Владимир Колганов

Булгаков и княгиня

Покаянные сны

Предисловие

Сказать по правде, на авторство этого романа я не претендую. Во всяком случае, на ту очень небольшую его часть, которая явилась вольным, а кое-где чуть ли не дословным изложением текстов, принадлежащих перу известного писателя. Теперь, надеюсь, ни у кого не возникнет подозрений, будто пытаюсь заработать литературный капитал путём вульгарного заимствования. Но дело тут совсем в другом. Нет лучшего способа рассказать о жизни литератора, чем сделать это его собственными словами. С другой стороны, было бы наивным ожидать признания во всех грехах, упоминания тайных встреч, интимных сцен, написанных в жанре автобиографии. Вот если б исповедь, а так… В общем, рассчитывать можно лишь на то, что ненароком обнаружишь в дневниках, а более всего хотелось бы надеяться, что часть своего «Я» писатель передал своим героям. Если удалось такие откровения найти, они, несомненно, могут послужить основой. И всё же наиболее дотошных читателей хочу предупредить: если увидите в тексте строки или слегка перефразированные отрывки из его произведений, берите в руки карандаш и смело заключайте их в кавычки. Я от использования цитат не отрекусь, однако и вы должны понять: это же всё-таки роман, а не научное исследование.

Весьма опрометчивым стало бы предположение, будто всё, о чём тут написал, произошло на самом деле. Увы, восстановить эту историю в подробностях мне не дано, приходится дать волю и своей фантазии. Так что заранее хочу предупредить ненужные сомнения: любое совпадение с обстоятельствами жизни реальных лиц следует признать случайным. Столь же напрасной стала бы попытка уверить себя в том, что главными героями являются автор «закатного» романа Михаил Афанасьевич Булгаков и княгиня Кира Алексеевна Козловская. Да мало ли на свете людей с такими же фамилиями или именами! По правде говоря, созданные моим воображением мысли, чувства и поступки следовало бы однозначно приписать выдуманным, никогда не существовавшим персонажам. Однако за выходящими из-под пера строками вновь вижу всё те же узнаваемые лица – замечательного русского писателя и очаровательной молодой дамы из аристократической семьи.

А между тем, вероятность описанных событий не столь уж мизерна, как может показаться. Более того, логически обоснована и подтверждается рядом косвенных свидетельств. Впрочем, каждый может интерпретировать подобные свидетельства по-своему. Ну, вот и я… Что же до тех более чем странных превращений, которые случились после приезда писателя в Москву, то это чистая фантазия. Однако надо же дать возможность главному герою разобраться в том, что произошло, и, если где-то согрешил, попробовать что-нибудь исправить. Увы, в жизни не всегда так получается, зато вполне реально это сделать на страницах книги.

I

В комнате полумрак. Может показаться, что здесь никого нет, но это совсем не так. Потому что там, на кровати, под грудой скомканных простыней и одеял – это я. Ни рук, ни ног… Не видно даже головы. Но это точно я. Я это знаю.

Мне плохо. Очень плохо! Так плохо, как только может быть в том состоянии, в котором нахожусь… Кто сможет мне помочь? Я сам? Да что вы, это невозможно… Тася! Тася! Где ты? Ну, в самом деле, сколько ещё можно ждать!.. Но вот я слышу её быстрые шаги.

Тася – это моя несчастная жена. А я врач, обыкновенный сельский врач, богом забытый в этой деревенской глухомани.

– Я не буду больше приготовлять раствор, – это говорит она.

Вот ведь как! Вместо того, чтобы помочь, опять напрашивается на скандал. Я всё же пытаюсь уговорить:

– Глупости, Туся. Что я, маленький, что ли?

– Не буду. Ты погибнешь.

– Пойми, что у меня болит в груди!

– Лечись.

– Где? У кого? Да кто меня здесь вылечит?

– Тогда уедем отсюда. Здесь ты пропадёшь. Морфием не лечатся, – потом, видимо, подумала и добавляет: – Простить себе не могу, что приготовила тогда вторую дозу.

– Да что я, наркоман, что ли? Что это тебе взбрело такое в голову? – честно скажу, я возмущён её предположением.

– Да, ты становишься морфинистом, – отвечает.

– Так не пойдёшь? – я чувствую, как во мне поднимается, вскипает злость.

– Нет!

Злость стала огромна, невероятно велика. Злость давит, она душит меня. Не в силах ей противостоять, я выхватил револьвер из ящика стола.

– Чего ты ждёшь? Стреляй! – Тася удивительно спокойна. Я бы сказал, убийственно спокойна.

Стрелять или не стрелять?

– Себя ты всё равно не спасёшь, а для меня, наконец-то, закончится кошмар.

– Тогда я застрелю себя! Смотри! Ну неужели тебе меня нисколечко не жалко?

– Стреляй…

Я подношу револьвер к виску и думаю, нажать на спусковой крючок или не стоит?

И тут только понимаю, что револьвер-то не заряжен.

– Ах ты дрянь! Ты даже уйти из жизни мне не позволяешь! Гнусная лицемерка! Обманщица!

Схватив револьвер за дуло, я бросаюсь на неё. Вот тут она и вправду испугалась. Мы боремся. Она оказывается сильнее меня… Изнемогаю… Устал… Сил никаких нет…

И вот я снова на кровати. А Тася здесь же, рядом, гладит меня рукой по голове.

– Бедненький мой! Ну успокойся.

А как тут успокоишься, когда вся жизнь наперекосяк!

– Тася! Я так больше не могу. Я здесь погибну!

– Давай вернёмся в Киев …

Надо признать, что у моей супруги редко, но всё же возникают в голове кое-какие мысли. Я даже, несмотря на нынешнее своё состояние, готов их обсудить.

– И что нам делать в Киеве?

– Там твои близкие, там доктора, – она всё о своём, а я уже не могу слушать эти её убогие советы, эти бабьи причитания.

– Зачем мне доктора? Я сам доктор!

– Не хочешь в Киев? Ну тогда в Москву поедем. Добьёшься перевода в другое место, если жить здесь совсем невмоготу.

Как же я сразу-то не догадался? Ведь она подсказывает выход. Всё понимает, только виду не подаёт.

– Да! Да! В Москву! Завтра же и поеду… – странно, но я чувствую, что мне внезапно полегчало.

– А я?

Ну вот опять? Так вроде бы начинает хорошо, а потом снова переходит на банальности.

– Зачем тебе? Я вот насчёт работы съезжу, договорюсь о переводе, зарплату получу, а уж тогда…

Плачет.

– Я знаю. Ты опять к ней. Зачем я только подсказала?

– Да что ты мелешь ерунду! Причём тут… – разыгрываю возмущение, стараясь не смотреть в её глаза.

– Это она тебя сгубила! Ты посмотри на свои руки, посмотри.

– Немного дрожат. И что? Это не мешает мне работать.

– Ты посмотри, они прозрачны. Кожа да кости… Взгляни на своё лицо… Ты погибаешь. И всё из-за своей княгини. Она тебя довела…

Ну что мне ей сказать, если я сам в себе не в силах разобраться?

– Успокойся. Спасибо морфию, он меня избавил от неё. Вместо неё – только морфий.

– Ах, Боже мой! Что мне делать?

Вижу, что она смирилась. Неужели так любит? Или попросту привыкла? Я до сих пор не понимаю, зачем не ушла ещё тогда… Клятва верности перед алтарём? Своеобразно понятый долг перед своим супругом? Ну что ж, у каждого своя судьба. Свой приговор.

II

В тот раз я приезжал в Москву за новым назначением. Во фронтовом госпитале толку от меня было мало, а в сельской местности не хватало докторов – опытных врачей отправляли в действующую армию. В принципе, я был не прочь потрудиться на ниве оздоровления страждущих от геморроя или инфлюэнции, поскольку отрезание рук, ног и зашивание под гром артиллерийской канонады вспоротых осколками снаряда животов меня уже не увлекало.

Остановился я у дяди, в шикарном доме на Пречистенке. Если быть точным, я стал желанным гостем сразу для обоих дядьёв. Ведь как-никак не только близкая родня, но и коллеги по профессии! Один из них занимался женскими болезнями, другой увлёкся лечением детей. Шесть комнат, изысканная мебель. Судя по обстановке в доме, врачебная практика была делом очень прибыльным. Впрочем, я так никогда и не осмелился спросить, кому из них больше повезло – то ли педиатру, то ли гинекологу.

В итоге блуждания по инстанциям новое направление я получил. Мне предстояло трудиться в сельской больнице где-то под Смоленском. Испытывая понятное волнение и сохраняя веру в то, что ещё удастся сделать что-то стоящее в этой жизни, я направлялся к дому, надо же было успокоить родственников…

И вдруг увидел её.

Она шла навстречу мне, по тому же тротуару. Изящная молодая дама с благородной осанкой, с красивым, но почему-то очень грустным лицом. Если бы не эта неожиданная грусть, я бы, наверное, её и не заметил – мало ли красивых женщин можно повстречать в Москве. А тут в моём воображении сразу возник некий не вполне законченный сюжет. Будто бы муж ушёл сражаться на войну, а она осталась совсем одна в этом огромном городе, где нет ни знакомых, ни друзей. И ещё показалось, что только я смогу её утешить. Да, видимо, так было предназначено судьбой.

К моему удивлению, слова незнакомого человека были встречены более чем благосклонно. Видимо, молодая женщина отчаянно нуждалась в друге, способном поддержать в трудную минуту, весёлой болтовнёй отвлечь от наболевшего. Кто знает, о чём она подумала в тот момент, когда взглянула на меня и на её лице появилась едва заметная улыбка.

Потом мы с ней гуляли по Москве, она рассказывала о себе. Судя по всему, у неё была потребность выговориться, словно бы она напрочь была лишена такой возможности прежде, до того, как встретила меня. Я чувствовал её доверие и испытывал такую радость, какая бывает лишь при встрече с близким другом, с которым виделся лишь много лет назад.

И тут она произнесла одно магическое слово – Карачев. Маленький уездный город на Орловщине, где до сих пор живёт моя родня. Но, по словам новой знакомой, там же, неподалёку от Карачева находится имение её отца. Вот ведь поворот судьбы! Эдакий замысловатый зигзаг, столкнувший нас в глухом московском переулке. Похоже, и у неё, и у меня одновременно возникла мысль: ах, почему же мы не встретились тогда?! В то дивное время, когда не было войны, когда мы оба томились в ожидании будущего счастья, и не было ещё ни мужа у неё, ни у меня вконец опостылевшей жены. Впрочем, о своей женитьбе я ей не рассказывал.

На следующий день мы снова были вместе. Снова бродили по Москве. Снова она вспоминала о своих родных, о жизни в Петербурге, о том, как познакомилась с будущим супругом. Это же надо – князь! Впрочем, ещё неизвестно, кому из нас больше повезло – дочери статского советника, вышедшей замуж за сиятельного, или же мне, безвестному врачу, сыну небогатых, властью не обласканных родителей. Мог ли я рассчитывать на подобное знакомство? Да ни в жизнь! Остаётся верить в странные закономерности судьбы и загадочное свойство этого переулка на Пречистенке.

А между тем было у нас ещё нечто общее. Оба мы в прежние годы увлеклись театром – в моде тогда были домашние спектакли, что-то лёгкое, с обилием комических сцен. Я и сам ставил пьески, и даже сочинял – в основном, смешное, пародийное. Кстати, ведь и она познакомилась с князем на домашнем представлении. Было это в доме у графини Шуваловой на Фонтанке, в Петербурге. Только представьте исполнителей ролей – княжна Голицына, баронесса Мейендорф, княжна и князь Оболенские! И среди них не столь родовитая, но на редкость привлекательная, чудесная, неповторимая мадемуазель Кира, дочь камергера и богатого помещика.

– Вы знаете, всё получилось весьма забавно, – Кира улыбнулась. – После спектакля князь подошёл ко мне, представился. Похвалил мою игру, хотя сразу вам скажу, что роль у меня была эпизодическая. Однако он, ссылаясь на свой опыт работы в дирекции императорских театров, убеждал, что я была неподражаема, ну просто лучше всех. Потом как бы невзначай выяснил, кто мой отец. И вдруг после этого испросил разрешения нанести визит – мы тогда жили на Бассейной. Я-то рассчитывала, что он мне предложит ангажемент в театре… – Кира рассмеялась.

А я был рад тому, что мне удалось её развеселить. Хотя, честно скажу, большой моей заслуги в этом не было. Потому что говорила в основном она, вспоминала смешные случаи из прежней жизни, красочно описывала некоторых персонажей из тогдашней элиты Петербурга. Моя же роль свелась к поддакиванию, к усиленному киванию головой. Да и что я мог бы рассказать, когда перед глазами, стоило задуматься, возникали распластанные на столах тела в операционной и кровь, кровь, кровь… В общем, кошмарные будни фронтового госпиталя. Кстати, возможно, именно моя шинель военного врача и привлекла внимание княгини. Да, всего-навсего, не более того – надо же иметь в виду, что шла война, а среди дворянской знати были весьма распространены патриотические настроения. И только когда Кира изредка бросала на меня свой нежный взгляд, возникало впечатление, что роль моя в этой пьесе не столь уж незначительна, а финал может оказаться куда более приятным.

О юных годах, о жизни в имении под Карачевом вплоть до отъезда в Петербург Кира вспоминала неохотно. Рассказывала о подругах, но вот об отношениях в семье не хотела вспоминать. Видимо, было что-то такое в эти годы, что способно враз испортить настроение, даже вызвать нервный срыв. Словно бы взяла вот и отрезала, постаралась начисто забыть. Есть такое ценное свойство у нашей памяти – события тягостные, гнетущие ей удаётся так запрятать, что, если и захочешь, не достать, не отыскать. И опять – я ведь тоже без особой радости вспоминаю своего отца. Правду сказать, стараюсь вовсе о том времени не думать.

За несколько лет до знакомства с князем Кира решилась на серьёзный шаг. Повторюсь, что причина для меня осталась неизвестна, то есть, конечно, я кое-что подозревал, но утверждать категорически нет у меня ни малейших оснований. Вроде бы что-то произошло у них в семье, в результате чего вдруг обострилась болезнь матери, ну а Кира утратила прежнее доверие к отцу. Во всяком случае, с её слов именно так мне показалось.

И вот я слушал о том, как Кира покинула имение, где семья в те годы жила почти что постоянно, и неожиданно отправилась в Петербург. Это была попытка начать самостоятельную жизнь, выбраться из омута семейных и бытовых проблем, который затягивал, лишал надежд на личное счастье. Надо полагать, провинциальные ухажёры Киру не устраивали. Была ещё одна причина – очень хотелось пополнить свои знания. Девушек тогда в университет не принимали, однако стали появляться учебные заведения именно для них. Вот так она оказалась на курсах, учреждённых в Петербурге госпожой Бобрищевой-Пушкиной. Ах, мне ли Киру не понять! Собственно говоря, весьма поверхностное образование, полученное Тасей, явилось одной из главных причин наших нынешних размолвок. Каждый согласится со мной, кто по десятку раз на день выслушивал бессмысленный бабий трёп, стонал с закрытым ртом, внимая очередному рассказу про сварливую соседку, мысленно бился в истерике, думая о том, что ещё предстоит в последующие несколько лет. А уж если учесть полнейшее равнодушие моей Таси и к литературе, и к театру…

Да, не всякой женщине оказывается по нутру жизнь, ограниченная заботами о муже и ежедневными хлопотами по дому. Похоже, Кира была не из таких.

Мы уже свернули с Пречистенки в наш переулок… и тут я вспомнил. В кармане армейской гимнастёрке у меня лежал сложенный листок бумаги, на котором раненый офицер там, в госпитале, написал своей жене несколько строк. Помнится, он представился как князь… Ах, да неужто?.. Адрес… Прежде, чем достать письмо, я отчаянно пытался вспомнить адрес… Ну конечно! Он назвал переулок на Пречистенке, а я ответил, что в том же переулке живут мои дядья.

– Да где же оно? – я остановился и стал суетливо шарить по карманам, вызвав беспокойство Киры.

– Вы не здоровы? – участливо спросила она.

– Я?.. Нет-нет, что вы, что вы! Просто чуть не забыл… – тут, наконец, нашёл письмо и протянул его княгине, будучи уже совершенно уверен, что предназначено письмо только для неё. – Это передал мне раненый офицер в госпитале под Каменец-Подольским. Ранение очень лёгкое, вы не беспокойтесь…

– Да как же оно попало к вам?

– Так уж случилось, что я собирался в Москву за новым назначением. И вот, узнав об этом, князь попросил меня передать письмо. Как можно было отказаться, когда и адрес-то такой знакомый?

Княгиня, близоруко щурясь, читала письмо, а я с интересом наблюдал за её реакцией. Вот чуть улыбнулась, слегка скривила губы, вздохнула… и быстрым движением сунула лист бумаги в ридикюль.

– Так вы военный врач? – спросила она, словно никакого письма никогда и не было.

– Да… То есть нет, – слегка запнулся я. – Скорее всего, меня отправят работать в уездную больницу где-то неподалёку от Москвы, – сказал, будто наверняка ничего ещё не знал. Но очень уж непрестижно выглядел адрес деревеньки под Смоленском.

– Как это хорошо! – воскликнула княгиня. – Вы будете вдали от войны, от этих ужасов. Ах, когда же всё это закончится? – вздохнула, помолчала и затем игриво посмотрела на меня. – А кстати, вы сможете иногда наведываться в Москву. Надеюсь, что работы будет не много, не то, что там, в военном госпитале?

– Я тоже надеюсь, – коротко ответил я, поскольку мысли мои в тот момент были заняты совсем другим.

Кира ещё что-то говорила, я краем уха слушал, кивая головой. Возможно, даже отвечал ей невпопад, но к счастью она этого не замечала. А перед глазами у меня возникла странная, завораживающая сцена – князь и княгиня в спальне вскоре после сладостных минут любви. Жаль, но самые интересные события остались словно бы за кадром.

Итак, Юрий Михайлович без пиджака, в одной белой зефирной сорочке, сидел на краю кровати и говорил женщине с бледным и матовым лицом такие слова:

– Ну, Кира, я окончательно решил и поступаю в Конный артиллерийский полк.

На это княгиня, ещё не вполне пришедшая в себя после недавних объятий, отвечала так:

– Мне очень жаль, но иногда я не могу понять твоих желаний. Не понимаю и сейчас.

Князь опрокинул в рот рюмку коньяку и произнёс:

– Да и не нужно.

Через два дня после этого разговора Юрий Михайлович преобразился. Вместо цилиндра на нём оказалась фуражка блином, а вместо штатского платья – длиннополая шинель и какие-то слишком уж нарядные для такого страшного дела, как война, погоны вольноопределяющегося.

Потом сделали фотографию на память, всей семьёй посидели за столом, мать Юрия Михайловича всплакнула – всё как полагается, – и князь отправился на фронт защищать от басурманов родимое отечество.

В общем, я уже сказал, что всё, как у людей. В те дни многие жёны провожали мужей на фронт, просили, чтобы муж берёг себя и чтобы не забывал писать. Однако вот чего я не могу понять. Почему же Кира никак, то есть никоим образом не выразила мне благодарность за письмо? Не бросилась на шею, не расцеловала, не расплакалась. На мой взгляд, это было бы вполне естественно. А впрочем, кто их разберёт – этих представителей дворянской знати? Чопорные, скупые в выражении своих чувств, они слезинки не уронят на людях. Тем более в присутствии человека низшего сословия. Впрочем, откуда ей об этом знать?..

Если же, напротив, её реакция на письмо была предельно искренней, это обстоятельство значительно увеличивало мои шансы… На что? В этом я и сам себе признаться не хотел. Попросту гнал, гнал от себя такие мысли…

– А вот интересно было бы узнать, чему нынче учат там, на женских курсах? – поинтересовался я, когда Кира вновь заговорила о жизни в Петербурге. – Кое-что слышал, однако с трудом представляю себе, что вы обучались там изящным рукоделиям, либо выжиганию по дереву, а то и вовсе рисованию розанчиков и некоего подобия виньеток на фарфоре.

– Вы правы, – рассмеялась Кира. – Стоило ли уезжать из дома, чтобы посвятить себя занятиям совершенно бесполезным? Да-да, вы правы, на курсы меня привлекла возможность изучения новых языков. Немецкий я неплохо знала, поскольку моя мать, она из обрусевших немцев, в некоторых обстоятельствах не могла обойтись без объяснений на этом языке…

Я тут же представил себе, как строгая мамаша учит уму-разуму своё дитя, приучая к немецкому порядку, и мне стало очень жалко Киру. На мой взгляд, даже вульгарный русский мат для нашего слуха куда более приятен, нежели нравоучения на чужеземном языке. Впрочем, повторюсь, это не более чем личное мнение военврача, только что приехавшего с фронта.

– Знанием французского я обязана отцу и гувернантке, – продолжала Кира. – Этот язык давался мне на удивление легко. Вот английского я тогда не понимала, но так хотелось почитать в оригинале Шекспира или Байрона!

А я смотрел на неё и удивлялся. Мало того, что из дворян, княгиня. Мало того, что на редкость хороша собой. Но вот ведь выясняется, что ещё и умница какая! Честно вам скажу, таких слов ни об одной из встреченных мне в жизни женщин я бы не сказал. Ни до, ни после нашего знакомства с Кирой.

Мы уже почти закончили прогулку. Я, как и в прошлый раз, собирался попрощаться, не провожая княгиню до порога дома. Так для неё было бы спокойнее, хотя оба мы казались тогда людьми без предрассудков. Но тут за моей спиной послышалось:

– О-ля-ля! Wie interessant du die Zeit durchführst, Meine nette Fürstin!

(сноска: Как интересно ты проводишь время, моя милая княгиня!)

Кира остановилась, резко обернулась:

– Ах, милая тётушка! Опять ты пытаешься влезть не в свои дела, – и добавила ещё что-то по-немецки.

– Ладно, ладно, Кирочка. Ты не сердись, я это не со зла. А кстати, могла бы и познакомить со своим новым кавалером.

– Ну вот опять! Послушайте, Маргарита Карловна, ещё чуть-чуть и я не на шутку рассержусь. Какая вам радость позорить меня перед Михаилом! – и перейдя на «ты», добавила: – Тем более, что всё ты врёшь…

– Ах, значит, прелестного офицерика зовут Мишель? – улыбнулась тётушка. – Да, да, хорош… Твой вкус тебе не изменяет, Кирочка, – она рассматривала меня так, как выбирают пирожные в кондитерской Филиппова. – Ну, здравствуйте, Михаил. Я Кирина тётя, Маргарита Карловна. Но, вот незадача, пока что не графиня, не княгиня и даже не княжна, – тётя вдруг расхохоталась.

Слегка поклонившись, я представился, не зная, что ещё добавить. Собственно говоря, доказывать то, что Кирина тётя не являлась титулованной особой, не было никакой нужды. Это было столь же излишне, сколь и очевидно. Передо мной стояла смуглая женщина с горбатым носом, несколько вертлявая, я бы так сказал. Из-под широкополой шляпки выбивались локоны чуть рыжеватых волос. Я, было, заподозрил, уж не крашеная ли? Да что гадать – наверняка! В одежде её чувствовалось пристрастие к последним веяниям моды, возможно даже, намерение эпатировать публику своим нарядом. Скорее всего, привычным местом обитания тётки были литературные вечера со всякими там футуро… ну и прочими эмажинистами. Я даже был готов поверить, что она в близком знакомстве с Давидом Бурлюком. Хотя его стихов я, понятное дело, не любил, но тут почему-то вспомнилось:

Каждый молод молод молод

В животе чертовский голод

Все что встретим на пути

Может в пищу нам идти…

Вот и я, судя по всему, воспринимался ею в кулинарном смысле исключительно.

И ещё одно обстоятельство следует отметить. Один глаз у тётушки был зелёный, другой мне показался карим. И оба, что называется, косили кто куда! Я поначалу попытался проследить за её зрачками, но тут же отказался от этого занятия, поскольку почувствовал, что вот ещё чуть-чуть и сам… У меня даже заболела голова.

Сославшись на недомогание, я поспешил откланяться. А вслед мне раздались наверняка какие-то малоприятные слова… По счастью, немецкого я тогда не знал. Да что говорить, и теперь не знаю.

Несколько дней минули незаметно. Дольше я уже не мог затягивать отъезд. Мы договорились, что непременно позвоню, когда в следующий раз мне удастся вырваться в Москву. Кира призналась, что была бы очень рада, особенно, если мы встретимся двадцатого декабря. Как я узнал потом, это был день её рождения.

До сих пор не могу себе простить, что не решился тогда бросить всё и не остался. Пусть бы меня считали дезертиром, пусть бы я прятался по подвалам, чердакам… Главное, чтобы была возможность видеть её. Каждый день, каждый час и каждую минуту! Только её одну и больше никаких Татьян и Маргарит!

Смутило то, что я боялся стать обузой. Бедный врач и привыкшая к роскоши княгиня – можно ли представить себе такой фантастический альянс? Впрочем, мы тогда ни о чём таком и не задумывались. Хотя, пожалуй, где-то в глубине моей души уже рождалась подобная мечта. Только бы стать прочно на ноги, добиться положения в обществе и славы. И вот тогда… Но о чём же думала она? Этого я до сих пор не знаю.

Так было в прошлом году. И вот я снова в поезде, трясусь в расхлябанном вагоне. В Москву! В Москву!

III

Была ещё одна встреча с ненаглядной моей Кирой. Мы возвращались с Тасей из отпуска. Тася всё уговаривала, чтобы поехать с вокзала на вокзал и не задерживаться ни на час в первопрестольной. Только ведь ей переубедить меня ещё не удавалось никогда. Снова едем к моим дядьям в Обухов, на Пречистенку.

Ну вот наконец знакомый переулок. Извозчик остановился на углу. Вместе с Тасей я поднимаюсь наверх, а самому не терпится бежать туда, вглубь переулка… А что если будет снова знак судьбы? Вдруг снова она и я, одни на пустынном тротуаре? Но даже если нет, так хотя бы в окна загляну – может быть, почувствует, отодвинет занавеску, выглянет… Кира! Кира! Нет-нет, я не закричу. Даже камешек в окно не брошу… Так что же делать? Ах да! Нужен телефон.

Я в нетерпении, весь погружён в свои желания, в мечты, а Тася смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Кажется, вот-вот заплачет… Сейчас, сейчас, только дыхание переведу… Ты не мешай…

– Барышня! Тридцать два ноль семь… Да-да… Поскорей, пожалуйста… Да!.. Здравствуйте! Я Михаил, военный врач. Вы помните, вы не забыли меня, Кира?

В ответ слышу знакомый, бесконечно дорогой, но поразительно спокойный голос:

– Я? Как я могла забыть вас? Разве мы знакомы?

Такое впечатление, что это не она. То есть она, конечно, но совсем другая.

– Ну как же! Это было прошлой осенью… – пытаюсь напомнить ей, как всё это началось. – Мы шли по скучному, кривому переулку. Я помню, что не было в том переулке ни души. Я пристально следил за вами, пока вы шли, и понял, что нет никого прекраснее на свете. И долго мучился, не зная, как заговорить. И боялся, что вот уйдёте, а я никогда вас больше не увижу… Вы помните? Какое было счастье, когда всё же решился подойти!

– О чём вы?

Вот-те раз! Так Кира это или же не Кира?

– Неужели забыли про Карачев? Там где-то имение вашего отца.

Не помнит или всё же притворяется? Зачем?

– Я и рада бы вспомнить, если мы встречались. Но где?

– Да здесь, в Обуховом! – я уже начинаю сомневаться. – Впрочем, какая разница! Вы помните или же успели всё забыть?

– Допустим, помню, – то ли решила уступить, то ли намерена и дальше продолжать жестокую игру. – Так что же между нами было?

Я чувствую, что еле сдерживает смех. Ах, как же они любят подразнить влюблённого мужчину!

– Мне как-то неудобно вам напоминать?

– Ах так! – чувствую, что снова улыбается.

Пожалуй, стоит ещё раз попробовать.

– Как вы прекрасны, Кира!

– Ах, что вы… – я знаю, что лёгкий румянец появился на её щеках.

– Вот только сейчас я шёл по переулку мимо дома, но шторы были закрыты… – чуть слукавил.

– Я не люблю дневного света, вечерний сумрак успокаивает меня, – в голосе появляются печальные, волнующие меня нотки…

– Не знаю почему, но каждый раз, как выхожу на улицу, какая-то неведомая сила влечет меня туда, к вашему дому, и я невольно поворачиваю голову и жду, что хоть на мгновение мелькнёт в окне знакомое лицо…

– Не говорите так....

– Я, впрочем, понимаю, как надоел вам рой поклонников с бездарными, много раз повторенными комплиментами.

– О ком вы?.. О ком вы говорите? Всё не так.

– Но почему же вы одна?

Она ответила как-то напряженно и словно бы отводя глаза от телефонного аппарата в сторону. Да и ответ был немного невпопад:

– Моего мужа сейчас нет. Он вернулся с фронта и опять уехал. И матери его тоже нет.

– Так значит, мы можем быть вместе, как тогда?

– Михаил! Вы сознаете опасность, которой меня подвергаете? На что вы рассчитывали, когда позвонили мне?

– Я вас люблю, я звоню только для того, чтобы это вам сказать! Я люблю вас, Кира! Все эти долгие месяцы я мечтал о вас.

– Ради бога, Миша, что вы делаете! Не говорите так, вас могут услышать.

– Я не могу говорить иначе…

– Оставьте меня. Я больше ничего не желаю знать!

– Не вещайте трубку, умоляю!

– Замолчите, ради всего святого… У меня темно в глазах, что со мною будет!

– Успокойтесь, ничего с вами не случится. А вот меня скоро положат на телегу и вывезут прямо на погост. Долго ли от больных подцепить заразу? И в этом будете виновны вы.

– Миша! Заклинаю вас всем, что у вас есть дорогого, оставьте меня.

– У меня нет ничего дороже вас на этом свете, Кира.

– Я вешаю трубку!

– Нет! Вы причина того, что я готов даже на безумство. Скажите мне только одно слово – и мы бежим.

– И это вы говорите замужней даме? Вы и преступны, и безумны!

– Кира! Я бросил всё, пациентов, близких мне людей, ненавистную больницу. Я приехал сюда с одной лишь целью – быть ближе к вам. Да, я готов на преступление. Бежим!

– У меня дети.

– Забудьте.

– Ни за что!

– Я приду к вам этой ночью.

– Не смейте! Неужели вам нужна моя погибель? Зачем только вы появились здесь? Вы хотите заставить меня лгать и вечно трепетать… Боже мой, замолчите, Миша!

– Если вы не позволите мне прийти к вам, я устрою под вашими окнами скандал. Сегодня же! Ах, Кира, дайте же мне шанс!..

Она испугана. Мне кажется, что у меня наконец-то получилось. И потому говорю уже более спокойным голосом:

– Кира, нам необходимо поговорить.

– Ну так и быть… Приходите в полночь, когда все уснут.

Можно представить, что было после того, как я закончил разговор. Я так кричал, что все наверно слышали. Однако вот представить можно, но ничего ужасного на самом деле не случилось. Тася закрылась в дальней комнате, не открывает дверь. Дядьёв дома нет. Мне только их увещеваний не хватало!

Но что это было? Неужели Кира назначила свидание? Неужели победил? Я плюхаюсь на диван, закидываю руки за голову… Я весь в мечтах… Я снова с моей Кирой! Скорей, скорей бы! Заснуть бы и не просыпаться до полуночи…

И вот сидим в гостиной у неё дома. На столе чашки с нежными цветочками снаружи и золотые внутри. Скатерть белая и накрахмаленная. Узорчатый паркет сияет, отражая свет зажжённых свечей. Мы пьём чай с домашними пирожками, надо заметить, очень вкусными. Что ж, самая подходящая обстановка для задушевной, лирической беседы. Только вот как можно о чём-то говорить, когда все мысли о другом?..

От рук, от губ её пахнет дивными духами, слегка напудрено лицо. Изящные пальцы держат чашку как диковинный цветок. Глаза прикрыты ресницами, как кружевами. Вот о чём-то задумалась…

– Ах, Миша! Я так несчастна. Мой постылый супруг… Я вышла замуж только потому, что могла сойти с ума от одиночества. Если бы не дети…

– Не огорчайте меня такими грустными словами. Вы удивительно красивы. Вы добрая, чудесная… Вы одна на свете. Других таких прекрасных нет.

– Вы искренни? Да! Да! Разве можете вы лгать? Я благодарна вам за эти слова, только вы нашли их для меня… Так хочется верить, что вы желаете добра. Но одно всегда страшит, стоит взглянуть на вас…

– Что же это?

– Ваши глаза. О, как они опасны!

– Верьте мне, Кира, я говорю с чистой душой, с открытым сердцем.

– Достойна ли я такой любви?.. Ах, я пропала…

Я вижу откинутую назад голову и шелковистую волну волос, пронизанную огнем свечи. И брови угольные. И огромные карие глаза. Мне не понять – красив ли её профиль, этот нос с горбинкой. Так и не разобрал, что у неё в глазах. Вот кажется, испуг, тревога… А, может быть, порок?..

По-детски бантиком сложила губы и смотрит в тёмное окно, словно бы чего-то ожидает. Когда она вот так сидит, она представляется мне чудесной, лучше всех на свете.

– Иди ко мне, – сказал я. Она повернулась, глаза её испуганно насторожились. Я обнял её и поцеловал.

– Нет! Так нельзя, – пытается оттолкнуть меня.

Я снова привлёк её к себе. На этот раз она не сопротивлялась. Я потянул её за собою на диван. И так притягивал до тех пор, пока она совсем не склонилась. И только тут я ощутил живую и ясную теплоту желанного, волнующего меня тела.

– Лежите и не шевелитесь, – прошептала она.

Она легла рядом со мной, и я почувствовал прикосновение её коленей…

– Ты чудо как хороша!

– Знаешь, какая в юности я была худышка?

– Знаю. Изящная, грациозная…

– Говорят, с тех пор немного пополнела.

– Это бывает после родов. Но у тебя это заметно лишь чуть-чуть. Тебе даже идёт. Во всяком случае, мне нравится.

– Как жаль, что мы тогда не встретились!

– Ну как ты это представляешь? Дочь камергера и бедный, застенчивый студент…

Тут я немножечко слукавил. Так можно. Почему бы нет?

– А я вообразила себе… Да-да! Ужасно наивно этого желать.

– Но вот теперь я дипломированный врач. Скоро займусь непременно частной практикой. У меня будет много пациентов, появятся деньги. И всё можно было бы ещё поправить!

– Что? Как? У меня муж и двое дочерей. Ты тоже, видимо, женат.

– Нет, Кира! Нет! Я верен только тебе!

– Ах, милый! Я без ума от тебя, даже когда ты говоришь неправду!

– Но почему ты мне не веришь?

– Иди ко мне!

Объятия… Объятиям нет числа. Я сбился со счёта. Да и кому какое дело… Словно бы стараемся наверстать то, что прежде не сбылось… Или насытиться любовью впрок? Однако странные у меня возникают мысли… Пророчество? Ах, не дай бог!

– Ты знаешь, муж недавно мне прислал письмо из Гельсингфорса, будто бы купил участок на золотоносной речке?

– Где? – Я чувствую, как у меня загораются глаза.

– Там где-то, на севере, в Финляндии.

– А ты говорила, он на войне.

– Он в Петербург по делам поехал и вдруг встречает старого приятеля. А тот знает место, но у него нет денег, чтобы приобрести право на добычу… ну, всё как следует устроить.

– И много золота на этой речке?

– Говорит, что жуть!

– Ах, интересно было бы… – тут я мечтательно закатываю глаза…

Увы, кому везёт в любви, тому обычно не везёт в делах. Мне предстоит ещё не раз в этом убедиться. Но как удержать любимую, не имея приличного достатка? Рай с милым в шалаше?

Мы снова обнимаемся…

– С тех пор, как муж уехал, здесь немыслимая скука. Недавно сосед является ко мне с цветами и с такой красочно оформленной коробкой. Я от незнакомых людей подарков не принимаю, но тут… Сосед всё-таки. Зачем портить отношения?

– А что в коробке?

– Набор дамского белья, – смеётся.

– Я его убью!

– От дома я ему отказала. Ну и подарок, конечно же, пришлось вернуть.

– Да кто он такой?

– Известный фабрикант, из нуворишей. Рубашечки, бюстгальтеры, пеньюары, панталоны…

Ну вот опять! Словно бы нарочно намекает, что не судьба. Зачем ей бедный врач, если отвергает даже фабриканта?

Объятьям нашим нет конца… Но вот гляжу я на неё… Заплакала.

– Кира! Что с тобой?

– Ну вот, весь вечер думала и думала. Надо же на что-нибудь решиться.

– Не плачь, не плачь, любимая! Мы снова вместе…

– Ну почему ты не писал? Я думала, что ты меня забыл, я так тосковала! Ах, если бы ты знал! – сквозь слёзы улыбается. – Теперь для меня всё ясно… Я дождалась. Теперь ты никуда, Миша, не уедешь! Мы уедем вместе!

– Уедем! Уедем, Кира…

– Я так измучилась, я уже два месяца почти не сплю. Как только ты пропал, я опомнилась и не могла простить себе, что отпустила! Все ночи сижу, смотрю в окно… и мне мерещится, что ты лежишь раненый где-то там, на поле битвы и некому тебе помочь…

А я не могу понять, о ком это она? Неужели обо мне? Видимо, о новом назначении забыла. Или переживания о воюющем супруге неведомым мне образом стали заботой о здоровье сельского врача?

Плачет…

– Не надо, Кирочка, не надо!

– Что это было, Миша? Все эти месяцы? Сны? Объясни мне. Зачем же мы расстались?.. Я так хочу опять туда, вновь пережить наше первое свидание! А всё остальное забыть, как будто ничего другого не происходило никогда!

– Ничего, ничего не было, всё только померещилось, кроме той первой нашей встречи! Забудь, забудь всё остальное! Пройдет время, мы поедем к тебе домой, в имение под Карачевом, и будем собирать майские цветы, и твои волосы будут пахнуть ландышем…

Отпуск закончился, и мы всё-таки расстались.

IV

Сидя в дощатой будке на заднем дворе, поодаль от больницы, читаю письмо. Почтальон из рук в руки передал, а мне не хотелось, чтобы Тася знала. Опять эти свои вечные причитания начнёт…

Вот же бывают такие письма. Только в руки конверт возьмёшь, а уже знаешь, что там. И как оно дошло? Никакие письма не доходят, даже из Москвы, говорят, приходится посылать с оказией. И как всё у нас глупо, дико в этой стране! Почему, спрашивается, письма пропадают? А это дошло. Не беспокойтесь, уж такое письмецо дойдет, непременно отыщет адресата… Только открывать это письмо не хочется. Потому что от него холодом и несчастьем веет.

