем, есть ещё «крик души» из заметок прежних лет:

«Куда всё подевалось? Во что превратился тот театр, который я боготворил когда-то, в благословенные, канувшие в лету времена? Цирк, балаган? Или услада для эстетов? Вот так бездарный неудачник, мечтающий прославиться, может раздеться догола и пробежаться по Тверской. Внимание публики будет обеспечено… Перегорело, ничего больше не хочу! Пусть "Гамлета" ставят с хэппи-эндом, пусть "Трёх сестёр" превратят в гулящих баб, пусть представляют на сцене лишь "перфомансы". Мне по боку всё это, мне это ни к чему. Не надо мне вашего театра!»

Глава 8. Киберловушка

Сразу признаюсь: если бы не интернет, я не написал бы эту книгу. Кто-то скажет: может быть, оно и к лучшему, не велика утрата для человечества. Вот если бы часами протирал штаны в библиотеке, добывая по крупицам информацию, тогда из уважения к подвижническому труду признали бы, что годы потрачены не зря. А тут, видите ли, за неделю нащипал цитат и теперь воображает себя автором.

Как бы то ни было, но без интернета «ни туды и ни сюды» – это слова из фильма «Весёлые ребята». На самом деле, мне теперь не до веселья – задача, за которую взялся, столь сложна, что, не имея доступа к всемирной сети, пришлось бы ограничиться общими словами и сожалением по поводу того, что происходит с российской и западной культурой.

Так что же, слава интернету? Или совсем наоборот: закрыть и не пущать? Такая мысль возникает у многих, кто побывал в той части интернета, которую можно сравнить разве что с клоакой. В качестве примера привожу фрагмент беседы, которую мне удалось «подслушать» на одном из интернет-форумов несколько лет назад:

Томочка: Кларисса, милая! А отчего же ты не участвуешь в конкурсах красоты? Среди Мастино Наполетано первое место заняла бы.

Кларисса: Назначай свидание, я подправлю и твою уродливую харю. Драться, так драться, к чему этот словесный идиотизм.

Томочка: Ты не можешь ничего! Ты спившаяся, подлая, завистливая баба. И твои угрозы мне просто фиолетовы…

Кларисса: Завистливая? И кому же это я завидую? Старой, глупой, горбатой каракатице? Ты наверно шутишь? Я не завидую уродам!

Томочка: Ох, и жалко мне тебя. Вежливую, умную, красивую… богиню помойки. Давай заканчивай!

Кларисса: С какой стати мне заканчивать, мурло ты волосатое? Давай решим твои проблемы в реале, зачем же форум напрягать своим присутствием?

Томочка: То, что ты подлая тварь, уже всем ясно. Но ты ещё и смешна!

Кларисса: Я же говорю – ты дура!

Томочка: Ослепительная идиотка!

Мастино Наполетано – это порода сторожевых собак, но в остальном позволю себе обойтись без комментариев.

Ну что поделаешь – в семье не без урода! К счастью, на тех форумах, где мне приходилось бывать, теперь действует довольно строгая модерация, и потому общение обходится без мата и откровенных оскорблений. Однако кто-нибудь из «юзеров» нет-нет да и сорвётся, за что непременно попадает в «бан», но это ещё полбеды, поскольку уровень общения за редким исключением таков, что просто уши вянут. Если же наткнусь на интересный «пост», то он заимствован у кого-то без ссылки на реального автора – подтверждение этому несложно найти, поскольку многие создатели сайтов в погоне за популярностью копируют один и тот же текст. Но самое удивительное не в том, что плагиат – это обычное дело для всемирной сети. Оказалось, что то же самое происходило за двести лет до появления интернета. Вот что писал Вольтер в очерке под названием «Автор, или творец»:

«Сотни авторов грабят чужие сочинения для куска хлеба, а десятки журналистов делают из них извлечения, пишут критики, апологии, сатиры на эти жалкие бредни, имея также в виду достать себе пропитание, потому что они сидят без дела. Все эти люди ходят по пятницам к Парижскому полицмейстеру просить позволения продавать микстуры свои: их выслушивают тотчас после красавиц, торгующих своими прелестями, которые не удостаивают их и взгляда, зная, что тут нечем поживиться… Несчастие этих людей происходит от того, что отцы не научили их никакому ремеслу… Он, не имея пропитания, делается издателем листков, обогащает своими бреднями низкую литературу, и возбуждает к себе презрение в самых презренных людях. И эти люди называют себя авторами!»

Ну, тут досталось всем – в нынешние времена под категорию квазиавторов попадают, помимо журналистов, авторы «постов» на форумах и в соцсетях, а также блоггеры из ютуба, зарабатывающие себе на бутерброд с паюсной икрой распространением всем опостылевшей рекламы.

Как бы то ни было, несмотря на упомянутые недостатки, есть очевидные преимущества общения через интернет – мне, например, удалось пообщаться с американской роднёй княгини Киры Козловской, в которую был влюблён Михаил Булгаков ещё до знакомства с Еленой Сергеевной Нюренберг, и тому были представлены убедительные доказательства. Если же нет аргументов, чтобы возразить собеседнику, можно с интернет-форума уйти по-английски, и никто не сможет упрекнуть вас в трусости – мало ли может быть причин: интернет отключили за неуплату или уронил компьютер, да так, что теперь «костей не соберёшь». Если не понравился стиль обсуждения какой-то темы или на форуме «распоясались» идеологические противники, можно форум попросту закрыть – так поступил Алексей Венедиктов в 2006 году, ликвидировав сразу несколько площадок для общения, в том числе и форум Пархоменко, где и я не раз сходился в схватке с защитниками «американских ценностей». Но есть у интернета одно достоинство, которым не может похвастать даже телевидение – человека можно ославить на весь мир, приложив для этого минимум усилий!

В апреле 2009 года на одном из интернет-сайтов появилось сообщение:

«Осенью 2006-го мне позвонил Дмитрий Быков и попросил текст моей диссертации "Раннее творчество Окуджавы (опыт реконструкции биографии) "… Диссертацию афишировать, широко давать читать мне не хотелось: друзьям, строгим критикам – пожалуйста, но на мой вкус она была слишком "фактологична": …реконструкция биографии с сопоставлением источников – архивных материалов, автобиографической прозы Окуджавы, его интервью, интервью, которые я взяла у тех, кто мог рассказать о нём в 1940-1950-е годы».

Далее автор, кандидат филологических наук Ольга Розенблюм, рассказывает, как отдала диссертацию Быкову, причём согласно его просьбе, всего на две недели, а получила её… через два года. Всё бы ничего, дело житейское – ну кто сможет отказать известному литератору и обладателю литературных премий? Тут следует иметь в виду не только уважение к авторитету, но и кое-какие конъюнктурные соображения – с влиятельными людьми не стоит ссориться, себе дороже станет.

Но вот что пишет Ольга Розенблюм:

«Мне очень жаль, что приходится говорить об этой истории, я не стала бы этого делать, если б не досадная забывчивость Дмитрия Быкова при оформлении списка литературы».

На основе диссертации сама Ольга Розенблюм писала в это время книгу, так что логичнее было бы вовсе Быкову отказать, но видимо, духу не хватило. И вот теперь возникает сожаление. Приходится надеяться, что всё ещё не безнадёжно, можно как-нибудь исправить.

Там же, в интернете, Быков отвечает:

«Дорогая Оля, в моей книге ровно 10 (десять) ссылок на вашу диссертацию. Вы полагаете, что этого недостаточно?.. Если всё упирается в то, что в списке литературы указан автореферат вместо самой диссертации, это не драма».

Как ни старался, ссылок на диссертацию в тексте книги я не обнаружил – есть только восемь упоминаний Ольги Розенблюм, ну а девятое содержится в списке литературы о Булате Окуджаве, при этом речь идёт всего лишь об автореферате, а не о диссертации, вопреки договорённости.

Именно об этом Ольга Розенблюм напоминает Быкову:

«Речь только о том, что, если бы Вы это сделали, я не оказалась бы в неловкой, странной для меня ситуации и мне вообще не нужно было бы об этом говорить».

Быков такой претензией крайне удивлён, если не сказать, обижен. Вот странная дама! Вроде бы сама дала карт-бланш, и вдруг через три года на попятную. Так порядочные женщины не поступают, тем более что Ольга не кто-нибудь, а дипломированный специалист по филологии.

И вот что Быков отвечает:

«Вы прямо или косвенно, деликатно или неделикатно, но обвиняете меня в неоговоренном использовании вашей работы, что есть деяние уголовно наказуемое или, по крайней мере, общественно презираемое. В таких случаях необходимы конкретные ссылки: где, что и как я взял у вас, не сославшись на ваш приоритет».

Если речь заходит о конкретном обвинении, это уже похоже на донос. То ли Дмитрий обвиняет Ольгу в клевете, то ли Ольга сигнализирует общественности о неблаговидном поступке известного писателя. В подобных обстоятельствах дело может дойти и до рукоприкладства – достаточно припомнить реакцию Осипа Мандельштама на решение третейского суда по жалобе поэта на своего соседа по писательскому дому. Суд жалобу не удовлетворил, и Мандельштам был вынужден смириться, но затаил обиду на председательствующего, обязанности которого исполнял Алексей Толстой. Потребовалось два года, чтобы представился подходящий случай, и Мандельштам закатил графу звонкую пощёчину. Впрочем, свидетели упорно утверждают, что поэт лишь погладил Толстого по щеке. Восемьдесят лет назад поводом стал житейский спор, а тут речь и вовсе об исследовании, на которое потрачено два года жизни. И всё же хотелось бы надеяться, что общими усилиями будет найден взаимоприемлемый выход из неловкой ситуации.

Насколько я могу понять, предложение Быкова сводится к тому, что Ольге Розенблюм надо бы проштудировать его восьмисотстраничный труд с карандашом в руке, выявить явные или неявные заимствования, а после этого засвидетельствовать их у нотариуса. Только тогда возможен предметный разговор. Могла ли предположить бедная женщина, в какой ужасный переплёт она попала? Приходится популярно объяснять ситуацию маститому писателю, не сведущему в вопросах интеллектуальных прав:

«Мне нужно теперь через каждые несколько строчек ссылаться на Быкова, даже говоря о том, что я сама уже когда-то писала в диссертации. Мне не нужно этого делать в двух случаях – если Вы сами обозначили, что читали мой текст (именно для этого – "дисс.") или если я в каком-то публичном пространстве обозначила, что Вы его читали. Поскольку скандалов и публикаций категорически не хочу и больше эту тему надеюсь не поднимать, я решила, что высказывания в ЖЖ мне будет достаточно».

Однако Быков упорно настаивал на своей правоте, словно бы не видя разницы между авторефератом и самой диссертацией. Да это и понятно – человек он пишущий, но к научному сообществу никогда не принадлежал.

На самом деле, всё гораздо хуже, чем может показаться вам вначале. Если биограф знал, что его коллега тоже пишет книгу о Булате Окуджаве, он не имел морального права просить у неё оригинальные материалы. Нужно было дождаться выхода книги Ольги Розенблюм, а вот уже затем с чистой совестью, даже без намёка на скандал использовать её наработки с соответствующими ссылками. Опять же не знаю, как принято у литераторов, но в науке использовать материалы чужого незавершённого открытия – это не то что моветон, это категорически недопустимо!

Ну вот, ославили популярного писателя, он это проглотил, а поклонники постарались скандала не заметить. На то и существует интернет, чтобы использовать его в личных интересах: если не хватает своих мыслей, можешь у кого-то позаимствовать, если уличён в нечистоплотности, можешь «отбрехаться», если же нет ни сил, ни аргументов, чтобы доказать свою правоту, имеешь полное право закрыть свой сайт для оппонентов, как сделали это Ксения Ларина и Алексей Венедиктов.

А ведь как замечательно всё начиналось! В 1996 году Джон Перри Барлоу опубликовал текст воззвания, в котором есть такие слова:

«Мы создаём мир, где любой и везде может выражать его или её убеждения, независимо от того, насколько он необычен, без страха быть принужденным к молчанию или конформизму».

