Владимир Колганов

Толсты́е: безвестные и знаменитые

Глава 1. Толстые и Дурные

В те времена, когда знатное происхождение давало немалые привилегии, многие дворянские семьи в России озаботились составлением родословных, берущих начало в Европе или в Золотой Орде. Известно, что из 540 служилых родов, подавших свои родословия в Разрядный приказ, только 35 признали своё исконно русское происхождение. Прусские рыцари и татарские ханы в качестве далёких предков были гораздо предпочтительнее, нежели служилые русские люди, получившие дворянское звание от государя за свои ратные подвиги или иные богоугодные дела.

Когда во главе российской знати стояли Рюриковичи, с ними не мог тягаться в знатности ни один род. Однако с воцарением династии Романовых появилась возможность, не претендуя на власть, заявить о себе как о потомке влиятельных людей, а не каких-нибудь непомнящих родства Иванов. Так и возникло множество «документально» оформленных легенд, согласно которым, к примеру, Годуновы вели свой род от татарского мурзы Чета, Лермонтовы – от шотландца Лермонта, Бестужевы – от англичанина Беста, ну а Толстые – от литовца Индроса, хотя некоторые представители рода Толстых утверждают, что их пращура называли Индрис. Об этом сообщает «Российская родословная книга» Петра Долгорукого, изданная в 1855 году:

«Предокъ ихъ Индрисъ, по свидѣтельству черниговскаго лѣтописца, прибылъ изъ Германіи въ Черниговъ, въ 1353 году, съ двумя сыновьями и съ дружиною, из трехъ тысячъ человѣкъ состоящею. Всѣ они приняли православную вѣру».

В 1686 году Пётр Андреевич Толстой, стольник при дворе Ивана V Алексеевича, представил в Разрядный приказ следующую справку о своём происхождении:

«В лета 6861-го [1352/53] прииде из немец ис цесарского государства муж честного рода именем Индрос з двумя сыны своима с Литвонисом да с Зигмонтеном а с ними пришло дружины и людей их три тысячи мужей и крестися Индрос и дети его в Чернигове в православную христианскую веру и нарекоша им имена Индросу Леонтием а сыном его Литвонису Константином а Зигмонтену Федором; и от Константина родился сын Харитон, а Фёдор умер бездетен, о сём пишет в летописце Черниговском».

Летописное свидетельство было к тому времени утрачено, так что проверить сообщение Петра Андреевича никто не смог, да никаких проверок и не требовалось – стольник это вам не какой-нибудь смерд, чтобы ему не доверять. Со временем предпринимались попытки ещё более приукрасить семейную легенду – возникло «уточнение», согласно которому под именем Индриса скрывался граф Анри де Монс, отпрыск старинного графского рода из Фландрии. Якобы после неудачного крестового похода на Кипр он решил не возвращаться на родину, дабы избежать позора, а предпочёл служить московским князьям.

Ещё более невероятное толкование литовской версии тоже связано с Западной Европой. Среди предводителей Первого крестового похода был граф Балдуин де Булонь – в 1100 году он стал королем созданного крестоносцами Иерусалимского королевства. Так вот один из его потомков по какой-то причине отправился в Литву, где получил во владение деревню Тухачево, местоположение которой, увы, так и осталось неизвестным. Именно он стал основателем рода Тухачевских, упоминание которого здесь вполне оправдано, поскольку Тухачевские в стремлении утвердить своё знатное происхождение претендовали всё на того же Индриса в качестве основателя рода. К этому следует добавить, что по семейному преданию Тухачевских Индрис был венгерского происхождения. Есть сведения, что, помимо Тухачевских и Толстых, с Индрисом связывали историю своего рода и Урусовы. Однако в «Российской родословной книге» о пращуре Урусовых приведены такие сведения:

«Едигей-Мангит, знаменитый военачальник в службе Тамерлана, впоследствии владетельный князь Ногайский, жил во второй половине XIV и в начале XV века».

Скорее всего, имя Индрис имеет тюркское происхождение. В 1865 году был составлен «посемейный список жителей Малой Кабарды, которые отправляются в пределы Турецкой империи». Среди них некто Индрис с сыновьями Хатиза, Мирзакан и Хажимурза. Хаджи Сафар Мирзаев также намеревался взять с собой сыновей – Индриса и Асху. У Ибрагима Хамова одного из сыновей тоже звали Индрис. Тюрская версия не вызывает удивления, поскольку из пятисот дворянских родов России более ста имели татарские корни.

Впрочем, высказывалось предположение, что литовские предки легендарного Индриса успели породниться с татарами, поэтому он и получил такое имя. Но, так или иначе, его европейское происхождение маловероятно, хотя при желании можно найти выход из этой ситуации. А что если допустить, что Индрис вовсе и не Индрис? Ведь в записях могла возникнуть орфографическая ошибка – и вместо «к» написали «с». Тогда место Индриса «по праву» занимает Индрик, настоящий европеец – упоминания об Индриках встречаются в скандинавских сагах. Ещё немножечко усилий – и Индрика можно превратить в Хендрика, а там и до Генриха недалеко.

Согласно легенде, которой придерживаются представители рода Толстых, правнук Индриса, Андрей Харитонов сын, в середине XV века получил от великого князя московского Василия II Васильевича Тёмного прозвище Толстой, которое и стало отличительным «знаком» этого рода. Потомки Андрея Харитоновича с тех пор стали именоваться в Бархатной книге среди других наиболее знатных боярских и дворянских фамилий. Но как же прозвище Толстый пристало к потомку легендарного Индриса?

Лингвисты утверждают, что в русском языке это прилагательное употребляется с XI века в формах «тълсть», «тълстый» в значении «толстый», «жирный». Предпринимались попытки иначе объяснить возникновение прозвища «толстый» – якобы оно означает «дородный, сильный». Цель такого толкования понятна – не пристало русской знати вести свою фамилию от столь «несимпатичного» эпитета. Однако вряд ли «толстый в обхвате» можно интерпретировать, как «сильный», по крайне мере это верно далеко не всегда.

На первый взгляд, причиной появления такого прозвища могла быть необычайная тучность, полнота Андрея Харитоновича. Но дело в том, что такой фигурой никого не удивишь, особенно, если человек носил модную в те времена одежду – кафтан свободного покроя, да ещё отороченный мехами. Более вероятно, что речь шла не о туловище, а о другой части тела – о голове. Из «Российской родословной книги» известно, что сын князя Юрия Тарусского получил прозвище «толстая голова» – было это в XIV веке:

«Пятыіі сынъ Св. Князя Михаила Черниговскаго, князь Юрій Михайловичъ Торусскій, имѣлъ сына Ивана, по прозвищу толстая голова, коему далъ во владѣніе, въ Алексинскомъ уѣздѣ, волость Сапрыскину в городище Волкону на рѣчкѣ Волховкѣ, отчего потомки его и писались, сперва Волхонскими, а потомъ Волконскими.

Колено I: Князь Иванъ Юрьевич Толстая Голова…»

Не исключено, что подобные прозвания, как «толстая» или «дурная голова» считались в те времена комплиментом особого рода, которого удостаивались только люди знатные. К примеру, в Бархатной книге родоначальником семейства Дурново назван Микула Фёдорович, внук Василия Юрьевича Толстого, живший в середине XV века и по преданию получивший прозвище Дурной. Наверняка, и в этом случае речь шла о дурной голове, что означает, будто человек в сущности хороший, только умом немного слабоват. Подобные соображения применимы и к дворянскому роду Хитрово, ведущему своё происхождение от Эду-хана по прозвищу Сильно-Хитр. В конце XIV века он выехал из Золотой Орды в Рязанское княжество и принял крещение под именем Андрей. Здесь следует иметь в виду, что хитрость, как и дурость – это свойство ума, а не какие-то малозначительные внешние признаки, которые были основой для появления таких «простонародных» фамилий, как Рябов (от слова «рябой»), Веснушкин или Конопатов.

Подтверждением версии о связи прозвища Толстой именно с содержимым головы, а не с какой-то другой, возможно, интимной частью тела, может служить сочинение французского консула Виллардо под названием «Краткое описание жизни графа Петра Андреевича Толстого», опубликованное на русском языке в 1896 году:

«Толстой, будучи адъютантом Милославского, не мог избежать запутанных интриг своего генерала, который употреблял его для обольщения стрелецких голов и для раздачи им значительных сумм. Этого обстоятельства царь Петр I никогда не забывал. В конце своей жизни, гладя по голове своего любимца Петра Андреевича, он приговаривал: "Голова, голова!… Отрубить бы тебя надобно, да жаль: ума в тебе много"».

Есть и другая версия этой сцены. Будто бы однажды на пиру Петр I сдёрнул со своего соратника парик, похлопал по голому черепу, приговаривая: «Головушка, головушка, если бы ты не была так умна, то давно бы с телом разлучена была». Странно, что потомки Петра Андреевича не обратили внимания на эту фразу – гораздо приятнее вести свой род от «толстой головы», чем от «толстобрюхого».

Итак, Пётр Андреевич Толстой был сыном окольничего Андрея Васильевича Толстого и Соломониды Милославской, дальней родственницы царицы Марии Ильиничны Милославской. Вот что написал о начале его карьеры Виллардо:

«Одна барышня, по имени Марфа Матвеевна Апраксина, сестра покойного адмирала Апраксина, каким-то чудом сделалась супругою царя Феодора, старшего из сыновей царя Алексея Михайловича. Пётр Толстой, пользуясь покровительством этой царицы по родству с ней, поступил ко двору и, будучи ещё очень молодым человеком, сделался камергером царя. Смерть царя Феодора побудила его оставить двор и поступить в военную службу. Он сделался адъютантом генерала Милославского».

В 1682 году по совету дяди, Ивана Милославского, Толстой принял весьма опрометчивое решение поддержать стрелецкий бунт. Через несколько лет, после низложения регентши Софьи Алексеевны, Толстой пересмотрел свои взгляды на перспективы становления российской государственности и перешёл на сторону царя Петра:

«Толстой, будучи адъютантом Милославского, не мог избежать запутанных интриг своего генерала, который употреблял его для обольщения стрелецких голов и для раздачи им значительных сумм. Родственник его, Апраксин, бывший впоследствии генералом-адмиралом, принадлежал к противоположной партии, т.е. к партии Петра I. Он успел перетянуть туда и Петра Андреевича».

Однако прошло немало времени прежде, чем Толстой завоевал доверие государя. Сначала Толстой проявил себя в ратных делах, участвую в Азовском походе, а затем выбрал иное приложение для своих недюжинных способностей:

«Толстой, имея большие виды на значительное возвышение и не видя возможности отличиться в военных делах, придумал перейти в министерство иностранных дел. Для достижения этой цели он старался ухаживать за графом Головиным и сумел угодить ему. Получив от Толстого в подарок две тысячи золотых червонцев, Головин представил его царю, как человека способного занять вакантное место посланника при Порте».

Правда ли всё это или только выдумки Виллардо, не суть важно. Понятно, что и в те далёкие времена трудно было продвинуться по службе без протекции влиятельного лица или без солидной взятки.

Царь не ошибся в своём выборе. Толстой проявил себя как искусный дипломат в переговорах с правителями Османской империи и европейских держав:

«Самое неприятное дело во время посольства его в Константинополе было у него с секретарём посольства. Всем известно, что деньги, раздаваемые в Диване [аналог кабинета министров], сильнее действуют, чем красноречие министра, которое без денег бесполезно. Толстой привёз с собой 20000 золотых червонцев для подкупа членов Дивана. Он, без сомнения, издержал на это часть суммы, но не всю. Секретарь посольства счёл себя обязанным уведомить об этом царя, своего государя; но граф Головин, принимавший участие в делах Толстого, заставил последнего тотчас же возвратить деньги, назначенные для раздачи».

Эта история стала известна Петру I и могла бы поставить крест на карьере Толстого, но царь ценил умение своего посла добиваться поставленной цели, поэтому решил простить неудачливого казнокрада. Толстой заслужил полное доверие Петра только после того, как выполнил его тайное поручение – с помощью Ефросиньи, любовницы царевича Алексея, Толстой склонил его к возвращению в Россию, где сын Петра был заточён в темницу:

«Эту девку, родом Чухонку, довольно красивую, нерассудительную и честолюбивую, Толстой уверил самыми сильными клятвами (ему легко было давать их и ещё легче не исполнять), что он выдаст её замуж за своего младшего сына, с приданым в 1000 дворов крестьян, если она уговорит царевича воротиться вместе с ним в отечество. Обманутая таким предложением и клятвами, она старалась и успела уговорить своего несчастного любовника, что он будет прощён отцом, если только возвратится в Poccию с Толстым».

Добившись на следствии от непутёвого наследника признания в коварных замыслах против отца, Пётр Андреевич получил в знак государевой благодарности поместья и в придачу – должность главы Тайной канцелярии. Впрочем, по мнению Виллардо, Толстой «разбогател чрез конфискацию имущества казнённых и ссыльных». А через несколько лет действительный тайный советник, сенатор Пётр Андреевич Толстой был возведён в графское достоинство. Однако даже столь опытному царедворцу не удалось предугадать, как будут развиваться события после смерти Петра Великого. Сделав ставку «не на того коня» при выборе наследника Екатерины, Толстой угодил в Соловецкий монастырь, едва не лишившись головы. Мало того, высочайшим указом Толстой и его сыновья были лишены чинов и графского титула, а сын Иван оказался в одной тюрьме с отцом. Там они и закончили жизнь. Причиной этой трагедии, согласно народному поверью, стала месть царевича Алексея – будто бы, умирая, он проклял род Толстых на двенадцать колен вперед. Сведущие люди утверждают, что именно по этой причине в каждом поколении Толстых наряду с людьми выдающимися рождались слабоумные.

Только после воцарения Елизаветы Петровны графский титул и имения были возвращены потомкам Петра Андреевича. Благодаря стараниям его внуков род Толстых разросся до невероятных размеров. К примеру, прадед Льва Николаевича произвёл на свет двадцать три ребенка, за что получил прозвище Большое Гнездо. Один из сыновей плодовитого помещика, Илья, благодаря женитьбе на княжне Горчаковой значительно разбогател – у него было больше двух тысяч десятин земли и дом с пятью флигелями в Полянах. Граф Илья Андреевич жил на широкую ногу, немало денег проигрывая в карты. В итоге он едва не обанкротился и вынужден был заложить имение. А Николаю Ильичу, отцу Льва Толстого достался графский титул, огромные долги и разорённое имение.

Глава 2. Славы и денег!

На первый взгляд, это вполне естественное желание для любого человека. Слава даёт ощущение того, что жизнь не напрасно прожита. Если же не удалось добиться славы, то есть эквивалентная замена – материальное вознаграждение за труд. Кому-то слава вовсе не нужна – он предпочтёт купаться в деньгах, поскольку ему достаточно признания своих достоинств лишь в узком кругу родственников и друзей. Но вот вопрос: могут ли слава и деньги стать основным стимулом для творчества писателя? Прискорбно, если это так, хотя с другой стороны – какие могут быть претензии, если в результате были созданы произведения, которые вполне заслуженно вызвали восторженные отзывы многочисленных читателей? Однако даже весьма успешный литератор не осмелится сказать, что он писал только ради денег, а если скажет, то звания «классика» ему не видать, как своих ушей.

Лев Николаевич Толстой, уже находясь в зените славы, пытался в меру сил сформулировать те принципы, которым следовал, взявшись за перо. Если поверить в искренность его «Исповеди», написанной в 1882 году, то вот с чего всё началось:

«Я с шестнадцати лет перестал <…> верить в то, что мне было сообщено с детства, но я верил во что-то. Во что я верил, я никак бы не мог сказать <…> Единственная истинная вера моя в то время была вера в совершенствование. Но в чём было совершенствование и какая была цель его, я бы не мог сказать».

Казалось бы, в 54 года есть все возможности для того, чтобы разобраться, как всё было, понять – что, как и почему. Но, видимо, со временем многое стирается в памяти, становится смутным и неясным. Впрочем, нельзя исключить и такой вариант: искреннее признание может не понравиться читателю, поэтому Толстой и пишет, что «не мог сказать». Самое время обратиться к дневнику писателя, где 17 апреля 1847 года появилась следующая запись:

«Начну ли я рассуждать глядя на природу, я вижу, что всё в ней постоянно развивается, и что каждая составная часть её способствует бессознательно развитию других частей. Человек же, как он есть, такая же часть природы, но одарённая сознанием, должен так же, как и другие части, сознательно употребляя свои душевные способности, стремиться к развитию всего существующего. <…> Итак, я, кажется, без ошибки за цель моей жизни могу принять сознательное стремление к всестороннему развитию всего существующего».

Честно говоря, приятно читать подобные признания. Толстой хочет использовать свои способности для улучшения окружающего мира. Можно ли представить себе цель более достойную его фамилии и титула? Да что говорить, такую цель мог бы поставить перед собой любой человек, будь у него необходимые для этого возможности – например, талант в какой-то области, обширные знания, развитый интеллект, физическая сила или финансовые средства. Однако придётся начинать с воспитания характера:

«Пишу здесь некоторые правила, которые, как мне кажется, много мне помогут, ежели я буду им следовать: 1) Что́ назначено непременно исполнить, – то исполняй несмотря ни на что. 2) Что́ исполняешь, исполняй хорошо…»

Этим правилам в дневнике Толстого посвящено несколько страниц. Чего там только нет: и «правила развития воли телесной», и «правила для развития воли чувственной», а также правила «для развития воли разумной», «для развития памяти», «для развития умственных способностей», «для развития чувства любви» и т.д. Кроме того, Толстой пытается описывать собственное состояние и впечатления от событий, происходящих в его ближайшем окружении.

Борис Эйхенбаум в книге «Молодой Толстой», изданной в 1922 году, так понял цель этих занятий:

«Оставляя в стороне чисто-психологическую сторону вопроса, <…> можно сказать, что эти годы – не столько работа над миросозерцанием, сколько над методологией самонаблюдения, как подготовительной ступени к художественному творчеству».

На самом деле, всё дело именно в психологии, а подготовка к творческому труду здесь явно ни при чём – в отличие от Фёдора Достоевского в юные годы Толстой не высказывал желания стать литератором. Лёва рано потерял родителей, а родная тётка, взявшая его на воспитание, не годилась на роль советника, наставника. Поэтому во всём пришлось разбираться самому, но прежде всего – попытаться следовать строгим правилам, разработанным самостоятельно. Будь жив его отец, всё могло быть по-другому.

Однако поначалу Толстой не помышлял о самосовершенствовании – отпрыску знатного семейства полагалось получить образование, и в 1844 году он поступил в Императорский Казанский университет. Увы, то ли университетский курс оказался ему не по зубам, то ли не хватало прилежания, но за два года с грехом пополам освоив программу первого курса, он бросил учёбу весной 1847 года. Что же случилось?

Можно предположить, что юный граф не мог смириться с тем, что он не первый по успеваемости среди студентов не столь высокого происхождения, как у него. Более подходящим местом для получения образования был бы для него московский Императорский лицей, основанный в память Цесаревича Николая, старшего сына Александра II. Дети из знатных семей, окончившие это привилегированное учебное заведение, получали те же права, что и выпускники университета: при поступлении на государственную службу им присваивались чины от коллежского регистратора до коллежского секретаря. Но так уж распорядилась тётушка, Пелагея Ильинична Толстая, дочь казанского губернатора, взявшая на попечение пятерых детей, оставшихся сиротами после смерти её брата, Николая Ильича. И всё же – зачем нужно было уходить из университета? Помимо образования, учёба даёт возможность общения с интересными людьми, а Казанский университет славился в то время своими преподавателями и выпускниками.

Причину отказа от продолжения учёбы узнаём, прочитав дневник Толстого. Первая запись, сделанная 17 марта 1847 года, гласит:

«Вот уже шесть дней, как я поступил в клинику, и вот шесть дней, как я почти доволен собою. Les petites causes produisent de grands effets [маленькие причины приводят к серьёзным последствиям]. Я получил Гаонарею [гонорею] <…> от того, от чего она обыкновенно получается; и это пустое обстоятельство дало мне толчок, от которого я стал на ту ступень, на которой я уже давно поставил ногу».

Да это даже не толчок – это удар, от которого не всякий юноша оправится. Сведущие люди утверждают, что с этой болезнью имели несчастье познакомиться и другие литераторы, в частности, Антон Чехов и Владимир Маяковский. Однако с ними это случилось уже в зрелом возрасте, а тут восемнадцатилетний юнец оказывается в столь неприятной ситуации. Понятно, что потомственный аристократ, подхвативший «интересную» болезнь, стал бы причиной для насмешек. Единственный выход для него – покинуть университет.

Уже через месяц после откровенного признания появляется запись в дневнике о намерении получить необходимые знания самостоятельно: изучить весь курс юридических наук, практическую медицину и часть теоретической, французский, русский, немецкий, английский, итальянский и латинский языки, сельское хозяйство, историю, географию, статистику, математику. Более того, Толстой намерен сформулировать правила, регламентирующие его собственное поведение, написать диссертацию, а также достигнуть высшей степени совершенства в музыке и живописи. Надо признать, что в столь юном возрасте составление подобных планов – весьма распространённое занятие. Другое дело, что, как правило, они так и остаются только на бумаге.

Оставив университет, Толстой возвратился в Ясную поляну, где намерен был заняться самообразованием. Однако его усердия надолго не хватило – соблазны одолевали юношу, он забросил свой дневник и уже 13 февраля 1849 года пишет брату Сергею из Петербурга:

«Я знаю, что ты никак не поверишь, чтобы я переменился, скажешь: "это уж в двадцатый раз, и всё из тебя пути нет", "самый пустяшный малый", – нет, я теперь совсем иначе переменился, чем прежде менялся; прежде я скажу себе: "дай-ка я переменюсь", а теперь я вижу, что я переменился, и говорю: "я переменился". Главное то, что я вполне убежден теперь, что умозрением и философией жить нельзя, а надо – жить положительно, т. е. быть практическим человеком. Это большой шаг и большая перемена, ещё этого со мной ни разу не было».

Казалось бы, тот самый «толчок» заставил Толстого сделать правильные выводы. Но есть подозрение, что в этих строках Толстой пытается убедить не столько брата, сколько самого себя, что встал на путь исправления, и к прошлому не может быть возврата. Сомнение вызывает его просьба: «мне деньги как можно больше нужно, во-первых, чтобы жить здесь, во-вторых, чтобы расплатиться с долгами в Москве». В том же письме Толстой пишет о планах сдать экзамен и поступить на службу, но в это слабо верится. А вот что он написал в дневнике через два года, 8 декабря 1850 года:

«Пустившись в жизнь разгульную, я заметил, что люди, стоявшие ниже меня всем, в этой сфере были гораздо выше меня; мне стало больно, и я убедился, что это не моё назначение. Может быть, содействовали этому тоже два толчка. Первое – проигрыш Огарёву, который приводил мои дела в совершенное расстройство, так что даже, казалось, не было надежды поправить их; и после этого пожар, который заставил невольно меня действовать. <…> Одно мне кажется, что я стал уже слишком холоден. Только изредка, в особенности когда я ложусь спать, находят на меня минуты, где чувство просится наружу; то же в минуты пьянства; но я дал себе слово не напиваться».

Тут уже целых два толчка – карточный проигрыш и пожар в Ясной поляне, случившийся ещё в октябре. Пора бы уже взяться за ум, сделав правильные выводы, однако Толстой остаётся в плену прежних увлечений. В итоге он оказался на грани разорения, поэтому через месяц в дневнике появляется следующая запись, сделанная в Москве – видимо, жизнь в Петербурге ему уже не по карману:

«Чтобы поправить свои дела, из трёх представившихся мне средств я почти все упустил, именно: 1) Попасть в круг игроков и, при деньгах, играть. 2) Попасть в высокий свет и, при известных условиях, жениться. 3) Найти место выгодное для службы. Теперь представляется ещё четвёртое средство, именно – занять денег у Киреевского».

Скорее всего, здесь речь идёт о Николае Васильевиче Киреевском, дальнем родственнике Толстых. Отставной кавалергард, владелец значительного состояния жил в своём имении Шаблыкино, в окружении многочисленных гостей предаваясь праздности и любимому занятию – охоте. В 1859 и в 1865 году Толстой, тоже страстный любитель охоты, бывал в Шаблыкино, что располагается близ города Карачева Орловской губернии, а сам Киреевский в 1850 году наверняка наезжал в Москву – не всё же прозябать в глуши. Здесь они и познакомились – за карточным столом или во время дружеской пирушки.

Вероятно, денег удалось добыть, а в остальном всё весьма прискорбно – по-прежнему Толстой не в силах следовать составленным им правилам, и только кается, и кается:

«У Горчакова солгал, ложь. В Новотроицком трактире (мало fierté) [«мало гордости» – видимо, опять напился], дома не занимался английским языком (недостаток твёрдости). У Волконск[ого]. был неестествен и рассеян, и засиделся до часу (рассеянность, желание выказать и слабость характера). <.>.. Встал поздно от лени. <…> До Колымажного двора не дошёл пешком, нежничество, ездил с желанием выказаться, для того же заезжал к Озерову. Не воротился на Колымажный, необдуманность».

Хочется написать: вот если бы не было этого самокопания, этих попыток держать себя в узде, возможно, Толстой погиб бы где-то на дуэли или спился, или потерялся в недрах какой-то канцелярии – и тогда не появился бы в России замечательный писатель. Однако вовсе не покаянные записи в дневнике заставили Толстого выйти из порочного круга. Брат Николай настоял на том, чтобы Лёва отправился вместе с ним на Кавказ и поступил на службу в армию. Именно там, за неимением привычных развлечений, будущий классик всё свободное время стал отдавать литературному труду – сначала дописал «Детство», начатое ещё в Ясной Поляне, затем продолжил свои литературные опыты, основанные на впечатлениях детства и юности.

Любопытно, что рукопись «Детства», отправленную в журнал «Современник» в 1852 году, Толстой подписал инициалами «Л.Н.Т». То ли не хотел «осквернить» репутацию представителя знатного семейства отказом или даже насмешкой неучтивого редактора, то ли рассчитывал получить объективную оценку своего труда и литературных способностей. К счастью, Николаю Алексеевичу Некрасову понравилась рукопись неизвестного автора и вскоре «Детство» опубликовали. Одобрительные высказывания профессиональных литераторов стали подтверждением того, что Толстой на правильном пути, и он продолжал писать. После начала Крымской войны Толстой участвовал в сражениях на территории Валахии, а затем оказался в Севастополе. В результате на свет появились «Севастопольские рассказы», которые имели успех у публики, прежде всего, потому что тема была очень актуальная.

И всё же непонятно, с чего бы это юный Лёва стал писать? Речь, прежде всего, о дневниках, с которых началось его увлечение литературным творчеством. Наверняка в университетской клинике с книгами не было проблем – читай и набирайся сил. Так что версию, будто это увлечение возникло от безделья, убедительной нельзя признать. Но кто же ему посоветовал взяться за перо? Можно предположить, что юноша так тяжело переживал случившееся с ним несчастье, что врачи призвали на подмогу специалиста по психическим заболеваниям. И вот что он мог посоветовать пациенту:

«Возьмите в руки перо и изложите на бумаге все ваши переживания, всю боль. Попробуйте разобраться с тем, что с вами происходит. Лучше вас никто этого не сделает, даже дипломированный психиатр. Поверьте, стоит вам начать писать, как в самом скором времени почувствуете, что боль куда-то отступает. Чем больше будете писать, тем легче станет на душе. Однако не слишком увлекайтесь самобичеванием. Гораздо полезнее для вашего здоровья описать всё так, будто это случилось не с вами, а с кем-нибудь другим – так поступают многие писатели. Нет иного способа избавиться от душевных мук, от угрызений совести, как мысленно переложить это на кого-нибудь другого. В данном случае, на плечи выдуманного вами человека. Вот он теперь и будет мучиться».

Конечно, юный Лёва поначалу не помышлял о том, чтобы стать писателем. Взявшись за дневник, он описывал лишь собственные ощущения и строил планы, как преуспеть в борьбе с самим собой. Но убедившись, что следовать этим планам ему не удаётся, а бесконечные покаяния, признание душевной слабости не приводят к нужному результату, вспомнил о рекомендациях врача. Тогда-то в его дневнике появились первые отрывочные воспоминания, описания впечатлений от встреч с разными людьми. А затем Толстой и в самом деле стал получать удовольствие от творчества – всё точно так, как предсказал ему когда-то врач.

Возможно, если бы Толстой в юношеские годы был пай-мальчиком, он в итоге стал бы заурядным чиновником, или так и остался небогатым помещиком, или сделал бы военную карьеру – примеры таких биографий можно найти и графских, и в княжеских семьях. Но чувство вины за то, что успел когда-то натворить, преследовало Толстого даже в зрелые годы и требовало покаяния. Вот что он написал в своей «Исповеди»:

«Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэль, чтоб убить; проигрывал в карты, проедал труды мужиков; казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяние всех родов, пьянство, насилие, убийство… Не было преступления, которого бы я не совершал».

Сознание порочности своей натуры побудило его к поиску причин – Толстой «препарировал» свой характер, пытаясь разложить его на составляющие и понять, чем вызваны те или иные поступки. Кто знает, может быть, так и не смог в этом разобраться, но опыт самоанализа помог ему, когда потребовалось описать художественными средствами характер героев своих произведений. Один из его современников, Сергей Андреевский, писал:

«Выступая в печати со своим психологическим анализом, Толстой рисковал быть непонятым, потому что, наполняя свои страницы длинными монологами действующих лиц – этими причудливыми, молчаливыми беседами людей "про себя", наедине с собою – Толстой создавал совершенно новый, смелый приём в литературе».

Толстой и в самом деле «рисковал быть непонятым», поскольку ему не всегда удавалось в нескольких фразах передать душевное состояние человека, найдя выразительный художественный образ, подходящую метафору. Отсюда его многословие, когда описание малозначительных событий или обоснование поступков персонажей романа занимали несколько страниц. Толстой и сам был не в восторге от своих творений – об этом он сообщил Афанасию Фету в январе 1871 года:

«Невероятно и ни на что не похоже, но я прочёл Ксенофонта и теперь à livre ouvert читаю его. Для Гомера же нужен только лексикон и немного напряжения. Жду с нетерпением случая показать кому-нибудь этот фокус. Но как я счастлив, что на меня бог наслал эту дурь. Во-первых, я наслаждаюсь, во-вторых, убедился, что из всего истинно прекрасного и простого прекрасного, что произвело слово человеческое, я до сих пор ничего не знал, как и все (исключая профессоров, которые, хоть и знают, не понимают), в-третьих, тому, что я не пишу и писать дребедени многословной, вроде «Войны», я больше никогда не стану. И виноват и, ей-богу, никогда не буду».

Но выгода от толстых романов несомненна, поскольку издатели платят автору «построчно». К тому же не всякий читатель способен с первого раза понять мысль писателя – ему надобно всё растолковать, желательно, повторить не один раз, только тогда можно рассчитывать на интерес широкой публики к его произведениям. Читатель как бы вслед за автором влезает в шкуру персонажа и словно бы сам всё переживает – такое растянутое во времени переживание читателю гораздо привычнее и понятнее, чем ощущения, возникающие, например, при чтении текстов непревзойдённого мастера метафоры Юрия Олеши. Поэтому этот «смелый приём» надо признать во всех смыслах весьма удачной и прибыльной находкой.

В современной русской литературе у Толстого немало в той или иной степени успешных подражателей, сочиняющих толстые романы, однако многописательство Дмитрия Быкова оставляем за скобками, так же как и его бездарную попытку соединить в себе писателя а ля Лев Николаевич и поэта а ля Алексей Константинович. Да и Алексея Николаевича из него не вышло – как по причине отсутствия таланта, так и из-за того, что журналист возомнил себя политиком.

Итак, с истоками вроде бы разобрались, но что же стало стимулом для невиданного трудолюбия? Писать по двадцать страниц в день добротным литературным языком, что не исключало правок, – это никак не объяснить советом психиатра. Напротив, переутомление чревато неприятными последствиями, вредными для психики любого человека. Что же заставило так рисковать? Объяснение находим снова в дневниках – в записи, сделанной 20 марта 1852 года, ещё до того, как Толстой был признан талантливым писателем:

«Сколько я мог изучить себя, мне кажется, что во мне преобладают три дурные страсти: игра, сладострастие и тщеславие. <…> Эта страсть [тщеславие] чрезвычайно развита в наш век, над ней смеются; но её не осуждают; потому что она не вредна для других. Но зато для человека, одержимого ей, она хуже всех других страстей, она отравляет всё существование. Исключительная черта этой страсти, общая проказе, есть чрезвычайная прилипчивость. Мне кажется, однако, что, рассуждая об этом, я открыл источник этой страсти – это любовь к славе. Я много пострадал от этой страсти – она испортила мне лучшие года моей жизни и навек унесла от меня всю свежесть, смелость, веселость и предприимчивость молодости».

Толстой здесь не совсем прав – видимо, способность анализировать характеры и делать правильные выводы пришла к нему гораздо позже. Стремление к славе доныне остаётся важнейшим стимулом для самозабвенного труда писателя, особенно если учесть нищенские гонорары, которые российские издатели выплачивают авторам, за исключением нескольких, особо плодовитых и востребованных. Другое дело, что не всякий человек способен без последствий выдержать «трубный глас» фанфар – иногда это приводит к необратимому изменению личности.

Борис Эйхенбаум в книге «Творческие стимулы Л. Толстого» попытался оправдать своего кумира, как бы дезавуировав его признание:

«На деле это было, конечно, не простое тщеславие, которым страдают мелкие натуры, а нечто гораздо более сложное и серьёзное. Это было ощущение особой силы, особой исторической миссии».

Безусловно, желание защитить Толстого от злобных наветов заслуживает уважения, однако «миссия» тут явно ни при чём. О своём высоком предназначении Толстой стал задумываться уже гораздо позже, когда, с одной стороны, достиг зенита славы и обеспечил материальное благополучие семье, а с другой – стал сомневаться в том, что его литературные труды могут способствовать совершенствованию общества и человеческой природы. На самом деле, в признании Толстого очевиден признак слабости, которую он позже приписал Андрею Болконскому в «Войне и мире»:

«Как ни дороги, ни милы мне многие люди – отец, сестра, жена, – самые дорогие мне люди, – но, как ни страшно и неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать».

Слаб человек, он жаждет славы, даже если для этого нет ни малейших оснований. Довольно часто люди просто считают себя выше остальных, не собираясь представлять какие-либо аргументы. Однако Толстой писал не только для того, чтобы доказать своё право на всеобщее признание, но и потому что уже нельзя было остановиться. Иначе возникло бы ощущение никчёмности. Своё пока что ничем и никем не подтверждённое превосходство, Толстой пытался отстаивать и в спорах. Вот что поведал Фет:

«С первой минуты я заметил в молодом Толстом невольную оппозицию всему общепринятому в области суждений. В это короткое время я только однажды видел его у Некрасова вечером в нашем холостом литературном кругу и был свидетелем того отчаяния, до которого доходил кипятящийся и задыхающийся от спора Тургенев на видимо сдержанные, но тем более язвительные возражения Толстого».

Да, характер у Толстого был ещё тот! Впрочем, такое поведение вполне естественно для человека, намеренного доказать своё превосходство любым путём, даже доводя собеседника до белого каления. Однако несдержанность Толстого в спорах можно расценить и как признак слабости, неуверенности в своих силах. Его язвительность – это лишь способ защитить себя от унижения, вызванного тем, что оппонент высказывает более аргументированные соображения, которые Толстой не в силах опровергнуть и потому вынужден прибегать к запрещённым приёмам, надеясь вывести оппонента из себя, заставить ошибиться или отказаться от продолжения спора.

О том же сообщал Дмитрий Григорович:

«Какое бы мнение ни высказывалось и чем авторитетнее казался ему собеседник, тем настойчивее подзадоривало его высказать противоположное и начать резаться на словах. Глядя, как он прислушивался, как всматривался в собеседника из глубины серых, глубоко запрятанных глаз и как иронически сжимались его губы, он как бы заранее обдумывал не прямой ответ, но такое мнение, которое должно было озадачить, сразить своею неожиданностью собеседника. Таким представлялся мне Толстой в молодости. В спорах он доходил иногда до крайностей».

Эти слова лишь подтверждают ранее сделанные выводы. Согласиться с чужим мнением – для Толстого это означает поражение. Истина его волнует меньше всего, поскольку в его понимании признанный писатель обязан всем навязывать своё мнение. Он должен управлять толпой своих читателей, иначе рано или поздно его свергнут с пьедестала. Он должен быть выше всех, иначе усомнится в необходимости продолжать дело, которому намерен посвятить всю жизнь. Поэтому и сам доходил иногда до крайностей, и вынуждал к этому других. Вот что Толстой написал в дневнике 25 июня 1861 года:

«Замечательная ссора с Тургеневым; окончательная – он подлец совершенный, но я думаю, что со временем не выдержу и прощу его».

Иными словами, Толстой по-прежнему уверен в собственной правоте, непогрешимости и не намерен извиняться, если в чём-то был неправ, если в азарте спора был излишне язвителен по отношению к своему противнику. Он способен лишь на то, чтобы с высоты своего положения простить заблудшего коллегу.

Судя по всему, будучи уже в ореоле славы, Толстой окончательно утратил интерес к поискам истины в спорах и по серьёзному поводу предпочитал не дискутировать с коллегами-литераторами и другими людьми своего круга. Именно так должен рассуждать известный писатель, учёный или политик – что толку аргументированно отстаивать собственное мнение, если можно настоять на своём, не утруждая себя анализом слов оппонента. К тому же, это поможет сохранить здоровье.

Однако прав был Эйхенбаум – не стоит придавать большое значение тщеславию Толстого, несмотря на его откровенное признание. Действительно, помимо стремления к славе, у Толстого был ещё один стимул для того, чтобы писать и писать не покладая рук – это желание поправить состояние своих финансов и обеспечить благополучие семьи. Вот что он записал в свой дневник 5 августа 1863 года, через два года после женитьбы и через месяц после рождения первого ребёнка:

«Я пишу теперь не для себя одного, как прежде, не для нас двух, как недавно, а для него».

А в «Исповеди» 1882 года читаем ещё более откровенное признание:

«В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости. В писаниях своих я делал то же самое, что и в жизни. Для того чтобы иметь славу и деньги, для которых я писал, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. Я так и делал».

Не правда ли, загадочная фраза. С одной стороны, Толстой признаётся в собственном тщеславии и корыстолюбии, а с другой – по сути, утверждает, что приписывал персонажам своих произведений не самые лучшие свои черты. Примером могут служить приведённые выше слова Болконского о жажде славы любой ценой. Но в том-то и дело, что, «показывая дурное», Толстой предлагал читателю то, что есть в реальной жизни. Абсолютно хорошие и абсолютно дурные люди бывают только в сказках для детей. Так что некоторые малопривлекательные черты характера, несомненно, пошли ему на пользу при создании и «Анны Карениной», и «Войны и мира» – в своих героев он вкладывал частицу самого себя, во многих случаях используя alter ego, с которым продолжал бороться всю жизнь, хотя и без особого успеха.

Но вот что странно – в «Исповеди» Толстой писал, что «скрывал хорошее», а в «Записках христианина», написанных в том же 1882 году, утверждал, что не понимает разницы между добром и злом:

«Я таким нигилистом прожил 35 лет, <…> я написал в поучение русских людей 11-ть томов сочинений, за которые, кроме всякого рода восхвалений, получил тысяч полтораста денег, <…> я убедился, что не только ничему не могу учить людей, но решительно сам не имею ни малейшего понятия о том, что я такое, что хорошо, что дурно».

Бывал ли Толстой честен сам с собой, или, желая увериться в собственном величии, манипулировал понятиями? Чему же он мог тогда научить людей, которые читали его книги? Возможно, ценность его произведений, помимо сугубо литературных достоинств, в том, что они заставляли читателя задуматься о смысле бытия, хотя сам Толстой оставался в неведении до конца своей жизни.