«Милый Михаил! Мне очень трудно было найти в себе силы, чтобы написать это письмо. Но вот, наконец, решилась. Сразу скажу, что я благодарна тебе за всё. Не стану доверять свои чувства бумаге, но поверь, что в сердце моём ты навсегда занял самое важное место. Иначе было бы в нём пусто и тоскливо.

Муж вернулся из Петербурга злой, я его никогда таким не видела. Думаю, причина не в том, что случилось в феврале, не в положении на фронте, а только в том, что сорвалась выгодная сделка, на которую он рассчитывал. Я ведь тебе рассказывала о его поездке в Гельсингфорс. Теперь надежды разбогатеть у него нет, деньги из имения поступают очень редко, там бунтуют крестьяне. В общем, с деньгами стало плохо, но не это главное.

Я вдруг поняла, что больше так не могу. Вот дети, вот муж, дом – это всё рядом, здесь. Без этого я своей жизни уже не представляю. И где-то там далеко прекрасные воспоминания о том, что с нами было. Как мне не хочется, чтобы эта память была осквернена семейной ссорой, ненавистью обманутого мужа. Ещё не дай бог вызовет тебя на дуэль или застрелит в тёмном переулке, когда ты снова попадёшь в Москву. Поверь, я этого не перенесу! Поэтому прошу тебя: прости и помни. Я наше прошлое не забуду никогда!

Кира, навсегда твоя.

P.S. Письмо, пожалуйста, сожги».

– Фельдшер знает, – ещё чуть-чуть и Тася снова пустит слезу.

– Неужели? Мне всё равно.

– Скоро все будут знать, что ты себя травишь морфием.

– Это пустяки…

– Если не уедем отсюда в город, я удавлюсь.

– Делай, что хочешь. Только оставь меня в покое.

– Ты изверг! Зачем я полюбила тебя? Ах, боже мой, какая же я дура!

– Ой, ну сколько же можно об одном?! – у меня уже нет сил сдерживать себя.

Странно, но я только сейчас заметил, что Тася некрасива. Чем-то она напоминает мне бродячую собачонку, с которой позабавились, а потом прогнали за порог… И с какой стати я на ней женился? Ведь мог бы и подождать ещё чуть-чуть, мог бы тогда встретить барышню, хотя бы чем-то похожую на Киру…

Я снова в забытьи. То ли это сон, то ли опять странное наваждение, вызванное морфием. Только моей милой Киры в этом наваждении больше нет. Есть тёмные тени, по сумрачным улицам идущие в неизвестность, в никуда. И я словно бы скованный с ними одной цепью, бреду, бреду за ними следом. Господи! Да сделай же ты что-нибудь!

Но вот я слышу голоса, вроде бы стою, затаив дыхание, у закрытой двери и стараюсь понять, что происходит там, в соседней комнате.

– Я не могу тебя понять. Неужели ты не видишь, что все эти неприятности в делах из-за того, что я несчастлив с тобой? А ты с таким удивительным равнодушием относишься к тому, что может быть причиной нашей общей беды.

– Почему никто и никогда не спросил, счастлива ли я? От меня умеют только требовать. Но кто-нибудь пожалел меня? Что вам всем нужно? Я родила тебе детей, и все последние годы слышу только про театр, да про коммерцию… Деньги, деньги, деньги! Где их достать, как, наконец, разбогатеть. И заимев солидный счёт в банке, уехать заграницу. Париж – мечта всей твоей жизни. «Комеди Франсез», Пляс Пигаль, посиделки у «Максима»… А я так… необходимый придаток, чтобы не ударить в грязь лицом перед почтенной публикой. Счастлив князь Юсупов, и Голицын тоже счастлив, и ты будешь счастлив… но только не со мной.

– Я вижу, что ты не любишь меня.

– Ничего другого тебе дать не могу.

– Увы, я знаю твои мысли, и мне больно за семью.

– Ну и знай… Знай, что и сегодня мы должны были увидеться, но он не пришел. И мне тоскливо.

– Одумайся, Кира! Я всё прощу, только не надо с ним встречаться. Так не должно быть!

– А я хочу! И ничего не могу с собой поделать.

– Я понимаю. Меня так долго не было. Ты оказалась в большом, незнакомом городе совсем одна. Рядом ни друзей, ни подруг… Но почему ты не общаешься с княгиней, с моей матерью?

– Для неё я не слишком родовита. Я выскочка, парвеню, ворона в эдаких павлиньих перьях!

– Ты не права, Кира! Господь с тобой! Мама желает нам добра. Уверен, у неё и в мыслях нет желания как-нибудь оскорбить тебя, унизить.

– Ты бы видел её глаза, когда она смотрит на меня…

– Помилуй, Кира! Выдумки! Выдумки всё это! – и после паузы вопрос: – Так что же делать?

Долгое молчание. И вот, наконец, я слышу до боли мне знакомый женский голос:

– Давай уедем! Уедем навсегда. Здесь ничего уже не будет.

И снова пауза.

– Возможно, ты права… А что, если всё вернётся на круги своя? Не знаю, как ты… я ещё надеюсь.

– Ты слеп, Юрий! Слеп, как и всегда. Ты и меня не смог понять. Не понял и того, что в России происходит. Открой глаза! Прежнего уже не будет никогда!

– Но как же… Нет, я так сразу не могу… Мне нужно посоветоваться…

– С кем? Завтра всех твоих знакомых по лицею поставят к стенке или же повесят на столбах. Чего ты ждёшь? Чтобы твои холопы снова пришли поклониться князю-батюшке, мол, мы никак не можем без тебя?

Тишина. Оба молчат. А может быть целуются? Тьфу, чёрт! Опять я о своём. А тут, может быть, решается судьба.

– Что ж, пойду договариваться о паспортах.

Князь уходит, а я остаюсь в отчаяньи, в тоске по загубленной любви… Так что же делать? Да только уповать на чью-то милость.

Господи! Прости и помилуй своего раба за всё, что я тут натворил. Зачем ты так жесток? Клянусь тебе всем дорогим на свете – я достаточно наказан. Знай, что я верю в тебя! Верю всегда, даже если на время об этом забываю. Верю душой, телом, каждой клеточкой мозга. Верю и прибегаю к тебе, потому что нигде на свете нет никого, кто бы мог мне помочь. Прости меня и сделай так, чтобы Кира вновь ко мне вернулась. И чтобы я избавился от пристрастия к наркотикам. Я верю, что ты услышишь мои мольбы и вылечишь. Избавь меня, Господи, от той гнусности, в которую я сам себя низверг. Не дай мне сгинуть, избавь меня от морфия, от кокаина, избавь от слабости духа и дай надежду, что всё ещё можно изменить. Поверь, Господи, я исправлюсь!

И вот уже сумрак в комнате рассеялся, и кажется, что на душе немного полегчало…

Да, как же! Полегчает тут. А вы попробуйте жить, когда думаешь только об одном – о том, с кем и что она делает там, в своей квартире. Я тихо позвал:

– Кира!

Однако никто не входит в дверь. Никто не сядет на постель и не погладит меня ласково и нежно. Но почему?

Ну как тут не понять – они, небось, уже собирают свой багаж, а я по-прежнему валяюсь на кровати. Скорей, скорей в Москву!

V

Как ехал в поезде, что говорил, что делал, не в состоянии в точности припомнить. Всё было словно бы во сне. Нет, не во сне, а в горячечном бреду, когда перед глазами возникают сцены, одна другой ужаснее и отвратительней.

Вот вижу сплетение тел на кровати в спальне… Сдавленные крики, стоны… Князь удовлетворённо улыбается, закуривает папиросу, а Кира гладит его по животу… Смеётся…

– Ты знаешь, он такой забавный…

– Кто?

– Да тот офицерик, врач, с которым ты пересылал письмо.

– Знал бы, что он такой «ходок», пристрелил бы ещё там, в госпитале.

– Ну до чего ты у меня ревнивый! – снова рассмеялась.

– Как ты могла? С любовником на этом самом диване, на котором я читал тебе стихи.

– Какие ещё стихи? Я что-то не припомню.

– Да-с, на этом вот диване…

Сказано это почти трагическим тоном, и вдруг:

– Ну и каков же он в постели?

– Юрий, Господь с тобой! Я не могу тебе рассказывать буквально обо всём.

– Нет, расскажи! – настаивает.

– Да, в сущности, и говорить-то не о чем. Ну нежный, ласковый… Но, видимо, после перенесённой болезни… как бы тебе это объяснить…

– Я понял! – князь поперхнулся дымом и вот оглушительно хохочет…

От этого злобного хохота я снова просыпаюсь. На соседней лавке храпит пьяный штабс-капитан, командир батареи из конной артиллерии. Странный тип. И очень уж назойливый. Припоминаю, что говорил мне накануне… Ну да, все уши прожужжал.

– Открыть фронт немцам! И сейчас же! Только тогда мы будем избавлены от этой жидовской оперетки с трагическим концом, когда от воплей кастрированных теноров и оваций возбуждённой публики может рухнуть здание российской государственности…

О чём это он? Какое здание? Какие тенора? Да можно ли так напиваться?

– Что нужно немцам – сахар, сало, хлеб? Да подавитесь, только помогите. Мы все теперь на собственном опыте узнали, что значит демократия со всеми этими гороховыми шутами вроде Керенского.

Опять не понял про шутов… ещё про демократию и про «душку» Керенского… Ах, Кира! Как же ты могла?..

– Спасти Россию может исключительно монархия. Пусть кайзер наведёт у нас порядок, а дальше уж мы сами как-нибудь…

В мозгах по-прежнему сумбур, но постепенно что-то проясняется. Я пытаюсь возразить:

– Боюсь, что за безумство мартовских дней нам предстоит очень тяжёлая расплата.

– А для начала всех этих… с красными бантами… на фонари!

– Я, знаете ли, не настолько кровожаден…

Ощерился. Кровью налилось лицо, рука отчего-то тянется к нагану.

– Да вы социалист, доктор, как я погляжу! – рот брызжет слюной, меня обволакивает вонючим перегаром. – Знаю я вас, университетских, все одним миром мазаны, мать вашу так!

Вот не хватало ещё в лоб пулю получить от пьяного защитника.

– Нет уж, позвольте, штабс-капитан!

– А не позволю!

– Но я же вовсе не социалист.

– Не ври! По роже сразу видно!

– Я даже слова этого поганого не выношу.

– Так я и поверил!

– Я, как и вы, радею за монархию! – я встал, для храбрости перекрестился и запел: – Боже, царя храни!..

Дальше в сознании провал. Могу предположить: штабс-капитан пытался задушить меня в объятиях… Ясно лишь, что едва закончится одно кошмарное видение, взамен его непременно начинается другое… И так без конца, без смысла, без надежды…

Только теперь, припомнив подробности ночного спора, я осознал весь ужас происшедшего. Кира мне изменила, родину я уже почти что потерял, осталась судорожно бьющаяся жилка у виска. Стоит нажать на спусковой крючок, и вся эта не нужная мне жизнь вытечет за несколько мгновений…

Из коридора просачивается табачный смрад. Доносятся возбуждённые голоса – тоже всё о чём-то спорят. Мало им того, что было в марте! Бездари! Пропили Россию, продули, проиграли…

Вот и я тоже всё, что только можно, проиграл. И нет мне теперь ни пощады, ни прощения… Я снова проваливаюсь в полузабытьё.

Только в этой качающейся полутьме она и согласна появиться – порочная, эгоистичная женщина с невиданным, изощрённым талантом обольщения. Княгиня! Её нога в чёрном шёлковом чулке… Халат словно бы случайно распахнулся, и стало видно кружево белья… Я слышу её призывный шёпот, еле различимый среди стука колёс и воя ветра за окном…

И этому нежному шёпоту ответил храп пьяного в стельку офицера…

Когда очнулся, поезд уже стоял у перрона Брянского вокзала. За окном серый полумрак, а в голове одна единственная мысль: неужто всё на самом деле кончено? Однако так не может быть, так не бывает, чтобы не оставалось никакой надежды. Даже у приговорённого к смерти есть последнее желание…

Только добрался до Обухова, отпустил извозчика и сразу к телефону.

– Барышня! Тридцать два ноль семь… Умоляю, поскорее… Ах, Кира! Кира, это я… Я только что с вокзала.

В трубке молчание. Потом слышу голос, но совсем чужой.

– Миша, я вас прошу, вы больше не звоните.

– Но почему?

– Мы скоро уедем заграницу.

– А как же я?

– Я благодарна вам за всё. За то, что помогли мне в трудную минуту. Оказались рядом, когда я умирала от тоски и одиночества… Но ничего уже не будет. Никогда!

– Но так нельзя!

– Господи, Миша! Мне тоже тяжело. Но здесь оставаться невозможно. Вы только посмотрите, что тут делается!.. Бежать, бежать непременно из Москвы!

– Нет!!!

– Миша, смиритесь!.. Всё прошло! Забудьте. И я забыла, и вы не вспоминайте.

– Я застрелюсь! И ты будешь в этом виновата.

– Не мучайте меня! Подумайте, что будет, если я останусь. Что будет со мною и с детьми?

– Я буду вас защищать!

– Ради бога! Если вы любите меня, то отпустите!

– Кира! Сжальтесь!

– Если что-нибудь случится с дочерьми, я тебя возненавижу!

– Ты ведьма! Ведьма! Сначала завлекла, а вот теперь…

– Ты болен, Миша. Успокойся! Я верю, что у вас с Татьяной всё будет хорошо. Прощай!

Княгиня вешает трубку. А я ошарашен тем, что она знает про жену. Предали!.. Зарезали!!.. Убили!!!..

Я стал умирать днем двадцать второго декабря. День этот был мутноват, бел и насквозь пронизан отблеском грядущего через два дня рождества. Впрочем, до рождества ли тогда было?

Я видел, как серые толпы с гиканьем и гнусной бранью бьют стекла в трамваях. Видел разрушенные и обгоревшие дома. Видел людей, которые осаждали подъезды запертых банков, длинные очереди у хлебных лавок, затравленных и жалких офицеров в шинелях без погон…

Всё это я воочию видел и попытался понять, что произошло. Но если голова моя была цела, то сердце было растерзано там, у подъезда дома на Обуховом. Возможно ли всё происходящее понять, имея в груди своей израненное сердце?

Ах, право же, какие глупости! Рана неопасна… Пациент будет жить. Но надобно дать ещё немного морфию, чтобы прекратить страдания…

По счастью, не так уж трудно раздобыть наркотики в Москве. Конечно, если очень, очень надо. Тем более врачу…

Ну вот… Наконец-то… Полегчало…

Как очутился у Патриаршего пруда, не помню… то есть не пойму… Вроде бы шёл от аптеки Рубановского, что на углу Большой Садовой. Только собрался сесть на скамейку в сквере чуть передохнуть, но вот… Но вдруг увидел там, вдали, на Малой Бронной очень знакомый силуэт. Нет, это был не коллега по фронтовому госпиталю, не дядин сосед из дома на Пречистенке и даже не случайный попутчик, с которым я ночь провёл в одном вагоне. Самое удивительное, что это была женщина, при том очевидно, что брюнетка. Но кто – я не в силах был понять. Ясно было одно – надо непременно разъяснить себе, кто же такая эта женщина.

Эй, торопись! Тут главное не мешкать. Да мне ли этого не знать! В мгновение ока я пересёк сквер и двинулся за ней по Бронной. Однако странно, я и шагу прибавлял, и попытался бежать, расталкивая по пути прохожих, но ни на сантиметр не приближался к этой женщине. Меня поражала та сверхъестественная, немыслимая скорость, с которой она уходила от меня. Впрочем, я от неё не отставал. И нескольких секунд не прошло, как после Никитских ворот я был на Арбатской площади. Еще мгновения, и вот уже какой-то тёмный переулок, чуть покосившийся фонарь и нефтяная лавка на углу. Опять шумная, заполненная народом улица – кажется, это Пречистенка. Тут я её чуть не потерял. Потом снова переулок, унылый, гадкий, ведущий в неведомую тьму. И вот здесь-то женщина окончательно исчезла.

Растерянно гляжу по сторонам, надеясь на помощь дворников, филёров и прохожих. Странно, но никому нет никакого дела до меня…И тут вдруг я сообразил, что женщина должна непременно оказаться вот в этом доме и обязательно на пятом этаже. Надо только подняться по лестнице, а там сразу повернуть направо. Да ясно же, как дважды-два! Вбежал в подъезд, взлетел на пятый этаж, нашел нужную квартиру. Звоню… Внутри отозвалось… Но вот ведь, стою, стою, а никто не открывает. Стал колотить в дверь кулаками… Сколько можно ждать!

Ну, наконец-то: дверь отворила горничная и, ни о чём не спрашивая, ушла.

В громадной передней никого. Пусто, как в дождливый день на паперти. Из глубины квартиры послышались детские голоса. И мягкий, успокаивающий голос няни. Эх, мне бы так вот кто-нибудь сказал…

Я рассуждал примерно следующим образом: «Где она может быть? Да где ж ещё, если скрыться можно только в спальне?» В передней пусто и в тёмном коридоре никого. То есть просто некому указать кратчайшую дорогу. Что делать-то?

По счастью, долго плутать мне не пришлось. Предмет своих поисков я обнаружил почти сразу же. И вот я в спальне. Там, под балдахином, на роскошной, сияющей снежной белизной постели лежала она, почти раздетая, в полупрозрачном пеньюаре. Уже ль та самая брюнетка, за которой я погнался? Мне показалось, что она кого-то ждёт. Не знаю, может быть, меня… Поколебавшись немного, я подошел к ней, поклонился и собирался что-нибудь сказать…

Брюнетка вдруг перебила меня и проговорила низким голосом:

– Мишель, вы ужасны… Из-за вас я не спала всю ночь и вот решилась. Будь по-вашему. Я вам отдамся.

Я посмотрел на смуглое лицо, от которого на меня пахнуло то ли ладаном, то ли ароматом папиросы, взглянул в её огромные глаза, но так ничего и не сказал. Я всё никак не мог понять, та ли это женщина или же совсем другая. Вот иной раз пытаешься найти свой идеал, заранее представив его дивные черты в своём воображении, и вдруг обнаруживаешь что-то вроде бы похожее, но только совсем, совсем иное… Так та или не та?

Видя сомнение в моих глазах, брюнетка решила взять инициативу на себя. Закинула голову, страдальчески оскалив зубы, схватила мои руки, притянула их к себе и зашептала:

– Что же ты молчишь, мой соблазнитель? Ты покорил меня своею храбростью. Целуй же, целуй меня скорее, пока муж со службы не пришёл.

Я пошатнулся, ощутив на губах что-то сладкое и мягкое, и её глаза оказались у самого моего лица.

– Я отдамся тебе… – шептала она, пытаясь стащить с меня пиджак.

Тут что-то стукнуло меня, словно бы я ударился головой о притолоку, споткнувшись о порог… Один глаз женщины, то есть тот, что был зелёный, смотрел мне прямо в лоб, но вот другой… ну просто невпопад, был совершенно карий и что-то высматривал за моей спиною. Да неужели… Господи, подмена! И я прокричал:

– Мадам! Тётушка! Но это невозможно! Я болен. Я безнадёжный наркоман!

– Я тебя вылечу, вылечу, – бормотала Маргарита Карловна, впиваясь мне ногтями в плечи. Она оскалилась от ярости, что-то ещё произнесла невнятно. А потом…

Потом всё кончилось…

Но вот очнулся. Лёжа на белой простыне, пытаюсь вспомнить, кто я и откуда. Ещё важнее разобраться – где? Нет, это не спальня, не постель… Мне кажется, что это смотровая. Да, да, смотровая моего дяди, гинеколога. Белая, ослепительно белая, большая комната. Белее бывает только свежевыпавший снег в сельской глуши где-нибудь под Вязьмой или под Смоленском. Но это точно Москва!

Как я попал сюда? Да откуда же мне знать? Помню только, что не повезло с какой-то женщиной… Что там было? Погоня? Или подлая измена? Или просто жестокая расплата за какие-то грехи… Ясно лишь то, что дальше продолжаться так не может… Хотя бы потому, что мне этого не перенести.

Я достал из кармана револьвер, приложил дуло к виску, неверным пальцем нашарил спусковой крючок…

Тут снизу послышались очень знакомые мне звуки, сипло заиграл оркестр, и тенор в граммофоне запел:

– О, час! Мой смертный час! Когда сразишь меня ты?

Да это «Фауст»! Вот уж действительно, «свезло». Дождусь только арии Мефистофеля. В последний раз. Больше никогда уж не услышу.

Оркестр то пропадал, то появлялся, но тенор продолжал кричать:

– Если медлишь ты, я сам пойду к тебе навстречу!

Сейчас, сейчас… Однако как быстро он поёт!

Дрожащий палец лёг на спусковой крючок… и в это мгновение грохот оглушил меня, сердце куда-то провалилось, мне показалось, что на мгновение погас свет. Я уронил револьвер.

Тут грохот повторился. Из прихожей донесся басовитый голос:

– Вот и я!

Я повернулся к двери. Неужто сам Мефистофель пожаловал, собственной персоной?

В комнату вошёл солидный господин. Соболья шапка, шуба, подбитая мехом, чуть ли не до пят, трость с набалдашником, на носу золочёное пенсне. В общем, так примерно я себе его и представлял.

– Доктор Кутанин, к вашим услугам, – сказал вошедший и поглядел на меня очень дружелюбно: – Ваш дядюшка… мне передали его просьбу, и вот я здесь. Чем могу помочь?

А ну как действительно поможет? Вот снял шубу, уселся со мною рядом и чего-то ждёт.

– Дело вот в чем, коллега, – начал я, внезапно почувствовав, что надо бы ему рассказать всё, буквально всё, как на духу, – дело в том, что меня в наркоманы записали, а ведь это же совсем не так… Жена твердит, чтобы я лечился. И самое главное, никто не желает меня слушать!..

– Не волнуйтесь, я выслушаю вас очень внимательно, – серьезно и успокоительно сказал Кутанин, – и в наркоманы вас рядить ни в коем случае не позволю.

– Так слушайте же: вчера вечером на Патриарших я встретил некую таинственною личность. Вроде женщина, но странная какая-то. Например, за ней погонишься, а догнать нет никакой возможности… Гнался я за ней по арбатским переулкам, по Пречистенке. Но только показалось, что догнал, как она юрк в какой-то дом…

Свой рассказ я сопроводил энергичными жестами, тем самым пытаясь передать врачу своё состояние в пылу погони. Надеялся, что хоть таким образом он меня поймёт. Ну а что ещё мне оставалось?

– И вот теперь вы добиваетесь, чтобы я помог вам эту даму разыскать? Правильно ли я вас понял? – спросил Кутанин, внимательно глядя на меня.

«Он умен, – подумал я. – Впрочем, среди врачей умные граждане совсем не редкость, это всем известно. А этот наверняка доцент… Да что доцент, наверняка уже профессор!», – и ответил так:

– Я сам её найду. Вы только дайте мне справку, что я не морфинист. Умоляю! А то ведь как можно подойти к приличной даме с таким, как у меня, диагнозом? – для убедительности сначала я решил пустить слезу, а потом, передумав, закричал: – Нет, даже не прошу, а требую, чтобы меня прямо тут, теперь признали окончательно здоровым!

– Ну что же, славно, славно! – спокойно отозвался Кутанин, – вот всё и разъяснилось. Действительно, какой же смысл здорового человека называть больным? Хорошо-с. Я вам сейчас же выпишу такую справку, если вы мне скажете… нет, не докажете, а только скажете, что вы здоровы. Итак, коллега, станете ли вы утверждать, что совершенно здоровы?

Предложение профессора мне понравилось, однако прежде чем ответить, я ещё подумал, перебирал кое-какие соображения в уме, наморщив лоб, и, наконец, сказал очень твёрдо и уверенно:

– Я здоров!

– Ну вот и славно, – проговорил с явным облегчением Кутанин. – А если так, то давайте рассуждать логически. Возьмем этот вчерашний случай у Патриаршего пруда. В поисках неизвестной женщины вы произвели такие действия, – тут Кутанин стал загибать длинные пальцы, внимательно глядя на меня, – бегали по улицам, расталкивая прохожих. Было?

– Было, – хмуро согласился я.

– Кричали, чтобы она остановилась. Так? Затем ворвались в дом за нею следом, а потом в квартиру. Так ли это было?

Я не возражал.

– А теперь скажите, – продолжал Кутанин, – возможно ли, действуя таким манером, добиться свидания с приличной дамой, не напугав бедняжку до смерти? И если вы человек вполне здоровый, к тому же врач, вы мне ответите сами: да никоим образом!

Тут что-то странное случилось со мной. Моя воля как будто раскололась, и я почувствовал, что слаб, что нуждаюсь в дружеском совете.

– Так что же делать? – спросил я на этот раз уже робко, нерешительно.

– Ну вот и славно! – снова повторил Кутанин, – это резоннейший вопрос. Теперь я расскажу вам, что, собственно, произошло, – он задумался на мгновение и продолжал: – Какое-то время назад вы познакомились с женщиной. Вы полюбили её, были с ней близки, но по некой не зависящей от вас причине вы расстались. Так ли это было?

– Так, профессор, – прошептал я, замирая от нехорошего предчувствия. «Откуда он всё знает?»

– И вот с тех пор образ этой женщины преследует вас. Вам и мучительно вспоминать о ней, и сладостно. В итоге тяжесть утраты любимого человека стала для вас невыносима, и вы не нашли другого способа, кроме как прибегнуть к помощи наркотиков. Я прав или не прав?

Молчу, затаив дыхание, и только жду, что ещё он скажет.

– Так вот что я бы вам посоветовал, коллега. Всё то, что с вами произошло, изложите на бумаге. Все ваши переживания, всю боль, как бы ни трудно было это сделать. Причём пишите так, будто всё это случилось не с вами, а с другим. Нет иного способа избавиться от наваждения, как переложить его на кого-нибудь другого. В данном случае, на плечи выдуманного вами человека. Пусть он теперь и мучается! И помните, это вам поможет, а без этого у вас не выйдет ничего. Вы меня слышите? – вдруг многозначительно спросил Кутанин и завладел обеими моими руками. Взяв их в свои, он долго, в упор глядя мне в глаза, повторял: – Это вам поможет… Вы слышите меня?.. Это вам поможет… Вы получите облегчение…

– Профессор, но смогу ли я?

– Сможете, если жить хотите, – он отпустил мои руки, но так же пристально смотрел в глаза. – Однако вот о чём хочу предупредить. Тут либо то, либо другое. Писателю наркотики противопоказаны.

– Но как избавиться от эффекта привыкания? – я чувствовал, что наконец-то рассуждаю здраво. Во всяком случае, так мне показалось.

– Всё очень просто, – пояснил Кутанин, – хотя простота эта весьма обманчива, поскольку трудно сделать первое усилие. Так вот, стоит вам начать писать, как в самом скором времени почувствуете, что боль куда-то отступает. Чем больше пишете, тем легче становится на душе. Но лишь одно условие: не напрягайте головы, пишите больше от сердца, от своих переживаний… А там, чем чёрт не шутит, станете известным писателем, прославитесь. И вот в один прекрасный день та женщина прочитает ваш роман… и тут она поймёт, кого когда-то потеряла.

– Профессор! Если получится всё так, я вам по гроб жизни буду благодарен!

– Ладно, ладно! Ещё успеете отблагодарить. – Кутанин еле заметно улыбнулся. – Случится быть в Москве, так непременно заходите. Поужинаем вместе, сходим в оперу…

Ночью, едучи в расхлябанном вагоне обратно к месту службы, под Смоленск, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, я написал первый маленький рассказ. Потом ещё и ещё. И вот однажды решился и отнёс очередной вышедший из-под моего пера рассказик в редакцию газеты. Там его почему-то напечатали. Потом напечатали несколько фельетонов. Вскоре, это было уже в Киеве, я бросил занятие врача и стал писать.

И вот, наконец, понял, что пришло моё время. Время покорять Москву…

VI

Надо сказать, что политики я прежде сторонился. Не потому, что считал её чем-то слишком уж заумным для себя. Нет, если бы понадобилось, так непременно б разобрался. Только ведь мне оно совершенно ни к чему. Приобрести политический капитал, влияние на умы сограждан – такой задачи я никогда перед собой не ставил. Другие пусть этим занимаются, если нет таланта. В общем, я старался от политики увёртываться. Однако то и дело она настигала меня, брала в свой оборот, иногда ставила в положение безвыходное… По счастью, обошлось. Что-то подсказывает мне – я и теперь как-нибудь от политики избавлюсь. Если бы так!

Где-то в четыре пополудни скорый поезд Киев-Москва вкатился под купол Брянского вокзала. И вот Москва – город надежд, немыслимых свершений. Город, в котором сбываются мечты. Город, в котором я был когда-то счастлив. И в то же время это город моей трагической, загубленной любви. Стоит ли возвращаться сюда, рискуя заново всё пережить? Стоит ли заново копаться в прошлом, бродить по знакомым переулкам, вглядываясь в лица окружающих людей? А вдруг мелькнёт то самое лицо? Да, жадно вглядываюсь, ищу. Да, всё ещё надеюсь…

Никак, однако, не пойму, то ли москвичи так сильно изменились, то ли они всегда отличались от иногородних, а я этого не замечал. Смотрю на них и удивляюсь. Куда подевалось их хвалёное радушие? Зачем появилась суетливость, какая-то истеричность в их движениях? Зачем и куда они спешат? Даже не знаю, что подумать. Теряюсь в догадках, а в голову закрадывается нехорошее предчувствие – словно бы я не вовремя приехал, словно бы здесь меня никто не ждал. Единственное объяснение в том, что где-то на перегоне между Брянском и Калугой произошло нечто похожее на временной скачок, как если бы по нелепой случайности, помимо своей воли оказался я в машине времени. Только поэтому на моих глазах всё это и случилось. Будто увидел то, что предназначено совсем не для меня.

Вот Брянский вокзал. Вот привокзальная площадь и за ней Москва-река. Вроде бы знакомый город, но не могу его узнать! То есть, почему всё так, понять нет никакой возможности. Внешне горожане уже совсем не те. Однако новая одежда, причёски – это всё в порядке вещей. Я бы и сам не прочь надеть кое-что по новой моде. Не удивляют и огромные дома, очень высокие – чтобы рассмотреть их, надо голову задрать. Не смущает и то, что не звенят трамваи, что на улицах совсем не видно лошадей, а извозчики пересели все сплошь на гудящие, рычащие автомобили. Даже каменные ступени, ведущие куда-то в подземелье, даже это меня не может напугать. Говорят, будто бы туда упрятали трамвай. Что тут поделаешь – технический прогресс идёт семимильными шагами. Я врач, а не технарь, однако это понимаю. И всё же есть сомнение, туда ли я попал? Тот ли это город, в который так стремился?

Взяв извозчика и назвав знакомый переулок, я поспешил закрыть глаза. Нет, у дядьёв гостить не собирался – мою измену медицине они, мягко говоря, не одобряли. Я же хотел всего лишь обозреть знакомые места, увидеть дом, в котором жила Кира. Ах, будь, что будет! Только бы обошлось без неприятных приключений.

Но не прошло и нескольких минут – автомобиль затормозил. В чём дело? Эй, водила, да ты никак заснул! Я открываю глаза и вижу, что остановились у преграды. Улица перегорожена грузовиками, в кучу свалены доски, старая мебель, с ближайшего сквера волокут деревянные скамьи. Какие-то молодые люди долбят булыжную мостовую и камни сваливают в основание баррикады.

Что тут поделаешь? Расплатившись с водителем, я вышел из машины. Конечно, можно было бы вернуться на вокзал и некоторое время переждать. Но кто знает, надолго ли затянется вся эта бодяга?

Я огляделся. Среди людей, толпившихся вокруг, были студенты и профессора, врачи, артисты, журналисты, инженеры… Так я определил по умным лицам и по тому, как бы естественному сознанию превосходства, которое увидел в их глазах. Уж это точно, здесь не было ни рабочих, ни солдат. Здесь были образованные, благовоспитанные люди. И вдруг такой бардак! Совсем как тогда, в октябре семнадцатого года…

Боюсь, мне этого не понять. Граждане, ведь революция вроде бы уже свершилась! Как там у них? Земля крестьянам, мир народам… И баррикады на Пресне, и восставший народ – всё это было! И вдруг начинается опять… Эй, люди, что, вам делать нечего? Это самое я и хотел сказать, но промолчал… потому что вдруг увидел танк.

Он стоял не у реки, не возле набережной, а позади большого белокаменного дома, около одной из баррикад. Одинокий танк посреди толпы людей. Мне показалось, что пушка его была нацелена в направлении Малой Бронной. Только кому и зачем он угрожал?

Из башни танка показался солдат в комбинезоне, огляделся по сторонам, зевнул и, скрывшись в чреве танка, вновь задраил люк. Танк фыркнул, заработал двигатель, башня повернулась туда-сюда, словно бы выбирая цель… И вновь всё стихло. Только кругом бурлила, хороводила неугомонная толпа.

Этот солдат потом мне часто вспоминался. Невольный участник драматических событий, он, видимо, до сих пор не смог понять, зачем посадили его в танк и что он защищал там, на площади, на берегу Москвы-реки, у большого дома.

Я обратился к одному из строителей баррикад:

– Милейший! А не подскажете, что тут делаете?

– Разве не видите? Строим баррикаду.

– Вижу, что строите, но не могу понять, зачем?

– Вы, видимо, приезжий, – он с сомнением стал разглядывать меня. В свою очередь, я тоже не терял времени даром.

Небольшого роста весьма сердитый с виду гражданин. Одет, как заядлый турист – то ли возвращался из похода, то ли собирался в лес, а тут вот такая передряга. На голове защитного цвета панама, на ногах солдатские сапоги. Из прочего обращает на себя внимание аккуратная чёрная бородка. Серые, чуть водянистые глаза смотрят строго, я бы даже сказал – нахально смотрят, вызывающе. Такое впечатление, что ощупывают сверху-донизу, нигде не оставляя свободного места – ни за пазухой, ни в карманах пиджака. «Дяденька, а я щекотки боюсь!» – так мне хотелось закричать. Однако промолчал, сдержался…

Вот он о чём-то задумался, прикусив нижнюю губу. Видимо, анализирует данные, полученные при поверхностном осмотре. Надо полагать, копался и в моих мозгах, я даже этого не исключаю… А любопытно всё же, что он там нашёл? Кто знает, может, есть там что-то, о чём я даже не подозреваю.

Итак, судя по всему, моим собеседником был приват-доцент столичного университета, возможно, с философского или, на худой конец, с филологического факультета. Да неужели так уж трудно ответить на вопросы сельского врача?

– И до чего ж дошла наша несчастная провинция! Живут там без газет, без книг, питаются только дикими, непроверенными слухами. И соответственно в политике, ну ничего не понимают, – подвёл грустный итог своему исследованию приват-доцент.

– Так объясните… – я всё ещё сохранял надежду.

– Как бы это попроще вам сказать… – доцент брезгливо сморщился, в задумчивости закатил глаза. И молвил так: – Мы, гражданин, защищаем наши идеалы.

– Но от кого?

– Вам это будет сложно понять, – снова задумался, пошевелил губами. – В общем, от тех, у кого другие идеалы.

– Понятно. А чем ваши идеалы лучше тех?

– Ну вот! Я же сказал, что не поймёте.

– Да как же вас понять, когда… – попробовал возмутиться я.

– Послушайте, гражданин, если не хотите нам помочь, так уходите. Достали уже своими дурацкими вопросами.

– А может, он шпион? – вмешался в разговор курчавый парень, ковырявший мостовую чуть поодаль. – Гляди, одет как-то не по-нашему. Надо бы для порядка проверить чемодан.

Да я не возражал. Столпились люди. На общее обозрение были выставлены пижама, две крахмальные сорочки, носовые платки, галстук в крапинку, наволочка с вышитым вензелем «М.А.Б.», узелок с горстью родной киевской земли… На дне чемодана покоились перевязанные бечёвкой рукописи, моя надежда, мой насущный хлеб… Но не бумага привлекла внимание собравшихся.

– Эй, смотрите-ка, кальсоны! Да ещё с тесёмками. Теперь уж точно видно, что не наш.

Публика разглядывала исподние, поворачивая так и сяк, словно наглядное свидетельство моих вредительских намерений, словно бы я предъявил поддельный паспорт. Мнения по этому поводу высказывались резко отрицательные.

– Такие вот чуждые элементы со своими коммунальными кальсонами тянут нас назад, к тоталитарному режиму. Кальсоны как ничто другое компрометируют наше дело, утаскивая борьбу за идеалы в сферу решения бытовых проблем, а то и вовсе в пошлый анекдот. Братья, будем бдительны! Здесь не должно быть места проходимцам! Долой кальсоны! Да здравствуют семейные трусы!

С этими словами весьма упитанный и очень жизнерадостный юноша с внешностью профессионального пророка – чем-то он напомнил мне знаменитого французского писателя – вскинул руку, указывая в сторону набережной Москвы-реки. Подумалось, уж не предлагает ли он меня топить?

От линчевания меня спас приват-доцент:

– Митя! Вам бы всё шутить.

– Прошу прощения, Илья Борисыч! Но очень уж ситуация забавная.

– Не вижу ничего забавного. Ну что пристали к человеку? Эка невидаль, кальсоны!

Я уж было подумал, пронесло. Но вдруг слышу, и что самое обидное, от него же:

– А впрочем… Послушайте, вы не коммунист?

Однако странная логика – если коммунист, так обязательно в кальсонах?

– Я врач, – отвечаю. – То есть был врач, а теперь писатель.

– Врач? Это очень, очень хорошо, – радостно засуетился приват-доцент. – Это, знаете ли, очень кстати. С часу на час ожидаем штурм, а тут врачей и санитаров кот наплакал. Так я записываю вас…

– Куда это?

– В отряд.

Ну вот, опять мобилизовали. Сколько я уже всяких армий повидал! Красные, белые, жёлто-блакитные… Теперь вот эти размахивают триколором… Проблема в том, что, если откажусь, признают, чего доброго, засланным агентом, а тогда… Нет, об этом лучше уж не вспоминать – это я про Киев, про Петлюру. Петлюра, это же такая дикость! Ещё тогда подумалось, что совершенно пропащая страна…

Наконец, отстали от меня. А я задумался, поскольку вот что странно. Уж сколько времени с тех пор прошло, многое на первый взгляд переменилось – язык, одежда, манеры и привычки… А люди-то, как ни прискорбно это признавать, люди те же. Всё-то им неймётся, всё-то тянет бунтовать! А спросишь их: «Зачем?» – так внятного ответа не дождёшься. Эх, сколько я таких успел за эти годы повидать! Видимо, причина в том, что, как была порода сомнительного свойства, такой она и остаётся. Да неужели навсегда? Неужто это и есть непременная основа выживания гомо-сапиенс? Инстинкт самосохранения одних ведёт на баррикады, других же заставляет лицемерить, приспосабливаться. Ну так и хочется сказать: «О, нравы, нравы!»