И далее, обращаясь к тем, кто правит на Земле:

«Ваши правовые концепции собственности, выражения, индивидуальности, перемещения и контекста неприменимы к нам. Мы создадим цивилизацию Мысли в киберпространстве. Может, она будет более гуманной и честной, нежели ваши правительства создали прежде».

Как водится, благими намерениями была выстлана дорога… нет, не в ад, а на коммунальную кухню, где за приготовлением стряпни обмениваются новостями, выясняют отношения и, если есть такая возможность, занимаются пропагандой политических взглядов – то ли своих, то ли кем-нибудь навязанных. И тут возникает опасение, что скоро люди могут разучиться говорить – даже находясь друг от друга на расстоянии вытянутой руки будут обмениваться сообщениями через соцсеть, и всё только для того, чтобы набрать побольше «лайков». И голоса, и мысли, если они есть, уйдут в киберпространство – там и будет жизнь, а всё остальное постепенно отомрёт за ненадобностью. Иными словами, нас уже не будет, но наши «ники» обречены на вечное блуждание по всемирной сети, и Томочка с Клариссой продолжат свою склоку, будучи погребены на ближайшем кладбище…

Архимед когда-то сказал: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир». С тех пор прошло более двух тысяч лет, и эта точка наконец-то найдена. Вот-вот перевернётся…

Глава 9. Ученье – свет?

«Ученье – свет, а неученье – тьма». Авторство этой поговорки приписывают генералиссимусу Суворову. Казалось бы, в справедливости его слов не стоит сомневаться, однако многое зависит от качества учения. Что же писали по этому поводу видные философы?

Для начала обратимся к книге Ницше «Человеческое, слишком человеческое»:

«Значение гимназии редко видят в вещах, которым там действительно научаются и которые выносятся оттуда навсегда, а в тех, которые преподаются, но которые школьник усваивает лишь с отвращением, чтобы стряхнуть их с себя, как только это станет возможным. Чтение классиков – в этом согласны все образованные люди – в том виде, как оно всюду ведется, есть чудовищная процедура, осуществляемая перед молодыми людьми, которые ни в каком отношении не созрели для этого, учителями, которые каждым своим словом, часто самим своим видом покрывают плесенью хорошего автора».

Ну, это ещё полбеды, если возникнет отвращение к «Войне и миру» Льва Толстого – он и сам был не в восторге от «эпопеи», о чём и написал в письме Афанасию Фету:

«Как я счастлив… что писать дребедени многословной вроде "Войны" я больше никогда не стану».

Куда опаснее, если учитель напрочь отобьёт у своего ученика желание время от времени обращаться к классике. Однако и это дело поправимое – к примеру, замечательная экранизация романа «Идиот» с Юрием Яковлевым в главной роли может пробудить интерес к чтению произведений Достоевского.

Как бы то ни было, кое-какое представление о культурных достижениях ученик приобретает, но вот способен ли он будет по окончанию школы или гимназии вынести своё суждение не только о произведениях искусства, но и о том, что происходит в обществе. Сомнения на этот счёт высказывает Йохан Хейзинга в книге «В тени завтрашнего дня»:

“Средний житель в странах Запада сегодня информирован обо всём понемногу. Рядом с завтраком на столе у него лежит утренняя газета, и достаточно протянуть руку, чтобы включить радиоприемник. Вечером его ждёт синематограф, карточная игра или компания, и это после того, как он целый день провёл в конторе или на заводе, ничему существенному его не научивших… Там, где его воодушевляет искреннее стремление к знанию или красоте, из-за назойливого действующего аппарата культуры ему грозит реальная опасность приобрести свои понятия и суждения извне, в абсолютно готовом виде. Такое пёстрое и в то же время поверхностное знание, такой духовный горизонт, слишком широкий для глаз, не вооруженных критической оптикой, должны неминуемо привести к упадку способности суждения”.

Ключевое словосочетание здесь – «в готовом виде». Словно бы человек покупает блюдо быстрого приготовления в супермаркете – только сунь в микроволновку, и можно подавать на стол. То же происходит и с навязанными мыслями – со временем человек привыкает к тому, что растолкуют, «разжуют», и не видит необходимости в том, чтобы самостоятельно всё проанализировать. Ну а причина в том, что его этому толком не научили ни в школе, не в институте – только напихали в голову кучу разных сведений, многие из которых никогда не пригодятся.

Тут мы и подходим к самому главному, что вызывало озабоченность философа почти сто лет назад:

«В обществе с обязательным народным образованием, всеобщей и немедленной гласностью событий повседневной жизни и широко проведённым разделением труда средний индивидуум всё реже и реже оказывается в условиях, где от него требуются собственное мышление и самопроявление… Там, где его воодушевляет искреннее стремление к знанию или красоте, из–за назойливого действующего аппарата культуры ему грозит реальная опасность приобрести свои понятия и суждения извне, в абсолютно готовом виде. Такое пёстрое и в то же время поверхностное знание, такой духовный горизонт, слишком широкий для глаз, не вооруженных критической оптикой, должны неминуемо привести к упадку способности суждения».

Это не совсем так, поскольку развитие способности суждения даже поощряется, иначе неминуем кризис и в экономике, и в науке, и в политике. Однако самостоятельность суждения допускается лишь в определённых рамках, установленных неписанным регламентом, согласно которому кандидат наук не должен подвергать сомнению слова академика, ну а министр обязан беспрекословно выполнять распоряжения главы правительства, даже если считает их ошибочными. Такие нормы поведения вбиваются в голову ещё во время учёбы, и уже поздно что-либо менять, если продвигаешься по карьерной лестнице вполне успешно.

Впрочем, Хейзинга смотрит гораздо шире:

«Навязывание и безропотное приятие знания и оценок не ограничиваются интеллектуальной сферой в узком смысле. Современный средний индивидуум очень сильно подвержен напору дешёвого массового продукта и в области эстетической. Избыточное предложение тривиальных продуктов фантазии внушает ему дурную и фальшивую cxему, чреватую вырождением эстетического чувства и вкуса».

Примеры тому мы видели в предыдущих главах, когда речь заходила о вкусах современной публики. В итоге Хейзинга приходит к следующему выводу:

«Наша эпоха, таким образом, стоит перед лицом тревожного факта: два больших завоевания культуры, о которых как раз и шла тут речь, – всеобщее образование и современная гласность – вместо того, чтобы неуклонно поднимать культурный уровень, напротив, несут в своём развитии определённые симптомы вырождения и упадка”.

С мнением философа нельзя не согласиться, но тут многое зависит от того, как распределены приоритеты в деятельности правительства страны – если власть предержащие озабочены лишь послушанием поднадзорного населения, тогда дела наши плохи. Если же культурный уровень начальства недостаточен, чтобы находить оптимальные решения в сфере образования и культуры, тогда надежда остаётся, но для этого следует подобрать толковых людей, способных провести необходимые реформы. Вот с этим и возникают проблемы, чему свидетельством пертурбации в сфере образования, конца которым до сих пор не видно.

Всё начиналось со слов министра образования и науки Андрея Фурсенко:

«Мы неожиданно для себя и для всего мира вступили на арену жёсткого геополитического соревнования. Россию уже все похоронили. А мы опять на этой арене, где нас никто не ждёт. У нас нет времени – 10-15-ти лет на то, чтобы изменить систему высшего образования плавно, эволюционным путём».

В чём же состоял смысл нововведений Фурсенко? Во-первых, это унификация системы образования с тем, что есть в Европе – речь идёт о бакалаврах и магистрах, которых в России прежде не было. Цель вроде бы благая – появится надежда, что дипломы выпускников российских вузов будут котироваться на Западе. Однако есть пример – выпускников МФТИ в прежние, дореформенные времена, с удовольствие принимали на работу и в Европе, и даже в США. Так что дело не в мантиях и шапочках, а в качестве образования.

В качестве аргумента в пользу проведения реформы высказывалось следующее соображение:

«Недостатком советской системы образования была попытка формировать человека-творца, а сейчас задача заключается в том, чтобы взрастить квалифицированного потребителя, способного квалифицированно пользоваться результатами творчества других».

Фурсенко настаивал на своём, заявляя, что не каждый выпускник школы способен сразу найти свой интерес, но поработав на производстве после окончания бакалавриата, он сможет сориентироваться и тогда прийти в магистратуру. Однако, если к этому прибавить годы службы в армии, то по прошествии нескольких лет даже талантливому абитуриенту будет очень сложно выдержать экзамены.

Ещё одним коньком нового министра стал пресловутый ЕГЭ. Возникло подозрение, что скоро мамы начнут пугать им своих детей: «Смотри, вот придёт ЕГЭ!» Поначалу, это «пугало» преподносилось как элемент модернизации страны. Анализировать знания школьников и ставить им оценки отныне будет компьютер, а не учитель, склонный принимать решение в зависимости от состояния кошелька родителей. Чего здесь было больше – наивности или глупости? Скорее всего, превалировало желание во что бы то ни стало провести ещё одну реформу. Но ученики и учителя оказались куда изобретательнее рядовых чиновников, готовивших нововведение. Школьники пользовались на экзамене шпаргалками, подсказками учителей, получали советы по мобильным телефонам, а самые «продвинутые» каким-то образом заранее узнавали правильные ответы на вопросы, которые задавал компьютер. Однако и реформаторы упорно не сдавались – аудитории, где проходили экзамены, стали оборудовать видеокамерами, кое-где применили «глушилки» для мобильной связи. Следующим этапом, скорее всего, станет экранирование помещений от проникновения электромагнитных волн, несущих двоечникам чудесное спасение в виде верного ответа на вопрос ЕГЭ. И верно, нельзя экономить деньги, когда речь идёт о будущем детей.

Экономией бюджетных средств было продиктовано и желание Фурсенко перевести деятельность институтов Российской академии наук (РАН) на коммерческую основу. Если речь идёт о целевом финансировании исследований, то против этого трудно возразить. В советское время, по моим субъективным ощущениям, две трети научных работников Академии наук занимались «удовлетворением собственного любопытства за счёт бюджета государства», плодили никому не нужные научные статьи и на их основе защищали диссертации. Какое-то время и меня увлекала эта интересная игра. Исследования, которыми я занимался в составе коллектива небольшой научной школы, не имели никакого практического выхода, однако эта деятельность оправдывалась тем, что мы якобы служим делу воспитания научных кадров. И оставалась надежда, что когда-нибудь эти самые кадры сделают научные открытия, которые обеспечат нашему народу процветание. После защиты кандидатской диссертации я ушёл в НИИ, а бывшие коллеги продолжили своё неискоренимое подвижничество, и некоторые из них после получения степени доктора наук нашли себе тёплое местечко в Европе или в США. Что же касается реформы РАН, то во времена Фурсенко эта идея ещё только созревала в умах потенциальных реформаторов, ну а потом чего только не пробовали, но оптимального решения так и не нашли.

Возвращаясь к теме бакалавриатов и магистратов, замечу, что пионером по внедрению двухуровневой системы образования стал МИСиС. Видимо, поэтому вместо не оправдавшего доверия Андрея Фурсенко доведение реформ в образовании до логического завершения было поручено выпускнику этого института Дмитрию Ливанову. К чести нового министра, нужно признать, что проблема несовершенства системы сдачи ЕГЭ его серьёзно беспокоила:

«Основная часть отклонений от объективных результатов школьников связана с тем, что на пунктах приема ЕГЭ организаторы экзамена и участники экзамена нарушают правила. Организаторы дают участникам, т.е. детям, списывать, дают пользоваться мобильными телефонами, дают выходить в туалет, где разложены шпаргалки. Поэтому самая главная проблема – это честность или нечестность».

Что же это получается? Прежняя система министерство не устраивала, поскольку бесчестные учителя завышали оценки своим ученикам, ну а теперь выяснилось, что проблема та же самая. Тогда зачем нужно было вводить ЕГЭ?