После «Детства» интерес к произведениям Толстого начал падать, а к началу 1860-х годов он оказался, по выражению Бориса Эйхенбаума, «почти забытым писателем». На самом деле, Толстому просто не о чем было писать – ему не хватало жизненного опыта. Детские впечатления, служба на Кавказе и участие в Крымской войне позволили создать несколько интересных произведений, однако эти темы вскоре потеряли актуальность. Такая же неприятность сто лет спустя случилась с Юрием Трифоновым – за повесть «Студенты» он получил Сталинскую премию, а затем двадцать лет прошли для него в мучительных поисках своего пути.

Толстой искал подходящую тему несколько лет. На время забросив литературные занятия, в 1859 году он увлёкся устройством школ в своём уезде, а в 1862 году стал издавать журнал «Ясная поляна», так никем и не замеченный. От депрессии Толстого спасла женитьба в сентябре 1862 года. В течение первых двенадцати лет после женитьбы он написал романы «Война и мир» и «Анна Каренина».

Глава 3. Деревенский философ

Итак, анализ записей в дневнике Толстого приводит к выводу о том, что, по крайней мере, до середины 70-х годов его интересовали только слава и деньги. Однако это нельзя рассматривать как окончательный приговор, поскольку время от времени в его голову приходили и такие мысли:

«Зачем деньги, дурацкая литературная известность? Лучше с убеждением и увлечением писать хорошую и полезную вещь. За такой работой никогда не устанешь. А когда кончу, только была бы жизнь и добродетель, – дело найдётся. <…> В романе своём я изложу зло правления Русского, и ежели найду его удовлетворительным, то посвящу остальную жизнь на составление плана аристократического избирательного соединения с Монархическим правлением, на основании существующих выборов. Вот цель для добродетельной жизни».

Эта запись была сделана в дневнике 7 декабря 1852 года, когда Толстой находился на Кавказе и был лишён возможности вести привычную светскую жизнь. В какой-то степени и здесь «бытие определило сознание», и после возвращения в Москву на первый план выплыло желание написать что-то полезное – только тогда слава и деньги принесут реальное удовлетворение, которое не сравнить с теми ощущениями, которые возникают после написания некоего чтива на потребу публике. Понятно, что начинающему писателю столь грандиозный замысел не удался, но гораздо позже, через полвека, один из задуманных им персонажей «возродится» в романе «Воскресение» в образе Нехлюдова.

Более интересна мысль Толстого о реформировании монархии с учётом мнения аристократии. В этом один граф недалеко ушёл от другого графа – в 1873 году Алексей Константинович Толстой писал жене:

«Какая бы ты ни была демократка, ты не можешь отрицать, что в аристократии есть что-то связывающее, только ей присущее».

Вот и Лев Николаевич поначалу «делал ставку» не на простой народ, а на потомственную элиту. Вместе с тем, задумывая планы переустройства государства, Толстой временами признавался, но только самому себе, что эта задача ему явно не по силам. Вот что он написал в дневнике 7 июля 1854 года:

«Я почти невежда. Что я знаю, тому я выучился кое-как сам, урывками, без связи, без толку и то так мало. <…> Я умён, но ум мой ещё никогда ни на чем не был основательно испытан».

Отсутствие университетского образования Толстой пытался компенсировать, впитывая в себя знания из книг, даже изучил греческий язык, чтобы читать в оригинале Ксенофонта и Платона. Но дело в том, что писатель вполне может быть самоучкой, а вот философ – никогда. Здесь придётся напомнить об отношении Толстого к дискуссиям – для него это был не способ поиска истины, а средство утверждения собственного превосходства. Компенсировать недостаток продуктивного общения с интеллектуалами не могло даже невиданное трудолюбие Толстого – он много читал, а тексты, художественные или философские, возникали из-под его пера один за другим, почти без перерыва. Об этом писал и Борис Эйхенбаум в книге «Творческие стимулы Л. Толстого»:

«Толстой был одержим каким-то пафосом труда. Отдыхать он совсем не умел. Закончив одно, он сейчас же принимался за другое. Если наступал промежуток, он мучился и доходил почти до нервного заболевания».

Неуемное желание писать вполне сочетается с тем, что мог посоветовать Толстому психиатр весной 1847 года, когда юный Лёва лечился в университетской клинике. С тех пор спасением для него стал постоянный, до изнеможения, труд, иначе одолевали тяжкие мысли – и сожаление о прошлом, и думы о бессмысленности всего сущего, и ещё многое, о чём никто не узнает никогда. Можно предположить, что его преследовал и страх наказания, божьей кары за прежние грехи. Тут самое время припомнить народное поверье, согласно которому царевич Алексей, несчастный сын Петра Великого, проклял своего мучителя Петра Андреевича Толстого и весь его род на двенадцать колен вперёд.

Единственное разумное решение в этой ситуации – следуя совету психиатра, избавиться от тягостных мыслей, изложив их на бумаге. В противном случае сознание могло выйти из повиновения. Но что поделаешь, если иногда накапливается усталость – мозг истощён, не возникают новые идеи. Любому писателю это состояние знакомо. Софья Андреевна Толстая писала в дневнике 9 декабря 1870 года:

«Всё это время бездействия, по-моему умственного отдыха, его очень мучило. <…> Иногда ему казалось, что приходит вдохновение, и он радовался. Иногда ему кажется – это находит на него всегда вне дома и вне семьи, – что он сойдёт с ума, и страх сумасшествия до того делается силён, что после, когда он мне это рассказывал, на меня находил ужас».

Если к отсутствию полноценного общения с интеллектуалами прибавить то, что временами Толстой прекращал все связи с внешним миром, за исключением семьи, тогда неудивительно, что в своих философских исканиях он приходил к неверным выводам. Причина этой замкнутости состояла с том, что Толстой боялся утратить веру в собственные силы, а если её нет, тогда бессмысленно рассчитывать на вдохновение. Вот что Софья Андреевна написала в дневнике 24 февраля 1870 года:

«Мы не получаем ни газет, ни журналов. Л. говорит, что не хочет читать никаких критик. "Пушкина смущали критики, – лучше их не читать". Нам даром посылают "Зарю", в которой Страхов так превозносит талант Л. Это его радует».

И в самом деле, Николай Страхов, славянофил и поклонник творчества Толстого, не жалел восторженных эпитетов в критических статьях:

«Богатырь, который не поддался никаким нашим язвам и поветриям, который разметал, как щепки, всякие тараны, отшибающие у русского человека ясный взгляд и ясный ум, все те авторитеты, под которыми мы гнёмся и ёжимся. Из тяжкой борьбы с хаосом нашей жизни и нашего умственного мира он вышел только могучее и здоровее, только развил и укрепил в ней свои силы и разом поднял нашу литературу на высоту, о которой она и не мечтала».

Понятно, что любой писатель нуждается в признании, однако неумеренная лесть может нанести непоправимый вред. Достоинства художественных произведений Толстого не подлежат сомнению, однако, уверовав в собственное величие, он вообразил себя философом, причём чуть ли не единственным человеком на земле, который имеет право всех поучать и наставлять на путь истинный. Надо отметить и влияние Некрасова, который в письме 1856 года выразился вполне определённо и недвусмысленно:

«Я люблю <…> в вас великую надежду русской литературы, для которой вы уже многое сделали и для которой ещё более сделаете, когда поймёте, что в вашем отечестве роль писателя – есть прежде всего роль учителя и по возможности заступника за безгласных и приниженных».

Такие слова придавали новые силы, и Толстой продолжал писать, рассчитывая не только на пополнение семейного бюджета, но и на то, что тяжкий труд просветителя когда-нибудь даст нужный результат. В 1874 году, во время работы над «Анной Карениной», он признался в письме своей двоюродной тётушке Александре Андреевне Толстой, фрейлине императрицы:

«Вы говорите, что мы как белка в колесе. Разумеется. Но этого не надо говорить и думать. Я, по крайней мере, что бы я ни делал, всегда убеждаюсь, что du haut de ces pyramides 40 siecles mecontemplent (с высоты этих пирамид сорок веков смотрят на меня) и что весь мир погибнет, если я остановлюсь».

В самом деле, если Толстой остановится, он потеряет опору – покаянные мысли могут разрушить его сознание, довести до безумия, чего так опасалась Софья Андреевна. Поэтому Толстой так отчаянно хватается за соломинку – для него это творчество, самоотверженное, самозабвенное, позволяющее переложить свои душевные муки на других людей, на героев своих произведений. У Бориса Эйхенбаума иное мнение на этот счёт:

«Толстой, оказывается, чувствует себя центром мира, <…> Толстой может работать только тогда, когда ему кажется, что весь мир смотрит на него и ждёт от него спасения, что без него и его работы мир не может существовать, что он держит в своих руках судьбы всего мира. Это больше, чем "вдохновение", – это то ощущение, которое свойственно героическим натурам».

Нет спору, писатель должен верить в собственную исключительность, в некую «избранность». Однако героизм здесь совершенно ни при чём. Это всего лишь самообман, самовнушение, позволяющее вызвать вдохновение и преодолеть усталость. Причём для Толстого творчество – это ещё и способ спастись от мучительных раздумий о смысле своего существования. Он именно белка в колесе – Толстой боится, что для него мир рухнет, если он позволит себе остановиться.

К сожалению, современники не смогли разобраться в психологии Толстого, так же как и более поздние исследователи его биографии и творчества. Даже Антон Чехов лишь описывает вполне очевидное, не объясняя причин. Иван Бунин в «Заметках (о литературе и современниках)» приводит его высказывание о Толстом:

«Чем я особенно в нём восхищаюсь, так это его презрением ко всем нам, прочим писателям, или, лучше сказать, не презрением, – это слово сюда не подходит, – а тем, что он всех нас, прочих писателей, считает совершенно за ничто. Вот он иногда хвалит Мопассана, Куприна, Семёнова, меня… Отчего хвалит? Оттого, что он смотрит на нас, как на детей, которые, подражая взрослым, тоже делают то то, то другое вроде взрослых: воюют, путешествуют, строют дома, могут и писать, издавать журналы… Наши повести, рассказы, романы для него именно такие детские игры, и поэтому он, в сущности, одними глазами глядит и на Мопассана и на Семенова. Вот Шекспир – другое дело. Это уже взрослый, и он уже раздражает его, пишет всё не так как надо, не по-толстовски».

Видимо, Чехов полагает, что Толстого испортил невиданный успех его романов и славословие почитателей. Отчасти это так, однако, не прочитав дневники Толстого, невозможно понять истинные причины его покровительственного, иногда даже презрительного отношения к коллегам. Да и сам Толстой уверен в том, что наделён талантом от природы, а вот особенности психики здесь совершенно ни при чём. В 1899 году он пишет горячему поклоннику своего творчества и особенно философских откровений, князю Дмитрию Хилкову:

«Думаю, что как природа наделила людей половыми инстинктами для того, чтобы род не прекратился, так она наделила таким же кажущимся бессмысленным и неудержимым инстинктом художественности некоторых людей, чтобы они делали произведения, приятные и полезные другим людям. Видите, как это нескромно с моей стороны, но это единственное объяснение того странного явления, что неглупый старик в 70 лет может заниматься такими пустяками, как писание романа».

Здесь явное непонимание истоков творчества, причин возникновения творческого потенциала. Прискорбно, что даже в пожилом возрасте, даже зная о существовании человеческих инстинктов, писатель пишет подобные нелепицы. Впрочем, чего ждать от деревенского философа? Недаром Ленин нашёл в его социальных учениях и взглядах «такое непонимание причин кризиса и средств выхода из кризиса, надвигавшегося на Россию, которое свойственно только патриархальному, наивному крестьянину, а не европейски-образованному писателю».

Но в чём же причина появление в голове Толстого нелепых идей, которые стали основой «философского учения»? В письме Николаю Страхову 8 апреля 1878 года, возможно, не совсем понимая сути того, что пишет, Толстой невольно признаётся:

«Всё как будто готово для того, чтобы писать – исполнять свою земную обязанность, а недостает толчка веры в себя, в важность дела, недостает энергии заблуждения, земной стихийной энергии, которую выдумать нельзя. И нельзя начинать».

«Энергия заблуждения» – это и есть тот самообман, о котором говорилось выше. Для художественного творчества это необходимое условие, поскольку раскрепощает, в первую очередь, фантазию, придавая дополнительные силы. Но вот когда дело дойдёт до философии, тут нужно честно отдавать себе отчёт, что не всё написанное тобой истинно, что каждую мысль нужно поверять сомнением, а ещё лучше – «обкатывать», «отшлифовывать» в дискуссии с интеллектуалами. В дневниках Толстой не раз пишет о своих сомнениях, но вот характерное признание – запись, сделанная 28 апреля 1908:

«Нынче, лёжа в постели, утром пережил давно не переживавшееся чувство сомнения во всём».

С начала 1980-х годов сомнения Толстого были сосредоточены на вопросах веры, на поисках разумного переустройства государственного управления. В то же время он начал сомневаться в том, что литературное творчество может повлиять на людей, изменить их к лучшему. Читаем в «Исповеди»:

«Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию состоял в том, что жизнь вообще идёт развиваясь и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы – художники, поэты. Наше призвание – учить людей… Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним из жрецов её… Первым поводом к сомнению было то, что я стал замечать, что жрецы этой веры не все были согласны между собою. <…> И они спорили ссорились, бранились, обманывали, плутовали друг против друга. Кроме того было много между нами людей <…> достигающих своих корыстных целей с помощью этой нашей деятельности. Всё это заставило меня усомниться в истинности нашей веры».

Прежде всего, возникает впечатление, что для Толстого спор – это что-то вроде зубной боли. Приходится терпеть, но хочется поскорее от неё избавиться. Он полагал, что умные люди должны договориться между собой, прийти к единому, согласованному мнению. Иначе это не интеллектуалы. Но как можно выработать единые взгляды по основным проблемам, волнующим людей, если избегать дискуссий? Если не удаётся оппонента переубедить, загнать его в угол доказательствами своей правоты, значит, не готов к такому спору. Прав Лев Николаевич в одном: множество людей, не исключая и писателей, озабочены собственными проблемами – карьерой, заработком, жаждой славы. На остальное им наплевать, хотя на словах могут выглядеть поборниками справедливости и защитниками угнетённых. С другой стороны, нельзя же от каждого литератора требовать, чтобы он был светочем мысли. Многие просто развлекают, вполне прилично владея литературным языком и не считая, что непременно обязаны нести разумное и светлое… Ну что поделаешь, если эта задача им не по плечу?

Вообще же, учение – это слово вряд ли применимо к труду даже таких писателей, как Толстой или Достоевский. Правильнее было бы сказать, что сверхзадача писателя состоит в воспитании нравственности, хотя это понятие также может вызвать возражение, поскольку многие люди понимают воспитание как навязывание ученику каких-то чуждых ему мыслей, а кое-кому даже чудятся забор с колючей проволокой и сторожевые вышки с пулемётами. Пожалуй, самая точная формулировка такова: писатель должен по мере собственных сил и возможностей, которые ему предоставляет избранный им литературный жанр, способствовать повышению уровня нравственности своих читателей. Скорее всего, Толстой это прекрасно понимал, но когда в значительной степени исчерпал творческий потенциал в художественной литературе, стал придумывать самые нелепые оправдания. Позже он поверил в свои выдумки, и попытался создать нечто, со временем получившее звучное название «философского учения».

Как ни прискорбно это признавать, но если у читателя хватит терпения дочитать «Исповедь» Толстого до конца, неизбежно возникнет подозрение, что с головой у Льва Николаевича не всё было в порядке. Недаром сын Илья в «Моих воспоминаниях» пишет:

«Переживания последних лет жизни Гоголя во многом очень сходны с переживаниями отца. Та же разочарованность, тот же беспощадный и правдивый анализ самого себя и то же безысходное отчаяние».

Конечно, напряжённый творческий труд может повлиять на психику, но вряд ли в этом случае можно говорить о продуктивном самоанализе. Скорее, совсем наоборот – каждый из писателей ищет спасения для самого себя, но если Гоголь попытался найти выход в христианской религии и мистике, то Лев Николаевич решил создать некое подобие новой религии, которую он облёк в форму философского учения. В последние годы жизни Гоголь неуклонно шёл к своему безумию, но был ли психически здоров Толстой? Многократные повторы одних и тех же мыслей, противоречивость и бездоказательность некоторых суждений в той же «Исповеди» не объяснить преклонным возрастом – Толстому было чуть больше пятидесяти лет, когда он это написал:

«Я нашёл, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся. Первый выход есть выход неведения. Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда – большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди. <…> Второй выход – это выход эпикурейства. Он состоит в том, чтобы, зная безнадёжность жизни, пользоваться покамест теми благами, какие есть, <…> Этого второго вывода придерживается большинство людей нашего круга. <…> Третий выход есть выход силы и энергии. Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить её. Так поступают редкие сильные и последовательные люди. <…> Четвёртый выход есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая зло и бессмысленность жизни, продолжать тянуть её, зная вперёд, что ничего из неё выйти не может».

Удивительно, но Толстому не пришло в голову, что «выход силы и энергии» состоит в том, чтобы попытаться улучшить человеческое общество. Толстой слишком озабочен собственной персоной, поэтому не в состоянии взглянуть на то, что происходит с человечеством, как бы со стороны. Если ему удалось в какой-то мере «усовершенствовать» себя, почему другие на это не способны? Надо только им помочь – возможно, им удастся найти верное решение. Можно выбрать путь политика-реформатора или путь революционера, однако Толстой оценивает и тех и других на основе собственного опыта. Вот что он написал в «Письме революционеру», отвечая в январе 1909 года на возражения Михаила Вруцевича против одного из основных постулатов учения Толстого – непротивление злу насилием:

«Каждая партия, зная наверно, что нужно для блага людей, говорит: только дайте мне власть, и я устрою всеобщее благополучие. Но несмотря на то, что многие из этих партий находились или даже и теперь находятся во власти, всеобщее обещанное благополучие всё не устраивается».

Справедливость этих слов неоднократно подтверждалась и в современной истории. Партии увлечены борьбой за власть, а получив её, оказываются не в состоянии выполнить предвыборные обещания, то есть избавить общество от таких пороков, как коррупция, кумовство во власти, несправедливое распределение доходов. Воз, к сожалению, и поныне там не только в России, но и на «просвещённом» Западе.

Но что же Толстой предлагал взамен тех принципов, на которых основано существование государства и то, что ныне привычно называют демократией?

«Нужна соответственная времени, т.е. степени умственного развития людей, религия. <…> Для того же, чтобы народ мог освободиться от того насилия, которое он по воле властвующих производит сам над собой, нужно, чтобы среди народа установилась соответствующая времени религия, признающая одинаковое божественное начало во всех людях и потому не допускающая возможности насилия человека над человеком».

Это даже не стоило бы обсуждать – настолько наивно и бессмысленно. Толстой видит в себе нового мессию, который приведёт мир к процветанию. У Христа толком ничего получилось – его последователи так и не смогли обойтись без насилия, силой навязывая христианскую веру. Толстой же рассчитывал на свой авторитет писателя, на всемирную известность – это должно вроде бы способствовать повсеместному распространению его идей. Но что же дальше, после того, как установится новая «религия»?

«О том же, как народ устроится, когда он освободится от насилия, подумает он сам, когда освобождение это совершится, и без помощи учёных профессоров найдёт то устройство, которое ему свойственно и нужно».

Начал за здравие, а кончил, к сожалению, за упокой! Следовало бы простить эти наивные рассуждения писателю, который весь свой интеллектуальный потенциал растратил на создание замечательных произведений. Если бы не одно «но» – ведь эти мысли силой своего авторитета он пытался навязать людям, отвлекая их от поисков правильного пути. Для самого же Толстого единственно верный путь состоял в том, чтобы своими произведениями способствовать нравственному совершенствованию людей, что называется, «улучшать породу». Но он так этого и не понял, хотя в своём творчестве бессознательно следовал этому пути.

Ещё один постулат «учения» Толстого – чтобы найти смысл жизни, надо понять чаяния простых людей:

«Я отрёкся от жизни нашего круга, признав, что это не есть жизнь, а только подобие жизни, что условия избытка, в которых мы живём, лишают нас возможности понимать жизнь, и что для того, чтобы понять жизнь, я должен понять жизнь не исключений, не нас, паразитов жизни, а жизнь простого трудового народа, того, который делает жизнь, и тот смысл, который он придаёт ей».

Искать смысл там, где идёт ежедневная борьба за существование? Где все заботы сводятся к тому, чтобы прокормить свою семью? Можно согласиться с тем, что общество устроено несправедливо, однако ни крестьянин, ни рабочий не в состоянии указать тот путь, который приведёт к справедливому мироустройству и процветанию человечества. В этом смысле, обращение к народу означает признание своего интеллектуального бессилия.

Проблемы возникают у Толстого и в том случае, когда он пытается рассуждать о праве. В апреле того же года он написал «Письмо студенту о праве»:

«Вся эта удивительная так называемая наука о праве, в сущности величайшая чепуха, придумана и распространяема не с легким сердцем, как говорят французы, а с очень определенной и очень нехорошей целью: оправдать дурные поступки, постоянно совершаемые людьми нерабочих сословий. <…> Правом в действительности называется для людей, имеющих власть, разрешение, даваемое ими самим себе, заставлять людей, над которыми они имеют власть, делать то, что им – властвующим, выгодно, для подвластных же правом называется разрешение делать всё то, что им не запрещено. <…> Права эти определяются законами, говорят на это "учёные". Законами? Да, но законы-то эти придумываются теми самыми людьми… которые живут насилиями и потому ограждают эти насилия устанавливаемыми ими законами. Они же, те же люди и приводят эти законы в исполнение, приводят же их в исполнение до тех пор, пока законы эти для них выгодны, когда же законы эти становятся невыгодны им, они придумывают новые, такие, какие им нужно».

По факту Толстой безусловно прав – эти мысли чрезвычайно актуальны и теперь. Если продолжить его мысль, то следует признать, что и религия в той форме, в какой она дошла до наших дней (храмы, поповские проповеди и песнопения) тоже придумана власть имущими для того, чтобы защитить себя от насилия черни, обеспечить её повиновение. Но одно дело отвергать церковь – многим людям она просто не нужна. Другое дело – отвергать государство, основой которого являются законы, т.е. право. Наивно и глупо верить в то, что люди в ближайшей перспективе смогут обойтись без государства. И снова – что же Толстой предлагает нам взамен?

«Самые первые, невысокие требования нравственности, не говоря уже о любви, состоят в том, чтобы не делать другому, чего не хочешь, чтоб тебе делали, сострадать бедному, голодному, прощать обиды, не грабить людей, не присваивать одним людям того, на что другие имеют одинаковое с ними право, вообще не делать того, что сознаётся злом всяким неиспорченным разумным человеком».

Прекрасно сказано! Однако наивно и глупо верить в то, что люди, живущие на планете Земля, смогут между собой договориться и будут жить в некой общине (христианской, исламской, коммунистической или либеральной), согласовывая все свои поступки с нормами общепринятой морали, основанной на десяти Христовых заповедях. И кто же будет следить за соблюдением этих заповедей? Видимо, сами люди – больше некому. И как же они будут наказывать тех, кто нарушил закон – побивать камнями или отправлять на перевоспитание в трудовые лагеря? Значит, потребуется ещё несколько законов – о том, что считать преступлением, как за это наказывать и т.д. и т.п. И снова приходим к некоему подобию государства и к необходимости насилия.

А вот мнение Корнея Чуковского, которое в 1905 году он изложил в статье «Толстой и интеллигенция»:

«Толстой – это Левин, это Нехлюдов, он искатель, – он выразитель того самого духа, который живёт в наших раскольниках, хлыстах, духоборах, – искатель и потенциальный фанатик того, что он найдёт. Он всегда слишком даже прямолинейно отвергал старых своих богов во имя новой правды, нового добра, – отвергал всё, что шло наперекор этой новой правде».

На самом деле, Толстой этой правды так и не нашёл – вместо неё ему была дана только иллюзия, иллюзия постижения истины, но это на какое-то время обеспечило ему душевный покой. Стремление к душевному равновесию определяло многие поступки Толстого. Ради этого он отказался от роскоши и привычных удобств, которые являются неотъемлемой частью существования богатого помещика. Толстой переписал всё своё состояние на детей и жену, а затем решил отказаться от прав на свои литературные произведения – на те из них, которые написаны после 1881 года, когда и пришла ему в голову такая мысль. Но в чём причина столь радикальных решений?

Судя по всему, Толстой понял, что не в состоянии изменить мир с помощью своих литературных произведений. Возможно, писал не так и не о том, однако теперь уже нет сил, чтобы написать нечто грандиозное, помимо наставлений, проповедей и пророчеств. Признаться в поражении нельзя. Однако попытка раздать крестьянам землю и отказаться от владения своим имуществом – это и есть признание поражения. Потому что ничего таким образом невозможно изменить, разве что на время успокоить совесть и обрести покой. Если и эта попытка будет неудачной, тогда – бежать! Он начал готовить свой побег ещё в 1897 году, позже передумал, а реализовал последнюю мечту только в 1910 году.

Глава 4. Женская логика, или издержки воспитания

Из воспоминаний Татьяны Львовны Сухотиной-Толстой, старшей дочери Льва Николаевича:

«Трём людям я особенно благодарна за своё детство. Отцу, руководившему нашей жизнью и поставившему нас в те условия, в которых мы выросли. Матери, в этих условиях украсившей нам жизнь всеми теми способами, которые были ей доступны, и – Ханне, нашей английской воспитательнице».

Насколько обоснована благодарность отцу – в этом придётся разбираться, поскольку в тексте воспоминаний и в дневниках Татьяны Львовны есть противоречивые признания на этот счёт. Надо сказать, что первая книга воспоминаний, посвящённая детским годам, малосодержательна – длиннющий текст с массой ничего не значащих деталей. Но это вполне естественно, поскольку свои впечатления дочь Толстого стала записывать с четырнадцати лет, когда трудно ожидать от автора глубокомысленных выводов и скрупулёзного анализа собственных поступков, не говоря уже о справедливой оценке поведения окружающих людей. Работая над мемуарами, она оставила ранние записи без изменений, что вполне понятно: жизнь взрослого человека не легка, а детство было такое ясное и светлое…

Особый интерес представляют воспоминания Татьяны Львовны о том, как отец готовил своих детей к тому, чтобы противостоять превратностям судьбы:

«Нам, детям, было дано самое тщательное воспитание и образование. В доме жило не менее пяти воспитателей и преподавателей и столько же приезжало на уроки (в том числе и священник). Мы учились: мальчики – шести, а я – пяти языкам, музыке, рисованию, истории, географии, математике, закону божьему. Отец был против поступления в среднюю школу не только дочерей, но и сыновей. В семье чуть ли не с самого рождения первых детей было решено, что когда старший сын – Серёжа – достигнет восемнадцати лет, то мы переедем в Москву, а там Серёжа поступит в университет, а меня, старшую дочь – на полтора года моложе Серёжи – будут вывозить в свет. Всё шло как по писаному».

Пять языков – это уже явный перебор! Знания двух европейских языков, помимо русского, вполне достаточно, чтобы поддержать разговор в приличном обществе или прочитать в оригинале произведения наиболее популярных зарубежных авторов. Если есть намерение сделать карьеру в министерстве иностранных дел, можно было бы расширить список. Сам Лев Николаевич, как говорят, был изрядным полиглотом, однако о карьере дипломата для своих детей вроде бы не помышлял. И тем не менее, им приходилось очень нелегко:

«В то время весь день у нас бывал заполнен уроками. Мы вставали в восемь часов и после утреннего чая садились за уроки. От девяти до двенадцати с перерывом в четверть часа между каждым часом мы занимались с Фёдором Фёдоровичем, с англичанкой и играли на фортепиано. В двенадцать мы завтракали и были свободны до двух часов дня. После этого от двух до пяти опять были уроки с мамá по-французски, по-русски, истории и географии и с папá – по арифметике. В пять часов мы обедали и вечером, от семи до девяти, готовили уроки».

Итого – восьмичасовой «рабочий» день. Не много ли для дворянских недорослей? Разумнее было бы оставить больше времени для чтения книг и спортивных занятий – при тогдашнем уровне медицины закалка и физическая подготовка могли бы уберечь детей от многих бед. Но нет – Льву Николаевичу этого показалось мало, и ко всему прочему добавилась новая «напасть»:

«Вот мы все сидим и пишем дневники: т. е. Илья, я, и мама послала Лёлю [так дома звали Лёву] принести свой. Лёля начал, но у него не идёт, и он бросил».

Толстой считал, что ведение дневников весьма полезно для развития умственных способностей и умения ясно выражать свои мысли – поначалу это был обязательный элемент в его системе образования, но со временем дети к такому занятию явно охладели. Только у Татьяны сохранилась потребность делать записи в дневнике, чтобы хоть как-то привести свои мысли и ощущения в порядок.

В 1888 году Татьяне уже двадцать три года – в этом возрасте многие ровесницы заняты обустройством семейного очага, воспитанием детей, но у неё жизнь складывается по-другому:

«Никогда не надо давать никому читать своего дневника, не перечитывать его самой и никакого значения ему не придавать, потому что пишешь его всегда в самые дурные, грустные минуты, когда чувствуешь себя одинокой и некому пожаловаться. Тогда хоть на бумагу, но надо облегчить себя от своего гнусного настроения, и это удаётся, – сейчас же успокаиваешься».

Примерно то же произошло с её отцом в то время, когда он оказался в клинике Казанского университета, но там было всё куда серьёзнее. Толстой пытался анализировать своё состояние, строил планы, надеясь изменить характер и побороть вредные привычки – его увлекла идея «совершенствования». Однако у женщин всё не так. Как многие девушки, Татьяна мечтала о любви, и вот что она писала за восемь лет до того, как призналась в том, что «одинока и некому пожаловаться»:

«К несчастью, теперь ни в кого не влюблена. Мне этого ужасно не хватает и как-то пусто от этого».

И через два года:

«Мамá мне сказала, что мы зимой поедем в Петербург на неделю… Ведь я там его увижу, но чем это кончится? Самое лучшее было бы, если я его нашла бы по уши влюблённым в кого-нибудь другого: я думаю, это меня бы вылечило».

И ещё чуть позже:

«Вообще нынче такой день, что просто можно с ума сойти от уныния и отчаяния. Мне ещё он так нынче живо вспомнился, и так показалось невероятно, чтобы я его когда-нибудь увидела. Странно, я всегда уверена, что если я только его увижу, то сумею заставить его полюбить меня, даже если он и разлюбил. <…> На меня такое уныние нашло, такое моё положение безвыходное, что просто жить не хочется».

А между тем, выйдя в свет, восемнадцатилетняя Татьяна оказалась в обществе весьма привлекательных молодых мужчин, где пользовалась заслуженным успехом – умна, образованна, общительна и довольно привлекательна. Что ещё требуется, чтобы вскружить голову мужчине? Среди её поклонников были князья Урусов и Мещерский, граф Олсуфьев, граф Капнист. Но вот проходит ещё девять лет, и появляется такая запись в дневнике:

«Меня странная преследует мысль – как кошмар – что я наверное выйду замуж за Стаховича. <…> Я себе постоянно представляю это, и когда думаю об этом, мне это кажется желательным, меня всю захватывает это чувство, сердце колотится и мне стыдно и страшно этого чувства. Но когда я хладнокровно представляю себя женой его, то я прихожу в ужас. Одна церемония свадьбы в его семье чего стоит. Благословения, поздравления и т. д. А потом воспитание детей, различные взгляды на жизнь, на религию, на всё на свете, и, главное, никогда я не могла бы ему вполне верить. Меня последнее время эта мысль мучила чуть ли не до сумасшествия».

Странные мысли! То ли Татьяна боится неизвестности, которая ожидает её за пределами привычного семейного круга. То ли придумывает отговорки, не решаясь кардинально изменить свою жизнь. Пожалуй, основная причина в том, что не смогла полюбить. Молодость уходит и потому следует поторопиться, но если нет любви, нужна хотя бы вера. А что делать, если веры нет?

Лев Николаевич предвидел подобную ситуацию, когда писал письмо своей двоюродной тётке Александре Андреевне Толстой, камер-фрейлине русского императорского двора:

«Таня – 8 лет. Все говорят, что она похожа на Соню, и я верю этому, хотя это также хорошо, но верю потому, что это очевидно. <…> Она не очень умна. Она не любит работать умом, но механизм головы хороший. Она будет женщина прекрасная, если бог даст мужа. И вот, готов дать премию огромную тому, кто из неё сделает новую женщину».

Ждать пришлось довольно долго – старшая дочь Толстого вышла замуж, когда ей исполнилось тридцать пять лет. Но почему так поздно? Возможно, всему виной неразделённая любовь ещё в ранней юности, однако не исключено, что были куда более веские причины.

Видимо, и сама Татьяна Львовна была не в состоянии этого понять:

«Я всю жизнь была кокеткой и всю жизнь боролась с этим. <…> Иногда я жалею о том, что я так боролась с этим. Зачем? Но как только простое кокетство начинает переходить в более серьёзное чувство, то я опять это беспощадно ломаю и прекращаю. <…> Мне жаль того, что я совсем потеряла то страстное желание остаться девушкой, которое было последние года и особенно было сильно после "Крейцеровой сонаты"».

Так вот, оказывается, в чём дело! Авторитет знаменитого отца, его наставления и проповеди, его идеи, выраженные в литературной форме – всё это привело к тому, что жизнь Татьяны была сломана. Она всё время шла за своим отцом, как заворожённая, не понимая, зачем и почему. Прозрение наступит у неё гораздо позже.

А между тем, прежние поклонники уже остепенились, и будущего мужа пришлось искать среди женатых мужчин. Сначала возникла взаимная симпатия с одним из сподвижников отца, Евгением Ивановичем Поповым. Но что это за жизнь, если у мужа ни кола, ни двора, а в голове только мысль о всеобщей справедливости? В итоге Татьяна Львовна решила, что «лучше жить свободно и врозь». С Сухотиным так не получилось.

Потомственный дворянин, землевладелец Михаил Сергеевич Сухотин первым браком был женат на фрейлине императорского двора Марии Михайловне Боде-Колычевой. Ко времени знакомства с Татьяной Львовной у него было шестеро детей, ещё не достигших совершеннолетия, так что разрушение такой семьи никак нельзя было оправдать – даже какой-то «неземной» любовью. Объяснение можно найти в дневнике Татьяны Львовны. Вот характерное признание, сделанное в 1890 году:

«Сколько морали я пишу для себя, и как мало она меня совершенствует».

Ну а когда началось серьёзное увлечение Сухотиным, Татьяна Львовна пишет:

«Вчера Маня [сестра] бранила меня за Сухотина. Говорила, что в Москве о нас сплетничают. Мне всё равно. Маня предупреждала меня против него, но и это бесполезно».

Бесполезно ещё и потому, что всё началось гораздо раньше, чем возникли эти сплетни:

«Я влюбилась в Сухотина, и так остро, как, пожалуй, никогда ещё не влюблялась. Я всегда чувствовала эту возможность с того дня, как я его видела у Дьяковых почти мальчиком, а я была почти ребенком. С тех пор всякий раз, как он был ко мне особенно ласков или когда другие говорили мне, что он любит меня, – меня это волновало и радовало. Но не было <…> ревности, не было потребности его присутствия или писем. И вдруг <…> всё это выползло наружу во всем своём безобразии».

Детская любовь – это вполне возможно. Но вот что удивляет – при разнице в четырнадцать лет в каком же возрасте была Татьяна, если называет Михаила мальчиком? Влюбилась, не вылезая из пелёнок? Скорее всего, она это придумала только для того, чтобы уверить себя в сильном, постоянном чувстве, чтобы не позволить себе отступить на этот раз. И ещё – она сознаёт, что это безобразно. Что безобразного в любви? Татьяне совестно, что придётся разрушать семью:

«Я свою жизнь испортила, загрязнила и бесповоротно загрязнила. <…> Мне стыдно перед его женой, перед его детьми, – хотя он и говорит, что я ничего у них не отнимаю, и хотя я знаю, что жена давно не любит и что жить с ней – это трудный подвиг».

«Не любит», «жизнь с ней – подвиг». Понятно, что Михаил Сергеевич пытался оправдать своё намерение уйти из семьи, но можно ли доверять его признаниям? Однако, что поделаешь, если очень хочется поверить? Ситуация банальная, и нет смысла долго рассуждать на эту тему, тем более что прошло три года, и всё благополучно разрешилось – Татьяна Львовна вышла замуж за Сухотина. А как же шестеро брошенных детей – не снились по ночам?

Возможно, на характер одного из сыновей уход отца мог повлиять не лучшим образом. Сергей Сухотин, поручик царской армии, после ранения служивший в Военном министерстве, был привлечён князем Юсуповым к заговору с целью убийства Григория Распутина – это случилось в конце декабря 1916 года. А в следующем году всё переменилось. Вот как описывает это время Татьяна Александровна Аксакова-Сиверс:

«Как только разразилась революция, все Толстые устремились под охранительный кров Ясной Поляны. Среди "устремившихся" был и пасынок Татьяны Львовны, Сергей Михайлович Сухотин. В ранней юности он был женат на известной пианистке Ирине Энери (Горяиновой), с 12 лет выступавшей на концертной эстраде в качестве вундеркинда, и имел от неё дочь Наташу. Через год Ирина Энери покинула семью и уехала за границу, Сухотин же в Ясной Поляне женился на совсем юной дочери Андрея Львовича [Толстого] – Соне. Далее произошло нечто неожиданное: вскоре после свадьбы Сухотина разбил паралич».

Позже при содействии князя Юсупова его перевезли в Париж, однако он умер, так и не узнав, кто и за что его так наказал. Одно следует признать – близость к семье Толстых не пошла ему на пользу.

Куда важнее попытаться ответить на вопрос: какую пользу принесло Татьяне Львовне столь длительное пребывание в семье Толстых – ведь замуж она вышла только в возрасте тридцати пяти лет? Тут самое время обратиться к её воспоминаниям о детских увлечениях:

«Я начала рисовать. Толчком к этому послужил приезд художника Крамского, которому был заказан портрет папá Третьяковым, владельцем картинной галереи в Москве. <…> Папá съездил в Тулу и сговорился с учителем рисования реального училища, чтобы он два раза в неделю приезжал в Ясную Поляну и давал мне уроки. У мальчиков было слишком много уроков, чтобы принять участие ещё в моих уроках рисования».

Сначала был учитель Симоненко, от которого было мало проку, затем учитель Баранов научил «писать масляными красками с натуры». Потом отец повёз Татьяну в Училище ваяния и зодчества к художнику Василию Перову, который заявил: если она сумеет забыть всё то, чему её учили, тогда может выйти толк, так как «способности у неё большие». Как же он это определил? Вероятно, исходил из того, что дочь Толстого не может быть абсолютно бесталанной.

На самом деле, для того, чтобы стать художником-любителем, не нужны учителя – посещение картинных галерей вполне способно заменить собой наставления преподавателей. Свой стиль в живописи следует искать самостоятельно. Другое дело, если решил стать профессионалом – тогда приходится осваивать классическую технику письма, чтобы в итоге стать, по существу, ремесленником. Но тут ситуация иная – все стараются Толстому угодить. Не только Перов, даже Илья Репин и Леонид Пастернак отдают должное старанию юной ученицы. Вот и художник Николай Ге пишет письма, в которых для постижения премудростей создания композиции в картине рекомендует «вылепливать в маленьком виде фигуры из воска или глины». Татьяна сетует в дневнике:

«Сейчас дедушка Ге сказал, показывая на меня пальцем: "Я мало встречал таких одарённых людей, как она. Такие громадные дарования и, если бы прибавить к ним любовь и накопление наблюдений, это вышло бы ужас что такое". А вместе с тем из меня ничего не выходит. Я иногда думаю, что это от недостатка поощрения. Вот дедушка сказал такие слова, и у меня сейчас же дух поднялся и хочется что-нибудь делать».

Скорее всего, «ужас что такое» – это точно сказано. Четверо маститых живописцев, не считая Симоненко и Баранова, тянут-потянут, но никак не могут ни своими советами, ни комплиментами сделать из неё художницу. И временами у Татьяны возникает прозрение:

«Какой злодей сказал, что у меня способности к рисованию! Зачем я так много труда и старания трачу на то, чтобы учиться, когда ничего из моего рисования не выйдет?»