И всё-таки, сохраняется слабая надежда, что всё не так, что грустные мысли – это всего лишь отражение моей тоски по прошлому, которого уж не вернёшь … Куда всё подевалось? Всё было просто и понятно. И ясно было, к чему следует стремиться. А что сейчас?

– Однако, чего вы добиваетесь, – спрашиваю у парня, одного из тех, кто курочит мостовую.

– Свободы! – отвечает.

Я опять не понимаю… Ну неужели я такой тупой?

– Свободы от кого?

– От тех, кто свободу душит.

Какое же терпение требуется!

– Так какой свободы вы желаете? – набравшись наглости, допытываюсь я.

Вижу, что парень удивлён. Ему и в голову не приходит, что такие простые вещи надо объяснять.

– Ну как же… Например, свободы слова, то есть, чтобы говорить всё то, что захочу. Свободы иметь собственное дело, а не ишачить вечно на чиновников, на государство… Да много ещё самых разных свобод…

Свобода слова! Мне показалось, что слышу трели соловья. Что солнце выглянуло из-за туч. Что посреди этого пасмурного августовского дня на липах стали распускаться почки… Нет, правда, что ли? Тогда я точно с вами, господа. Мне без такой свободы никуда. Мне она просто позарез необходима! Тут чемодан, набитый рукописями, не вечно же с ним таскаться по Москве…

Вдруг за спиной загремел хор возмущённых голосов:

– Сво-бо-ды! Сво-бо-ды! Сво-бо-ды!

Птичье пение стихло. В ушах гудело, как у звонаря на колокольне или во время артиллерийской канонады там, в районе Каменец-Подольского, на войне. А в голове словно бы сам собой возник вопрос:

– А что будет, если все заголосят одновременно?

– Ну что же вы непонятливый какой! – вскричал приват-доцент. Он тут как тут, словно бы посчитал своей обязанностью надзирать за мною. Ну как же без него? – Само собой, получат слово только те, кому есть что сказать, кто может произнести что-нибудь толковое, ценное для прочих граждан.

– Но кто же это? Кто? – спросил я, втайне надеясь на протекцию.

– Назначим вот комиссию, она и отберёт наиболее достойных и проверенных, скажем так, благонадёжных…

– А остальные? – огорчился я.

– Да пусть пока помалкивают… Ну вы же сами только что сказали, иначе будет гвалт.

Вот странно, ещё несколько минут назад мечтал залезть на танк и разразиться речью. Я хоть и монархист в душе, однако же всегда готов приветствовать даже не вполне понятные мне, но, судя по всему, искренние, благородные порывы. Особенно, если вижу скрытый смысл, который устраивает и меня… Но тут, вот именно тут никакого приемлемого смысла вовсе не улавливаю. Никак не могу избавиться от ощущения, что каждый думает только о себе. А кто же обо мне, несчастном, позаботится?

И потом, как же они станут договариваться, если победят? Ведь ясно же – ни свободы, ни справедливости на всех не хватит. В любые времена этот товар распределялся как привилегия: либо в соответствии с обозначенным сословием, либо по блату, либо по талонам. Теперь вот справку о благонадёжности потребуют. А что будет, если вдруг решат, что я для них чужой? Тогда придётся побираться, жить на пособие, ютиться по углам и, просыпаясь утром, сожалеть о том, чего со мной так и не случилось.

Но эти вот надеются – им-то уж точно повезёт! Но самое ужасное, что ничего не слышат, не хотят понять, словно бы находятся под воздействием наркотика. Мне ли не знать, как это происходит…

Смотрю на них – вроде бы нормальные люди. Разве что все как один увлечены борьбой за власть. Но это было всегда. Всегда есть недовольные – их хлебом не корми, дай только свергнуть очередного самодержца и тирана. Нет, чтобы поискать причину собственных несчастий в самом себе – но разве им придёт такое в голову? Да, склонны к самообману, легкомысленны, скорее всего, в политике скверно разбираются. Да уж не лучше меня! Ну что ж… Зато наизобретали всяких приспособлений для удобства жизни – от автомобиля до телефона и биде. В общем, самые обыкновенные люди, напоминают прежних. Только погоня за миражами их испортила…

Вот так! Накрапывает дождь. Стал в чемодане рыться в поисках зонта… Так нет его! Неужто стырили при обыске?

Весь вымокший до нитки, я двинул в сторону Садового кольца. Пока добрался до Смоленской, почувствовал в желудке такую пустоту, как будто целую вечность голодал. И ещё дал себе клятвенное обещание впредь подальше держаться от политиков…

Всё, что случилось потом, до сих пор вызывает у меня недоумение и даже страх – о, господи, да неужели снова? Я помню, помню о моей Кире, но боли и отчаяния уже нет. Есть только сожаление. А потому не должно быть вроде бы ни галлюцинаций, ни кошмарных снов, но вот ведь… И как такое объяснить? Как самому себе признаться в том, что происходят со мной вещи странные, словно бы созданные вовсе не моим, а явно посторонним, чуждым мне воображением.

А началось с того, что мне подсунули осетрину далеко не первой свежести. Кто-то говорил, что в столице с продуктами жуткий дефицит, а тут, говорят, решили напоследок подкормить МИДовских чиновников. Было это в гастрономе на Смоленской, отчего чуть позже возникло желание этот самый гастроном спалить. А что ещё можно предпринять, когда тебе в душу наплюют самым непотребным образом? Сначала вежливо улыбнутся, подобострастно эдак вот раскланяются, и тут же самую натуральную тухлятину подсунут. Да лучше бы уж сразу обхамили! Я вспоминаю, как внимательно продавец смотрел в мои глаза – видимо, оценивал возможную реакцию клиента. То есть сейчас начнёт скандалить или же потом? Только ведь невозможно, стоя у прилавка, распробовать ну буквально всё. Да в этой толкотне и вовсе в глотку не полезет…

Как ни прискорбно это признавать, но в поджигатели я не гожусь. Самое большее, на что способен, это написать на эту тему фельетон. Или рассказ. Или роман… А что, это ли не побудительный мотив? Давно известно, что пустой желудок способен вызвать прямо-таки адских масштабов вдохновение!

Положим, с вдохновением у меня не было и нет проблем. Если пропало вдохновение, найдётся злость – в конце концов, это настоящему писателю без разницы. Однако прежде, чем браться за перо, следовало немного подкрепиться. О месте для ночлега я позаботился чуть раньше – какая-то тётка на вокзале сунула мне в руку карточку с адресом квартиры на Большой Садовой. Еле дошёл до Патриаршего пруда и тут только понял, что ноги протяну, так и не добравшись до квартиры, если срочно чего-нибудь не съем. Рукописи, возможно, не горят, но зато уж точно отнимают силы. Особенно, когда идёшь пешком, к тому же ещё пребываешь в мерзком настроении. Тут и потерянный зонт, и бородатый демагог в солдатских сапогах…

Но вот уже уселся на скамейку под сенью многолетних лип. Здесь не было дождя. Да, в общем-то, дождь почти утих, и я надеялся без помех перекусить, чем бог послал – я ведь тогда ещё не знал, что в гастрономе мне подсунули. Итак, расстелил газетку, достал из чемодана только что купленный батон, отломил горбушку и только собрался положить на неё ломоть моей любимой осетрины, как вдруг услышал громкое покашливание. Звук исходил от некоего гражданина – он двигался к моей скамейке вдоль пруда, по липовой аллее. Да, собственно, был уже в нескольких шагах. Что самое странное, уставился он прямо на меня.

Одет неизвестный был в стелившуюся по земле длиннополую шинель, так что невозможно было определить, в сапогах явился или же в домашних тапочках. Одной рукой отмахивал, как и положено строевому офицеру, другая же покоилась в кармане. Что он в это время там проделывал – то ли изображал фигу из трёх пальцев, то ли держал на боевом взводе армейский пистолет… Да кто ж его разберёт!

Не знаю отчего, но аппетит пропал. Пока неизвестный шёл, я, начисто забыв про еду, смотрел на него и всё силился понять, отчего лицо это мне кажется знакомым. То ли в толпе на вокзале промелькнуло, то ли на баррикаде у Москвы-реки стоял… Впрочем, в шинелях на баррикады никого не допускали.

Нет, посмотрите на него! Какова осанка, как гордо поднята голова, как презрительно сложены тонкие, холёные, словно бы из мрамора выточенные губы. Ну прямо, князь!..

Князь?! И тут я вспомнил… Тогда, во время последнего свидания с княгиней семейная фотография висела на стене. Да, да, как раз над тем диваном, где мы обнимались. Я только потом эту фотографию заметил – грустная Кира и её муж в форме добровольца. Князь собирался на войну.

Первым желанием было бросить батон с копчёной осетриной и бежать, куда глаза глядят, подальше от этого пруда. Сразу скажу, вида утопленников я не переношу ни при каких условиях. Если придётся умирать, не хочется вот так, с камнем, привязанным к ногам, или с пушечным ядром на шее. Я же не знал тогда, что пруд довольно мелкий, в нём и полутора метров нет.

Пока я размышлял о перспективах утопления, князь уселся на скамейку, откинул полы шинели, закинул ногу за ногу. Нет, вправду оказался в сапогах, домашние тапки только померещились. Вцепившись дрожащими руками в чемодан, я ждал. Только чего ж хорошего ждать можно от сиятельных?

– Так это вы? – князь даже не представился.

– Мне кажется, вас не совсем верно информировали, – парировал я, изобразив подобие улыбки.

– Имейте мужество признаться, если уж нашкодили.

– Что за слова!

– Слова, это, в основном, по вашей части, – прошипел князь. – Зачем задурили Кире голову?

– Я не дурил. Я с чистою душой!

– Ха! Так я и поверил, – он злобно рассмеялся.

Ну что тут возразишь, если тебе не верят?

– Послушайте, князь! Мы с вами взрослые люди. Можно ведь договориться как-нибудь…

– Это о чём же хотите договариваться? Испортили нам жизнь… Да при таком раскладе даже кусок в горло не полезет, – тут он скосил глаза на мою еду.

Ну отчего так не везёт? Только подумаешь, что избавился от страшных воспоминаний навсегда, а они оказываются тут как тут – прислали своего гонца. Вот он сидит рядом на скамейке, сопит, поглядывая на меня, наверняка какую-нибудь пакость приготовил. И что же остаётся мне? Что там советовал профессор… надо переложить свои заботы, страхи на другого. Всего-то на всего! Интересно, как бы он сам в этих обстоятельствах перекладывал?.. Этот, вон, снова пялится на осетрину. Надо же и совесть, наконец, иметь!

Честно скажу, я не собирался князя угощать. Был бы хоть какой-то толк от этого знакомства, уж я тогда бы жадничать не стал. Но тут передо мной личность явно подозрительная, кто бы сомневался. Другой на моём месте давно бы обратился «куда надо», дабы разъяснить этого неизвестно откуда взявшегося князя-иностранца. Кто знает, как и с каким заданием он сюда попал? Да пусть хоть доллары предложит за эту осетрину, так всё равно же не продам!

Князь между тем продолжал:

– Я вот давно бы прошлое забыл. Однако княгиня каждое утро спрашивает, мол, не было ли писем из России. И что прикажете сказать?

– Не знаю… – я и в самом деле этого не знал.

– Хоть бы написал разок, – милостиво разрешил князь.

– Так она мне запретила…

– И правильно сделала.

Надо признать, логика у этих князей похуже тухлой осетрины.

– Ну вот, поговорили, – я стал собираться, раздумывая, не оставить ли ему батон. Батона мне не жаль – тут рядом есть булочная, я её чуть раньше заприметил.

– Думаешь, тебе это сойдёт с рук? – князь метнул в мою сторону свирепый взгляд, затем, не меняя выражения лица, отломил кусок батона и положил на него пару ломтей осетрины. Моей осетрины, считаю это необходимым подчеркнуть!

– Да мне не жалко, – сказал я, сглатывая слюну. – Ешьте, не стесняйся, если очень хочется.

Как мало требуется человеку для того, чтобы избавиться от дурного настроения! Вот и наш князь – ведь только что сопел, не решаясь взвести курок и наказать своего соперника. А теперь, гляньте-ка, блаженство на лице, мысленно уже расправляется с батоном. Вот откусил, попробовал жевать…

Но тут, можно сказать, в самый ответственный момент, князь вдруг повёл носом, опасливо покосился на меня и, чертыхнувшись, бросил недоеденный бутерброд в урну, стоявшую рядом со скамейкой. Послушайте! Эй! Да как посмел!

Между тем князь сплюнул, лицом побагровел, сжал кулаки и заорал так, словно бы я ему резал ногу без наркоза:

– Ну, гнида! Отравить князя вздумал? Так я ж тебя… – и сунул руку в карман своей шинели.

Кому из нас больше повезло? Мне, стараниями князя избежавшему промывания желудка, или ему самому, поскольку его тонкий аристократический нюх предотвратил катастрофу ещё большего масштаба – я как-никак врач, а кто бы ему в случае чего помог?

В сущности, времени на раздумья уже не было. Не знаю, почему я бросился в сторону Садовой? Даже теперь мне не понять.

Дальше всё происходило так, словно бы я оказался куклой в чьих-то грязных руках. Я и теперь уверен – всё было тщательно подстроено. И неизвестно откуда взявшийся трамвай, и мокрая от дождя булыжная мостовая там, на перекрёстке. Князь был всему виновник или же не князь, но в эти мгновения находился я попросту на волосок от смерти. Стоило ли пережить тиф, тяготы бегства от красных банд, стоило ли возрождаться к жизни после морфия, чтобы быть зарезанным вот так, вроде бы ни с того и ни с сего, ровно в тот момент, когда только приготовился сделать шаг к желанной славе и к успеху?..

Итак, из Ермолаевского переулка, слегка притормозив на повороте, выкатился жёлто-красный трамвай. А я вдруг помимо своего желания остановился – так бывает, если мысль возникает на бегу. Кира! Кира там, в далёком, недоступном для меня Париже, стонет от тоски и одиночества, и что ни день проливает слёзы, вспоминая обо мне. Как же я это допустил, почему не использовал свой шанс, не остановил её, не удержал? Почему случилось так, что оба мы несчастны? Я уже не думал ни о том, что где-то позади князь целится в меня из револьвера, ни о том, что даже подкрепиться не успел. Все мысли были только об одном, о Кире.

Тем временем, выйдя из переулка, трамвай стал заворачивать на Бронную, двигаясь к ближайшей остановке. А я даже не успел пройти за турникет – на бегу, да ещё с тяжёлым чемоданом в руках совсем не просто предаваться грустным мыслям. В общем, я остановился, чтобы перевести дух, а трамвай наддал. Логика описанной мною мизансцены такова, что я никак не мог оказаться жертвой катастрофы, даже будь у меня подобное желание. Даже если бы очень захотел! И только чуть позже, когда уже через улицу переходил, был остановлен жутким криком, раздавшимся позади меня. В мозгу так и холонуло: «Неужто всё-таки зарезали? Так я и знал!».

Откуда появилась эта мысль, я не догадывался. Однако на всякий случай оглянулся. Там, позади, вцепившись в вертушку турникета, диким голосом вопил какой-то гражданин и, отшвырнув прочь с головы бейсболку, рвал на себе волосы и размазывал слёзы по щекам. Судя по всему, случилось что-то страшное.

Когда я подошёл, оказалось, что внешние признаки несчастья начисто отсутствуют. То есть на ближайшем к турникету участке мостовой было на удивление пусто – ни опрокинутого бидона с молоком, ни авоськи с рассыпавшимися по булыжникам продуктами. Да и вопящий гражданин, на первый взгляд, не производил впечатления сильно покалеченного – на вид то ли бывший регент, то ли почётный опекун, я в этих чинах и званиях не очень разбираюсь. Только жалобно хрустнул под ногой нечаянно раздавленный монокль, видимо, случайно обронённый. Да бог с ним, с этим крохотным кусочком прозрачного стекла! И всё же складывалось впечатление, будто что-то здесь произошло не так. То есть должно было произойти, но не случилось. Судя по всему, именно этим обстоятельством и был расстроен бывший регент. А впрочем, какой из него регент с такой-то непотребной рожей? Надо полагать, служил у сиятельного князя конюхом или денщиком.

Но даже если планировалось наказание за грехи, я не могу согласиться с тем, что оно адекватно содеянному мною. В конце концов, мог бы вызвать на дуэль. Да что там говорить – есть очень много способов, как покарать виновного, не прибегая к гильотине. Нет, отчего-то захотел покончить отрезанием головы. Вот ужас! Откуда только у князей такая жажда крови?

Я снова припомнил танк у баррикады и обещание ночного штурма. Ну почему так много в мире зла? Почему нельзя всем договориться по-хорошему? Ну, если всем нельзя, то для двоих не так уж сложно подыскать приемлемое, я бы сказал, разумное решение, которое устроило бы и князя, и меня. Но тут в голове возникла мысль, словно бы сам себе некстати возразил, словно бы уничтожил, превратил в прах едва возникшую надежду. А можно ли любимую поделить, если любишь её не только ты, а любят двое? Да нет, конечно. Значит, остаётся лишь одно – избавиться от своего соперника. Желательно, раз и навсегда.

Ах, князь! Задумано ловко, но вот не повезло же. Сорвалось! И благодарить за своё спасение я должен Киру. Киру, милую, незабвенную мою Киру! Если б не задумался о ней, так бы и лежал сейчас на Бронной, бездыханный, под трамваем.

Так или иначе, но злодейское покушение не удалось. Да попросту не было его! Не состоялось! И что ж тогда? Ну не могу поверить, что всё это приснилось! И князь, и залежалая осетрина, и трамвай…

Я оглянулся на скамейку, ту самую, где несколько минут назад сидел. На мокрой от дождя газете пусто, а сытые, довольные вороны каркают, рассевшись на ветвях.

VII

С грехом пополам добравшись до квартиры на Большой Садовой, получил ключи от комнаты и сразу рухнул на кровать. Да после тех испытаний, я бы даже так выразился – издевательств, что выпали на мою долю близ набережной Москвы-реки и у Патриаршего пруда, можно было бы два дня проспать! Однако утром баба Глаша, хозяйка квартиры, разбудила. Вот, говорит, у нас тут вроде бы наметилась очередная смена власти, так ты, будь добр, давай вперёд, ну хоть за месяц заплати, а то ведь кто тебя знает, что за постоялец. Да я и то, честно скажу, стал сомневаться сам в себе с недавних пор. Особенно после того, как, сунув руку в карман пиджака, обнаружил там вместо ожидаемых рублей увесистую пачку долларов. Зато уж как обрадовал хозяйку – та руки была готова целовать. И, чтобы сделать постояльцу что-нибудь приятное, сообщила:

– С деньгами оно ведь как – сегодня есть, а завтра нету. А тут как раз на четвёртом этаже место ночного сторожа освободилось. Прежний-то уволился по причине душевного расстройства.

– Да что сторожить-то, – спрашиваю.

Она что-то говорит мне про музей, а я никак не в состоянии понять: откуда доллары? Смутно припоминаю, что по дороге в Москву то ли в карты выиграл, то ли, не дай Бог, кого-то обокрал… Ах да! У иностранца, соседа по купе, было с собой что-то вроде походного, переносного казино. Страстный игрок, он и в дороге обойтись не мог без этого. Пока поезд добирался до Москвы, мы, запершись от посторонних глаз, играли в американскую рулетку. Он предпочитал ставить на чёрное или на «зеро», я же, как нетрудно догадаться, выбрал «три», «два» и «семь». Что ж, если не везёт в любви… Однако иностранцу тоже подфартило – если бы не его пристрастие к «зеро», так мог бы вовсе без штанов остаться.

Словом, на первое время я кое-что припас. Однако не о том, чтобы оказаться в сторожах, мечтал, когда выходил из поезда на Брянском. Конечно, на торжественную встречу с оркестром не рассчитывал, но и параши выгребать, даже если есть будет нечего, не соглашусь. Впрочем, работу предлагают тихую, спокойную. Да и кому какое дело, чем я занимаюсь по ночам?

Ну что ж, писать я за последнее время привык, когда все спят, так что всё неплохо складывается.

– Музей-то чей?

– Да я ведь толком и сама не знаю. Вроде какого-то писаки, сказки будто сочинял. Ты когда будешь сторожить, какую-нито книжку с полки возьми да почитай. Потом расскажешь, что за сказочник.

Я так и сделал. Но прежде, чем взять в руки это чтиво, обозрел комнату, где размещается музей. Надо же для начала составить впечатление об авторе – что за фрукт, чем знаменит, каков круг почитателей. Ведь как-никак однофамилец, вряд ли родственник, хотя иногда кажется, что на фотоснимках узнаю знакомые черты… Да нет, всё это ерунда. Такое просто невозможно! Писака этот вроде бы давно уж умер, но я-то здесь. Да никому ещё не удавалось слёзы проливать на собственной могилке! Тут чья-то мистификация, или что-то перепутали. Я глянул в зеркало – совсем, совсем не то!

Надо сказать, обилие фотографий в рамочках на стенах теперь никого не удивит. Ничем не примечательный бухгалтер из стройтреста может выглядеть на них успешным бизнесменом, ловким обольстителем, даже титаном мысли в некотором роде. Это всего лишь оболочка, удачно обыгранный сюжет и результат искусной работы ретушёра. Мне ли не знать, как это делается? Но вот я вижу рабочий стол, пишущую машинку «Ундервуд» и книжную полку, заставленную книгами. Беру одну из них, просто наугад.

Поначалу рассказ о бездомном псе меня не очень-то увлёк. Много пришлось видеть за прошедшие годы такого, о чём никогда писать не стал бы – и грязь, и разруху, и вконец опустившихся людей, готовых встать на четвереньки и лаять на прохожих, только б заплатили. А тут, видите ли, история про какую-то собаку. Помнится, у Чехова читал… Да нет, совсем не то – здесь из бездомного пса некий эскулап дерзает сделать человека, пересадив гипофиз какого-то бродяги. Это надо же такое выдумать!

Понемногу сюжет меня заинтересовал, да и персонажи были выписаны с блеском. Особенно понравился тот самый профессор-эскулап. Жаль только, что выбрал он себе занятие не слишком благородное, мягко говоря. Будь я на его месте, всем этим пациентам кое-что поотрывал бы вместо того, чтобы лечить… Впрочем, не исключено, что именно такое желание возникало и у автора. Жаль, по сюжету требовалось другое.

Что же до основной идеи, ради чего и писалась эта книга, думаю, что профессор был не прав. То есть ошибался-то, конечно, автор, считавший, что причина неудачи этого эксперимента лишь в плохой наследственности. Я же осмелюсь утверждать, что во всяком деле главное – терпение. И для того, чтобы из тупого, ничтожного, невежественного существа сделать достойного человека, нужно время. Время, воспитание, подходящая среда. Да если не спешить, то можно справиться с любой наследственностью. Вопрос только в том, сколько нужно ждать. И ещё: захочет ли тот несчастный пройти трудный путь своего преображения только для того, чтобы убедиться – те самые воспитатели да эскулапы ничем не лучше пациентов, тоже люди не очень-то глубокого ума, разве что научились это тщательно скрывать да овладели ремеслом довольно сносно.

Тут мне припомнилось, из-за чего предшественника моего отправили в отставку. Душевое расстройство – так, кажется, хозяйка говорила. Решил бедняга-сторож от нечего делать почитать, да сил не рассчитал. Чтение, оно ведь предполагает некую подготовленность ума, а то начнёшь голову ломать – что, да почему? Счастье, если сразу поймёшь, мол, это всё не для меня, а то ведь может оказаться вот такой упёртый. Тогда беда!

За несколько ночей осилив все книги этого писателя, в итоге понял вот что. Прежде всего, никакой это не сказочник, да и не фантаст, по большому счёту. Тут баба Глаша облажалась. Любимый его жанр – это сатира, фельетон. Вполне логичное желание высмеять то, чего решительно не принимаешь. Есть, правда, и другой путь – написать трагедию, выбрать самое ужасное из того, что есть вокруг, и описать это на страницах книги. Однако вот что меня смущает. Если человеку и без того непросто, тяжело, если смотреть на то, что творится за окном, совсем невмоготу, станет ли он читать трагический рассказ о том, что сам переживает ежедневно? Да нет, не нужно ему этого. А вот сатира, фельетон, гротеск – это в самый раз! Трагедии же предназначены больше для эстетов.

Ну ладно, пусть так, но что сказать об авторе? Пишет хорошо, чем-то всё это напоминает стиль моих рассказов. Я даже почувствовал, что и мне пора бы взяться за перо.

Но как-то ночью, когда уже разложил бумаги на столе, раздался стук в дверь. Настойчиво стучат, по-хозяйски. Звонок-то я отключил, чтобы мальчишки не тревожили. Дверь приоткрыл, цепочку не снимаю, мало ли что…

Смотрю, а там стоит она. В общем-то, всё при ней, только ресницы неописуемой длины, помады многовато, да кожаная юбочка выше колен. Ну вот стоит, глядит на меня и улыбается. Я говорю:

– Мы по ночам не принимаем.

– Даже меня?

– А вы-то кто?

– Я от управдома.

Думаю с ужасом: неужто на соседа протекло? Трубы тут ржавые, изношенные. Капремонт не делали со времён царя Гороха…. Да ещё этот приблудный кот неведомо откуда появился. Кто знает, может быть, из-за него…

– Так вы по поводу сантехники?

– Нет, по другому…

Вот ведь проблема среди ночи! Как-то неинтеллигентно, то есть негоже девицу выставлять на улицу. А может, ей просто негде ночевать?

– Так от меня что требуется?

– Для начала диван или кровать…

Ну так и есть – бездомная. Только бы не оказалось блох! Да нет, вроде не похоже.

В общем, до утра ещё часа четыре коротать. Книжки я уже перечитал, кот, в основном, молчит, да и вдохновение куда-то подевалось…

– Ладно, так и быть.

Заходит. На меня глазами зыркает, причём не просто так, а с каким-то тайным смыслом. Тут только стал соображать… Да ладно, почему бы нет? Как говорят, ничто человеческое мне не чуждо…

Где-то через час, когда провожал девицу до двери, спрашиваю:

– Сколько с меня?

– Управдому отдадите…

Так и не понял, то ли в квартплату включено, то ли пришлют квитанцию за отдельные услуги? Честно скажу, в первый раз было словно сон. Если бы не повторилось через ночь, так бы точно и подумал. Только в конце месяца дошло – видно, так принято платить здешним сторожам. Тогда, выходит, прежнего именно девицы доконали? А я-то думал, начитался книг…

Словом, жизнь понемногу обустраивалась. И, как ни странно, время оставалось даже для того, чтобы писать. Вот только осталась нерешённой главная проблема – где печататься?

VIII

Когда попадаешь в незнакомый дом, первым делом начинаешь присматриваться, озираясь по сторонам в поисках того, за что бы зацепиться взгляду. Ищешь что-нибудь привычное, приятное. Вот и сейчас, попав в Москву, пытаюсь отыскать то, на что или на кого стоило бы опереться – место обитания, некую среду, где тебя приветят и поймут, где можно получить при случае совет либо обрести сочувствие после первой неудачи.

Нашлись добрые люди, подсказали – для будущего классика крайне важно иметь свой круг поклонников, что-то вроде клаки. Если кто не знает, так это организованная группа горластых почитателей – Миланская опера, Большой театр… Да ни один приличный тенор без клаки не возьмёт даже полоктавы! А уж о том, чтобы книгу прочитали, без этакой поддержки даже нечего мечтать.

Ладно, думаю, идея богатая, может пригодиться, хотя для начала книгу надо бы издать. Однако где же эту клаку взять, если нет у меня в Москве ни единого знакомого. Хозяйка, баба Глаша, конечно же, не в счёт. Можно было бы завести полезные знакомства и в музее, да жаль вот – приличного человека не заманишь по ночам. Да и кому какое дело до ночного сторожа? Только вот приблудный чёрный кот, да и тот занят, в основном, мышами. Что же остаётся – приходится идти в народ. С тем и пришёл в литературный салон, назывался он довольно странно – «Евдохины субботники», а располагался в том же доме, где я комнату снимал. Ну что ж, Евдоха так Евдоха. Впрочем, как мне объяснили позже, это оказалось вовсе не имя, а фамилия. Семён Васильевич Евдох – так звали гостеприимного хозяина.

Каюсь, к началу мероприятия я изрядно опоздал, поэтому бутерброды с селёдочкой сожрали – при мне последний кто-то доедал. Честно говоря, я бы тоже не возражал, чтобы немного подкрепиться. Увы, остался только чай, да и тот без сахара. Подумалось – вот до какой бедности довели литературу! Однако ведь живут, творят!.. Кажется, я что-то пробурчал про это вслух, потому что вдруг на меня со всех сторон зашикали.

Ладно, затаил дыхание, губы плотно сжал, так что силком не разомкнуть, и только смотрю по сторонам.

Посреди большой комнаты, оклеенной дешёвыми, уже потерявшими первоначальный цвет обоями, стоит большой стол, покрытый жёлтой скатертью. Скатерть тоже не из самых новых, кое-где протёрта чуть ли не до дыр. На столе дымится самовар, видимо, из тех, которыми пользовались ещё в начале века. Да нет, на антиквариат никак не тянет, вполне обыкновенный экземпляр! Разливает чай дама средних лет, надо полагать, жена хозяина – скучная и бесцветная. Всего же в комнате расположилось полтора десятка человек – мужиков и дам примерно поровну. Никому из них я бы не отдал предпочтения, имея в виду дальнейшее знакомство. Вот разве что недурная, несколько растрёпанная дама тоже средних лет – она сидела у окна и время от времени обводила всех томным взглядом.

Если бы меня спросили, для чего они сюда пришли, я бы не спешил с ответом. Надо посмотреть и разузнать, с кем-то познакомиться поближе. Ну а поначалу складывалось впечатление, что собрались в надежде услышать что-нибудь особенно приятное, как бы отвечающее потребностям души. Словно бы уже невмоготу смотреть белиберду по телеящику, словно бы все сплетни обсудили, так что докрасна раскалился телефон. Что ещё им остаётся? Да только припасть к вечному, живительному, неиссякаемому роднику литературы. Речь, прежде всего, о беллетристике.

Ладно, с гостями вроде бы разобрались. Теперь предстоит понять, о чём глаголят авторы.

Вообще-то, неблагодарное это занятие – слушать, не имея возможности сказать. Это, к примеру, как солдат в строю. Слушай, как тебя кроет матом старшина, и молчи, пока не спросит. А если уже нет никаких сил молчать?! Если нет мо́чи соблюдать приличия, когда битый час тебе гундосят про мочу? Вот это: «В период развитого социализма было так: сдал мочу – значит, получил пропуск в большой мир. Не сдал – пеняй на себя…»

Так всё же сдал или не сдал? И если сдал, тогда какие результаты? Да уж, надо непременно сообщить, а то ведь читатель может не понять, то ли у автора застарелый конфликт с «этим самым» пузырём, то ли неразделённая любовь к юмору, родившаяся в недрах студенческого туалета.

С ужасом думаю: вот если бы я свой исповедальный роман написал, следуя изгибам мочевых проток, сдобрив его сортирно-примитивными шуточками – что, если бы издали? Да в пору утопиться после этого!

Молчу. И снова каюсь – в сознании отпечатались лишь вырванные из контекста фразы. Если б попытался воспринять услышанное всё подряд, даже и не знаю – скорее всего, не дожил бы до конца этого сюжета. Вот слышу про «запах нечастой холостяцкой стряпни», про нездоровый образ жизни, а также про поиск плачущей сандалии – или мне это показалось? Но в основном – про роковые последствия «домовой слышимости» для автора всей этой галиматьи. Вот ведь бедняга! Доконали!

Слушаю дальше. Однако не пойму, то ли это подстрочник для перевода на китайский язык, то ли тезисы для доклада на съезде фармакологов… А публика-то что? Да публика, судя по всему, довольна.

Но вот мужика, закамуфлированного под женщину, если судить по длинным волосам, сменяет дама, стриженая под мужчину. Ещё на полвершка – могла бы оказаться с абсолютно голым черепом… «Пытливо вглядываюсь в девичье лицо на фотографии: пристальные глаза под чуть припухлыми веками, ремешок сумки вокруг изящной кисти, узкий нос туфельки из-под платья…»

Предупреждаю возможное недоразумение – это не я вглядываюсь, это она. Я же, признаюсь, не смог бы так подробно описать. Для этого нужен даже не талант, а нечто куда более объёмное. Ведь всё это – и сумка, и туфельки, и ремешок, и кисть, и даже платье – почтенная дама умудрилась разместить на девичьем лице. Видимо, так образ требовал даже вопреки желанью автора. Ну ничего себе, личико девчонка откормила!

Вот снова, на этот раз про нечто уникальное – «нечеловеческие дома». Внимательно, напряжённо слушаю, а в воображении возникают не дома и даже не квартиры с кухнями и спальнями, а почему-то люди. Да, да – люди с недостроенными лицами. Кто-то из них без уха, кто-то без носа, без щеки… Но это ничего, достроят. Только б чертежи не перепутали! А то ведь знаете, как у строителей бывает – лицо построят, а канализацию не подведут. И станут обитатели этого лица бегать во двор по самой крайней надобности. Вот так светлые мысли вылетают вон!

Молчу. Похоже, близится к концу… А я молчу. Если продлится ещё хотя бы полчаса, то упаду под стул и никогда уже не встану…

Но вот, кажется, что-то интересное. Слушаю внимательно: «Нет на свете ничего прекраснее заросшего русского кладбища…» Довольно спорная мысль. Однако же допустим… «Лежит оно под густыми купами берёз, теряется в зарослях боярышника, бузины и сивой, годами не кошенной травы, что стоит высокой, до пояса, стеной на месте бывшей здесь некогда ограды…» Надо признать, уже гораздо лучше. Чем чёрт не шутит, а ну как скажет что-нибудь достойное отечественной литературы. И что же слышу в завершение этого отрывка: «Случайный прохожий, следующий мимо неширокой полевой дороги, замечает эту своеобразную изгородь, возведённую матерью природой взамен развалившейся человеческой…»

Как так? Опять?! Нет, ну это просто невозможно! В конце концов, «нечеловеческие дома» я ещё могу переварить. Это если они по какой-то неизвестной мне причине обезлюдели. Но вот «человеческая изгородь» у кладбища… Это что же – там покойники стояли?! Вот ужас-то!..

Ну, слава Богу, всё. Покойников закопали, кресты поставили на могилках. Дальше – поцелуи, овации, комплименты и объятия.

– Эльза Карповна! А с чего всё начиналось?

– Вы знаете, моё паскудное воображение, спущенное с цепи еще когда-то в раннем детстве…

Вот в это верю! Точно верю! Даже сюда доносится его собачий лай. Трясутся стены. Кто-то строчит на пишущей машинке. Потухла сигарета, но уже дымится абажур настольной лампы. Шедевр рождается в невыносимых муках… Ну, ну, родимая! Жги, наяривай, давай!

– Честно признаюсь, я не хотела быть литератором. Сейчас я очень хочу, потому что мне это приносит деньги… Ещё на физфаке узнала, что Бродский получил Нобелевскую премию. Подумалось, а почему не я? Стала писать стихи… И вот, наконец, добралась до большой литературы.

– Ваша идеологическая линия… С кем вы, как гражданка, как писатель?

Этот вопрос задал довольно упитанный господин, сидевший во главе стола, по другую сторону от самовара. Если судить по лоснящемуся лицу и явным признакам раннего выпадения волос, служил он продавцом в гастрономическом отделе или, на худой конец, чиновником в отделе по распределению жилплощади. Лысый господин – это и был Семён Васильевич Евдох. Вечно эти не по возрасту озабоченные мужики норовят задать каверзный вопрос прелестной даме. Однако и дама, видимо, не промах:

– Я не придерживаюсь какой-то строго определённой линии. Человек, обладающий собственной идеологической позицией, на мой взгляд, просто не умён. Потому что достаточно способная к мыслительной деятельности личность не станет себя ставить в рамки какой-либо системы. Мыслящий человек меньше всего хочет быть рабом. Если бы на меня влияли общепринятые правила, я бы приложила все усилия, чтобы от них избавиться.

Семён Васильевич удивлён:

– Вы не признаёте принципы общественной морали?

– Да! Я выше и морали, и нравственности, – гордо заявляет дама.

– Но как же так, Лизонька? Это вроде бы не комильфо, – замечает кто-то из её поклонников.

– Радость моя! Не комильфо – это то, что ниже. А я гораздо выше, знаете ли, – судя по тону, Лизонька слегка обиделась.

Далее следует вопрос по существу:

– А как называется этот ваш роман?

– Название я выбрала простое – «Сезан».

– Но почему именно Сезан? Чем не понравился вам, скажем, Модильяни? – это я спрашиваю.

– Ничего не могу к этому добавить.

Что ж, пусть будет Сезан. Хорошо хоть не Ван-Гог – было бы обидно за любимого художника. Ну ладно, с названием кое-как разобрались, а остальное…

Наконец, слово взял Семён Васильевич Евдох. Как и положено, по завершении культурного мероприятия следует подбить итоги:

– Дамы и господа! Я вот что вам хочу сказать. Как невыносимо, когда холодные, самовлюбленные, абсолютно полые люди примазываются к мировой культуре! Нет, это не мои слова. Но очень кстати вспомнилось. Честно говоря, я бы тоже не стерпел. Да можно ли молчать, когда чуть ли не дословно списывают, когда заимствуют светлые идеи, когда воруют у тебя, по сути, самое дорогое, что ещё осталось в жизни – возможность писать то, что приходит в голову. Да что там говорить – грех, великий грех отбирать хлеб у тех, кто добывает его тяжким писательским трудом.

– Браво, мэтр, – поддержал патлатый мужик.

– Всё именно так, – подтвердила бритоголовая Эльза Карповна.

– И вот ещё что скажу, – продолжал Семён Васильевич. – Слава Богу, есть ещё у нас авторы, способные постичь суть происходящего в стране, дерзающие совершить гражданский подвиг ради своего народа. Честь и хвала им! – и уже под дружные овации: – Кстати, спешу вам сообщить, что госпожа Улючевская с романом «Сезан» вошла в шорт-лист литературной премии.

Да кто бы сомневался… Сегодня премию дадут роману о бомжах под названием «Сезан». Завтра «Эль Греко» обзовут поэму о путанах… Так и живём. Подумалось вот о чём. Неужто в литературе дела так плохи, что графомана превозносят до небес только за то, что он придерживается якобы прогрессивных взглядов, а сделанные второпях дневниковые записи называются романом?

И вот сижу на скамейке у пруда, раздумываю: стоит ли писать, если рассчитывать на эту вот читающую публику? А что мне остаётся? С другой стороны, если вдруг не повезёт, причина вроде бы ясна – читатель виноват. Дальше больше – оказывается, не тот народ, не та страна. И вообще, всё совсем не то – не то, что хочется. Однако нельзя же при каждой неудаче взять и поменять страну. Так только варежки весной меняют на перчатки.