Увы, справиться с ЕГЭ Ливанову не удалось, но через несколько лет он оказался в кресле директора МФТИ – возможно, ему удастся возродить былую славу крупнейшей кузницы научных кадров? Но вот читаем в пресс-релизе Минобрнауки:

«В ближайшее время должна быть разработана и обсуждена программа развития университета, определён круг задач и направлений развития, подготовлен проект для участия в программе стратегического академического лидерства «Приоритет-2030».

Опять проекты, программы и прочие плоды многодневного труда чиновников, но вряд ли эта «макулатура» будет способствовать появлению талантливых учёных? Вот мнение генетика В.П. Эфроимсона:

«Секрет "вспышки гениальности" целиком и полностью заключался именно в стимулирующей среде… Карл Великий специально рассылал людей во все концы своей империи, чтобы они выискивали даровитых юношей. Результат – Каролингское возрождение. В Царскосельский лицей отобрали способных мальчиков, дали им возможность развиваться с хорошими видами на последующую реализацию – и возникло то, что мы называем теперь "эффект лицея"».

Пожалуй, этого «эффекта» недостаточно – вряд ли рост количества элитных учебных заведений приведёт к пропорциональному увеличению числа гениев. Одна из причин состоит в том, что в такие заведения нередко попадают по знакомству, по блату – по крайней мере, если речь идёт об обучении гуманитарным дисциплинам. С естественнонаучными куда сложнее – никакой блат не поможет решать дифференциальные уравнения в частных производных. Но тут подстерегает другая трудность – недостаток хороших педагогов. Об этом писал и Альберт Эйнштейн:

«Умственные унижения и угнетение со стороны невежественных и эгоистичных учителей производят в юной душе опустошения, которые нельзя загладить и которые оказывают роковое влияние в зрелом возрасте… В сущности, почти чудо, что современные методы обучения ещё не совсем удушили святую любознательность; это нежное растение требует, наряду с поощрением, прежде всего свободы – без неё оно неизбежно погибает».

Казалось бы, есть другой, весьма убедительный пример – Григорий Перельман закончил физматшколу, а в возрасте тридцати семи лет доказал справедливость гипотезы Пуанкаре, согласно которой всякое односвязное компактное трёхмерное многообразие без края должно быть гомеоморфно трёхмерной сфере. Сформулированная в 1904 году математиком Анри Пуанкаре гипотеза так и оставалась таковой на протяжении почти ста лет, теперь же она стала единственной на данный момент решённой задачей тысячелетия – к числу математических задач, нерешённых за много лет, принадлежат также гипотезы Ходжа и Римана. В 2006 году Перельману присудили Филдсовскую премию за вклад в геометрию, но он отказался её получать, как и «Премию тысячелетия» размером в миллион долларов. Более того, Перельман ушёл из института, где проработал пятнадцать лет. Судя по всему, его не устроила обстановка в математическом сообществе, использование некоторыми коллегами нечистоплотных методов в науке:

«Люди подобные мне – вот кто оказывается в изоляции… Разумеется, существует масса более или менее честных математиков. Но практически все они – конформисты. Сами они честны, но они терпят тех, кто таковыми не являются… Вот почему я был вынужден уйти».

Что же позволило Перельману претендовать на титул «гения»? Мать – учитель математики, вот и дети увлеклись этой наукой. Но этого явно недостаточно. Видимо, многое зависит от характера – нередко грандиозные открытия в науке совершают люди, как бы ушедшие в себя, живущие в своём замкнутом мире, мире идей и образов, куда посторонним вход воспрещён. Отчасти поэтому Перельман работал над доказательством гипотезы Пуанкаре в одиночку, не посвящая в своё увлечение коллег – только в этом вынужденном затворничестве он обрёл свободу от авторитетных мнений, от головотяпства чиновников и от недобросовестных коллег.

Этот пример позволяет сделать вывод, что у Минобрнауки работы непочатый край и нет уверенности в том, что оно справится с поставленными перед ним задачами.

Глава 10. Загадочная личность

Если бы культура росла на грядке, всё было бы довольно просто – поливай и выпалывай сорняки. Если бы это было вещество, синтезированное в пробирке, экспериментатор мог бы скорректировать химический процесс, и так до тех пора, пока не получит нужный результат. Но культура не огородное растение и не какой-то ангидрит – она возникает стараниями множества людей, нередко помимо их желания, и тут всё зависит от личности творцов, тех немногих интеллектуалов, что вносят наибольший вклад в процесс улучшения жизни человечества. Проблема в том, что каждый понимает это улучшение по-своему, как правило следуя каким-то личным предпочтениям.

У каждого борца за светлое будущее – свои методы и средства. У пролетариата, как мы знаем из истории, – булыжник. У парламентариев – законотворчество. У непримиримой оппозиции – митинги и прочие акции протеста. А у писателя – стол, бумага, авторучка, а в последние десятилетия их заменил компьютер. Если политик борется за власть, которая позволит ему воплотить в жизнь мечты о более совершенном общественном устройстве, то у писателя другая задача – способствовать повышению нравственности, воспитанию умного и честного человека. Ту же цель обязан ставить перед собой художник, театральный или кинорежиссёр, но, как мы убедились, это далеко не так. В чём причина?

Казалось бы, роль созидателей в науке, в технике, в искусстве должна принадлежать интеллигенции, однако ещё в советские времена мне приходилось слышать такое определение: интеллигент – это человек, способный оценить культурные ценности. То есть одни будут их создавать, а другие выступят в роли популяризаторов и оценщиков, что мы нередко наблюдаем в современной жизни. Вот что писал об этом Дмитрий Лихачёв в книге «О русской интеллигенции», опубликованной в 1993 году:

«Меня лично смущает распространенное выражение "творческая интеллигенция", – точно какая-то часть интеллигенции вообще может быть "нетворческой". Все интеллигенты в той или иной мере "творят", а с другой стороны, человек пишущий, преподающий, творящий произведения искусства, но делающий это по заказу, по заданию в духе требований партии, государства или какого-либо заказчика с "идеологическим уклоном", с моей точки зрения, никак не интеллигент, а наёмник… Достоевский называл такие убеждения "мундирами", а людей с "убеждениями по должности" – людьми в мундирах».

Тут самое время припомнить отрывок из статьи в парижской газете – в начале 30-х годов прошлого столетия её написал русский эмигрант, сын адмирала Макарова. Согласно его мнению, есть две интеллигенции:

«Под словом "интеллигенция" мы, русские, обычно подразумеваем два понятия: 1) интеллигенция в широком смысле, т.е. умственно-культурный слой, занимающий передовые посты каждого народа, его интеллектуальная верхушка – и 2) специфически-русское понимание этого слова, распространявшееся обычно на всех граждан, в той или иной степени а) прикосновенных к высшему образованию и б) вместе с тем оппозиционно по отношению к правительству настроенных… Но если взять слово "интеллигенция" во втором, чисто русском смысле – к сожалению, придется признать, что за редчайшими исключениями, она действительно была оторвана от народа – и, вследствие сего, непригодна для руководства им – как культурного, так и политического».

За девяносто лет мало что изменилось. К примеру, среди российских учёных есть подлинные интеллигенты, которые совершают фундаментальные открытия и разрабатывают новые технологии. Но есть и другие люди, лишь причастные к науке, их основная цель – публикация статей, защита диссертации и продвижение по карьерной лестнице.

Примерно то же у писателей. Кто-то пишет развлекательное чтиво, которое приносит ему вполне приличный гонорар. Кто-то раз в два года производит по 700-страничному роману, рассчитывая на получение литературной премии – среди членов жюри всегда найдётся немало ценителей-оценщиков, которые разделяют его идеологические взгляды. Но в этой борьбе за кусок вкусного пирога нередко забывают о главном предназначении писателя, о чём я написал чуть выше. Такой забывчивости есть объяснение – гораздо проще обвинять в невежестве народ, чем признаваться в умственном бессилии, и требовать ничем не ограниченной свободы, которой некие «злыдни» обделили «самодостаточную» личность.

Вот что писал о свободе и о личности Николай Бердяев в трактате «О либералах», опубликованном в 1923 году:

«Поистине, в свободе есть скорее что-то аристократическое, чем демократическое. Это ценность – более дорогая человеческому меньшинству, чем человеческому большинству, обращённая прежде всего к личности, к индивидуальности».

Если свободная личность творит во благо человечеству, тут нет никаких вопросов – честь ей и хвала! Но если личность заявляет, мол, надоело работать на общество, на государство, хочу работать на себя, такая личность не достойна уважения. Согласно её мнению, цивилизованное государство служит людям – люди платят налоги государству, а оно обязано их обслуживать. Иными словами, личность важнее государства. Если это так, каждый гражданин может пренебрегать своими обязанностями по собственному усмотрению – что-то ему подходит, а что-то категорически не нравится. Но тогда и государство может наплевать на права такого индивида, не важно, кто он – простой рабочий, студент или театральный режиссёр. Однако если человек следует собственному пониманию свободы, к чему это приведёт, как повлияет на культуру, на жизнь общества?

Когда возникают подобные вопросы, без помощи философа никак не обойтись. Снова приведу отрывок из книги Хейзинги «В тени завтрашнего дня»:

«"Кризис" – термин Гиппократа. Для общественной и культурной сфер ни одно сравнение не годится лучше медицинского. Ясно как день, что наше время страдает лихорадкой. Может быть, это лихорадка роста? Кто знает! Дикие, бредовые фантазии, бессвязная речь. Или же перед нами нечто большее, серьёзнее, чем скоропреходящее возбуждение мозга? Нет ли тут оснований говорить о навязчивых галлюцинациях как результате глубокого поражения центральной нервной системы?».

Книга была написана около ста лет назад, однако кризис лишь углубляется, несмотря на потуги тех, кто пишет законы, регламенты, инструкции. Так что опасения, которые возникли у Хейзинги, ещё более очевидны в наше время.

Впрочем, диагноз пусть ставят психиатры, нас же должен волновать вопрос, на который философ попытался дать ответ, в порыве возмущения заменив вопросительный знак на восклицательный:

«Кто нынче всерьёз поверит, что, обращая триумфы науки в ещё более яркие триумфы техники, мы спасаем культуру! Или что, искореняя неграмотность, мы эту культуру насаждаем! Современное общество, всецело окультуренное и большей частью механизированное, выглядит, однако, совсем иначе, нежели мечталось нашему Прогрессу… Глупость во всех своих обличьях, мелких и смешных, злых и порочных, никогда ещё не правила таких оргий на белом свете, как в наше время».

В правоте этого суждения мы уже убедились на примере чиновничьих потуг в деле реформирования образования, однако непонятно, что страшнее – глупость или злость? Нередко злость становится следствием зависти, а в результате возникает чувство враждебности к тому, что субъект считает причиной своих личных неудач. Если такие люди объединяются в попытке противостоять прогрессу, свободному творчеству талантливых людей – тогда беда! Вот что писал Джон Стюарт Милль в трактате «О свободе», опубликованном в 1859 году:

«Мыслящие люди сознают, что когда само общество, т.е. общество коллективное, становится тираном по отношению к отдельным индивидуумам, его составляющим, то средства его к тирании не ограничиваются теми только средствами, какие может иметь правительственная власть. Общество может приводить и приводит само в исполнение свои собственные постановления, и если оно делает постановление неправильное или такое, посредством которого вмешивается в то, во что не должно вмешиваться, тогда в этом случае тирания его страшнее всевозможных политических тираний, потому что хотя она и не опирается на какие-нибудь крайние уголовные меры, но спастись от неё гораздо труднее, – она глубже проникает во все подробности частной жизни и кабалит самую душу».

В сущности, здесь указана одна из причин, следствием которой стал кризис в общественной жизни и в культуре. Увы, те немногие люди, которые способны внести позитивные изменения в нашу жизнь, нередко лишены возможности даже высказывать своё мнение. Конечно, с появлением интернета такая возможность появилась, но кто же их услышит? Глас вопиющего в пустыне, не более того.