Училище Татьяна всё-таки закончила, что позволяло ей более или менее квалифицированно судить о чужих работах, коль скоро самой похвастать нечем. В 1894 году она отправилась в Париж, чтобы ухаживать за братом Лёвой, который находился на грани сумасшествия. Ей удалось посетить несколько картинных галерей, где выставлялись импрессионисты, и вот что она написала в дневнике:

«На выставке продажных картин тоже пропасть народу. Но что за картины! Всё это безумное, бессмысленное искание чего-нибудь нового, и только два-три пейзажа немного передают природу, а остальные – лубочные, скверные картины: ярко-зеленые деревья, обведённые широким черным контуром, невероятно синее небо и красные крыши. А лица! Это невероятно! Меня это возмущает, смущает, поражает, приводит в недоумение. Я смотрю во все глаза, думаю во все мозги, стараюсь что-нибудь найти, понять, но ничего, ничего. Конец миру пришел».

Конечно, для неподготовленного зрителя Ван-Гог и Сезанн – это слишком сложно. Татьяна привыкла смотреть на жизнь глазами своего отца, ну а живопись оценивала, доверяясь профессионализму Ильи Репина и Николая Ге. В то время импрессионизм для россиян был ещё диковинкой, поэтому недоумение Татьяны Львовны вполне закономерно.

Потребовалось ещё два года, чтобы она смогла хоть в чём-то разобраться:

«В Ясной читали вслух "Дворянское гнездо", встречающиеся там несколько раз подробные биографии героев и их отцов и дедов навели меня на мысль о том, что импрессионисты правы, говоря, что надо передавать только своё впечатление и что такие тургеневские биографии грешат против искусства тем, что художник говорит о том, что знает, а не о том, что он видел. Импрессионизм уничтожил это, и это важный шаг в искусстве. Как в живописи нельзя вырисовывать всякую ресницу, хотя знаешь, что она есть, так и в литературе незачем описывать каждое лицо, его жизнь, его родственников и т. д. Сказанная характерная для него фраза гораздо ярче даст понятие о нем, чем все эти описания».

Справедливости ради следует признать, что в романе «Война и мир» тоже можно обнаружить множество необязательных подробностей – в описании внешности, убранства комнат и т.п. Вряд ли все приведённые автором детали могли прибавить что-то весьма существенное к образу героя, и художник-импрессионист наверняка опустил бы это за ненадобностью. Так что упрёк Татьяны Львовны в адрес Тургенева можно переадресовать её отцу. Неужто дочь разочаровалась не только в его проповедях, но и в произведениях признанного классика?

А ведь прежде Татьяна Львовна почти во всём равнялась на отца:

«Папá сегодня сказал хорошую вещь (это совсем некстати, но напишу, чтобы не забыть): что если бы люди перестали судить и наказывать, то все усилия, которые теперь тратятся на это, употребились бы на то, чтобы нравственно воздействовать на людей, и, наверное, это было бы успешнее. Разумеется, это справедливо: разве наказания могут исправить человека? Мне так ясно, что это невозможно, что я удивляюсь тем, которые этого не видят».

Странно, что ни Лев Толстой, ни его дочь так и не смогли понять, в чём смысл наказания: потенциальный преступник должен задуматься о том, что ему грозит в том случае, если он нарушит закон. Это один из самых эффективных способов воздействия на людей – ничего лучше так и не придумали. Однако влияние отца настолько велико, что дочь не смеет сомневаться в справедливости его суждений, только иногда невольно признаётся в том, что не имеет собственного мнения:

«Учение мне набило такую оскомину, которая скоро не пройдёт и которая сделала то, что, отдыхая от неё, я совершенно отвыкла сосредоточиваться и работать умом».

Скорее всего, дело не только в усталости от учения. Причина проще – постоянные наставления отучили Татьяну делать выводы самостоятельно.

Осенью 1891 года, когда в Поволжье начался голод, Евгений Иванович Попов сообщил в письме о том, что, по мнению голодающих, «хлеба много, но весь заперт у купцов», которые надеются продать его позже со значительной выгодой. Странно, что это письмо не вызвало у Татьяны Львовны ненависти к тем купцам – она же мечтала «жить для других», а тут столь явная несправедливость, граничащая с преступлением. Конечно, и отец, и Татьяна, и брат Лёва в меру сил помогали голодающим, однако они не способны были что-то в корне изменить. Поэтому в воспоминаниях Татьяны возникает трагический мотив:

«В ранней молодости чувствуешь себя всесильной и в своей гордой самонадеянности не хочешь ничьих советов и указаний, хочешь всё решить самостоятельно. Не хочется верить в то, что человеческий разум ограничен, а в конце концов упираешься в непроходимую стену и приходишь в отчаяние, ищешь, не веря в то, чтобы не было ответов на поставленные вопросы… А когда убеждаешься в этом, теряешь всякую охоту продолжать эту нелепую жизнь, смысла которой не видишь. Приходит мысль о самоубийстве».

Что толку от «набившего оскомину учения», если потеряна вера в возможности человеческого разума? А началось всё с того, что сам Лев Николаевич, глава большого семейства, усомнился в правильности избранного им пути. Успешный писатель, владелец поместий, учитель и наставник для своих детей решил изменить собственную жизнь – отказаться от владения землёй, «раздать всё состояние и идти крестьянствовать». А что же дети – им-то как жить? Татьяна Львовна пишет в своих воспоминаниях, что «дети, видя, что отец перестал ими руководить, вышли из повиновения». Видимо, этим обстоятельством можно объяснить то, как неудачно сложилась жизнь у Лёвы и Ильи. Напротив, Татьяна попыталась встать на сторону отца, после дележа собственности с энтузиазмом взялась за управление своим хозяйством – отдала мужикам пахотную землю и леса:

«Но вскоре они [крестьяне] увидали, что я не только не требую с них денег, но даже не контролирую их взносов. Когда они в этом убедились, они перестали платить арендную плату и стали пользоваться землёй даром. Некоторые крестьяне стали даже спекулировать землёй, получая её даром и сдавая соседям за плату. Ко мне стали поступать жалобы, сплетни, доносы».

Так нелепо закончилось увлечение Татьяны Львовны системой американского реформатора Генри Джорджа, который проповедовал идеи, согласно которым каждый труженик должен владеть созданным им продуктом, ну а земля должна принадлежать всему человечеству, причём разделить её нужно в равной степени между людьми. Поначалу Татьяна Львовна была в восторге от «ясной справедливости этого гениального учения», но жизнь показала, что гладко бывает только на бумаге.

После замужества жизнь постепенно наладилась, более того, «сложилась неожиданно и незаслуженно счастливо». Так продолжалось четырнадцать лет, до смерти мужа, а после революции Татьяна Львовна вместе с дочерью перебралась в Италию, где юная Татьяна вышла замуж за Леонардо Альбертини.

Понятно, что негоже было русской графине выходить замуж за простолюдина, тем более что в Италии в то время было немало титулованных особ. Толстые отыскали себе предка в XIV веке – Индрис якобы прибыл в Чернигов из Германии. А вот Альбертини больше повезло – они связывают свой род с неким Хильдебрандом, предположительно родом из Саксонии, который жил в XI веке. Потомок Хильдебранда по имени Убертино сражался в войске Карла I Анжуйского и за проявленную доблесть получил обширные земли в Нола, неподалёку от Неаполя, а вместе с ними и титул графа. В Нола сохранилась часовня Альбертини, построенная в XVI веке при церкви Сан-Бьяджо, где под барельефом «Поклонение волхвов» размещена статуя храброго рыцаря дона Фабрицио Альбертини.

Один из потомков рыцаря, Луиджи Альбертини, не владел ни землями, ни поместьями. Он начал курьеру журналиста в туринской газете «Стампа», а в 1896 году был представлен совладельцу «Коррьере делла сера». В том же году в качестве корреспондента этой газеты Альбертини отправился в Россию на коронацию Николая II. Эта командировка стала переломной в его карьере – вскоре он стал секретарём редакции, а затем по решению владельцев газеты был назначен её главным редактором. Благодаря Альбертини «Коррьере делла сера» увеличила свой тираж до одного миллиона читателей и стала самым влиятельным печатным органом в Италии. Желая не допустить переход Альбертини в другую газету, владельцы выделили ему часть акций, а в 1914 году он был избран в Сенат.

С приходом к власти Бенито Муссолини газета заняла критическую позицию по отношению к методам его правления, и в 1925 году Альбертини был смещён со своего поста. Его сын Леонардо, юрист по образованию, ничем себя не проявил, разве что взял в жёны эмигрантку из России. Возможно, на этот выбор повлияла поездка его отца на коронацию Николая II, с чего и началась его успешная карьера.

В семье Альбертини старшая дочь Льва Николаевича прожила остаток жизни, изредка помогая родственникам – брат Лёва оказывался в роли приживалы, если не находил иных средств к существованию.

Но самое главное событие, некий переворот в её сознании случился через год после смерти отца. Вот что Татьяна Львовна записала в дневнике:

«Как странно! На 47-м году я чувствую, что я начинаю мыслить. Чувствую, что как плуг углубляется и выворачивает свежие сырые комья земли, так и мысль врезывается в почти девственный до сих пор разум и выворачивает его. Дай Бог, чтобы так продолжалось, и пахота была бы закончена и привела бы к какой-нибудь оконченной жатве: для себя или других, это безразлично. Смерть отца сделала то, что я сошла с помочей и пришлось идти одной».

Глава 5. Не сотвори себе кумира

Младшая дочь Льва Николаевича Толстого оказалась самой успешным и плодовитым мемуаристом среди всех его детей и ближайших родственников. Причина популярности воспоминаний Александры Львовны в том, что она с пятнадцати лет стала помощницей отца и оставалась верна ему в самые трудные дни – и когда в семье возник конфликт из-за дележа собственности и прав на издание сочинений Льва Толстого, и когда он решил окончательно уйти из дома. Надо также иметь в виду, что у Александры Львовны не было ни мужа, ни детей, так что она могла посвятить всё своё время составлению беллетризованного описания и тех событий, которые происходили в семье Толстых, и того, что пришлось ей пережить при советской власти.

Воспоминания Александры Львовны сначала были опубликованы в Японии, куда она в 1929 году отправилась для чтения лекций об отце по приглашению тамошних «толстовцев», а после переезда в США появились новые возможности. Вот как Александра Львовна комментировала свой успех в 1931 году:

«Я была очень счастлива, когда мои тюремные рассказы <…> появились в "Пикториал Ревью". Йель Юниверсити Пресс приняло к печати мою книгу "Жизнь с отцом". Книга эта впервые была напечатана в Японии, и теперь она должна была появиться на нескольких языках и по-русски – в журнале "Современные записки" и в "Последних новостях", издававшихся в Париже».

Газета «Последние новости» в те годы была весьма популярна среди русских эмигрантов. Видимо, поэтому брат Лёва обратил внимание на публикацию воспоминаний сестры: в письме брату Сергею он отреагировал на её успех весьма своеобразно:

«Написал вторую книгу об отце и его учении. Книга появится по-французски в сентябре, и я надеюсь её продать в другие страны. Она тебе не понравится. Всё же она лучше тех скандальных воспоминаний, которые сейчас печатает наша сестра Александра в парижских "Последних новостях". Её бестактность и грубость всех поголовно здесь возмущает. Я послал один из этих фельетонов брату Илье в Америку, прося его не позволить Саше говорить и писать так в Америке, куда она, кажется, уехала из Японии июля 16-ro».

Тут возникает вполне резонный вопрос: почему Лёва так разозлился, прочитав мемуары своей сестры? Конечно, следует иметь в виду, что он давно уже выступал с критикой «философского учения» отца, в то время как Александра была преданной сторонницей этого учения. Но подобные разногласия никак не могли вызвать столь яростного возмущения. Так в чём же дело?

Для того чтобы решить эту загадку, необходимо обратиться к детству Сашеньки, а начать придётся с отрывка из её воспоминаний:

«То, что отец считал образование необходимым для каждого человека и сам до конца дней старался пополнить свои знания, мы пропускали мимо ушей, улавливая лишь, что он был против ученья. То, что мамá говорила о необходимости иметь много денег, чтобы хорошо одеваться, держать лошадей, устраивать приёмы и балы, вкусно есть, нам нравилось. Но её требования работать и кончать учебные заведения были уже неприятны».

В этих словах нет ничего удивительного – в своём отношении к учёбе, особенно в начальных классах школы, почти все дети одинаковы. Ну а потом прилежание, упорство и увлечённость интересным предметом могут дать позитивный результат.

Другое дело, если в организме ребёнка есть некая патология, которая вызывает трудности в усвоении предметов. Для этих детей уже в советское время создавали специальные школы, где обучали по облегчённой программе, которая не вызывала у них трудностей. Однако бывает и так, что человек вполне здоров, но по складу своего ума ещё не готов к восприятию большого объёма знаний или сложного предмета. Причиной может быть и врождённая лень, и недостатки воспитания. Видимо, нечто подобное произошло и с Сашей:

«Меня с десяти лет учили: английскому, немецкому, французскому языкам, музыке, рисованию. Я занималась каждый день с 9 до 12, потом бывал перерыв на завтрак и прогулку, а затем с двух до шести. Вечером после обеда я готовила уроки. Воспринять такое количество знаний я была не в состоянии».

Что ж, по прошествии многих лет можно позволить себе столь откровенное признание. Казалось бы Сашенька учению должна была предпочесть возню с куклами, однако это не так:

«Училась я неохотно и плохо, главным моим интересом были лошади, игры и спорт…»

Что ж, пусть будут не куклы, а лошади и спорт – вполне допустимые увлечения для юной дочери состоятельного аристократа. А впереди у неё – первый выход в свет, сватовство какого-нибудь князя или графа, замужество, рождение детей и жизнь в роскоши то ли в Москве, то ли в загородном поместье. Было бы странно, если бы Сашенька взялась изучать разные науки – какой прок от подобных занятий, если у папá солидный счёт в банке, да и земельные угодья приносят значительный доход? Но при таких примитивных увлечениях и весьма прохладном отношении к учёбе можно ли ожидать, что Александра поймёт основные положения учения отца, и самое главное – сможет критически их переосмыслить и при необходимости что-то изменить? Нет, Александра просто верила – верила в отца, верила в его учение, верила в то, что отец при любых обстоятельствах будет прав.

Как все девушки её возраста, Сашенька жаждала любви, но тут возникло обстоятельство, которое стало непреодолимой преградой между ней и её поклонниками:

«Мне было шестнадцать лет, когда отец прочитал письмо моего друга, тульского гимназиста, и запретил мне с ним переписываться. Я стояла в своей комнате растерянная, сконфуженная с письмом в руках и пыталась объяснить отцу, что у меня с гимназистом прекрасные, чистые отношения, ничего больше. Отец с досадой перебил меня:

– Ни к чему это, – сказал он, не глядя на меня, – ни к чему! Сообщи ему, чтобы он больше не писал тебе!»

И в самом деле, тут впору не только растеряться, но и спросить – если не отца, то самою себя: какой вред и кому может нанести это письмо? Оказалось, что Лев Николаевич прочитал кое-что предосудительное между строк:

«Отец заметил в письме нечто, переходящее в более нежные чувства, чем дружба. Я же об этом не думала, все моё внимание было направлено на то, чтобы обратить в толстовство зараженного социализмом юношу».

Если запрет отца на переписку с гимназистом вызывает удивление, то предложенное Александрой оправдание своего поступка кажется надуманным. Трудно поверить, что цель переписки состояла только в увеличении числа сторонников учения отца, к тому же идеология социалистов вряд ли была доступна пониманию девицы её возраста.

Пожалуй, в этом деле стоит разобраться, тем более что и сама Александра пыталась анализировать поведение отца:

«Ещё когда сёстры не были замужем, я замечала, как мучительно страдал отец, когда кто-нибудь за ними ухаживал. Помимо воли, он ревниво следил за всеми их движениями, вслушивался в интонации голоса, ловя в них кокетливые нотки. Иногда он с трудом сохранял спокойную вежливость с молодыми людьми, иногда, наоборот, делался с ними преувеличенно любезным, как бы подчеркивая этим недопустимость малейшей близости с его дочерьми».

Проще всего было бы свести всё к сексологии – если мужчина не получает удовлетворения от физической близости с женой и не имеет возможности завести себе любовницу, у него может возникнуть неосознанное влечение к дочери. Это чувство может стать и ответом на проявление комплекса Электры со стороны ребёнка. Тогда любой поклонник дочери становится для отца соперником, и ничего другого не остаётся, как избавиться от него под каким-нибудь предлогом – иначе «мучительных страданий» невозможно избежать.

На самом деле вряд ли стоит привлекать подобные теории для объяснения семейных отношений в добропорядочной семье. Но если возникает серьёзный конфликт между отцом и матерью, тогда критическая ситуация заставляет ребёнка сделать выбор. Его подсказывает инстинкт продолжения рода, который основан на влечении противоположных полов – сын защищает мать, а дочь встаёт на сторону отца. Конечно, лучше всего было бы попытаться помирить родителей, однако не всякому сыну или дочери такая задача оказывается по силам даже в зрелом возрасте.

У Александры есть своё объяснение, основанное на признании отца:

«Мне думается, в чувствах отца были и ревность, и боязнь потерять дочерей, а главное – боязнь нечистого.

– Я сам был молод, – говорил он, – знаю, как отвратительно, мерзко бывает проявление страсти».

Иными словами, Лев Николаевич пытается судить о людях по себе – он ставит себя на место поклонника одной из дочерей, и понимает, что не удержался бы… Что он понимает под словом «мерзость» – это вряд ли стоит объяснять, поскольку здесь возможны варианты. Казалось бы, опасения отца понятны, но вряд ли его поведение можно этим оправдать. Не исключено, что по его вине старшая дочь засиделась в девках до тридцати пяти лет – её сомнения в очередном поклоннике не могли возникнуть сами собой, без чьей-либо подсказки. Однако Татьяна в своих воспоминаниях не так откровенно обсуждает отношения с отцом, как младшая сестра, поэтому делать однозначные выводы не стоит.

Тем не менее, несмотря на странную опеку со стороны отца, и Маша, и Татьяна вышли замуж. Только Александра всё своё внимание, все свои интересы сосредоточила на нём:

«Я всячески старалась избегать молодых людей, никогда не оставаясь с ними наедине из страха вызвать беспокойство в отце».

И всё же, есть что-то странное и в её привязанности к отцу, и в том, что её воспоминания не содержат и намёка на любовные отношения с мужчинами даже в зрелом возрасте. Это тем более удивительно, что описания припадков матери полны таких подробностей, которые могут «украсить» любой роман или даже сценарий триллера, но вряд ли уместны в семейных мемуарах.

Ещё труднее объяснить признания Александры, изложенные в разделе «Непонятное»:

«Я <…> презирала духи, как вообще презирала всякие принадлежности дамского туалета, мне гораздо больше нравились перочинные ножи, пилки, буравчики. <…> Помню, какое было для меня мученье, когда мамá заставляла меня носить корсет…»

Ну, это ещё полбеды, так же как и нежность по отношению к сёстрам:

«Чаще всего я испытывала приливы нежности к своим сестрам, но никогда не смела этого высказывать. Они и не подозревали, что лаской могли сделать со мной всё, что хотели…»

А далее – об отношении к посторонней женщине:

«Ко мне ходила учительница <…> Она была милая, добрая и очень застенчивая, что меня особенно к ней притягивало. <…> Мне нравилась её наружность: <…> я украдкой любовалась ею. Я её любила, с волнением ждала её прихода, мне хотелось как-нибудь выразить ей свои чувства. <…> Мне делалось жарко, я не могла вымолвить ни слова. <…> Когда она уходила, я бросалась на кровать и горько плакала».

Такие чувства можно было бы объяснить недостатком материнской любви – именно поэтому в одиннадцатилетнем возрасте Саша вообразила, что она не родная дочь, а приёмыш. Однако за детские шалости Саше доставалось от матери не больше, чем другим, а что касается других дочерей, то Маша больше подходила на роль нелюбимой дочери. Возможно, по этой причине Маша сблизилась с отцом, что, впрочем, не помешало ей выйти замуж в возрасте двадцати шести лет.

Судить об отношении Александры к матери довольно трудно, поскольку на тональность воспоминаний повлиял конфликт в семье, ссоры матери с отцом – в шестнадцатилетнем возрасте дочь однозначно приняла сторону отца и никогда ему не изменяла. Даже в воспоминаниях о детских годах чувствуется ироническое отношение к матери:

«Энергия у мамá была громадная. <…> Главным её увлечением была музыка. Мало того, что она часами играла гаммы, экзерсисы Ганона. <…> Она играла пьесы с начала до конца бесконечное число раз, неизменно делая одни и те же ошибки, громко стуча по клавишам плохо гнущимися пальцами».

Причина ссор – странные, труднообъяснимые желания главы семейства. Сначала он хотел всю свою собственность раздать крестьянам, затем сошлись на том, что его состояние будет поделено между женой и детьми. Но этого патриарху показалось мало – он захотел отказаться от прав на свои сочинения, в результате чего семья лишалась значительных доходов. Можно понять возмущение Софьи Андреевны – она родила ему восьмерых детей, не считая тех, что умерли в младенческом возрасте, она вела хозяйство, трудилась над корректурой его романов по ночам. А вместо благодарности – каприз взрослого ребёнка, которому стало недостаточно славы писателя, теперь он вообразил себя мессией, способным привести мир к справедливости и процветанию.

В последние годы семейный конфликт обострился в связи с намерением Толстого составить завещание. Лев Николаевич хотел юридически оформить отказ от авторских прав, а для Софьи Андреевны это словно острый нож – ну как она будет помогать нерадивым детям, если семья лишится доходов от издания произведений всемирно известного писателя?

«Мне легко было не сердиться на мать, когда я чувствовала, что она больна, но когда я видела в ней материальные побуждения, видела, как она боялась завещания, мне трудно было, по примеру отца, добро относиться к ней. Я завидовала сестре Тане. Она была счастливее меня. Она не могла поверить, чтобы матерью руководили какие-либо корыстные цели, она видела в ней нервнобольную, измученную мать, любила и жалела ее. Господи! Если бы я могла – насколько мне было бы легче».

Кто же из сестёр был прав? Уже одно то, что Александра заботу матери о благополучии семьи свела к обыкновенной корысти, говорит о том, что дочь была необъективна при оценке этого конфликта. Она не могла допустить, что великий отец хотя бы в чём-то ошибался – неправы те, кто не принимал его учения, они и заслуживают всяческого порицания.

По словам Александры, ещё одним поводом для скандалов стали дневники отца. Якобы Софья Андреевна опасалась, что муж написал там оскорбительные для неё слова, которые со временем, после опубликования дневников, станут всем известны и нанесут непоправимый ущерб репутации семьи, скажутся на отношении общества и к ней, и к её детям:

«Мамá кричала: "Убьюсь, отравлюсь, если отец не велит отдать мне дневники! Дневники или моя жизнь!"».

Возникает впечатление, что всё это придумано. Словно бы Александра задалась целью непременно доказать, что это мать довела великого отца до смерти, а всему виной её характер:

«Врачи не нашли у матери признаков душевной болезни, но крайнюю истерию, "паранойю". Они советовали во что бы то ни стало разлучить отца с матерью. Но как только они сообщили об этом мамá, поднялась страшная буря, она ни за что не хотела на это согласиться».

Осенью 1910 года Александра на время покинула Ясную Поляну, чтобы не провоцировать семейные скандалы – мать всё время приставала к ней с расспросами: составил ли отец завещание или ещё нет? Спрашивала и о том, где дневники, и требовала их уничтожить. Тем временем здоровье Толстого ухудшалось, приехали дети, и состоялся откровенный разговор, в котором Александра снова обвиняла мать:

«Я рассказала, что уже несколько месяцев наблюдаю, как мать истязает отца, как она всех разогнала, считая, что все люди виноваты, плохи за исключением её, как она добивалась прав, дневников, как заставляла отца с ней сниматься и что ей руководят корыстные цели».

В конце октября Толстой тайно от всех, кроме любимой Александры, покинул дом и уехал в Шамордино, откуда намеревался отправиться в Болгарию или на Кавказ, к своим единомышленникам. Дети снова собрались, чтобы принять какое-то решение. И снова Александра стала обвинять собственную мать:

«И я стала говорить о том, что много, много раз за эти пять месяцев сплошного страдания умоляла их помочь, разлучить, хотя бы на время, родителей, поместить мать в санаторию, и каждый раз они спешили уехать, кто к своей семье, кто к службе. Теперь отец ушёл, и вот, вместо того чтобы радоваться, что он наконец освободился от страданий, они упрекают его и думают только о том, как сделать, чтобы он вернулся и снова принял на себя ярмо».

Но всё напрасно – жаркие споры, взаимные обвинения и поиски приемлемого для всех решения изрядно запоздали. Толстой в дороге простудился, и через несколько дней его не стало. Однако каждый из детей остался при своём мнении относительного того, что произошло в семье. Поэтому и через двадцать лет Лев Львович не мог без возмущения читать воспоминания своей сестры.

Уже по тому, как Александра защищала отца от нападок матери и братьев, Ильи и Льва, можно судить о её характере – это сильная, целеустремлённая натура. Однако Александру невозможно было переубедить, поскольку все её суждения были основаны на вере – вере в величие отца, вере в его учение, вере в Бога. Всё дело в том, что сотворив себе кумира, она обязана была идти до конца, не ведая сомнений.

С началом империалистической войны Александра Львовна записалась в сёстры милосердия. Ухаживая за отцом, она приобрела кое-какой опыт в медицине благодаря советам лечащего врача, поэтому быстро освоила обязанности хирургической сестры в прифронтовом госпитале. Позже она работала в санитарном поезде в ранге уполномоченной Всероссийского Земского союза, а после октябрьского переворота оказалась в Ясной Поляне среди многочисленных родственников, которые съехались туда в надежде как-то пережить тяжёлые времена.

В этих условиях, когда вся страна, весь народ находился на перепутье, интересы Александры Львовны свелись к добыче пропитания для своей родни. В итоге возникла идея издать полное собрание сочинений отца, избавив его рукописи от ошибок и исправлений, навязанных царской цензурой. Несколько лет работы над архивом, при материальной поддержке властей, закончились передачей обработанных материалов в Госиздат.

А в 1920 году Александру Львовну, комиссара Ясной Поляны, арестовали как владелицу конспиративной квартиры, где собирались заговорщики из антисоветского «Тактического центра». Толстая была приговорена к трём годам тюремного заключения, но благодаря уважению к памяти её отца со стороны сокамерниц она преодолела все невзгоды. Пережитое унижение привело к тому, что в 1929 году, воспользовавшись приглашением из Японии от тамошних толстовцев, Александра Львовна навсегда покинула Россию. Уехала она, так и не поняв, «почему же народ избрал коммунистическую власть?». А позже в своих воспоминаниях написала так: «Думаю, что ответ один и Толстой так же на него ответил – отсутствие веры».

В эпилоге романа «Война и мир» есть такая фраза:

«Власть есть совокупность воль масс, перенесенная выраженным или молчаливым согласием на избранных массами правителей».

Толстая объясняла успех большевиков отсутствием у жителей России веры в Бога, веры в магическую силу заповедей Иисуса Христа. Вера людей в то, что новая власть обеспечит им счастливую жизнь, не заслуживала внимания с точки зрения Толстой. Куда важнее для неё то, что многие зажиточные люди лишились своей собственности. Уже оказавшись в Америке, Толстая продолжала выступать с лекциями об отце: «Толстой и русская революция» и т.п. А в 1932 году она обратилась к секретарю организации местных квакеров с просьбой выразить свой протест против «признания советской власти Америкой»:

«Советы много хуже разбойников и грабителей! <…> Большевики являются самыми страшными капиталистами в мире, ибо, ограбив народ, превратив его в нищего, они сосредоточили весь капитал в руках немногих. Они самые крайние консерваторы, потому что они против какого бы то ни было вида свободы. Как я жалею, что моего отца нет в живых! Может быть, люди прислушались бы к его голосу».

Если в царской России лишь немногие поверили в учение Льва Толстого, наивно было ожидать, что в Америке кого-то проймут его слова. Тем более что желание получить максимальную прибыль нередко противоречит Христовым заповедям, а проповедь «непротивления злу» в условиях либеральной экономики – это курам на смех!

Прошло несколько лет, и Александра Львовна снова пишет о грабителях, на этот раз в письме племяннице, Анне Ильиничне Толстой-Поповой:

«Здесь доктора-грабители. Если делать операцию – это 1000-2000 долларов, т. е. для меня разорение. <…> Всё думала об Илье. Лечился, лечился – ничего не помогли, мучили, драли деньги, а всё только воля Божья! <…> Решила, если болезнь придёт, не пойду в госпиталь американский, лучше умирать под забором».

Вот вам и свободная Америка! И куда теперь податься? Ограбили в России, а теперь хотят нажиться на чужом горе даже здесь. Впрочем, Александра Львовна обвиняла только докторов, но не бизнесменов и политиков.

В 1941 году Толстая стала гражданкой США и продолжала обличать советскую власть уже в качестве главы общественного совета при Издательстве имени Чехова и президента Международного Толстовского фонда. Но вот вопрос: открылась ли ей истина или дочь Толстого, верная его заветам, продолжала блуждать в потёмках и верить в иллюзию непротивления злу и всепрощения? Ещё 1930 году, находясь в Японии, она писала Толстой-Поповой:

«Истина – назови её религией, философией, житейской мудростью – всегда проста, она не требует учёности, но вместе с тем, чтобы её найти нужно пройти громадный жизненный путь, как мой отец, промучиться столько, сколько он мучился, изучить все религии мира».

Если человек только верит, не понимая сути того, во что уверовал, не имея аргументов в защиту собственной позиции и не представляя, как воплотить эту премудрость в жизнь, тогда такому человеку можно только посочувствовать.

Глава 6. Трудно быть Львом

Нет сомнений, что четвёртый сын Льва Николаевича, родившийся в 1869 году, был назван в честь отца, к тому времени прославившегося в качестве создателя эпопеи «Война и мир». Вероятно, по замыслу главы семейства Лев Львович должен был продолжить его дело, но вот минуло почти сорок лет, и Лев Николаевич делает такую запись в дневнике:

«Удивительное и жалостливое дело – он страдает завистью ко мне, переходящей в ненависть».

Что же случилось? Почему же «проект» не удался? И почему в книге «Правда об отце и его жизни», изданной в 1923 году, Лев Львович написал:

«Никто не сделал более разрушительной работы ни в одной стране, чем Толстой. <…> Последствия этого влияния были прежде всего достойны сожаления, а кроме того и неудачны».

Понятно, что со своим «учением» Лев Николаевич полез в такие дебри философии и политологии, которые оказались ему не по плечу. Талантливый литератор был не готов к работе, которая предполагает не только глубокие знания, но и аналитический ум, «закалённый» в спорах с оппонентами. Толстой неплохо разбирался в психологии людей – по крайней мере, тех, что стали героями его романов, однако не преуспел в воспитании своих детей. Так можно ли было надеяться на то, что его идеи помогут совершенствованию человеческой природы? Святая обязанность писателя – нести людям разумное и доброе, побуждая их подражать полюбившимся героям. А философия и публицистика – это совсем другое. Уж столько было копий сломано на пути улучшения человеческого общества, но воз поныне там, несмотря на некоторые достижения, прежде всего, в материальной сфере.

Итак, Лев Львович был в какой-то мере прав, но вот вопрос – откуда взялась у него эта чёрная зависть? Логичнее было бы радоваться успехам своего отца, благодарить его за то, что обеспечил семье материальное благополучие, а детям – возможность получить хорошее образование, хотя большинство из них предпочли учиться дома, полагая, что помещику все эти университетские премудрости вовсе ни к чему. Достаточно сказать, что только старший из его сыновей, Сергей, сумел закончить университет.

Впрочем, Лев Николаевич и не настаивал – с университетом и у него в молодые годы возникло взаимное «недопонимание». Вот и Лев Львович университетам был не рад – с причиной этой неприязни, а также с особенностями этого трудного характера придётся разбираться.

Павел Басинский, автор книги «Лев в тени Льва: история любви и ненависти», полагает, что родители совершили ошибку, назвав сына именем знаменитого отца:

«Имя Лев станет тяжёлым наказанием для мальчика, поводом для насмешек ("Как тебя зовут? Ты – Лев Толстой?!") и причиной неисцелимой рефлексии по этому поводу».

Вообще-то, в некоторых русских семьях с давних пор существовала традиция – старшему сыну давали имя отца. Бывало, что сыну тайного советника, церемониймейстера императорского двора за всю свою жизнь так и не удавалось повторить успех своего родителя. Однако зачем же рефлексировать по столь незначительному поводу? Ну пусть всего лишь генерал или действительный статский советник – есть же, чем гордиться. Да и Александр Дюма-сын вроде бы не особенно переживал, хотя, безусловно, завидовал славе своего отца и даже как-то посетовал на то, что любовницы считают его лишь бледной тенью создателя «Трёх мушкетёров», «Королевы Марго» и «Графа Монте-Кристо».

Конечно, следует признать, что знаменитая фамилия обязывает и эта ноша может оказаться непосильной, но в то же время принадлежность к знатному роду, к семье известного писателя даёт немалые преимущества, и надо лишь умело ими пользоваться. Но вот беда – Басинский пишет, что Лев Львович заболел какой-то «неизвестной разрушительной болезнью». С чего бы это? И о какой болезни идёт речь?

Для того, чтобы решить эту загадку, следует учесть, что ещё во время недолго пребывания в гимназии Лёва начал курить, увлекался игрой на скачках. В Ясной поляне его тщательно оберегали от соблазнов взрослой жизни, но, оказавшись без присмотра, благовоспитанный юноша подвергся тлетворному влиянию. По сути, Лев Львович кое в чём повторил ошибки своего отца – во время учёбы в Казанском университете Лев Николаевич пустился во все тяжкие. Впрочем, у юного Лёвы всё ещё было впереди. Учился он плохо, и родители вскоре забрали его из гимназии.

Вот что Софья Андреевна написала в книге «Моя жизнь»:

«После того, как Лев Николаевич взял Лёву из гимназии домой, он пошел к Грингмуту, директору Лицея Цесаревича Николая, и просил его рекомендовать хорошего учителя Лёве и следить за его образованием. Сам Лев Николаевич хотел наблюдать за учением Лёвы и делать ему время от времени экзамены. Грингмут прислал учителя, глупого франта, бывшего лицеиста, который учил очень дурно и больше рассказывал Лёве о своих похождениях».

Вот только этих рассказов не хватало! Как принято говорить в таких случаях, семена разврата попали на хорошо подготовленную почву. Но до поры до времени новые увлечения оставались для семьи тайной за семью печатями, поэтому нет никаких свидетельств, чтобы что-то однозначно утверждать, да и на Лёвины признания не приходится рассчитывать. В книге «Опыт моей жизни» он воздерживается от откровений:

«Я продолжал кое-как учиться в гимназии и, наконец, сделав громадное усилие над собой и стараясь больше уединяться от семьи, – выдержал экзамен зрелости и поступил в Московский университет на медицинский факультет, хотя отец всячески хаял в это время и докторов, и науку».

Видимо, попытки учёных найти средства избавления человека от недугов противоречили основному положению «учения» Толстого – непротивлению злу. Ведь болезнь можно воспринимать как наказание за совершённые грехи. Однако сам Лев Николаевич неоднократно обращался к докторам, хотя доверял лишь Григорию Захарьину – тот обслуживал исключительно богатых клиентов и благодаря этому нажил немалый капитал. Уже одно это внушало уважение, но ещё больше – рекомендации вести здоровый образ жизни и не увлекаться новейшими лекарствами.

Толстой хаял не только науку и докторов – доставалось и бедному Лёве. В письме сыну осенью 1884 года Лев Николаевич писал:

«У тебя убеждений никаких нет и хотя тебе кажется, что ты всё знаешь, ты даже не знаешь, что́ такое – убеждения и какие мои убеждения, хотя ты думаешь, что ты это очень хорошо знаешь».

Увы, Толстой оказался плохим отцом и скверным проповедником – ему удавалось убедить лишь тех, кто этого хотел, кому нужно было уцепиться за соломинку, чтобы окончательно не потеряться в жизни. Лёву эта соломинка не могла спасти, поскольку нелады в семье, частые ссоры между родителями опустили в его глазах авторитет отца, что называется, «ниже плинтуса». Наставников пришлось искать на стороне. Брат Илья в книге «Мои воспоминания» пишет о том, какое участие в воспитании Лёвы принимал брат отца:

«Сергей Николаевич, красавец собой, бывший императорский стрелок, увлекается цыганами, проводит с ними дни и ночи и одно время даже увлекает с собой младшего брата Лёвочку».

Поступив на медицинский факультет, Лёва надеялся получить профессию, но что-то не срослось – сначала возникло желание перевестись на филологический, а затем он на всё махнул рукой. Павел Басинский в своей книге пришёл к категорическому выводу: «Оба Толстые решительно не вписывались в студенческую среду». Здесь явная натяжка, поскольку Лев-старший бросил университет после того, как заразился гонореей, однако верно и то, что оба не видели смысла в том, чтобы протирать на лекциях штаны. Лев Николаевич в итоге всё же взялся за ум, а вот его сыну что-то помешало.

Есть версия, что всему виной участие Льва-младшего в акциях по спасению голодающих – неурожай 1991 года привёл к массовой гибели крестьян в Самарской губернии в 1891-1892 годах. Тогда многие состоятельные люди из дворянских семей пришли на помощь голодающим, устраивая бесплатные столовые, привлекая на помощь врачей. Понятно, что физическая и психологическая нагрузка была слишком велика – Льву-младшему шёл в ту пору 21-й год. Но вот что Софья Андреевна записала в дневнике:

«Случай на станции Богатое. Между окончанием работы на голоде и возвращением в Ясную Поляну со Львом Львовичем случилось событие, обычное для молодого человека, но вовсе не обычное для сына Толстого ввиду того душевного состояния, в котором он тогда находился. Оказавшись 1 июля 1892 года на железнодорожной станции в ожидании поезда на Тулу Лев Львович, выражаясь языком его отца, пал. Говоря определенно, у него была первая плотская связь с женщиной. Случайная, скоропалительная и ни к каким последствиям не приведшая».

В своих воспоминаниях Лев Львович признаётся, что переспал с кухаркой начальника железнодорожной станции:

«Я увидел перед собой лощину, в которой росла густая трава, и быстро сбежал в неё. Она, улыбаясь, бежала рядом со мной, сильная и красивая. Я остановился и бросил её на траву…»

Софья Андреевна утверждала, что всё обошлось без огорчительных последствий, но так ли это? Возможно, Софья Андреевна ни о чём не подозревала, а Лёва предпочёл не говорить. Здесь вот что удивляет: 1 июля Лёва был в прекрасной форме – бегал по траве, у него даже хватило сил, чтобы «пасть» с незнакомой женщиной. А всего через два дня в Ясной Поляне появляется «физический и душевно надломленный» человек, у которого начинается неврастения – Павел Басинский пишет об этом в своей книге.

Скорее всего, кто-то из приятелей просветил Льва-младшего – мол, все эти кухарки на железнодорожных станциях исполняют обязанности проституток, обслуживая всех подряд. Впечатлительный молодой человек мог уверить себя в том, что заболел, опасался последствий и мысленно готовился к самому худшему. По сути, он повторил путь своего отца, если иметь в виду душевные страдания. Только результат был совсем иной: Лев Николаевич стал профессиональным писателем, а Лев Львович так и остался дилетантом. Причина его неудачи в том, что он старался подражать отцу, а для того литературный труд стал единственным выходом из положения, спасением от тяжких дум. Жаль, что Льву-младшему никто не подсказал… Впрочем, маловероятно, чтобы это помогло – принято считать, что талант на детях отдыхает.

Состояние Лёвы нельзя объяснить только усталостью и впечатлениями от страданий голодающих людей. Софья Андреевна вспоминала, как провожали тот ужасный год:

«И вот в то время, как в зале горела ёлка и дети, веселясь, получали свои подарки,  кто-то позвонил, послышались шаги на лестнице, дверь отворилась, и вошел Лёва. Это был не человек, а привидение. Как только я на него взглянула, так и замерла на месте. Всё веселье погасло сразу. Он был худ ужасно. Когда он улыбался, зубы были как-то особенно видны, щёки вваливались и делалось жутко».