IX

Честно говоря, ко времени последнего приезда в Москву роман я с Божьей помощью всё же написал. А что замыслено было на баррикадах, у гастронома на Смоленской, у пруда – так это осталось на потом. Надо же услышанное и увиденное сперва переварить, дождаться, когда в сознании возникнет некий образ. Правда, небольшую пьесу на эту тему я всё же предложил театру. Ну а пока, продолжая по ночам сторожить музей на Большой Садовой, пытаюсь протолкнуть роман в какой-нибудь журнал. В первом же через неделю получил отлуп. А вскоре отказы эти на меня посыпались, как дождь на путника, оставшегося без зонта. Нет, думаю, так не пойдёт. Что я им, пацан, чтобы бегать по редакциям! Сначала было решил пойти по адресу и дать кому-то в ухо… Но прежде, чем скандалить, полагалось бы спросить:

– А почему отвергаете будущего классика?

Вот с этим и пришёл. Маленькая комната, большую часть которой занимали огромный шкаф и письменный стол, по своему виду предметы вполне типичные для заводской бухгалтерии или судебной канцелярии. В этой убогой обстановке явно неуместным казался бронзовый канделябр, стоявший на столе – видимо, подарок сослуживцев к юбилею.

Рецензент встретил меня вежливой улыбкой.

– Очень приятно, – промолвил он и поспешил представиться: – Перчаткин Кузьма Иванович. Прошу садиться.

Я сел на стул.

– А вас как зовут? – ласково глядя на меня, спросил Перчаткин.

– Афанасий… то есть Михаил… Михайлович, – так растерялся… не знаю, что и говорю.

– Очень приятно! Очень! Ну-с, расскажите немного о себе. Где учились, с кем пришлось сотрудничать, кто давал вам первые уроки? – По-прежнему нежно глядя на меня, Перчаткин изобразил на своём лице внимание и даже малую толику сострадания, которое педагог испытывает к нерадивому ученику.

– Да вот, учился на врача, – больше я и не знал, о чём сказать.

– Ну да! Да! Конечно! Теперь все классики учатся сначала на врачей. Почти как Гриша Горин или же Арканов…

– Это кто ж такие?

– Не знаете? Впрочем, откуда же вам знать, – посетовал Перчаткин. – Да, о чём это я?.. Литинститут когда изволили закончить?

– Я же говорю… медицинский факультет… там, в Киеве.

– Ну ясно, в Киеве. Кто бы сомневался, – изобразив на лице некое подобие расстроенных чувств, Перчаткин кряхтя встал и подошёл к огромному шкафу, доверху заполненным толстенными папками, по виду чуть ли не пудовыми.

– Вот работёнка-то! – вздохнул Перчаткин. – Тут семь потов сойдёт, пока отыщешь нужный экземпляр. Вы перед тем, как нам отдать, не взвешивали?

– Кого?

– Да кого ж ещё? Роман, – с усмешкой пояснил Перчаткин. – Если знать точный вес, я его сразу опознаю. У меня на это глаз намётанный. Может быть, хоть, сколько там страниц, запомнили?

– Триста две страницы, – ответил я. – Это если не считать титульного листа.

– Значица, триста три, – задумчиво произнёс Перчаткин и резким движением выдернул из шкафа знакомую папку с розовой тесёмкой. Это и был написанный мной роман.

– Ну что ж, – сказал рецензент, взвесив на руке папку с рукописью. – Здесь чувствуется несомненный талант. Способность описать пейзаж, подробности жизни главного героя, его биографию, родственников до пятого колена… Да, скажу вам, для этого нужна большая голова, – он с сомнением покосился на мою вполне обычных габаритов голову. – Жаль только, нет у вас соавторов. Помнится, когда я работал цензором в академическом журнале, так там… Ну да это дело наживное, – Перчаткин развязал тесёмки, водрузил на нос очки и стал читать.

В молчании прошло несколько минут…

Тут зазвонил телефонный аппарат. Неторопливо сложив в папку рукопись и завязав тесёмки, Перчаткин снял трубку с аппарата и недовольным голосом столоначальника в главном офисе «Газпрома» сказал:

– Да! Слушаю! У аппарата! – и вдруг лицо его расплылось в очаровательной улыбке, глаза заискрились, как на рождественской ёлке бенгальские огни, морщины разгладились и даже слышно было, как сердце застучало быстро-быстро: – Андрюша, ты ли это? Сколько лет! Ну, как здоровье, как семья? Так… так… Я очень рад… Рассказы? Что ты, дорогой! Конечно, всё в порядке. Я сразу главному на стол … Да, да… записочкой сопроводил. Всё, всё как полагается… Да ты не беспокойся! Думаю, что в ноябрьский номер попадёт. Так что с тебя причитается, Андрюша!.. Ну, будь! Увидимся, когда будешь в Москве.

Ещё продолжая улыбаться, Перчаткин глянул на меня. Улыбка съёжилась, морщины углубились, и на лице где-то в районе переносицы повис немой вопрос: а этому-то замухрышке что здесь надо? И вот, не скрывая огорчения, Перчаткин положил пухлую ладонь на папку. Ту самую, где обретался мой роман.

– Жаль! – Перчаткин смотрел на меня, не скрывая огорчения. – А ведь задумано просто гениально! Поверьте, я отвечаю за свои слова. Эх, можно было бы конфетку сделать, – он даже прицокнул языком. – Но вот беда, тут очень много лишнего, такого, что категорически следует изъять. Это же явно не проходит, – и с сожалением развёл руками, – Вот если бы вы сократили рукопись так, чтобы вместо двух кило она тянула грамм на пятьдесят… – Перчаткин внимательно глянул на меня. Ну точно так, как продавец, который втюхивал мне тухлую осетрину в гастрономе на Смоленской.

– Что ж… я, пожалуй… подумаю над вашими словами, – смущённо произнёс я, ощущая томление в нижней части живота, как после съеденной тухлятины.

– Ну вот и хорошо! – Перчаткин снова улыбался, одной рукой отворяя дверь в коридор, а другой передавая мне папку с рукописью. – Приятно было познакомиться. Если появится желание, снова заходите… ну скажем, года через два.

Я встал, слегка покачиваясь, надо полагать, от долгого сидения. Засунул рукопись в портфель. И уже собирался распрощаться, как полуоткрытая дверь внезапно распахнулась настежь, и в комнату ворвался человек.

Глаза, налитые кровью, искривлённое гримасой ярости лицо… Не приведи, Господи, повстречаться с таким вот ночью, в тёмном переулке. Раздался грохот – это повалился массивный стул, на котором только что сидел Перчаткин. Выхватив из шкафа самую увесистую папку, рецензент забился в угол, прикрываясь папкой на манер щита.

– Вот что, Перчаткин! – прорычал погромщик. – Я тебя предупреждал?

Выглянув из-за папки, Перчаткин закивал.

– Я тебе говорил, что в следующий раз буду морду бить?

В ответ раздалось невнятное мычание.

– Ну так не взыщи!

С этими словами вошедший вырвал из рук Печаткина папку и стал лупить его по голове.

Где-то в коридоре закричали. Завыла пожарная сирена. Раздался топот множества сапог.

– Ты слышишь меня, Перчаткин? Учти, в последний раз! В следующий раз приду с бейсбольной битой или с ледорубом.

И погрозив на прощание кулаком, исчез столь же быстро, как и появился.

Потребовалось несколько минут, чтобы место происшествия привести в порядок.

– Вот… – прикладывая ко лбу массивный медный канделябр, произнёс униженный Перчаткин. – Вот так всегда! Ночей не досыпаешь, недоедаешь, стараешься поскорее дочитать роман, а результат почти всегда один, – Перчаткин потрогал голову и лицо его болезненно скривилось. – И ведь обидно то, что никто не понимает. Да что уж тут говорить, если только вы один…

Мне стало жаль беднягу. Я бы и сам не прочь набить такому морду, но надо же понимать – этим делу не поможешь. Это ж сколько придётся лупить по головам, чтобы добиться нужного успеха! И тут у меня возникла странная, в общем-то, шальная мысль. Мысль воплотилась в ещё более диковинную фразу. Честно скажу, я от себя подобной прыти никак не ожидал:

– А не пойти ли нам слегка поддать? Как вам такая перспектива?

Перчаткин так и застыл, держась за канделябр. Видимо, не каждый день в редакцию являются с подобным предложением. Вместо того, чтоб потребовать сатисфакции или по мордасам бить, вдруг приглашают в ресторан. Нет, в самом деле, это что, всерьёз или насмешка? Мысли забегали по его лицу. Покружив на ограниченном пространстве от покрасневшего правого уха до саднящего левого виска, встревожив не на шутку оба глаза, мысль рухнула вниз, успокоившись в окрестностях полураскрытого от изумленья рта. Глаза всё ещё зыркали по сторонам в то время, как рот, облизнувшись, произнёс:

– Отчего же не пойти? Пойти, конечно, можно. Вот только это зависит…

– Платить за выпивку и закуску буду я. По случаю знаменательной встречи угощаю.

Судя по замедленной реакции, случившийся мордобой не обошёлся без последствий. Перчаткин и без этого туго соображал, а тут и вовсе стал походить на инвалида интеллектуального труда. Во всяком случае, наш недавний разговор и столь заманчивое предложение в его сознании никак не уживались. Виданное ли дело, чтобы обиженные авторы предлагали выпить за свой счёт!

– Да праздновать нам с вами вроде нечего, – заметил озадаченный моими словами рецензент, возвращая на место канделябр. Но, чуть подумав, махнул рукой и стал запихивать папки с рукописями в объёмистый портфель, приговаривая: – Разве что как благодарность за совет, – и вот уже немного осмелев, оправдывается: – При нашей-то зарплате, знаете ли, хватает только на булочку с кефиром. Да ещё на белую головку по престольным праздникам…

И вот уже идём по Малой Бронной мимо Патриаршего пруда. Чуть дальше, на Большом Козихинском, как выяснилось, есть уютный кабачок в подвале. Тем временем Перчаткин увлечённо продолжает что-то объяснять. То ли оправдывается, то ли не в состоянии поверить в своё счастье:

– Я много, в общем-то, не пью, вы не опасайтесь… Нет, это не означает, что совсем не пью. Хорошую компанию всегда рад поддержать, особенно если… – тут он насторожённо замолчал, глянул мне в глаза и спросил заискивающе: – А вы не передумаете? – и даже чуть замедлил шаг.

Я мысленно пересчитал содержимое бумажника, прикинул, что при интенсивном разговоре должно хватить на три, ну скажем, на четыре часа, и предложил поторопиться. Да он и сам не прочь был поскорее выпить…

Сидим за столиком. Стол накрыт на два куверта. В качестве аперитива – виски «Чивас ригал». В зале звучит приятная музыка, а по большому экрану, висящему на стене, проплывают кадры из старой кинохроники – дамы в широкополых шляпах с перьями, офицеры лейб-гвардии Его Величества гренадёрского полка, банкиры и заводчики в цилиндрах… Ах, как давно всё это было!

И вот, погрузившись в кресло и глядя на экран, я понемногу перебираю в памяти события прошлых лет. Вновь на Пречистенке, стою у дома на Обуховом и вижу, как Кира уезжает. Бросает дом, родную страну и устремляется в Париж. А я за ней поехать не могу… Да, смелости не хватило, пусть так. Однако чего бы я мог таким образом добиться? Опять стоять под окнами её дома где-нибудь в Кламаре или же в Клиши? Опять молить о свидании и прятаться от князя? Да нет, не нужен мне такой Париж! Такой Париж представляется мне скучным, неуютным, так что вряд ли…

После третьей рюмки «Абсолюта» разговор сам собой перешёл на мой роман.

– Есть, есть всё же элементы пошлости в вашем превосходно написанном романе, – рассуждал Перчаткин, запихивая в рот салат.

– Так превосходен или нет?

– Главная непристойность в допущении самой мысли о том, будто некто великий и всемогущий, творящий зло, доброжелательно следит за вами и намеревается вот с какой-то стати сделать именно вам, разлюбезному, добро…

– Но ведь это же нормально. Каждому по делам его…

– Не верю я в высшую силу. Верить надо в волеизлияние людей.

– Волеизъявление… – поправил я.

– Пусть так, – согласился рецензент. – Тут важен потаённый смысл, а не способ выражения.

– Ну, если так…– меня никак не устраивало перерастание задушевной беседы в принципиальный спор философско-религиозного разлива с признаками мистики. А ведь от идеологической дискуссии до скандала всего лишь один шаг. Тут уж никак не обойтись без ругани и поливания друг друга соусом из-под салата «Оливье».

– Вот именно так! – словно бы подтвердил мои слова Перчаткин. – Что до меня, то я литературу без этого не мыслю. Если коллегиально, то есть всем литературным сообществом решили, кому, как и зачем следует писать, так уж изволь этой установке соответствовать. А иначе спрашивается, за что боролись? Так неужто зря?

Перчаткин грозно глянул по сторонам, как бы намереваясь припечатать к позорному столбу любого, кто попытается ему перечить. И припечатает, и в чёрный список занесёт! Однако захотелось несколько смягчить его воинственный пыл, и я осторожно выразил сомнение в действенности большевистских методов в литературе:

– А помните, как у Олеши: «В искусстве нет той площади, на которой можно взять Зимний!»

– Не говорите мне про этого гражданина.

– Это как? – я был изрядно удивлён. Правду сказать, даже оскорблён столь нелицеприятным отношением к этому писателю.

– Да вот так уж! Не люблю его. Чуждый он элемент в нашем пишущем сообществе.

– Но почему?

– А потому! Мы тут из сил выбиваемся, каждый год выдаём на гора роман, а то и по два. Ну а он что?

– Что?

– А ему всё трын-трава! Он, видишь ли, пишет в день по строчке, да и то слишком много ему кажется.

– Но если писатель требователен к качеству своего труда…

– А жить на что? – возразил Перчаткин. – Литературных премий до чёрта развелось, но ведь на всю нашу братию этого не хватит! – в словах плодовитого рецензента сквозила тщательно скрываемая зависть и явно наблюдалось ничем не сдерживаемое озлобление.

– Если не нравится Олеша, тогда подскажите, как писать.

– Ну, это же просто, – оживился рецензент. – Сразу чувствуется, что в Литинститутах не учились. Так вот, перво-наперво следует разбить пространство рукописи на несколько частей. Первую называете завязкой, вторую кульминацией, а третья… – тут он замешкался. – Тьфу чёрт, слово подзабыл. Словом, в третьей весовой части всё всем должно быть ясно. Добавьте к этому знание грамматики, и успех у публики вам обеспечен.

– Мне кажется, рецепт ваш изрядно устарел, – осмелился возразить я. – Мой скромный опыт блужданий по редакциям подсказывает совсем другое. Возьмите для примера последний роман, который выдвинули на национальную премию. Что мы там видим? Обругать прежнюю власть, добавив несколько матерных словечек и сомнительного содержания метафор – вот ныне слагаемые литературного успеха!

– Ну и что вам стоит?..

– Но я так не могу! – прокричал я, на мгновение забыв, где мы находимся.

– Странный вы человек, – молвил Перчаткин, налегая на закуску. – Кстати, жюльен очень даже ничего. Так вот, я и говорю… то вам успех всенародный подавай, то начинаете целку из себя изображать. Не надоело так корячиться?

– Мне нашу литературу жаль!

– Да бросьте вы! – рассмеялся рецензент, утирая рот салфеткой. – Кому нынче нужна эта ваша… как её… литература? Требуется ходовой товар, и тут сметливому человеку полное раздолье, надо лишь руку как следует набить. Тут уж ничего не поделаешь, поскольку слаб человек, а кушать хочется… – с этими словами Перчаткин потянулся к водке.

– Нет уж! Этого мы вам не позволим, – заслоняя свет мозаичного плафона на стене, над столом нависло полтора центнера мослов, костей и сухожилий, для пущей важности помещённые в цивильный сюртук, необъятных размеров штаны и лакированные туфли-лодочки. От всего этого несло ароматами дешёвого пива и коммунальной кухни конца сороковых годов.

– А что, граждане! Не сообразить ли нам по портвешку? – с этими словами полтора центнера рухнули на стул. Стул крякнул, однако скидывать незваного седока не стал. Только вот плафон угрожающе закачался на стене, отчего по лицам заскользили испуганные тени.

Лицо Перчаткина сморщилось, словно кошелёк, из которого извлекли единственный червонец.

– Дутов, ты бы хоть иногда разрешения спрашивал, когда встреваешь в разговор.

– А нечего напиваться по углам! Народ, он тоже хочет, – с этими словами Дутов налил водки в фужер и, опрокинув его в необъятных размеров пасть, изрёк: – А правда, что ли, Улючевской снова премию дадут? Друзья! Чуваки! Во жопа-то будет!

– Если учесть, что ты сам ходишь в председателях жюри… – попробовал осадить Дутова Перчаткин, но не тут-то было:

– Это не я! Там страшные тролли заправляют. Мы, вменяемые человеческого облика, Улючевской не хотим. Чес слово!

– Да ладно врать-то! – возразил Перчаткин. – Вы с ней друзья ещё по пионерлагерю при Жигулёвском пивзаводе.

– Ложь! Подлая клевета! – Дутов снова потянулся за бутылкой, но этот манёвр был пресечён Перчаткиным, переставившим бутылку на противоположный край стола. Огорчённый Дутов посмотрел бутылке вслед и, видимо, под влиянием этого огорчения признался:

– Какие, однако, отменные мудаки теперь романы пишут. То есть, о чём именно пишут, мне, по большому счёту, всё равно. Хреново, что продолжают писать… и пишут, пишут…

Мне показалось, что вот ещё чуть-чуть и Дутов свалится под стол, а нам с Перчаткиным придётся тащить его до ближайшего такси на своих плечах. От этой перспективы стало грустно.

– Чтой-то ты сегодня очень уж смурной, – обращаясь ко мне, промолвил Дутов. – Чует моё сердце, что радости жизни тебя обходят стороной. Слушай, а давай мы тебя женим!

– С какой стати? – испуганно воскликнул я. – Я уже женат.

– Это поправимо, – успокоил меня Дутов. – Знающие люди советуют раз в десять лет сменить мебель в квартире и время от времени подыскивать новую жену. – Дутов с интересом посмотрел на меня: – У тебя с мебелью как? А то я тебе свою могу уступить по сходному тарифу. Ты не поверишь, до жути надоела. Смотреть на неё больше не могу!

– Да я как все, – смущённый подобным предложением, я не решался отказать. – Что мебель? Стол, стул, кровать и этот… как его… приблудный кот, – потом слегка замялся, так сразу и не сообразив, что ещё надо бы присовокупить к списку.

Так, в общем-то, бывает. Привычное не замечаешь, а то, что видел только раз, врезается в память так, что никакими клещами из неё не вытащишь. Само собой, если вдруг окажешься в такой компании…

– Не густо! – во взгляде Перчаткина возникло сострадание. Казалось, вот ещё чуть-чуть, и цензор пустит обильную слезу. А там и роман мой напечатают.

Однако Дутов воспринял моё откровение совершенно по-другому:

– Вот человек! – вскричал он, вызвав недолгое замешательство среди посетителей и обслуги кабачка. Но Дутову этого было явно мало. – Нет, даже не человек, а человечище! Именно так! Именно только стол, да пружинная кровать! А что ещё нужно настоящему писателю? – с этими словами гигант сполз со стула и, бухнувшись передо мною на колени, заорал: – Я сейчас буду тебе ноги целовать! Смотрите все! Вот он… то есть она. Вот он, надежда нашей русской словесности!

Я был вконец смущён. Сначала назвали талантливым писателем, а теперь вот связывают со мной какие-то надежды. Способен ли я их оправдать? Этот вопрос давно уже бередил моё сознание непризнанного классика. В общем, пришлось заказать ещё одну бутылку.

– Ты не смущайся, – Дутов уже встал с колен и даже успел опрокинуть рюмку водки в бездонную утробу. По счастью, публика в зале, привычная к подобным вывертам, не реагировала никак. Лишь я воспринял всё это серьёзно.

– А где же тут сортир? – некстати промычал Перчаткин.

– Вон там, за коричневой портьерой, – Дутов помахал в сторону рукой. – Слева «Жо», а справа «Мы». Только смотри не перепутай, – и, проводив Перчаткина насмешливым взглядом, налил нам по рюмке. Затем приблизил вспотевшее лицо ко мне и часто задышал.

– Я тебе вот что скажу, – прошептал Дутов, опасливо оглядевшись по сторонам, – Перчаткин твой, он та ещё сволочь. Прежде в Главлите обитал, стоял, так сказать, на страже правопорядка и идеологии. А потом случилось так – не доглядел. По его вине, видишь ли, был опубликован некий роман, про игемона какого-то и про Христа. Да я сам не читал. Говорят, Перчаткин разрешил публикацию по пьяне. Так роман этот вызвал офигенное брожение в умах, в итоге и возникла вся эта заварушка. – Дутов скосил взгляд в сторону туалета и продолжал: – В наказание Перчаткина понизили в воинском звании и назначили цензором в журнал. Впрочем, теперь его должность как-то иначе называется. Но суть дела это не меняет, потому что таким, как он, надо яйца поотрывать, чтобы другим неповадно было! – и Дутов погрозил кому-то кулаком, сопроводив это действие звериным рыком. А затем произнёс уже куда спокойнее: – Это я тебе точно говорю! Так что будь поаккуратнее с этим прохвостом и не очень-то болтай.

Я снова загрустил. Надо же было так нарваться! Мало того, что грядёт тяжёлое похмелье, так ещё и пьянка оказывается впустую. Впрочем, Дутов тоже особого доверия не внушал – обыкновенный выпивоха, неудачник на литературном поприще, скорее всего, влиятельный папаша пристроил своего оболтуса на хлебную должность в солидное издательство, да там он и застрял. Будет ли от него толк – это ещё бабушка на двое сказала. Но вот то, что изрядно похудеет мой бумажник, это я усвоил однозначно. Ладно уж, отрицательный результат тоже может быть полезен. А разве не так появляется жизненный опыт у писателя?

Всё было бы ничего, если бы не слова этого Перчаткина.

– Но неужели книги – это просто товар? Неужто в литературе заправляют лавочники? Куда же подевались настоящие писатели? – этот крик души родился во мне на излёте вечера

– Да ни один из тех, кого печатаем, не только не писатель, но и вообще не понимает, что такое литература. Возьми хотя бы последнюю книжку этой… как её… Ты только послушай, что пишет, цитирую по памяти, – и, закатив глаза, продекламировал: – «Среди извилистых луж с раздавленными волосами поступью рока возникла невесомо одетая женщина с пустыми длинноватыми руками»… А! Каково? Да тут нелепица на нелепице! Вообще, прости Господи, пишет форменную чепуху.

Мы выпили ещё по рюмке, и Дутов с явной грустью в голосе сказал:

– В общем, пиши или не пиши, никто не будет толком разбирать, что там у тебя написано? Одна дорога – в мусорное ведро… Само собой, если твой сосед не работает в издательстве, – тут Дутов подмигнул и опрокинул в рот очередную рюмку.

Да где мне взять таких соседей? Тётка Глаша, добрая старушка… Торгующий девками управдом. Отставной милиционер в квартире, что напротив… Это что ж, выходит, всё напрасно? Пиши или не пиши…

Тем временем у Дутова созрел тост:

– Я вот что хочу сказать: талантливые люди одиноки! Ну как примерно мы с тобой, – он наполнил рюмки. – Зато вот бездари кучкуются, а потому добиваются успеха, – и с явной злостью поглядел по сторонам. – Так выпьем же за то, чтобы таланту тоже изредка везло.

Мы чокнулись и выпили. Странно, но мне вдруг стало очень хорошо. Особенно после того, как выпили с Дутовым на брудершафт. Перчаткин – тот не в счёт. То ли навсегда пропал в занюханном сортире, то ли попросту сбежал. Похоже, не поверил в то, что удалось напиться на халяву.

Вечер, так грустно начинавшийся, медленно трансформировался в завершающую фазу, когда все люди братья, все женщины красивы, а сам ты и талантлив, и умён.

В общем, всё пока идёт как надо. Лишь бы успеть проспаться до утра…

X

Удивительное дело, можно подумать, что сон – это приговор. Но что тут возразишь, если, стоит лишь закрыть глаза, как перед мысленным взором возникает Кира. Кира, сидящая у открытого окна, смотрящая с тоскою вдаль – туда, где чудится ей старая Москва, Пречистенка, Обухов переулок… и я. Ну, конечно, я! Как может быть иначе? Вот ведь и князь это однозначно подтверждает.

О, Господи! Как хочется её утешить! Сказать, что я по-прежнему люблю… Что, несмотря на все старания докторов, забыть её не могу, какие бы не прилагал усилия. Боль стихла, однако шрам остался на всю жизнь. И ничего, ну ничегошеньки мне с этим не поделать…

Ах, как хотелось бы снова Киру повидать! Всё бы отдал, не пожалел бы даже своего романа. Только бы посмотреть на неё, сказать, что виноват… Но в чём?

– В том, что рога наставил князю.

Это ещё кто? Видимо, почудилось. Чего только с похмелья не бывает? На то и сон…

– Нет уж, так просто не отвертишься!

Неужто снова князь? Да, узнаю по голосу – князь, он самый, собственной персоной.

– Чего пристал? Вроде бы всё обговорили…

– Так ли?

– Так или не так, но этой мой сон. Я тебя сюда не звал.

– Я тебя тоже не приглашал в свою квартиру.

Ну до чего ж назойливый! Не то слово – пристал как банный лист!

– Ты поосторожней со словами, когда разговариваешь с титулованной особой.

– Вот ещё! Как хочу, так и говорю. Тем более, что нет теперь ни князей, ни привилегированных сословий. Мы все равны!

– Ха! Вот уж удивил! Кира всё упрекала меня в наивности, а ты, как посмотрю, и вовсе не от мира сего. Нет, право же, чудак!

В прежние времена счёл бы за честь поспорить с кем-то из сиятельных. Ну а теперь что толку? Чем он-то сможет удивить? Да я и сам всё знаю…

– Ой ли?

– Тогда про Киру расскажи.

– Вон чего захотел! Нет уж, на это не надейся!

В сущности, пустой, пустопорожний разговор. Так могут болтать только нелюбимый муж и неудачливый любовник. Было бы у князя с Кирой всё путём, не притащился бы в Россию из Парижа. Эй, князь! Чего тебе там не сиделось?.. Молчит. Видимо, я угадал. А если так… Если так, значит, есть ещё надежда. И в самом деле, вот напечатают роман. Со временем за границей издадут, тогда и Кира прочитает… Но вместо шороха страниц слышу, как сопит над ухом князь.

– Вы так свободно вторгаетесь в мой сон… Жаль, что не Кира.

– Вот ещё! И перестаньте её так называть. Имейте уважение к титулу княгини.

– Я Киру уважаю не за титул.

– За что ж ещё?

– Вам не понять.

– Так объясните!.. Сделай милость, – смеётся.

Вообще-то все эти переходы с «ты» на «вы»… Ну я-то ещё куда ни шло. Но князь!

– Послушайте, вы мне надоели.

– А ты возьми и донеси!

– Кляузы – это не по мне.

– Напрасно! Сообщил бы, куда следует, а там, глядишь, и роман твой сразу же издали бы огромным тиражом.

– Не вижу связи, – говорю, а сам, в общем-то, задумался.

– Вот-вот, подумай, не спеши! – князь еле сдерживает смех. – А что? Чем не вариант? Представь, приходишь в околоток… или как там у вас теперь… в НКВД и заявляешь, что по Москве бродит привидение, этакий фантом в обличье князя. Куда тебя после этого? Да прямиком в дурдом!

Князь оглушительно хохочет, буквально ржёт, как жеребец! Как бы соседей моих не разбудил… Похоже, весело до сих пор живут сиятельные. Эх, мне бы их заботы!

– Да что ты знаешь? – похоже, князь не на шутку возмущён. – Разве пришлось тебе жить на чужой земле? Скитаться по городам и странам? Закладывать последнее, чтобы дать образование детям? Разве видел ты тоску в глазах своей жены, лишённой родины, оторванной от подруг, которых раскидало по всему свету? – князь перевёл дух. – А приходилось просыпаться по ночам с мыслью, что жизнь прожил понапрасну? Что всё, во что ты верил, теперь растоптано, разрушено и сожжено? Хоть вой от тоски, хоть бейся головой об стену…

Вот замолчал. Эй, князь! Так зачем же приходил?.. И откуда у князей такая страсть – таскаться ночью по чужим квартирам?..

Вся эта мешанина из княжеских признаний и пьяных откровений Дутова с Перчаткиным могла бы оставить меня попросту без сна. Проснувшись, я ворочался в постели чуть не до самого рассвета, размышляя о судьбе писателя и строя несбыточные планы. Однако что толку, если зреет ощущение, будто всё сделано не так, что уже прошло то время, когда можно что-нибудь исправить. Да, в чём-то князь был прав. Причём мы оба проиграли в этом деле. Всё будто бы так, если б не одно «но». Вот стал бы князь со мною говорить тогда, скажем, за год до Февраля, когда всё покатилось, а затем и рухнуло? Стал бы исповедоваться, жаловаться на несчастливую судьбу? Да он бы мимо прошёл, не глядя на меня, вполне довольный собой, уверенный в том, что достоин сладкой жизни, почестей и привилегий. Владелец поместий, деревенек, сын князя, внук князя… Бог знает, в каком он там колене, если верить родословной! Нет, князь, всё рухнуло только для тебя. А я, даст Бог, ещё немного повоюю.

И вот под утро раздался телефонный звонок.

– С вами будет разговаривать Бэ-Эн, – сказала трубка.

Бэ-Эн… Да кто ж не знает Бориса Николаевича? Даже я… Однако с какой стати удостоился? Вроде бы писем ему не посылал…

– Мы тут с товарищами посоветовались и решили наградить тебя памятной медалью «За оборону демократии», – сообщил Бэ-Эн. – Было предложение памятник тебе воздвигнуть у служебного подъезда… ну там, где ещё танк стоял… однако обслуга воспротивилась. Ему, говорят, такая честь, а нам по два раза в день на эту рожу пялиться. Так что не обессудь, чем богаты, как говорится, тем и рады.

Я сразу же представил Белый дом, вспомнил про то, как стоял под моросящим дождём. И баррикаду припомнил, и могучий танк… Но он-то откуда это знает?

– Да я что ж, я тоже рад, – промычал в ответ. – Только нельзя ли медаль заменить на что-нибудь пристойное?

– Это как же так? – опешил Бэ-Эн. – Нешто я тебе на грудь красный фонарь повесить предлагаю?

– Ой, что вы, Борис Николаевич! У меня к медалям очень трепетное отношение…

– Ну так бери, если дают.

– Да я бы взял, но тут, понимаете, вот какое дело, – с трудом собравшись с мыслями после вчерашней пьянки, даже на время позабыв, что монархист, я осторожно высказал сомнение: – Демократия – это хорошо. Я даже очень рад, что отстояли. Вот только не могли бы вы призвать к ответу оглоедов из демократического… тьфу, заговариваюсь… из драматического театра. Там моя пьеса с августа лежит, причём безо всякого движения.

– Что за пьеса-то? – в трубке засмеялись. – Случаем, не про меня?

– Если есть такая насущная потребность, я напишу! – честно заявляю.

– Ладно, тогда вместо медали отправлю-ка я тебя в командировку на Урал. Года тебе на эту пьеску хватит?

– Тогда уж лучше медаль, – я представил себе качество снабжения в каком-нибудь забубённом Златоусте, и мне отчаянно захотелось поработать… но только бы в Москве.

– Медаль, так медаль, – с некоторым сожалением пробурчала трубка. – Ладно, пьесу мы другому автору поручим. Так что, будут другие пожелания?

– Не знаю, как сказать, – замялся я, с трудом подбирая нужные слова. – Мало того, что театр… Тут вот ещё… тут в журнале меня и вовсе задолбали. Мо́чи нет дольше такое отношение терпеть.

– Это как же так! – взревела трубка. – Разве можно над заслуженными демократами издеваться? Нет, погоди, мы с ними разберёмся. Ты только фамилию скажи.

– Как его… Чичиков… Чичерин… Ах, да! Перчаткин есть такой. Вежливый господин, однако редкостная сволочь! Если приглядеться, оказывается, жулик ещё тот! Да и вся их мерзкая компания… – тут я припомнил отощавший кошелёк. – Лицемеры, бездари и оголтелые мздоимцы!

– Я сам лицемерить не люблю, а другим и вовсе не советую, – не на шутку рассердилась трубка. – Ты погоди. Я сейчас Лаврентию скажу…

– Ой, вот только этого не надо! – я уже пожалел о сказанных словах. – А нельзя ли как-нибудь иначе?

– Да ты пойми, садовая голова, у нас спокон веку эдак принято. Если, к примеру, ты чем власти не угодил – или на кол, или в штрафные роты.

– Как же так? Вы же у нас вроде либерал…

– Это кто тебе такую глупость сказал? – обиделась трубка.

– Сказывали…

– Фамилии назови!

– Ну вот опять… Вы их на кол, а меня потом совесть будет мучить.

– Откуда тебе знать? Может, я их министрами назначу… – слышно было, как в трубке кто-то громко хохотал, а потом послышался знакомый бас: – Ладно, с Перчаткиным и компанией я разберусь. Ну а ты пиши, ежели что. Это если памятник себе захочешь. Только место заранее подбери, с народом согласуй, чтобы всё было по понятиям.

Как же, согласуешь с ними. Да кому я нужен? Тут в трубке звякнуло, затем женский голос сказал:

– С вас семьдесят пять долларов за международный разговор.

– Как это так? – только и смог произнести.

– Всё строго по тарифу, – разъяснила трубка.

– Да разве я не с Белым домом говорил?

– Именно так. Вам звонили из Вашингтона, округ Колумбия, Ю-Эс-Эй.

– Вот оказывается, что… – к такому повороту я оказался не готов. Впрочем, кое-что у меня в загашнике всё же оставалось: – А почему ж тогда вы требуете, чтобы я платил?

– Разговор за счёт вызываемого был заказан.

Совсем, что ли, обеднели эти штатники?

Так и не разобравшись в том, кто имел наглость так мерзко подшутить, я с предельной ясностью понял лишь одно – публикации своих сочинений мне в ближайшее время не дождаться. С тем и заснул. Хотя какой уж сон после такого издевательства?..

Только успел прилечь, как снова подняли с постели. На этот раз колотили сапогами в дверь. Вместе с сапогами пришла бумага весьма неожиданного содержания. Я бы не удивился, если бы опять из Вашингтона. Но нет, бланк с реквизитами Пресненского районного суда, при том с исходящим от семи ноль-ноль сегодняшнего дня, точнее, утра. Когда только успели? Мне бы с такой скоростью писать.

И вот, превозмогая головную боль, читаю:

Милостивый государь! Извещаем Вас, что состоялось заседание суда по Вашей жалобе на решение по вопросу публикации Вашего романа. Председательствовал М. Дутов; докладывал дело К. Перчаткин; интересы жалобщика представлял член коллегии адвокатов Ф. О. Шустер.

В ответ на Вашу жалобу докладчик обнародовал встречный иск о взыскании с Вас одной тысячи долларов за напрасно потраченное им время на чтение романа. Суд рассмотрел иск и принял решение в пользу истца, присудив Вас к уплате указанной суммы. На это решение Ф. О. Шустер принёс суду кассационную жалобу, находя, что при постановлении оного нарушены как закон, так и форма и обряды судопроизводства, поскольку документально подтверждённый хронометраж времени, затраченного г. Перчаткиным на чтение романа, к делу не приложен.

Выслушав мнение адвоката, суд постановил, что требования о возмещении ущерба со стороны г. Перчаткина не могут служить основанием для запрета на публикацию романа.

К сему прилагается проект договора с издательством на публикацию Вашего романа. Само собой разумеется, что договор вступает в силу после подписания его обеими сторонами и выплаты Вами долга г. Перчаткину. Иметь дело с недобросовестным автором наше издательство не желает.

Далее следовали подписи, гербовая печать. Был приложен и договор на двадцати пяти страницах.

Если бы не похмелье и не звенело после вчерашнего в ушах, я бы, наверное, лёг спать, догадавшись, что это снова чья-то злая шутка. Злая и при том совершенно неуместная! Но как после этого заснёшь? Только что двух придурков напоил, а тут им тысячу баксов выложи из своего кармана!

Вот прочитал договор. Господи! Да тут и вовсе неописуемый облом. По некоторым пунктам вроде бы просто отвечать – к примеру, не был, не имею, не состоял, в списках стукачей не значился… Но вот ведь требуют указать, за какую партию голосовал на выборах. Да я ни про какие выборы даже не слыхал!

За что же мне издевательство такое? Чем провинился? Перед кем? То, видишь ли, ночью с постели поднимают, а то звонки за мой счёт раздаются по утрам.

И вот, сидя на кровати, до полудня пил кефир и перечитывал полученное мной послание. Надо же было как-то разобраться. Кто такой этот Шустер? Когда я успел его нанять? И не потребует ли он гонорар за то, что защищал меня в суде от посягательств двух уродов? А как ещё их после этого назвать? В итоге понял только то, что объяснений следует искать в издательстве…

Осенний день встретил меня неприветливо и зло. Стараясь не глядеть по сторонам, я кое-как добрался по указанному в договоре адресу. Лифт не работал. Пешком поднялся на седьмой этаж. По дороге три раза думал повернуть назад, поскольку всё равно ведь облапошат, надуют, обыграют…

В дальнем углу сумрачного и бесконечного коридора, на обшарпанной двери со свежими следами от чьих-то каблуков значилось: «Бюро претензий». Стену подле двери подпирал скучающего вида мужичок. Спрашиваю:

– Вы тут будете последний?

– Если бы! Тут у меня, изволите ли видеть, список есть. Если запишетесь, будете иметь номер… две тысячи триста шестьдесят один.

– Вот те раз! – я недоумеваю. – Это когда же очередь-то подойдёт?

Мужичок, прикрыв ладошкой гнилые зубы, захихикал:

– Да как раз к тому времени, когда напишешь новый роман.

– Неужели нет никакой другой возможности?

– А это зависит…

– Сколько?

– Пять баксов.

Вот ведь обираловка, подумал я. Но вслух ничего не сказал, достал бумажник и отсчитал требуемую сумму. Тут же гаркнуло из-за двери:

– Следующий!

И я вошёл.

В маленькой комнате – письменный стол, стул и крохотный табурет для посетителей. На стене мужик то ли в рясе, то ли в армейской шинели, в полный рост. Приглядевшись повнимательнее, узнаю первопечатника Ивана Фёдорова. Под памятником, то есть под этим мужиком, красочный календарь на сентябрь-месяц. А под календарём расположилась дама крохотного роста с тусклым, давно не целованным лицом.