Но есть и такое толкование той кабалы, которая калечит душу, – тут самое время вспомнить об ЛГБТ сообществах. Видимо, начитавшись Милля, папа Франциск выступил в октябре 2020 года за регистрацию однополых союзов в светской жизни – понтифик был убежден, что представители меньшинств имеют право на семью. Тем самым он поставил желания относительно небольшой группы людей выше нравственных основ общества, существовавших ещё задолго до возникновения христианства.

Впрочем, в марте следующего года было опубликовано постановление некоей «Конгрегации доктрины веры», которая наблюдает за «чистотой и моралью» вероучения. Оказалось, что регистрация брака допустима, а вот на благословение церкви рассчитывать нельзя:

«Недопустимо давать благословение однополым союзам, поскольку брак является неразрывным союзом мужчины и женщины, заключаемым для рождения новой жизни».

Что же это получается? Католическая церковь не приветствует создание однополых браков, но вынуждена пойти на уступки. Кому? Тем, кто страдает «глубоким поражением центральной нервной системы», если верить Хейзинге?

Похоже, так оно и есть – ещё в 2020 году Конклав кардиналов, собравшись в Ватикане, официально разрешил трансгендерам избираться на должность Папы Римского. Поводом для такого радикального решения стал известный случай с "Папессой Иоанной", когда Святой Престол в период с 855 по 858 год занимала женщина, спрятавшаяся под личиной мужчины. По мнению кардиналов Ватикана, она одновременно являлась и женщиной, и мужчиной, а так как этот исторический казус длился целых три года, то кардиналы пришли к выводу, будто сам Бог был не против. Тут остаётся только руками развести, поскольку с Богом не поспоришь. Но так ведь можно оправдать даже насильников и убийц – ведь многие избежали наказания, несмотря на гневные речи, звучащие с амвона. Церковники успокаивают паству тем, что преступившим закон якобы уготовано место в аду, однако и здесь при желании можно применить всё тот же принцип: если сам Бог не против, то есть не предотвращал убийства и насилия, значит, они богоугодны.

Но вернёмся от нынешних трансгендеров на сто лет назад. Тогда Хейзинга пришёл к следующему выводу:

«Виновато затухание интеллектуального сознания. С каждым днём снижается потребность как можно точнее и объективнее мыслить умопостигаемые вещи и самим критически проверять это мышление. Многие головы охватило далеко идущее помутнение мыслительной способности».

Этому феномену есть лишь одно единственное объяснение, которое и попытаюсь сформулировать, используя первую пришедшую на ум аллегорию. Все мы в какой-то степени являемся продуктом существующей культуры, но, если на грядке высаживают только огурцы, там не может вырасти клубника. Тут всё зависит от владельца огорода, от его личных предпочтений – ну что поделаешь, если у него аллергия на клубнику? Но это самое простое объяснение, а гораздо чаще причина оказывается в том, что огурцы лучше плодоносят – теперь на огородах и в оранжереях они растут прямо на шпалерах, даже не надо наклоняться, чтобы огурец сорвать. Совсем другое дело клубника – ягода вкусная, весьма полезная в отличие от огурцов, однако с её выращиванием возникает множество проблем.

И вот теперь расплодились среди нас «зелёные с пупырышками», послушные исполнители чужой воли, от которых всего-то и требуется работа от сих до сих. Иногда их называют «офисным планктоном», в другой раз они напяливают мундиры и при каждом удобном случае размахивают документом, свидетельствующим об их принадлежности к какому-то солидному учреждению, творческом союзу или партии. Как их ни называй, интеллектуальное сознание этого «планктона» от поколения к поколению постепенно затухает и конца этому процессу нет. Ну и что будет происходить с культурой при таких-то «огуречных» личностях?

Глава 11. Культура как средство

В книге Ницше «Человеческое, слишком человеческое» есть такие слова:

«Современная подвижность всё прогрессирует к Западу, так что американцам все жители Европы представляются существами наслаждающимися и любящими покой, тогда как ведь и последние жужжат и суетятся, как пчёлы и осы. Эта подвижность так велика, что высшая культура не может уже пожинать своих плодов – времена года как бы слишком быстро следуют друг за другом. Благодаря недостатку покоя наша цивилизация переходит в новое варварство».

О варварстве речь пойдёт чуть ниже, а пока придётся разбираться с тем, что в столь замысловатой форме попытался довести до читателей философ. Если декларированную им «подвижность» понимать как развитие средств коммуникации, тогда всё встанет на свои места – ныне телевидение и интернет почти мгновенно распространяют те самые «плоды», а человек, не успев толком понять суть того, что ему только что подсунули, становится объектом ещё более изощрённых форм воздействия. В результате мозг переполнен чёрт-те чем, и никто не сможет предсказать, когда всё это «выстрелит». Ну а что же происходит со способностью к собственным суждениям? Позвольте, но для чего эти суждения нужны, если всё давно уже растолковали, что называется, разложили аргументы и факты по полочкам? И уже незачем напрягать мозги, чтобы сделать окончательные выводы.

Неужто нет выхода из столь прискорбной ситуации? Ницше предлагает довольно странный способ излечения от хвори:

«На одре политической болезни народ обыкновенно обновляет себя и вновь приобретает свой дух, который он постепенно утратил в искании и утверждении своего могущества. Культура обязана высшими своими плодами политически ослабленным эпохам».

Иными словами, только оказавшись в тупике, власть и общество прибегнут к помощи ранее отвергнутых интеллектуалов, и те, позабыв прежние обиды, станут возрождать культуру, что позитивно скажется и на политике, и на образовании, всего и не перечислить. Но кто из власть имущих согласится на признание, будто прежде ошибались и только теперь поняли, что всё делали не так?

Вот и Ницше пишет о «о страхе государства перед духовным развитием», приводя пример из истории Эллады:

«Греческий полис, подобно всякой организованной политической силе, был исключительно недоверчивым к росту образования; его могущественная основная тенденция оказывала почти всегда лишь парализующее и задерживающее действие на этот рост. Он не хотел допустить никакой истории, никакого движения культуры; установленное государственным законом воспитание должно было быть обязательным для всех поколений и удерживать их на одном уровне».

Тогда что же – революция? Маловероятно. Или придётся ждать, когда власть «естественным» путём приведёт страну, а то и всю эпоху к неизбежному упадку? Возможно, ответить на столь непростой вопрос смог бы Збигнев Бжезинский, советник по национальной безопасности в администрации президента Джимми Картера: в книге «Великая шахматная доска» (The Grand Chessboard: American primacy and its geostrategic imperatives), опубликованной в 1997 году, он так объясняет причины краха Великого Рима:\\\

«Три основные причины, в конечном счёте, привели к краху Римской империи. Во-первых, империя стала слишком большой для управления из единого центра, однако её раздел на Западную и Восточную автоматически уничтожил монополистический характер её власти. Во-вторых, продолжительный период имперского высокомерия породил культурный гедонизм, который постепенно подорвал стремление политической элиты к величию. В-третьих, длительная инфляция также подорвала способность системы поддерживать себя без принесения социальных жертв, к которым граждане больше не были готовы. Культурная деградация, политический раздел и финансовая инфляция в совокупности сделали Рим уязвимым даже для варваров из прилегающих к границам империи районов».

По словам Бжезинского, всё упирается в культуру, поскольку проблема «управления из единого центра» для нас неактуальна благодаря интернету и космической связи. Коль скоро это так, снова придётся разбираться в том, что собой представляет из себя культура, на этот раз уже в более широком смысле, выходящем за пределы образования и искусства. К сожалению, нет такого толкования этого понятия, которое бы устраивало всех. Одни определяют культуру как совокупность производственных, общественных и духовных достижений. Другие считают, что культура – это искусство и другие проявления человеческой интеллектуальной деятельности, рассматриваемые в совокупности. Есть и такое определение, согласно которому это понятие объединяет идеи, обычаи и социальное поведение того или иного народа или общества. Какое бы определение мы ни выбрали, главный вопрос, который возникает при анализе сущности этого понятия – способствует ли культура совершенствованию человека или ведёт к подавлению сознания, делая человека послушным исполнителем чужой воли?

Опасность ложного понимания современной культуры и распространения её суррогатных заменителей стала вызывать беспокойство ещё в 60-х годах прошлого века. Немецкий философ Карл Ясперс был возмущён тем, что творится в мире, и рисовал довольно неприглядную картину:

«Объединение людей земного шара привело к процессу нивелирования… К этому нивелированию стремятся, будто оно создаст единение людей… Одежда повсюду одинакова. Одни и те же манеры, танцы, одинаковый спорт, одинаковые модные выражения… Расы смешиваются. Исторически сложившиеся культуры отрываются от своих корней и устремляются в мир технически оснащенной экономики, в пустую интеллектуальность».

В чём-то философ, безусловно, прав. Однако вопреки его утверждению нивелирование объединяет людей, как бы огорчительно это ни было для тех, кто более всего ценит в человеке самобытность, индивидуальность. Если идёт естественный процесс, делающий жизнь комфортнее, ведущий к простоте общения, то против такого нивелирования трудно возразить. К примеру, по улицам Нью-Йорка вряд ли удобно передвигаться в одежде бедуина, и столь же неразумно негодовать по поводу того, что английский стал международным языком, на котором могут объясняться, худо-бедно, сотни миллионов жителей Земли. Другое дело, если это нивелирование – управляемый процесс навязывания людям неких правил поведения, общения, критериев оценки художественных ценностей. Здесь важно разобраться, с какой целью всё это вдалбливают в головы людей.

Начнём с анализа мыслей политолога Самюэля Хантингтона, изложенных в книге «Столкновение цивилизаций», опубликованной в 1993 году:

«Что же делает культуру и идеологию привлекательными? Они становятся привлекательными, когда в них видят корень материального успеха и влияния».

Нет сомнений, что житель глубинки после переезда в большой город получает возможность пополнить свои знания, реализовать свои способности и начать прилично зарабатывать. Город, как правило, является средоточием культурных достижений, которые привлекают людей, поэтому политолог отчасти прав. Однако как может увлечение человека живописью французских импрессионистов или чтение книг Фёдора Достоевского и Уильяма Фолкнера повлиять на уровень его доходов?

Столь же сомнительно и утверждение Хантингтона, касающееся привлекательности идеологии, которая нередко тесно связана с культурой:

«Коммунистическая идеология привлекала людей по всему миру в 1950-е и 1960-е годы, когда она ассоциировалась с экономическим успехом и военной мощью Советского Союза».

Как же я не заметил, что уже в 50-е годы прошлого столетия Советский Союз перегнал Соединённые Штаты по производству мяса и по доходам на душу населения? Видимо, от нас скрывали, что советские авианосцы бороздили воды мирового океана, а первую атомную бомбу сделали в СССР, а не в США. Вот и верь после этого историкам!

На самом деле привлекательность Советского Союза определялась тем, что наша страна сыграла решающую роль в низвержении фашизма, а кроме того, импонировало то обстоятельство, что власти СССР провозгласили построение справедливого общества, целью которого должно было стать улучшение жизни простых людей. Далеко не всё в этом деле получилось, но именно благодаря поддержке СССР началось национально-освободительное движение в колониях западноевропейских стран. Эту заслугу у Советского Союза не отнять, поэтому и стала привлекательной коммунистическая идеология.

Ещё один тезис Хантингтона выглядит как упрёк выходцу из захудалой деревеньки, который после обретения желанного материального успеха вдруг стал критиковать приютивший его город. Видите ли, ему не нравится, что жители этого города увлечены одной единственной мечтой: увеличить свой доход, и ради этого они готовы на всё – обидеть слабого, предать близкого друга и даже совершить уголовно наказуемое преступление. Хантингтону подобное прозрение не по душе:

«Западные ценности и институты привлекали людей из других культур, потому что они рассматриваются как источник западной мощи и благополучия… Однако… жители Восточной Азии приписывают своё стремительное экономическое развитие не импорту западной культуры, а, скорее, приверженности своей традиционной культуре… Теперь, когда они из слабых превратились в исключительно мощные страны, они не исключают случая напасть на те же ценности, которые до этого использовали для преследования своих интересов».