Ко всем свалившимся на его голову испытаниям добавилось ещё одно – бросив университет, Лёва должен был либо пойти служить в армию простым солдатом, либо отправиться в тюрьму. Он выбрал вовсе непотребный вариант – пошёл служить, отказавшись принимать присягу. В итоге сына известного писателя пожалели и «списали» ввиду непригодности к военной службе. Позже Лев Львович писал в своих воспоминаниях, что все эти перипетии сказались на здоровье и он «заболел долгой нервно-желудочной болезнью».

В течение трёх лет его пытались вылечить лучшие московские и парижские врачи, но безуспешно – по их мнению, Лёве «грозят или смерть, или сумасшествие». В феврале сестра Татьяна отправилась в Париж, чтобы ухаживать за братом, и вот что она написала в дневнике:

«Лева всё плох и ужасно духом низко пал. Избави бог мне его осуждать: я, может быть, была бы гораздо хуже его; но грустно видеть человека, который так снял с себя всякие нравственные обязательства. Часто он опоминается и старается думать не только о своей болезни, но сейчас же опять в неё погружается».

Какие нравственные обязательства Лев Львович с себя снял – это осталось неизвестно. Можно лишь предполагать, что прогрессирующая болезнь грозила ему полной потерей личности. В Париже за лечение взялся известный психиатр Эдуард Бриссо. В дневнике Татьяны есть фраза, которую она записала после разговора с ним:

«Говорит, что болезнь его вся от нервов, оттого, что он целый день смотрит на язык, щупает живот и смотрит на свои испражнения».

Так и не дождавшись улучшения, Татьяна и Лёва возвратились в Москву, где за него вновь взялись московские врачи. Но своего спасителя Лев-младший нашёл только в Швеции – суть метода доктора Вестерлунда состояла в том, чтобы уговорить пациента заниматься тем делом, которое бы соответствовало его возможностям. Когда-то Льву Николаевичу помогло написание дневников, переросшее в сочинение литературных произведений, ну а Льву Львовичу было предложено занятие попроще – он переплетал книги и вышивал подушечки. Как бы в благодарность за своё спасение недавний пациент женился на дочери Вестерлунда. Впрочем, в книге воспоминаний «Опыт моей жизни» Лев Львович утверждает, что сам справился со своей болезнью:

«Дружба с отцом стоила нам дорого… Я же поплатился долгой и тяжелой болезнью, которую победил только благодаря тому, что навсегда похоронил и осудил толстовское учение, взятое в его целом, и, выбравшись из полудикой, бестолковой России, увидел и понял рациональный и организованный Запад».

Что ж, пусть спасителем будет Запад, тем более, что Швеция в той же стороне, хотя и гораздо севернее Берлина и Парижа.

После отказа Льва Николаевича от собственности в 1892 году и раздела имущества между женой и детьми, Лев-младший мог бы спокойно продолжать свои занятия в Ясной Поляне или в московском доме. Однако если глава семейства сумел добиться выдающихся успехов в литературном творчестве, так почему же его сын должен ограничиться вышиванием подушечек?

Лев Львович вообразил себя писателем. Такому решению вроде бы есть обоснование – как пишет Басинский, «все дети Толстого были литературно талантливыми людьми и оставили после себя наследие в виде дневников и воспоминаний, а также замечательной переписки». Однако грамотность, умение писать длинные письма и вести дневник, связно излагая свои мысли и чувства на бумаге, не имеют никакого отношения к таланту. Это не какой-то божий дар – это естественное свойство, даже обязанность культурного, образованного человека. Следует добавить, что дети Толстого несомненно прочитали его повесть «Детство», что было им вполне по силам, поэтому в воспоминаниях детей заметны тот же стиль изложения и те же интонации.

Вот и Лев Львович, взявшись за перо, решил идти по проторенной дороге. В его автобиографической повести «Яша Полянов» критики обнаружили явное сходство с «Детством» Льва Николаевича. Повесть «Прелюдия Шопена» условно можно назвать перевёрнутой с ног на голову «Крейцеровой сонатой» – в этой повести Лев Львович пытался полемизировать со своим отцом. А в пьесе «Ночи безумные…» Лев-младший использовал сюжет «Анны Карениной», но поменял пол главного героя – тот изменил жене и в результате семейных передряг бросился под поезд.

Софья Андреевна написала в дневнике: «У него не большой талант, а маленький, искренне и наивно». Горький, имевший возможность познакомиться с начинающим писателем, выразился более откровенно:

«Не понравился мне Лев Львович. Глупый он и надутый. Маленькая кометочка, не имеющая своего пути и ещё более ничтожная в свете того солнца, около которого беспутно копошится».

Немудрено, что журналы, наиболее популярные у публики, отказывались печатать произведения Льва Львовича. Но почему же печатали другие? А как не напечатать, если есть возможность возбудить интерес читателей такими, например, словами: «Граф Л. Л. Толстой – сын нашего знаменитого писателя… проповедует совершенно противоположное тому, что проповедовал граф Лев Николаевич…» Похоже, что в те времена читали всё подряд, тем более, если подписано «Толстой», пусть даже написал кто-то из детей Льва Николаевича или дальний родственник.

Помимо романов, повестей и пьес, были опубликованы две книги очерков Льва-младшего, одна из которых посвящена спасению голодающих в Самарской губернии, а другая – впечатлениям от пребывания в Швеции. По крайней мере, здесь было что-то новое и обошлось без заимствований из произведений знаменитого отца. Но в книге о Швеции находим такие откровения:

«Есть что-то роковое в нашем русском просторе, во всём складе жизни нашей, что преждевременно старит, съедает нас, что кладёт ранние морщины на челе и холодную черствость на сердце».

Пожалуй, такой литературный слог сделает честь любому из писателей, хотя не исключено, что написано под влиянием произведений других авторов. Нечто схожее по настроению можно прочитать, например, у Гоголя. А дальше Лев Львович вновь пытается полемизировать с отцом, настаивая на том, что только дворянство, то есть благовоспитанные, образованные люди из высшего сословия, способно изменить жизнь всего народа к лучшему. И это при том, что сам он так и не получил должного образования, бросив занятия в университете.

Война с Японией внесла значительные коррективы в мировоззрение Льва Львовича. «Холодная чёрствость на сердце» не помешала ему написать в одной из статей следующие слова:

«Россия – страна, единственная в мире по своему народу, географии, климату, мощи духовной и умственной, темпераменту, миролюбию, способностям, призванию. России принадлежит будущее земли, несмотря на современные беды».

Последнюю фразу Лев-младший разъяснил в письме Софье Андреевне:

«Прошлой зимой в Египте я говорил моим друзьям-англичанам: "Будьте уверены, не вы, а мы осуществим вашу мечту всемирного владычества"».

Во время русско-японской войны публика с восторгом воспринимала подобные идеи, но после поражения мечты растаяли, как утренний туман, и Льва Львовича снова озаботило положение в своём отечестве. Он пишет государю, напрашиваясь на роль «тайного советника», но ангажемента так и не получил. Расстроенный невниманием монарха, он открыл книжный магазин, затем пытался основать газету, но скоро принял наиважнейшее решение – Лев-младший, не сумев «догнать и перегнать» отца в литературе, решил пойти своим путём. Он отправляется в Париж, чтобы в мастерской Огюста Родена отшлифовать вновь обнаружившийся дар – отныне Лев Львович станет называться скульптором.

Увы, лепка бюстов желанного достатка не принесла, и он снова принялся за пьесы – вне зависимости от их достоинств, успех обеспечивали постановщик и актёры, так что этот ходовой товар успешно распродавался и в столицах, и в провинции. Но тут умер патриарх – в ноябре 1910 года Льва Николаевича не стало. Не было счастья, да несчастье помогло – Лев-младший понял, что можно опять неплохо заработать на популярности Льва-старшего. Уже весной следующего года он отправляется в Америку читать лекции о создателе «Войны и мира». Вот отрывок из его письма Софье Андреевне:

«Здесь очень интересно, и меня носят на руках. Приглашения всюду и ежедневно, в клубы, общества, частные дома».

Лев Львович стал прилично зарабатывать, однако всё равно денег не хватало. Но почему? Причина в том же увлечении, из-за которого Лев-старший в молодые годы оказался по уши в долгах, а Лев-младший подхватил эту «заразу» во время пребывания в гимназии – игра! Только теперь уже не скачки, а бесконечные бдения за карточным столом, когда желание испытать удачу, доказать своё превосходство над другими игроками не позволяет реально посмотреть на вещи. Страсть затмевает глаза, и нет возможности понять, что даже солидный выигрыш – это лишь иллюзия, самообман, который назавтра может обернуться жестоким унижением. Благо, что Лев Львович мог рассчитывать на помощь матери, иначе разорение грозило его собственной семье – жена и пятеро детей могли остаться без средств к существованию.

Судя по всему, он понял, что Великим Львом уже не стать. Раньше пытался доказать отцу, что такая задача вполне по силам, а вот теперь решил брать от жизни всё, что можно и чего нельзя. Сначала бросил жену и с молодой француженкой отправился на Дальний Восток, чтобы потом попасть в Америку. Вскоре Толстой перебирается в Европу, затем возвращается домой, но осенью 1918 года – прощание с Россией и путешествие на Запад в надежде обрести новые иллюзии.

Коль скоро речь заходит об иллюзиях, нельзя не упомянуть филолога Валерию Абросимову, которая немало сил положила для того, чтобы доказать право Льва Львовича Толстого на признание в России не в качестве сына знаменитого писателя, но как фигуру вполне самостоятельную. Валерию Николаевну возмутило содержание книги «Лев в тени Льва…», и вот в интернете появилось «Открытое письмо П.В. Басинскому и его издателям». Там есть такие строки:

«Его опус состоит на 90-95% из заимствований и примитивных, плоских пересказов, оглупляющих и искажающих суть картины. Цели своей он добился: детского писателя, драматурга, публициста, рисовальщика и скульптора Л.Л. Толстого нет и долго ещё не будет в нынешней России… Согласиться с такой трактовкой я не могу».

На самом деле, любой автор имеет право на интерпретацию известных фактов, даже тех, что опубликованы с целью нарисовать иную картину, нежели та, которая больше по душе «интерпретатору». Немало авторов специализировались на том, чтобы приукрасить образ полюбившегося им человека, будь то писатель, военачальник или государственный деятель – особенно этим грешили при Советской власти. Конечно, большинству читателей неприятно было бы узнать, что Михаил Булгаков недолгое время был наркоманом, а Михаил Тухачевский в 20-е годы прошлого столетия менял, как перчатки, и любовниц, и жён. Однако нельзя же всю жизнь пребывать в плену иллюзий.

На склоне лет Лев Львович написал книгу воспоминаний «Опыт моей жизни», в которой попытался подвести некий промежуточный итог, но начал издалека, с «родовых корней»:

«Что может быть важнее для развития жизни личности и народа, сохранения в целости их старинных родовых корней, первые отпрыски которых объединили и создали государство, и что может быть естественнее для человека, как ни почитание этих родов из поколения в поколение в стремлении продолжать их и совершенствовать?»

Желание сохранить в целости родовые корни вызывает уважение. Жаль, что автор не пояснил, как это сделать – если бы нужно было сохранить корни каких-то диковинных растений, то их можно заспиртовать, или засушить, на крайний случай. Но нет, скорее всего, речь идёт о составлении родословной. Тут Лев Львович совсем не оригинален – владельцы дворянских фамилий нередко готовы жизнь положить на то, чтобы доказать себе и окружающим величие их рода и его значительную роль в развитии страны.

С корнями вроде бы разобрались, но как быть с отпрысками, которые каким-то чудом, но неведению или по неосторожности создали целое государство? О чём это и о ком? Оказывается, что российскую монархию создал род Толстых – это какой-то «родо-монархизм», иного слова и не подберёшь:

«Этот род, или "клан, вошедший в жизнь России из глубины веков", в сущности, не род, а целая отдельная, не похожая на других, раса, сохранившая свои особенности и до сих пор. За редкими исключениями Толстые оберегли себя от влияний кровей, которые могли бы значительно видоизменить главные черты их характера, и до 22-го своего поколения остались теми же Толстыми, какими были раньше».

Будучи в здравом уме, такое невозможно написать, даже если очень хочется. Похоже, что Лев Львович начитался сочинений «бесноватого» – именно в «Майн кампф» проповедуются идеи разделения народов на высшую и низшую расы. Толстые в роли «расы господ» – такое ещё никому не приходило в голову. Возможно, Лев Львович имел в виду совсем не то? Но вот читаем в разделе «Интересовавшие меня вопросы»:

«Важнейшим [фактором] надо считать оберегание всех рас от смешения их с другими. Жгучий вопрос дня – еврейский – возник всецело от этой великой ошибки народов… Франция на краю своего исчезновения как раса потому, что громадный процент чужестранной крови низкого качества влился в вены французского народа».

Итак, Лев Львович от «родо-монархизма» докатился до расовой теории национал-социализма. На этом можно было бы поставить точку, но тут, откуда ни возьмись, на сцене появляется «Индрис из "Индроса"» – это новая вариация на тему пращуров. Род Толстых по линии князей Волконских соединился с Рюриковичами, но Льву Львовичу этого показалось мало. Судя по всему, он вознамерился привязать свой род к предкам нынешних шведов, а там недалеко и до родства с Рюриком – согласно норманнской версии, он стал основателем Руси. Если не получится, то есть другой вариант:

«Граф С.М. Толстой-Милославский, занимающийся в настоящее время исследованием происхождения рода Толстых, утверждает, что нашёл документы, по которым можно точно доказать, что Индрис был прямой потомок графа Фландрского, жившего в VIII веке. По этой версии, мы, стало быть, вышли из древней Бельгии или северной Франции».

Словом, куда ни посмотри, всюду найдутся следы пребывания Толстых, и каждый непредубеждённый человек обязан признать ведущую роль этого рода в событиях последних двух тысячелетий на территории Европы.

Однако сколько можно говорить о предках, пора бы рассказать и о себе:

«По моим личным наблюдениям, моя старшая сестра Таня и я, <…> больше взяли умственных особенностей, которые можно назвать внутренним или духовным обликом человека, от отца и его линии. <…> От матери я взял её здравый смысл и верный жизненный инстинкт. От отцовской линии, особенно князя Волконского, его спокойный и здравый ум и гордость вместе с горячностью, хотя во мне сочеталось ещё целое множество других черт, которые я взял от других моих предков, что создало из меня очень сложного и страстного, доброго и злого, слабого и сильного, более дурного, чем хорошего человека».

Хорошо хотя бы то, что готов покаяться. Но почему же линия отца, усиленная линией Волконского, не справилась со своей задачей? «Объединили и создали государство», а в результате на свет явился «более дурной, чем хороший человек». Лев Львович находит огрехи не только в воспитании, но и в самом себе, конкретно – в голове:

«В умственном отношении меня воспитали ещё беднее, чем в духовном… Всё, что преподавалось мне в детстве, не вмещалось в моей голове, и, кроме редких минут удовольствия на уроках русского языка с матерью, все моё умственное воспитание было для меня мучением».

Однако «Толстая голова» на то и существует, чтобы вместить в себя все премудрости воспитания и образования, а также впечатления прожитых лет. Вот ведь в голове Льва Николаевича, по сути, разместились несколько десятков томов его произведений – не обошлось, конечно, без последствий для здоровья, но если бы не досадная простуда, он мог бы дожить и до девяноста лет. Скорее всего, «нервно-желудочная» болезнь, поразившая Льва-младшего в начале 90-х, сказалась на его умственных способностях.

Тут самое время припомнить, что в августе 1918 года Лев Львович основал в Петрограде газету под названием «Весточка», газету «вне политики», и вот что он сообщил своим читателям в самом первом номере:

«Политика – это "ориентация". Ориентация – это сочувствие. Или Сидор и Карп дерутся и я сочувствую или помогаю Карпу, – это политика и "ориентация", но, когда я нe могу сочувствовать в драке ни Сидору, ни Карпу, когда я одинаково доброжелательно, но беспристрастно отношусь к обоим, я – вне политики… Политика – это погода. Земледелец – хозяин не боится её и не боится её и не забывает ради неё о своём плуге и лопате… Он только соображается с ней для своей работы».

Доброжелательное отношение к Сидору и Карпу можно лишь приветствовать, однако вот что невозможно понять – как погода связана с политикой? Вряд ли Толстой начитался Александра Чижевского, который утверждал, что и резкие изменения погоды, и народные восстания в значительной степени обусловлены солнечной активностью. Но как к этому приткнуть «ориентацию», которую Толстой понимает как сочувствие?

Кстати, нечто подобное через много лет говорил другой непризнанный философ, Дмитрий Львович Быков, в эфире радиостанции «Эхо Москвы»:

«Политика – это школа, это воспитание в человеке каких-то важных свойств моральных, социальных. <…> Политика – это свойство отвлечь человека от мысли, что он смертен. Это опыт высшей художественной, политической деятельности, всё, что нас превращает в людей, заставляет нас отойти от животных».

Что же получится, если просуммировать? Политика – это ориентация, погода, школа, свойство, опыт. Можно было бы продолжить, но воспитание не позволяет… Похоже, у некоторых Львовичей это, к сожалению, в крови – судить о том, чего они не в состоянии понять.

Впрочем, нелепые умозаключения – не самый страшный грех, и потому их автор заслуживает некоторого снисхождения. В 1931 году сестра, Татьяна Львовна, писала брату Сергею:

«Он удивительный человек: несомненно, ненормальный и, конечно, очень жалкий. Он, который сумел искалечить свою жизнь так, что хуже нельзя».

Глава 7. Семейный вирус, или особенные люди

Можно только предполагать, какое жизнеописание Льва Николаевича стало бы достоянием общественности, если бы все дети патриарха объединили свои усилия и составили некий согласованный текст. Скорее всего, получилась бы краткая биографическая справка, похожая на ту, что позже появилась в Большой советской энциклопедии. Причина в том, что в своём отношении к отцу дети так и не пришли к единому мнению, но вряд ли можно говорить о двух враждующих лагерях, поскольку всё было куда сложнее. К счастью для исследователей биографии Толстого, каждый из его наследников, переживших своего отца, посчитал необходимым написать личные воспоминания. Единственное исключение – Михаил, который не составил собственного мнения, поскольку в разгар семейных ссор был слишком юн, чтобы всерьёз воспринимать происходившие события.

Итак, вот что написал второй по старшинству сын, Илья, в книге «Мои воспоминания», опубликованной через три года после смерти его отца:

«По своему рождению, по воспитанию и по манерам отец был настоящий аристократ. Несмотря <…> на его полное пренебрежение ко всем предрассудкам барства, он барином был, и барином он остался до самого конца своих дней. <…> И гордость отца была тоже чисто барская – благородная. Много пришлось ему от этой гордости страдать. И в молодости, когда у него не хватало денег проигрывать в карты и равняться в кутежах с богачами аристократами… Много, много мучила его гордость, много заставила она его пережить и передумать, и, может быть, эта же благородная гордость духовная немало поспособствовала тому, что из него вырос тот человек, каким он стал во второй половине своей жизни».

Довольно странное суждение, но это право сына – утверждать, что именно благородное происхождение позволило Толстому стать известным писателем и претендовать на роль мессии для рода человеческого. Судя по всему, идея исключительности, избранности вбивалась в голову детям с ранних лет:

«Одной из главных забот родителей в те первые годы нашего воспитания было охранение нас от всякого внешнего постороннего влияния. Весь мир разделялся на две части: мы с одной стороны, и всё остальное – с другой. Мы – особенные люди, и равных нам нет. Мы – это папа, мама, Кузминские [Татьяна Кузминская – сестра Софьи Андреевны], дядя Сережа Толстой и его дети, тетя Маша, некоторые редкие в то время гости – больше никто. Остальные все – это существа низшие, которые должны нам служить, должны работать, но от которых надо держаться подальше и особенно не брать с них примера».

Но если «особенность», превосходство детей Толстого очевидны, почему же никому из сыновей не удалось то же, что отцу – стать знаменитым и богатым? Конечно, можно сетовать на смутные времена, наступившие в России после революции 1917 года, но к этому времени трём старшим сыновьям было уже около пятидесяти лет. Толстой же в этом возрасте удостоился титула классика, ну а романы «Анна Каренина» и «Война и мир» обеспечили значительный доход его семье.

Возможно, причина неудач наследников патриарха в том, что внушенное родителями превосходство не нашло подтверждения при столкновении с реальностью. Отсюда – метания, шараханья от одного увлечения к другому, разочарование в самом себе, обида на родителей и тщетные поиски того особенного места, где каждый из детей Толстого мог бы стать великим, как ему и предназначено.

Ещё одна причина таится в некоем «семейном вирусе», который поразил не только сыновей, за исключением Сергея, но характерен был и для других представителей этого дворянского рода. Илья признаёт, что брат Лёва мог подхватить эту «заразу» от родного дяди:

«Сергей Николаевич, красавец собой, бывший императорский стрелок, увлекается цыганами, проводит с ними дни и ночи и одно время даже увлекает с собой младшего брата Левочку. Цыгане – это сборное место золотой молодежи. <…> Шопены, Моцарты, Бетховены – всё это выдумано, всё это искусственно и скучно, единственная музыка в мире – это цыганская песня. Так думал дядя Серёжа тогда, и вряд ли он изменился в этом отношении и позднее. В конце концов, Сергей Николаевич влюбился в цыганку Машу Шишкину и много лет жил с ней гражданским браком».

Видимо, Сергей Николаевич совратил не только Лёву. Нечто похожее случилось и с Андреем, третьим сыном Льва Николаевича. Вот что писал о взаимоотношениях отца и сына Сергей Михайлович Толстой, внук патриарха, в своей книге «Дети Толстого»:

«Он [Лев Толстой] критиковал его [Андрея] за самоуверенность, хвастовство, за проступки, компрометирующие его имя, за деньги, которые он тратил. Он сожалел о его безрассудной трате денег на цыган, женщин, охоту, на автомобиль, который внушал ужас деревенским жителям».

Андрей бросил учёбу в гимназии, но это уже не удивляет – из всей семьи только Сергей закончил университет, а остальные не видели никакого проку от учёбы.

«Из всех страстей Андрея женщины были всегда на первом месте. Одаренный от природы исключительным темпераментом, он с пятнадцати лет, к великому огорчению отца, пропадал дни и ночи в деревне Ясная Поляна. Внешне он не был Адонисом, но в нём было столько обаяния, что у него было бессчетное количество романов с женщинами полусвета, света, с женой премьер-министра Горемыкина и, может быть, даже с великой княгиней».

С княгиней, так с княгиней – это ещё куда ни шло, но дело в том, что Андрей решил жениться на простой крестьянке! Что мог Лев Николаевич поделать со своим беспутным сыном? Он написал очередное наставление:

«При взятой тобой привычке вином заглушать неприятности, с помощью тех же родственников, с которыми ты и теперь пьёшь, пьянство совсем овладеет тобой, и страшно подумать о том несчастном положении, в котором ты, наверное, будешь через два, три, много, – через пять лет, то есть в те годы, когда тебе только бы следовало начинать жить семейной жизнью, если уж тебе так необходимо жениться».

Андрей послушался отца, порвал с крестьянкой и уехал на Кавказ, ничуть не изменив своим привычкам – его долги оплачивала мать. В Тифлисе он собирался жениться на грузинской княжне, однако вернулся в Москву и сочетался браком с дочерью генерала, участника сражений на Кавказе. Тогда княжна, оскорблённая в лучших своих чувствах, попыталась покончить с жизнью. В ответ на возмущение некой важной персоны, близкой к семье княжны, Лев Николаевич не нашёл ничего лучшего, как призвать к прощению блудливого наследника:

«Поступок сына, искренно увлекшегося и потом охладевшего, хотя и не злой, был непростительно легкомысленный и нехороший в той мере, в которой он связал себя обещанием, которого не сдержал, и потому для него нет оправданий, в особенности ввиду тех ужасных последствий, которые имел этот поступок. <…> Не в защиту его, а для смягчения негодования против него, могу сказать только одно: простите его по-христиански за то ужасное несчастье, которого он был невольной причиной».

Однако ни христианское прощение, ни проповеди отца ничего не изменили в характере Андрея. Через несколько лет он разошёлся с женой, опять увлекшись дочерью генерала, но уже другого, и лишь после этого решил на время придержать свой нрав и отправился на войну с японцами. Увы, ни война, ни ранение, ни Георгиевский крест за храбрость ничего не изменили – поступив на службу чиновником особых поручений при тульском губернаторе, Андрей Львович соблазнил его жену. Не исключено, что влечение было взаимным, поскольку дама была старше Андрея на несколько лет и к тому же некрасива. А что же Лев Толстой? Он в письменной форме выразил соболезнования губернатору, а заодно обратился и к его жене с привычным наставлением:

«Опомнитесь, милая сестра, и поймите, что совершённый грех, как сорванный цветок, ничем нельзя сделать несовершённым. <…> Он [брошенный муж] страдает жестоко, но страдания его возвышают, очищают ему душу. Ваши же страдания гадкие, низкие, всё больше и больше принижающие оскверняющие вашу душу. <…> Жалко мне и его и вас особенно за то будущее, которое ожидает вас».

Надо признать, это совсем не восхищает. Особенно лицемерным выглядит сочувствие в адрес мужа, а уж упрёк в адрес жены губернатора совершенно неуместен – можно подумать, что это она совратила бедного Андрюшу, а все его прежние похождения являются выдумкой недоброжелателей семьи Толстых.

Но вот что Лев Николаевич написал Андрею:

«Я слишком стар и слишком много думал, для того чтобы не понимать, что если бы со мной не было в моей молодости того же, было и могло бы быть худшее, и потому не могу осуждать… Как вспоминаю о тебе и о ней – а вспоминаю часто – так сожмётся сердце».

«Семейный вирус» – что же тут поделаешь? Лев Николаевич слишком стар, чтобы перевоспитывать наследника, да и время упущено безвозвратно – Андрей всё-таки увёл жену у губернатора. Поэтому как бы вдогонку следует совет:

«Милый Андрюша <…> Дело сделано, и я не позволяю себе осуждать. Все мы грешны, и все мы поступали и поступаем дурно. <…> Один совет даю тебе: быть как можно больше скромнее и смиреннее. Это нужнее всего в твоём положении».

О каком смирение идёт речь, Лев Николаевич не пояснил – то ли Андрею надо смириться с тем, что жена старше его на несколько лет, то ли речь идёт о смирении перед лицом грядущей перемены в семейном положение, что неизбежно произойдёт под влиянием всё того же «вируса».

Как ни странно, в итоге всё вроде бы наладилось – возможно, жена надёжно прибрала к рукам Андрея. Однако в начале 1916 года судьба покарала нечестивца за прошлые грехи – не дожив до тридцати девяти лет, он скончался от заражения крови.

Можно посочувствовать Льву-младшему, Илье и особенно Андрею – их жизнь сложилась совсем не так, как надеялся отец и как было предназначено представителям «особенного» рода. Возможно, виноват «семейный вирус», однако очевидна и вина Льва Николаевича.

Судя по его произведениям, Толстой неплохо разбирался в психологии, так что свой жизненный опыт и аналитический ум мог бы с успехом применить для воспитания детей, желательно с ранних лет, когда в их головах только формируются понятия добра и зла. Но вот что Лев Толстой писал в 1975 году Афанасию Фету:

«Я два месяца не пачкал рук чернилами и сердца мыслями, теперь же берусь за скучную, пошлую "Каренину" одним желанием поскорее опростать себе место – досуг для других занятий, но только не педагогических, которые люблю, но хочу бросить. Они слишком много берут времени».

Видимо, уже тогда Толстого увлекали мысли, которые он позже изложил в своей знаменитой «Исповеди». Та самая идея превосходства, которую он проповедовал среди детей, в итоге оказалась лишь иллюзией. Разочаровавшись в нравственных идеалах людей своего сословия, Толстой стал искать истину в простом народе. Но вот беда, нужно писать романы и рассказы, чтобы обеспечить материальное благополучие семье, и в то же время заниматься поиском новых идей, которые осчастливят человечество. А в результате дети остались без должной опеки со стороны отца.

Самое печальное в том, что Толстой всё понимал, но ничего не мог с собой поделать. Саморазоблачение произошло в «семейной газете» – в Ясной Поляне был почтовый ящик для анонимных авторов. И вот однажды там появился интригующий материал с весьма многозначительным названием – «Скорбный лист душевнобольных яснополянского госпиталя». Под № 1 в ней значился следующий текст:

«Сангвинического свойства. Принадлежит к отделению мирных. Больной одержим манией, называемой немецкими психиатрами "Weltverbesserungswahn" (мания исправления мира). Пункт помешательства в том, что больной считает возможным изменить жизнь других людей словом. Признаки общие: недовольство всеми существующими порядками, осуждение всех, кроме себя, и раздражительная многоречивость, без обращения внимания на слушателей, частые переходы от злости и раздражительности к ненатуральной слезливой чувствительности. Признаки частные: занятие несвойственными и ненужными работами, чищенье и шитьё сапог, кошение травы и т. п. Лечение: полное равнодушие всех окружающих к его речам, занятия такого рода, которые бы поглощали силы больного».

Авторство Толстого для всех домочадцев было очевидно, однако признание тщетности собственных усилий, даже сделанное в шутку, несёт в себе следы сомнений, которые мучили писателя – перспектива писать только ради денег его уже не увлекала, а дети, судя по всему, не реагировали на его проповеди. Не мудрено, что возникло ощущение бессмысленности и безнадёжности существования, однако всерьёз признаться в этом не хватает сил, и потому глава семейства, по сути, просит, чтобы его оставили в покое.

Толстой ищет смысл жизни для себя. Это не так уж сложно – самого себя нетрудно обмануть, если очень хочется. Он хочет спокойствия в семье, а для этого нужны якобы только любовь и доброта. Непротивление злу – это всего лишь следствие. Толстой проповедует эту идею, даже не опробовав её – в семье разлад несмотря на нравоучительные письма, которые Толстой регулярно пишет детям. То есть его «учение» потерпело полный крах в семье, а он навязывает его всем людям – эй, люди, попробуйте жить так, как я советую, может быть, вам хотя бы повезёт! Обманывая себя, он в итоге попытался обмануть других.

У Ильи на этот счёт иное мнение:

«Подхожу теперь к периоду нравственного перелома в жизни отца и с ним и перелома всей нашей семейной жизни. Скажу сначала, как я себе этот перелом объясняю. Отцу под пятьдесят лет. Пятнадцать лет безоблачного семейного счастья пролетели как одно мгновение. Многие увлечения уже пережиты. Слава уже есть, материальное благосостояние обеспечено, острота переживаний притупилась, и он с ужасом сознаёт, что постепенно, но верно подкрадывается конец. Два брата его, Дмитрий и Николай, умерли молодыми от чахотки. Он сам часто болел на Кавказе, и призрак смерти его пугает. Он регулярно ездит в Москву к знаменитому профессору Захарьину и, по его совету, едет в самарские степи на кумыс».

Для деятельного человека возраст около пятидесяти лет – это некий рубеж, который трудно преодолеть без существенных потерь. Это время сомнений и тягостного ожидания скорых перемен. Позади остались поиски своего пути, немалые творческие достижения, да и дети подросли – самое время переходить в иное качество. Тут требуется серьёзный карьерный успех, скажем, назначение на высокую должность, но если этого нет, можно найти и другое решение проблемы – уйти от надоевшей суеты к другой женщине в надежде, что уж там-то всё будет по-другому.

Однако Илья по-прежнему настаивает на том, что во всём виновато ожидание старости – и это в пятьдесят-то лет:

«Между тем "опостылевшая" ему "Анна Каренина" подходит к концу. Надо опять что-то писать. Но что? Несмотря на восторженные отзывы критики <…> он сам в глубине души чувствовал, что "Анна Каренина" слабее "Войны и мира". Многие типы "Войны и мира" повторяются в "Анне Карениной" и теряют в яркости. <…> Что писать дальше? <…> Он начинает порывисто искать. <…> Но вот настало время, когда увлечения уже более не наполняют его жизни и впереди пустота, старость, страдания и смерть».

Толстой попытался уйти, но одно дело уйти от опостылевшей жены, и совсем другое – бросить на произвол судьбы восьмерых детей, наследников, продолжателей «особенного» рода. А кроме того, куда прикажете девать всё тот же комплекс превосходства – нельзя же просто так уйти, признавшись в поражении, надо как-то поддержать веру в то, что «я велик!»

Пытаясь разобраться в проблемах своего отца, Илья сопоставил судьбы двух писателей, но вот в чём он усмотрел отличие одного от другого:

«Разница между Гоголем и отцом лишь та, что несчастный Николай Васильевич так и умер в отрицании и не дорос, не дожил до положительного миросозерцания, а отец, благодаря своей огромной жизненной силе, воле и уму, пережил свой десятилетний нравственный кризис и создал из него своё "духовное воскресение". <…> И не столько смерть страшна, сколько ужасен непрестанный страх смерти. Внешнего спасения нет, но внутреннее спасение должно быть, и его надо найти. Надо прежде всего найти бога».

Бог для Толстого – это тот, кто его спасёт, это придуманная им опора. Гоголь не нашёл такой опоры, а Толстой создал собственного бога, но в результате оказался в плену иллюзии – уверовал в то, что может изменить мир своими проповедями.

Илья только констатирует начавшийся процесс переоценки ценностей, но смысла его не понимает, не может объяснить, почему такая напасть свалилась на семью:

«Разочаровавшись в церкви, отец заметался ещё больше. Начался в высшей степени мрачный период сжигания кумиров. Он, идеализировавший семейную жизнь, <…> вдруг начал её жестоко порицать и клеймить, <…> начал клеймить современную науку, <…> отрицать медицину, <…> стал называть собственность преступлением и деньги развратом; и, наконец, он, отдавший всю жизнь изящной литературе, стал раскаиваться в своей деятельности и чуть не покинул её навсегда».

Можно посочувствовать Софье Андреевне, можно пожалеть детей, которые не представляли, что подобное возможно в аристократической среде. «Особенные», «избранные», они были уверены в том, что счастье им гарантировано происхождением. И вдруг такое!

«Весь мир разделился для меня тогда на два лагеря. Папа – с одной стороны, а мама и все остальные люди – с другой. Куда перейти? И вот случилось со мной то, что и должно было случиться с мальчиком моих лет. Я стал брать и от отца и от матери только то, что мне было выгодно и нравилось, и откидывать то, что мне казалось тяжёлым. Охота меня увлекает – я буду охотиться; пирожное сладко – я его хочу; учение скучно и трудно – я не хочу учиться, потому что папа говорит, что наука не нужна, я пойду на деревню кататься с гор на скамейках с деревенскими ребятишками, потому что папа говорит, что они лучше нас, господ».

На всё про всё всегда найдётся оправдание. Илья ссылается на нелады в семье, словно бы только это помешало ему повторить успех отца – стать знаменитым и богатым. На самом деле, он хотел быть всего лишь состоятельным помещиком и получать удовольствия от жизни. Зачем учиться, зачем получать профессию? Видимо, здесь всё тот же «вирус», желание наслаждаться, не затрачивая особого труда. Но вот вопрос: зачем Лев Николаевич произвёл на свет столько детей, если не мог их воспитать, не мог подготовить к тем трудностям и соблазнам, которые встретятся им в жизни?

Илья не может дать ответа на вопрос, он лишь пытается оправдать и отца, и мать, и даже себя, словно бы кто-то проклял их семью, а сами они ни в чём не виноваты. Вот как Илья описывает начало семейного конфликта:

«Могла ли она тогда последовать за ним, раздать всё состояние, как он этого хотел, и обречь детей на нищету и голод? Отцу было в то время пятьдесят лет, а ей только тридцать пять. Отец – раскаявшийся грешник, а ей и раскаиваться не в чем. Отец – с его громадной нравственной силой и умом, она – обыкновенная женщина; он – гений, стремящийся объять взглядом весь горизонт мировой мысли, она – рядовая женщина с консервативными инстинктами самки, свившей себе гнездо и охраняющей его».

Позиция Софьи Андреевны вполне логична – на первом месте для неё забота о семье. Иное дело Лев Толстой. Как случилось, что человек «с громадной нравственной силой и умом» только после пятидесяти пяти лет вдруг обнаружил, что в мире существует несправедливость, что одни люди купаются в роскоши, а другие умирают с голоду? Почему так поздно понял, что церковь существует только для того, чтобы проповедовать смирение, удерживая народ от противодействия властям? И какое же решение он нашёл – раздать всё своё имущество бедным? Но это признак интеллектуального бессилия, поскольку здесь присутствует одна единственная мысль – каким-то образом поддержать своё мнимое величие, снова обрести веру в собственную гениальность. Если этого нет, тогда и жить не стоит – в этом причина его долгих и мучительных размышлений о смерти и бессмертии.

«Велико одиночество писателя, когда он отходит от жизни и мыслью витает в мире образов и впечатлений, но насколько же суровей одиночество мыслителя! Его мир не может быть воплощен в виде образов, ибо мысль и плоть нередко враждебны друг другу. Мыслителю нет возврата к жизни, ибо, чем глубже он мыслит, тем далее он от жизни уходит, и горе мыслителю, связанному тленными узами земли!»

Такое впечатление, что Илья Львович эту сентенцию откуда-то списал. Здесь верно лишь то, что Лев Николаевич ушёл от жизни в мир своих иллюзий, только там найдя спасение. Причина возникновения иллюзорных представлений – в одиночестве, поскольку истина рождается в споре, а не в уединении. Впрочем, спор может быть и заочным, но тогда увеличивается вероятность появления ошибочных умозаключений.

Вот что Лев Николаевич написал в «Исповеди»:

«Если я хочу жить и понимать смысл жизни, то искать этого смысла жизни мне надо не у тех, которые потеряли смысл жизни и хотят убить себя, а у тех миллиардов отживших и живых людей, которые делают жизнь и на себе несут свою и нашу жизнь».

С поисками смысла жизни Лев Николаевич припозднился лет на тридцать-сорок. В юности он слишком много сил и времени посвятил самосовершенствованию, не очень-то задумываясь, для чего он это делает. На самом деле, цель была проста – достижение жизненного успеха в том понимании, которое привычно для людей его круга, аристократов и помещиков. Когда же цель была достигнута, оказалось, что нет и не может быть полного самоудовлетворения.

Илья тоже признаёт, что озарение пришло к отцу слишком поздно:

«Как странно кажется теперь, что ему нужно было много лет, чтобы понять простые слова "не противься злу"».

Это тот самый случай, когда следует сказать, перефразируя слова римского историка Тита Ливия: лучше бы никогда, чем поздно. Искоренить зло с помощью одних увещеваний ещё никому не удавалось, в чём Толстой имел возможность убедиться на примере всё того же Андрея. Да и самому Толстому наставления тётушек не помогли – если бы по совету брата не отправился в действующую армию на Кавказ, кто знает, к чему бы привело увлечение карточной игрой и пьянство.

Однако Илья продолжает оправдывать Льва Николаевича:

«Для отца положение получилось безвыходное. Некоторые, в том числе и мой старший брат Сергей, думают, что отец сделал ошибку, не покинув семьи тогда же, то есть в самом начале 1880-х годов. Я знаю, что вопрос об уходе стоял перед отцом в течение всех последних тридцати пяти лет его жизни, и я знаю, что он передумал его со всех сторон глубоко и добросовестно. И поэтому я считаю, что его решение было решение правильное и в то же время единственно возможное».

На самом деле, если бы Толстой понял, что его сверхзадача, как писателя, в том, чтобы способствовать нравственному совершенствованию людей, тогда всё могло сложиться по-другому. Конечно, писатель должен быть не только психологом, но и в какой-то степени философом. Однако деревенский проповедник не в состоянии изменить весь мир. Толстой искал решение в религии, не понимая, что найдёт только новый способ обманывать и утешать людей.