Первое, на что обращал внимание каждый посетитель, это была её причёска. Волосы дамы стояли торчком, как неизбежное следствие скандала, возникшего между ней и парикмахером. Судя по всему, взгляды по вопросу оформления этой головы кардинально разошлись, а потому левая её сторона окрашена была ярко-красным, правой же соответствовал ядовито-зелёный колер. Стрижка а ля «бобрик» или «полубокс» также не была своевременно закончена. Не нужно было очень уж напрягать свои мозги, чтобы догадаться – злости у дамы после всех этих перипетий с причёской хоть отбавляй, ну а повод для того, чтобы облаять посетителя, всегда найдётся.

– Что там бурчите, гражданин? – вижу, что даме невтерпёж.

– Я собственно…

– Понятно. На какой срок вам задержали выплату? – что-то пишет.

– Как это… да за что же мне платить?

– Вам, гражданин, не нужен гонорар? – вижу удивлённый взгляд сквозь стёкла роговых очков.

– Да собственно…

– Заладил… Собственно, не собственно…

– Ничего я не заладил.

– А ну-ка, прекратить скандал! – и кулачком эдак легонько по столу.

– Я не скандалю, – спокойно возразил я.

– Не на базаре, гражданин, и не в ток-шоу! Издеваться над собой я никому не дам! – вижу, что на глазах у дамы появились слёзы, а пухлые щёчки становились ярче левой половины головы, там, где ещё сохранились кое-какие остатки шевелюры…

Признаюсь, даму стало жалко. Вот так, бывает, пожалеешь приблудного кота. Однако поживёт он дома у тебя с неделю, так хоть на стенку лезь. Ну вот и тут… Жалко. Жалко, не то слово! А как подумаю, что предстоит потом… готов отказаться от мысли об опубликовании романа. Ну разве всё ж таки попробовать…

– Мадам! Если бы я мог…

– Что?!

На меня смотрят огромные, расширенные окулярами глаза. Смотрят с такой надеждой, с такой потаённою тоской, что думаешь только о том, как бы и куда от них сбежать, затеряться в переулках, спрятаться среди прохожих. Минута промедления здесь может привести к самым огорчительным последствиям. Неосторожное движение даст повод подозревать меня бог знает в чём. Потупленный взгляд вызовет волну страстей, которые сильнее самого страшного цунами… Вот так Маргарита Карловна стягивала с моих плеч пиджак.

По счастью, раздумья над вариантами ответа и неизбежными последствиями оказались очень кстати. Пауза благополучно затянулась и недостриженная дама успела образумиться, что называется, прийти в себя. Только заморгала ресницами, прогоняя слёзы и с едва заметным укором посмотрела на меня.

– Так, гражданин… Пройдёмте… – дама нетерпеливо машет рукой.

– Может, вы мне объясните?

– Я не обязана ничего вам объяснять.

– Но вот решение народного суда…

– Народный суд, гражданин, это не у нас. Мы полагаемся только на суд нашего читателя.

Я так и не понял, а читатель тут причём? Он-то откуда смог узнать про мой роман? Разве что стырил рукопись, и теперь она ходит по рукам. Страшно подумать, чем всё это закончится! Стоит только представить, что на полке в магазине… под другой фамилией… Нет, я этого не переживу!

Весь в холодном поту, еле выбрался на улицу. Стою, зажмурив глаза, и думаю: вот если бы сейчас толкнули под трамвай, я бы, наверное, даже не противился… А всё потому, что никому нет дела до меня, никто не скажет доброго слова, не подаст руки, не выделит талон на продуктовый дефицит и не оформит подписку на собрание ещё не написанных мною сочинений…

И вдруг слышу:

– Не всё так безнадёжно, как вы думаете.

Голос этот возник у меня за спиной на переходе через Садовую, когда нескончаемый поток машин обтекал меня справа, и точно такая же лавина накатывала с противоположной стороны. Казалось, что это карусель, что едут все по замкнутому кругу, словно бы желая подразнить меня, а то и довести до белого каления.

– Позвольте представиться: Сверчинский Аметист Григорьевич, – продолжил приятный баритон. – Заранее извиняюсь за вторжение, так сказать, в сферу ваших интересов. Но тут прошёл слух, что у вас большие неприятности. Как бы это помягче сказать… кое-какие проблемы с публикацией поэмы.

– Стихов с рожденья не писал, – парировал я в пустоту и сплюнул.

– Ну так ещё напишете. Что-нибудь этакое, вроде «Мёртвых душ», – уверенно возразил тот, что представился Сверчинским.

– Вам-то что с того?

– А вот, хотелось бы помочь талантливому человеку.

Тут наконец-то из-за спины появился некто с заросшим двухдневной щетиною лицом, на котором совершенно неуместно смотрелись растянутый в улыбке рот и крохотные глазки, выражавшие надежду и смирение.

– Так вы издатель, что ли? – я покосился на его потрёпанный портфель, стоптанные туфли и видавший виды пиджачок с кожаными нашлёпками, чтоб не протирался на локтях.

– Скорее, вечный посредник в деликатных делах, что-то вроде квартирного маклера или литературного, если позволите, агента, – и, заглянув в мои глаза, поспешно пояснил: – Вы не пугайтесь, я много не возьму. У нас по-божески, только вот деньги надо бы вперёд, а то, знаете ли, предстоят немалые расходы.

– Как-то всё странно это, – пробормотал я. – Такие дела не устраивают с первым встречным, да ещё прямо посреди Садового кольца.

– Да кто же вас не знает? – вскричал небритый. – Давеча скандалили в Бюро претензий?

– Это не я…

– Ну вот! А говорили, что поэты у нас тихие, забитые, – чему-то обрадовался агент. – Но если требуются рекомендации, пожалуйста… у меня этого добра навалом, – и, сунув руку в карман, вытащил пачку мятых бумажек и стал размахивать ими перед моим лицом. – Кстати, не желаете грамоту о наличии голубых кровей?

– То есть? – честно признаюсь, ничего не понял.

– Ну как же! Графское происхождение и всё такое. Вас бы устроил титул князя Синебрюхова? Или предпочитаете с приставкой фон?

Несмотря на то, что дворянство когда-то было для меня весьма болезненной проблемой, что-то мне подсказывало – не торопись! Глядя на эту потную, небритую физиономию, я понял вдруг, что меня пытаются «обуть», то есть самым натуральным образом использовать как дойную корову. Тут, наконец, загорелся нужным цветом светофор, я двинулся вперёд, однако мнимый агент не отставал.

– Слушайте! Что вы ко мне пристали? Ищите в другом месте дураков.

– Напрасно вы так. Я к вам от чистого сердца, – посредник вроде бы обиделся. – Да мог ли я поступить иначе, видя такие страдания на лице…

– Какие страдания? На каком ещё лице? Да с чего вы взяли?

– А вот пойдёмте-ка сюда, – маклер мёртвой хваткой вцепился в мой рукав и потащил к витрине ближайшего бутика. – Теперь смотрите на себя.

Я посмотрел в витрину. Оттуда на меня глянуло совершенно чужое мне, измождённое лицо с огромными мешками под глазами. Рано постаревший человек, у которого на лбу словно бы огненными буквами сверкала надпись: НЕУДАЧНИК!

– Это не я, – только и смог вымолвить.

В следующий момент за витринным стеклом появилась сердитая, если не сказать, зверского обличья рожа и стала на меня орать, весьма выразительно размахивая здоровенным кулаком. Из всего сказанного я понял только несколько матерных слов, да ещё слёзную просьбу убраться подобру-поздорову. Надо полагать, моя внешность резко контрастировала с выставленным на витрине товаром, отпугивая потенциальных покупателей. Нет уж, пугало – эта работа совсем не для меня.

Вняв просьбе взволнованного коммерсанта, я отошёл от витрины. И только тогда заметил, что исчезла и мерзкая рожа в витрине, и небритый маклер, а вместе с ним кое-какая мелочь из моего кармана и ремешок от часов. Понятно, что часы не могли существовать без ремешка, так что и они вместе с ним исчезли. Я оглянулся по сторонам и понял, что вот опять остаюсь совсем один…

XI

Хоть бы пристрелил меня, что ли, кто-нибудь. А то лежу тут на диване, вроде бы всё при мне – руки, ноги, голова. И мыслей полон воз. Только вот к чему мне эти мысли приспособить? С ними ведь куда ни сунешься – нет спроса, отвечают. Такие вот дела!

Странно ещё и то, что наступили новые времена, а я словно бы завис там где-то. Как ни крути, кругом оказываюсь виноват. Словно бы, распятый на кресте, жду помилования, отмены приговора. И как после этого не сесть снова на иглу? Кто бы подсказал, что делать-то? Вот разве что Кутанин… Жил он когда-то в Обуховом переулке, рядом с домом Киры.

И вот я снова здесь. Снова вижу хорошо знакомый городской пейзаж. Внешне здесь ничего не изменилось, разве что облетела штукатурка на домах, да нет чугунных тумб, которые ограждали тротуар. Всё то же самое, но уже без Киры.

Я подхожу к дому, где она жила. Остановился и смотрю на окна – вдруг кто-то выглянет? Вдруг промелькнёт в окне знакомое лицо?.. Но нет, ожидание напрасно, это я прекрасно понимаю. И потому, мысленно как бы поклонившись прошлому, еле переставляя ноги, ухожу.

Но вот и тот подъезд, здесь, на третьем этаже когда-то обитал Кутанин.

Можно было бы и догадаться – вместо него по тому же адресу живёт совершенно посторонний гражданин. Нет ни пенсне, ни трости с набалдашником. Словом, ничего общего с тем, кто спасал меня в декабре, за два дня до Рождества, в холодной и неприветливой Москве семнадцатого года. Да неужели не найдётся никого, кто бы помог в моём конкретном деле?

– Отчего же нет? Я полгода ходил у Михаила Павловича в учениках. До тех пор, пока он не сбежал.

– Да от кого?

– Будто не знаете? – и зло смотрит мне в глаза.

Да неужто я и здесь успел порядком начудить, вынудив к бегству знаменитого профессора? Ладно уж, одно к одному. За всё готов нести ответ. Кстати, есть и в этом мозгоправе что-то такое, отчего я чувствую к нему доверие. Снова рассказываю всё, как на духу. А он, кстати, тоже наверняка уже профессор, слушает внимательно и кивает головой. Потом вдруг посмотрел в мои глаза и на полном серьёзе заявляет:

– Жан-Батист! А какого чёрта…

– Вы это о чём?

– Да вот именно о том, на что вы жалуетесь.

– Вы про роман?

– Роман это всего лишь частность. Психоаналитик смотрит глубже, – и так пристально глянул на меня, словно бы я весь, со всеми своими потрохами, располосованный вдоль и поперёк лежу на операционном столе, а он ощупывает руками мой мозг, стараясь найти в нём причину моих нынешних страданий. Эй, да что ты делаешь!

– Вы слышите меня, Жан-Батист?

Ну до чего же я тупой! Только тут понял, что он меня успел загипнотизировать, и я теперь самый что ни на есть натуральнейший француз, Жан-Батист Мольер, со всем прочим, что к этому драматургу прилагается. Ну что ж, я бы и сам не прочь хоть ненадолго ощутить себя, скажем, на приёме у Людовика, однако ни одной подходящей мысли в сознании не возникает и только настойчиво напрашивается единственно возникшее из памяти «Уи!». Так и сказал.

– Уи, моншер.

Такой ответ явно не понравился профессору.

– Так как же, дорогой мой, вы с Армандой оплошали?

– Откуда ж было знать? – само собой вырвалось у меня, то есть, конечно, у Мольера.

Да что тут говорить, не повезло – запал на девчонку, а та оказалась его дочерью.

– Что ж, случаются промашки и у классиков. Разборчивее надо быть при выборе интимных связей.

– Я исправлюсь…

– Так ведь поздно уже.

Руки-ноги у меня похолодели.

– Что, и никакой возможности избежать летального исхода?

– Как вам сказать… Безнадёжных ситуаций не бывает. Даже если голова лежит на плахе, остаётся надежда на появление гонца с помилованием, подписанным рукою короля.

Ну вот опять, словно бы читает мои мысли. И всё же мне не верится…

– Так неужели же я там?..

– До этого дело не дошло. Однако всякое может быть, если не возьмёте себя в руки, если не исправитесь.

– Я стараюсь…

– Плохо, видимо, стараетесь.

На что он намекает?

– Но вы должны понять. Мне трудно превозмочь себя.

– А и не надо ничего превозмогать. Однако никому ещё не вредило воздержание.

– Сомневаюсь, – я бы тут поконкретнее сказал, но тема-то уж больно скользкая.

– Я же не заставляю вас забыть об этом навсегда. Однако, дорогой мой, надо же знать меру! Ну что это такое, приехали в Москву и первым делом устраиваетесь вышибалой в бордель?

Так я Мольер всё ещё? Или снова в новом времени?

– Я не в борделе. Я в музей…

– Да ладно! Будто не знаете, чем занимается управдом в доме на Садовой?

– Чем же?

– Девками торгует!

– Я и не подозревал. Честно вам говорю…

– Ой ли?

Как оправдаться?

– Это чистая случайность, – отвечаю.

– Не стыдно врать-то?

Да уж, наивная мечта – обмануть гипнотизёра.

– Профессор! Вы поймите, нужен стимул к творчеству.

– Так что, вам одного успеха мало?

– Зачем мне ваш успех, если я не сумею им воспользоваться?

– Вот вы и проговорились! – нагло улыбается.

– Разве? А вы… зачем вы пытаетесь мне помочь? Что толку вам с этих гонораров?

– Вы наши профессии даже не пытайтесь сравнить. Я помогаю людям, а вы думаете только о себе, о женщинах, об обжорстве и прочих удовольствиях.

Какие уж тут удовольствия, когда ночей не спишь, разрабатывая тему. И потом… Нет, этот явно не Кутанин! Тот понял бы меня наверняка. А этому пытаюсь возразить:

– Да что вы такое говорите! Кроме трудов по психологии других книжек не читали? Хотя бы раз выбрались в кино или в театр? Да прочитав роман или сходив на спектакль, человек получает такой нравственный заряд, который со всеми вашими микстурами и порошками даже не сравнится!..

Ну вот, я уже почти кричу, а этот сложил руки на груди и улыбается.

– Итак, любезный, я очень, очень рад. Рад, что мы с вами сообща пришли к такому выводу. Есть ради чего бороться, есть! И тут уж никак нельзя отступать ни перед Перчаткиным, ни перед Дутовым. Я прав или не прав?

Я снова узнаю его – ну прямо вылитый Кутанин!

– Так что же посоветуете? – я готов принять любой совет.

– Да что тут долго говорить. Стиснуть зубы и идти до победного конца. Быть может, лгать, юлить и изворачиваться, но непременно добиваться своего. А уж читатель разберётся, стоило ли…

– Так всё же, я здоров?

– Да здоровее не бывает!

В этом состоянии внушенного мне оптимизма я покинул дом, чтобы снова сесть за стол. Я знал, как нужно переделать мой роман. Вот напишу шедевр, тогда уж не отвертятся!

XII

Только взялся переписывать роман, как вспомнил – пьеса! Как можно было про неё забыть? Уже больше месяца, как передал в театр, пора бы глянуть, нет ли там у них каких-то результатов.

Главреж не возражал – назначил день, когда можно прийти на репетицию. Да мне тут рядом – от Большой Садовой до переулка у Тверской ходу всего-то несколько минут пешком.

В назначенный день и час пришёл, и вот стою перед театром. Старинное здание в этаком псевдославянском стиле, красочные афиши. А вот и фотографии актёров – это я уже в фойе. В общем, театр как театр. Если не везёт пока с романом, так хоть бы с пьесой что-то получилось. Эх, только бы поставили!

Пьесу эту я написал всего за несколько дней в последних числах августа. О чём? Да обо всём, что тогда увидел, что почувствовал. И про демагога в солдатских сапогах, и про горлопана Митю. По-моему, совсем неплохо получилось.

У входа в зал меня встретила завлит, та самая растрёпанная дама, из литературного салона. На писателя наверняка не тянет, видимо, подвизается на ниве театральной критики. Должен признаться, она вблизи мне совсем не показалась, ничего особенного.

– Здрасьте! – говорит. – А мы тут немного припозднились. Сейчас закончится прогон «Горя от ума», а там настанет черёд и для вашей пьески.

Про «пьеску» – это мне понятно. Тут «Горе» – не то, что у меня. Куда заезжему автору до Грибоедова! Тем более, что до сих пор очень актуальна эта пьеса, как ни странно. Наверное, кто-то скажет, мол, совсем не так. Да, честно говоря, я и сам был поражён, когда, сидя как-то ночью за столом, вдруг представил события этой знаменитой пьесы в совершенно необычном ракурсе. Участники ГКЧП – ведь это же званые гости там, на балу у Фамусовых. Конечно, и слова, и мысли не совсем такие, но то же убогое мышление, желание подмять всё под себя, не допуская возражений. Впрочем, не лучше них и те, кто, нацепив бронежилеты, пил водку, сидя в бетонированном подвале, дрожал от страха и мечтал о том, как бы не прогадать! Не прогадать, если власть свалится им в руки.

А вот и зал. Партер, галёрка, бельэтаж… Увы! Это я к тому, что мне не повезло – застал только финал спектакля, там, где скандал и обличительная речь Чацкого. Про речь мне завлит любезно подсказала. И вот смотрю во все глаза. Ведь интересно же, как всё у них получится. Стихи стихами, но здесь исключительно глубокий смысл. Гляжу и что же вижу?

Из-за кулис выбегает некто в разодранной одежде, полуголый, в лучах прожекторов сверкает обнажённый зад. Ну а за ним – толпа преследователей. Эти смотрятся вполне пристойно, я бы сказал, экипированы по последней европейской моде. Кто-то в кринолинах, на ком-то галстук бабочкой или мундир. Словом, весьма почтенная, привилегированная публика. Только не пойму, чем тот бедняга этим помешал…

Но вдруг преследуемый на бегу споткнулся. Упал… Вот незадача, видимо, ушибся. А остальные подбегают и начинают бить его, дубасить ногами, кулаками. О, Господи! Да ведь совсем забьют!

И тут, прерываемый воплями ужаса и боли, раздаётся монолог бедняги Чацкого:

– Все гонят! Все клянут! Мучителей толпа…

И снова крики, стоны. На сцене суета… По счастью, вырвался, однако кровь, видимо, залила глаза, а потому напрочь потерял ориентацию в пространстве, просто не разглядел, куда бежать. И что это ему взбрело такое в голову? Эй, Чацкий, ты зачем полез на гимнастическую стенку?

Но лезет, лезет… До чего ж упорный! Мне бы так…

– Безумным вы меня прославили всем хором… – это он орёт.

Да полноте! Да кто бы сомневался! Да в здравом уме разве можно такое вытворять?

Но вот останавливается, и на́ тебе – изображает некое подобие креста. Я что-то с ходу не врубаюсь – зачем и для чего? Что это у него – нервный тик или насущная потребность? И так по нескольку раз – на метр поднимется, и снова изображает крест, и снова он ползёт по стенке. Но вот добрался до самой верхотуры – да выше просто некуда! – вытер пот со лба и как завопит: «Вон из Москвы!» Кажется, кричал ещё что-то про карету…

Под вой сирены опускают занавес. Несколько секунд – гробовая тишина… Затем овации приглашённой публики. Судя по всему, все в исключительном восторге. Целуют постановщика. Актёрам, как положено, цветы. Да если мне так, я бы тоже… Только язык не поворачивается сказать, что буду рад.

Но вот уже и зрители потихоньку разошлись, а я по-прежнему сижу, недоумеваю, пытаюсь воедино собрать разбежавшиеся мысли, однако не могу. Ну просто никак не получается, ей богу! А думать заставляю себя о том, куда попал, зачем сюда меня закинула судьба, и что здесь из моей пьесы могут сделать, если так обошлись даже с весьма известным автором. Страшно – не то слово!

Тут он и подошёл ко мне. Вероятно, плохо информированный зритель, встретив такого вот в фойе, мог бы подумать всякое, да попросту всё, что угодно – сантехник, заплутавший в поисках протекающей трубы, рабочий сцены, отлынивающий от своих обязанностей, или комбайнёр из сельского района, за трудовые успехи премированный билетом на спектакль. Ну разве что – и это в самом крайнем случае – артист, которому по роли положено подавать рассол страдающему от похмелья барину в последнем акте драмы из дворянской жизни. В нём всё было логично и взаимосвязано – потухший взгляд, уж очень мелкие черты лица, волна тревоги и растерянности, время от времени пробегающая от уха и до уха. Да что там говорить – природа на нём явно отдыхала. Единственное, что не подлежит сомнению – редкостное усердие во всех делах, во всех произносимых им словах, словно бы с пелёнок тщится доказать, что абсолютно всё ему по силам. Это и был главный режиссёр Евстафий Никодимович, краса и гордость этого театра.

И вот, глядя на него, я еле шевелю непослушными губами и спрашиваю, указывая на гимнастическую стенку:

– Это тут при чём?

Главреж удивлённо, с некоторой долей сочувствия смотрит на меня. Пожалуй, даже огорчён тем, что я не разобрался в мизансцене. И говорит:

– Если вам не понятно изображение креста, то его роль та же, что и у распятия…

Я снова за своё:

– Так при чём тут это?

– Видите ли, – терпеливо разъясняет режиссёр, – у Чацкого точно такие же проблемы, как у Иисуса Христа. Вы не находите?

– Не думаю… – я понемногу прихожу в себя.

– Ну как же! Иисус, как выясняется, был много умнее окружающих людей, и в том его беда!

– Я вовсе не уверен, что умнее. Да и ваш Чацкий попросту дурак, если ничего лучшего не смог придумать, кроме как карабкаться на стену…

Ох, лучше бы молчал! А потому что главреж весь покраснел, как рак, ощерил пасть и, более не в состоянии сдерживать себя, взбирается на авансцену, расталкивает актёрок и актёров, и начинает на меня орать:

– Да что вы такое говорите?! Да можно ли руку на святое поднимать?! – и всё примерно в том же духе, то есть по принципу: «как ты, поганый смерд, посмел!»

Я сразу и не понял, отчего вот так. То ли за Иисуса он обиделся, то ли за беднягу Чацкого, которому тут и без меня досталось? Скорее всего, осерчал именно за то, что я и впрямь руку поднял на самое святое – ведь всё это, как родимое дитя, плод неимоверного напряжения и усилий. Вот тужился он, тужился, и родился… спектакль. А мне-то что с того? Да пусть хоть целый полк гусар родит – мне всё равно по барабану!

Вообще-то, спорить с дилетантами не велика наука. Другое дело, если у дилетанта проблемы с головой – тут дискутировать выйдет самому себе дороже, да просто без толку! Однако из уважения к актёрам, и прежде всего к исполнительнице роли Софьи, я счёл возможным что-то объяснить. Причём тут Софья? Так даже Грибоедов признавал, что очень хороша собою.

Я встал. Встал, если не в позицию, предназначенную для атаки, то, по крайней мере, так встал, чтобы всех видеть и чтобы все видели меня. Особенно та, светленькая.

– Евстафий Никодимыч! А также господа актрисы и актёры! Я вовсе не хотел обидеть ни вас, ни вас, ни вас, ни, тем более, Христа, – я раздавал поклоны, надеясь таким образом как-то умерить их пыл, как-то подготовить, поскольку собирался сказать некие слова, для понимания которых требуется известное напряжение умственных способностей. – Тут дело вот в чём. Сказать «все люди добрые», это я цитирую Христа… сказать это – вовсе не свидетельство огромного ума. И вот почему. Основа нашей с вами жизни – это следование инстинктам. Вы все, наверное, их знаете – инстинкт самосохранения, инстинкт продолжения рода… Так вот один инстинкт может привести к предательству ради того, чтобы спасти себя. Другой предполагает алчность как средство достижения благополучия семьи и продолжения собственного рода. Печально, но это неоспоримый факт!

– Нет, только послушайте! – кричит главреж. – Он отвергает истину, что человек был совершенен изначально. Да можно ли ставить под сомнение каноны христианства?

– Речь не о сомнениях, а об инстинктах?

– Да нет никаких инстинктов! Человек с рождения чист и непорочен, а изменяется под влиянием окружающего зла…

– Зло, это что же, заразная болезнь? Так объясните, как передаётся. При чихе или половым путём? – все эти доморощенные мэтры уважения у меня не вызывают.

– Нет, погодите. Да об этом же писали… – главреж на минуту замолкает, морщит лоб, закатывает глаза. – Вот! Вспомнил! Итак, Га-Ноцри заявляет: «С тех пор, как добрые люди изуродовали Крысобоя, он стал жесток…» Всё именно так, то есть изначально Крысобой был добр, а что же вы такое утверждаете?

Да мне ли не знать, что на самом деле там написано!

– Послушайте, Евстафий! Я вижу, вы не поняли, – стараюсь подобрать слова, чтобы не возбудить слишком уж чувствительную публику. – Фигуру этого Га-Ноцри автор описал, как бы это вам сказать, с некоторым подтекстом, что ли. Ну может ли нормальный человек настаивать на том, что говорить правду приятно и легко? Вот он попробовал и оказался прибит к деревянному кресту гвоздями. И между прочим, если верить ему, добрые люди это сделали.

– Так что, все люди изначально злые? Так оно, по-вашему?

Вижу, что в глазах главрежа появился нехороший блеск, сжались кулаки, шея напряглась, уже приготовился к атаке. Да и у актёров лица стали злыми. Эй, так может дойти и до греха. Мне только этого и не хватало! Даже та, что Софья, с негодованием воззрилась на меня. Да я же не знал, что все они крещёные!

Что-то здесь зябко стало, но всё же отвечаю:

– Я вот что имел в виду. Человек рождается с надеждой, что все люди добрые. А станет он по жизни добрым или злым, уж это как у кого получится. Всё потому что, наряду с инстинктами, есть в человеке ещё нечто, называемое нравственным началом. Оно и удерживает нас от дурных поступков. Иногда даже в ущерб самому себе. Но вот бывает, что начало это недоразвито, не имеет нужной силы и потому, как ни прискорбно, ничего не получается.

Вижу, как глаза Софьи подобрели. Я даже подумал, не пригласить ли мне её потом… Однако этот главреж меня достал – никак не унимается. Да кто мог знать, что вместо репетиции попаду на философский спор?

– А как же заповеди Христа: не лги, на укради… Это тоже глупости?

Ну что мне с ним поделать? Снова разъясняю:

– Тут всё довольно просто. Вот предположим, я лгу, даже клевещу то ли на Христа, то ли на какого-то святого. Вы сможете заставить меня говорить правду, перестать лгать? И как? С помощью молитв, проповедей, увещеваний?

– Нет, ну можно ведь найти какой-то способ. Скажем, призвать на помощь логику, представить факты, свидетельские показания…

– А если у меня свой в этом деле корыстный интерес, и потому начхать на вашу логику? Что будете делать?

Я с видом победителя смотрю на них, прежде всего, на Софью, и, думая о предстоящем с ней свидании, забываю о том, что правда – это как лекарство. В чрезмерных дозах – самый настоящий яд! И продолжаю:

– Увы, господа, Добро беззащитно и беспомощно. Зло правит нашим миром, а вовсе не Добро. Вся штука в том, что если Добро обзаведётся силой, оно станет для кого-то Злом. И в то же время Зло, если посчитает нужным, может сотворить добро. Иначе и впрямь в мире одна злость останется…

Что тут началось!

– Чур меня! Чур! – заорал главреж. – Вы только гляньте, православные, антихрист к нам пожаловал!

– Вы сатанист!

– Посланец дьявола!

– Коварный соблазнитель! – прокричала та, что Софья.

Ну, это уже слишком! Сначала чуть не записали в коммунисты, а вот тут…

– Да всё не так! – снова пытаюсь объяснить. – И не посланец я, и не сатанист какой-то вовсе. А что до дьявола – нечего его бояться. Он соблазняет только самых слабых. Это всего лишь искусственный отбор. Вот так примерно режиссёр подбирает актёров и актрис для роли. Вы же должны признать, что это чисто дьявольское искушение. Ну так и хочется актёрку затащить к себе в постель. Да вот Евстафий Никодимыч сам подтвердит. Разве я не прав?

Прав или не прав – осталось неизвестно. А потому что ожидал меня совершенно непредсказуемый финал. Это как в карточной игре – везёт, везёт, а потом как обухом…

– Ату его! – прорычал главреж и спрыгнул с авансцены в партер…

Да, как ни прискорбно это признавать, но всё же жаль, что логика в таких обстоятельствах бессильна. Впрочем, это я уже сказал. К тому же заповедь «не убий», как выясняется, глупа. Тут Чацкого чуть не убили, а уж меня-то…

Как я добрался до служебного выхода, даже не припомню. В памяти остался лишь дружный хор возмущённых голосов, мелькание кулаков над головой, да ещё та, светленькая – Софья…

И всё же, прав я или же не прав? То, что расторгнул с театром договор – тут никаких сомнений. Ну а в остальном? Зачем стал обвинять в недомыслии блаженного Га-Ноцри? Зачем попытался отобрать надежду у людей, которым и без того непросто в этой жизни? Конечно, есть случаи, когда правда – это яд. Тем более, если трудно доказать, правда ли на самом деле, а вовсе не очередной, привычный всем обман. Так что же делать? Приспособиться? Говорить то, что от тебя хотят услышать? Как бы не так! Нет, это совсем не для меня.

И вот ещё – куда всё подевалось? Во что превратился тот театр, который я боготворил когда-то, в благословенные, канувшие в лету времена? Цирк, балаган? Или услада для эстетов? Вот так бездарный неудачник, мечтающий прославиться, может раздеться догола и пробежаться по Тверской. Внимание публики будет обеспечено…

Но что поделаешь, если и конформизм, и скандальная известность – совсем не то, чего бы я желал?

XIII

Он пришел ко мне через неделю, поздно вечером, когда я молча сидел за столом, положив голову на руки, и разглядывал замысловатые узоры на обоях. В этом сплетении линий мне виделись почему-то не виньетки и розанчики, а нечто непереносимое, кошмарное, словом, всё то, что со мной за эти дни произошло. Вот рожа Дутова выглядывает из-за угла, вот гадко улыбается Перчаткин, вот нецелованная дама из Бюро претензий… А что, может, стоило её поцеловать?

Самое ужасное было в том, что писать не было ни малейших сил. Ну просто ни миллиграмма вдохновения! Видимо, напрасно профессор так старался. Я стал перечитывать уже написанное, однако застрял в середине первой же строки. Вот так поднимаешься по лестнице с разбитыми ступенями и спотыкаешься на каждом шагу, рискуя сорваться вниз и покорёжить голову. Да неужели мог такое написать? Это просто ужас!

Наверняка, у меня поднялась температура, но отвращение вызывала даже мысль о том, что вот придётся обращаться к докторам. Что сам когда-то был врачом, хотелось бы забыть, а вместе с тем про всё, что со мной случилось.

Тут и возник тот самый маклер, на этот раз гладко выбритый, в приличном костюме, и сказал:

– Всем плохо. У меня с деньгами тоже туговато. А выход тут один. Пьесу нужно написать, причём совсем не то, что вы театру предлагали, а что-нибудь лёгкое для восприятия, незамысловатое. И непременно с либеральным уклоном! Вот продадим её, а там и заживём, – маклер уселся на диван и сладко потянулся.

Я тупо посмотрел на него:

– Я не могу ничего написать ни либерального, ни антилиберального, тем более ещё с уклоном. И жизни этой я совсем не понимаю и даже не знаю, что такое либерал. Я от рождения монархист. Я вообще устал, и, даже кажется, что у меня нет никаких способностей к литературе.

Маклер замахал руками:

– Да не берите в голову! Всё это пустяки. Это от душевного расстройства, – и пояснил: – А либералов я знаю как облупленных. Так что давайте-ка комедию писать. Я вам партийные лозунги, сплетни, подробности интимной жизни и прочий компромат, а вы сотворите из этого нечто сногсшибательное. Знаю, вы сумеете! – и поспешил добавить: – Само собой, деньги поделим пополам.

– Но вы поймите… – я попытался возразить.

– Вот и вы меня, любезный мой, поймите, – не сдавался маклер. – Одним талантом теперь не проживёшь. Что талант? Разве это ходовой товар? Чтобы сварить, к примеру, сборную селянку или грузинское харчо, нужен готовый суповой набор. Это только в детских сказках так бывает, что суп можно сварить из топора.

Причём же здесь топор? Да и сравнение литературы с кулинарными изысками мне совсем не улыбалось. Так и сказал.

– Странно! – маклер с виду изумлён. – Первый раз вижу литератора, который чурается метафор. Я где-то прочитал, что есть даже такой метаметаморфизм – вот каких высот достигло человечество! А вы погрязли тут в нештопанных носках, грязных полотенцах и запахе бычков в томатном соусе, – и он брезгливо посмотрел вокруг. – Да, с бытом у вас явно непорядок!

– Быт-то тут при чём?

– Так ведь, родной мой, с быта всё и начинается. Шикарная квартира на пятом этаже. Гостиная, рабочий кабинет, библиотека, спальня в розовых обоях – да без всего этого творчество просто невозможно!

– Вам-то откуда знать? – в принципе, я против таких удобств не имел ни малейших возражений.

Маклер перестал умничать и с виду поскучнел.

– Думаете, я всю жизнь обхаживал таких, как вы, рассчитывая на подачки? Нет, милый мой, были иные времена. Я тогда печатался под другой фамилией – вам она, должно быть, не известна. Была слава, были тиражи… А потом всё рухнуло.

– Это как?

Маклер поглядел на меня, раздумывая – стоит ли говорить? Надо полагать, дело того стоило, и вот я слышу:

– Да что уж тут… Ясно же, что засосала среда. Что ни вечер – посиделки то в «Доме актёра», то в Домжуре, то в «Национале». Дамы очаровательные, всё больше из актрис – скольким я цветы дарил, скольких целовал, скольких поутру выпроваживал из своей квартиры! Кстати, знаете – там, на Кудринской, есть угловой дом. Пять комнат, ванная, выложенная заграничным кафелем, кабинет, отделанный дубовым шпоном, люстры, сделанные на заказ…

– И что?

– А ничего. Всё было, но теперь и след простыл.

– Пропили?

– Да если бы… – грустно усмехнулся маклер. – Как-то прихожу в Союз писателей, а там объявление в вестибюле, на стене: слушается персональное дело. И ниже написана моя фамилия. Думаю, вот те раз, кому это я не угодил? Кому, то есть, перешёл дорогу? И вот что выяснилось, – маклер вынул из кармана портсигар и закурил. – Дело в том, что незадолго до этого я имел несчастье закадрить дочку одного влиятельного… Впрочем, ни фамилии, ни должности не будут называть, не в этом суть. Дочка довольно смазливая была, однако интерес мой был в другом. Хоть я и достиг кое-каких успехов, но хотелось большего. Ну, сам понимаешь – ордена и звания, творческие командировки за рубеж. И вот как-то лежим в постели, а она и говорит: «Слушай, котик! А давай мы из тебя министра сделаем». Я отвечаю: «Делать больше нечего? Да мне и так хорошо». «Но согласись, приятно быть женой государственного деятеля. Хоть и не первая леди, но есть всё же кое-какой плезир». «Какой плезир, если мы даже не помолвлены?» «Да я к тому и говорю. Конечно, можно выйти замуж за писателя, но как-то, знаешь, боязно». «Это почему?» «А потому что талант – штука хрупкая, уж очень ненадёжная. Сегодня есть, а завтра смотришь – нет его». «Так не бывает, – говорю. – Бабьи выдумки всё это. Да я ещё такого напишу!..» А она в ответ: «Ты целый год уже ничего не пишешь». «Откуда ты взяла?» «Я про тебя всё знаю: с кем спал, кому и на кого подписывал доносы, кто на тебя бездарного ишачил, как какой-то негр…» «Да не было этого! Брешут всё завистники!» «Ну, в общем, так: либо ты даёшь согласие, либо завтра же…».

Маклер перевёл дух и продолжал:

– В итоге, что делать, согласился. Не враг же я себе! Для начала дали пост заместителя министра. Мне поручили курировать телевидение. Дело шло к нашей свадьбе, и вдруг… Как-то утром включаю радио и что же слышу? Мой будущий тесть оказался причастен к внутрипартийной группировке, замыслившей тихий переворот, там, на вершине власти. И началось! Связь моя с этой семьёй была прекрасно всем известна. А потому, когда деятеля этого сослали третьим секретарём горкома куда-то на восток, завистники словно бы с цепи сорвались. Пришили мне искажения в биографии, попёрли из партии, как чуждый элемент. Да за потерю бдительности добавили – я ведь тогда много с иностранцами общался. Так бы и сгинул в лагерях, если бы не перестройка.

Маклер закончил свой рассказ, а мне стало жалко этого неудачливого человека. Жулик – не жулик, а ведь столько всего он перенёс. Подумалось: вот даже этот пострадал из-за любви.

– Да уж, досталось вам, – говорю.

– Не то слово, – согласился маклер. – Столько вытерпеть, так вознестись, а потом упасть – это не каждому дано. Рад, что понимаете. И потому особенно грустно мне от вас такое слышать?

– Вы о чём? – недоумеваю.

– Да вот о том, что нет в вас сострадания к человеку, – вижу, он готов уже пустить слезу. – Ну почему? Почему написать пьесу не хотите?

Жалко мне его. Не то слово – очень жалко! Однако вынужден ответить:

– Вы меня простите, Аметист Григорич! Я вам сочувствую, но вы обратились не по адресу. Да, я могу писать. Но лишь о том, что хорошо знаю, что сам выстрадал, чем мучился, что пережил когда-то…

Тут что-то непонятное случилось с этим маклером – он стал преображаться буквально на глазах. Куда подевалась скорбное выражение лица, отчего в глазах появилась злость, которая бывает только у охотника перед тем, как нужно сделать выстрел?

– Ну, вы и скажете! – усмехнулся маклер и продолжал, уже не глядя на меня. – Можно подумать, только он такой белый и пушистый. А на поверку? А на поверку не может обходиться без заимствований. Да ваш роман – наполовину откровенный плагиат.

– Это клевета! – я выскочил из-за стола, намереваясь вышвырнуть негодяя за порог. – Как вы посмели! Я в суд подам! Потребую компенсации морального ущерба…

Маклер рассмеялся.

– Судя по всему, наш будущий классик не знает, с кем имеет дело, – затем сразу посерьёзнел и заговорил так, будто обращался не ко мне, а к присяжным заседателям, исполняя роль обвинителя в суде: – Гражданин не помнит, что за квартиру задолжал, что вот уже три месяца живёт здесь без регистрации и без прописки. И что уж вовсе возмутительно, пользуется гостеприимством столицы нашей родины, Москвы, даже не имея российского гражданства. Это как вам?

А я молчал, попросту не зная, что сказать, и холодея в ожидании того, что ещё он скажет. Он и сказал, уже обращаясь не к присяжным, а ко мне:

– Так вы подумайте, а я ещё зайду. Завтра. Непременно. Вместе с понятыми.