Неблагодарные! Однако не стоит принимать на веру то, что написано в книге Хантингтона. Вот и обвинения в адрес стран Восточной Азии не обоснованы, словно бы взяты с потолка. Эти страны заимствовали всё, что их устраивало в западной культуре, но это не обязывает их раствориться в западном мире, полностью утратив свою национальную идентичность. По аналогичному пути шло и развитие России при Петре Великом. Да и Западная Европа в своё время многое приобрела, используя достижения Древнего Рима и арабских стран. Но это вполне естественное заимствование культурных достижений не означает необходимости копировать всё от «а» до «я». Что-то отвергается категорически, поэтому и возникает необходимость критики, те самые «нападки».

В следующем утверждении, которое сформулировано как вопрос, Хантингтон пытается оправдать основную мысль книги – мысль, определившую и само название этого научного труда:

«Почему же культурная общность облегчает сотрудничество и единство среди людей, а культурные различия ведут к расколу и конфликтам?»

На самом деле вовсе не культурные различия ведут к конфликтам, а неуважение к особенностям жизненного уклада других народов. Действительно, культурная общность делает более простым общение – куда удобнее разговаривать на английском языке, без переводчика. Однако это не может гарантировать от конфликтов не только в экономике, но и в военной сфере. Примером могут служить вооружённые столкновения между Великобританией и Аргентиной за Фолклендские острова, напряжённость в отношениях между Китаем и Тайванем, война между Ираком и Ираном, нападение Ирака на Кувейт и гражданские войны в Африке. Причины перечисленных конфликтов, как правило, находятся в материальной сфере и не имеют отношения к культуре.

Однако политолог настаивает на своём:

«Различия между светскими идеологиями – например, марксизмом-ленинизмом и либеральной демократией – можно, как минимум, обсуждать, как максимум – разрешить. Разногласия в материальных интересах также можно уладить путём переговоров и свести к компромиссу, что невозможно в случае с вопросами культуры. Индуисты и мусульмане вряд ли решат вопрос, что строить в Айдохья – храм или мечеть, или и то и другое, или ничего».

Обсуждать причины столкновений между религиозными фанатиками – занятие малоинтересное и бесперспективное. Гораздо важнее понять, в каких сферах жизни возможно достижение компромисса. Если различия и разногласия принципиальные, антагонистические, то взаимоприемлемое решение по коренным вопросам полностью исключено. Коммунисты и либералы никогда не договорятся, потому что одна идеология построена на приоритете коллективизма, а другая ставит во главу угла индивидуализм. В основе коллективизма – взаимовыручка, забота об общем благе, доходящая до самопожертвования в крайних своих проявлениях. В основе индивидуализма – забота о личном благе вне зависимости от интересов других людей, минимизация своих обязанностей перед обществом. А вот в религиозной сфере согласие и компромисс вполне возможны. Пример – многолетнее сосуществование православных и мусульман в России.

В поисках оправдания неизбежности конфликтов и столкновений Хантингтон вынужден призвать на помощь психологию:

«Человеку свойственно ненавидеть. Для самоопределения и мотивации людям нужны враги: конкуренты в бизнесе, соперники в достижениях, оппоненты в политике».

Более чем странное утверждение, что называется, притянутое за уши. Человеку вовсе не свойственно ненавидеть! Но человек существует благодаря инстинктам, и если обстоятельства препятствуют реализации инстинктов, тогда может возникнуть ненависть человека к людям, установившим перед ним преграду. Однако это совсем не означает, что чувство ненависти воплотится в действие, поскольку есть важный сдерживающий фактор – нравственное начало в человеке. В либеральной экономике Запада ставка сделана именно на инстинкты – понимаемый в расширенном смысле инстинкт продолжения рода может привести человека даже к воровству ради обеспечения материального благополучия своих наследников. Неоспоримый факт – освобождённая от груза нравственных ограничений частная инициатива способна творить чудеса, чему все мы являемся свидетелями. Однако забвение нравственных принципов в экономике чревато распространением этой заразы и на другие сферы – такие как массовая культура, отношения между людьми и даже внешняя политика. Следствием этого становится торжество принципа: цель оправдывает средства. А уж его последствия каждый может испытать на собственной шкуре, если «повезёт».

Влиянию культуры на экономику посвящено немало строк в книге Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска»:

«Фундамент растущих геополитических амбиций Америки обеспечивался быстрой индустриализацией страны. К началу первой мировой войны экономический потенциал Америки уже составлял около 33% мирового ВНП, что лишало Великобританию роли ведущей индустриальной державы. Такой замечательной динамике экономического роста способствовала культура, поощрявшая эксперименты и новаторство. Американские политические институты и свободная рыночная экономика создали беспрецедентные возможности для амбициозных и не имеющих предрассудков изобретателей, осуществление личных устремлений которых не сковывалось архаичными привилегиями или жесткими социальными иерархическими требованиями. Короче говоря, национальная культура уникальным образом благоприятствовала экономическому росту, привлекая и быстро ассимилируя наиболее талантливых людей из-за рубежа, она облегчала экспансию национального могущества».

По-прежнему настаиваю на том, что экономическому росту в США способствовала вовсе не культура, но лишь освобождение частной инициативы, которая к культуре не имеет отношения – за исключением способов общения, организации управления производством и тех случаев, когда человек работает в области киноиндустрии, на телевидении или в средствах массовой информации. Значительное влияние на рост экономики оказала ещё и мораль американского общества – именно отсутствие нравственных ограничений при ведении бизнеса способствовало развитию частной инициативы. Основным критерием при выборе сферы деятельности стало получение максимального вознаграждения или прибыли. Нация, увлечённая этой идеей, совершила невиданный скачок за последние сто лет. Соединённые Штаты в этом деле стали примером для многих стран, но вот беда – иногда культура препятствует использованию этого опыта в полной мере. Людям, воспитанным на произведениях Чехова и Достоевского, Булгакова и Хемингуэя, Стейнбека и Сэлинджера претит желание зарабатывать деньги любым путём, во что бы то ни стало.

Здесь самое время снова вернуться к теме привлекательности культуры. Вот мнение Збигнева Бжезинского:

«Применение Америкой "имперской" власти в значительной мере является результатом превосходящей организации, способности быстро мобилизовать огромные экономические и технологические ресурсы в военных целях, неявной, но значительной культурной притягательности американского образа жизни, динамизма и прирожденного духа соперничества американской социальной и политической элиты».

Тут всё смешалось в кучу, но не в этом дело. Богатая страна сама по себе притягательна – недаром Америку до сих пор называют страной эмигрантов. Она способна приютить и накормить любого, кого привлекает возможность получать более высокую зарплату, а может быть, даже основать свой бизнес. Если бы Соединённые Штаты были страной-неудачницей или изгоем, вряд ли молодёжь стала бы копировать американский образ жизни. В сознании людей даже американский рок переплетается с экономическим могуществом страны. Вот и Бжезинский вольно или невольно отождествил экономическое превосходство США с воображаемым культурным превосходством:

«Культурное превосходство является недооценённым аспектом американской глобальной мощи. Что бы ни думали некоторые о своих эстетических ценностях, американская массовая культура излучает магнитное притяжение, особенно для молодежи во всём мире. Её привлекательность, вероятно, берёт своё начало в жизнелюбивом качестве жизни, которое она проповедует, но её притягательность во всём мире неоспорима».

Не стану спорить: американский джаз, популярные шлягеры в исполнении Фрэнка Синатры, Эллы Фитцджеральд, Луи Армстронга и других замечательных певцов надолго останутся в памяти многих поколений. За интернет и джинсы – отдельное спасибо! Однако культурное превосходство и притягательность культуры вовсе не тождественны. Одного человека привлекают картины Модильяни, Ренуара, а другому по нраву порнография.

Одной из причин увлечения советской молодёжи американской культурой стал протест против примитивных методов защиты от «тлетворного влияния загнивающего Запада». Запретный плод нередко кажется особенно сладким, и власти своими действиями невольно способствовали возрастанию интереса к современной западной культуре. Помимо увлечения рок-музыкой, абстрактной живописью в пику всем надоевшему соцреализму возник ещё и огромный интерес к американскому кино. Продукцию голливудской киноиндустрии поначалу можно было увидеть только на закрытых показах, ну а в последние десятилетия она составляла основу российского кинопроката, спасая его от разорения. Обилие спецэффектов, сцены насилия и эротика заменили на киноэкранах всё, чем славилось советское кино – здесь речь идёт о лучших его образцах, таких как «Девять дней одного года». Особенно невнятны аргументы в пользу превосходства американской культуры, когда речь заходит о литературе. Америка вряд ли может что-либо противопоставить лучшим произведениям русских и европейских классиков, несмотря на обилие популярных авторов.

Анализу феномена американской культуры посвящено немало строк в книге Джорджа Фридмана «Следующие 100 лет», изданной в 2009 году:

«Американская культура представляет собой адскую смесь торжествующего высокомерия и беспросветной тоски. Итог – чувство уверенности, постоянно снедаемое страхом того, что страна уйдёт под воду из-за таяния ледников при глобальном потеплении или будет стёрта с лица земли Господом, разгневанным гомосексуальными браками, за что в обоих случаях мы несём личную ответственность».

Фридман нарисовал весьма впечатляющую картину, однако, по большей части, это имеет отношение к психологии американцев. Жизнь в обществе, которое в прошлом веке развивалось бешеными темпами, может привести и к душевному расстройству, и к смещению понятий добра и зла. И даже привести к трагическим эксцессам, когда обидчикам мстят с помощью огнестрельного оружия. Если в одном человеке сочетаются черты покорителя Дальнего Запада, ковбоя, бизнесмена и банковского служащего, тогда, и в самом деле, возникает подозрение – что-то здесь не так. Джордж Фридман попытался дать этому феномену объяснение:

«Существуют три стадии развития культуры. Первая – варварство. Варвары считают, что обычаи их деревни являются законами природы и что каждый, кто живёт не так, как они, не достоин даже презрения и должен избавиться от своих заблуждений или умереть. Третья стадия – декаданс, упадок. Декаденты цинично полагают, что нет ничего, что было бы хоть чем-то лучше чего-то другого… Цивилизация – это вторая и самая редкая стадия развития… США находятся в самом начале своего культурного и исторического пути. До настоящего времени они были недостаточно последовательны для того, чтобы у них была определенная культура. По мере того, как они становятся центром притяжения мира, у них развивается такая культура, которая неизбежно будет в варварском состоянии».

Если следовать приведённым определениям, то варварство отличается от декаданса лишь тем, что не останавливается в своём развитии. Но возникает вопрос: куда это приведёт? Похоже, Фридман надеется, что варвары способны создать некую новую цивилизацию. Варвары разрушили культуру Древнего Рима, но что они построили взамен? Со временем на Апеннинском полуострове и близлежащих территориях возникли разрозненные княжества, враждовавшие между собой, позднее здесь властвовали австрийцы и французы. Наконец, возникла единая Италия, но можно ли считать «венцом творения», итогом развития этого государства – фашизм во главе с Бенито Муссолини?

Джордж Фридман считает, что ничего подобного Америке не грозит. Несмотря на нынешнее «варварское состояние культуры», залогом процветания станет разработка новых технологий:

«Американская культура – это бурлящая смесь библейских истин и компьютерных технологий, традиционных ценностей и радикальных инноваций… Компьютерные технологии меняют облик американской культуры и являются истинной причиной её гегемонии во всём мире».

Не могу в это поверить. Неужели создание компьютерных технологий стало возможным только благодаря варварскому состоянию американской культуры? Неужто миром правят варвары?

Вопреки утверждению Джорджа Фридмана, нынешний технологический прогресс стал результатам усилий многих стран мира. Недаром значительную часть программистов в Силиконовой долине составляют выходцы из России. Америка лишь предложила оптимальные условия для быстрого внедрения инноваций в экономику и дальнейшего совершенствования технологических разработок. За это ей огромное спасибо!