Не смог он должным образом распорядиться и правами на издание своих произведений. Вот отрывок из первого варианта завещания, записанный Толстым в дневнике 27 марта 1896 года, где он высказывает пожелание, чтобы наследники передали право на издания его произведений «обществу»:

«Но только прошу об этом, и никак не завещаю. Сделаете это – хорошо. Хорошо будет это и для вас, не сделаете – это ваше дело. Значит, вы не могли этого сделать. То, что мои сочинения продавались эти последние десять лет, было самым тяжёлым для меня делом в жизни».

Видимо, Толстой не хотел, чтобы его чувства и мысли были средством обогащения семьи. Он не справился с задачей воспитания детей и опасался, что доходы от издания его произведений станут и в дальнейшем поощрять их только к праздной жизни.

Гораздо разумнее поступают американские миллиардеры. Уоррен Баффет выделил детям небольшую часть своего состояния на организацию нескольких благотворительных фондов, а затем регулярно спонсировал эти фирмы. Билл Гейтс и вовсе решил оставить своих детей без наследства, полагая, что это было бы для них медвежьей услугой. После смерти миллиардера почти всё его состояние перейдет «Фонду Билла и Мелинды Гейтс», целью которого является улучшение медицинского обслуживания, образования и сокращение масштабов нищеты во всём мире. Вот как самый богатый американец объяснил решение не отдавать все свои капиталы детям: «Они не получат миллиардов. Они должны понимать, что следует работать».

Решения Баффета и Гейтса гораздо разумнее намерений Толстого. Ведь мог пожертвовать часть деньг на благотворительность, однако ему важен был эффект! Возможно, он считал, что отказ от состояния может стать примером для других богатых жителей России. На самом деле, сам не сознавая этого, он больше всего был озабочен обретением душевного спокойствия. Ошибки уже поздно исправлять, но хотя бы сохранить иллюзию.

Как же «нравственная сила и ум» Толстого повлияли на Илью? Вот что Лев Николаевич написал двоюродной тётушке, Александре Андреевне Толстой, в октябре 1872 года:

«Илья, 3-й. Никогда не был болен. Ширококост, бел, румян, сияющ. Учится дурно. Всегда думает о том, о чём ему не велят думать. Игры выдумывает сам. <…> Горяч и violent [вспыльчив], сейчас драться; но и нежен и чувствителен очень. Чувствен – любит поесть и полежать спокойно. <…> Самобытен во всём. И когда плачет, то вместе злится и неприятен, а когда смеётся, то и все смеются».

Вроде бы здесь нет никаких опасений за судьбу второго сына. «Игры выдумывает», «самобытен» – не исключено, что от рождения в нём были заложены качества, необходимые для человека, который занят творческим трудом. Надо было их развить, помочь в реализации творческого потенциала. Если Лев Николаевич прав в своих оценках, то при должном воспитании Илья мог бы многого добиться в жизни.

Однако Татьяна Львовна в своих воспоминаниях описывает несколько иной характер:

«В детстве это был цветущего здоровья богатырь-ребёнок. Он был весёлый, горячий и вспыльчивый. Но лень и некоторая слабость характера делали то, что он не всегда умел принудить себя сделать то, что нужно было, или удержаться от того, что было недозволено».

Кстати, и домашний учитель, Иван Михайлович Ивакин, был невысокого мнения об Илье:

«Илья (хотя отец и любил его, по-видимому, больше других, потому что он-де на меня похож) – Илья был слишком занят охотой и беганьем на кухню, да он и по природе был не таков, чтобы интересоваться "разумением" жизни».

Илья мог воспользоваться благоволением отца для того, чтобы получать удовольствия от жизни, не задумываясь о будущем – если что случится, любящий отец поможет и спасёт. Ну и к чему сводилась эта помощь? Всё к тем же заумным псевдо-философским наставлениям. Вот отрывок из письма отца, написанного осенью 1886 года в связи с намерением Ильи жениться:

«Думаю я вот что: жениться, чтобы веселей было жить, никогда не удастся. Поставить своей главной, заменяющей всё другое целью женитьбу – соединение с тем, кого любишь, – есть большая ошибка, и очевидная, если вдумаешься. Цель – женитьба. Ну, женились, а потом что? Если цели жизни другой не было до женитьбы, то потом, вдвоём, ужасно трудно, почти невозможно найти её. <…> Женитьба только тогда даёт счастье, когда цель одна, – люди встретились по дороге и говорят: "Давай пойдём вместе". <…> Жизнь есть место служения, при котором приходится переносить иногда и много тяжелого, но чаще испытывать очень много радостей. <…> Если родители проживут и нарожают детей, не имея цели жизни, то они отложат только вопрос о цели жизни и то наказание, которому подвергаются люди, живущие, не зная зачем, они только отложат это, а не избегут, потому что придётся воспитывать, руководить детей, а руководить нечем. И тогда родители теряют свои человеческие свойства и счастье, сопряженное с ними, и делаются племенной скотиной».

По сути, Толстой рассказывает о себе, признаётся в совершенных им ошибках и выражает надежду, что Илья этих ошибок избежит. А дальше следуют наставления, которые любой человек в возрасте Ильи просто обязан пропустить мимо ушей – слишком уж назидательно, невнятно и расплывчато:

«Людям, собирающимся жениться именно потому, что их жизнь кажется им полною, надо больше, чем когда-нибудь, думать и уяснить себе, во имя чего живёт каждый из них. <…> Вера в том, что благо в том, чтобы любить людей и быть любимым ими. Для достижения же этого я знаю три деятельности, в которых я постоянно упражняюсь, в которых нельзя достаточно упражняться, и которые тебе теперь особенно нужны. Первое – чтобы быть в состоянии любить людей и быть любимым ими, надо приучать себя как можно меньше требовать от них (потому что, если я многого требую, и у меня много лишений, – я склоняюсь не любить, а упрекать) – тут много работы. Второе – чтобы любить людей не словом, а делом, надо выучить себя делать полезное людям. Тут ещё больше работы, особенно для тебя в твои годы, когда человеку свойственно учиться. Третье – чтобы любить людей и быть любимыми ими, надо выучиться кротости, смирению и искусству переносить неприятных людей и неприятности; искусству всегда так обращаться с ними, чтобы не огорчить никого, а в случае невозможности не оскорбить никого, уметь выбирать наименьшее огорчение».

Как и в письме Андрею, Толстой здесь пишет о смирении и кротости. Если припомнить его горячие споры с Тургеневым, закончившиеся ссорой, то вряд ли такие наставления могут быть восприняты всерьёз. Уже гораздо позже Толстой выступал с осуждением властей, писал письма в высшие инстанции, критикуя их действия и предлагая собственные решения насущных проблем. И где же его кротость и смирение, которое он пытался навязать Илье?

По отзывам родных, Толстой любил Илью больше, чем других сыновей. Но что же стало итогом воспитания одного из «особенных» людей? Илья так и не закончил гимназию, позже поступил на военную службу в Сумской драгунский полк, затем женился на Софье Философовой. К чести Ильи, он принял активное участие в помощи голодающим в 1891-1892 годах, а в имении, доставшемся ему после дележа имущества, пытался жить как можно проще, устроил школу для крестьянских детей. И что же дальше? А дальше начались неудачи – пришлось продать имение, чтобы купить другое, несколько поменьше, однако доходы от него были недостаточны, чтобы содержать семью. Илья скитался по городам, сменил несколько профессий, но всё чаще обращался к матери с просьбой одолжить немного денег.

С началом империалистической войны Илья попытался стать журналистом, но не преуспел. Осенью 1916 года он бросил семью и уехал в Америку, откуда через год написал матери восторженное письмо:

«Я здесь устроился как будто надолго. Комментирую события, происходящие в России. <…> Статьи мои имеют большой успех, платят мне хорошо. Здесь я на положении большого человека. Мои статьи печатаются в двадцати или больше газетах сразу, к моему голосу прислушивается вся Америка. <…> и я чувствую, что я уже являюсь силой, влияющей на отношения Америки и России».

Когда отношения между двумя державами ухудшились, интерес к его статьям пропал. По сути, Илья так и остался на содержании своего отца, поскольку зарабатывал на жизнь чтением лекций о жизни, творчестве и мировоззрении Льва Толстого.

Глава 8. Нищета и одержимость

Вот какую характеристику Иван Бунин дал графу Алексею Константиновичу Толстому в письме поэтессе Марии Карамзиной в 1939 году:

«Совершенно удивительный был человек (и поэт, конечно)!»

Впрочем, «удивительный» ещё не означает, что Толстой был наделён какими-то талантами. Более определённо высказался литературовед Исаак Ямпольский в статье 1963 года:

«Красивый, приветливый и остроумный молодой человек, одарённый такой физической силой, что он винтом сворачивал кочергу, прекрасно знавший иностранные языки, начитанный…»

Не мудрено, что наделённый столь редкими способностями обладатель графского титула с детских лет оказался в ближайшем окружении будущего царя Александра II, «освободителя и реформатора». В двадцать шесть лет Толстой получил звание придворного камер-юнкера, ещё через восемь лет вступил в должность церемониймейстера, а там и до егермейстера недалеко. Впрочем, запомнился Толстой не своими регалиями, а тем, чему отдавался со страстью и одержимостью, невиданной для человека его круга, различного рода сочинениями – от сатирических стихов до пьес, посвящённых важнейшим событиям в истории России.

Пожалуй, самым популярным из созданных им литературных персонажей был Козьма Прутков. Соавторами его рождения в начале 1850-х годов стали двоюродные братья графа – Александр, Алексей и Владимир Жемчужниковы. Плодом коллективных усилий, по определению Ямпольского, стала «сатирическая маска тупого и самовлюбленного бюрократа николаевской эпохи». Однако в афоризмах Козьмы Пруткова нет признаков ни тупости, ни самовлюблённости – по крайне мере, в тех, что были на слуху в советские времена. Напротив, весьма остроумные, подчас мудрые высказывания, слегка перефразированные, использовались и в устной речи, и в литературных произведениях не реже, чем народные пословицы и поговорки. Вот несколько примеров:

«Настоящее есть следствие прошедшего, а потому непрестанно обращай взор свой на зады, чем сбережёшь себя от знатных ошибок.

Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы; но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий.

Зри в корень!

Что скажут о тебе другие, коли ты сам о себе ничего сказать не можешь?

Плюнь тому в глаза, кто скажет, что можно обнять необъятное!

Если хочешь быть счастливым, будь им.

Бывает, что усердие превозмогает и рассудок.

Лучше скажи мало, но хорошо.

Легче держать вожжи, чем бразды правления».

Впрочем, участие Толстого в литературной мистификации сводилось только к написанию стихов, якобы возникших из-под пера Козьмы Пруткова, а основную роль в создании этого образа исполнял Алексей Жемчужников. Понятно, что шуточные стихи, если бы они были опубликованы за подписью графа Толстого, не прибавили бы ему авторитета в глазах почтенной публики, среди столичных аристократов, но тут был найден весьма удачный ход – объектом насмешек стал выдуманный персонаж, а граф развлекался, как мог, заодно оттачивая мастерство стихосложения.

Лирика Толстого начала 1850-х действительно хороша – многим памятны его стихи:

Колокольчики мои,

Цветики степные!

Что глядите на меня,

Тёмно-голубые?

И о чём звените вы

В день вёселый мая,

Средь некошеной травы

Головой качая?

В ту пору Толстой познакомился с Софьей Андреевной Миллер, в девичестве Бахметьевой, и замечательные строки возникали из-под его пера как бы сами собой, под влиянием романтического чувства.

Но вот что странно – когда читаешь сатирические вирши Алексея Константиновича, возникает впечатление, что их написал совсем другой человек – не тот, что в молодые годы обладал несомненным поэтическим дарованием. Увы, эти его творения стыдно было бы разместить на одной странице даже с баснями Сергея Михалкова. Вот отрывок из «Послания к М.Н. Лонгинову о дарвинисме», написанного в 1872 году, через тридцать пять лет после гибели Александра Пушкина, непревзойдённого автора эпиграммы:

Нигилистов, что ли, знамя

Видишь ты в его системе?

Но святая сила с нами!

Что меж Дарвином и теми?

От скотов нас Дарвин хочет

До людской возвесть средины –

Нигилисты же хлопочут,

Чтоб мы сделались скотины.

В них не знамя, а прямое

Подтвержденье дарвинисма,

И сквозят в их диком строе

Все симптомы атависма:

Грязны, неучи, бесстыдны,

Самомнительны и едки,

Эти люди очевидно

Норовят в свои же предки…

Помимо дремучего невежества и неутолимой злобы, здесь крайне примитивный слог, а уж о рифме и вовсе стоит помолчать. Это сочинение недостойно поэта, написавшего ещё в 1854 году весьма впечатляющее двустишие:

Коль любить, так без рассудку,

Коль грозить, так не на шутку,

Коль ругнуть, так сгоряча,

Коль рубнуть, так уж сплеча!

Коли спорить, так уж смело,

Коль карать, так уж за дело,

Коль простить, так всей душой,

Коли пир, так пир горой!

Литературные критики неоднозначно оценивали поэтическое творчество Толстого. Всеволод Соловьёв в статье 1901 года с восторгом цитировал полюбившиеся ему отрывки из стихов, а Дмитрий Святополк-Мирский, будучи потомком и князей, и графов, весьма нелестно отзывался о поэзии полузабытого к тому времени аристократа. Вот отрывок из его статьи 1926 года в парижском журнале «Вёрсты»:

«Не будучи великим и оригинальным поэтом, способным преодолеть тесные пределы своего выродившегося века, Толстой разделял со своими современниками некоторую техническую неумелость; порою встречалась у него рыхлость и нечёткость ритма, неточность поэтического языка. Но у него было чувство слова, благодаря которому он в конце концов с грехом пополам дотащился до собственного стиля».

В этом «дотащился» ощущается явная издевка, однако пилюлю придётся подсластить, иначе можно вызвать неудовольствие читателей – духовной опорой эмигрантов оставались воспоминания о прежней, навсегда утраченной России:

«Лирика его бывает затрёпанной, в ней много банального и сентиментального, но многие его стихи сохранили всю свою свежесть и даже сегодня производят впечатление восхитительно-чистой росы».

Более сдержанно выражался Юлий Айхенвальд, в начале прошлого века писавший о творчестве Толстого: «Алексей Толстой вторичен. И большинство его страниц, там особенно, где он не отдаётся лирике, написаны на тему…»

Куда благожелательнее было отношение к Толстому, как создателю исторической трилогии – «Смерть Ивана Грозного», «Царь Фёдор Иоаннович» и «Царь Борис». Святополк-Мирский, отметив, что трилогия «до некоторой степени заслужила свою высокую репутацию», акцентировал внимание на психологии главных персонажей этих пьес:

«Они полны великолепно написанных характеров. Чаще всего они поражают более умом и проницательностью, чем подлинным художественным воображением. Но в образе царя Фёдора Алексею Толстому удалось создать одну из самых интересных фигур в русской литературе».

В значительной мере успех пьесы «Царь Фёдор Иоаннович», в течение тридцати лет находившейся под запретом, был определён удачным выбором исполнителя главной роли в спектакле на сцене Художественного общедоступного театра, как тогда назывался МХАТ. Премьера состоялась осенью 1898 года, а на роль царя Фёдора был утверждён Иван Москвин, ученик Владимира Немировича-Данченко, одного из основателей театра. С этого времени началось восхождение Москвина к вершинам популярности среди ценителей театрального искусства, да и Толстому досталась малая толика его славы. По крайне мере, о его творчестве снова стали писать после долгого забвения, хотя отзывы были весьма противоречивы. Юлий Айхенвальд, скептически относившийся к любым театральным постановкам, по-своему оценивал достижения Толстого-драматурга:

«В его трагедиях <…> больше истории, чем психологии; временные события не показаны в своём вечном смысле и общечеловеческой значительности. Страницы русской летописи под рукою Толстого не стали всеобщими».

За сорок лет до этого, в 1868 году, литературный критик Павел Анненков придерживался иного мнения, описывая особенности построения пьес Толстого:

«Способ этот, как известно, заключается в том, чтобы положить в основание трагедии один полный психический этюд главного действующего её лица и сделать из всех явлений, из всего её содержания, только подробности этого самого психического очерка или этюда. <…> Вся энергия творчества, а с ней и отгадка психических тайн без остатка истощается у графа Толстого на немногие передовые личности…»

И кому прикажете верить? Один хвалит автора пьес как тонкого психолога, а другой за то же самое ругает. Этим критикам не угодишь! Всё дело, видимо, в том, что творение литератора должно оказаться в нужное время в нужном месте – только тогда ему обеспечен успех. Постановка спектакля по пьесе о царе Фёдоре была приурочена к открытию нового театра, что уже способствовало интересу публики, а великолепные исполнители довели всё до логического завершения. Публика в восторге: Слава Ивану Москвину! Слава Станиславскому и Немировичу-Данченко! Немного славы досталось и Алексею Константиновичу Толстому, что, конечно же, порадовало его родню.

Но каково Толстому было читать при жизни то, что писал о его творениях Павел Анненков?

«Весь этот мир олицетворённых сословных рубрик и наименований ни на что не способен, кроме поддакивания, смеем так выразиться, общеизвестному историческому факту, излагаемому в трагедии. Он ничего не может произвести самостоятельного или такого, что бы вы не ожидали. Общеизвестность всех его ответов, движений и помышлений способна приводить в отчаяние».

Несмотря на «отчаяние» некоторых недоброжелателей, собрание сочинений Алексея Константиновича Толстого с 1867 года переиздавалось десять раз. Вот и гадай теперь – то ли Толстой был не бог весть какой умный и талантливый человек, то ли в нелицеприятных отзывах о нём виноваты завистники и злопыхатели. Вместе с тем можно допустить, что основной причиной популярности сочинений графа Алексея Константиновича стал оглушительный успех литературных произведений другого графа, Льва Толстого – особенного его эпопеи «Война и мир». Понятно, что известную фамилию, к тому же увенчанную знатным титулом, издатели использовали на полную катушку. Даже теперь носителям этой фамилии открыта дверь в литературу, хотя не каждый из Толстых решится встать на этот путь, поскольку невозможно избежать сравнения с великими. Однако Алексей не собирался конкурировать со Львом, сосредоточившись на поэзии и драматургии.

С пьесой «Царь Фёдор Иоаннович» связана так до сих пор и не решённая загадка. Дело в том, что характер царя Фёдора уж очень напоминает князя Мышкина из романа Достоевского «Идиот». Вот мнение Исаака Ямпольского, изложенное в «Заметках историка литературы»:

«И Фёдор Иоаннович, и князь Мышкин – последние в роду; оба люди больные, физически слабые; многие считают первого "идиотом" второго – "младенцем", о нём говорят, что он "и плотью слаб и духом", оба хотят "всех согласить, всё сгладить"; оба страшатся мира, в котором нет правды, и хотят обновить его, изменить людей, не прибегая к насилию, деятельным добром. <…> Знакомясь с характеристиками Федора Иоанновича в статьях и рецензиях современников, ловишь себя на мысли, что думаешь не о нём, а о князе Мышкине, и наоборот: читая о Мышкине, мысленно обращаешься к Федору Иоанновичу».

Оба произведения были опубликованы в 1868 году, но Толстой начал писать пьесу в 1964 году, а Достоевский первые наброски сделал лишь осенью 1867 года. В принципе, совпадение характеров ни о чём не говорит, поскольку толчок к созданию образа главного героя могли дать какие-то события, известные обоим авторам, либо прочитанная ими книга, которая могла навести на одну и ту же мысль. Вместе с тем, нельзя исключить и такую возможность: Толстой мог изложить свой замысел кому-то, кто встречался или состоял в переписке с Достоевским. Известно, что первый вариант пьесы, написанный в 1865-66 годах, Толстой читал своим знакомым и друзьям. Причём характер царя Фёдора был к этому времени уже вполне закончен, а доработке затем подверглась лишь историческая канва и прочие детали. Так что весть об оригинальном замысле Толстого вполне могла дойти и до Женевы, где жил в то время Достоевский.

А вот что Фёдор Михайлович написал поэту Аполлону Майкову в декабре 1867 года:

«Давно уже мучила меня одна мысль, но я боялся из неё сделать роман, потому что мысль слишком трудная и я к ней не приготовлен, хотя мысль вполне соблазнительная и я люблю её. Идея эта – изобразить вполне прекрасного человека. Труднее этого, по-моему, быть ничего не может, в наше время особенно. Вы, конечно, вполне с этим согласитесь. Идея эта и прежде мелькала в некотором художественном образе, но ведь только в некотором, а надобен полный. Только отчаянное положение моё принудило меня взять эту невыношенную мысль. <…> Из четырёх героев – два обозначены в душе у меня крепко, один ещё совершенно не обозначился, а четвёртый, то есть главный, то есть первый герой, – чрезвычайно слаб».

Уже в феврале следующего года Достоевский сообщил Майкову, что отослал вторую часть «Идиота» в журнал «Русский вестник» Михаила Каткова. В цитируемом письме обращает на себя внимание ссылка на отчаянное положение, вызванное недостатком денег. В такой ситуации можно и позаимствовать чужой образ, тем более что результат говорит сам за себя – это всемирная слава романа «Идиот», рядом с которым литературные достоинства пьесы Толстого воспринимаются как нечто весьма второстепенное и незначительное, несмотря на удачно найденный образ слабохарактерного царя Фёдора.

О характере самого Толстого приходится судить по письмам. Вот что он писал Софье Миллер в 1851 году, когда беззаботные годы юности уже остались позади и пришла пора составить своё представление о том, что происходит в окружающем мире:

«Я никогда не мог бы быть ни министром, ни директором департамента, ни губернатором. <…> Те же, которые не служат и живут у себя в деревне и занимаются участью тех, которые вверены им Богом, называются праздношатающимися или вольнодумцами. Им ставят в пример тех полезных людей, которые в Петербурге танцуют, ездят на ученье или являются каждое утро в какую-нибудь канцелярию и пишут там страшную чепуху. Что до меня касается, я не думаю, чтобы я мог быть хорошим сельским хозяином, – я сомневаюсь, чтобы я сумел поднять ценность имения, но мне кажется, что я мог бы иметь хорошее влияние нравственное на моих крестьян – быть по отношению к ним справедливым и отстранять всякие вредные возбуждения, внушая им уважение к тому же правительству, которое так дурно смотрит на людей не служащих. Но если ты хочешь, чтобы я тебе сказал, какое моё настоящее призвание, – быть писателем».

Итак, Толстой не хочет похоронить себя в какой-нибудь канцелярии и видит собственное предназначение в том, чтобы воспитывать крестьян в духе покорности самодержавному режиму. А сам он между тем будет мечтать о свидании с Софией и сочинять лирические стихи. Толстой часто пишет ей про свою лень, которая мешает заняться настоящим делом, однако возникает подозрение, что его гложет что-то изнутри – то ли болезнь, то ли грустные, безрадостные мысли:

«До 36 лет мне было некому поверять мои огорчения, некому излить мою душу. Всё то, что печалило меня, – а бывало это часто, хотя и незаметно для посторонних взглядов, – всё то, чему я хотел бы найти отклик в уме, в сердце друга, я подавлял в самом себе».

Довольно неожиданное признание автора шутливых и сатирических стихов. Чтобы понять причину подобных настроений, надо обратиться к самому началу. Через два месяца после его рождения родители разошлись, и мать вместе с сыном уехала в имение своего брата, Алексея Перовского, который и стал наставником и воспитателем юного Алёши. Так что безотцовщина не могла серьёзно отразиться на психологии Толстого – это совсем не то, что в детстве потерять и отца, и мать. Судьба была гораздо милостивее к Алексею Константиновичу, чем к Льву Николаевичу, однако и в судьбе первого есть тёмное пятно, поскольку со временем возникла версия, будто настоящим отцом был тот самый дядя Алексей, якобы любовник его матери. Казалось бы, отсутствие внешнего сходства между Толстым и его дядей, о чём сообщали современники, позволяет считать версию о кровосмешении всего лишь чьей-то злобной выдумкой, но вот на что следует обратить внимание. Несмотря на физическую силу, Толстой долгое время страдал от головных болей. Они могли быть как следствием заболевания тифом во время Крымской войны, так и результатом кровосмешения, которое нередко приводит к патологическим нарушениям в организме, а головная боль – это лишь признак возникшей болезни.

К чести Толстого, надо сказать, что он был занят не только личными проблемами или литературными трудами. Благодаря близости к наследнику престола, он смог помочь Тургеневу и Аксакову, когда те впали в немилость, уговорил будущего самодержца устроить художника Федотова в казённую лечебницу для умалишённых, да и Тарас Шевченко мог бы поблагодарить Толстого и его дядю Фёдора Петровича за то, что через десять лет службы рядовым солдатом был наконец-то избавлен от этого наказания за своё свободомыслие.

Толстой и сам был не в восторге от существующих порядков – презирал чинуш, считая их бездарями и бездельниками. Ведь это они запретили к постановке его лучшую пьесу – «Царь Фёдор Иоаннович». Вроде бы есть повод направить острие своей сатиры именно на них. Но вот что странно – в качестве мишени Толстой выбрал молодых носителей новых идей, «прогрессистов». Осенью 1871 года он писал редактору «Вестника Европы» Михаилу Стасюлевичу:

«У нашего нигилисма адвокатов довольно, и сам он пишет себе панегирики на все лады и противников своих бьёт на все корки. <…> Он вовсе не дрянность, он глубокая язва. Отрицание религии, семейства, государства, собственности, искусства – это не только нечистота, – это чума, по крайней мере по моему убеждению».

Понятно, что в своём послании Толстой сгущает краски, обвиняя «нигилистов» в намерении лишить общество веры в незыблемость тех ценностей, которые в течение веков были опорой для его существования. Толстой не хочет понять, что сомнение не означает отрицание, что на пути к совершенствованию не избежать пересмотра привычных оценок и общепринятых условностей. По сути, он выступает, как ретроград. И это тот самый Алексей Толстой, который в письме публицисту Болеславу Маркевичу 7 февраля 1869 года возмущался поведением попов:

«Скажите мне без всяких шуток, а вполне серьёзно, существует ли такса на требы [церковные обряды], которую священник не мог бы нарушить? Наш отец Гавриил берёт с крестьян 25 рублей за венчание, а крестьяне накануне голодной смерти. <…> Это же позор, что единственный носитель просвещения, священник, вызывает в деревнях ужас, что он тиран, и крестьяне не любят его, а боятся».

Судя по всему, Толстой и сам не понимал, чего он хочет. Конечно, человек, воспитанный в аристократической среде, обласканный царём, не мог быть сторонником революционных перемен, да он и в реформе 1861 года видел только недостатки. Но чем же ему могли так насолить славянофилы? Ответ находим в письме Маркевичу, отправленном в декабре 1869 года:

«Во-первых, я не презираю славян, напротив, я сочувствую им, но лишь постольку, поскольку они стремятся к свободе или независимости или выпускают археологические сборники. <…> Я становлюсь врагом славянства, когда оно превращается в проводника социализма или равенства. Я западник с головы до пят, и подлинное славянство – тоже западное, а не восточное. Нет у него никаких оснований быть восточным».

А несколькими месяцами раньше, в апрельском письме, он договорился, по сути, до проклятий в адрес своей родины:

«Если бы перед моим рождением Господь Бог сказал мне: "Граф! Выбирайте народ, среди которого вы хотите родиться!" – я бы ответил ему: "Ваше Величество, везде, где Вам будет угодно, но только не в России!" У меня хватает смелости признаться в этом. Я не горжусь, что я русский, я покоряюсь этому положению. И когда я думаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов и до проклятой Москвы, ещё более позорной, чем самые монголы, мне хочется броситься на землю и кататься в отчаянии от того, что мы сделали с талантами, данными нам Богом!»

Помимо того, что Толстой не имел чёткого мировоззрения, за исключением любви к просвещённой Европе, есть ещё одно объяснение его странных метаний между любовью и ненавистью, между восхищением и скорбью. Толстого по-прежнему преследовали жуткие головные боли, следствие неведомой болезни, вызванной то ли проклятием царевича Алексея, то ли кровосмесительной связью его родителей.

В «Заметках (о литературе и современниках)» Иван Бунин написал такие слова:

«В молодости я знал многих московских поэтов из тех, что назывались "самоучками". Какой это был жалкий и трогательный народ! Какая нищета и какая одержимость в смысле любви к литературе! Воспевали они, конечно, больше всего эту нищету, горько оплакивали свою бедную долю да несправедливость, царящую в мире. <…> Помню, один из них писал так: "Дурак катается в карете, А ты летишь на ломовом!" Таких поэтов было несметное количество, и о других, кажется, и слуху не было».

Вряд ли эти слова напрямую относятся к Толстому, хотя он тоже самоучка и в поэзии, и в драматургии, и даже писал «дурацкие» стихи, приписывая их Козьме Пруткову. Однако нищета в том, что касается мировоззрения, и одержимость в любви к литературе, причём любовь была в какой-то мере безответной, – эти определения применимы и к Алексею Константиновичу Толстому.

Глава 9. Удивительная хромосома

Граф Алексей Константинович Толстой удостоился от Ивана Бунина эпитета «удивительный». Такого рода неоднозначный комплимент можно объяснить тем, что писатели были незнакомы – когда граф умер, юный Ваня был увлечён стихами Пушкина и даже не подозревал о существовании одного из создателей образа Козьмы Пруткова и автора драмы «Царь Фёдор Иоаннович». А вот с другим графом из рода Толстых знакомство состоялось – Бунин встречался с Алексеем Николаевичем и в Москве, и в Одессе накануне разгрома Белого движения, и в парижской эмиграции, так что имел полное право высказать своё мнение о нём.

Через несколько лет после смерти «красного графа» были опубликованы воспоминания Бунина под названием «Третий Толстой». Если рассматривать писателей Толстых в хронологическом порядке, то Алексей Николаевич, действительно, оказывается на третьем месте. Итак, слово Ивану Бунину:

«Это был человек во многих отношениях замечательный. Он был даже удивителен сочетанием в нём редкой личной безнравственности (ни чуть не уступавшей, после его возвращения в Россию из эмиграции, безнравственности его крупнейших соратников на поприще служения советскому Кремлю) с редкой талантливостью всей его натуры, наделенной к тому же большим художественным даром».

Как видим, и здесь Бунин использовал эпитет «удивительный», хотя на этот раз счёл возможным разъяснить причины столь нелицеприятной характеристики – это «служение советскому Кремлю», к которому Бунин не испытывал ни малейшего почтения. Есть и другая версия – будто Бунин не простил Толстому его высказываний в интервью 1936 года:

«Я прочёл три последних книги Бунина – два сборника рассказов и роман "Жизнь Арсеньева". Я был удручён глубоким и безнадёжным падением этого мастера. От Бунина осталась только оболочка прежнего мастерства. Судьба Бунина – наглядный и страшный пример того, как писатель-эмигрант, оторванный от своей родины, от политической и социальной жизни страны, опустошается настолько, что его творчество становится пустой оболочкой, где ничего нет, кроме сожалений о прошлом и мизантропии».

Однако вряд ли стоит сводить всё к личной мести – Бунин не послушался Толстого и не вернулся в Россию, тот обиделся и подверг своего коллегу уничижительной критики, ну а затем последовал ответ. На самом деле, Бунин и Толстой к тому времени находились по разные стороны от баррикады, отделявшей Советскую Россию от остальной Европы, и потому намеренно или по принуждению писали так, как «полагалось» писать. Но Бунин в своих воспоминаниях приводит эпизоды из жизни Толстого, никак не связанные с политикой и вовсе не унижающие его достоинство, и потому этим зарисовкам можно верить:

«Вёл он себя в эмиграции нередко и впрямь "Алёшкой", хулиганом, был частым гостем у богатых людей, которых за глаза называл сволочью, и все знали это и всё-таки прощали ему: что ж, мол, взять с Алёшки!»

Ну вот и Бунин простил, всего лишь пожурив за лицемерие, но это лишь штрихи к портрету человека, с которым он в то время состоял в приятельских отношениях. Впрочем, обращают на себя внимание слова Бунина о том, что Толстой предпочитал общество богатых людей, конечно, если позволяли обстоятельства. Желание быть поближе к богачам появилось у него в голодную зиму после большевистского переворота. Тогда многие художники и писатели имели возможность подкормиться в литературном салоне Цетлиных, что немудрено, поскольку Михаил Осипович был обладателем солидного состояния.

Его отец, Осип Сергеевич Цетлин разбогател благодаря женитьбе на Анне Вульфовне Высоцкой, дочери миллионера, основателя фирмы по оптовой продаже чая «В. Высоцкий и К°». Осип Цетлин стал совладельцем фирмы, а вот Михаил профессии чаеторговца предпочёл литературу и политику – в 1905 году он стал членом редакционной комиссии московского эсеровского издательства «Молодая Россия», публиковал стихи под псевдонимом Амари. Членом партии эсэров были и другие представители семьи Высоцких – Абрам и Михаил Гоц, Меер (Дмитрий) и Яков Гавронские, а также Илья Фондаминский, женатый на внучке Вульфа Высоцкого. Состояла в партии эсеров и жена Михаила Цетлина, дочь московского ювелира Самуила Тумаркина. Однако после отбытия тюремного заключения за участие в восстании 1905 года Мария Самуиловна разочаровалась в политике и организовала литературный салон. До Февральской революции Цетлины в основном предпочитали жить за границей, лишь изредка наведываясь в Москву. Судя по всему, Толстой близко сошёлся с ними в ноябре 1917 года, но вскоре литературный салон закрыл свои гостеприимные двери – Цетлины бежали в Одессу, а в апреле 1919 года, получив французскую визу, сели на пароход, направлявшийся в Константинополь. После недолгого путешествия чета Цетлиных добралась до Парижа, а вместе с ними и Толстой – благодаря столь ценному знакомству ему удалось избежать печальной участии тех эмигрантов, что в 1920 году оказались на греческом острове Лесбос, где многие из них погибли от болезней и от голода.

Осенью 1919 года, вскоре по прибытии в Париж, Толстой написал Бунину, всё ещё находившемуся в Одессе, восторженное письмо:

«Я думаю, милый Иван Алексеевич, что Вам было бы сейчас благоразумно решиться на эту эвакуацию. <…> Вы будете в благодатной и мирной стране, где чудесное красное вино и всё, всё в изобилии. Если Вы приедете или известите заранее о Вашем приезде, то я сниму виллу под Парижем в Сен-Клу или в Севре с тем расчетом, чтобы Вы с Верой Николаевной поселились у нас. Будет очень, очень хорошо».

Итак, Толстой пьёт вино, а в это время Россия умывается кровью – на полях сражений гибнут и красные, и белые, а мирные жители страдают от голода и холода. Подобное безразличие было бы простительно юноше, но Толстому уже тридцать шесть лет – самое время, чтобы принять деятельное участие в судьбе России, хотя бы используя свои литературные способности. До октябрьского переворота Толстой так и поступал – сотрудничал в журнале «Народоправство» и размышлял о том, что несёт народу революция:

«Революция сама по себе не благо, а лишь плодоносящая болезнь… Страна в муках революции порождает жизнь-свободу и вместе с нею кровь и тлен – ужас и зло… Наблюдая чужую революцию, мы испытываем восторг. Переживая свою – корчимся в муках».

Уже через год корчиться в муках надоело, и Толстой перебрался на юг, откуда при удобном случае можно было перебраться туда, где жизнь не заставляет раз за разом разочаровываться в своих кумирах. Сначала, как многие, Толстой верил в самодержца, затем под влиянием знакомства с Цетлиными стал восторгаться эсером Керенским, отдавая должное его невиданному красноречию, но втайне надеясь на Корнилова:

«Керенский и Корнилов противоположны и нераздельны, как две стороны медали, где на лице отчеканен крылатый гений, на решётке – триумф (знамёна, копья, значки). И их противоположность, быть может, есть единственное, что осталось у нас прекрасного и высокого, и их нераздельность (соединение) – самая острая боль наша, и она воплотилась, живая и огненная, в последней речи Керенского».

Но осенью 1917 года оставалось надеяться только на чудо:

«И вот теперь, в этот предсмертный час, верю в чудо Учредительного Собрания. Я верю – оно должно установить добро и милосердие для всех. Оно будет костром очистительным, а не той грудой осколков, где мы сгорим дотла».

Надежды не сбылись, и нужно было как-то приспосабливаться, чтобы заработать на то самое красное вино, однако литературное творчество не приносило нужного достатка. Пользуясь расположением Цетлиных и сочувствием других богатых эмигрантов, Толстому со товарищи удалось собрать деньги и основать книжное издательство, которое первое время приносило им приличный доход – парижские эмигранты ещё не утратили интерес к русской литературе. Но всё равно, денег почему-то не хватало. Поэтому Толстой, по словам Бунина, воспользовался добротой некоего состоятельного человека, знакомого своей жены ещё по Москве, а получив солидное вспомоществование, «тотчас накупил себе белья, ботинок»:

«У меня их целых шесть пар и все лучшей марки и на великолепных колодках, заказал три пиджачных костюма, смокинг, два пальто».

Позже Толстой продал одному из эмигрантов своё несуществующее имение в России – тогда ещё у некоторых богачей сохранялась надежда на скорое падение большевистской власти. Потом рассорился с Цетлиными, пришлось залезть в долги, и в поисках заработка Толстой из Парижа перебрался в Берлин. Вот что он писал Бунину осенью 1921 года:

«Живём мы в пансионе, недурно, но тебе бы не понравилось. Вина здесь совсем нет, это очень большое лишение. <…> Здесь вовсю идёт издательская деятельность. На марки всё это гроши, но, живя в Германии, зарабатывать можно неплохо. По всему видно, что у здешних издателей определенные планы торговать книгами с Россией».

Похоже, что после разрыва с семьёй Цетлиных и исчерпанием прочих финансовых ресурсов в голове Толстого постепенно вызревала мысль о необходимости возвращения в Россию. Ещё в Париже он начал писать свою знаменитую трилогию «Хождение по мукам», однако проблема заключалась в том, что со своим прежним багажом, с идеей сочувствия Белому движению он в России никому не нужен. Графский титул так же не способствовал благожелательному отношению новой власти к даровитому писателю. Впрочем, ни службой в армии Деникина, ни сотрудничеством с белоэмигрантскими организациями Толстой себя не запятнал, поэтому перспектива возвращения на родину не выглядела в его представлении, как совершенно безнадёжная авантюра, чреватая нежелательным знакомством с ЧК-ОГПУ. Но если бы не деятельная поддержка со стороны Максима Горького, с которым Толстой познакомился в 1922 году, вряд ли бы он решился на возвращение в Россию.

Вот отрывок из письма Горького Толстому от 20 января 1923 года:

«Слышал, что вы ушли из "Накануне" – это очень хорошо! Но вам необходимо заявить об этом гласно, напечатав, хотя бы в "Днях", коротенькое письмецо: больше в "Накануне" не сотрудничаю».

Толстой окончательно порвал с газетой «Накануне» в июле того же года и вскоре уже был в Москве. Итак, возвращение свершилось, в застенки ЧК Толстой так и не попал, но первое время ему было трудно освоиться в новой среде, а тут ещё «пролетарские писатели» из РАПП ополчились на пришлого писателя. На помощь Алексею Толстому пришёл Горький, который вывел в люди не одного писателя, а уж помочь талантливому литератору освоиться в СССР – это было его прямой обязанностью и гражданским долгом. По образному выражению Валерии Новодворской, «Горький благословил, а критики облизнулись».

Понятно, что «предательство» Толстого не обрадовало Бунина. Несмотря на то, что они в дальнейшем поддерживали отношения, Бунин остался при своём мнении, которое изложил в статье «Третий Толстой»:

«Страсть ко всяческим житейским благам и к приобретению их настолько велика была у него, что возвратившись в Россию, он в угоду Кремлю и советской черни тотчас принялся не только за писание гнусных сценариев, но и за сочинения на тех самых буржуев, которых он объедал, опивал, обирал "в долг" в эмиграции».

И далее:

«Он, повторяю, приспособлялся очень находчиво. Он даже свой роман "Хождение по мукам", начатый печатанием в Париже, в эмиграции, в эмигрантском журнале, так основательно приспособил впоследствии, то есть возвратясь в Россию, к большевицким требованиям, что все "белые" герои и героини романа вполне разочаровались в своих прежних чувствах и поступках и стали заядлыми "красными"».