И тут же исчез, как будто ничего и не было. Только визитная карточка белела на столе. Я прочитал:

«Шустер Франц Отто, присяжный поверенный и мировой посредник.»

Первое, что приходит в голову: таких чинов и званий просто нет. То есть когда-то были, а теперь из обращения изъяты. А коли так, значит и Шустер этот явно фигура нереальная! Но как же нереальная, когда вот здесь, на диване, только что сидел? И тут я вспомнил… Ф. О. Шустер… тот, что защищал меня якобы в суде – так это он? Вот ведь пройдоха! Да нет, скорее, опытный профессионал. Сначала втёрся в доверие, представившись Сверчинским, ну а теперь подлинную свою сущность обнародовал.

Господи! Что делать? Шустеры, Сверчинские… Ведь обложили же со всех сторон!

XIV

А вот можно ли, сидя за стойкой бара в Палашевском переулке, представить себя в «Клозери де Лила» на бульваре Монпарнас? Вот вижу арку, а за ней многолюдную Тверскую… Да нет, конечно, это же Москва, а не Париж. Смущают разве что каштаны над головой, да ещё этот уголок западной цивилизации с вполне приличным кофе с коньяком. Да вот ещё иномарки, проезжающие мимо. Впрочем, кто-то, может быть, припомнит, что это злачное заведение устроили на том самом месте, где стоял когда-то храм. Как просто! Что называется, от молитвы до похмелья…

И всё же… Неужели я так немощен, что способен лишь на то, чтобы, сидя в баре, смолить сигарету за сигаретой и грезить о прекрасном? Так и хочется самому себе сказать: «Эй, неудачник! Бросил бы ты это занятие, разве не видишь, что оно тебе совсем не по плечу? Тут вон вокруг тебя киты и щуки плавают, а ты всего лишь маленький карасик, мелюзга. Проглотят тебя и не подавятся! Это если захотят».

Всё верно. Но ведь не сам же я сюда попал. Значит, судьбе было угодно! Значит, это смещение времени случилось неспроста! А коли так, сохраняется надежда, что всё когда-нибудь исправится. Главное, не опускать руки, ни в коем случае не поворачивать назад. Да, я ещё им покажу!

И тут я вспомнил про визитную карточку, которую сунул мне в руки приват-доцент там, в августе, у Белого дома. Да где ж она? Я покопался по карманам и нашёл. Всё чин по чину – место работы, должность, номер телефона. А что если позвонить?

Можете не верить, но Илья Борисович обрадовался:

– Ну как же, как же! Всё прекрасно помню. Помню, как мы стояли под дождём… Эх, было время! Я бы сказал, время надежд и ожиданий. А вот теперь… – голос его заметно погрустнел, а затем и вовсе стал злым и неприветливым: – Кстати, как же это вы, батенька, бросили отечество в трудный час на произвол судьбы?

– Я не бросал, – опешил я.

– Не станете же отрицать, что с передовой сбежали.

– Да нет же, не сбежал. Я только в аптеку отлучился за перевязочным материалом, за лекарствами, – судорожно пытаясь найти приемлемый ответ, я продолжал врать как сивый мерин. – Мало ли что, а вдруг пришлось бы кому-то ногу отрезать?

– А потом? – тот всё не унимался.

– Ну а потом просто заплутал, я ведь приезжий, из Саратова. В итоге оказался на Манежной площади, а там меня опять мобилизовали.

– Ну что ж, тогда другое дело, – голос в трубке заметно подобрел. – К счастью для вас, да и для нас, конечно, штурма так и не было.

– Да я всегда готов, ежели что… Могу и повязку наложить и свечи прописать от геморроя.

– Ну, так и быть. Кто старое помянет… – доцент явно избегал говорить на медицинские темы. – А вы, собственно, звоните-то зачем?

– Просто вспомнил о былом. В душе, знаете ли, так забередило. Думаю, а как там Илья Борисович?

– Приятно слышать. Да, да, приятно. Вот ведь и я о вас недавно вспоминал.

– Это ещё в связи с чем? – я навострил уши.

– Да тут, знаете ли, решили партию создать. Надоело вечно быть на побегушках. То защищай им Белый дом, то дай совет, как провести приватизацию. А если до распределения должностей доходит, так всё мимо нас.

– Я тоже убедился, что не осталось никакого уважения к защитникам.

– Вот, вот! Вы совершенно правильно на сей раз мыслите. Чувствуется, что в столице уже немного оклимались, разобрались тут, что к чему, – голос в трубке замолчал, и вдруг что-то грохнуло, словно бы мне дали в ухо, а затем трубка прокричала: – Но вы не сомневайтесь, мы ещё себя покажем!

Вот ведь странно! Мы мыслили, словно бы в унисон. Да, мы покажем, мы ещё покажем… Только как же ему дать понять, что вот и я хочу? По счастью Илья Борисович сам пошёл навстречу.

– Так что, как вас… да, Михаил Афанасьевич… А что если вам присоединиться к нам? Как такая перспектива?

– Да что ж… я с радостью, я готов.

– Ну вот и ладненько. Вы адрес продиктуйте, а я вышлю пригласительный билет. На днях состоится учредительный съезд. Надо признать, вы позвонили очень вовремя.

Ну, что касается времени, не знаю… Главное, чтобы занять подобающее место. На министерскую должность я, само собой, не претендую, а вот чтобы печатали без проволочек, это бы оказалось в самый раз.

Вот так я оказался на партийном съезде…

Некто в канареечного цвета пиджаке, мешковатых брюках и поношенных сандалиях на босу ногу неторопливо вышел из-за кулис на сцену. Если попытаться точнее описать, это был не по возрасту упитанный, при том несколько вертлявый молодой человек с необычайно кудрявой головой. Но дело было даже не в голове, и не в комплекции, и не в походке. Сразу обращала на себя внимание его уверенность в себе, в незыблемости собственного превосходства. Об этом красноречиво говорили глаза, взгляд ироничный и отчасти злой, которым он готов был сначала уничтожить собеседника, затем потоптаться на его могиле, произнести заупокойную молитву для порядка, и только уже потом с сознанием выполненного долга отправиться домой. В этом я убедился ещё тогда, в августе, в пасмурный дождливый день у Белого дома на берегу Москвы-реки. Да, это был тот самый Митя, которому так не понравились мои кальсоны. Кстати, я их не ношу с тех пор.

Выйдя на авансцену, Митя огляделся по сторонам, зевнул, затем высморкался в скомканный клетчатый платок и только тогда обратился к публике:

– Итак, граждане, если нет возражений, мы начнём, – при этом глаза его упёрлись в первый ряд партера, а лицо выражало скорее вежливый вопрос, чем утверждение. Но вот он радостно кивнул и вслед за тем не торопясь продолжил:

– Так вот, я и говорю. Есть мнение, что можно обойтись без всех этих привычных атрибутов бюрократии и партгосноменклатуры. Что имеется в виду? Столы, покрытые сукном, фанерная трибуна, портрет вождя где-то там, на заднике, – не оборачиваясь, он ткнул пальцем в огромный занавес, маячивший за его спиной. – Не надо нам ни этих графинов с кипячёной водой, ни опостылевших выборов президиума, ни мордобоя при обсуждении повестки дня. Оставим это убогим оппонентам. Нам же давно пора перейти к реальной демократии.

– Браво! Бис! – послышалось с галёрки.

– Благодарю. Благодарю, – ведущий собрание раскланялся. – Маэстро, партийный гимн!

Все встали. Раздался нестройный хор голосов, по счастью заглушаемый звуками из оркестровой ямы… Пока присутствующие разевали рты, я всё смотрел по сторонам, пытаясь разглядеть кого-нибудь из тех, кто в августе, под моросящим дождём, готовый ко всему стоял у Белого дома. Но то ли, распевая гимн, человек так преображается, что начисто теряет привычные черты, то ли тех, с баррикады, попросту здесь не было. Вот только голова приват-доцента с зияющей проплешиной посреди затылка маячила впереди, прямо перед сценой…

Когда в последний раз звякнули медные тарелки и что-то невнятное пропел басовитый геликон, публика стала вновь рассаживаться. Митя дождался, когда зал успокоился, а вслед за этим объявил:

– Следующим номером нашей программы… Господи! Да что я говорю! – Митя очень уж картинно, по-бабьи всплеснул руками, словно оправдываясь, и продолжал: – Мы ведь уже договорились. Не будет ни апрельских тезисов, ни программы партии. Зачем нам эта головная боль? – и сделал приглашающий взмах рукой, слегка наклонившись в сторону партера: – Илья Борисыч, окажите милость! Убедительно прошу!

Все снова встали. Зал взорвался овацией. Это продолжалось несколько минут. Илья Борисович тем временем поднялся по ступеням и вот теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу, на сцене. Видимо, сознание неизбежности подобного проявления всеобщего восторга не вызывало у него положительных эмоций. Слиться с массой, лобызаться с кем попало, быть ослюнявленным с головы до ног – такая перспектива его не увлекала. Самое главное – сохранять дистанцию. Надо дать понять, кто он и кто они. Впрочем, для демонстрации единства и сплочения можно было изредка и отступить от такого правила – вот, скажем, в августе, на берегу Москвы-реки…

Овации, как по команде, стихли. Публика заняла свои места. Зал замер в ожидании. Что-то будет… И он сказал:

– Дамы и господа! Коллеги! В этот торжественный момент, в эту годину тяжких испытаний, когда решается судьба не только нашей партии, но всей страны, я обращаюсь к вам с призывом: все на выборы!

– Бис! Браво! – раздалось из зала.

Оратор переждал овации и продолжал:

– Нам надо отбросить взаимные претензии и разногласия. Забыть про гнусные оскорбления, кровные обиды и грязные плевки. И, не взирая на превратности судьбы, идти вперёд, к светлому зданию всеобщего благоденствия и свободы. Пойдём же все вместе, в едином порыве, нас никому не запугать!

– Мы с вами, Илья Борисыч! – донеслось из разных концов зала.

– Спасибо! Спасибо вам, друзья! – Илья Борисович вынул платок и приложил к глазам, делая вид, что прослезился. Затем, немного помолчав, он продолжал: – Впереди у нас серьёзная, напряжённая работа. Я допускаю, что не каждому из здесь присутствующих она окажется по силам, по плечу. Однако на место упавшего бойца сразу же встанет другой. Случайно оступившегося мы поправим. Ну а предателям место у расстрельной стены! – и тут же, криво улыбнувшись, уточнил: – я, конечно, фигурально выражаюсь.

– Долой! Долой! – кричали из зала.

А я подумал: до чего ж красиво, чертяка, говорит! Наверное, юные студенточки в восторге от его лекций. И всё же… И всё же должен откровенно вам признаться, я даже думаю, что это кого-то огорчит: речь лидера не произвела на меня желаемого впечатления. То есть ничего особенного я не ожидал, однако надеялся разъяснить для себя кое-какие краеугольные вопросы.

Увы, мэтр по сути так ничего и не сказал. Мышление лозунгами меня ничуть не возбуждает. Я глух к сентенциям, основанным на весьма поверхностных, очень приближённых знаниях, и совершенно равнодушен к выводам, если так и не услышал аргументов. Увы и ах! Каюсь, я, кажется, даже задремал…

– Делай раз!

Я вздрогнул. Да нет, даже подскочил на месте. Что? Где? Кого? Я открыл глаза.

Тут снова повторился крик:

– Делай два! – и вслед за тем стоящий посреди сцены Митя поймал брошенную ему из-за кулис пачку, на первый взгляд, то ли входных билетов, то ли прокламаций, сорвал упаковку и, размахнувшись, что есть силы, бросил в зал.

И тут же снова кто-то крикнул:

– Делай три!..

Пачки летели одна за другой и тут же переправлялись в зал, веером разлетаясь над головами публики. Но удивительно дело, ещё в полёте бумага зеленела на глазах и даже кое-где на ней проступали водяные знаки.

– Класс, класс! – восхищенно закричали в зале, пытаясь поймать летящие листы.

Тут даже в задних рядах произошло движение. Оттуда послышались радостные голоса:

– Стой!

– Погоди!

– Да это ж доллары!

Тем временем, сидящий в партере солидного вида гражданин вскочил на спинку кресла, подпрыгнул верх и вырвал из потока летящих ассигнаций целую пачку, ещё не распечатанную и с надписью на непонятном языке. Рухнув с двухметровой высоты на головы соседей, даже не извинился, а стал срывать банковскую упаковку. И вдруг как заорёт:

– Мать честная, да здесь же фунты стерлингов!

На галерее начался переполох. Самые нетерпеливые уже пытались перелезть через барьер и прыгнуть вниз. На их счастье, вмешались бдительные контролёры. Тут же раздались разгневанные голоса:

– А нам!

– А как же мы!

– Пустите нас в партер, а то ведь не достанется!

Так начиналась фракционная борьба…

Не без труда выбравшись из зала, я поспешил в буфет, рассчитывая, что стакан холодной сельтерской внесёт некую ясность в мой ум и даже позволит разобраться в происшедшем. Немало проплутав, поскольку не у кого было спрашивать дорогу – ни в коридорах, ни в фойе уже не осталось ни души – я, наконец, нашёл, что было нужно.

На первый взгляд, буфет был пуст. Вот только бармен неторопливо разбавлял водою пиво, нахально глядя мне в глаза. Воняло тухлой колбасой. Витрину украшали засиженные мухами бутерброды с сыром…

– Что, не досталось? – послышалось позади меня.

Я поглядел по сторонам. В дальнем углу, за столиком сидели Илья Борисович и Митя, вполне довольные собой. Ну да, уже успели принять по рюмке коньяка…

– Так что же, ты совсем пустой?

Нет, одной рюмкой здесь не обошлось, судя по развязному тону.

– Да ладно тебе, Митя! – усмехнулся Илья Борисович. – Не видишь, человек в расстройстве. Кстати, рановато покинули зал. Там вот с минуты на минуту начнутся выборы, как же без вас?

Собутыльники расхохотались.

А мне захотелось им сказать… Сказать непременно грубое и едкое, так чтобы… И я сказал:

– По-вашему, это и есть подлинная демократия?

– Ну да!

– То есть, ничего отвратительнее не смогли придумать?

– Да что пристал? – оскорбился Митя. – Не знаешь, что ли? Народ выбирает тех, кто им будет управлять. Всё по закону, согласно процедуре…

– Митя, не спеши, – вмешался Илья Борисович. – Товарищу надо разъяснить не торопясь. Он ведь у нас, насколько помню, из Саратова?

– Причём тут Саратов? – озлился я. – Вы мне по сути готовы отвечать?

– Извольте! – еле сдерживая улыбку, согласился Илья Борисович и налил мне рюмку коньяка.

Я залпом выпил коньяк и так сказал:

– Вот предположим, я дурак.

Тут Митя радостно осклабился. Впрочем, ничего другого я не ожидал.

– Да, да. Дурак дураком! И доверяю вам, умным, представлять меня во власти. Проще говоря, от моего имени руководить страной.

Илья Борисович одобрительно кивнул. Митя на этот раз не нашёл, что возразить.

– Итак, допустим, что на выборах я проголосовал за вас. Из всех предложенных мне кандидатур выбрал столь милые мне, узнаваемые лица, – тут я не смог удержаться от иронии. – Так вот не кажется ли вам, что здесь налицо противоречие? Способен ли дурак отличить умного кандидата от такого же дурака, как он?

– Утрируете, любезный! – сказали оба кандидата в унисон. Мне даже показалось, что слегка обиделись.

– Ладно. Пусть я немного упрощаю. Что ж, давайте усложним, – я не хотел сдаваться. – Тогда такой вопрос: способен ли несведущий ни в политике, ни в экономике человек выбрать из предложенных ему разными кандидатами программ одну, самую лучшую? Ту, что обеспечит процветание его страны?

– Да и не надо! – буркнул Митя.

Признаться, такой наглости я даже от него не ожидал.

– Тогда зачем же выборы? Зачем эти манипуляции с валютой?

– Вот вы опять ничего не поняли, – Илья Борисович явно огорчился. – Конечно, есть разные способы захвата власти. Но предпочтительнее захватить власть демократическим путём.

– Да где же в этом демократия?

– Сам, что ли, не видишь? – не удержался Митя. – Ты посмотри в зал, ведь в этом участвует весь народ. Ну, если не весь, то лучшие его представители, элита!

Это слово, элита, Митя произнёс с особым придыханием. С таким чувством принято читать молитву, с такой убеждённостью идут на эшафот… Честно скажу, я сразу не нашёлся, что сказать. Сидящих в зале я не знал, разве что видел их горящие глаза, видел загребущие их руки, набитые валютой их карманы… А что, может, он и прав. Может быть, это и есть элита? Вот просто так, без доказательств, по определению…

Я чувствовал, что выгляжу как последний идиот. Вот показалось, что опровергну на раз-два, с говном, что называется, смешаю, а что выяснилось? Похоже, стало всем понятно, что и страны не знаю, что не понимаю свой народ… Так что ж тогда я рвусь в писатели, если до понимания не дорос?

В этот самый момент в буфет ворвалась полураздетая, растрёпанная дама, а вслед за ней гражданин с подбитым глазом. Дама, размахивая ассигнациями, на бегу кричала:

– Илья Борисыч! Это произвол! Мы с Пётр Иванычем за вас проголосовали, всё честь по чести, а теперь вот узнаём…

– Да узнаём, – вторил ей подбитый.

– Узнаём, что всем достались доллары и фунты, а нам с Петром Иванычем поганые рубли…

– Да, только рубли! – подтвердил Пётр Иванович. – И отчего ж такое к нам неуважение?

Даму попросту выворачивало наизнанку. Было очевидно, что желчь уже переливается через край и не найдётся во всём свете подходящей силы, которая смогла бы компенсировать пережитое дамой унижение.

– Раньше надо было смотреть, чего берёшь, – не удержался пьяный Митя.

– Цыц! – Илья Борисович бросил на Митю гневный взгляд и обернулся к пострадавшим: – Ксения Тимофевна! Голубушка! Было бы отчего переживать. Сейчас все вместе отправимся в ближайший банк и обменяем всё по курсу. Делов-то! – он нежно улыбнулся.

– Нет, это дело не пройдёт, – вскричала дама. – Шмольцу вон достались евро, Букшанским выплатили в шекелях, а нам при всём честном народе… – дама рухнула на стул и зарыдала.

– Но Ксения Тимофевна! Теперь уже поздно всё переиграть. Я же не могу аннулировать ваш голос.

– Смею заметить, два полновесных голоса, – прохныкал Пётр Иванович.

– Тем более, – развёл руками Илья Борисович. – Вот ведь оказывается, что целых два…

– Я требую отменить результаты выборов, – сквозь слёзы прокричала дама. – Если не отмените, я дойду до прокурора!

– Да что там прокурор! – хохотнул Митя. – Давай уж сразу в Европейский суд.

– И до Европы дойдём, не беспокойтесь, – встал на защиту жены Пётр Иванович. – Вы ещё не знаете, на что Ксюшенька способна.

– Господа! Господа! Давайте не будем впадать в крайности, – Илья Борисович в меру своих сил пытался как-то разрулить эту ситуацию. – Даже в столь трудных обстоятельствах вполне возможно отыскать консенсус.

– Чего, чего? – снова завопила дама. – Отобрали мою честь, а взамен предлагаете консенсус? Да пропади он пропадом со всеми вами! – Ксения Тимофеевна вскочила со стула, гордо вскинула голову с истерзанной причёской а ля мадам Помпадур: – Петенька! За мной! Пойдём искать другую партию. С этими жлобами нам не по дороге. Пусть подавятся!

Супруги вышли вон, унося с собой рубли, а Илья Борисович так и остался стоять, почёсывая голову. Затем посмотрел на Митю.

– Митя! Куда подевались доллары? Почему на этих не хватило?

– Да ладно вам! Что мне кидали из-за кулис, то и раздавал. При чём тут я? Надо спрашивать у спонсоров.

– Как же, у них спросишь, – мрачно подвёл итог разговору мэтр.

А я, как был недоумении, так и остался при своих. Ни договора с издательством, ни хоть каких-то привилегий… Ну вот зачем припёрся? Ведь сколько раз твердил себе: не суйся ты в политику! Да пропади они все пропадом – и съезд, и выборы, и эта парочка поддатых демагогов! Всё кончено…

XV

Пойду просить политического убежища! Так я и решил. Просто сил никаких нет ждать. Ждать, когда за тобой придут, предъявят мятую бумажку с надписью «Десять лет с конфискацией всех рукописей», да ещё с пожизненным запретом на профессию. Ну а затем…

А что мне делать, если книги не печатают, не ставят пьесы? Чуть что не так – затаскают по судам. Нет, с этим следует кончать! То есть, или – или. Если есть подозрения, пусть скажут мне в глаза. Я даже был готов явиться к ним с повинной. Только вот, в чём повиниться – этого не знал. И так, и сяк анализировал события последних дней, прикидывал, кому мог невзначай перейти дорогу, но, сколько ни копался в памяти, ничего внятного в голову не приходило. Разве что перед Тасей виноват. Но и она тоже хороша, зачем наябедничала на меня княгине? А впрочем, было всё это уже давно, даже не очень верится, что было.

Господи, прости меня и помилуй за то, что согрешил. Самое ужасное, не знаю, в чём мой грех. Однако чувствую, что возмездие неотвратимо… Вот-вот что-то жуткое произойдёт… Бог мой, я сойду с ума! В сущности, остаётся лишь одно – взять револьвер и застрелиться… Нет, это уже было, нельзя же каждый раз…

Да, всё бы оказалось очень просто, если бы на меня донос кто-то написал. Тут всё понятно, даже признания не требуется. А так, гадай или не гадай, но всё равно выгадать, похоже, не удастся. Как говорится, от судьбы, да от сумы…

На том и порешил. Оделся, сложил в портфель рукописи, мыло и мочалку, две смены нижнего белья, осколок от булыжника на Малой Бронной и пошёл.

Правду сказать, первая мысль была – пойти сдаваться. Но останавливало сомнение, а с чем бы я пришёл? Нет ни задокументированных фактов, ни письменных показаний свидетелей. Ещё за психа ненормального сочтут, а там недалеко и до шестой палаты в Кащенке.

Столь же наивным было бы намерение доказать, что кто-то меня преследует по политическим мотивам. Какие тут ещё мотивы, какие убеждения? Я бы по этой теме и двух слов не смог связать. Ну монархист, не либерал. А вам какое дело?

И тут вдруг захотелось мне домой. Ужасно захотелось, мучительно, отчаянно и даже нестерпимо! Чуть ли не бегом добрался до посольства.

– Здравствуйте! – это я им говорю.

– Здоровеньки булы, пане добродзию, – вежливо мне отвечают.

– Тут такое дело у меня… домой хочу.

– Та скатертью дорога, – говорит один из них, криво улыбаясь.

Это как же их понять?

– Вы, видимо, не знаете. Но дом мой в Киеве, – поясняю.

– Ха, подивитися! Москали всю незалежную скупили, – эти ржут.

– Да свой я, киевский! – убеждаю. – Вот и паспорт мой.

– Ну що вы брешете? Видали, вин з Киеву, – похоже, один из них не на шутку разозлился. – А чому ж зараз говорити не на ридной мови, а на тарабарском языке?

– Причём тут мова? Я с детства на русском говорю.

– Що вин казав? – спрашивает другой.

– Говорит, що вин залётный.

– Та гони в шею этот сучий хвост!

– Как это в шею? В Киеве у меня семья!

– Та не журись. Найдёшь себе другую кралю.

– Да что же это такое, в самом деле! Вы что… вы разве не слыхали про киевскую Русь?

– Бач, Опанас! Во гарно брешет!

Да провались оно! Я повернулся и, не прощаясь, пошёл прочь.

– Хай живе вильна Украина! – послышалось мне вслед.

Податься, что ли, в монастырь? Нет, лучше в скит. Только чтоб рядом ни живой души на десять… нет, на двадцать километров.

Или сбежать в Париж? А что, может, удастся там о Кире что-нибудь узнать? Вот только хорошо бы с рукописью для начала разобраться…

Снова иду в издательство. Шестой этаж. Направо до конца. «Бюро претензий». Этот, которому я пять баксов дал, сразу же меня узнал, без очереди к даме пропускает. Всегда бы так! Бледная дама под фотографией мужика в шинели говорит:

– Роман ваш отдан на отзыв в одну солидную организацию. Вы же у нас зарубежный автор? Так вот и надо бы определить, нет ли в тексте неустранимых искажений языка, двусмысленных оборотов, непонятных русскому читателю, завуалированного мата… А то ведь кто вас, незалежних, знает…

Ладно, иду по указанному адресу. А там вахтёр. Стучусь. Прошу, чтобы впустили. Отвечает:

– Не положено.

– Но мне же очень, очень надо!

– С письмом сопроводительным приходи. Чтоб было по всей форме – на бланке с гербовой печатью и чтобы начальство подписало.

– Да нет у меня ни одного начальника!

– Как же так? Без этого нельзя.

– Я сам по себе. Пустите!

– Говорю же, не положено.

– Да там ведь обсуждают мой роман.

– Какой-такой роман? Ничего не знаю…

Думаю, может, копию рукописи предъявить. Пусть с паспортом сравнит. Только как авторство ему докажешь, если подписался псевдонимом?

Тут дело вот в чём. Ещё когда знакомился с книгами того однофамильца из музея, возникла страшная мысль. Ведь что может получиться – его неудачи могут приписать мне, ну а моя слава достанется умершему. Этого я не должен допустить. Поэтому и придумал псевдоним – Михаил Покровский. Так оно надёжнее. Да только каждому балбесу всего не объяснишь…

– А если… – тут я достал доллар из бумажника.

– Однако, это же тебе не ресторан, – поначалу обиделся вахтёр, а потом глянул на купюру повнимательнее и заулыбался: – Да, знаешь ли, бывали времена! Случалось, я за вечер столько набирал … А при теперешней инфляции… Да что тут говорить, профукали Россию…

– Так что же делать-то?

Не стану хорошего человека выдавать, но выход нашёлся без труда – сбегал я за бутылкой в ближайший магазин и вот тихонечко, опасливо озираясь по сторонам и вздрагивая при каждом стуке, поднимаюсь по лестнице на второй этаж и по ковровой дорожке направляюсь в зал. Вроде бы там и проходит заседание здешнего Учёного Совета.

Сначала длинный коридор. Стены увешаны дипломами и благодарственными грамотами за достижения в деле улучшения родного языка. Потом огромное фойе – тут не до грамот, потому что по стенам сплошь бородачи в тяжеловесных рамах, начиная с Кирилла и Мефодия. Кто знает, возможно, борода у них нечто вроде отличительного знака, ярлыка. Нет, скорее уж, памятной медали. А как ещё может выглядеть медаль почётного строителя, если речь о строительстве языка?

Я перед входом в зал. И вот, прислонившись ухом к двери, внемлю доносящимся из зала голосам. Ну что поделаешь – попросту подслушиваю.

– Шутки шутками, уважаемые господа. Но как же так случилось, что наши признанные классики не смогли ничего такого написать? Да что писатели… ведущие литературоведы эту тему просмотрели. А ведь какие люди, какие имена! Ну, им-то, может, и простительно, коль выше крыши заняты работой, им ещё изучать и изучать. Что Пушкин, что этот… как его… Фёдор Достоевский. Тут, в общем-то, понятно. А вот ведущий наш литературоведческий журнал с его многочисленной армией исследователей – он-то, они-то что? Прогавкали, профукали, опять же просмотрели?

– Издеваетесь? Нам деньги нужно зарабатывать, семью кормить, а вы тут с каким-то неизвестным автором. Да кому он нужен? Говорят, написал что-то про Булгакова, про роман его с княгиней, ну так и что? Мало ли чего жулик нафигачил! Да я не сомневаюсь, что архивы подчистил, домовые книги заново переписал, поддельные княжеские письма разослал в музеи. Тьфу на него!

– Ну, это вы слишком! А я бы ему так сказал: как-то не верится, гражданин хороший. Слишком уж гладко у тебя, да и сюжет замысловатый. Ну очень это подозрительно! Такого в природе просто не бывает. Так что, извини, вынужден прийти к выводу, что ты списал. Но у кого?

– Да-да! Я тут припомнил «Тихий Дон». Конечно, сравнивать не собираюсь, но сказывали, что ту историю сочинил белогвардейский офицер. Так может это самое и здесь?

– Господа! Мы забываем о деликатных обстоятельствах. Как-никак речь идёт о замужней даме, да ещё княгине. Вряд ли её любовник пользовался курьером, чтобы нежные послания передавать. Скорее всего, на то был телефон.

– Так может быть телефонистка?

– А это мысль!

– Да! Да! Представьте, старая дева, бывшая курсистка с неудавшейся судьбой. Случайно подслушала разговор. Затем телефон поставила на прослушку, записи расшифровала… Ну и вот!

– Он, что же, за телефонистками ухлёстывал?

– Кто? Автор?

– А как ещё к нему такие записи могли попасть?

– Возможно, родственник Булгакова.

– Для справки сообщаю. Родственников автора в 1916 году в Москве не обнаружено. Однофамилец был. Торговал стерлядью, карасями и севрюгой.

– Да, благословенные были времена! Стерляжья ушица с расстегаями…

– А водочка! Водочка! Настоящая, смирновская, да со слезой…

– Да, были времена!

– Господа! Не отвлекайтесь. Тут, недалеко есть ресторан…

– А-а-а-а-а!!!

– Терентий Маркович! Что с вами!

– А-а-а-а-а!!!

– Да что случилось-то? Приснился нехороший сон?

– Вспомнил! Вспомнил я этого Михрютку! – нехорошо смеётся. – Я ж его тогда в ухо укусил!

– Так, давайте всё отмотаем на начало. Где и когда вы познакомились?

– Да знать бы я его не знал!

– И всё же?

– В школе. За одной партой мы сидели.

– За что кусался-то?

– А ты как думаешь? За дело!

– Позвольте, господа! Однако из того, что автор наш укушенный, вовсе не следует, что он враль, плагиатор и вообще – что очень нехороший человек.

– А кто?

– Ну просто повезло. Набрёл на интересную тему и совершенно случайно, подчёркиваю, случайно написал роман. Науке известны и не такие случаи.

– Так что же будем делать? Я вот не знаю – то ли порицание выносить, то ли благодарить за нужную работу…

– А кому она нужна?

– Да ведь интересно.

– Мне лично нет. С княгинями сроду не возжался.

– Да она б тебе и не дала.

– Это почему ж такое?

– Да талантом ты не вышел?

– Это почему ж не вышел? Да ты ваще туда сроду не входил!

– Господа! Не будем ссориться. Литературные таланты – это тема следующего заседания. Итак, что будем записывать в протокол?

– Кхе, кхе… Позвольте мне.

– Просим, просим… Слово имеет Терентий Маркович ……

Тут я уже не выдержал. Казалось, вот ещё чуть-чуть, ударом ноги дверь вышибу и ворвусь в актовый зал. Что вы себе позволяете? Да как можно такое говорить о человеке! Что Шустер, что эти – вот опять про плагиат. Сами-то, наверное, списывали, а сваливаете на других. Да можно ли унижать такими подозрениями человека? И если бы не уважение к Кириллу и Мефодию… В общем, я осторожно приоткрыл дверь и в образовавшуюся щель просунул голову.

На помосте или, точнее, на эстраде – даже не знаю, как это следует назвать – стоял докладчик. Розовощёкий, с окладистой белой бородой, он словно бы перебрался сюда на время со «стены бородачей» – тех, что в фойе стоят… то есть висят на страже. Висят без отдыха, без сна. Телохранители словесности, блюстители знаков препинания, борцы за чистоту сравнений и метафор…

Некстати вспомнилась зелёная ёлка с золотой звездой, подарки от Деда Мороза и Снегурочки. Всё это было. Это было когда-то, и верится, что ещё придёт зима. Само собой, если ничто не помешает. Погода, ведь она нередко извивается ужом – вот ждёшь от неё трескучего мороза, снега, а она неожиданно дождями поливает. Ну вот и тут, вместо того, чтобы чирикать по-воробьиному, докладчик разливался соловьем:

– Господа! Как вам должно быть хорошо известно, культура постсоветская гетерогенна. Складывающийся в рамках гибридного регистра понятный большинству присутствующих в зале узус зависит фундаментальным образом от соотношения книжного и некнижного языков. Не буду вам напоминать, что признак книжности – это основное отличие языков в сознании носителей.

– Верно! Правильно! – кричали из зала.

– Можем ли мы утверждать, что представленный материал соответствует священному для нас принципу книжности? Нет и ещё раз нет! Готов повторить это в любой аудитории и на любом европейском языке – от древнефламандского до идиша.

– Браво, мэтр! – послышалось из третьего ряда.

– Скажу больше. Автор романа – это вредный сорняк, который вреден для всех, вне зависимости от литературных предпочтений. Сорняк, который губит русскую литературу. Да что тут говорить – он губит всё! Причём проблема не в порочной идеологии, потому что никакой идеологии в романе нет, а в завиральных идеях, которые, как у всякого мошенника, взяты напрокат неизвестно где и у кого, и непонятно, для какой цели.

– Требуем расследования! Плагиат здесь не пройдёт! – закричали в зале.

– Переходя к сюжету, считаю необходимым особо подчеркнуть, что тема рукописи надумана и неоригинальна. А потому нет никаких оснований утверждать, будто представленный на наше рассмотрение материал является значительным достижением в области словесности. В конце концов, да мало ли с кем эта княгиня спала! И что же, о каждом таком случае следует писать роман?

– Запретить! Забаллотировать! – неслось из зала.

– Мало того, что автор предаёт огласке интимные моменты жизни уважаемых людей, так он ещё набрался наглости рассуждать об исторических реалиях державы. Да что рассуждать, даже делать выводы. Господа, но так нельзя! Мы не позволим выскочкам замахиваться на величие России!

Тут кто-то врубил гимн. Все как по команде встали…

– Кому ещё там неймётся! Что за шутки, господа? – судя по тону, возмутился учёный секретарь. – Немедленно уберите музыку.

В задних рядах возник переполох. Кто-то охнул, получив под дых, кому-то стало плохо… Но вот злоумышленника вывели, все успокоились. Тут я почувствовал – либо сейчас, либо никогда. Ворвался в зал и, выбросив руку в направлении трибуны, заорал:

– Вот вы, знатоки узуса и книжного регистра! Вы, претендующие на звание хранителей русского языка! Попробуйте! Попробуйте написать что-нибудь получше! Да будьте вы так же талантливы, как Куприн, Бунин и Максим Горький вместе взятые, вам и тогда это будет не по силам. А потому что всё нужно пережить. И войну, и морфий, и возвратный тиф… Только тогда удастся рассказать и о загубленной любви, и о стране, и о своей несчастной жизни. А иначе… – тут я запнулся, не зная, что бы ещё пообиднее сказать, – а иначе не выйдет ничего, кроме очередной, никому не нужной, бездарной диссертации!

Задние ряды в едином порыве поднялись. Раздались аплодисменты, переросшие в овацию.

– Просим! Просим!

Чего просят, я был не в состоянии понять. Только вежливый жест учёного секретаря разъяснил ситуацию: меня приглашали занять место на трибуне.

Я нерешительно двинулся в направлении докладчика, который от неожиданности происшедшего словно бы проглотил язык, к тому же напрочь потерял способность двигаться. Но вот я сам подошёл к нему и что же вижу? К моему изумлению, докладчиком и в самом деле оказался мой одноклассник по киевской гимназии. Тюря… Тюря… Какая же у него была фамилия? Знакомую личность не могла скрыть даже крашеная перекисью кудлатая борода – продукт поклонения моде середины девятнадцатого века. «Вот ведь свезло!» – чуть было не воскликнул я, но что-то во взгляде одноклассника заставило удержаться от объятий. И ещё подозрение возникло. Выходит, и его переместили во времени на несколько десятков лет? В прежние-то годы зарабатывал на жизнь в бульварной газетёнке, а теперь вот на передний край науки перекинули. Судя по всему, неплохо здесь устроился.

Я сдержанно произнёс:

– Ну, здравствуй, Тюря!

– Убедительно прошу вас не морочить голову, – был его ответ. – Вы, собственно, кто такой?

– Ну как же, Тюря! Неужели ты меня не помнишь? – честно скажу, я был огорчён столь скверным состоянием его ума. – Это же ты, сидя рядом на передней парте, то и дело меня в задницу щипал. А когда училка реагировала на крик, объяснял ей, что это я с младенчества такой неизлечимый неврастеник.

Дальше было вот что. Докладчик густо покраснел и спрятал за спиною руки. Надо полагать, подальше от греха. Понятное дело, что я поруганный свой зад не собирался предъявлять, да это наверняка оказалось бы излишним. Потому что задние ряды и без того просто уже корчились от смеха. А уважаемый докладчик, сбежав с трибуны, ринулся к дверям, теряя с каждым шагом крашеные волосы из бороды и свой авторитет среди научного сообщества.

Ну вот и нет его, исчез в дверях. Мир твоему словесному праху, неусыпный труженик и организатор литературного процесса! История твоих стенаний не забудет! А знатные бородачи там, на стене, твоё отсутствие как-нибудь перенесут.

Ко всему этому надо бы добавить, что положительного отзыва на роман я не получил. Говорят, рукопись где-то затерялась. Нет! Ещё раз пережить скитания по редакциям, пьянку с рецензентом, опять выслушивать суждения литературных бонз… Нет, это без меня. Увольте, граждане, увольте!

Осталась последняя надежда – обратиться к олигарху.

XVI

Как я попал к олигарху на приём, пусть остаётся тайной за семью печатями. А то ведь не позавидуешь ему – от просителей да прожектёров еле успевает отбиваться. Скажу только – помогло то, что оба с Украины, и он, и я. Он, конечно, тут уже не первый год, но душа к родным местам не охладела, есть всё-таки что-то общее у провинциалов, решивших покорить Москву. Не стану рассказывать и о том, как раздевали догола – в поисках кинжала или микрофона обшарили каждый миллиметр тела, от лодыжек до завитка волос на моём затылке. Слава Богу, что догадался накануне принять душ! Да что уж говорить – теперь опять тащиться в баню. В общем, после унизительных процедур и заполнения анкеты взяли подписку о неразглашении – как без этого? – и провели в рабочий кабинет.

Если в обыкновенных людях привлекают нередко глаза, иногда нос, на худой конец, оттопыренные уши, то этот гражданин имел, без сомнения, незаурядную верхнюю губу. Мало того, что верхняя губа была впечатляющих размеров и довольно изысканных форм, она весьма удобно, по-домашнему расположилась поверх нижней, время от времени чуть уточняя позицию, дабы приладиться надёжнее, и вместе с тем демонстрируя привычное состояние блаженства и уверенности в перспективе своего хозяина. Мне почему-то показалось, что вот-вот, следуя доселе не разгаданной закономерности, из-под неё выскользнет косточка какого-нибудь диковинного плода, элегантные пальчики бережно отринут её на тщательно подготовленную почву, пройдёт мгновение – а что такое мгновение по сравнению с вечностью, как не целая жизнь – и косточка даст урожай. И можно будет снова вкушать. Вкушать и наслаждаться.