Ещё более сомнительно утверждение, будто компьютерные технологии обеспечили гегемонию США во всём мире. Какая ещё гегемония? Даже Бжезинский уже давно не использовал это слово в своих монографиях, предпочитая ему «лидерство». Никто не спорит, что операционные системы для компьютеров разрабатывают, как правило, в США. Всем известно, что большинство серверов, без которых невозможна работа интернета, расположено в Америке. Но можно ли говорить об американской гегемонии, если китайские и российские хакеры то и дело взламывают защитные коды и считывают секретные данные из хранилищ информации финансово-промышленных корпораций и правительственных учреждений США? Глобальная информационная сеть вовсе не гарантирует гегемонии, напротив – делает Соединённые Штаты гораздо более уязвимыми в результате распространения современных технологий по всему миру. Это общемировая проблема, которая не имеет никакого отношения к культуре.

Особенности американского образа жизни находят отражение и в экономике. Бжезинский сетует, что европейцы не следуют «позитивному» примеру:

«По мере того, как западное государство всеобщего благосостояния, включая его германский акцент на "право участия в решении вопросов" между предпринимателями и профсоюзами, начинает терять свой экономический динамизм, всё больше европейцев высказывают мнение о том, что необходимо последовать примеру более конкурентоспособной и даже жестокой американской экономической культуры, если не хотят, чтобы Европа откатилась ещё больше назад. Даже в Японии больший индивидуализм в экономическом поведении признаётся как необходимое сопутствующее обстоятельство экономического успеха».

Слова Бжезинского об индивидуализме как одном из условий экономического успеха наводят на мысль, что политолог является поклонником Алисы Розенбаум, более известной под псевдонимом Айн Рэнд. В своих книгах она пыталась доказать, что эгоизм – это источник прогресса человечества. Если иметь в виду только личный экономический успех, то Бжезинский с Розенбаум, безусловно, правы – многие бизнесмены в Соединённых Штатах и в России разбогатели, следуя этому нехитрому принципу. Но если люди будут вести себя, как одинокие хищники в лесу, можно ли тогда говорить об их культуре? Тут снова приходится напомнить о суррогатных заменителях.

Однако Бжезинский находит новые аргументы в пользу эгоизма:

«Стремление к личному успеху укрепляет свободу, создавая богатство. Конечная смесь идеализма и эгоизма является сильной комбинацией. Индивидуальное самовыражение, как говорят, это Богом данное право, которое одновременно может принести пользу остальным, подавая пример и создавая богатство».

Личный успех укрепляет личную свободу и свободу для своей семьи, но вовсе не обязательно «принесёт пользу остальным». Создавая богатство для себя, человек не только подаёт пример, но вызывает зависть у неудачника, которого он победил в борьбе за обладание богатством. «Жестокая экономическая культура», о которой писал Бжезинский, может принести вред не только другим людям, но и самому этому успешному человеку или его потомкам, разрушая взаимное доверие в обществе и вызывая ненависть, чреватую скверными последствиями.

В 1997 году, когда Бжезинский писал свою книгу, эти возможные последствия никто в Америке не воспринимал всерьёз. Даже 11 сентября 2001 года не заставило задуматься о том, что американское богатство, основанное на эгоизме, стало исходной причиной этих трагических событий. Нарастание пропасти между богатством и бедностью в нашем мире привело к появлению новой идеологии, которую взяли на вооружение «Аль-Каида» и ИГИЛ, запрещённые в России.

В конце концов, можно согласиться с превосходством американской культуры в некоторых областях человеческой деятельности, причём несомненно, что это приносит экономическую выгоду. Однако стоило ли писать о том, что в какой-то мере очевидно? Читаем в книге у Бжезинского:

«Поскольку подражание американскому пути развития постепенно пронизывает весь мир, это создаёт более благоприятные условия для установления косвенной и на вид консенсуальной американской гегемонии».

Теперь всё стало на свои места. Культура как одно из эффективных средств установления мирового господства – такой новаторский взгляд на предназначение культуры способен вызвать восхищение. Если бы не одно «но». Бжезинский сам признавал, что навязываемой американцами массовой культуре свойственна «некоторая примитивность» (some crassness). Я бы добавил, что она частенько апеллирует к низменным чувствам, создавая благоприятную почву для распространения насилия и других пороков. Рискну предположить, что в самом скором времени вслед за снятием ограничений на курение марихуаны будет разрешено употребление других наркотиков, якобы в лечебных целях, будут узаконены проституция и порнография, которая и сейчас уже свободно распространяется в интернете. Когда-нибудь дойдёт дело и до разрешения педофилии, естественно, по взаимному согласию.

Нет сомнения, что такой метод воспитания новых поколений, послушно следующих советам своих мудрых наставников, способен обеспечить максимальную эффективность управления людьми. Но чем эти люди будут отличаться от примитивного животного? Видимо, снова придётся делить людские массы на плебеев и патрициев, совершенствовать полицейский аппарат, чтобы держать в узде разбушевавшихся плебеев, строить новые тюрьмы для преступников, а там, глядишь, дойдёт и до создания резерваций для тех, кто окончательно свихнулся на почве увлечения компьютерными играми.

К счастью, не получила распространения ещё одна особенность американской культуры – право граждан на владение оружием. Это право с 1791 года закреплено во второй поправке к Конституции США. Первоначальный смысл такого решения законодателей состоял в обеспечении готовности ополчения к отражению вооружённой агрессии против страны. В 2008 году Верховный суд США в своём постановлении пояснил, что оружие предназначено для самообороны, для защиты своего жилища. Однако на деле получается иначе – жертвами вооружённых маньяков то и дело становятся ни в чём не повинные люди, граждане Соединённых Штатов.

Время от времени федеральные власти США пытаются ограничить или запретить продажу оружия, но этому препятствует мощное оружейное лобби в Конгрессе – и впрямь, нельзя же запрещать то, что приносит прибыль. Вслед за американским президентом признаётся в своём бессилии и психолог Рон Астор, который в течение многих лет изучал проблему насилия в американских школах:

«Мы достигли критической точки насыщения в отношении инцидентов с применением оружия и массовыми жертвами, и это стало частью того оцепенения и замешательства, которые мы ощущаем. Но нельзя сказать, чтобы мы смирились. Проблема в том, что мы не понимаем, что делать с тем моральным возмущением, которое есть у каждого из нас».

Почему же в Европе, откуда родом значительная часть американцев, многое устроено не так, как в Соединённых Штатах? На этот вопрос попытался дать ответ Брент Скоукрофт в беседе со Збигневом Бжезинским:

«Вот ещё одно из фундаментальных различий между Европой и Соединёнными Штатами: европейские страны развивались так, что людям приходилось ладить друг с другом. Из-за географических ограничений всё больше населения скапливалось в городах, и приходилось вырабатывать правила поведения, правила взаимодействия людей. Те, кому эти стесняющие правила мешали, переселялись в США».

Последняя фраза даёт простор для предположений. Не исключено, что упомянутые Скоукрофтом правила сковывали частную инициативу, мешая развитию предпринимательства. С другой стороны, можно допустить, что переселенцев не устраивали нравственные ограничения, принятые в европейском обществе. Если судить по тому, что принесла миру массовая американская культура, то вполне жизнеспособны обе точки зрения.

После славословий в адрес американской культуры, в изобилии присутствующих в книге «Великая шахматная доска», Бжезинскому потребовалось всего десять лет, чтобы в этом усомниться. Рассуждая в книге «Америка и мир. Беседы о будущем американской внешней политики» на тему о мировом лидерстве, он высказал следующее мнение:

«Чтобы таким лидером стала Америка, нужны не только выдающиеся люди – они-то как раз иногда появляются, – но гораздо более просвещённое общество, чем то, которое у нас есть сейчас… Американцы, как это ни парадоксально, и очень образованны, и удивительно невежественны одновременно… Мало у кого из американцев есть уровень образования, необходимый для того, чтобы Америка могла вдохновлять и вести за собой других, как того в реальности требует от нас двадцать первый век».

Прозрение немного запоздало – маховик распространения американских «культурных ценностей» раскручен до предела и его уже не остановить. Либо его в клочья разнесёт, либо он будет работать вхолостую, поскольку другие страны, наученные горьким опытом, отказываются признавать лидерство страны, где правят невежественные люди.

Альтернативой могут стать национальные особенности культуры – о России будет особый разговор, а здесь обратим внимание на мировосприятие тех, кто определяет политику Китая. В августе 2015 года, отвечая на вопросы журнала National Interest, Генри Киссинджер заявил следующее:

«Китай представляет собой фундаментальную угрозу стратегии Америки… Я думаю, что они склоняются к синоцентрическому миру. Но это может повлечь глобальные последствия, и потому проблема Китая гораздо тоньше, чем была с СССР. С Союзом это был больше вопрос стратегии, а здесь он в культуре: способны ли две цивилизации, которые (по крайней мере, пока) думают по-разному, найти модель сосуществования, которая могла бы лечь в основу мирового порядка?»

Считается, что синоцентризм китайцев был связан с их убеждением в том, будто они живут в центре мировой цивилизации и окружены варварскими народами. Это сознание собственного превосходства ещё в древние века стало основой политики Китая и представлений тамошних правителей о миропорядке. Однако вряд ли уверенность китайцев в своих силах и в том, что им предназначена ведущая роль в установлении порядка в этом мире, может помешать их плодотворному сотрудничеству с другими странами.

Тут самое время вспомнить о культурной революции, но вовсе не о той волне насилия и мракобесия, которая в 60-х годах прошлого столетия захлестнула Китай, – это дела давно минувших дней. Здесь речь пойдёт о том явлении, которое описал Патрик Бьюкенен в книге The Death of the West: How Dying Populations and Immigrant Invasions Imperil Our Country and Civilization («Смерть Запада: как вымирающие популяции и вторжение иммигрантов угрожают нашей стране и цивилизации»), изданной в 2002 году:

«Мы совсем недавно пережили культурную революцию, в результате которой господствующие высоты заняла новая элита. Через овладение средствами внушения идей, образов, мнений и ценностей – телевидение, искусство, индустрию развлечений, образование – эта элита исподволь создаёт новую нацию… Миллионы людей ощущают себя чужаками в собственной стране. Они отворачиваются от масс-культуры с её культом животного секса и гедонистических ценностей… На трети территории страны молодежь отринула иудео-христианскую мораль… Эти проповедники новой веры распространяли своё евангелие по всему миру и привлекали под свои знамена миллионы новообращенных».

Конечно, никому не придёт в голову сравнивать методы идеологов ИГИЛ и проповедников американской массовой культуры, и всё же между ними есть нечто общее. И те, и другие делают ставку на примитивные инстинкты людей, лишь в незначительной степени используя идеологию – одни твердят о борьбе за справедливость, настаивая на соблюдении своеобразно понимаемых нравственных канонов, а другие уже провозгласили полную свободу от запретов, которые якобы препятствуют реализации творческого потенциала личности. Причём и те, и другие утверждают, что создают более совершенное общество, основанное на соблюдении прав человека.

На самом деле, для создания справедливого мироустройства нужна не революция в идеологии, в культуре или в технике, а революция в умах, однако даже образованные, умудрённые опытом люди многое понимают по-разному и не находят общего языка. Возможно, прав был Хейзинга, когда писал о «затухании интеллектуального сознания» и «помутнении мыслительной способности». Если это началось сто лет назад, тогда теперь, когда западное общество достигло невиданных высот в потреблении самых разнообразных услуг на душу населения, интеллектуальное превосходство и вовсе становится не актуально. Вполне допускаю, что через несколько лет мыслительный процесс сведётся лишь к нажатию кнопки, а всё остальное сделает «искусственный интеллект». Но кто знает, что ему однажды в голову взбредёт?

Глава 12. Что будет завтра?