Тут уже явный перебор! Далеко не все «белые герои» присягнули большевикам. Даже Рощин усомнился в правоте вождей Белого движения только после контузии – корниловец Валерьян Оноли выстрелил ему «со спины в голову из револьвера в упор» во время пешей атаки под Екатеринодаром.

В Толстого никто не стрелял – причиной принятия судьбоносного решения стала забота о пропитании семьи. Однако бывший граф никак не ожидал, что возвращение в Россию принесёт ему такие блага. По словам Бунина, во время встречи в 1936 году в Париже Толстой, уговаривая его возвратиться в Россию, хвастал своими «достижениями»:

«Ты и представить себе не можешь, как бы ты жил, ты знаешь, как я, например, живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня три автомобиля. <…> У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету».

Прав был Бунин – Толстой своей трилогией «Хождение по мукам» действительно угодил Кремлю, пожалуй, как никто другой из тогдашних писателей, а потому на законных основаниях пользовался привилегиями литературного генерала. Впрочем, не одному ему так повезло – кинорежиссёр Алексей Герман с восторгом вспоминал о тех временах, когда его отец, писатель Юрий Герман, тоже был в фаворе:

«Папа всё-таки был пуганым, а я – не пуганый, поскольку рос сыном писателя, который дважды пил водку с вождём, у которого была Сталинская премия, огромная квартира, несколько домработниц, личный шофер. Когда папа попадал в какие-то неприятности, постановления и так далее – ниже двух домработниц мы никогда не падали».

И это при том, что у популярного киноактёра Николая Черкасова, по словам всё того же Алексея Германа, «было пять человек прислуги».

Вне зависимости от количества обслуживающего персонала, можно сказать, что граф не много потерял, отказавшись от титула и от прежних убеждений. Но вот какая незадача – граф или не граф? Мария Белкина в книге «Скрещение судеб» рассказала о своей встрече с графом Алексеем Игнатьевым в конце тридцатых годов:

«По дороге на вокзал я встретила Алексея Алексеевича Игнатьева, и он, узнав, куда и зачем я еду, зарокотал, грассируя: "Алёшка, хам, он вас не примет, я его знаю! И какой он граф? Он совсем и не граф"».

Через год Игнатьев и сам возвратился в Россию, и проблема «граф – не граф» стала для него неактуальной. Однако в эмигрантских кругах продолжали выяснять, кто прав, кто виноват, собирая сплетни и копаясь в родословных. Князь Сергей Голицын в «Записках уцелевшего» привёл рассказ Александра Васильевича Давыдова – муж сестры матери Голицына, по прозвищу Альда, служил в Литературном музее у Бонч-Бруевича, где разбирал архивы:

«Помню один рассказ дяди Альды из его архивных поисков. Где-то он раскопал копию обращения матери писателя А. Н. Толстого на царское имя: она просит присвоить её малолетнему сыну фамилию и титул своего мужа, с которым не жила много лет. Выходило, что классик советской литературы вовсе не третий Толстой. Дядя показал этот документ Бончу. Тот ахнул и сказал: "Спрячьте бумагу и никому о ней не говорите, это государственная тайна"».

Желание титулованных особ исключить из своей среды отступника вполне понятно, поэтому верить таким откровениям нельзя, даже со ссылкой на Давыдова или Бонч-Бруевича. Тем более нет смысла верить утверждениям Романа Гуля, признанного летописца русской эмиграции. Вот что написано в книге «Я унёс Россию»:

«Был он и не "граф" и не "Толстой". О том, что настоящая фамилия Толстого должна быть Бострём, упоминает и Бунин в дневнике. Но только в Нью-Йорке от Марии Николаевны Толстой, хорошо знавшей семью графа Николая Толстого, я узнал о подлинном происхождении Алексея Толстого. У графа Николая Толстого были два сына – Александр и Мстислав. В их семье гувернером был некто Бострём, с ним сошлась жена графа и забеременела. Толстой был человек благородный (а может быть, не хотел огласки, скандала) и покрыл любовный грех жены; ребёнок родился формально как его сын – Толстой. Но после рождения Алексея Николаевича Толстого его "юридический" отец граф Н. Толстой порвал с женой все отношения. Порвали с ней отношения и сыновья – Александр и Мстислав. Оба они не считали Алексея – ни графом, ни Толстым».

Кого Роман Гуль имел в виду, на чьё мнение ссылался? Мария Николаевна – таких было несколько среди Толстых в первой половине прошлого века. Дочь генерала Николая Матвеевича Толстого умерла в 1906 году и похоронена в Ницце. Сестра графа Льва Николаевича умерла в 1912 году. Дочь священника Николая Алексеевича Толстого умерла в 1930 году, но не в Нью-Йорке, а в СССР. Вторая жена профессора Московской консерватории Сергея Львовича Толстого, урождённая Зубова, также закончила свои дни в СССР, в 1939 году. Возможно, Гуль знавал в Нью-Йорке ещё какую-то Толстую – пятую? Однако не исключено, что подслушав где-то разговор про мифического «гувернёра Бострёма», решил создать свой вариант биографии известного писателя.

Надо признать, что родословные потомственных дворян нередко содержат сведения не вполне достоверные – достаточно вспомнить мифического Индроса с «тремя тысячами пришедших с ним мужей», и даже история появления прозвища Толстой недостаточно обоснована, чтобы испытывать к ней полное доверие. Вот и графский титул Алексея Толстого стал поводом для пересудов и подозрений. Не вызывает сомнения лишь то, что его мать, урождённая Александра Тургенева, была замужем за графом Николаем Александровичем Толстым. Отставной подпоручик был груб и ревнив, поэтому можно в какой-то степени понять его жену – через два месяца после рождения Алёши она ушла к другому. Так небогатый дворянин Алексей Бостром стал фактическим отцом ребёнка, судя по всему, не имея никакого отношения к его зачатию. Эта версия отчасти подтверждается содержанием письма, которое Александра написала Бострому в апреле 1982 года, за восемь месяцев до появления на свет Алёши:

«Первое и главное, что я почти уверена, что беременна от него. Какое-то дикое отчаяние, ропот на кого-то овладел мной, когда я в этом убедилась. Во мне первую минуту явилось желание убить себя».

Однако слова «почти уверена, что беременна от него» можно понимать двояко – то ли не уверена, что беременна, то ли не уверена в том, что «от него». Первый вариант весьма сомнителен, поскольку в этом случае логичнее было бы опустить слова «от него». Так что с высокой долей вероятности можно утверждать, что интимные отношения Александры с Бостромом зашли достаточно далеко, а следовательно, Алёша мог быть плодом их любви. В таком случае правы злопыхатели, которые настаивали на своём: будто бы граф сам выгнал жену из дома, узнав о её измене. Эта версия более убедительна ещё и потому, что не могла мать без достаточных на то оснований бросить троих малых детей и уйти к любовнику. Грубость мужа – это не причина. Гораздо логичнее даже не желание «подлинной любви», а намерение спасти прижитого на стороне ребёнка от оскорблённого супруга. Впрочем, дикое отчаяние и желание убить себя можно рассматривать и как следствие беременности от нелюбимого супруга. С другой стороны, в семье уже трое детей и прибавление ещё одного, по сути, ничего не сможет изменить. Разве что придётся на несколько месяцев отложить встречи со своим любовником.

Но есть ещё одна странность в отношениях между графом и его женой. В ноябре 1881 года Александра оставляет мужа и уезжает к Бострому. Каким же образом графу на время удалось воссоединить семью? Он предложил жене поехать вместе с ним в Петербург, что похлопотать там о публикации её романа «Неугомонное сердце». Роман успеха не имел, да и семья вскоре снова развалилась, причём окончательно. Гораздо интереснее то, что, судя по всему, тяга к литературному творчеству перешла по наследству от матери к её сыну.

Генетики утверждают, что интеллект передаётся детям через Х-хромосому. Поскольку от отца к ребёнку мужского пола переходит лишь Y-хромосома, которая не отвечает за интеллект, вероятность передачи интеллекта по наследству в этом случае сводится к нулю. Если же мать ребёнка обладает высоким интеллектом, тогда вероятность одарённости мальчика – 100%. Проблема в том, что природа создала женщину не для решения интеллектуальных проблем – её основная задача заключается в рождении, воспитании ребёнка и в заботе о семейном очаге. Можно предположить, что достижения сына – это воплощение нереализованных возможностей матери.

Эта гипотеза находит подтверждение в судьбе Алексея Толстого – талантливый писатель смог развить те литературные способности, которые перешли к нему по наследству от матери, и заодно воспринял её непостоянство в отношениях с людьми. Она то уходила к любовнику, то возвращалась к мужу, а начинающий писатель то восхищался эсером Керенским, то надеялся на генерала Корнилова, лютой злобой ненавидел «красных», а затем пошёл к ним на поклон. Вот что Толстой писал в 1919 году, находясь в Одессе:

«Большевики не пытаются создавать новое, сотворить идею жизни. Они поступают проще (и их поклонникам это кажется откровением) – они берут готовую идею и прибавляют к ней свое "но". Получается грандиозно, оригинально и, главное, кроваво. <…> Большевики не знают содержательного "да" или сокрушающего и в своём сокрушении творческого "нет" первой французской революции. У них – чисто иезуитское, инквизиторское уклонение – "но", сумасшедшая поправка».

Впрочем, и довольно частую перемену жён отчасти можно объяснить наследственностью. В итоге всё постоянство Толстого свелось к заботе о собственном благополучии. Это объясняет, почему Алексей Николаевич так хотел заполучить графский титул. Николай Александрович этому противился, однако после того, как его не стало, мечта обрела реальные черты в виде официального документа, удостоверявшего принадлежность Алексея к графскому роду. Так, не истратив ни копейки денег, начинающий писатель сумел привлечь к себе внимание – родство со Львом Николаевичем было ценнее любой рекомендации! В нынешних обстоятельствах «раскрутка» своего имени требует и времени, и немалых средств, а тут получилось всё само собой – надо лишь суметь этим обстоятельством воспользоваться.

Усердия Толстому занимать. Его пасынок, Фёдор Крандиевский, рассказывал:

«Отчим посмеивался над писателями и поэтами, которые могут писать лишь в минуты вдохновения. Это удел дилетантов. Писательство – это профессия. Писатель не должен ждать, когда вдохновение сойдет на него. Он должен уметь управлять вдохновением, вызывая его, когда это ему нужно».

Пожалуй, Толстой мог бы и поделиться своим умением, рассказать, как ему это удалось. На самом деле, многое зависит от душевного состояния писателя, поэтому Алексей Николаевич по мере сил поддерживал в себе положительный настрой, радовался жизни, пользуясь любой возможностью. Хотя для профессионала стимулом могут быть и деньги, даже если кошки на душе скребут.

Илья Эренбург, Алексей Толстой и Михаил Булгаков по своему происхождению никак не соответствовали званию пролетарского писателя, в отличие от Максима Горького. Однако они выбрали один и тот же путь – как истинные профессионалы, пытались реализовать себя там, где им была предоставлена возможность. Толстому и Эренбургу удалось приспособить своё творчество к «требованиям нового времени», а вот Булгаков слишком долго размышлял, да и конформизм у него получился весьма неубедительный – пьесы нельзя назвать просоветскими даже при большом желании, «Собачье сердце» и «Мастера и Маргариту» невозможно было опубликовать в России, а неудача с «Батумом» была предрешена.

Вынужден был приспосабливаться и Юрий Олеша, автор повести «Зависть» и замечательных рассказов. Как ни старался, ему не вполне это удалось. Писать-то он писал, чему свидетельством сборник «Ни дня без строчки», но гениальные метафоры рождались из-под пера только в минуты вдохновения. Всё что ему оставалось, это завидовать «профессионалам», удачливым сочинителям, которые при любой власти и при любой погоде способны создавать то, что требуется публике:

«Я помню, открываются какие-то двери (это происходит в 1918 году, в Одессе, у одного из местных меценатов, который пригласил нас, группу молодых одесских поэтов, для встречи с недавно прибывшими в наш город петербургскими литераторами, в том числе и с Алексеем Толстым), и в раме этих дверей, как в раме картины, стоит целая толпа знаменитых людей. Тотчас же я узнаю Толстого по портрету Бакста. Это он, он!»

И далее:

«Почему же он не откажется хотя бы от такого способа носить волосы – отброшенными назад и круто обрубленными над ушами? Ведь это делает его лицо, и без того упитанное, прямо-таки по-толстяцки круглым!»

Тут самое время припомнить, что толстая голова Андрея Харитоновича (см. первую главу) стала причиной появления на свет целой плеяды профессионалов – от стольника при дворе Ивана V до «красного графа» при Иосифе Сталине. Такую голову не следует скрывать от публики, поэтому волосы отброшены назад – эту манеру можно наблюдать и у других Толстых, даже у наших современников. Вот и Олеша высказал предположение, что это неспроста:

«А не показывает ли он нам, как должен выглядеть один из тех чудаков помещиков, о которых он пишет?

– Толстой! – представляется он первому из нас, кто к нему поближе.

Представляется следующему:

– Толстой!

И дальше:

– Толстой! Толстой! Толстой! …

– Толстой! – льётся музыка русской речи. – Толстой!..»

Понятно, что «Бостром! Бостром! Бостром!» произвело бы совсем не «музыкальный» эффект, так что Юрию Олеше даже не пришлось бы описывать эту встречу. В Одессе в тот год собралось множество известных людей, бежавших от большевиков. Петербургская знать перебралась в Финляндию, а уже оттуда двигалась в Европу, ну а московской публике доступнее были Севастополь, Ялта и Новороссийск. Вот и в Одессе было на кого поглазеть, но тут уже нечто совершенно неподражаемое, удивительное:

Кто находился когда-либо в обществе Алексея Толстого, тому, разумеется… не мог не понравиться его смех – вернее, манера реагировать на смешное: некий короткий носовой и – я сравню грубо, но так сравнивали все знавшие Толстого – похожий на хрюканье звук. Да, правда, именно так и происходило: когда при нём произносилась кем-либо смешная реплика, Толстой вынимал изо рта вечную свою трубку, смотрел секунду на автора реплики, молча и мигая, а потом издавал это знаменитое своё хрюканье.

Необходимо уточнить, что знаменитым это хрюканье стало уже потом, когда источник его стал воистину знаменит и всенароден, а прежде, как можно предположить, это было всего лишь банальное выражение радости, удовольствия от жизни. Толстой, как подлинный профессионал, при любых условиях, если конечно позволяло здоровье, не терял присутствия духа и не стеснялся продемонстрировать окружавшим его людям, что он по-преж-нему велик и плодовит. Эту уникальную способность подметил и Олеша:

«Особенным свойством великих мастеров эпоса является умение сообщать изображаемому подлинность. У Алексея Толстого подлинность просто магическая, просто колдовская!»

Глава 10. Большое гнездо

Прозвище «Большое гнездо» впервые получил Всеволод Юрьевич, великий князь владимирский с 1176 по 1212 год. Ну как ещё можно было назвать отца двенадцати детей? Понадобилось шесть столетий, чтобы рекорд князя был побит – в семье графа Андрея Ивановича Толстого родилось двадцать три ребёнка! Но вот вопрос: кто-нибудь считал детей, которые рождались не в княжеских и не в графских семьях? На это можно возразить, что детская смертность в малообеспеченных семьях в те годы была очень велика, так что статистика ничего не скажет о реальном количестве «птенцов», например, в крестьянских семьях. Увы, и нашему графу не повезло – только одиннадцать его детей достигли зрелого возраста. Тем не менее, прозвище «Большое гнездо» он заслужил, но есть сомнение, стоит ли это прозвище связывать с количеством сыновей и дочерей?

Дело в том, что из гнезда Андрея Ивановича выпорхнуло, наряду с военачальниками и тайными советниками, несколько куда более известных лиц. Здесь уже постарались сыновья – Пётр Андреевич стал отцом придворного медальера Фёдора Толстого, а его сын, Константин Петрович, подарил миру поэта и драматурга Алексея Толстого. Но самых добрых слов, несомненно, заслужил Илья Андреевич, внук которого прославил и себя, и род Толстых на весь подлунный мир – это Лев Николаевич Толстой. Однако было бы нетактично, если бы мы проигнорировали Ивана Андреевича, сын которого не менее популярен среди исследователей рода Толстых – это некто по прозвищу «Американец». Так что гнездо Андрея Ивановича вполне можно было назвать не большим, а знаменитым! Впрочем, заранее, то есть вскоре после рождения детей, кто мог знать, чем дело кончится? Даже жена Петра Андреевича, в девичестве княжна Александра Ивановна Щетинина, ни о чём подобном не догадывалась – только рожала одного ребёнка за другим, исполняя желания чадолюбивого супруга.

Лев Николаевич и Алексей Константинович стали персонажами предыдущих глав – теперь на очереди два Фёдора, а начнём с Фёдора Петровича. Вот как его дочь, Мария Каменская, описывала этапы его карьеры:

«Пятнадцати лет от роду, он был определен в морской корпус. По выходе оттуда <…> по высочайшему повелению, отец был назначен адъютантом к министру морских сил. <…> Но тут морская служба его и кончается, во-первых, потому, что он не мог выносить морской качки, а во-вторых, потому, что непобедимая страсть тянула его в художественный мир».

Прежде чем рассуждать о страстях, следует отметить, что Фёдору Петровичу была оказана великая честь – его пригласили принять участие в первом русском кругосветном путешествии под командованием Крузенштерна. Возможно, эта перспектива действительно не вызвала у мичмана восторга. Однако «морская болезнь» возникла у Фёдора Петровича очень кстати, поскольку в то же самое время его двоюродный брат Фёдор Иванович оказался в крайне неприятной ситуации – ранив на дуэли своего командира, он должен был предстать перед судом, а после приговора ему грозило разжалование в рядовые Преображенского полка. Стараниями влиятельных представителей рода Толстых дело разрешилось благополучно для обоих – Фёдор Иванович отправился в путешествие, а Фёдор Петрович вышел в отставку и «тотчас же стал посещать классы Академии художеств». В 1810 году он получил назначение в Петербургский Монетный двор – именно там он добился и славы, и приличного заработка.

В наше время стало привычным, что многие люди зарабатывают на войне – речь, прежде всего, о торговле оружием. Но заработать на войне можно, не нарушая ни юридических, ни моральных норм – более того, за свой труд люди удостаиваются и орденов, и титулов, и званий, и всенародной славы. Всё зависит, от того, какие средства использованы и для какой цели. Михаил Булгаков пытался выбиться в люди, написав роман о гражданской войне, но «Белая гвардия» не принесла ему успеха. А вот написанная на её основе пьеса «Дни Турбиных» обеспечила и славу, и достаток. Возможно, Булгакова вдохновил пример Толстого, однако Лев Николаевич, создав эпопею «Война и мир», лишь повторил путь своего предшественника. Фёдор Петрович «заработал на войне», создав серию медальонов, посвящённых победе в войне с Наполеоном Бонапартом. Тогда-то и приметил его царь, осыпав почестями и денежными премиями. Видимо, успех двоюродного дяди и надоумил Льва Николаевича сделать что-нибудь подобное. Но самое главное, что труды во славу русского оружия позволили им обоим избежать крупных неприятностей – автор грандиозной эпопеи был прощён за свои резкие высказывания против властей и против церкви, а создателя медальонов всего лишь пожурили за близость к декабристам.

Фёдор Петрович вступил в тайное общество «Союз Благоденствия», которое во многом повторяло структуру и правила масонских лож. Изначальные цели вроде бы благие, о чём и писал Толстой в своих показаниях на следствии:

«Побудила <…> меня вступить в благотворительное Общество всегдашняя моя готовность быть полезным всем требующим помощи в нуждах. Не имея никакого понятия о совещаниях и о том, что происходило на оных, я действовал с начала до конца одинаковым образом: помогал, кому мог, давал искренние советы тем, кто от меня их требовал».

Довольно странное увлечение для человека, все интересы которого были связаны с искусством. Обычно люди вступали в масонские ложи для того, чтобы обрести влиятельных друзей, которые помогут сделать успешную карьеру. Вот что Фёдор Петрович написал в своих «Записках»:

«Я был ужасно поражён, когда узнал, что в числе главных вождей этого заговора были молодые люди, с которыми я был очень коротко знаком и уважал их за прекрасную нравственность, благородные чувства, ум и блестящее образование».

Конечно, знакомство с просвещёнными людьми тешит самолюбие, однако оно не принесло Толстому ни малейшей выгоды, поскольку за свои успехи он должен благодарить только государя – сначала Александра I, а затем его наследника, который не упёк его в тюрьму за близость к заговорщикам.

Монаршая благосклонность проявилась и в 1928 году, когда в Академии художеств освободилось место вице-президента. Николай I в разговоре на эту тему с одним из своих вельмож вспомнил о Толстом. Вот как Мария Каменская описала это событие:

– Вы забываете, ваше величество, что граф Фёдор Петрович Толстой по чину больше ничего, как мичман в отставке [на самом деле, лейтенант]. А место вице-президента Академии художеств, кажется, требует чина статского советника?

– Только-то? Ну, это не твоя беда! Был бы у меня вице-президент, а чины будут. Что, доволен? – милостиво трепля по плечу всегдашнего ходатая за отца моего, сказал император.

Положение осложнялось тем, что Толстой к этому времени преуспел лишь в создании живописных миниатюр и медальонов, а назвать его общепризнанным авторитетом в живописи никому не пришло бы в голову. Вот и Мария Каменская весьма скептически оценила его способности, когда Фёдор Петрович взялся за семейный портрет:

«В Петербурге, не переставая усердно служить и заниматься лепкой своих медалей, отец мой пользовался каждым светлым утром, чтобы писать семейную картину: маменьку, Лизаньку и меня ставил на натуру, себя писал в зеркало. Картина эта писалась что-то долго. Папенька ведь не умел писать эффектными щедрыми, мазками, как пишут теперь молодые художники, и очень сожалел, что этот род живописи не давался ему. <…> Ему непременно надо было вырисовать до мелочей всё, что он видел. <…> А так писать быстро нельзя!»

Эта работа затянулась на несколько лет, но лучше бы Толстой этого не делал – большую часть картины занимает примитивный интерьер, а фигуры самого автора и домочадцев весьма невыразительны. Совсем другое впечатление производит «Портрет семьи Карла IV» Франсиско Гойи, написанный на тридцать лет раньше. Тем не менее, должность вице-президента Фёдор Петрович получил.

Чудны дела твои, Господи! Фёдор Иванович никогда не помышлял о том, чтобы выразить себя в искусстве, но преуспел в этой области гораздо больше своего двоюродного брата. А началось всё с того, что Фёдор Иванович отправился в кругосветное путешествие, подменив будущего вице-президента. Власти решили таким образом вразумить отчаянного дуэлянта, выпивоху и картёжника, но не тут-то было.

Случившееся на корабле современники описывали по-разному. Согласно версии Крузенштерна, по прибытии на Камчатку «поручик гвардии граф Толстой, доктор посольства Бринкен и живописец Курляндцев оставили корабли и отправились в Петербург сухим путём». Иначе описал эту историю Илья Львович Толстой в «Моих воспоминаниях»:

«Доро́гой Толстой устроил бунт против капитана корабля и был высажен на какой-то необитаемый остров. Там он прожил больше года и познакомился и сдружился с крупной обезьяной. Говорят даже, что эта обезьяна служила ему женой. Наконец корабль вернулся, и за ним выслана была шлюпка. Обезьяна, успевшая за это время к нему привязаться, видя, что он уезжает, кинулась в воду и поплыла за лодкой. Тогда Толстой спокойно взял ружьё, прицелился и застрелил свою верную подругу. Предание ещё добавляет, что он её, мертвую, вытащил из воды, взял на корабль, велел зажарить и съел».

Откуда мемуарист взял это предание, он не сообщил – возможно, оно ему приснилось. Ещё более невероятен его рассказ о том, что Фёдор Иванович привёз из путешествия живого крокодила, который не желал есть ничего, кроме стерлядей и осетров. Хозяин на этом будто бы чуть не разорился, но к счастью крокодил вскоре сдох. Увы, в этом пристрастии Ильи Львовича к страшилкам есть явные признаки извращённого сознания.

Историю с обезьяной по-своему изложил Геннадий Владимирович Грудев, тайный советник, воспоминания которого были опубликованы в «Русском архиве» в 1898 году, через несколько лет после смерти их автора:

«На корабле наклонности Толстого скоро обнаружились, и он такую развёл игру и питьё, что Крузенштерн решил от него отделаться. Сделана была остановка на Алеутских островах, все сошли и разбрелись по берегу. Сигнал к отъезду был подан как-то неожиданно; все собрались и отплыли, как бы не найдя Толстого. При нём была обезьяна; с нею он пошёл гулять, а потом рассказывал для смеха, что первые дни своего одиночества он питался своей обезьяной».

Поскольку этот рассказ противоречит и официальной версии, и воспоминаниям Ильи Львовича, имеет смысл ознакомиться с мнением третьего лица. Вот что писал современник Пушкина, издатель и литератор Фаддей Булгарин:

«Вмешавшись в спор Крузенштерна с капитаном Лисянским, Толстой довёл доброго и скромного Крузенштерна до того, что тот был вынужден оставить Толстого в наших Американских колониях, и не взял его с собою на обратном пути в Россию. Толстой пробыл некоторое время в Америке, объездил от скуки Алеутские острова, посетил дикие племена Колошей, с которыми ходил на охоту, и возвратился через Петропавловский порт сухим путем в Россию».

В этих словах успокаивает то, что граф, оказавшись вдали от родины, проявил свойственные русским людям стойкость и находчивость, преодолел все трудности и возвратился домой. Другой на его месте женился бы на алеутке и запил горькую, освоив производство самогона из местного сырья.

Не удержался от рассказа о своём знаменитом родственнике и Сергей Львович Толстой. В монографии «Фёдор Толстой Американец», изданной в 1926 голу, он попытался разобраться, где же высадили его родственника – на Алеутских островах или на Камчатке. Но перебрав несколько возможных вариантов, к определённому выводу так и не пришёл.

Как бы то ни было, причин для такого наказания было предостаточно. Одну из проделок Фёдора Ивановича, объектом которой стал корабельный священник, описала в своих воспоминаниях племянница, Мария Фёдоровна Каменская:

«У Фёдора Ивановича в голове <…> созрел план новой потехи: напоил батюшку до "положения риз", и когда несчастный священнослужитель как мёртвый навзничь лежал на палубе, граф припечатал ему сургучом бороду к полу украденною из каюты Крузенштерна казённою печатью. Припечатал и сидел над ним, пока он проснётся. <…> И только что старичок открыл глаза и хотел приподняться, Толстой, указывая пальцем на печать, крикнул ему:

– Лежи, не смей! Видишь – казённая печать…

После принуждены были ножницами подстричь бороду священнику почти под корешок, чтобы выпустить его на свободу».

Но этого Толстому показалось мало. По мнению Каменской, его особенно раздражало то, что вся команда занята делом, а он вынужден скучать, исполняя роль делопроизводителя при камергере Резанове – тот был направлен с дипломатической миссией в Японию. Вдоволь поиздевавшись над попом, Толстой решил насолить и капитану. Роль исполнителя своего замысла он доверил обезьяне – Каменская пишет, что Крузенштерн взял с собой в плавание любимого орангутанга. Николай Толстой-Милослав-ский, автор книги «Толстые: двадцать четыре поколения на фоне русской истории. 1353-1983», утверждает, что обезьяну прихватил Фёдор Иванович во время недолгого пребывания экспедиции на Маркизских островах. Так или иначе, но орангутанг «по наущению» Толстого испортил все записи капитана, сделанные за время путешествия. Это и стало причиной высадки Толстого на остров, скорее всего, вместе с обезьяной.

Толстой прожил на Алеутских островах около года, затем на корабле Российско-Американской компании перебрался на Камчатку, откуда уже сухопутным путём отправился домой. По возвращении он в качестве наказания за свои прегрешения два года прослужил в гарнизоне Нейшлотской крепости, а затем был возвращён в Преображенский полк, в составе которого принимал участие в войне со шведами в качестве адъютанта при князе Долгорукове. Филипп Вигель в своих «Записках», изданных в 1892 году так описывал его жизнь при штабе:

«Князь знал его издавна и был с ним как со старым товарищем, любил слушать его рассказы, мастерски излагаемые, и не иначе называл его как Федей или Фёдором. Толстой заведывал походным хозяйством и за столом разливал суп, делал для личного употребления князя конверты (тогда не было еще клееных) и т.п. и сберегался для отчаянных предприятий».

В 1812 году Толстой в рядах ополчения сражался при Бородине, за храбрость был удостоен Георгия IV степени, а после окончания войны вернулся к более привычным для себя занятиям – карты, дуэли, кутежи. К тому времени за ним прочно закрепилось прозвище «Американец».

Выйдя в отставку в чине полковника, Фёдор Иванович обосновался в Москве, в Староконюшенном переулке. Судя по всему, он построил себе дом на земле, принадлежавшей его бабке, Александре Ивановне Толстой, в девичестве княжны Щетининой. До пожара 1812 года здесь стоял её особняк – третий от Арбата по Староконюшенному переулку. Позже Толстой жил в Сивцевом Вражке, а затем перебрался в дом № 37 по Остоженке.

Когда Фёдор Иванович бывал в гостях у Фёдора Петровича, в Петербурге, обычно он устраивал перфоманс, описанный Марией Фёдоровной Каменской в её воспоминаниях:

«Но не успели мы совсем ещё отобедать, как дедушка, на моё счастье, хлопнул племянника по плечу и весело сказал ему:

– Ну, Американец, потешь гостей моих, покажи дамам твою грудь и руки, а после кавалерам и всего себя покажешь…

Фёдор Иванович, кажется, очень довольный просьбой дяди, улыбаясь, сейчас же начал расстегивать свой черный сюртук. <…> Он отстегнул запонки рубашки, открыл свою грудь и выпятил её вперед. Все за столом привстали с мест и начали внимательно разглядывать её: вся она сплошь была татуирована. В самой середине сидела в кольце какая-то большая пёстрая птица, что-то вроде попугая, кругом какие-то красно-синие закорючки. <…> Когда все зрители достаточно нагляделись на рисунки на груди, Фёдор Иванович Толстой спустил с себя сюртук и засучил рукава рубашки: обе руки его тоже были сплошь татуированы, на них вокруг обвивались змеи и какие-то дикие узоры. <…> Когда Фёдор Иванович покончил с дамами, кавалеры увели его наверх, в светёлку к дедушке, и там снова раздели и разглядели уже всего, с ног до головы».

Толстой стал «произведением искусства» во время остановки экспедиции на Маркизских островах, прибегнув к помощи одного из местных жителей, для которых украшение собственного тела татуировкой считалось даром человеку от бога. Полное отсутствие татуировок означало, что человек принадлежит к изгоям, так что волей-неволей Толстому пришлось довериться местному специалисту, а затем он, видимо, вошёл во вкус. Дело в том, что татуировка считалась не просто украшением, но как бы выполняла роль большого эпического полотна, на котором были отражены и знаменательные эпизоды в жизни человека, и его положение в обществе туземцев.

Приходится признать, что в некотором смысле Фёдор Иванович «переплюнул» Фёдора Петровича, поскольку сумел «выразить себя в искусстве», причём в таком качестве пользовался огромной популярностью. Однако этим таланты Толстого не исчерпываются – вот как охарактеризовал его Фаддей Булгарин:

«Он был прекрасно образован, говорил на нескольких языках, любил музыку и литературу, много читал и охотно сближался с артистами, литераторами и любителями словесности и искусств. Умён он был как демон и удивительно красноречив. Он любил софизмы и парадоксы, и с ним трудно было спорить».

Булгарин отмечал и успехи Толстого за карточным столом:

«Фёдор Иванович постоянно выигрывал огромные суммы, которые тратил на кутежи. <…> Играли обыкновенно в азартные игры, в которых характер игрока даёт преимущество над противником и побеждает самоё счастье. <…> Поиграв несколько времени с человеком, Толстой разгадывал его характер и игру, по лицу узнавал, к каким мастям или картам он прикупает, а сам был тут для всех загадкой, владея физиономией по произволу».

Вот так Толстой распорядился своими незаурядными способностями. К этому следует добавить, что, по рассказам современников, в дуэльных схватках он убил одиннадцать человек. Герцен в «Былом и думах» во всём винил только самодержавную власть, отвергая предрасположенность Толстого к такому поведению, которое наносит вред любому обществу:

«Он развил одни только буйные страсти, одни дурные наклонности, и это не удивительно; всему порочному позволяют у нас развиваться долгое время беспрепятственно, а за страсти человеческие посылают в гарнизон или в Сибирь при первом шаге».

В какой-то степени Герцен оказался прав, о чём свидетельствует последняя проделка «Американца». Некий мещанин взялся построить богадельню в память его умершей дочери, однако не угодил заказчику и за это поплатился – Толстой насильно вырвал у несчастного здоровый зуб, причём без всякого наркоза. От ссылки в Сибирь спасло «Американца» заступничество графа Орлова, который в качестве аргумента выдвинул следующее соображение: «не дать такого прямого торжества низшему сословию над высшим».

Глава 11. Бегом в Америку!

В прежние времена в России была тьма-тьмущая Толстых – две графские и две нетитулованные ветви при поддержке тех, кто по недоразумению оказался не приписан ни к каким ветвям, наплодили такое количество потомков, что их вполне могло хватить для создания небольшого государства. После прихода к власти большевиков многие обладатели дворянских титулов бежали на запад и на юг, а после второй мировой войны из полуразрушенной Европы перебрались за океан. Впрочем, богатая Америка притягивала их и раньше – первую попытку предпринял Фёдор Иванович, однако доплыл с оказией лишь до Алеутских островов, за что и получил прозвище «Американец». Зато дети Льва Николаевича добрались даже до Нью-Йорка – любопытные американцы какое-то время с интересов внимали их рассказам об отце. В этом деле преуспели и Лев-младший, и Илья, и Александра.

Можно понять Илью Львовича, Александру Львовну и других представителей дворянской знати, которые навсегда покинули страну большевиков. Но вот вопрос: почему в 90-е годы прошлого столетия уезжали из России не потомки графов, а простые граждане? В 2003 году Ирина Хакамада, беседуя с Татьяной Толстой в телепрограмме «Школа злословия», высказала такую мысль:

«Человек не может быть отделим от общества, его взгляды формирует не только его индивидуальная личность, но и общество. Если он ощущает себя адекватным в обществе и нужным, то он останется. Если он будет ненужным, то он уедет, иногда даже если он не хочет этого. Огромное количество людей эмигрировали и потом мучились на Западе, страшно умирая от ностальгии, но им пришлось уехать, потому что здесь было невозможно».

Татьяна Никитична не согласна:

«Они, по-моему, уехали не потому, что вы говорите, а потому, что им было наплевать на общество. Не общество делало их жизнь невозможной, а им было глубоко наплевать на общество. Они не хотели пошевелить пальцем вокруг себя, чтобы соседу по коммуналке было лучше. Они сочились ненавистью и уехали туда, где уже всё подготовили. Это такие как бы паразиты ментальные: там всё подготовлено, чисто, там всё будет хорошо, вот я туда и еду. Я летела с такими, между прочим, в Америку в своё время, году в 1992-1993, и они говорили, что у них была прекрасная работа творческая здесь при консерватории и так далее… Они ехали с этим, и так большинство, большинство».

Но возникает вопрос: почему сама Толстая на десять лет уехала в Америку – уехала туда, где всё было подготовлено? Неужели такая бездарь, что в России не могла найти работу? Тут важно отметить, что её отъезд совпал с тем временем, когда в СССР назревали перемены, когда интеллигенция жила надеждой на избавление от власти Политбюро ЦК КПСС и КГБ. Но вместе с тем, возникли трудности с продуктами – москвичи по два часа стояли в очереди даже за кефиром и за молоком. Так что же подтолкнуло Толстую к эмиграции и почему она не возвратилась назад во время августовского путча, когда москвичи вышли на митинги и готовы были умереть, защищая Белый дом? И почему вернулась именно тогда, когда всё более или менее стабилизировалось – и цены уже не взлетали до небес, и курс рубля к доллару установился, и с продуктами уже не было проблем?

Вот и Дмитрий Быков в статье для журнала «Консерватор» удивлялся:

«Нашей героине не впервой мазохистски мучиться: уж как ей, казалось бы, не нравилось в Америке! Какие там глупые студенты, пошлые домохозяйки, мерзкие писатели и скучные супермаркеты, какая это выродившаяся страна, задавленная политкорректностью! Всё так, но всё это не мешало Татьяне Толстой пять лет преподавать этим ненавидимым ею студентам и тем зарабатывать. Ну казалось бы, что ж так мучиться-то? Или, если уж мучаешься, откажись от этой вечной пытки деньгами! Нет, никак».

Так что вопрос остаётся без ответа – вместо него лишь одни предположения. Возможно, Толстая решила навсегда уехать из ненавистной ей страны, но в итоге там что-то не сложилось. На территории США живут более ста потомков этого рода, не считая нескольких тысяч тех, что получили от своих отцов новую фамилию, но, видимо, никто дальнюю родственницу не приветил – сказалась репутация деда, который так и остался для большинства из них конформистом и изменником. Не исключено также, что причиной отъезда стал продуктовый дефицит в Москве 1990 года. Но более вероятно, что Татьяна Никитична предчувствовала смутные времена в России и надеялась их где-то переждать.

Толстые-Милославские до Америки не добрались – остановились на Британских островах. Решение оказалось вполне разумным – в 1930 году английская геральдическая коллегия учла пожелания Павла Сергеевича Толстого-Милославского и утвердила присуждение графского титула бывшему камергеру императорского двора. Так появилась ещё одна титулованная ветвь Толстых, а после этого уезжать из Англии – чёрная неблагодарность! Хотя дворянские титулы ныне не в почёте, однако сочетание таких магических слов, как «граф» и «Толстой», да в нагрузку к этому ещё и «Милославский», может привлечь к себе какое-то внимание. Особенно это ценно для тех, кто пытается зарабатывать на хлеб литературным трудом – даже рекламы никакой не надо, поскольку фамилия и титул всё скажут за тебя.

Один из «британских графов» Толстых-Милославских весьма удачно использовал и титул, и двойную фамилию. Николай Дмитриевич занял пост канцлера некой Международной лиги монархистов, но ещё более преуспел в поисках своих корней – согласно его версии, Толстые ведут свой род не от кого-нибудь, а от графа Фландрского, который жил в VIII веке. Видимо, через несколько веков «фландр», исказившись до неузнаваемости, превратилось в «индр», что и позволило Толстому-Милославскому связать и Индроса, и Толстых с цивилизованной Западной Европой. А между тем, Милославские едва не подвели Толстых под монастырь – в 1682 году Пётр Андреевич Толстой мог лишиться головы, когда по наущению дяди, Ивана Милославского, поддержал стрелецкий бунт. Однако об этом казусе теперь стараются не вспоминать.

Исторические изыскания Николая Дмитриевича не ограничились только Фландрией. Несколько книг он посвятил событиям, связанным с политикой СССР – это «Жертвы Ялты» (1977 год), «Сталинская секретная война» (1981 год) и «Министр и массовые убийства» (1986 год). Первая книга повествует о депортации в СССР русских эмигрантов, содержавшихся в британских лагерях для перемещённых лиц после второй мировой войны. Автор пишет о том, что представитель русской общины в Соединённом королевстве Евгений Саблин, который, как известно, немало сделал для облегчения участи русских эмигрантов ещё первой волны, в действительности был советским агентом:

«Саблин <…> к тому времени уже перешёл на службу к Советам (о его прежней деятельности в этой области имеется информация в Архиве министерства иностранных дел Великобритании, 371/29515, №4115). Саблин всеми силами старался получить информацию о попытках эмигрантов во Франции помочь освобождённым советским гражданам (см. там же, 371/51130)».

Что подразумевается под «прежней деятельностью в этой области», Толстой-Милославский не разъяснил. Однако достоверно известно, что Саблин, основатель «Русского дома» и один из самых уважаемых русских эмигрантов в Лондоне, после описанных в книге событий прожил ещё несколько лет, не имея конфликтов ни с британскими спецслужбами, ни с законом Соединённого Королевства.