Впрочем, решающей приметой в его внешнем облике была вовсе не какая-то часть лица. И, конечно, не тщательно ухоженное, подогнанное под общепринятые образцы солидности и нужных габаритов тело. И даже не румянец, нежный в периоды умиротворения и душевной благодати, но, несомненно, варёно-свекольного происхождения за минуту-другую до того, как следовало бы идти на таран. Всё это оставалось не более, чем предварительным наброском личности, весьма далёким от анализа истинных её достоинств. Но что там находилось у него внутри, какие страсти бушевали, какие грандиозные проекты прорабатывались, об этом не берусь судить. Просто потому, что прежде надо бы поближе познакомиться, как-то расшевелить его, заставить проявить душевные качества, тщательно скрываемые от своих сограждан. Ох, непростая это задача – понять, как заурядный фарцовщик стал денежным мешком.

Впрочем, особо напрягаться для установления контакта не пришлось, поскольку был у меня в заначке один вопрос, который просто обязан был задеть олигарха за живое.

С этого я и начал. Спрашиваю, даже не успев присесть, от самого порога:

– Как же так? То есть, кто же вместо валюты подложил рубли?

– Какие ещё рубли? – вижу, что олигарх, хоть и не врубается, но уже слегка задет моим вопросом.

– Да вот ведь, на съезде нашей партии. Илья Борисыч готов был со стыда сгореть, лишь бы не смотреть в глаза униженным и оскорблённым.

– Кому это? – олигарх уже смущён.

– Будто не знаете?

– Кого?

– Ксению Тимофевну и Петра Иваныча. Даму, кстати, до невероятной степени унизили, то есть растерзали почти что догола.

– Ужас-то какой!

Вижу, что ещё чуть-чуть и будет нужный результат. Я продолжаю:

– Мало того, некто весом в полтораста килограмм, получив рубли, от расстройства придавил собой десятый ряд партера.

– Да в чём дело-то? – он уже почти кричит.

– А в том, что обещали твёрдую валюту, а на поверку привезли рубли.

– Ничего не знаю, – облегчённо вытирает пот. – Сам доллары в коробку из-под соковыжималки положил. Ну не будете же вы требовать, чтобы я ещё и вёз, и раздавал? У олигархов так не принято.

– В столь важном деле можно было бы и поступиться принципом.

– Да кто же знал?

– А надо было знать!

– Ой! Только не давите! Всё это ерунда. Ксению эту вашу приоденем, а придавленным заплатим за ущерб. Так что ничего особенного не случилось.

– Как это не случилось? – картинно возмущаюсь. – Обиженные грозят обратиться в суд.

– Ну, это и вовсе не проблема, – улыбается.

– Мало того, переметнулись в нашим конкурентам, – продолжаю.

– Это к Гришке, что ли? Да у него не партия, а форменный дурдом. Набрал бродяг где-то подзаборных и с ними нянчится…

– А имидж? Вас не волнует, как люди будут говорить о партии?

– Имидж мы подправим. У меня свой телеканал, газеты, радио. И нечего бояться – после ухода нескольких придурков партия только крепче станет. Крепче и благонадёжнее!

Ничто его не проймёт. Смотрю, улыбка во весь рот, вот потянулся, закинул руки за голову и говорит:

– Кстати, я вижу, вы и в политике, и в людях разбираетесь. А не хотите поработать на меня политтехнологом.

– Зачем это? – к такому предложению совершенно не готов.

– Как это зачем? За бабки… Нет, нет, не за деревянные.

– А не могли бы пояснить, что за технология?

– Ну как же, это просто! – поглядел на меня эдак снисходительно и говорит: – Речь, в сущности, идёт о том, чтобы общественное мнение скорректировать, как говорят, направить в нужное нам русло. Что я имею в виду? Ну, скажем, организовать акции протеста, или наоборот – всенародную поддержку. Для этого используются не только газеты или телевидение. Нужно поработать и с начальниками на местах. Следует привлечь на свою сторону журналистов из газет другого направления, кое-кого из социологов… Есть и более тонкие методы. Ну вот хотя бы – я спонсирую премию по литературе. А, как известно, кто платит, тот и заказывает музыку, – вот хитро щурит глазки, усмехнулся. – Понятно, что премию получит нужный человек. Но дело, конечно, не только в материальной, что называется, поддержке, а в том, чтобы поднять его авторитет, добиться, чтобы его слушали, разинув рот, верили всему, что он ни скажет. Вы же понимаете, сам я не могу этим заниматься. Да и не специалист я в деле одурачивания. Ну так как?

Вижу, улыбается, а мне что-то не по себе от его слов. Конечно, премия – это престижно и приятно, но вот благодаря кому, чему? Быть награждённым наравне с каким-то бездарем, который обслуживает олигарха?

В принципе, я бы не против, поскольку мой бюджет уже трещит по швам. Но дело даже не в том, что есть сомнение – справлюсь ли с этой неизвестной мне задачей? Тут сразу вспомнилось, как подрядился сторожить музей. Сначала тоже зарплату обещали, в итоге выплатили девками. А ну как тут?

– Я бы предпочёл сразу и всю сумму, – говорю.

– Какую ещё сумму? – недоумевает.

– Да вот, чтобы информацию попридержать?

– Вы это о чём? – вижу, насторожился олигарх.

– О том, как обещали доллары, а заплатили деревянными рублями.

Вот краской налилось лицо, из глаз – то ли искры, то ли молнии. Ну словно бы возник из преисподней.

– Что вы себе позволяете? Да я прикажу вас выгнать вон!

Он потянулся к кнопке вызова охраны, а я подумал: видимо, слегка переборщил. Нет, даже не слегка, а очень, очень сильно. Закрыл глаза. Ой! Что-то сейчас будет…

Но вот слышу:

– Ладно. Пошутили, и довольно. К счастью, у меня полный порядок с чувством юмора. Так всё-таки, что нужно от меня? Какие просьбы у Ильи Борисыча?

Что ж, это вполне разумно, олигарху ни к чему скандал, потому и пытается свести всё к шутке. Да просто хочет избежать излишнего внимания широкой публики. Только недоумку могла в голову прийти чудовищная мысль – попытаться добиться своего с помощью скандала.

В общем, стою и не знаю, что сказать. Да не собирался я ни врать, ни шантажировать. Рассчитывал, что сам земляку что-нибудь предложит. Гляжу на его верхнюю губу и думаю: ведь всё равно не выгорит, чего не попроси. Ясно же было, как божий день, от самого порога. Тогда зачем всё это? Сказал бы «здрасьте», повернулся бы и адью, прощай! Прощай, надежда! Прощай, роман! Несбывшиеся желания, прощайте?

И отчего вдруг такое ощущение возникло? Да вроде бы совсем из ничего. Подумаешь, не понравилась верхняя губа! И всё же… И всё же, допустим, он поможет мне с романом. Допустим, даже рекламу сделают, прославят моё имя, растрезвонят обо мне на радио, на телевидении, в газетах. И буду я ему по гроб жизни благодарен. Причём со всеми неизбежными последствиями – уж это не хотелось бы перечислять. Пусть так. Ничего тут не поделаешь…

И вот стою я у порога, гляжу на эту верхнюю губу и представляю, как всё могло бы быть. В деталях представляю, каждое слово, до последней буковки, до хитрого прищура глаз и снисходительной улыбки на его лице. И надо это мне?

– Здрасьте! – говорю, затем поворачиваюсь и ухожу.

Только бы сегодня женский день не оказался в бане!

Так всё и произошло, то есть ушёл, не добившись ничего. Был ли разговор, не был ли – да это и не важно. Что уж тут говорить, если продолжаю сам себе то и дело удивляться. Вот вроде бы готов душу заложить, чтобы опубликовать роман. А вслед за тем начинаю сомневаться – стоят ли успех у публики и кое-какой достаток… стоят ли они того, чтобы ползать на коленях перед ним? Стоит ли такому продаваться? Стоит ли закладывать душу дьяволу?

Всё дело в том – кому? Черти, они ведь тоже разные бывают.

XVII

Денег, между тем, почти не оставалось. Впрочем, как и надежд на изменение жизни к лучшему. Пришлось обращаться к проходимцу-маклеру. Тоже, конечно, не подарок, однако в издательских делах вроде разбирается, может что и подсказать. Тот принял меня, развалясь в диване, на подушках. Однако, угадав цель моего прихода, тут же отложил в сторону кальян.

– Ну что ж, очень, очень рад. Рад, что, наконец, решились. Я к тому, что могу предложить подходящий вариант. Учтите, это только для вас, со скидной до двухсот процентов, – маклер радостно ощерился.

– Так не бывает, – возражаю.

– Что ж, не устраивает двести, пусть будет пятьдесят. Какие могут быть претензии? Мои деньги – ваш товар. Но если вы получили шикарное наследство…

– Не в этом дело…

– Не в этом, так не в этом. Я даже не стану возражать, – тут маклер встал, видимо, желая подчеркнуть торжественность момента. – Итак, внимание, вот что я предлагаю. Вы уступаете мне права на свой роман, а я выплачиваю за это единовременно… ну, скажем, пару тысяч баксов.

– Но это же воровство, грабеж средь бела дня! – от такой наглости я даже привскочил на месте.

– Ах, как же вы любите всё преувеличивать! – маклер недовольно сморщил длинный нос. – Я даже не успел всего сказать, а уже навешивают обвинения в членовредительстве, педофилии и ещё бог знает в чём.

– Клевета! Я этого не говорил!

– Ну так я вас уверяю, ещё скажете. Мой жизненный опыт подсказывает – в иных обстоятельствах и не такое произносят.

– Я вообще могу молчать.

– И правильно сделаете. Шустера никто не переспорит. Так вот, чтобы потом не обвиняли меня во всех смертных грехах… Тут в договоре, в пятом пункте, – маклер близоруко напряг глаза, вглядываясь в текст. – Словом, если наберёте за год требуемую сумму, сможете выкупить свой ненаглядный роман. Да, честно говоря, он мне и не нужен.

– Зачем тогда? – я донельзя удивлён.

– Ах, господи! Да просто так, вложение капитала, не более того. Впрочем, вы в денежных делах профан.

С чем-то я могу и согласиться. Пожалуй, да, здесь я профан. Но в остальном… Прочие произнесённые маклером слова так и остались для меня загадкой. Увы, ясность наступила много позже. Ну а теперь что оставалось делать? В общем, договор я подписал.

– Кстати, – сказал маклер, помахивая листком в ожидании, когда высохнут чернила, – я тут прослышал, как встретили вас в родном посольстве. Ну просто ужас! Невиданное издевательство над достойными людьми. Как можно человека не пускать домой? – и, перестав махать, развёл от удивления руками. – Так вот позвольте в знак нашей с вами дружбы и моего глубокого почтения преподнести… – тут сунул руку в свой карман. – Вот вам наш, российский паспорт. Ну а второй пригодится на тот случай, если вдруг захотите от меня во Францию удрать, – маклер хохотнул. – Здесь виза на целый год… Да, только вот с фамилией возникла неувязка. Видите ли, уже был один человек, ваш полный тёзка и при том, кажется, писатель. Так вот, я под другой фамилией вас записал. Чтобы, не дай бог, не возникло неприятностей от «органов» при пересечении границы, – загадочно посмотрев в глаза, он протянул мне паспорта.

Я взял. Открыл тот, что для заграницы. На меня смотрело совершенно незнакомое, чужое лицо – то самое, что я узрел в витрине магазина при первой встрече с маклером. Не мудрено, что под чужой фамилией. Подумалось: всё лучше, чем ничего. Да и фамилия совпадала с псевдонимом – Покровский. Теперь, если что, не будет возникать сомнений в моём авторстве.

Ладно, Покровский, так Покровский. Хорошо хоть, пополнился бюджет. Что ж, такое пополнение надо бы отметить – только уж наверняка не с Шустером. Тот, небось, рад был бы радёшенек поддать на дармовщину. Однако жаль, пригласить-то больше некого. Вот говорят: не умеешь ты дружить. Это, смотря, что под этим понимать. Пустой трёп, пересказ чьих-то шуточек, анекдоты с бородой – это без меня. Нет, в дружеском общении, в разговоре мне нужно найти свой интерес, нужно вдохновение. Только откуда его взять? Вот если бы повстречать ту блондинку из театра…

Так, не теряя надежду на возможность интересных встреч, оказался я в том самом кабачке, где успел отметиться с Перчаткиным. Пью виски, думаю о том, о сём… И вдруг в зал ввалилась шумная компания. Время уже позднее, в прежние времена актёры после спектакля отправлялись в «Дом актёра» – кто выпить, кто поужинать. Ну вот и эти, видимо. Теперь-то кабаки чуть не на каждом углу. Гляжу, глаз у меня намётанный – сразу вижу, что именно они, хотя в этом интимном полумраке, когда горят только тусклые плафоны вдоль стены, лиц невозможно разобрать. Сели за столик, что-то обсуждают. Им вроде бы смешно, а я, как вспомню свой поход в театр, дискуссию с тамошним Евстафием, так сразу тошно мне становится. Что ж, ещё виски заказал.

Сижу, слушаю музыку, однако чувствую – что-то здесь не так. Такое ощущение появилось, будто рядом остановился кто-то. Думаю, даже если с друзьями не везёт, незачем знакомиться с каким-нибудь ханыгой из завсегдатаев. Если заговорит, сделаю вид, что не расслышал или просто со скуки задремал.

– С горя пьёте или так? – а голосок такой, не сказать, что тонкий, но очень ласковый, мужики вроде бы так не говорят.

Обернулся… Батюшки! Передо мною Софья, та самая, из театра. То есть не Софья, но как зовут, откуда же мне знать?

– Можно присесть? – спрашивает.

А я, старый болван, даже не привстал, чтобы подвинуть даме кресло.

Надо сказать, что вблизи она не совсем такая, как на сцене. Потому что грима нет? Пожалуй, да – грим некоторых старит. А тут юное, очень миловидное лицо, губы бантиком, тонкий прямой нос, светлые, чуть приглаженные волосы, пучком собранные на затылке. Так и смотрю на неё с раскрытым ртом.

– Это у вас после того случая или с детства? – говорит, присаживаясь.

– Вы о чём?

Смеётся. Я бы тоже посмеялся, если б знал, что имеется в виду. Ах, да! Видимо, тот скандал, что я учинил в театре.

– Вы уж меня простите, – говорю. – Зря всё это затеял.

– Нет, почему же? Мне понравилось.

– Правда? А почему ж тогда кричали?

– Вы заметили? Даже не знаю… Все кричали, ну и я.

– Неужели я похож на соблазнителя?

– Вот вы о чём! Ну, если уж я сама села за ваш столик, так кто же кого тут будет соблазнять? – уже чуть ли не хохочет.

– Надеюсь, всё же я… – пытаюсь подыграть.

– Ладно, пусть будет так. И чем собираетесь даму соблазнять? Кстати, я бы тоже выпила.

Виски – это не проблема. Официантка тут как тут. И после глотка скотча говорю:

– А я, было, подумал тогда, что, если встретимся случайно, обойдёте стороной.

– Пожалуй, так и случилось бы, если бы не ваша пьеса.

– Что, понравилась? – я, в общем-то, не удивлён.

– Очень! Да все наши в неописуемом восторге!

– И даже главреж?

– Ой! Только про него не спрашивайте. Я ведь из театра этого ушла.

– Да что случилось-то? Неужели я был прав?

– Всё тютелька в тютельку! И распределение ролей, и постель…

– Выходит, постель вас разлучила? – улыбаюсь.

– Если бы… Скорее всего, он всё это для проформы, понарошку, просто так, – мне показалось, что слышу нотки сожаления.

– Да неужели?

– Ой! Не хочу об этом вспоминать.

– Так что, теперь вы без работы? – готов выразить сочувствие.

– Да нет, совсем наоборот. Я ведь после театрального училища играла в одной очень интересной мастерской, у своего приятеля. Он мой однокурсник. Теперь вот снова возвратилась туда. Кстати, наш худрук хочет с вами познакомиться, поговорить о постановке пьесы.

Странно, вроде бы должен радоваться, но почему-то язык не поворачивается благодарить за добрые слова. Ещё совсем недавно мечтал о постановке, а вот теперь всё словно сгинуло – нет никакого желания кого-то в чём-то убеждать, не вижу смысла тратить силы на бесплодные дискуссии. И даже вместе с актёрами стоять на сцене в день премьеры и ловить восторженные взгляды здешней публики… Перегорело, ничего больше не хочу! Пусть «Гамлета» ставят с хэппи-эндом, пусть «Трёх сестёр» превратят в гулящих баб, пусть представляют на сцене лишь «перфомансы». Мне по боку всё это, мне это ни к чему. Не надо мне вашего театра! Так и сказал.

Вижу, что обиделась. Не за себя, а за театр.

– Ну, вы неправы. Нельзя же о театре судить по одному такому случаю. Конечно, многие теперь без ума от авангарда, но далеко не все. Да и причина этого, прежде всего, в отсутствии хороших новых пьес. Так мне кажется.

– Возможно, – говорю и тут же вспоминаю, что даже имени её до сих пор не знаю. – Вы мне оставьте телефон, а я, так и быть, подумаю, стоит ли отдавать вам пьесу.

– Ладно, – отвечает мне с улыбкой. – Только вы не очень долго размышляйте.

Я подаю ей записную книжку, она что-то пишет. Говорит:

– Ну вот, пойду, а то мой худрук, наверное, заждался, – и посылает воздушный поцелуй кому-то за тем столиком, где сидят актёры.

Уходит. Вероятно, навсегда. Что ж, поручение выполнила, правда, нельзя сказать, что до конца. А потому что соблазнить автора, уговорив отдать театру пьесу – это не так просто. Тут не обойтись без более близкого, даже интимного знакомства… Впрочем, может, я и впрямь ещё подумаю. А пока раскрываю записную книжку, где красивым ровным почерком записан номер телефона, а под ним имя и фамилия…

Да, честно говоря, мне всё равно – что Софья, что Екатерина. Пусть обе будут счастливы! А я уж как-нибудь…

XVIII

В том доме на Большой Садовой, где я по ночам подрядился сторожить музей, жила-была девочка. Роста ниже среднего, телосложения хрупкого, я бы даже сказал, изящного. Но до того времени, когда можно будет рассуждать о ней, как о красивой женщине, должно пройти ещё лет пять, если не семь. Ну, в общем, девочка как девочка. Да я бы на неё даже не посмотрел, если бы не одно обстоятельство – звали её… Кира.

Ну, Кира и Кира. Мало ли на свете имён? А эта – не дворянка, не дочь камергера и статского советника. И, как ни старайся, не найдёшь в ней знакомые черты. Однако воображение подсказывает то, чего, возможно, нет. И думаешь: а не была ли моя Кира в юном возрасте именно такой – взбалмошной, прелестной, шаловливой? Вот и отец всё жалуется, мол, покоя никому от этой Киры нет.

А что если попробовать вернуться мысленно назад? И даже вообразить то, чего и не было, и не могло быть вовсе. Вот думаешь, что отдельные фрагменты прошлого никак не соединить, не склеить. Но если всё же попытаться…

Уездный городок Карачев. Десяток вёрст до имения Шаблыкино. А там… Сцена, которую я много раз видел, представлял в мечтах. Пикник в приусадебном парке, на поляне. Дамы в кринолинах, офицеры лейб-гвардии конного полка, выборные от народа в дворянское собрание и местные помещики… Сытые, довольные всем люди. Скажи им, не поверят в то, что случится всего лишь через полтора десятка лет.

А рядом дети. Милые, беззаботные дети, играющие на лужайке. И среди них я, синеглазый мальчик в коротеньких штанишках. И она – девочка в белом платьице, с голубой лентой в волосах. Она кричит:

– Попробуй-ка догнать!

И я бегу за ней, бегу, вот-вот поймаю. Совсем немного уже и догоню… Но нет, напрасный труд, ничего не получается. Она как белая бабочка – кажется, уже догнал, однако снова и снова ускользает. Ещё чуть-чуть, последний мой рывок, вот протяну руку и тогда… И вот тогда, крепко взявшись за руки, взлетим, стремглав пронесёмся над лужайкой, над усадьбой и устремимся туда, где будем мы вдвоём – я, признанный писатель, и она. Прекрасная, дивная мечта…

Но тут вдруг в самый чудный момент раздвинулись кусты на окраине поляны, и оттуда показалось лицо той, подлинной, настоящей Киры. И простирая руки, сияя огромными от ужаса глазами, она зовёт:

– Миша! Михаил! Сюда! Сюда…

Да, это она, я узнаю. Я должен ей помочь! Да неужели способен лишь мечтать, предаваться сладким грёзам? Я сделаю всё. Всё, что только в моих силах! Даже если придётся поступить вопреки всему, даже если не суждено мне стать писателем.

Тогда зачем же здесь сижу? Да, да, бежать! Сейчас же, не откладывая на потом. Бегом в Париж!..

По-быстрому рассчитался с хозяйкой, попрощался с соседями, собрал свой чемодан. Там, на углу Триумфальной и Тверской очень кстати оказалась касса по продаже авиабилетов. Мне снова повезло – только что кто-то сдал билет, и вот я обладатель заветного пропуска в другую жизнь. Не повезло здесь, так непременно повезёт в Париже! Но главное, конечно, это Кира.

И вот, наконец, я в зале ожидания аэропорта. Рейс на Париж откладывается – у диспетчеров снова забастовка. Чтоб не завыть от досады и тоски, пришлось тащиться в ресторан. У стойки бара знакомлюсь с соотечественником – писатель, хоть и давно живёт в Москве, но родом-то из Киева! На радостях я готов его обнять. Чего не сделаешь после третьей рюмки! А он талдычит про какого-то Экзюпери, про его аэроплан… Говорит, был такой лётчик, ну и, конечно, литератор. Да понял я – писателей этих пруд пруди! Нет среди них только меня…

– И вот, поверишь ли, сколь б не летал, но каждый раз с замиранием сердца поднимаюсь я на борт, смотрю, смотрю на проплывающие мимо облака, и вспоминаю Антуана.

А я, стыдно признаться, этого Антуана не читал. И даже в первый раз лечу. Нисколько не боюсь, но кто знает, чем закончится… Только б долететь! Только бы узнать что-нибудь о Кире!

Вот объявили наш рейс. Ещё немного и рассаживаемся по местам. Тот, что писатель, у окна, я рядом. Взлетаем. Чуть качнуло. Он уже спит – бедняга, видимо, умаялся. А я во все глаза гляжу на синее небо, на кучевые облака. И вижу землю под крылом – дороги, пашни, города… И всё такое крохотное! Даже не верится, что это та самая земля. Вот пролетаем над рекой – да я даже в темноте её узнаю! Блестит, вьётся по равнине серебристой змейкой Днепр. Там где-то дальше дом, город, улица… Где-то там осталась и моя страна…

И вот ещё о чём подумал. И что это писателям не сидится в Киеве? И даже в Одессе? И почему-то в Таганроге? Нет, непременно подавай им либо Москву, либо Париж…

XIX

Сразу скажу, Париж меня разочаровал. Погода мерзкая – здесь, видимо, не знают, что такое настоящая зима. Дождь, слякоть, серые дома под серым небом… Разве таким должен быть декабрь? В общем, всё чужое, начиная с языка… Я уж не говорю про свои мытарства в поисках квартиры. В этом городе сдают для проживания всё! Сдали бы и койку в лифте, но, к сожалению, там лишь сидячие места – размер кабины большего не позволяет. Мне почему-то вспомнился летний отдых в Крыму, под Судаком – мы жили в комнатке, переоборудованной из куриного сарая. Нет-нет, здесь ещё до такого не дошли. Но даже за крохотный чуланчик идёт отчаянная борьба на грани выживания.

И всё же мне повезло. Уже на излёте сумрачного, неприветливого дня, прозябший, промокший и голодный, я нашёл то, что искал. Уж как я радовался, когда узнал, что моя спасительница была из «бывших», то есть самых настоящих, потомственных русских дворян. Выслушав несколько корявых фраз, выученных мной по словарю, милая дама сжалилась надо мной и произнесла на ещё более корявом русском:

– Дом номер шесть на рю Пуге, это в Клиши. Сообщите о своём прибытии консьержке. Кстати, и с ней желательно говорить по-русски. Вашей тарабарщины она явно не поймёт.

И вот я уже вхожу в подъезд. Типичный для Парижа доходный дом – почти такие же строили в начале века и в Москве. Консьержка – немолодая дама, по виду не аристократка, нет, скорее, учительница из гимназии. Строгая, как ей и подобает.

– Добрый вечер, мадам! Я к вам по направлению от…– Да, знаю, мне только что звонили. Добрый вечер, месье! Позвольте ваш паспорт, – внимательно разглядывает каждую страницу на просвет. – Вы не анархист? Не большевик?

– Что вы, мадам! Меня политика не интересует.

– Как странно! А я слыхала, что теперь в России это основное развлечение.

– Что вы имеете в виду?

– Ну как же! Говорят, каждый уважающий себя интеллектуал состоит в какой-нибудь карликовой партии. Это что-то вроде прежних кухонь, где обсуждали политические новости. А вместо колумбийских сериалов смотрят заседания парламента. Разве не так?

– Вообще-то я из Киева…

– Ах, ну да. Надеюсь, среди ваших родственников не было сподвижников Петлюры?

– Боже упаси, мадам!

– И то ладно. Что ж, можете располагаться, вот вам ключ. Меня следует называть мадам Ирэн… Кстати, чуть было не запамятовала… Что это вам не сиделось дома?

– Я, видите ли, любимую ищу…

– Ах, как интересно! – в глазах мадам появился интерес. – Так она что же, от вас или от большевиков сбежала? С кем? Надеюсь, с гвардейским офицером, а не с шантрапой какой-нибудь?

Не мог же я ей рассказать… Да и когда всё это было!

– Он был француз. Гастон дю Пти-Туара, так его звали, – как-то сама собой всплыла из памяти эта фамилия.

– Увы, мой дорогой, – мадам вздохнула, так примерно скорбят на похоронах. – В нынешние времена ни «дю», ни «ди»… даже привычное когда-то «де» встречаются очень редко. Так что могу вам только посочувствовать. Вряд ли вы свою любимую найдёте.

– Мне посоветовали обратиться в этот… как его… в Союз Русских Дворян…

– Фи, молодой человек. Кто вам такое насоветовал? Это не более, чем чиновничья контора, собрание совершенно бесполезных людей. Там вы уж точно о своей любимой не узнаете. Подруга ваша могла выйти замуж, причём не один раз, здесь такое принято. Наверняка у неё уже совсем не та фамилия, и муж может быть не русский и даже не француз…

– Так что же делать? – я в отчаянии.

– Я бы посоветовала вам поискать на кладбище.

– …?

– На кладбище Сен-Женевьев-де-Буа попечительницей служит моя хорошая знакомая. Весь русский Париж она знает наперечёт, как свои пять пальцев. Причём, несмотря на преклонные года, память у неё, как у новейшего компьютера. Если намерены её повидать, я дам рекомендательное письмо.

– Буду весьма признателен, мадам…

Так я ответил консьержке, но честно вам скажу – в то, что Киры уже нет, я до сих пор не в состоянии поверить. Хотя бы потому, что сам я жив. И ещё потому что стоит мне закрыть глаза и перед глазами возникает подъезд её дома, ужин при свечах и шёпот милых губ… Я снова там, в Москве, в Обуховом переулке, весной семнадцатого года. И снова в моих объятиях она, единственная, неповторимая… Я снова в прошлом, хотя на самом деле валяюсь на тахте в крохотной квартирке, в Клиши, в столице Франции, в Париже…

Тут вдруг раздался тихий стук в дверь. Кого это принесла нелёгкая? Вслед за тем дверь комнаты отворилась, и показался некто в очках, без шапки, но с шарфом, скрывающим нижнюю часть лица.

– Что это? Господи! Откуда? – в ужасе забормотал я, ещё не успев очнуться от воспоминаний. – Эй, сударь! Месье! Вы как здесь оказались?

Незнакомец внимательно глянул мне в глаза и, придвинувшись, негромко произнёс по-русски:

– Успокойся! Помолчи немного. Ты здесь один?

– Ну да, один… – переведя дух, промолвил я, – а вы-то здесь причём?

Незнакомец тревожно огляделся по сторонам, и, убедившись, что в комнате нет больше никого, снял шарф, сбросил пальто прямо на тахту. Передо мной стоял пожилой господин, сгорбившийся, видимо, под тяжестью прожитых лет. Лицо его было испещрено глубокими морщинами, а в глазах – тоска и одиночество.

– Что, не узнал? Плохо, очень плохо. Если уж ты не узнаёшь…

Эти слова заставили меня похолодеть, я, было, привстал, но колени надломились.

– Господи Иисусе! Ваше сиятельство, Юрий Михайлович. Да что же это? Как же так? Да почему такое?

В голове у меня всё помутилось, и мысли запрыгали совершенно бестолково. Если этот – князь, то с кем же я на Патриарших… и потом во сне?

– Ах, как ты подряхлел, Миша! Боже мой, ну до чего ты старенький! – заговорил князь, волнуясь. – Но я всё же счастлив, что застал тебя в живых. Я, признаться, и не думал, что увижу. Думал, что большевики тебя там уморили…

От княжеской ласки я расстроился и зарыдал тихонько, утирая глаза…

– Ну, полно, полно, перестань…

– Как… как же вы, откуда, князь? – шмыгая носом, спрашивал я. – Как же это я не узнал вас? Глаза у меня, что ли, слепнут? Очки-то на вас, очки, вот главное, и борода… Княгинюшка-то, господи, княгинюшка-то с вами?

Лицо у князя ещё больше постарело.

– Умерла княгиня, двадцать лет уж минуло с того дня, – ответил он и задергал ртом, – в Нью-Йорке умерла от воспаления легких. Так и не сумела повидать родное гнездо, но всё время вспоминала. Очень, очень часто вспоминала. И строго наказывала, чтобы я тебя поцеловал, если увижу. Она почему-то верила, что мы увидимся. Всё Богу молилась. Видишь, Бог и привёл.

Князь наклонился, обнял меня и поцеловал.

– Царствие небесное, царствие небесное, – дрожащим голосом пробормотал я. – Панихиду вот закажу, а тогда уж можно и на покой… Так на каком кладбище княгиню хоронили?

– На Сен-Женевьев-де-Буа. Впрочем, там же и я…

Тут фигура князя странным образом заволновалась, так колышутся шторы от сквозняка, а вслед за тем и очки, и пальто, и сам князь рассеялись в воздухе, как мираж. Только в мозгу моём звучали сказанные им слова…

Так я и не понял, то ли это призрак бывшего обитателя комнаты на рю Пуге со мною говорил, то ли, утомившись с дороги, я задремал и потому всё это мне приснилось. Ну, в самом деле, в смерть княгини я никак не мог поверить. И вот бесконечно повторяю про себя: если я жив, тогда должна жить и она!

Но, как ни печально, поиски начать придётся с кладбища.

XX

На следующий день, наскоро позавтракав, я отправился на плoщадь Денфер-Рошеро, оттуда автобусом до Сен-Женевьев-де-Буа, а там до русского кладбища рукой подать. И вот стою перед почтенного возраста матроной. Седые букли, на носу очки – что про неё сказать? Преклонный возраст всех уравнивает, все на одно лицо.

Она сидит в кресле за столом, а я молчу и даже не знаю, как представиться. Впрочем, в рекомендательном письме мадам Ирэн должна была что-то написать. Но вот закончила читать, сняла очки и смотрит на меня. Смотрит как околоточный на бездомного бродягу.

– Так вы недавно из России?

– Да, мадам.

– Что это вам дома не сиделось?

О, Господи! И эта всё о том. Мадам, вам больше делать нечего?.. Однако не отвечать же вопросом на вопрос. Вот и молчу, раздумываю, как и что….

– Так что же, старые грехи заставили покинуть родину?

Надо же, видит словно бы насквозь. А что мне говорить? Ведь скажешь правду – не поверит. Соврёшь – тоже не слишком хорошо…

– Уи… То есть, ну да. В общем, что-то вроде этого.

– Вы православный?

– Не крещён.

– Оно и видно.

И что они все взъелись на меня? Та всё выспрашивала про Петлюру, а этой не даёт покоя моё отношение к попам. Если б признался, что крестили, нашла бы повод ещё в чём-то упрекнуть.

– Ирэн тут пишет про какого-то Гастона. Так кто вам нужен, он или его жена.

– Видите ли мадам… – чувствую, ей бесполезно врать. – Честно говоря, Гастон тут ни с какого боку.

– То есть как?

– Да просто вывернулась из памяти фамилия. По правде говоря, ищу я княгиню Киру Алексеевну Козловскую, дочь камергера и действительного статского советника.

– Зачем же вам она?

Мадам удивлена. Да всё понятно. Одно дело поиски жены какого-то Гастона, а тут, пожалуйте, не купеческая дочка, не курсистка, а самая что ни на есть натуральная княгиня, аристократия, голубая кровь.

– Мадам, если позволите, то о причинах я предпочёл бы умолчать. Здесь, как бы это сказать… сугубо личные мотивы.

– Так, может, вы намерены её убить?

– Да как вы можете! – я и взаправду возмущён. Откуда только у неё такие мысли? Что, каждый приезжий из России – террорист, беглый олигарх или безнадёжный наркоман?

– Ладно, не сердитесь. Вы должны меня понять. Я тут по мере сил забочусь об умерших, однако надо же иногда подумать о судьбе живых.

– Я понимаю.

Только куда уж мне понять? Ну неужели нельзя устроить так, чтоб обошлось без допросов и дознаний?..

Мадам попечительница между тем просматривает списки, время от времени кидая на меня оценивающий взгляд. То ли прикидывает, сколько с меня взять, то ли сомневается, можно ли доверить информацию безродному бродяге. Ну как ей доказать, что только мне и нужно верить?

Вот, кажется, нашла. Но смотрит на меня зло, совсем как прокурор.

– И кто вас научил так нагло врать?

– Вы это о чём, мадам?

– Да всё о том же…

– Разъясните…

– Да что уж тут разъяснять! Ваша княгиня двадцать лет как померла, причём в весьма и весьма преклонном возрасте, – мадам едва сдерживает возмущение. – Так как прикажете вас понимать? Вы что же, с младенчества были влюблены в старуху?

Вот незадача! Этого я как-то не учёл. Просто-напросто об этом не подумал. Однако расскажи я правду, уж это точно, было бы гораздо хуже. Выходит, прав был князь…

– Мадам, даже не знаю, как сказать… Но вы же всё равно ни слову не поверите.

– Так, новая история. Сначала был Гастон, потом эта княгиня… Месье, а вам не кажется, что вы совсем заврались? Надо бы и меру знать!

– Самое странное, мадам, что на сей раз я готов рассказать вам чистую правду. Ну вот ей богу! Говорю как на духу.

– Вы же не верующий…

– Но выслушайте хотя бы! Всё было так…

Пришлось ей вкратце рассказать и про знакомство с Кирой, и про расставанье, и про мою болезнь… Когда описывал страдания морфиниста, только тут почувствовал в её взгляде некое подобие сочувствия. Казалось бы, ещё чуть-чуть и старая дама повиснет на моих плечах, и будет лить слёзы, оплакивая несчастную любовь военврача… Но дальше предстояло признаться в том, что до сих пор сам не могу осмыслить. Ну просто не укладывается в голове… То есть как, сев в Киеве на поезд в четверг, вечером осьмнадцатого числа, оказываешься на перроне Брянского вокзала… в понедельник, и что совсем невероятно – как выясняется, через семь десятков лет!

– Бред!

– Мадам! Я же вас предупреждал…

– Могли бы придумать что-нибудь правдоподобнее. О-ля-ля! – мадам с возмущением смотрит на меня: – Нет, это просто невозможно! Вы за кого меня принимаете, месье? За выжившую из ума старуху?

Ну что сказать? Вляпался по самое оно… Но, главное, ведь я и сам бы не поверил. Сижу и жду. Сейчас зачитает приговор. Потом полиция, суд, лагерь для перемещённых лиц и высылка в кандалах на родину…

– Я не хочу! – вдруг заорал.

– Месье! Месье… вы не здоровы?

Вот не хватало ещё милую старушку напугать. С ней тут случится удар, а с кого ж за это спросят? Конечно же, с меня!

– Простите, мадам! В общем, если не верите, забудьте, – и так печально, задумчиво, даже трагически поглядел в её глаза.

Несколько минут молчали. Само собой, мне это показалось вечностью…

– Ну так и быть, – дама наконец-то сжалилась. – Вот вам номер участка, где похоронена княгиня, но больше не просите ни о чём. Я даже видеть вас не хочу. Adieu, monsieur!

– Спасибо и на том…

Аллеи кладбища безлюдны. Чёрная, намокшая от дождя земля и белые надгробья на могилах. И лепестки засохших цветов. И безмолвие, располагающее к воспоминаниям о былом… Где-то читал, что здесь похоронено величие России. Ну почему же только здесь – такие кладбища раскиданы по всей Европе. Немало «бывших» перебралось за океан…

– Как ныне сбирается вещий Олег… – грянуло за моей спиной.

Увлекшись своими размышлениями, я не заметил, как на аллее появился офицерский отряд. Экипированные по моде начала двадцатых годов, поручики, ротмистры и капитаны … Почему-то вспомнилось:

На затылках кивера

Доломаны до колена

Сабли, ташки у бедра…

Нет, здесь было всё не то, эти уж явно не гусары. Я бы даже не сказал, что держали строй. Скорее уж напоминали необученных штатских, вырядившихся по торжественному случаю. Впереди вышагивал тучный подполковник. Позади него – штабс-капитан со знаменем в руках и по бокам двое подпоручиков с саблями. Вот уж не думал я, что кладбище – это самое подходящее место для парадов.

– Ну как вам мои гвардейцы?

Явление второе: те же и генерал! Рядом со мной стоял одетый по-цивильному господин и с упоением глядел вслед марширующему войску .

– Позвольте представиться, граф Трубческий, в некотором роде попечитель этого отряда. С кем имею честь?

Я сказал, что приехал из России, что писатель.

– Ах, вот это напрасно, – огорчился граф. – В наше время развелось слишком уж много разного рода писак. А ежели что, то защищать отечество будет некому.

По поводу писак я пропустил мимо ушей. Куда интереснее тема про отечество.

– Ваше сиятельство, вы какое отечество имеете в виду?

– А то самое, которое всегда с тобой, – отрезал граф, но видя моё недоумение, счёл нужным пояснить: – Видите ли, любезный, смуты нынешнего века разбросали русских людей по всей земле, я бы даже сказал, что по Вселенной. Так можно ли в этих обстоятельствах говорить о каком-нибудь клочке земли? Нет и ещё раз нет! Наше отечество не имеет никаких границ, оно там, где есть русский человек, и мы намерены защищать его из последних сил, а если надо будет – до последней капли крови.