Итак, мы убедились в том, что с культурой, мягко говоря, не всё в порядке. Теперь самое время поговорить о перспективах на ближайшее и отдалённое будущее, однако создаётся впечатление, что негативные тенденции в культуре привели и к упадку философской мысли – мне так и не удалось найти содержательного анализа состояния российской культуры – либо славословие, либо отсебятина на уровне сознания подростка. Вот потому и приходится привлекать в качестве экспертов зарубежных философов, да и те давно покинули мир земной. Впрочем, есть одно исключение – это русский философ Николай Бердяев. У него тоже ничего уже не спросишь, но в 1920 году он написал статью под названием «Воля к жизни и воля к культуре»:

«Во всякой культуре, после расцвета, усложнения и утончения, начинается иссякание творческих сил, удаление и угашение духа, убыль духа. Меняется всё направление культуры. Она направляется к практическому осуществлению могущества, к практической организации жизни… И эта слишком напряженная воля к "жизни" губит культуру, несёт за собой смерть культуры».

Эти слова были написаны ещё до того, как «реакционных» мыслителей отправили в Европу на «философском пароходе», и вместо них осталась пустота, за редким исключением. А возвращаясь к тому, что стало с культурой, следует признать, что упадок культуры неизбежен, коль скоро все силы направлены «к практическому осуществлению могущества» государства. Вот и теперь правители многих стран понимают культуру как средство достижение поставленных задач, ничуть не задумываясь о последствиях.

Однако Бердяев кое в чём ошибся, когда составлял свой прогноз:

«Метод завоевания во всём возобладает над интуитивно-целостным проникновением в бытие. Невозможен уже Шекспир и Байрон в могущественной цивилизации Британской империи. В Италии, где создан раздавивший Рим памятник Виктора Эммануила, в Италии социалистического движения, невозможен уже Данте и Микель Анджело. В этом – трагедия культуры и трагедия цивилизации».

К счастью, несмотря на довольно жёсткий контроль государства за тем, что творится в искусстве, в России выросло поколение людей, воспитанных на книгах Юрия Олеши, Михаила Булгакова, Валентина Распутина, Виктора Астафьева и Юрия Трифонова, на замечательных фильмах, на спектаклях «Современника» и «Театра на Таганке». Ну а потом случилось то, что философ смог только частично предсказать:

«Во всяком сложившемся историческом типе культуры обнаруживается срыв, спуск, неотвратимый переход в такое состояние, которое не может уже быть наименовано "культурой"… В культуре обнаруживается практически-утилитарный, "реалистический", т. е. цивилизаторский, уклон. Большая философия и большое искусство, как и религиозная символика, не нужны более».

Утилитарный уклон можно трактовать двояко – хотя в начале 90-х российская культура обрела желанную свободу, она превратилось в средство заработка и для талантливых людей, и для тех, кто не способен был найти иного способа обеспечить благосостояние семьи. Но вот постепенно окрепла политическая власть и оказалось, что культура нужна лишь для того, чтобы поддерживать власть в её стремлении обеспечить былое могущество России. Творец становится слугой, а даровитый человек – ремесленником, который мечтает лишь о том, чтобы как можно больше заработать любым способом, коль скоро появились новые возможности. Здесь речь идёт о самых массовых видах искусства, прежде всего, о телевидении, а с недавних пор такой же утилитарный подход преобладает и в кино, если фильмы ставят на средства, выделяемые Минкультом. И только издательства творят, что хотят, по большей части тиражируя «макулатуру» – парадокс заключается в том, что она приносит прибыль… Ну что прикажете им делать, если новых Достоевских, Чеховых, Булгаковых и Трифоновых на свет не появилось? Но даже если поскребут по сусекам и найдут хорошего писателя, придётся истратить немалые средства на «раскрутку имени», иначе нынешняя публика не обратит внимания на нового Платонова. Вот это и есть главная проблема – сначала надо «взрастить» нового читателя, а уж потом пожинать плоды, то есть получать доход с продажи книг нового Достоевского или Булгакова. Но, чтобы «взрастить», правительство должно в корне изменить систему образования, реформировать телевидение, очистить от «всякой скверны» интернет, а это займёт очень много времени. Так что приходится довольствоваться тем, что есть, смирившись с поголовным увлечением публики дешёвым чтивом.

Бердяев словно бы имел возможность заглянуть на сто лет вперёд, когда писал такие строки:

«Духовные иллюзии культуры порождены были неорганизованностью жизни, слабостью её техники. Эти духовные иллюзии исчезают, преодолеваются, когда цивилизация овладевает техникой и организует жизнь».

Печально, если так! Неужто прежнее понимание культуры пора сдавать в утиль? На это намекал Фукуяма в книге «Конец истории», изданной в 1992 году:

«Урбанизация принесла более высокий уровень образования и личных доходов и стремление к потребительской культуре, созданной в пределах Европейского Сообщества».

Итак, на смену культуре Ренессанса и более поздних лет явилась культура потребления – то, что «съедобно», то имеет отношение к культуре, а всё прочее отбрасывается за ненадобностью. Фукуяма считает, что решающую роль в этом превращении принадлежит науке:

«Современная наука снабдила нас Механизмом, поступательное действие которого даёт истории человечества последних веков и направленность, и логический смысл… Нет ни единой ветви человечества, не затронутой Механизмом или не соединённой с остальным человечеством универсальными экономическими связями современного консюмеризма… Общества, пытавшиеся противостоять этой унификации… смогли лишь продержаться в арьергардных битвах в течение одного-двух поколений. Те, кто не был побежден превосходящей военной техникой, были соблазнены блеском материального мира, созданного современной наукой. И хотя не любая страна может в ближайшем будущем стать обществом потребления, вряд ли есть в мире общество, не принимающее такой цели».

Соблазн оказался слишком велик и тому есть вполне логичная причина – человек подчиняется инстинкту продолжения рода, а для того, чтобы выжить, нужны определённые условия. Прежде всего, это воздух, вода, еда, удобные средства передвижения, эффективное оружие для нападения и защиты, а также доступ к информации – в развитых странах всё это есть, ну а культура в высшем понимании этого слова воспринимается лишь как придаток, без которого можно обойтись.

Ницше в книге «Человеческое, слишком человеческое» высказывает по этому поводу сожаление:

«Как с падением римской культуры и под влиянием его важнейшей причины – распространения христианства – наступило всеобщее обезображение человека в пределах римской культуры, так с каким-либо позднейшим упадком всей земной культуры может наступить ещё большее обезображение и, наконец, озверение человека, вплоть до уровня обезьяны».

Фукуямы ответил бы ему, что современная наука не позволит, однако вряд ли в ближайшее время учёные изобретут вакцину, предохраняющую человека от жажды потребления всего и вся, причём любым путём и в неограниченных размерах. Так что Ницше, может быть, и прав, тем более что ему вторит Макс Нордау в книге «Вырождение», опубликованной в 1892 году, но он делает акцент на том, что может произойти с теми, кто создаёт произведения искусства:

«Процесс вырождения распространяется не только на преступников, проституток, анархистов и умалишенных, но и на писателей и художников, и последние представляют в духовном, а по большей части и в физическом отношении характеристические черты, свойственные членам той же антропологической семьи, хотя и удовлетворяют болезненные свои наклонности не ножом или динамитом, а пером или кистью».

Примеров такого рода вырождения немало и в нынешние времена – это и «Голубое сало» Владимира Сорокина, и «Пять рек жизни» Виктора Ерофеева, и перфомансы Ромео Кастеллуччи. Вот как критик Андрей Немзер отреагировал на выход в свет романа «Голубое сало»:

«В романе наличествуют: апокалиптическая футурология, альтернативная версия истории XX века, гомосексуализм, каннибальство, квазирелигиозное изуверство, пародии (частью формально выделенные, частью растворённые в тексте) на русских классиков и новейших сочинителей, педофилия, изощренные пытки, раскавыченная цитата из Солженицына, наркомания, простатит, стрельба, вселенские катаклизмы, залитый фекалиями зал Большого театра, клонирование, сюрреалистические видения, КГБ и очень много разнообразной жратвы».

Понятно, что Сорокин не стерпел и поспешил ответить:

«Если литература хочет идти в ногу с жизнью, если она не хочет быть таким кастрированным котом, послушным, жирным и предсказуемым, если она хочет ставить какие-то актуальные вопросы перед людьми, она должна быть нелицеприятной и жёсткой».

Какую жизнь «певец порнографии» имел виду? Видимо, ту, которая основана на жажде потребления и чревата превращением человека в обезьяну.

Макс Нордау ещё сто тридцать лет назад описал, к чему всё это приведёт:

«Возможно, что зараза ещё не достигла своего полного развития. Если она усилится и распространится, то отдельные явления, существующие уже теперь как исключения и симптомы, примут более общий характер, а другие, встречающиеся лишь у обитателей сумасшедших домов, сделаются обычными в целых общественных классах. Тогда жизнь представится нам в следующем виде. В каждом большом городе будет свой клуб самоубийц… Половая психопатия в самых различных своих проявлениях до такой степени усилится и распространится, что надо будет подумать о соответственном пересмотре нравов и законодательства. Моды подвергнутся коренным изменениям. Мазохисты или пассивисты, из которых будет состоять большинство людей, будут носить костюмы, напоминающие своим покроем и цветом женские. Женщины, желающие нравиться этого пошиба мужчинам, наоборот будут носить мужское платье, монокли, сапоги со шпорами, держать хлыст в руках и не иначе выходить на улицу, как с сигарою во рту. Число людей с извращённым половым чувством настолько увеличится, что они образуют в палате депутатов отдельную партию и проведут закон, разрешающий лицам одного пола вступать в брак. Книги в настоящем своём виде выйдут из моды».

«О, как я угадал!» Эти слова мог бы произнести Нордау, имей он возможность посмотреть на то, что с нами происходит. И ведь всё до мельчайших подробностей предвидел! Что, конечно же, весьма удивительно и ещё более прискорбно.

А вот Хейзинга сохранял надежду на благополучный исход:

«В чем же заключаются основания для надежды? Откуда ожидать спасения? … Вполне возможно, что в огромном теле человечества поток здоровой жизнедеятельности мощнее, чем нам кажется. Болезнь может отступить».

Звучит достаточно наивно, тем более что философ не даёт конкретного ответа на вопрос: откуда ожидать? А в ситуации, когда в сознании власть имущих смешались понятия добра и зла, когда взят на вооружение принцип «хорошо всё то, что выгодно», вряд ли есть повод для надежды. Однако Хейзинга настаивает на своём:

«Сегодняшний мир далеко продвинулся по пути всеобщего отрицания абсолютных этических норм. Он уже не знает прежнего убежденного различения добра и зла. Переживаемый культурой кризис он склонен рассматривать исключительно как борьбу противоположных тенденций, как борьбу враждующих сторон за власть. И всё-таки возможность надеяться на перемены состоит единственно в признании факта, что в этой борьбе все действия квалифицируются в соответствии с принципом абсолютного добра и абсолютного зла. Из признания этого факта следует, что благо не может заключаться в победе одного государства, одного народа, одной расы, одного класса».

Не знаю, читал ли Збигнев Бжезинский книгу Йохана Хейзинги, но даже если читал, видимо, так и не нашёл контраргументов. Просто остался при своём мнении, полагая, что только он владеет истиной.

Другого мнения придерживался немецкий философ Освальд Шпенглер, автор книги «Закат Европы», опубликованной в 1922 году:

«Для подлинного мыслителя нет никаких абсолютно правильных или абсолютно ложных точек зрения… Другие культуры говорят другими языками. Для других людей – другие истины. Для мыслителя эти истины либо все действительны, либо ни одна».

По сути, здесь речь идёт о многополярном мире – каждый народ имеет право выбирать свой путь развития, основанный на культурных традициях, и никакой Бжезинский ему не указ. Жаль только, что, хотя слово «культура» упоминается в книге Шпенглера более четырёхсот раз, толку от этого буквально с гулькин нос – читатель вынужден сам докапываться до конкретных причин продекларированного заката Европы. Мне это не удалось, поэтому обращусь за помощью к Альберту Швейцеру – вот что он писал в книге «Упадок и возрождение культуры», опубликованной в 1923 году:

«Сейчас уже для всех очевидно, что самоуничтожение культуры идёт полным ходом. Даже то, что ещё уцелело от неё, ненадёжно».