Клеветой на Саблина автор книги не ограничился. Другой объект его внимания – это Александр Васильевич Солдатенков, сын русского дипломата. За свои заслуги перед государством выходец из купеческой семьи Василий Иванович Солдатенков был возведён в дворянское звание, а позже получил титул графа. Александр Васильевич до революции служил в МВД, курируя охранку, а во время второй мировой войны стал работать в британской разведке. Но вот что читаем в книге:

«Солдатенков был двойным агентом, оказывавшим за деньги "услуги" Советам».

Можно подумать, что Толстой-Милославский был посредником при передаче денег, но не в этом дело – сразу по прочтении книги возникает вопрос о достоверности выдвинутых обвинений. И тут в примечаниях находим такое откровение:

«В основе всех этих трудов лежат по большей части свидетельства русских эмигрантов. <…> В некоторых из них использовались свидетельства англичан и американцев, ранее игнорируемые или недоступные».

Какие свидетельства оказались в руках Толстого-Милославского, он опять не пояснил, поэтому придётся привести выдержку из письма руководителя ГРУ уполномоченному Совмина СССР по делам репатриации:

«Среди английских офицеров, работающих с русскими военнопленными в лагере Кэмптон Парк (пригород Лондона), имеется некий капитан Филипсон – русский белогвардеец, настоящая фамилия которого Солдатенков. Филипсон-Солдатенков производил большое количество допросов советских военнопленных с целью получения сведений о Красной Армии <…> Филипсон-Солдатенков утверждает, что основная масса русских пленных желает возвратиться в СССР и не является враждебно настроенной к Советскому правительству, хотя и опасается расследований, ожидающих их по возвращении домой».

Если учесть, что Василий Иванович Солдатенков был женат на дочери наказного атамана Черноморского Казачьего войска генерал-лейтенанта Григория Ивановича Филипсона, то с личностью капитана Филипсона, действительно, всё ясно – Александр Васильевич, работая в британской разведке, взял себе фамилию матери. Ясно и то, что о работе на советскую разведку речь здесь не идёт – Солдатенков честно выполнял свой долг, однако не считал возможным препятствовать возвращению бывших советских военнопленных на родину путём запугивания и обмана. Это и вызвало гнев Толстого-Милославского, в результате чего возникло желание соорудить поклёп на Солдатенкова.

Но даже и этого вранья Толстому-Милославскому оказалось мало. В книге «Министр и массовые убийства» он выдвинул обвинение в причастности к военным преступлениям бывшего генерала и британского политика лорда Олдингтона, который в 1945 году командовал пятым корпусом армии Соединенного Королевства. В отличие от Солдатенкова, лорд к моменту выхода книги в свет ещё был жив, поэтому подал в суд и без труда выиграл дело, чуть было не оставив Толстого «без штанов». Толстой уклонился от возмещения ущерба, объявив себя банкротом.

Похоже, банкротство – это семейное увлечение Толстых-Милославских. После истории с оскорблённым лордом Николай Дмитриевич стал главой Ассоциации банкротов – видимо, его опыт борьбы за выживание был востребован. Но вот новый поворот.

В 2006 году дочь Толстого-Милославского жила в России и зарабатывала тем, то давала уроки английского языка. Одним из учеников Александры Николаевны был основатель Межпромбанка Сергей Пугачев, обладатель солидного состояния, к тому же весьма привлекательный на вид. Неудивительно, что через несколько лет они стали мужем и женой, после чего Пугачёв перебрался в Лондон. Но в 2010 году Межпромбанк был признан банкротом, а Пугачёв обвинён в хищении денег банка – российский суд обязал его выплатить 75,6 миллиарда рублей с целью погашения долгов. Как ни странно, в 2014 году Высокий Лондонский суд заморозил активы Пугачева, приняв во внимание решение российского суда. Всё это похоже на эпидемию – стоит кому-то породниться с Толстыми-Милославскими, как он оказывается в положении банкрота. Ну можно ли в такой ситуации мечтать о том, чтобы перебраться за океан – там чуть ли не в каждом русском видят мафиози.

Иван Никитич Толстой, брат Татьяны, пока не добрался до Америки – несколько лет жил в Париже, затем возвратился в Петербург, ну а потом пришлось надолго задержаться в Праге. Впрочем, Русская служба «Радио Свобода», где Толстой ведёт одну из радиопрограмм, существует на деньги Конгресса США, так что кое-какая надежда ещё теплится.

С чего всё началось? Иван Никитич решил написать дипломную работу о творчестве Владимира Набокова, однако в начале 80-х годов автор «полупорнографического» романа «Лолита» был в числе тех, о ком нельзя было писать хвалебные оды, поэтому Толстому пришлось отложить защиту своего диплома. Немудрено, что и после окончания филфака ЛГУ он несколько лет не мог реализовать своё желание писать об эмигрантской литературе, однако «терпел и дождался своего времени».

Теперь Ивана Толстого и печатают, и слушают – в немалой степени это вызвано его родством со знаменитыми писателями. Но вот что странно – когда в интервью на «Эхе Москвы» в 2003 году Толстому задали вопрос о его отношении к деду, Алексею Николаевичу, в его ответе не было ни одного слова благодарности:

«То, что он был богат и купался в добре, и, конечно, был совершенно оторван от жизни простых людей, это то, что я ему никогда не прощу».

И далее:

«В нём был талант непосредственного лирического переживания. Он, конечно, был писатель. <…> Для него литература была важнее всего. Он ни в какую эпоху от литературы не отвернулся, и этого своего дара никогда не предал».

Так Иван Никитич охарактеризовал деда, но ведь то же можно сказать и о Набокове – вырос в весьма состоятельной семье, был совершенно оторван от народа. Однако по отношению к «красному графу» Иван Никитич настроен весьма критично:

«Все его произведения, написанные в советской стране, всевозможные статьи во славу советской власти и сталинщины – они написаны омерзительно. А он и не мог написать их талантливо. Потому что, если у тебя в душе черно в этот момент, ты ничего не можешь создать. Потому что ты – пакостник».

Автор приведённого текста сам себе противоречит. Если Алексей Николаевич «своего дара никогда не предал», то как же он умудрился писать в советское время «не талантливо»? Скорее всего, Иван Никитич пытается добавить в бочку мёда ложку дёгтя, однако любой непредвзятый читатель вынужден признать, что, например, трилогия «Хождение по мукам» написана прекрасно, если оценивать её литературные достоинства. И в то же время в ней не рассказана вся правда о революции и о гражданской войне, а кое-что, по-видимому, искажено до неузнаваемости.

Возникает впечатление, что в глазах внука прославленный писатель как бы раздвоился, и нет такой силы, которая бы соединила две эти половинки. Подобное явление Иван Никитич описал ещё в 1990 году – статья называлась «Зубастая женщина, или Набоков после психоза»:

«В книгах Набокова два отца: обожествленный (о чём пишут все) и сатирически низвергнутый (о чём, насколько мне известно, не говорил пока что никто). Какой из них главный? Да оба. В какой-то момент. <…> Набоков разделил своего отца на две никак не связанные части, на любимую и на ненавистную. Любимую он взрастил в своих ностальгических мечтах до размеров Годунова-Чердынцева-старшего, ненавистную (в пределах того же "Дара") – до размеров Чернышевского».

Это пристрастие к делению человека на две части наводит на мысль, что здесь не обошлось без некоторых признаков шизофрении: одно «Я» хвалит своего деда, а другое – ненавидит. Но самое скверное, что эту болезнь Толстой приписывает и Набокову – намерение Владимира Владимировича якобы «разделить» своего отца никак иначе невозможно объяснить.

В другом интервью, уже в 2015 году, Иван Никитич попытался уточнить свою позицию, рассказывая о знаменитом деде:

«Я его иначе как пресловутым не называл. Окружающая советская жизнь навязывала его. Это крайне неприятно. Вы приходили в школу, а в классе по литературе висел дедушкин портрет рядом с нерукопожатными Шолоховым и Максимом Горьким. Чем тут гордиться?»

Если всё дело только в соседстве с Горьким или Шолоховым, тогда Ивана Никитича можно было бы понять. Возможно, он сбежал из Петербурга в Прагу из-за того, что его соседом по дому оказался кто-то из поклонников Геннадия Зюганова.

Однако гораздо интереснее вопрос: как Ивану Толстому удалось прослужить на «Радио Свобода» больше двадцати лет, в то время как некоторых сотрудников увольняли с должности через полгода?

Иван Никитич попытался это объяснить:

«Я не хочу сказать, что "Свобода" – ангел во плоти. Нет, конечно. Но, тем не менее, наша радиостанция не зависит от московских властей и российской политики. Всякое другое мнение – по-своему непредвзятое, а по-своему и предвзятое – уже тем и ценно, что оно другое».

Позвольте, но какая же ценность может быть заключена в словах человека, который врёт? Ну разве что это позволяет судить о его морально-этических качествах и о мировоззрении. Попробуем воспользоваться таким советом – используем его при анализе высказываний самого Толстого. Читаем дальше это интервью:

«В конце 1994 года меня спросили, хочу ли я поехать в Прагу и поработать на "Свободе". Я ответил: "Конечно, да. Я к вам прошусь уже седьмой год". Меня семь лет в штат не брали – я готов был приехать и раньше. С весны 1995 года я живу и работаю в Праге. За все эти двадцать (плюс семь) лет никогда и никто не руководил мною, никогда и никто не вменял мне в обязанности освещать какие-то темы, никто не определял, какие передачи я буду делать, а какие – нет».

Итак, никто и никогда! Но главная привлекательность «Радио Свобода» (для краткости – РС), по мнению Толстого, состоит в том, что эта организация не зависит от властей. Впрочем, тут следует уточнить – не зависит от властей российских. А как же обстоит дело с влиянием хозяев?

В мае 2009 года бывший сотрудник РС Марио Корти дал интервью интернет-порталу «Мы здесь». И вот что он поведал:

«В какой-то момент истории РС/РСЕ [в 2005 году] произошло почти внезапное изменение состава высших эшелонов административного управления. Появились Джефф Тримбл , заменивший профессионала и джентльмена Боба Джиллетта на посту директора РС/РСЕ, и Том Дайн, заменивший компетентного и чрезвычайно ангажированного Кевина Клозе на посту президента корпорации. Они и привели, и расставили по местам "своих" людей. <…> Они искали формулу успеха, которую нашли в московских разговорных радиостанциях вроде "Эха Москвы". Их ход мыслей был очень прост и поверхностен: раз эти радиостанции преуспели, значит, надо делать то, что делают они».

Тут надо заметить, что Марио Корти всё перепутал – возможно, за это его и уволили. На самом деле, Том Дайн был президентом корпорации РС/РСЕ в течение восьми лет, заменив на этом посту Кевина Клозе, а после увольнения Дайна эту должность занял Джефф Тримбл, ранее возглавлявший отдел планирования. Но по существу это не меняет ничего, хотя на посту президента никто долго не задерживался. Тримбла через несколько лет сменил «прощённый» Клозе, а в 2016 году президентом стал Томас Кент. Видимо, что-то не так в этом «королевстве», поэтому и возникла кадровая чехарда – надо же иметь в виду, что с приходом новой «метлы» начинаются перестановки и увольнениях не только в высших, но и в низших звеньях. Помимо Марио Корти, в 2005 году были уволены ветераны корпорации Тенгиз Гудава, Сергей Юрьенен и Лев Ройтман. Видимо, под такую «чистку» позже попал и Валиулин, бывший журналист радиостанции «Эхо Москвы».

13 августа 2009 года в Живом журнале Ксении Лариной, журналистки с радиостанции «Эхо Москвы», появилась такая запись, скорее напоминающая вопль отчаяния:

«Мой муж Ринат Валиулин, приглашённый в феврале этого года на должность Директора Русской службы, покинул "гостеприимные" стены правозащитной радиостанции "Свобода" 10 августа. Контракт с ним был расторгнут. Традиционную дневную летучку, которую проводят совместно московская и пражская редакции ведущий начал с поздравлений. "Коллеги! Поздравляю! Мы сделали это!" Что же они сделали? Они устроили ему гражданскую казнь. Ритуальное убийство. И уничтожили».

Пафос этих слов супруги несостоявшегося директора вполне соответствует ситуации. Ещё недавно казалось, что проездом через Прагу можно добраться до Америки, а вот теперь этому не бывать! Самое время разоблачить гнездо клеветников и отъявленных стяжателей:

«За прошедшие полгода я узнала о нравах и стиле жизни самой свободной радиостанции очень много удивительного. За гуманистическим фасадом пантеона свободы, демократии и защиты прав человека, как за нарисованным очагом в каморке папы Карло, скрывается чудесная страна. В этой стране борцы за свободу круглосуточно пишут друг на друга доносы самого гнусного содержания, разбирают на общих собраниях персональные дела, неустанно плетут друг против друга интриги, стараются изо всех сил понравиться соглядатаям, которых американское руководство расставило везде, как красные флажки. Кто первый донесёт какую-нибудь гнусность на соседа – того и тапки».

В принципе, «запахи» коммунальной кухни можно обнаружить почти в любой организации. Давняя подковёрная грызня представителей некоторых российских спецслужб уже никого не удивляет со времён Андропова и Щёлокова. Но Ларина права в том, что от РС такого почти никто не ожидал. Ну разве что, если свободу воспринимать как вседозволенность – тогда ничему не стоит удивляться. Ларина так и пишет:

«С американского верха – тотальный контроль и блокирование любых решений. Без письменного согласования с куратором русской службы в Праге – в московском бюро табуретку невозможно передвинуть… Свободное радио для свободных людей оказалось таким же мифом, как и "героические" карьеры его сотрудников. Единственная свобода, которой они научились пользоваться в полной мере – это свобода подлости».

Конечно, можно предположить, что Ларина несколько сгустила краски, поскольку хозяева РС посмели разрушить её планы. Обижены Ринат Валиулин, Марио Корти и многие другие. Зато Иван Толстой вполне доволен:

«Зарплата на радио позволяет мне ездить по миру и сидеть в архивах. Благодаря радио я узнал, открыл, заинтересовался, съездил, вернулся. <…> Я счастлив и по гроб жизни благодарен этой организации».

Терпел, дождался, благодарен – эти слова в полной мере определяют отношение Ивана Никитича к Америке. Иные чувства вызывает у Толстого нынешняя, постсоветская Россия:

«Я просто уже двадцать пять лет не живу в России. Я смотрю на неё так, как смотрит историк на свой материал, смотрю взглядом историческим. Поэтому я в ужасе от того, что творят мои соотечественники в политическом, психологическом и моральном плане. <…> Они что, сошли с ума – все восемьдесят пять процентов?»

Это ещё надо посмотреть – кто умён, кто искренен, а кто, залгавшись, доходит до безумия. К тому же, смотреть на Россию через подзорную трубу, анализируя происходящее с помощью печатной прессы и ТВ, – этот метод недостоин квалифицированного аналитика, а больше подходит пропагандистам, которые только тем и занимаются, что делают муху из слона, а слона из мухи. Кстати, цитированное интервью 2015 года заканчивается призывом посетить некое культурное мероприятие:

«Литературный вечер Ивана Толстого "Слон из мухи. Культурные приключения" состоится 12 апреля в 6 часов вечера в Чикаго в помещении Congregation Kol Emeth по адресу: 5130 West Touhy Avenue, Skokie, IL 60077. Цена билета – $25. Билеты продаются у входа».

А в 2008 году событием для части культурного бомонда стала книга Ивана Толстого «Отмытый роман Пастернака», в связи с чем её автор стал гостем программы «Непрошедшее время» на «Эхе Москвы». Так отмыл или не отмыл? Попробуем в этом разобраться:

«Я никакого отношения не имею к науке, которая изучает творчество и жизнь Бориса Леонидовича Пастернака. Моя специальность другая – я историк литературы. В данном случае я говорю, как историк "холодной войны". "Холодная война" – это не только часть политической истории, это часть литературной истории. <…> Из-за того, что роман Пастернака "Доктор Живаго" стал частью истории "холодной войны", а не только историей русской литературы, я и заинтересовался этим произведением».

Поди тут разберись! Сначала автор этого текста утверждает, что «холодная война» является частью литературной истории, а затем, ничуть не смутившись, заявляет, что роман Пастернака стал частью истории «холодной войны». Попытка натянуть сову на глобус? Если подобными откровениями он потчует радиослушателей РС, то им можно только посочувствовать. Но для чего же всё это ему понадобилось?

«Для нормального существования человеку нужно два полушария. И увидев, что в пастернаковедении существует разработанное только одно полушарие, я говорю не о недостатке пастернаковедения, а о недостатке разработки темы, увидев, что в истории "Доктора Живаго" разработана только итальянская линия, линия преследования Бориса Леонидовича в СССР, а также творческая история романа. Увидев, что отсутствует второе полушарие, история выхода Пастернака по-русски на Западе, я этим страшно заинтересовался».

И как прикажете это понимать – неужели для бессмертия поэта нужны два мифические полушария? На самом деле, Борис Пастернак обессмертил себя великолепными стихами, а не весьма посредственным романом. Потуги же тех, кто пытается политизировать его творчество и биографию, не заслуживают нашего внимания. Тем более что аналогии, предложенные Толстым, вызывают кое-какие подозрения. Если человек не в состоянии разобраться, что в чём и почему, если не может разумно распорядиться полушариями, оставляя одно в СССР, а другое закидывая прямиком на Запад, тогда самое время обратиться к психиатру.

Но вот, наконец, самая суть, квинтэссенция того, что пожелал сообщить Иван Толстой:

«Пастернак отдал свою рукопись на запад для итальянского издания у Джанджакомо Фельтринелли в Милане. А ЦРУ выкрало. <…> Мы получили роман Пастернака. А затем, благодаря действиям тех же западных разведок, мы получили целую библиотеку и русской классической литературы, и русской современной литературы, и переводов западных классических произведений на русский язык, а так же сборников документов».

Теперь понятно, почему Толстого приняли на работу в РС и не уволили ни в 2004 году, ни в 2009-м. В Лэнгли ценят преданных людей, даже если они всего лишь расшаркиваются перед всемогущим ЦРУ. Но вот за что Толстой их благодарит? Кто и когда получил возможность прочитать этот роман? Советские дипломаты тайком привозили литературу с Запада, но книги имели хождение в очень узком кругу, а кое-кто даже поплатился за их распространение. Так что «мы получили» – это весьма лукавое словосочетание. Однако автору наше недоумение ни к чему – он продолжает кланяться:

«"Холодная война" имела вот эту странную положительную сторону. Вот пафос моей книги. Поразительно! Казалось бы, это действие агентов, которые нарушают закон, которые выпускают часто без ведома автора какие-то произведения, а оказывается, что мы должны быть им за это благодарны. По-моему, это совершенно естественное чувство – наша благодарность».

Симпатия Ивана Толстого к Западу реализовалась в весьма нелепом утверждении, будто мы их за что-то должны благодарить. Неважно за что – главное, что нельзя не отметить самоотверженные действия западных спецслужб, которые ценой нарушения закона… Ну и так далее. Но от кого могла исходить эта благодарность? Понятно, если от агентов КГБ, работавших в Европе под прикрытием, или от сотрудников ЦК, имевших доступ к содержимому Спецхрана. Кстати, Александр Яковлев, будущий прораб перестройки, наверняка благодарил, поскольку, находясь в 1958 году на стажировке в Колумбийском университете, он имел возможность прочитать и «Доктора Живаго», и книгу Збинека Земана «Германия и революция в России», в которой были приведены копии документов из архива германского МИД периода первой мировой войны. Судя по всему, антисоветчиком он стал, прочитав о мнимых связях Ленина с германскими властями накануне революции. Но ещё больше должны быть благодарны Пастернаку и Земану наши западные доброхоты, поскольку «прозрение» Александра Яковлева привело к развалу Советского Союза. Но мог ли благодарить за это сам Иван Толстой – ведь он родился только в 1958 году? Хотя возможно, что антисоветчиком стал ещё с пелёнок.

Пожалуй, программы Толстого на РС не стоит обсуждать – слишком плоско и уныло. Гораздо интереснее услышать мнение о них литературного критика и историка русской эмиграции. Марина Адамович живёт не в России, а в США, так что нет оснований обвинить её в предвзятости или в ангажированности. Вот отрывок из её блога в интернет-журнале «Перемены» – запись сделана в июне 2016 года:

«Менее всего я думала, что <…> мне придется наблюдать, как творчески развивается его [Наума Коржавина] идея о соблазнительности доноса и красоте клеветы. А горький повод к этому мне дала очередная телепередача известного журналиста Радио "Свобода" Ивана Толстого на российском телеканале "Культура". ("Исторические путешествия Ивана Толстого. Берлинский перекрёсток" – передача "Жизнь на фукса", эфир 29 июня)».

Что же так огорчило Марину Адамович? Причина в том, что Толстой рассказал о Романе Гуле, публицисте, прозаике, летописце русской эмиграции:

«Кто мог предположить, что именно его, прожившего долгую трудную жизнь с честным именем, известного представителя антикоммунистического движения эмиграции, Иван Толстой решит оклеветать в своей очередной передаче, посвященной "Берлинскому перекрёстку", – во всём блеске лживых фантазий и домыслов. <…> Толстовская ложь – классическая: герой рассказа объявлен <…> агентом ГПУ (оно же – ЧК, НКВД, КГБ и пр. пр. – Роман Борисович Гуль жил долго и пережил многих подлецов). Дальше – всё по Коржавину: ложь творческая, безудержная, бесстыдная, абсурдная».

Оказывается, речь опять о клевете, которая, по мнению Ксении Лариной, является отличительным признаком сотрудников РС. Марина Адамович пишет:

«Толстой, не смущаясь, вдруг заявляет: "<…> у меня нет документов <…> я не знаю, существуют ли они, но для меня Гуль несомненный агент Москвы". (sic!) Вот так, дословно. Ни документов, ни архивных свидетельств, – ни-че-го».

С чего бы так позорить человека, ушедшего из жизни тридцать лет назад? Для этого должна быть очень веская причина. А дело в том, что Гуль в своих мемуарах утверждал, что Алексей Николаевич Толстой не был биологическим сыном графа Николая Александровича Толстого. А заодно, сам не ведая того, Гуль лишил титула и внука знаменитого писателя. Ну можно ли подобное стерпеть?

Глава 12. Фамилия обязывает, или хождение в литературу

Татьяна Никитична Толстая – внучка создателя трилогии «Хождение по мукам». Отец был физиком, но почему-то наука не увлекла юную Татьяну, то есть в каком-то смысле увлекла, однако не физика, а то, что принято называть малопонятным словом «филология» – в переводе с греческого φιλολογία означает «любовь к слову». Можно подумать, что только обладатели этой профессии способны на такую любовь, а все остальные испытывают к слову отвращение. Скорее всего, термин был выдуман теми, кто сам не в состоянии писать, но полагает своим правом и обязанностью поучать других, как это надо делать.

Поначалу Толстая никого не поучала, а работала в издательстве корректором. Однако заниматься выискиванием грамматических ошибок в чужих творениях вряд ли пристало человеку с такой фамилией, да ещё из графского рода. Желание писать появилось, когда Татьяна Никитична оказалась на больничной койке – тут сразу из памяти возникает неприятный эпизод из жизни Льва Николаевича, попавшего на лечение в клинику Казанского университета после интимной связи с проституткой. Отчасти ситуации схожи, но у Толстой всё было не так – потребовалась операция на глазах, а после этого смотреть телевизор и читать не разрешалось целый месяц, так что волей-неволей в голове стали рождаться свои, оригинальные сюжеты, основа будущих рассказов.

Считается, что каждый грамотный человек способен написать одну хорошую книгу. Для этого будто бы требуется всего лишь внятно и связно изложить детские воспоминания. Обычно такие книги относят к разряду мемуаров, однако иногда бывают такие случаи, когда автобиография провозглашается шедевром. Тут многое зависит от того, кто и как это написал. Понятно, что фамилия Татьяны Никитичны впечатляет, но впечатлит ли содержание? В первых строках самого первого из опубликованных ею опусов, а именно рассказа «На златом крыльце сидели», читаем:

«Говорят, рано утром на озере видели совершенно голого человека. Честное слово. Не говори маме. Знаешь, кто это был?.. – Не может быть. – Точно, я тебе говорю. Он думал, что никого нет. А мы сидели в кустах. – И что вы видели? – Всё.

Вот это повезло! Такое бывает раз в сто лет. Потому что единственный доступный обозрению голый – в учебнике анатомии – ненастоящий. Содрав по этому случаю кожу, нагловатый, мясной и красный, похваляется он ключично-грудино-сосковой мышцей (всё неприличные слова!) перед учениками восьмого класса. Когда (через сто лет) мы перейдём в восьмой класс, он нам тоже всё это покажет».

Дальше можно не продолжать, поскольку хотя бы что-то общее с «Детством» Льва Толстого или «Детством Тёмы» Гарина-Михайловского вряд ли удастся обнаружить. Конечно, времена меняются, но дело не во времени, а в людях – если самое яркое впечатление детства связано с голым мужиком, такого писателя уже не хочется читать. Ну а если кому-то в голову придёт мысль сравнить Татьяну Никитичну с Юрием Олешей – речь не о сходстве половых признаков, а о пристрастии Толстой к метафорам – такое сравнение оставим на совести чрезмерно расположенного к ней поклонника.

Из той же серии и присуждение литературных премий – вот как об этом вспоминал писатель Николай Дорошенко:

«Помню, как Олег Попцов, который был сопредседателем нашей Комиссии [комиссии по работе с молодыми литераторами Московской писательской организации], устроил обсуждение Татьяны Толстой в ЦДЛ. Пришли какие-то влиятельные пожилые люди, готовые молодых писателей растерзать за свою Татьяну. А молодым писателям сразу же не понравилась татьянина тяга ко всякого рода патологии. Возник спор. И Татьяна глядела на своих возмущенных ровесников, как на быдло. А они чувствовали себя попавшими в кунсткамеру, где уродство уже охранялось государством в лице литначальника Попцова».

Коль скоро возникло подозрение, будто успех Татьяны Никитичны связан с личностью, а не с литературными достоинствами её творений, придётся всерьёз заняться изучением мировоззрения и психологии Толстой. А для начала вспомним о полузабытом телешоу «Школа злословия», где две настойчивые дамы, Татьяна Толстая и Дуняша Смирнова, пытались выбить из собеседника признание – годилось всё, что угодно, главное, чтобы потешить публику, заставив несчастного отбиваться, чем попало. Надо признать, что задумано было всё отменно, вплоть до выбора ведущих – даже доведённый до белого каления гражданин не осмелится поливать дам ни апельсиновым соком, ни каким-нибудь другим напитком.

Обиженный Пётр Авен предпочёл расплатиться не соком, а деньгами – просто выкупил запись со своим участием. Леонид Парфёнов использовал административный ресурс, чтобы избавить телезрителей от своего присутствия в программе, а некто Александр Шилов сдерживал свои эмоции в течение получаса, а затем встал из-за стола и покинул студию.

Иногда и сама Толстая становилась объектом интенсивного допроса. Как-то в разговоре с Ириной Хакамадой (это было в январе 2003 года) возник вопрос: в чём польза от общения с психологом? И вот как ответила на него Толстая:

«В том, чтобы увидеть самого себя и встретиться с самим собой, потому что всякое неудовольствие, невроз, депрессия, затык и так далее – это есть неспособность встретиться с самим собой, всё время не попадаешь в десятку. А если ты встретишься с самим собой, это очень сложно делается, через сны, через разные вещи или просто через то, что вы осознаёте свою проблему».

Похоже, речь идёт о раздвоении личности – одно «Я» страдает от одиночества в гостиной, а другое валяется на постели в спальне. И только проголодавшись, они наконец-то встретились на пороге кухни. Но вот зачем – чтобы спасти друг дружку от невроза? Оказывается, цель – гармонизация:

«Что может быть важнее, чем гармонизация себя по отношению к миру? Ничего важнее быть не может. Есть некоторые пути и такое количество ошибок при этом происходит, что ты всё время пытаешься находить этот путь. И если у тебя нет слишком больших детских неврозов, то он легче становится, а если ты сам его нащупываешь, тоже легче становится, если хорошая помощь психолога, тоже легче становится, и ты же это узнаёшь».

Чем-то напоминает самокопание Льва Николаевича, следы которого обнаруживаем в его дневниках, – только здесь не сам в себе копаешься, а доверяешь это дело профессиональному психологу. Что лучше? Для человека со здоровой психикой (без патологии) то и другое бесполезно. Конечно, вполне допустимо анализировать свои поступки, однако неприятные воспоминания нужно оставлять в глубинах памяти и не заниматься мазохизмом.

Далее в разговоре возникла тема, никак не связанная с психологией, но, тем не менее, очень интересная:

«Что такое имидж и что такое имиджмейкер – вы прекрасно это знаете, знаете бесконечную силу этого воздушного и невидимого средства. Задул ветер – все упали, листья облетели. А вроде и ветра и нет, всего лишь направленное движение молекул воздуха. То есть можно сделать абсолютно на пустом месте имидж, и этот имидж потом от тебя не отвяжется».

Всё правильно – имидж не отвяжется. Вот и фамилия не отвяжется никак. Хочешь её оторвать, оттереть, отбросить в сторону, но никак не получается – навсегда пристала, а вместе с нею имидж, как некое сияние над головой, зажжённое ещё Петром Андреевичем, любимцем Петра I, и подсвеченное всеми цветами радуги двумя Толстыми, Львом и Алексеем Николаевичами. Причём это сияние наверняка померкнет, например, в физической лаборатории, а вот в литературе остаётся шанс! И было бы грешно этим шансом не воспользоваться, чтобы имидж «засиял» над головой.

В беседе с Хакамадой зашла речь и о политике, однако без психологии и здесь не обошлось, поскольку Татьяна Никитична оказалась впереди планеты в своём желании реформировать действующую власть, впрочем, как и оппозицию:

«Я не хочу, чтобы политик был живым человеком. Я хочу, чтобы политик был эффективным механизмом. Политик, за которого я голосовала, не имеет права быть живым человеком в своей публичной ипостаси».

К счастью, до сих пор ещё никто не решился роботизировать парламент, разве что в Северной Корее наблюдается кое-что похожее. Но вот представьте – не дай бог, случится где-то катастрофа, и как отреагирует такой политик-робот? Ответ очевиден: предложит списать жертвы как естественную убыль и не заниматься анализом последствий и причин, поскольку, увы, все люди смертны, а есть дела куда важнее – к примеру, курс рубля или цены на бензин. Именно роботов-политиков мы должны «благодарить» за шоковую терапию начала 90-х.

В то время Татьяна Никитична ещё надеялась на «правых» – видимо, стоит им забыть о своих эмоциях, как победа будет обеспечена. Но получилось всё не так – гром прогремел в 2003 году во время теледебатов в программе «Свобода слова» за несколько недель до выборов в Госдуму. Представляя партию «Союз правых сил», Толстая потребовала от Григория Явлинского немедленного согласия на объединение с СПС. А получив отказ, испытала жуткое разочарование даже не столько позицией лидера «Яблока», а тем, что «правые» имели бледный вид после атаки представителя «Родины» Дмитрия Рогозина. Ничем иным невозможно объяснить несдержанность Толстой, которая предсказала Явлинскому, что он умрёт где-нибудь в Лондоне или Нью-Йорке, а в энциклопедии на букву «Я» можно будет прочитать: «Явлинский Григорий Алексеевич – губитель русской демократии».

Следует признать, что звучит довольно убедительно, хотя нельзя всё списывать на одного Явлинского – все постарались, от Чубайса до нынешнего Гозмана. Правда, кое-что необходимо уточнить. Та демократия, за которую ратовала Татьяна Никитична вместе с «правыми», не имеет никакого отношения к реальности. Это чем-то напоминает проповеди Льва Толстого об обществе добра и ненасилия – «правые» тоже пытаются навязать идеи, которые большинству жителей России ни к чему. Вместо обеспеченной жизни людям предлагают расширить их права, вместо гарантированной работы – рыночные отношения с непредсказуемым итогом, а вместо бесплатной медицины – частные клиники, готовые раздеть пациента догола ради получения желанной прибыли.

Если в атаке на Явлинского она была как никогда точна и убедительна, то, защищая Чубайса от нападок Александра Минкина, Толстая отнюдь не преуспела – видимо, эмоции заглушали разум. Был бы на её месте тот самый робот, он бы, наверное, успешнее распорядился и фактами, да и словами. Дело в том, что Минкину явно не понравилась полемика Чубайса и Явлинского в программе «Основной инстинкт» накануне выборов 2003 года – речь там шла об идее создания некой Либеральной империи под управлением «правых». Вот как отреагировал на это Минкин в своей статье на страницах «Новой газеты»:

«Нечестный человек не может сочинить настоящую идею, он не так устроен. У жадных и циничных в мозгу не рождаются светлые идеи, у них рождаются схемы».

Понятно, что здесь содержится намёк на схемы личного обогащения. Можно было ожидать, что Толстая в своей ответной статье без труда задавит Минкина – если не аргументами, то хоть метафорой припрёт. Однако в её статье невозможно ничего понять – какая-то харе Кришна, копробаллистика, нейролингвистика и программирование… Память подсказывает фразу из неприличного анекдота: «Эй, русский! Зачем приходил? Чего сказать хотел?» Увы, Чубайс так и остался неотмщённым.

Злые языки утверждают, что в те далёкие времена, когда Толстая вместе с Дуней Смирновой работала спичрайтером в команде Анатолия Чубайса, его соратник Альфред Кох был в числе поклонников её таланта. Наверняка Толстая покорила его умением использовать в собственных интересах знаменитую фамилию – Кох, к сожалению, был начисто лишён такой возможности. Ну кто же станет читать рассказ или роман, фамилия автора которого ассоциируется с возбудителем туберкулёза – речь о палочке Коха, если кто забыл.

В принципе, Кох мог воспользоваться псевдонимом, но видимо, так же влюблён в свою фамилию, как и его поклонница Толстая. Если же поступать по-честному, тогда и Татьяне Никитичне следовало печататься под псевдонимом, дабы исключить подозрения, будто популярность ей обеспечила фамилия. Однако издатели не могли себе (и ей) этого позволить. Так и повелось – один Толстой тянет за собой другого (и/или другую), возможно, даже помимо своего желания. Увы, спичрайтер СПС была не в состоянии вытянуть в Госдуму ни Чубайса, ни Коха, ни Ирину Хакамаду.

Через десять лет, когда Толстая уже отошла от партийных дел, она продолжала агитировать, на этот раз выбрала чего попроще – не партию, а мультипликатора. Вот что можно было прочитать на её странице в интернете:

«Дорогие подписчики, вас больше 25 000. У Алика Коха столько же. Алик предлагает всем скинуться по 50 рублей на фильм, который снимет Гарри Бардин. Сам Алик вносит 100 000 рублей. То, что Гарри Бардин – гениальный режиссер, знают все, а кто не знает – узнайте же. Сумма в 50 рублей – лёгкая и красивая. Давайте сделаем это!»

Судя по словам Татьяны Толстой, «гениальности» для материального процветания явно недостаточно. Видимо, она давно это поняла, поэтому и решила печататься под своей фамилией. В противном случае можно разочароваться в собственных способностях – ну кто же станет читать какую-нибудь Татьяну Сидорову, когда все книжные полки завалены творениями дашковых, улицких и марининых? Довольно уже того, что разочарована в политиках:

«Все вожди – демагоги, а демагогия – умение нести чепуху, которая бы повела за собой массыю <…> Троцкий, который людей за собой вёл – не сказать миллионы, но десятки тысяч, – на что он их вел? На убийство? Ленин тоже, видимо, хорошо выступал, написал 54 тома своей белиберды. Что он сделал хорошего в жизни? Ни-че-го».

Несмотря на разочарование в вождях, в том числе и либеральных, Татьяна Никитична остаётся либералом, хотя и с некоторыми оговорками:

«Я бы назвала себя либералом, но в смысле XIX века, вот так и оставим. <…> Просто те люди, которые называются сейчас либералами, на самом деле таковыми не являются. Это просто другой вид нетерпимости, это люди, скажем так, готовые разорвать на части консерваторов. Поэтому я не хочу участвовать ни в каких движениях и очень редко подписываю какие бы то ни было письма».

Понятно, что литератору сподручнее не подписывать, а самому писать. Толстая всегда стремилась обратить внимание человечества на парадоксы нашего существования – сначала в романе «Кысь», а затем в книге рассказов под названием «Изюм: отборное», которая была опубликована в 2002 году.

Когда читаешь «Кысь», возникает впечатление, что это продолжение «Приключений Растёгина», опубликованных Алексеем Николаевичем Толстым сто лет назад. Заимствование или подражание для Толстых вполне привычно, если литературное творчество для некоторых из них – это лишь семейный бизнес. Конечно, у Толстой фабула совсем не та, что у родного дедушки, но стиль всё тот же – достаточно привести только два отрывка.

Сначала из «Приключений Растёгина»:

«В одной рубашке, шлёпая босыми ногами, Растёгин ворвался в кабинет. На огромном столе трещал телефон, соединённый с биржевым маклером. Александр Демьянович сорвал трубку и стал слушать. Низкий лоб его покрылся большими каплями, на скулах появились пятна, растрёпанная борода, усы и всё крупное, красное лицо пришли в величайшее возбуждение. <…> Высокая белесая рожь уходила во все стороны за холмы. Над раскалённой пылью дороги, куда мягко опускались копыта лошадей, висели большие мухи».

А затем из «Кыси»:

«Бенедикт натянул валенки, потопал ногами, чтобы ладно пришлось, проверил печную вьюшку, хлебные крошки смахнул на пол – для мышей, окно заткнул тряпицей, чтоб не выстудило, вышел на крыльцо и потянул носом морозный чистый воздух. Эх, и хорошо же! Ночная вьюга улеглась, снега лежат белые и важные, небо синеет, высоченные клели стоят – не шелохнутся. Только черные зайцы с верхушки на верхушку перепархивают».

Чёрные зайцы или большие мухи – для нашего анализа это несущественно. Так же, как никому не ведомые «клели». Куда важнее здесь преемственность – Алексей Николаевич без особого почтения относился к русскому народу, хотя при советской власти вынужден был прославлять его на все лады, по вполне понятной причине отдавая предпочтение правителям. Внучке скрывать свои взгляды не приходится – ОГПУ теперь нет, но зато есть Захар Прилепин:

«Отличительные особенности публицистики Толстой, пафос её статей, очень ёмко отражают и пафос, и суть либерализма. Читая публицистику Татьяны Толстой, вы не встретите ни одного нормального русского лица. Почти все русские люди, описанные Толстой, выглядят ущербно. Иных она, похоже, не встречала. <…> До какой степени неприязни к народу надо дойти, чтобы написать о русских: "Верят в крик, но не верят в ум. Вообще, две вещи не всегда пользовались почётом на Руси – ум и труд, что сказывается и в фольклоре, в пословицах, и в жизни"».

Причина публицистических откровений Толстой не только в том, что она разочарована в народе, который не проголосовал за СПС. Такому невежественному народу художественная литература ни к чему – нужно поскорее открыть ему глаза на «гнусную» реальность. Вот и Лев Николаевич примерно в том же возрасте стал писать проповеди, а не романы. К счастью, Татьяне Никитичне пока не пришло в голову разрабатывать своё «философское учение», хотя на поучения она горазда, даже если никого это не проймёт:

«На читателя мне с высокой колокольни наплевать. Что я напишу, то он прочтёт, как и до сих пор делал, или не прочтёт – и пускай он идёт лесом. Я пишу для того, чтобы написать то, что во мне есть».

Это откровенное признание, сделанное в 2014 году на телеканале «Дождь», следовало бы использовать как эпиграф к главе, но можно обойтись и без него. Такое отношение к читателю вполне естественно для человека, не понимающего смысл того, чем он занимается. Татьяна Никитична заявила об этом в интервью интернет-порталу «Слон»:

«Я не знаю, в чём смысл литературы, но я думаю, смысл всякого искусства – в постижении абсолюта».