И далее, анализируя состояние культуры в середине XIX века:

«Без борьбы и без шума культура постепенно пришла в упадок. Её идеи отстали от времени; казалось, они слишком обессилели, чтобы идти с ним в ногу. Почему же это произошло? Решающим фактором явилась несостоятельность философии».

Швейцер сожалеет о том времени, когда немецкая философия достигла вершины своего расцвета – во второй половине XVIII и первой половине XIX века были изданы труды И. Канта, И. Г. Фихте, Ф. В. Шеллинга, Г. В. Ф. Гегеля, Л. Фейербаха:

«Бездомными и жалкими бродят с тех пор по свету этические идеалы рационализма, на которых зиждется культура. Никто не пытался более создать всеобъемлющее мировоззрение, способное обосновать их. И вообще уже не появлялось ни одного всеобъемлющего мировоззрения, для которого были бы характерны внутренняя стройность и цельность. Век философского догматизма миновал. Истиной стала считаться лишь наука, описывающая действительность. Всеобъемлющие мировоззрения выступали теперь уже не как яркие солнечные светила, а лишь как кометный туман гипотез».

Пожалуй, так оно и есть, поскольку в начале XX века философская мысль сводилась только к критике того, что происходит в культуре, ну а теперь и такого не найдёшь. На смену анализу возможных путей развития культуры пришли бесконечные споры о роли государства. Вот и Хейзинга о том же:

«Учение о внеморальности Государства имеет долгую предысторию… Согласно этим воззрениям, Государство имеет право делать всё, что угодно. По собственному усмотрению, если того потребуют интересы его господства, оно может нарушить верность клятве и совершить вероломство. Никакая ложь, никакой обман, никакая жестокость в отношении чужих или собственных граждан не могут быть поставлены ему в упрёк, если оно тем самым приносит себе пользу. Оно вправе применить против врага любое оружие, могущее служить его целям, включая и дьявольский кошмар бактериологической войны… В отношении чужих не может быть никакого политического долга. Не существует и политической чести, коль скоро честь означает верность поставленному перед самим собой идеалу. Но там, где нет долга и нет чести, не может быть и доверия. Государство государству волк: это не пессимистический вздох, подобно древнему «homo homini lupus» («человек человеку волк»), а научный тезис и политический идеал!»

Немудрено, что в таких условиях споры о роли искусства как важнейшей составляющей культуры в нашей жизни отходят на второй план. Вот и Фрейд в книге «Недовольство культурой» сомневается, что в нынешние времена что-либо зависит от состояния культуры:

«Я воздерживаюсь от предрассудка, согласно которому культура является самым драгоценным нашим достоянием, а путь культуры обязательно ведет к невиданным совершенствам. Я могу без негодования выслушивать критика культуры, полагающего, что при рассмотрении целей и средств культуры неизбежно следует вывод: все её усилия не стоят затраченного труда, а итогом их будет лишь невыносимое для индивида состояние… На роль пророка мне не хватает смелости, и я готов принять упрёк в том, что не в силах принести ближним никакого утешения. А ведь именно его столь страстно жаждут и самые ярые революционеры, и самые набожные верующие».

На самом деле, есть немало примеров позитивного влияния культуры на людей. Если речь идёт о влияния искусства, то кому-то оно приносило утешение, кого-то убеждало в том, что человеку не грозит озверение и превращение в обезьяну. Россия может гордиться своими успехами во многих областях культуры – и на ниве воспитания профессиональных кадров, и в искусстве. Солидная основа была заложена ещё в то время, когда кумирами российской публики были литераторы Достоевский и Чехов, композиторы Глинка и Чайковский, балетмейстеры и артисты балета Мариинки и Большого театра. Пожалуй, лишь в живописи Россия уступала Западной Европе, но тому есть объективные причины – искусство эпохи Возрождения обошло нас стороной, да и новации французских импрессионистов добрались до России с опозданием, несмотря на старания меценатов Морозова и Щукина. А вот литература, кинематограф, театральное искусство и особенно балет развивались в прежние времена весьма успешно. Произведения Алексея Толстого, Михаила Шолохова, Андрея Платонова, Юрия Олеши, Михаила Булгакова и Юрия Трифонова – это то, чем мы можем гордиться, хотя далеко не всем по душе идеологическая направленность некоторых романов Толстого, Шолохова и Платонова. Многие российские кинокартины получили мировую известность – достаточно упомянуть фильмы «Летят журавли» Михаила Калатозова, «Девять дней одного года» Михаила Ромма, «Гамлет» Григория Козинцева и «Андрей Рублёв» Андрея Тарковского.

Однако вот какая странность – в основном всё это было достигнуто в советское время, несмотря на жёсткий идеологический прессинг и ограничение прав и свобод. Что же произошло после падения коммунистического режима, когда ничто уже не мешало творчеству художников, композиторов, литераторов и кинематографистов?

Увы, новации во многих сферах свелись к копированию западных образцов, чем особенно грешат до сих пор телевидение и эстрадная музыка. Живопись по-прежнему плетётся в хвосте отечественной культуры, как ни стараются профессиональные художники чем-то непременно удивить, привлекая публику неожиданными формами. В мире до сих пор восторгаются Кандинским, но нет и видимо уже не будет ни российского Модильяни, ни российского Пикассо, если иметь в виду его «розовый» и «голубой» периоды. Причина в том, что в живописи возобладал механистический подход, а личность автора с его духовными переживаниями отходит на второй план. Поэтому люди готовы выстаивать в очередях на выставку картин популярных живописцев прошлого, но равнодушны к творческим исканиям современных авторов.

В кинематографе положение гораздо хуже – недаром кинопрокатчики имели приличные доходы только благодаря продукции неистощимого Голливуда. Корифеи прошлых лет словно бы в одночасье ушли в небытие, а на замену им явились в основном халтурщики, набившие руку на рекламных клипах. Что же касается работ Сокурова, Звягинцева и Учителя, то их творения рассчитаны на некую «элиту», причём большинство ценителей их творчества входит в состав жюри международных кинофестивалей. Лишь немногие фильмы достойны внимания зрителей, да и то благодаря удачному подбору исполнителей.

Всё, что нам остаётся, это надеяться на возрождение великой русской литературы. Действительно, за четверть века появилось много новых авторов, увенчанных литературными наградами – среди них Виктор Пелевин, Дмитрий Быков, Захар Прилепин, ну и конечно Борис Акунин и Людмила Улицкая. Российская публика их знает и читает, но можно ли их поставить в один ряд с теми писателями, которыми до сих пор гордится вся Россия, да и за рубежом о них не забывают, отдавая дань таланту и подвижничеству? Вот мнение эксперта, высказанное в 2011 году – в то время Елена Костюкович представляла интересы наших авторов за рубежом:

«Пелевина почти не переводят, итальянцы его не читают. Две книжки были, прошли незамеченными. Русская литература не вызывает никакого интереса вне эпохи русского романа (Достоевский, Толстой). После них ну "Доктор Живаго" – и то через фильм. Русскую литературу не читают, это моя постоянная мука. Не знаю, в моих ли силах пробить этот лёд, я делаю что могу».

Пожалуй, это тот самый случай, когда пробивать лёд отчуждения нет никакого смысла, поскольку по большому счёту нам нечего предложить зарубежному читателю.

Британский писатель и историк Оуэн Мэтьюз подтверждает мнение российского эксперта:

«Последним российским романом, вызвавшим в Америке сенсацию, был "Доктор Живаго", который был опубликован за год до того, как Пастернак получил в 1958 году Нобелевскую премию по литературе. Последней небеллетристической книгой сравнимой известности, стал "Архипелаг ГУЛАГ" Александра Солженицына, опубликованный на Западе в 1973 году. С тех пор ни один российский писатель не сумел всерьёз прославиться в Америке».

Действительно, даже плодовитый Быков не может рассчитывать на успех после его не вполне корректных заявлений о роли евреев в современном мире. Вот что написала ему читательница из Сан-Франциско в 2012 году:

«Люди с профессией "русский язык" ни в Израиле, ни в Америке нормально заработать на жизнь не могут… Быков – талантливый, образованный, начитанный, но трусливый раб. Так и останется на заборе. Ничего нет смешнее и омерзительнее еврея с крестом на шее, сменившего еврейскую фамилию на русскую со страху, чтоб по морде не били».

Захар Прилепин при анализе литературных достижений оперирует тиражами книг:

«Я за 10 лет написал 10 книг, а какая-нибудь сочинительница женских романов – 100. В итоге они продают до миллиона книг в год, потому что штампуют новые с огромной скоростью».

Здесь явный намёк на Донцову и Маринину, которые своими «эпохальными достижениями» буквально втоптали в грязь мужскую часть литературного сообщества. Вот и литературный критик Константин Мильчин, похоже, уже не надеется на возрождение:

«В мире искусства мы провинция. В истории были моменты, когда Россия оказывалась в авангарде литературного процесса. Был конец XIX века, были Толстой, Достоевский, Чехов – но сейчас, увы, эти времена в прошлом…»

Итог краткому обзору мнений подвела журналиста Маша Гессен:

«Общий культурный упадок России сказался на литературе ещё сильнее, чем на других областях культуры».

Так в чём же дело? Неужели во всём повинны реформаторы начала 90-х, стараниями которых культура стала нежеланной дамой в обществе торговцев, финансистов и администраторов?

Министр культуры Мединский во всём винил читателя, и, как ни странно, кое в чём был прав. Примерно о том же говорил в одном из интервью и Станислав Говорухин:

«Меня уже ничто не способно удивить. Сегодня публика кинотеатров, да и читающая публика, резко изменилась. Шестьдесят процентов кинозрителей – это тинейджеры. Двадцать пять – офисная дурь, тридцатилетние яппи, чей уровень развития ещё ниже, чем у подростков. Читают теперь только то, что входит в джентльменский набор: Мураками, Коэльо, Акунин, Донцова и прочее».

Всё дело в том, что распорядители культуры за последние двадцать лет способствовали возникновению такого узколобого читателя. Частные издательства заинтересованы лишь в прибыли от продажи товара – чем проще для восприятия тиражируемое чтиво, тем больше доходы их владельцев. Деградирующее телевидение существует лишь за счёт рекламы, поэтому рекламодатели имеют полное право диктовать свои условия. Не мудрено, что фильмы, просмотр которых требует хотя бы незначительных умственных усилий, если и появляются на телеэкране, то лишь когда люди уже готовятся отойти ко сну.

Вместо подведения итогов сошлюсь на мнение Макса Нордау, изложенное в книге «Вырождение» ещё в 1892 году, однако его слова вполне актуальны и в наше непростое время:

«Наступило полное междуцарствие со всеми его ужасами: смущением властей, беспомощностью лишившихся своих вождей масс, произволом сильных, появлением лжепророков, нарождением временных, но тем более деспотических властелинов. Все ждут не дождутся новой эры, не имея ни малейшего понятия, откуда она придёт и какова будет… Что будет завтра признаваться нравственным или прекрасным, что мы будем знать, во что верить, чем воодушевляться, чем наслаждаться? – таков вопрос, раздающийся из стоустой толпы».

Проще простого сказать, что всё будет ужасно, даже не попытавшись что-то изменить. Философы предупреждали, но никто их не услышал, так могу ли я рассчитывать на понимание?

Content

Владимир Колганов
Превратности культуры

Глава 1. В чём смысл?

Глава 2. Тонкая оболочка

Глава 3. Спрос рождает предложение

Глава 4. Игра теней

Глава 5. ТВ в когтях рекламы

Глава 6. «Кина не будет»?

Глава 7. Столпотворение на подмостках

Глава 8. Киберловушка

Глава 9. Ученье – свет?

Глава 10. Загадочная личность

Глава 11. Культура как средство

Глава 12. Что будет завтра?