Сказала бы проще: смысл в том, чтобы прославиться и заработать «бабла». Но в этом же никак нельзя признаться! А тут сермяжный смысл скрыт за непонятным словом – то ли речь идёт о сорте водки, то ли о смысле жизни, который иному литератору понятнее, чем структура яблока. Побольше денег и немного славы – в той мере, в какой она способствует ускоренному росту прибыли!

Впрочем, в более позднем интервью для «Сноба» Татьяна Никитична уже не надеется найти тот «абсолют»:

«Не там надо искать просветления и не так, как писали демократы прошлых лет, о том, что они скинут цепи и выйдут к солнцу и счастью. Так мы не выйдем! Должны быть какие-то другие способы. Как минимум у человека всегда есть возможность создать вокруг себя чистый круг, чистое пятно существования: не гадить вокруг себя, не относиться к людям так, как он не хотел бы, чтобы относились к нему, наладить свою жизнь и жизнь своей семьи. Вытаскивать же общество к каким-то сияющим вершинам не нужно, потому что это невозможно. Надо идти другим путём, тихим. Путём просвещения».

Увы, в основном, это наивные рассуждения а ля поздний Лев Толстой. Непонятно только, что для Татьяны Никитичны означает «просвещение»? Видимо, это связано с воздействием на разум человека. И правда, можно научить людей, как зарабатывать деньги, можно воспитать стремление к получению максимальной прибыли – это ведь тоже просвещение, поскольку открывает путь к счастливой, материально обеспеченной жизни. Ещё можно научить правилам поведения в приличном обществе и за кого голосовать на выборах – тут опять не придерёшься. Жаль, что ни Лев Николаевич, ни Татьяна Никитична так и не поняли, что основная задача писателя – нравственное просвещение своего читателя. Однако этого никак нельзя добиться, если из-под пера выходит лишь одна «чернуха».

Подробный анализ творчества, мировоззрения и психологии Толстой предпринял Дмитрий Быков в № 5 журнала «Консерватор» за 2003 год. В то время он был весьма далёк от либералов, поэтому и позволил себе весьма едкие высказывания в адрес спичрайтера СПС. Однако причина была куда банальнее – две команды журналистов не поделили власть в редакции журнала, и потому началась нескончаемая свара, которая завершилась только после закрытия этого проекта. Итак, читаем отрывок из статьи:

«Дискутировать с Толстой, попросту вступать с ней в диалог невозможно уже давно: она эффектно заглушает любого собеседника, изобретательно, хоть и грубовато, хамит ему, да и вообще вся её тактика подробно и не без любования описана в известном рассказе Шукшина "Срезал". Наша героиня не умеет и не любит спорить по существу: её оружие – ярлык, кличка, сопряжение слухов и правды, удар под дых; со стороны всё это смотрится очень эффектно».

Надо полагать, Быков был в восторге от программы «Школа злословия» и отчаянно завидовал – ну почему же ему не поручили вести подобную программу? Он давно уже освоил все нужные приёмы – и хамство, и жонглирование слухами и правдой. Так в чём же дело? Видимо, злости не хватало – поэтому Быков перво-наперво попытался объяснить, откуда у Толстой такая злость, которая проявилась и в телепередаче, и в эссе «Квадрат», посвящённом критике Малевича:

«Мне кажется, я понимаю, почему Татьяна Толстая так неистово злится. <…> Автор рассказывает о своей работе в некоей комиссии, распределяющей гранты. И хочется их вроде бы дать на какой-нибудь небессмысленный проект… но нет! Нету небессмысленных проектов! <…> Вот в этом и вся проблема. Человек давно понял, что он делает мёртвое дело, с чужими людьми. Но сил, чтобы вырваться из этого дела, ему не хватает. Дело-то денежное. Отсюда и ненависть к себе, и раздражение против окружающих, и школа злословия, и полное иссякание художественного таланта».

Быкова в «иссякании» не обвинишь – он никогда не обладал даром настоящего писателя, поскольку написание длинных текстов на восемьсот страниц свидетельствует не только о желании получить премию «Большая книга», но и об отсутствии таких способностей, которые позволили Юрию Олеше написать повесть «Зависть», а Михаилу Булгакову – «Собачье сердце». Да и психологом Быков никогда не был, так что неудивителен его провал с анализом психологии Толстой. Но вот новая и столь же безуспешная попытка:

«Толстая, в последнее время всё чаще появляющаяся в обществе политтехнологов, пиарщиков, имиджмейкеров, болтунов ни о чём, золотой молодёжи, богатых спонсоров, вторичных литераторов и пр., не может не видеть, до какой степени пошл весь этот круг и насколько тут неуместен человек с талантом. Однако здесь сейчас слава и зелёные либеральные ценности, а от таких вещей отказаться, увы, невозможно. Этот внутренний конфликт и надрывает душу Толстой, и заставляет её злиться и терять голос, но о своих комплексах, в отличие от чужих, она писать не умеет».

Быков ещё далёк от либералов, поэтому позволяет себе выпады против «правых». Странно то, что через несколько лет, когда он переметнулся в либеральные ряды, ничто уже не «надрывало душу» и голос свой он ни разу не терял, еженедельно выступая с речами на либеральном «Эхе». Видимо, такова особенность его натуры. Но кое в чём Быков оказался прав:

«Либеральная среда – вообще довольно вредная вещь для художника… Писатель, которому от Бога дано, редко оказывается "справа" – все чаще "слева", как Лимонов. Либерализм ужасно мельчит душу, заставляя творца отказываться от самого понятия сверхценности, зато уважать понятие комфорта».

Позже Быков подтвердил эти опасения на собственном негативном опыте – скороспелые романы, примитивные стишки… И возникает подозрение – не для того ли он присоединился к «правым», чтобы доказать справедливость высказанного ранее обличительного тезиса? Пожертвовать собой ради того, чтобы отвадить талантливых людей от здешних либералов – это дорого стоит!

К сожалению, Толстая не решились перейти из стана либералов в прокремлёвские ряды, чтобы доказать обратное – все талантливые писатели только «справа», а вокруг Кремля кучкуются бездарные. Было бы негуманно требовать от женщины подобной жертвы – променять Чубайса на Мединского. Ужас, что могло случиться!

Но случилось всё же – внучка знаменитого романиста отправилась по его следам, однако, увы, не добралась до цели. Алексей Николаевич однозначно доказал, что талант писателя не зависит от того, по какую сторону баррикад он поставил письменный стол. Так что не прав Быков – талант не зависит от идеологических пристрастий. Не права и Толстая, но уже совсем в другом – вот что она говорила в интервью журналу «Медведь» в 2012 году:

«В 91-92-м демократическая молодежь, Чубайс и Гайдар. <…> Они должны были вперёд прыгать с этой страной! Её надо тащить за собой, дуру толстожопую, косную! Вот сейчас, может, руководство пытается соответствовать, быть таким же бл…дским, как народ, тупым, как народ, таким же отсталым и косным, как народ. А демократы пытались это всё вытянуть».

Так почему же Татьяна Никитична так осерчала на власть и на народ? Видимо, ничего другого не остаётся, поскольку графское происхождение обязывает, а жизнь сложилась совсем не так, как бы хотелось. Вместе с тем, детское воспоминание о голом мужике в рассказе «На златом крыльце сидели» позволяет предположить и некое отклонение от нормы в её психике. Пристрастие к «чернухе» нельзя объяснить только отсутствием симпатии к потомкам тех, кто лишил графский род привилегий и поместий, а каждого экс-графа или экс-графиню – сознания реального превосходства над «холопами».

А вот ещё один весьма впечатляющий фрагмент из того же интервью:

«Я так скажу: за что борется Чубайс, за то и я буду бороться. Так тебе прямо и скажу. <…> Я никогда в жизни не видала человека с таким огромным государственным умом, с такой государственной ответственностью».

Видимо, это семейная традиция (Алексей Николаевич не в счёт) – горсточка таланта, полная мошна безумия и неискоренимое желание подчинить своим желаниям народ. Что же изменилось за семь веков? Предки молились на царя, ну вот и Татьяна Никитична нашла себе кумира.

Глава 13. Ох уж эти охранители!

Когда у человека возникают серьёзные проблемы, первая мысль, которая приходит ему в голову, – обратиться за помощью к влиятельному родственнику. Если такового нет, можно рассчитывать на участие семьи – добрый совет или хотя бы ласковое слово помогут сохранить присутствие духа и найти верное решение. Словом, в трудные времена без содействия родни не обойтись, однако помощь, как ни странно, может исходить даже от покойника.

В 1992 году, когда страна мучилась в тисках гиперинфляции, тридцатилетний журналист Владимир Ильич Толстой написал статью, которая была опубликована в «Комсомольской правде». Собранный Толстым материал был посвящён безобразиям, происходившим в Ясной Поляне – незаконному строительству и вырубке деревьев. Казалось бы, какое дело правительству до какой-то там поляны, если никак не удаётся спасти экономику от коллапса? Однако на то и существует министерство культуры, чтобы принимать решения – Толстой был назначен ведущим экспертом министерства, а через два года ему предложили пост директора музея-усадьбы «Ясная Поляна». С тех пор дела постепенно стали налаживаться – страна поднималась с колен, а вместе с ней поднимался и Владимир Ильич. Не переставая заботиться о родовой усадьбе, он занял ряд должностей в общественных организациях, стал членом Общественной палаты РФ, но не забывал и о родне – его стараниями появилась такая традиция, как ежегодный съезд потомков Льва Толстого.

Надо сказать, Владимир Ильич был не первым из потомков знаменитого писателя, кто взял на себя заботу об усадьбе «Ясная Поляна». Сначала хранителем народного достояния была Софья Андреевна, вдова Льва Николаевича, затем эстафета на несколько лет перешла к Александре Львовне, а позже дело возглавила внучка – тоже Софья Андреевна, но Толстая-Есенина.

После 1957 года усадьба оставалась без присмотра Толстых – потребовалось около сорока лет, чтобы хозяйство возглавил праправнук Льва Толстого. Но время идёт – Владимир Ильич поднялся так высоко, что вынужден был оставить эту должность, однако не посмел бросить семейное достояние на произвол судьбы. Заняв в 2012 году пост советника президента по культуре, он перепоручил заботу об усадьбе собственной жене. Хотя и не Толстая по рождению, но всё ж таки своя – мать четверых Толстых, одному из которых, возможно, суждено продолжить дело своего отца.

Итак, семья Владимира Ильича может быть вполне довольна своим положением, а благодарить за это следует прапрадеда – если бы в советские времена Льва Толстого не записали в классики, вряд ли дед Владимира Ильича решился бы возвратиться на родину вскоре после окончания второй мировой войны. И тогда прощай Ясная Поляна, не говоря уже о нынешней должности советника! Однако любопытно, с чего Владимир Толстой начал «своё директорство» в родовой усадьбе? Вот как он ответил на вопрос «Российской газеты» в марте 2009 года:

«Перво-наперво я убрал в усадьбе внутренние заборы и разрешил детям купаться в яснополянском пруду…»

Отменное начало! Жаль, что так и не сказал, удалось ли прекратить вырубку деревьев и несанкционированное строительство в охранной зоне музея-усадьбы «Ясная Поляна». Вместо этого – жалоба на действующее законодательство, которое «не способствует защите заповедных территорий и зон их охраны, но и прямо создает конфликт интересов между администрациями музеев-заповедников и органами местной власти». Зачем же стал директором, если ничего не можешь сделать?

Понятно, что не всякому журналисту по силам освоить профессию завхоза даже при большом желании. Но в чём же преуспел Владимир Ильич – может быть, он способен просветить народ, рассказывая о своём прапрадеде? Ещё один отрывок из того же интервью:

«Вообще говоря, "толстовство" – это в некотором смысле сектантство. Это попытка неких групп людей выстроить свою жизнь по принципам, которые они вычитали у Толстого. Сам же Толстой весьма скептически относился к "толстовцам", всегда подчеркивал, что он не изобретает никакую религию, не навязывает людям "толстовского" понимания бытия. Он просто высказывался по главным человеческим вопросам – вопросам жизни и смерти. Да, у него появились последователи, продолжатели, но сам он не стремился стать для кого-то духовным наставником, непререкаемым моральным авторитетом».

«Он просто высказывался…» Не хотелось бы обвинять советника президента в искажении фактов, но факт, как говорится, налицо – при желании можно даже ткнуть праправнука лбом в цитату, которая приведена в одной из первых глав. Это отрывок из «Письма революционеру», написанного в 1909 году:

«Нужна соответственная времени, т.е. степени умственного развития людей, религия… Для того же, чтобы народ мог освободиться от того насилия, которое он по воле властвующих производит сам над собой, нужно, чтобы среди народа установилась соответствующая времени религия, признающая одинаковое божественное начало во всех людях и потому не допускающая возможности насилия человека над человеком».

В основу этой новой религии были положены идеи, которые Толстой проповедовал и которые привели к появлению его последователей в разных странах мира – это те самые «толстовцы». Конечно, Лев Николаевич не имел возможности заставить людей исповедовать его религию, однако слава всемирно известного писателя способна была творить чудеса, и если бы не активное противодействие православной церкви и властей, кто знает, к чему бы привело это проповедничество.

Так неужели советник по культуре Президента Российской Федерации не читал ни дневников, ни статей своего прапрадеда. И кому тогда нужны его советы? Логичнее было бы оставить на хозяйстве в родовой усадьбе. Причину своего возвышения Владимир Ильич объяснил в интервью «Московскому комсомольцу» в мае 2012 года:

«Если бы я не чувствовал внутри себя крепкого личностного стержня, то никогда не дал бы согласия на то, на что дал согласие».

Ну дал, так дал. Но характерно, что Толстой говорит не о нравственном стержне, а о «личностном», задавая нам ещё одну загадку. Что бы это могло означать? Видимо, в этой фразе содержится намёк на личность его знаменитого прапрадеда, кусочек которой достался Владимиру Ильичу. Отсюда и желание сделать нечто весьма значительное для российской культуры, о чём советник президента поспешил сообщить в интервью «Российской газете» в январе 2014 года:

«У меня появилась надежда, что если очень постараться, то можно попробовать сделать для культуры какие-то конкретные и, самое главное, глобальные вещи».

Например, написать «Войну и мир» или что-то в этом роде? Было бы совсем неплохо… Однако затем следует существенная оговорка:

«Не всё сразу. Но если удастся сделать главное в этом году – выработать и принять разумный документ под названием "Основы государственной культурной политики" – это даст надежду».

Вот те на! Неужели «глобальной вещью» теперь считается «разумный документ»? Но судя по всему, Толстой имел в виду всего лишь надежду на увеличение бюджета министерства:

«Мы пережили несколько кризисов, смену формации. Культура то ли не сумела сформулировать, то ли в очередной раз оказалась безголосой, но она не попала в число приоритетных государственных программ. Я даже могу сказать, что тогда была такая позёрская, интеллигентная позиция: что такое культурная приоритетная программа? Культура – это, вообще, наше всё, это вечное, мы не будем никакие планы писать! Но это отбросило очень далеко всю культурную сферу».

Вот оказывается, в чём дело – планов не писали! А стоит написать, так сразу же, словно по мановению волшебной палочки, появятся талантливые писатели, художники и кинорежиссёры.

Ему бы для начала попытаться навести порядок на российском телевидении, а он снова про своё – на этот раз про какую-то шкалу, наверняка оформленную в виде документа:

«Одна из главных проблем, вообще, современного положения в культуре – это отсутствие нормальной иерархии ценностей. Всё перемешано. Что лучше, что хуже, разобраться в этом невозможно. Нормальной, честной, неангажированной критики практически нет. То есть нужна честная шкала ценностей».

Дивная перспектива: один чиновник разработает эту самую шкалу, ну а другой будет вбивать её в мозги читателей, телезрителей и пользователей интернета.

К числу защитников и охранителей можно причислить и Анну Никитичну Толстую – праправнучка Льва Николаевича, филолог по образованию, предпочитает, чтобы её называли Фёклой. Надо заметить, что у Толстых стало чуть ли не семейной традицией увлечение филологией, однако традиции традициям рознь. Издавна существовали династии мастеров, которые из поколения в поколение передавали секреты своего ремесла. Но совсем другое дело, когда сын известного учёного делает карьеру в той же области науки, так и не совершив в итоге никаких открытий – тут возникает подозрение, что он всего лишь воспользовался авторитетом своего отца, чтобы добиться личного успеха. Ну что поделаешь, если это так? Вот и Фёкла Толстая в интервью «Эху Москвы» в октябре 2013 года признаёт, что всё произошло само собой, как бы помимо её собственного желания:

«Понимаете, так получилось. Вот, я поступила… на филфак, а у меня там папа – академик… Меня всю жизнь воспринимали в филологическом мире, студентку – "Ну, это дочь Толстого"…»

Как ни странно, и дочь, и внучка, и правнучка… Но дело даже не в отце, а в прапрадеде! Иными словами, корень привязанности к литературе настолько глубоко зарыт, что бесполезно и безрассудно это отрицать, не говоря уже о том, чтобы его выдёргивать. Однако Толстая попыталась найти другое объяснение своему увлечению наукой – вот отрывок из интервью телеканалу «Культура» в июле того же года:

«У меня было большое желание найти общие семейные черты. Я думаю, что Толстые прямолинейны и довольно натуральны (в том отношении, что не любят делать вид). И натуральны ещё потому, что любят жить на природе. А как Лев Николаевич говорил ещё про Толстых, что они немного дикие».

Впрочем, ни дикость, ни натуральность не имеют никакого отношения к филологии, однако «семейные черты» могут пригодиться, если хочешь добиться успеха на радио или на телевидении. Ничем другим нельзя объяснить появление на телеканале «Культура» документального цикла под названием «Толстые». Однако Фёкла Толстая, автор этого проекта, имеет собственное мнение:

«Мне всегда казалось, что самое главное – любовь к семье и уважение к своей фамилии – пришло ко мне не столько через Льва Николаевича, сколько через моих отца и деда. Никогда не было особых разговоров с придыханием о Льве Николаевиче, но из того, что я видела, как ведёт себя мой отец; видела, как он относится к своему папе, к предшествующим поколениям, я многое понимала».

Понять не так уж сложно, если уважение к своей фамилии выражается в популяризации творчества всемирно известного писателя, тем более что в этом деле есть и чисто коммерческий, меркантильный интерес.

Ещё один проект возник «из-под пера» Фёклы Толстой через два года – совместно с американской компанией Гугл был организован онлайн-марафон под названием «Каренина. Живое издание». Как можно понять со слов Толстой, произнесённых в эфире «Эха Москвы», девиз этого проекта был таков:

«Лев Толстой – он не только для народных артистов, не только для чиновников».

Участие в чтении приняли 726 (семьсот двадцать шесть) человек, включая саму Фёклу. Впрочем, некоторые известные артисты и мастера художественного слова отказались от участия в проекте. Так, Алла Демидова, по словам Толстой, назвала всю эту затею «своего рода профанацией художественной литературы». Однако Фёкла утверждает, что цель подобного чтения – исключительно благородная, просветительская:

«Мы бы хотели, чтобы последующие поколения читали Толстого. Известно, что молодым людям сейчас трудно читать большие тексты. Мы хотим, чтобы Толстой оставался мировой величиной не просто на уровне лозунгов: "Пушкин, Достоевский и Толстой – великие русские писатели". Чтобы за этим именем в сознании людей всплывали толстовские мысли, идеи и переживания, которые совершенно не утратили актуальности».

С идеями и переживаниями Льва Толстого мы уже разобрались в одной из предыдущих глав. А вот по поводу тезиса, будто только молодым трудно читать большие тексты, можно и поспорить. Во-первых, не «трудно», однако жаль напрасно тратить время, поскольку для написания романа объёмом восемьсот страниц просто невозможно найти необходимое количество идей и художественных образов. И во-вторых, многие идеи писателей и философов прошлых лет уже вошли в нашу жизнь в пересказе различных толкователей и популяризаторов, так что единственный смысл чтения классики – получить удовольствие от слова, от великого русского языка. Однако для этого не обязательно читать толстенный роман от корки и до корки.

И всё же, почему Владимир Ильич и Фёкла так зациклились на Льве Толстом? Неужто не хочется найти что-то своё, не эксплуатируя память о знаменитом родственнике? Вот как ответила Фёкла Толстая на этот вопрос в программе «Телехранитель» на «Эхе Москвы» в октябре 2013 года:

«Конечно, хочется очень, чтобы… Мы все потомки большого рода и великого писателя, но хочется, чтобы чуть-чуть чего-то за этим ещё… Запятая и чего-то ещё стояло…»

Глава 14. Бездарность и безумие

В 1910 году Лев Николаевич Толстой возненавидел Уильяма Шекспира. Возможно, не самого поэта, а только его всем известные пьесы. Возможно, не возненавидел, а просто позавидовал славе покойного поэта, но вряд только этим можно объяснить то, что он понаписал в своё статье под названием «О Шекспире и о драме», опубликованной в ноябре 1906 года в газете «Русское слово»:

«Помню то удивленье, которое я испытал при первом чтении Шекспира. Я ожидал получить большое эстетическое наслаждение. Но, прочтя одно за другим считающиеся лучшими его произведения: "Короля Лира", "Ромео и Юлию", "Гамлета", "Макбета", я не только не испытал наслаждения, но почувствовал неотразимое отвращение, скуку и недоумение о том, я ли безумен, находя ничтожными и прямо дурными произведения, которые считаются верхом совершенства всем образованным миром, или безумно то значение, которое приписывается этим образованным миром произведениям Шекспира».

Для того, чтобы обвинить в безумии Толстого, нужны весомые аргументы, однако обвинить в безумии «значение» просто рука не поднимается. Нельзя же допустить, что слово обладает разумом! Возможно, речь идёт о безумии поклонников Шекспира? Если так, тогда придётся разбираться:

«Та непререкаемая слава великого, гениального писателя, которой пользуется Шекспир и которая заставляет писателей нашего времени подражать ему, а читателей и зрителей, извращая своё эстетическое и этическое понимание, отыскивать в нём несуществующее достоинство, есть великое зло, как и всякая неправда».

Толстой и тут неточно выразился. Слава не может быть неправдой, будь то слава гения или «слава» бездаря – что тут поделаешь, если таково общественное мнение? Вот «гениальность» можно подвергать сомнению, однако этот термин вряд ли применим к тем, кто создаёт произведения искусства. Художник может быть кем угодно – безумцем, лицемером, вором и лжецом в реальной жизни – но если создал нечто, доставившее людям эстетическое удовольствие, он заслужил и славу, и почёт, а если повезёт, так и солидный гонорар. Что же касается гениальности, то при большом желании этот эпитет можно применить для прославления учёных и философов, решивших сложную проблему, отчасти полководцев и политиков, но никогда – для прославления поэта или живописца. Причина в том, что настоящее искусство – это не продукт ума, а результат некоего озарения, которое невозможно ни предвидеть, ни просчитать, сколько ни напрягай свои мозги. Только потом уже потребуются и ум, и определённые навыки, и, конечно же, усердие, чтобы воплотить в реальность это озарение.

Далее Толстой предлагает длиннейший аналитический разбор пьесы «Король Лир», сопровождая всё это обширными цитатами из первоисточника. И вот к какому выводу приходит:

«Такова эта знаменитая драма. Как ни нелепа она представляется в моём пересказе, который я старался сделать как можно беспристрастнее, смело скажу, что в подлиннике она ещё много нелепее. Всякому человеку нашего времени, если бы он не находился под внушением того, что драма эта есть верх совершенства, достаточно бы было прочесть её до конца, если бы только у него достало на это терпения, чтобы убедиться в том, что это не только не верх совершенства, но очень плохое, неряшливо составленное произведение, которое если и могло быть для кого-нибудь интересно, для известной публики, в своё время, то среди нас не может вызывать ничего, кроме отвращения и скуки».

Толстой и здесь пытается навязать собственное мнение – это занятие стало для него уже вполне привычным. Однако проповедь моралиста не заменит людям того удовольствия, которое они получают от спектакля или фильма, поставленного по пьесе Уильяма Шекспира. Возможно, «Король Лир» не самое лучшее из его творений, но можно ли на этой основе строить такие обобщения:

«Содержание пьес Шекспира, как это видно по разъяснению его наибольших хвалителей, есть самое низменное, пошлое миросозерцание, считающее внешнюю высоту сильных мира действительным преимуществом людей, презирающее толпу, то есть рабочий класс, отрицающее всякие, не только религиозные, но и гуманитарные стремления, направленные к изменению существующего строя».

Предъявлять такие обвинения драматургу начала XVII века – это против всякой логики и попросту абсурдно, тем более что Россия к началу XX века так и не избавилась от политической цензуры. Гораздо важнее, какими причинами Толстой объясняет появление «незаслуженной» славы английского драматурга:

«Что же значит та великая слава, которою вот уже более ста лет пользуются эти произведения? … Здесь сходятся две крайности: ниже всякой критики, ничтожные, пошлые и безнравственные произведения, и безумная всеобщая похвала, превозносящая эти сочинения выше всего того, что когда-либо было произведено человечеством. <…> Объяснение этой удивительной славы есть только одно: слава эта есть одно из тех эпидемических внушений, которым всегда подвергались и подвергаются люди. Такие внушения всегда были и есть и во всех самых различных областях жизни. <…> С развитием прессы эпидемии эти сделались особенно поразительны».

Несомненно, в этих словах есть доля правды. Можно восхищаться «Подсолнухами» Винсента Ван Гога, но платить за них на аукционе несколько десятков миллионов долларов – это можно объяснить только чем-то вроде эпидемии. Конечно, можно относиться к такой покупке, как к выгодному вложению капитала, и тогда это просто договорная цена – люди состоятельные уже давно договорились между собой, что будут рассматривать шедевры мировой живописи как эквивалент валюты, драгоценных камней, золота и платины. Столь меркантильный подход может огорчать истинных ценителей искусства, однако безумием это никак нельзя назвать.

Далее, анализируя причины популярности пьес Шекспира, Толстой во всём обвинил Германию и прежде всего Гёте, которого назвал «диктатором общественного мнения в эстетических вопросах». Но главное зло, по мнению Толстого, заключается в деятельности «лишённых эстетического чувства учёных и усердных эстетических немецких критиков, составивших теорию объективного искусства, то есть сознательно отрицающую религиозное содержание драмы».

Опять Лев Николаевич неточно выразился. Видимо, он хотел сказать, что пьеса должна быть неким нравоучением, составленным на основе всех Христовых заповедей и облечённым в художественную форму. Однако Толстой и тут не прав – желающие могут вдоволь насладиться нравоучениями в ближайшей церкви. А вот театр – это, прежде всего, увлекательный сюжет, удовольствие от игры актёров, а потом уже нравственное наполнение пьесы. К тому же Шекспира вряд ли можно обвинить в пропаганде насилия, ненависти и похоти. Но что поделаешь, если такова жизнь?

В 1941 году в защиту Шекспира выступил его соотечественник Джордж Оруэлл. Выступая на радио Би-Би-Си, он проанализировал обвинения Толстого и пришёл к выводу, что они попросту «чудовищны». По мнению Оруэлла, причина появления статьи Толстого в том, что он никак не мог понять, в чём причина популярности пьес Шекспира на протяжении нескольких столетий. В свою очередь, Оруэлл в то время не понимал, почему Толстой так ожесточённо критиковал драматургию Уильяма Шекспира. Потребовалось шесть лет, чтобы Оруэлл разобрался, что к чему – свои мысли он изложил в статье «Лир, Толстой и шут» (George Orwell: ‘Lear, Tolstoy and the Fool’, Polemic, № 7, London, 1947). А для начала задал себе и своим читателям такой вопрос:

«Почему более чем из тридцати пьес главным объектом своей критики Толстой выбрал "Короля Лира"?»

Казалось бы, какая разница, что критиковать? Нельзя же анализировать все пьесы плодовитого драматурга. Ну выбрал Толстой «Короля Лира», ну и что? Однако оказывается, выбор вовсе не случаен:

«Конечно, нельзя утверждать, что Толстой чувствовал своё сходство с Лиром или признал бы это сходство, если б ему на него указали. Но на отношение Толстого к пьесе, вероятно, повлияла её тема. Отречение от власти, отказ от своих земель – всё это кровно интересовало Толстого. Возможно, поэтому мораль "Короля Лира" злила и раздражала его больше, чем мораль какой-нибудь другой пьесы, например "Макбета", не столь близкого жизни Толстого. Но в чём мораль "Короля Лира"? Очевидно, в пьесе две морали: одна выражена явно, другая заложена в сюжете драмы. <…> И смысл её таков: если хочешь, отдай свои земли, но не рассчитывай этим поступком достигнуть счастья. Скорее всего, ты его не достигнешь. Если живёшь для других, так и живи для других, а не ищи себе выгоду окольным путём».

Можно предположить, что Толстой был настолько потрясён трагедией Лира, что, как всякий впечатлительный человек, спроецировал его судьбу на себя и тогда его обуял ужас: а что если такое ожидает и меня? Что делать, чтобы избавиться от наваждения? Единственная возможность – подвергнуть пьесу жёсточайшей критике и доказать, что так писать нельзя! То есть, и Шекспир не прав, и его последователям следует категорически запретить создание таких произведений.

Однако Оруэлл продолжает:

«Всегда существует возможность или, скорее, вероятность, что один вид эгоизма подменяется у этих людей другим. Толстой отрёкся от богатства, славы и привилегий, отказался от насилия в любых его видах и, поступая так, готов был страдать, но довольно трудно поверить, что он отказался и от идеи обуздания или, по меньшей мере, желания обуздать других».

Желание обуздать других, не спрашивая их согласия – как это может сочетаться с идеей ненасилия? И поневоле возникает подозрение, что такое не мог написать человек, находящийся в своём уме.

Статья Толстого о Шекспире появилась на свет в 1906 году, а через четыре года была опубликована его статья «О безумии». Понятно, что Толстой писал не о себе – сначала обвинение в адрес большей части человечества:

«Большинство людей, разделяя общую всем безумным черту упорства и непоколебимости в своём заблуждении, становятся всё более и более недоступными каким-либо разумным доводам и всё более и более самоуверенными и самодовольными».

А между тем, и самому Толстому упорства и непоколебимости не занимать. Несмотря на критику его «философского учения», Толстой до самых последних дней не позволил себе усомниться в собственной правоте, хотя наивность и нелепость некоторых его постулатов предельно очевидна. Однако Лев Николаевич с упорством, достойным лучшего применения, продолжал гнуть свою линию, выражая сомнение в способности людей к осмысленному поведению:

«Люди в такой лихорадочной суете, торопливости, тревоге, в таком напряжении труда, направленного всегда на совершенно не нужное, даже явно вредное, и в таком при этом непрестанном восхищении от самих себя, что не только не видят, не хотят, не могут видеть своего безумия, гордятся им, ожидают от него всяких великих благ и в ожидании этих великих благ всё больше и больше опьяняют себя всё новыми и новыми затеями, имеющими одну цель – забыться, и всё дальше и дальше завязают в безвыходности и политических и экономических, и научных, и эстетических, и этических неразрешимых противоречиях».

Если речь идёт о материальных благах и развлечениях, тогда Лев Николаевич, безусловно, прав – сытая и праздная жизнь одних резко контрастирует с неблагополучием большинства других. Но этих последних никак нельзя обвинить в безумии, поскольку их жизнь в основном сводится к борьбе за своё существование. Тут уж не до науки и не до эстетики, однако Толстой почему-то считает эту борьбу проявлением даже не глупости, а полного безумия:

«Для меня стало очевидно, что большинство человечества, в особенности христианского мира, живёт в наше время жизнью прямо противоположной и разуму, и чувству, и самым очевидным выгодам, удобствам всех людей – находится в состоянии, вероятно, временного, но полного сумасшествия, безумия».

На самом деле, большинство людей всегда жило ради собственной выгоды и удобства – к этому их подталкивают инстинкты самосохранения и продолжения рода. Толстой прав, утверждая, что люди не задумываются о том, к чему это приведёт в мировом масштабе, однако это не причина для того, чтобы их называть безумными.

Далее Толстой выдвигает требования, по сути, направленные на подрыв основ любого государства: нельзя собирать налоги, нельзя участвовать в войне, нельзя наказывать виновных… А все, кто соблюдает законы государства, находятся в состоянии безумия.

Так что прикажете делать в этой ситуации? Толстой использует аналогию между сном и безумием:

«И сон, и безумие <…> всегда могут быть отличены людьми от действительной жизни тем, что и в снах, и в безумии отсутствует нравственное усилие. <…> Люди всё-таки благодаря своему самосознанию и вытекающему из него нравственному чувству и возможности нравственного усилия, всегда могут видеть, не могут не видеть того, что сон есть сон и что безумная жизнь есть жизнь безумная. <…> В нашей теперешней безумной жизни, если мы чувствуем, что делаем ужасные гадости и не можем перестать, то спасение от этого только самосознание и пробуждение от безумной к разумной жизни».

На самом деле, спящий человек крайне редко осознаёт, что он находится во сне. Точно так же человек далеко не всегда может осознать своё безумие. Если бессильны доктора, тогда никакое самосознание не поможет.

Есть и ещё одна сторона этой проблемы. Дело в том, что сон – это защитная реакция организма, которую удобно описывать в терминах, принятых в электронно-вычислительной технике. Итак, во время сна организм освобождает нашу «оперативную память» от полученной за день информации, распихивая её по закоулкам «постоянной памяти», а в результате человек просыпается вполне готовым к приёму и обработке новой информации. Безумие так же можно рассматривать как способ защиты организма от внешнего воздействия. Если «оперативная память» перегружена и организм не справляется с обработкой информации, он спасается от разрушения тем, что ставит некий заслон от внешнего воздействия. Это может быть самообман, сводящийся к мысли: «только я один прав, а все остальные ошибаются». Однако такой способ самозащиты может привести и к потере личности – тогда безумец оказывается в палате №6 под именем Наполеона Бонапарта или Александра Македонского. И никакое самосознание ему не поможет.

В этой статье Толстого слово «безумие» встречается в разных вариантах более тридцати раз. Автор словно бы нарочно нагнетает напряжение, надеясь вызвать в читателе неподдельный ужас. Однако когда же Толстой предложит свой рецепт, который позволит избавиться от этого кошмара? Но вот и дождались:

«Для того, чтобы избавиться от того ужаса, среди которого мы живём и в котором участвуем, надо сознать себя и вызвать в себе то нравственное чувство и нравственное усилие, которое свойственно разумному существу, человеку».

В этом-то и заключается главная проблема – как вызвать это «нравственное чувство»? Видимо, Толстой хотел сказать, что надо заставить себя поступать нравственно, по совести. Но это крайне трудно сделать, поскольку инстинкты довольно часто тянут нас совсем в другую сторону. Немного проще в этом смысле старику – жизненные потребности сократились почти до минимума, а груз когда-то совершённых прегрешений давит, словно предрекая мучительный, трагический конец, и только это заставляет поступать по совести. Здесь налицо опять самообман – человеку кажется, что если он теперь будет добр по отношению к людям, то это наверняка ему зачтётся. Вот и Лев Николаевич, озабоченный иллюзией бессмертия, решил напоследок осчастливить человечество, указав ему путь истинный. Но вряд ли люди способны отплатить ему добром – кому же понравится, если его назовут умалишённым?

К счастью, в статье о драматургии Шекспира Толстой не обвинил его в безумии – по сути, безумна лишь толпа почитателей, находящихся под воздействием некой эпидемии. Однако, по мнению Толстого, Шекспир бездарен – так можно интерпретировать содержания статьи 1906 года, хотя этого эпитета Толстой не употреблял. Естественно, что на защиту драматурга встал не только Оруэлл. Писатель-фантаст Святослав Витман, пишущий под псевдонимом Логинов, выразился гораздо жёстче:

«Недаром Лев Толстой так ненавидел Шекспира; умненькая, поучающая бездарность всегда ненавидит гения, способного одной строкой сделать то, для чего бездарности не хватит "томов премногих"».

И далее автор приводит аргументы в пользу своего утверждения:

«Ни в одном из своих произведений Толстой не вышел за рамки линейного повествовательного сюжета, и всякая толстовская вещь есть лишь иллюстрация к очередной авторской мысли. Особенно печально в этом плане выглядит "Анна Каренина". Железные шарниры сюжета выпирают из-под каждой строчки: семья такая, семья этакая, семья разэтакая. <…> Восемьсот восемьдесят страниц иллюстраций к единственной мыслишке, высказанной в первом же абзаце: "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему"».

В этих словах есть доля истины, однако людей, которым нравится читать толстые романы, бесполезно убеждать в том, что они напрасно тратят время.

Толстой по-своему объяснил успех пьес Уильяма Шекспира, а Витман-Логинов предложил своё объяснение популярности романов «Война и мир» и «Анна Каренина»:

«Девятнадцатый век был временем писателей-романистов. Великая английская литература в этот период представлена творчеством Диккенса и Теккерея, великая французская литература могла гордиться именами Бальзака, Виктора Гюго и Александра Дюма. А великая русская литература не могла похвастаться ничем. Не было у русских ни единого романа, перевалившего за тысячу станиц. И вдруг у не слишком известного литератора графа Толстого объявляется четырёхтомная громадина, в полтора раза превышающая самый толстый роман Диккенса или Дюма. Каковы бы ни были её достоинства, "Война и мир" была обречена на восторженный прием, исключительно из патриотических чувств: мы, мол, не хуже гнилого запада».

Что ж, может быть и так. Однако такая интерпретация уже не способна повлиять на отношение к Толстому большинства людей, даже если всему виной «эпидемия патриотизма». Причина популярности произведений Льва Толстого ещё и в том, что ни Дмитрий Быков, ни Виктор Пелевин, ни Людмила Улицкая не способны заменить его на этом пьедестале славы, не говоря уже о Святославе Витмане.

Теперь самое время возвратиться к проблеме, которая до сих пор не решена – о связи творчества с безумием. В 1863 году итальянский психиатр Чезаре Ломброзо написал книгу «Гениальность и помешательство». Там есть такие впечатляющие строки:

«Ещё Аристотель, этот великий родоначальник и учитель всех философов, заметил, что под влиянием приливов крови к голове "многие индивидуумы делаются поэтами, пророками или прорицателями и что Марк Сиракузский писал довольно хорошие стихи, пока был маньяком, но, выздоровев, совершено утратил эту способность"».

В одной из предыдущих глав было высказано предположение, почему Лев Толстой завёл себе дневник, а позже проявил себя как незаурядный литератор. Всё началось с венерического заболевания, а затем мысль о возможных катастрофических последствиях вызвала у юного Лёвы сильнейшую депрессию. Следуя совету психиатра, Толстой стал описывать свои переживания, и пока писал – сначала делал записи в дневнике, потом взялся за рассказы и романы, – с психикой не было больших проблем, хотя в часы отдыха некоторые рецидивы наблюдались. Действительно, о необъяснимой раздражительности и припадках уныния главы семейства пишут в своих воспоминаниях его дети.

В книге Ломброзо есть ещё один увлекательный сюжет:

«Великий мыслитель Огюст Конт, основатель позитивной философии, в продолжение десяти лет лечился у Эскироля от психического расстройства и затем по выздоровлении без всякой причины прогнал жену, которая своими нежными попечениями спасла ему жизнь. Перед смертью он объявил себя апостолом и священнослужителем материалистической религии, хотя раньше сам проповедовал уничтожение всякого духовенства».

Толстой не прогонял жену, а порывался уйти сам – в конце концов, ушёл и не вернулся. А в остальном можно обойтись без комментариев.

Content

Владимир Колганов
Толсты́е: безвестные и знаменитые

Глава 1. Толстые и Дурные

Глава 2. Славы и денег!

Глава 3. Деревенский философ

Глава 4. Женская логика, или издержки воспитания

Глава 5. Не сотвори себе кумира

Глава 6. Трудно быть Львом

Глава 7. Семейный вирус, или особенные люди

Глава 8. Нищета и одержимость

Глава 9. Удивительная хромосома

Глава 10. Большое гнездо

Глава 11. Бегом в Америку!

Глава 12. Фамилия обязывает, или хождение в литературу

Глава 13. Ох уж эти охранители!

Глава 14. Бездарность и безумие