– Прошу прощения, граф. Но я так и не понял, кого вы представляете?

– Мы дети и внуки русских эмигрантов первой волны, офицеров Конно-артиллерийского полка лейб-гвардии Его Величества, – отчеканил граф. – Наш полк покрыл себя неувядаемой славой ещё в Великой войне, под Череповцом, под Каменец-Подольском. И вот, в память о былых сражениях мы ежегодно встречаемся здесь, у дорогих нашим сердцам могил и служим панихиду по усопшим офицерам.

Однако, странное пренебрежение у золотопогонников к нижним чинам! И всё же удивило меня совсем другое. Ведь это надо же! И мне пришлось служить примерно в тех местах. Наверняка кому-то из гвардейцев я зашивал раны и ампутировал конечности. Но вслух об этом не сказал. Да вряд ли стоило говорить – мы не в больнице, а на кладбище… И тут я вспомнил! А ведь муж Киры тоже служил в конной артиллерии.

– Ваше сиятельство! У вас, вероятно, есть список офицеров этого полка?

– Не сомневайтесь. Скажу вам больше, фамилии каждого я помню наизусть, – граф, видимо, гордился своей памятью.

– Тогда вам не составит труда… Не воевал ли в составе вашего полка вольноопределяющийся, позже подпоручик, князь Козловский. Кстати, в шестнадцатом году он как раз был под Каменец-Подольском.

– Князь, вы говорите? – задумался граф. – В двадцатом он вроде бы сражался у Деникина…

– Нет, я о другом. Мой князь в восемнадцатом эмигрировал во Францию.

– Ах, так, – граф даже в лице переменился. – И вы смеете мне об этом говорить?

– Ваше сиятельство, чем я провинился перед вами? – я опешил.

– Да как же! Этот ваш Козловский в годину тяжких испытаний для отчизны посмел позорно, прямо вам скажу, вульгарно смыться с поля боя.

– Нет, это не так! Он был комиссован по ранению, – в память о княгине стоило соврать.

– Тогда другое дело, – смилостивился граф. – И, тем не менее, увы, помочь вам не смогу. Списочный состав полка учитывает только офицеров, что воевали под знамёнами Деникина или барона Врангеля. Мне, право, очень жаль.

Издалека послышалось:

– Так громче, музыка, играй победу! Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит…

– Ох, мне уже пора! Если возникнут ещё какие-нибудь вопросы, смело обращайтесь, а мне надобно бежать, – граф протянул визитную карточку и заковылял вслед за своим отрядом…

Надо сказать, что эта неожиданная встреча едва не выбила меня из колеи. Мыслимое ли дело возвращаться к трагическому прошлому под гром военных барабанов! У этих ряженых, похоже, свой резон, ну а меня влекла в аллеи кладбища совсем другая музыка – не похоронный марш даже, а некая грустная мелодия, родившаяся ещё тогда, в ненастном декабре тысяча девятьсот семнадцатого года.

Но вот миновал и мемориал галлиполийцев, и надгробие на могиле несравненной Матильды-свет-Кшесинской. Где-то здесь должно быть то, что я ищу…

И вдруг замечаю фигурку женщины, склонившуюся над могилой. Призрачный, словно бы воздушный силуэт. Шаль на плечах, как крылья чёрной птицы. Казалось, вот произнеси хотя бы слово, и она исчезнет, растворится в небесах. Крохотная чёрная фигурка женщины у могильного креста…

– Кира! – едва слышно, почти не раскрывая губ, позвал я. И к своему удивлению услышал:

– Да, это она, – женщина обернулась, и я увидел, что это вовсе никакая не Кира. Просто девушка с букетов белых цветов. Девушка, стоящая у могилы Киры.

– Вы были знакомы? – спрашивает она.

А я и не знаю, что сказать, потому что ком застревает в горле, что-то сдавило грудь, а на глаза наворачиваются слёзы. Я смотрю на этот белокаменный крест и вижу высеченное на надгробье дорогое имя, и словно бы слышу её слова, сказанные ещё тогда, весной, за несколько месяцев до разлуки: «Теперь для меня ясно всё… Я дождалась. Теперь ты никуда, Миша, не уедешь! Мы уедем вместе!» И я отвечаю: «Уедем! Уедем, любимая…»

Но вот, поди ж ты, не случилось…

И только тут я понимаю, насколько странные слова эта девушка только что произнесла. Знаком ли я? Что ей ответить? Я вдруг почувствовал тяжесть, словно бы и впрямь дожил до ста лет. Седой старик, склонившийся у надгробия любимой. Старый грешник, явившийся из прошлого замаливать грехи. А что, может быть, суждено меня простить именно этой незнакомке? Может быть, ей я сумею объяснить то, в чём сам себе до сих пор признаться не решаюсь? Да, где-то слышал, чистосердечное признание смягчает приговор…

Вот я смотрю на неё и вижу изящный, так хорошо знакомый мне овал лица, огромные карие глаза, с небольшой горбинкой нос и волосы… шелковистые пряди волос, выбивающиеся из-под тёмной шали.

– Vous étiez familiers? – вновь говорит она, теперь уже по-французски.

(сноска: Вы были знакомы?»)

– Ах, простите, – отвечаю я. – Задумался, потому и промолчал.

– Так что вас привело сюда? – выговор у неё вполне хорош, разве что некоторые слова произносит с небольшим акцентом.

– Прошлое. Прошлое, мадемуазель… Не знаю, как вас называть. Кстати, позвольте представиться, Покровский, Михаил. Писатель.

– А меня зовут Марина.

– Марина? – не могу скрыть удивления. – Так звали младшую дочь Киры Алексеевны. Мария, Марина, Мина…

– Вот как! – вижу, что и она удивлена, заинтригована. – Да откуда же вы знаете?

Что ж, придётся для начала чуточку соврать, в который уже раз за последние два дня. Ну а там уж видно будет.

– Видите ли, Марина, мне довелось разгадать одну загадку, связанную с именем молодой дамы из аристократической семьи. Речь о её романтическом знакомстве во время Первой мировой войны с молодым военврачом. Заурядная, в общем-то, история, если бы не ряд обстоятельств, весьма драматичных и совершенно неожиданных. Пришлось изрядно покопаться в архивах, прочитать кое-какие письма, так я о Мине и узнал. А всё дело в том, что этой аристократкой оказалась княгиня Кира Алексеевна…

– Этого не может быть! – глаза Марины горят, и румянец на щеках, несмотря на то, что нет мороза.

Такой гневной реакции я никак не ожидал. Для начала могла бы усомниться, но вот так сразу отвергать… Мне даже показалось, что такой ответ Марина подготовила заранее. Однако мне ли не знать, что на самом деле было…

А Марина продолжает в том же тоне:

– Зачем вам это? Зачем вы это выдумали? Неужели готовы ворошить прошлое только для того, чтобы добиться славы, нажить литературный капитал? Да можно ли подвергать сомнению репутацию порядочных людей? Как всё это противно! Я не желаю больше слушать, – даже отвернулась от меня.

Вот ведь! Я и не думал, не гадал… Оказывается, и любовь моя, и тяжкая болезнь – всё было ради славы? Как говорится, устами младенца… А не послать ли эту девочку к чертям! Что о себе возомнила? Что она может знать про мою любовь? Да как эта пигалица посмела!

Я чувствую, что вот ещё чуть-чуть, и милый интеллигентный разговор перерастёт в перебранку двух обиженных людей. Она не смирится с тем, что не права, я тоже не смогу своё поражение признать. Нет, уж этого она точно не дождётся!

– Да-а-а, не думал, не гадал… – говорю, постепенно остывая.

– Вы о чём? – спрашивает. Вижу, что понемногу кровь отливает от лица.

– Так вам гораздо больше идёт.

– Что? – недоумевает.

– Я говорю, когда вы сердитесь, вы не так милы.

Смутилась. Похоже, к комплиментам не привыкла.

– И не надейтесь, что заслужите прощения, – снова разрумянилась.

– За что? – теперь уж я недоумеваю.

– Как за что? За клевету!

– Ну, это уже слишком, Марина. Это явный перебор. Да можно ли так бросаться грубыми словами?

– Можно! Я защищаю честь княгини Киры.

– Помилуйте, я и не покушаюсь на её честь.

– Но ваши слова…

– Так вы же не даёте мне сказать, ведь даже не дослушали…

– Господа! – вдруг раздалось за моей спиной.

Ну вот, явление четвёртое. Не много ли для одного дня?

– Господа, кладбище не самое подходящее место для дискуссий. Не лучше ли вам успокоиться, уединиться где-нибудь под крышей и поговорить неспешно, по душам?

И вправду, мы даже не заметили, что начинался дождь. Столь же несомненным было и то, что здесь мы с Мариной ни о чём не договоримся. Я, было, хотел поблагодарить незваного советчика, однако, когда обернулся, увидел, что по аллее удаляется некто в длиннополой чёрной рясе, под зонтом – видимо, это был церковный служка. Нам оставалось лишь последовать его совету. Но уходя, я ещё раз посмотрел на белый крест и надпись стёршимися позолоченными буквами. Там, рядом с именем княгини была написана фамилия её мужа. Всё как положено – дата рождения и дата смерти. Число и месяц… Годом смерти был указан 1943 год… Но как же так? С кем же тогда я лобызался прошлым вечером?..

XXI

А где-то через час мы сидели в уютном ресторанчике на бульваре Сен-Мишель. Заказали по чашке кофе, а я позволил себе немного коньяка. И вслед за тем стал рассказывать Марине обо всём, что со мной случилось. Вполне оправданной особенностью моей исповеди было то, что говорил я от третьего лица, будто всё это было не со мной, будто любил и мучился вовсе не я, а тот, что когда-то поздним вечером сел в Киеве на московский поезд. Но тут я ни словечка не соврал, и даже имя назвал подлинное – Михаил Булгаков.

Чем дольше я говорю, тем всё задумчивее становится Марина. Можно сказать – смотрит на меня как заворожённая, во все глаза, и слушает, слушает, затаив дыхание. Да, я бы так и написал, если бы не одно «но». И в этом её внимательном взгляде, и в том, как от волнения поднималась её грудь, я чувствовал, наряду с искренним желанием понять, нечто скрытое от меня, в чём не дано мне было разобраться. Казалось, что её мучает, терзает мысль – сказать или не сказать? Но что же?!

Я уже допил и кофе, и коньяк. Собственно говоря, осталось сообщить кое-какие частности. Да, вобщем-то, Марине все эти подробности были ни к чему. И я замолчал, даже не окончив фразу. И вдруг она мне говорит:

– Вы сказали, что они расстались в декабре, вскоре после октябрьских событий. Только ведь это не последняя их встреча.

Хоть я и был мысленно готов к такому повороту, однако от удивления выпучил глаза. Базедовой болезни у меня нет, но когда слышишь вот такое…

– Так что случилось? – спрашиваю.

Марина тяжело вздохнула, и, подперев милое личико рукой, стала рассказывать. Всё это было для меня, как кошмарный сон. В лучшем случае, как неминуемое раздвоение моей личности. Мог ли я предполагать, что вот со мной произошло нечто совершенно невозможное, а я об этом узнаю от постороннего лица? Словно бы жизнь в сомнамбулическом сне проспал, а теперь её заново передо мной прокручивают.

– Моя бабушка, дочь княгини Киры, в тот год решила участвовать в конкурсе красоты на звание «Мисс Россия». Тогда он проводился среди эмигранток благородного происхождения. Конечно же, князь был категорически против, он считал участие в конкурсе позором для семьи. Поэтому бабушка свои намерения скрывала. Она ждала звонка от устроителей и каждый раз первой подбегала к телефону. И вот в очередной раз снимает трубку и слышит незнакомый голос. Говорят по-русски и спрашивают Киру Алексеевну. Бабушка отвечает, что её нет дома, что княгиня будет позже. Тогда незнакомец просит передать ей, что будет ждать до вечера у входа в парк де Монсо со стороны авеню Ош, это совсем недалеко от нашего дома на улице Дарю. Странная просьба, однако он так настойчиво просил, что бабушка пообещала просьбу выполнить. Только она не знала тогда, что князь по параллельной трубке всё подслушал. И даже догадался, кто звонит – это был он, знакомый княгини по Москве, Михаил Булгаков. И вот, как мне рассказывали потом, на свидание явился сам князь, причём не просто так, а с револьвером. Был очень жёсткий разговор. Князь пригрозил убийством, если Булгаков не оставит Киру Алексеевну в покое. С тем и ушёл. Ну а потом… – тут Марина замолчала.

– Так что же было потом, – допытывался я, хотя не очень верил в то, что она мне рассказала.

– А дальше случилась самая позорная страница в истории нашей семьи. По существу, князь сдал соперника… сдал ОГПУ, написав донос в советское посольство.

– Не может этого быть! – воскликнул я. Даже подумалось, в себе ли она? Вот ведь выдумщица нашлась на мою больную голову!

– Я вас понимаю. Но дело в том, что незадолго до смерти княгиня всё рассказала моей маме. Рассказала о том, как князь валялся у неё в ногах, просил прощения, говорил, что это было минутное затмение…

– И что же было потом?

– Княгиня долго болела. А князь был прощён лишь потому, что очень скоро из сообщений в газетах мы узнали, что Михаил работает в театре, что по его пьесе ставится спектакль. На этом всё закончилось, будто бы и не было.

– Ну и дела! – больше мне нечего сказать, просто ничего другого не приходит в голову.

Ведь, в сущности, всё, что я услышал, это какая-то фантастика, невероятный, немыслимый сюжет! Прорваться через железный занавес только для того, чтобы встретиться с любимой. Этого я от себя никак не ожидал. Всё, что угодно – напиться вдрызг, снова сесть на иглу, написать слезливое письмо в правительство… Но чтобы вот так рискнуть своей свободой? Нет, это не про меня. Так может, это тот, другой Булгаков? Или Марина здесь напутала.

– И когда всё это было? – пытаюсь разобраться.

– В тридцать первом году.

– Но этого же не могло быть!

– Признаться, поначалу я тоже не поверила. Но вот читаю письма Булгакова, дневники его жены. И оказалось, что в середине июля тридцать первого года он якобы отправился в Зубцово, это где-то на Волге. Тут у меня возник вопрос: а кто его там видел? – Марина пытливо смотрит мне в глаза, словно бы я в состоянии ответить. – А между тем, в Москве его не было около двух недель.

– Постойте, но где же он взял деньги для поездки за границу? Не думаю, что сумел разбогатеть.

– Скорее всего, брат помог. Прислал с оказией гонорар за постановку его пьес в Париже.

– А дальше? – я уже увлечён её исследованием. А вдруг и вправду что-то знает про меня?

– Дальше поездом. Через Варшаву и Берлин в Париж.

– Да кто же дал ему разрешение на выезд? Такое просто невозможно, полностью исключено. Будто не знаете, что тогда творилось?

– Знаю, знаю. Однако известно и то, что он был талантливым актёром, у него был чудный дар перевоплощения. В «Пиквикском клубе» так замечательно сыграл, что публика была поражена, узнав, кто прячется под гримом. Вот я и подумала, а не мог ли Булгаков воспользоваться чужими документами для поездки за рубеж? Тогда же не было каких-то особенных устройств для проверки личности, даже отпечатки пальцев не снимали.

– Ну, это уж нет! – тут я категоричен. – Марина, вы не знаете специфики театра. Одно дело грубый камуфляж, который при желании можно распознать, даже если сидите в первых рядах, прямо перед сценой. И совсем другое – это стоять лицом к лицу с сотрудником ОГПУ там, в Бресте, когда пересекаете границу.

– Откуда вы знаете, что это было в Бресте? – встрепенулась.

– А где ещё? – да я и сам удивлён тому, что вдруг подсказывает память.

Так что же это? Какие тайны прячутся в моей бедной голове? И не придётся ли в самом скором времени признать, что всё было именно так, как рассказала мне Марина? И между прочим, памятная встреча с князем у Патриаршего пруда, то ли попытка покушения, то ли мираж – уж не навеян ли он тем, что случилось за много лет до этого в Париже, у входа в парк близ улицы Дарю? Такое впечатление, что отпечаток прошлого перенесён в Москву по чьей-то воле из столицы Франции. И вроде бы всё происходило там, но в памяти почему-то совсем по-другому отложилось.

– А не было ли трамвайной линии где-то поблизости от этого парка… де Монсо? – я сам не понимаю, зачем спрашиваю.

– Да, трамвай ходил от площади Звезды и далее, по бульвару Курсель как раз мимо парка. Я специально интересовалась, пятый номер и тридцатый, – отвечает.

– Вот ведь как! Всё словно бы одно к одному, – бормочу себе под нос.

А что тут ещё сказать, когда голова кругом от всего услышанного?

– А вы не хотите написать роман? – вдруг спрашивает Марина. – Вот вы, мне кажется, говорили, что писатель.

– О чём писать-то? – я занят своими мыслями и не сразу понимаю.

– Да о том, что было, – настаивает Марина. – Я про княгиню и про Булгакова, про его несчастную любовь.

– Я вроде бы уже написал… – смущённо признаюсь.

– Как? Правда?!

Марина в полном восторге. Чувствую, что готова меня расцеловать. Да я бы не прочь…

– Так давайте же! – теперь уже требует от меня Марина. – Гарантирую, что у вас роман с руками оторвут.

Тут я узнал, что её двоюродный дядя, известный журналист, сейчас находится в Париже. Что скоро будет его свадьба с дочерью какой-то итальянской графини. Что у него, то есть у дяди, масса знакомств в издательствах и здесь, во Франции, и за океаном. Что вырос он в Нью-Йорке. И что туда же после войны перебралась княгиня Кира Алексеевна. Что в этом ей помог зять, работавший переводчиком в ООН. Что здесь в Париже многие без ума от книг Булгакова. А уж у них в Сорбонне его носить готовы на руках. Если же учесть, что это юбилейный год… В общем, на меня свалилась такая лавина информации, которую так вот, на ходу переварить просто невозможно. Тем более, что были ещё кое-какие обстоятельства. Это я и попытался объяснить:

– Видите ли, в чём дело, у меня его нет… то есть романа этого я с собой не взял при отъезде из России. Эх, если б знать заранее…

Я и в самом деле не знал, что нужно предпринять. Что уж тут говорить – о возможности издать роман здесь, заграницей, я и не подумал. А теперь рассказывать Марине всё в подробностях было сложно, да и ни к чему. Тем более, что в сущности ничего уже не сделать. Не стану же я просить у юной парижанки взаймы две тысячи баксов, чтобы выкупить у Шустера роман?

– Так что?

– Ну-у-у, я попробую…

– Ах, до чего же вы русские ленивые, какие-то непрактичные. Даже смотреть на вас после этих слов противно, – еле заметно улыбается.

Тоже мне, будто бы сама не русская. Видимо, надеется меня растормошить. Что ж, почему бы нет, то есть, почему бы не попробовать?

В общем, я дал Марине слово, что приложу всё своё усердие, чтобы… ну чтобы роман оказался здесь, в Париже. Конечно, придётся ещё что-то дописать – я же не могу пройти мимо тех невероятных событий, о которых только что узнал. Ну а потом…

Но прежде, чем продолжить свидание с Мариной, я должен, просто обязан сам себе кое-что в этом деле разъяснить. Прежде всего, разобраться в причинах явного несоответствия между тем, что произошло в Москве, и тем, чему свидетелем я оказался здесь, в Париже. Недоумение моё вызвано тем обстоятельством, что там, в России, меня никто не узнавал, что, в общем-то, вполне логично. Ну вот приехал в столицу начинающий писатель, да мало ли таких! Да их по сотне приезжает каждый месяц! Непризнанные прозаики, завистливые критики, невезучие поэты…

Теперь же, здесь, всё совсем другое. Оказывается, Булгакова готовы носить в Париже на руках. Вдруг выясняется, что он популярный, всеми признанный писатель. И самое неожиданное – что именно он был влюблён тогда в княгиню Киру. А я? А кто же тогда я? И поневоле возникает впечатление, что я – это всего лишь неудачный клон, жалкое подобие того Булгакова. Я бы даже так сказал – второе «Я», возомнившее о себе, бог знает что, и вот пустившееся в самостоятельное плавание. Итог предугадать, в общем-то, нетрудно…

Так может быть, самое время всё прекратить? Признаться в том, что эксперимент был неудачен. Как невозможно сделать человека из бездомного пса, так невозможно жизнь заново прожить, при этом глядя на себя как бы со стороны. И не имея возможности ничего исправить. И вновь, в который уже раз мучаясь от сознания того, что вот и время уже не то, а ничего, по существу, не изменилось.

Но можно ли остановиться, так и не ответив на вопрос: а почему? Почему так всё произошло? В чём смысл моего перевоплощения? В чём причина?

И вот решил: пусть всё идёт как есть, пусть продолжается до тех самых пор, пока не пойму всего. Дождусь, я непременно дождусь, пока круг событий не замкнётся. Тогда вернусь к тому, с чего всё началось, и, если угодно будет Богу, что-нибудь исправлю…

А после мы с Мариной бродили по Парижу. Дождь перестал, и даже выглянуло солнце. Жаль, ненадолго, потому что день клонился к вечеру.

Как хорошо пройтись по улице Нотр-Дам-де-Шан, выпить бокал вина за столиком в «Клозери де Лила». И даже вообразить, что здесь, вот именно на этом стуле сидел Хемингуэй и писал свои знаменитые рассказы. А в баре «Динго» на улице Деламбр встречался со Скоттом Фитцджеральдом… Увы, но этого бара уже нет.

– Ты не совсем прав, – говорит Марина. – Вообще-то питейное заведение там сохранилось. Только теперь это итальянский ресторан.

– Жаль, – говорю я.

– Ничего не поделаешь, коммерция.

Судя по всему, Марина тоже предпочла бы видеть здесь что-нибудь другое. Кстати, я и не заметил, как мы перешли на «ты».

Уже стемнело, когда добрались до улицы Дарю. Уж очень мне хотелось посмотреть на дом, где жила когда-то Кира. Проходим мимо собора Александра Невского. И вдруг… и вдруг из раскрытых настежь дверей русского ресторана на углу с улицей Ренод донесся жалобный плач, ну словно бы кто-то душу изливал под звуки музыки:

Зачем тебя я, милый мой, узнала?

Зачем я полюбила вас?..

Как это? Почему? Стоило приезжать из Москвы в Париж, чтобы эти слова услышать здесь, в двух шагах от дома, где жила до отъезда в Америку княгиня. Конечно, содержание этой песенки не могло иметь никакого отношения ни к Кире, ни ко мне. Но эти слова…

Я остановился, посмотрел на Марину. Не знаю, в том ли дело, что я был немного подшофе, но мне захотелось прямо здесь, на улице, встать перед нею на колени и биться головой о тротуар, пытаясь вымолить себе запоздалое прощение…

Похоже, что Марина, очаровательная умница, взглянув на меня, о чём-то догадалась. Да, видимо, в этом городе фантастический сюжет воспринимается как должное. Мечта, воплощённая в реальность, здесь никого не удивит. Слова, даже шёпотом произнесённые, способны произвести переворот в умах, а крик отчаяния заставит изменить ход всей истории. Ах, эта ночь! Волшебная ночь, когда разгадываются тайны и сбываются заветные желания!

И вот мы сидим на скамейке в парке де Монсо. Я снова вспоминаю, как всё это было. Я уже не в состоянии понять, явь это или сон, сам ли я говорю с собой или рассказываю о своей трагической любви Марине.

– И почему же вы расстались?

Что я могу сказать? Даже если расскажу всю правду, всё равно ведь не поверит. Тем более, что я и сам не знаю, где правда, а где ложь…

– Какой же она была в то время?

Какой? Я смотрю на Марину, как заворожённый, и повторяю слова, когда-то уже произнесённые, которые сами слетают с языка. Будто бы я снова с моей Кирой.

– Вы удивительно красивы. Вы добрая, чудесная… Вы одна на свете. Других таких прекрасных нет.

И она мне отвечает:

– Что это было, Миша? Все эти месяцы, годы? Сны? Объясни мне. Зачем же мы расстались?.. Я так хочу опять туда, вновь пережить наше первое свидание! А всё остальное забыть, как будто ничего другого не происходило никогда!

Я притягиваю Марину к себе. Она не сопротивляется. Совсем как Кира тогда… И от волос снова пахнет ландышем, и снова я ощущаю шелест её губ, шепчущих о чём-то сокровенном…

Ту ночь мы провели в гостинице. С кем я был, кого той ночью целовал – Марину или Киру? Думаю, и сама Марина этого не знала. Как после этого не верить в переселение душ, в немыслимое, чудесное перевоплощение?..

Когда наутро выходили из гостиницы, я посмотрел на вывеску – отель «Батиньоль». Название это что-то мне напомнило… Да, да, словоохотливый хозяин, он рад радёшенек каждому посетителю зимой, рассказывал, что здесь когда-то было знаменитое кафе, любимое место встреч художников. Мане, Сезанн, Дега, Тулуз-Лотрек… А позже Гоген, Ван Гог… Какие имена! Конечно, свидание с Мариной к живописи не имело отношения, однако кто знает, что в большей степени пробуждает вдохновение – объятия милой женщины или свидание, хотя бы мысленное, с великим прошлым, которое олицетворяют эти имена?

Мы с ней расстались на площади Клиши. Марина взяла такси и отправилась домой, надеясь ещё успеть на первую лекцию в Сорбонну, я же побрёл по бульвару в сторону рю Аббатес, в Париже есть такая улица. Задумавшись об истоках творчества, о зыбкой, неуловимой связи чувственного восприятия и его материального, формализованного выражения, – речь может идти о музыке, живописи, о литературе – я даже прошёл мимо поворота на улицу Пуге, где снимал квартиру, и незаметно для себя вышел на улицу Лепик. Странная, удивительная улица, другой такой в Париже нет. Её изгибы столь же неповторимы, как изгибы тела женщины. Я поднимаюсь по ней на холм Монмартр, от быстрой ходьбы всё чаще, всё быстрее дышу, и кажется, что нахожусь в объятиях любимой. Мне чудится, что вот ещё чуть-чуть и за ближайшим поворотом познаю то, к чему стремлюсь… Надеюсь, каждый, кто когда-то был влюблён, простит мне подобное сравнение. Простит или поймёт…

Увы, за поворотом ничего особенного нет – всё та же улица, всё те же унылые дома …

Позавтракав в «Мулен де ла Галет», я повернул назад. И вот спускаясь с Монмартра, снова прохожу по улице Лепик и вижу дом. Самый обыкновенный доходный дом под номером пятьдесят четыре. В Париже множество таких домов, но что-то заставило меня остановиться. Господи, да здесь ведь жил Ван Гог! Вот уж никак не мог подумать, что мы окажемся соседями – моя квартира в нескольких минутах ходьбы. Ну, разумеется, соседство чисто виртуальное, если рассматривать его во времени. Но место… Почему мне предложили квартиру именно на улице Пуге? Не странно ли? Или это снова поворот судьбы?

Великий художник, в основе его творчества была страсть, неутолимая страсть, которая не позволяла бросить кисти, пока не сумел закончить полотно. Вот мне бы так! В принципе, это вполне реально, когда пишешь небольшой рассказ, где важно от начала до конца сохранить заданное настроение. Если же пишешь роман… Пожалуй, тут совсем не то. Ни днём, ни даже целым месяцем не обойдёшься. И прихожу к выводу, что литература нечто куда более сложное, чем живопись. Здесь не достаточно выразительной формы, нужна мысль… Я вспомнил, что писал о живописи Илья Репин: «Душа живописи – идея. Форма – её тело. Краски – кровь. Рисунок – нервы. Гармония-поэзия дают жизнь искусству – его бессмертную душу».

Да, не только мысль, но и поэзия! Однако вот ведь парадокс, я к этому выводу пришёл совсем недавно: в прозе тоже есть своя поэзия, без этого она едва ли не мертва. Но как выразить в прозе свою душу? В живописи это сплетение линий, красок, форм, возникшее как бы по наитию. Живопись вовсе не основана на формулах, как утверждал Сёра. Точно так же литература не может состоять из одних только описаний, диалогов, мыслей, высказанных автором и размещённых на пространстве книги согласно определённому закону. Завязка, кульминация, развязка… Пособие для малолеток, только и всего! Вот так и получается, что остаётся лишь писать то, что велит душа. Как, что, когда – она одна об этом знает. Никто кроме неё! Да, честно признаюсь, когда сажусь за стол, заранее не знаю, что напишу. Ну разве что могу предполагать, будто полезными мыслями набита голова, какие-то сюжетные повороты приготовил. Так ведь душа всё это по-своему перевернёт!.. Нет, так нельзя! Но я же не смогу командовать душой. Так что же делать? Что?

И вот что я решил. Мне надо жить в гармонии с душой – тогда всё, что задумал, всё получится.

XXII

Вот в жизни как бывает. В кои-то веки представился реальный шанс издать роман, и надо же – роман вроде бы есть, он мой, это моей рукой написанные строки, но, как ни странно, прав на него у меня нет. От безысходности я готов был зарыдать. Иногда даже казалось, что стоит покончить со всем этим, бросившись с набережной в Сену. И если бы не декабрьский холод, если б не Марина, даже и не знаю, что и как…

Признаться, странный складывается альянс – очаровательная девушка и не первой молодости, да что уж тут говорить, просто стареющий мужчина. Можно подумать, что у неё влечение к одиноким несчастным мужикам. Конечно, приятно думать, что во мне она нашла нечто такое, что возвышает меня в собственных глазах. Так ведь на то она и Муза! Именно так – не мимолётное знакомство, не страсть, которая мгновенно улетучивается, стоит получить желаемое. Нет, только источник вдохновения. Точнее, чаша, которую мне предстоит испить до дна прежде, чем сотворить удастся что-то новое, что-то достойное признания, чем будем восхищаться мы оба – я и, конечно же, она.

А потому прочь! Прочь от страшных мыслей! Да я из кожи вон вылезу, но постараюсь добиться своего! Только бы найти денег, чтобы выкупить роман. Да я бы душу дьяволу продал, если бы это помогло! Увы, в моих услугах дьявол, похоже, не нуждается.

По счастью, судьба иногда выкидывает странные коленца. Случайное событие, даже весьма комичный эпизод способны натолкнуть на мысль, которую в иных обстоятельствах так бы и продолжал искать, не очень-то надеясь на удачу. О том, что может быть какая-то связь между графом Трубчевским и моим романом, я ранее не предполагал, однако, если есть возможность опубликовать роман, было бы крайне неразумно это знакомство не использовать…

Граф обитал на улице Буало, в южном пригороде Парижа. Весьма невыразительный пейзаж, улица узкая и длинная, как пожарная кишка, застроена скучными, однотипными домами. И ни одного трамвая! Здесь даже автобусы не ходят, так что пришлось до места добираться пешком. А вот и нужный адрес. Смотрю: кое-какая чахлая растительность за глухим забором, филёр скучает у ворот. Всего лишь двухэтажное, не слишком респектабельного вида здание. Впрочем, немалая часть российских эмигрантов не отказалась бы и от таких хором.

Внутри всё выглядело куда богаче. Нельзя сказать, что это напоминало петербургский Эрмитаж, однако не сомневаюсь, что любой парижский коллекционер, даже не торгуясь, выложит приличную сумму, чтобы только посмотреть на это чудо. Здесь всё было проникнуто одной идеей – любовью к лошадям. Отлитые в бронзе скакуны. Картины в тяжеловесных, покрытых позолотой рамах изображали отдельные элитные экземпляры и целые табуны четвероногих. Морды лошадей можно было разглядеть и в деталях мебели. Даже орнамент на персидском ковре чем-то напоминал стройные ряды гарцующих на лошадях кавалергардов на Дворцовой площади. Моё же внимание привлёк могучий торс вороного жеребца, служивший основанием настольной лампы под жёлтым абажуром. Но вот беда, как ни старался, обнаружить выключатель мне не удалось. Раздосадованный этим, я было подумал, что раз уж в таком пустяшном деле не везёт, то стоит ли надеяться на что-то большее… Но тут в комнату вошёл сам граф.

– Бонжур, месье! Очень знакомое лицо… мы с вами не в Севастополе при эвакуации встречались?

– Нет, ваше сиятельство, гораздо позже… то есть попросту вчера. Вы помните… на кладбище… вы ещё маршировали?

– Ну как же, как же! У меня прекрасная память, я вас сразу опознал. Присаживайтесь, – он указал мне на диван, а сам уселся в кресло за дубовым письменным столом, украшенным лошадиными головами. – Так как же вас…

– Михаил Покровский, писатель, из России. Я, ваше сиятельство, вот по какому делу осмелился вас побеспокоить…

– Слушаю, слушаю, любезный.

– Простите, что так вот… без звонка, без приглашения, как бы напролом… – я мямлил, уже начиная сомневаться, стоило ли вообще затевать эту беседу.

– Так в чём, собственно, ваше дело? Говорите, не стесняйтесь.

– Даже и не знаю, как объяснить… – и вдруг, набравшись смелости, сказал: – А вот не могли бы вы одолжить мне две тысячи зелёных.

– То есть как это? – опешил непонятливый граф.

– Ах, ваше сиятельство, ещё раз извините… Тут голова кругом… Мне бы… собственно, я доллары имел в виду. Поверьте, если бы не отчаянная нужда… А тут, ну просто позарез! Вы не извольте сомневаться, верну всё непременно, до копеечки.

Граф пошарил в коробке на столе и неторопливо закурил сигару.

– Мне, право же, очень неловко, голубчик… Но, что поделаешь, вынужден вам отказать.

– Клянусь вам, я с процентами все доллары до последнего верну!

– Ах, дорогой мой! Прежде чем торговаться о процентах, надо бы усвоить, что он из себя представляет, этот самый доллар, – тут перед моим носом возник желанный зеленоватый клочок бумаги с водяными знаками, граф достал его из ящика стола и теперь смотрел на меня с видом лектора по распространению особо важных знаний. – Имейте в виду, доллар всемогущ! Он всюду! Вот вы взгляните-ка туда. Там стоит шифоньер из коллекции Генриха Брокара. По каталогу «Кристис» он стоит двести тысяч. А рядом бонбоньерка из усадьбы в подмосковном сельце Абрамцево – ей цена от силы долларов пятьсот. Однако и шифоньер, и бонбоньерка одинаково мне дороги. А почему? А потому что в приобретение всех находящихся в этой комнате вещей вложен труд нескольких поколений моих предков. Поверьте, тяжкий, непосильный труд, я знаю, о чём вам говорю, – граф с явным укором глянул на меня. – Надеюсь, теперь вы понимаете всю бестактность своей просьбы?

– Поверьте, граф, я ничего такого не имел в виду…

– Ну как же… По сути дела, не приложив ни малейшего труда, надеетесь урвать из моего кармана кругленькую сумму, в то время как я должен пожертвовать одной из святых для меня вещей, выставив её на аукцион. И для чего? Чтобы удовлетворить вашу ненасытную утробу.

– Граф, вы неправы. Я, слава богу, сыт… Да и зачем вам что-то продавать? Впрочем… – тут мне подумалось, а может, граф не при деньгах? – Что, так и не дадите?

– Рад бы… Но уважение к предкам запрещает.

– Ну, что поделаешь…

Я поглядел по сторонам. Вновь обозрел ряды кобыл и жеребцов. И уже готов был решиться на отчаянный шаг, использовав в качестве орудия возмездия подставку от настольной лампы, как вдруг на ломберном столике увидал колоду карт. Что-то знакомое всплыло из моей памяти. Я вспомнил казино около сада «Аквариум» на Большой Садовой, американскую рулетку, зелёное сукно карточных столов…

– Играете? – спрашиваю у графа.

– Да, иногда я не прочь сыграть в подкидного дурака.

– Так что ж?

– Я, видите ли, играю исключительно на интерес, – граф скорчил презрительную рожу и выпустил струю дыма прямо мне в лицо. – А с вас взять, судя по всему, абсолютно нечего…

– Граф, у меня и в самом деле ничего нет, кроме ничем не запятнанной фамилии.

– Прискорбно… То есть за фамилию я, конечно, рад. И вместе с тем весьма обидно, – граф, судя по всему, расстроился, поскольку потерял партнёра.

– Вот разве что роман… – пробормотал я.

– Чей? – заинтересовался граф.

– Мой.

– Полно, милейший, не смешите… Вот уж ни с того и ни с сего возник некий мифический роман.

– Да я не вру! Этот роман у меня готовы с потрохами оторвать. Но дело в том… чтобы вернуть на него свои права, я должен заплатить одному мерзавцу… тысячу долларов, – назвать истинную сумму я не решился. Ну хотя бы так…

– Вот незадача! Уж как вам не везёт, – граф совсем развеселился. – Впрочем, я не ослышался? Речь только об одной тысяче? – погрозил мне пальцем. – Ай-ай-ай! Зачем же тогда просили вдвое больше?

– Так вы бы всё равно не дали, – нашёлся я.

– Ой, не скажите. Одно дело расчёты в ассигнациях… – возразил мне граф. И призадумался. – А что, любезный, сыграем на роман? Если я выиграю, даю вам денег, чтобы выкупить роман, ну а затем он переходит в мою собственность.

Вот-те на! Как странно складывается судьба – то весь будто в золоте, то попросту дурак. Так что же, играть или не играть. А что мне оставалось?

– Должен ли я вас так понять, что в случае моего выигрыша вы оформляете дарственную по тысяче долларов за кон. И не звоните в полицию в течение получаса после моего ухода, – спросил я.

– Ну, вы и нахал! – возмутился граф.

– Согласен по пятьсот за кон.

– По десять.

– По четыреста.

– Двадцать… и ни центом больше!

– Ладно. Принято… Так кто сдаёт.

– Всё как обычно. Кому выпадает старшая…

– Идёт… У меня туз.

– Десятка… Что ж, поехали.

Кому-нибудь довелось бродить по улицам Парижа в декабре? Монмартр, бульвар Клиши… Или, к примеру, Люксембургский сад, где мушкетёры обратили в бегство гвардейцев кардинала… Вот и у нас сражение. Всё потому что с графом режемся в подкидного дурака. А на кону роман… Ну кто бы мог подумать, что моя судьба зависит от королей, девяток и прекрасных дам, изображённых на глянцевых картонках?

Но вот смотрю: тройка на руках, семёрка… двойка! Тройка ложится под девятку, семёрка под валета, а двойка… двойка – под пиковую даму. Я выиграл! Три карты с теми самыми цифрами из телефона Киры. Ну разумеется, да кто бы сомневался… Ох, только бы не сглазить! Да неужто повезёт?

Однако граф требует реванша. Возможно ли сиятельному отказать? Кстати, мог бы и обедом угостить – у меня с утра во рту маковой росинки не было. Весь день в поисках проклятых баксов. Но вот ведь редкая жлобина! А ещё граф… Впрочем, одно другому не мешает.

Теперь сдаёт он…

– А что, не пора ли подписать нам договор?

– Вы мне не верите, – граф ничуть не удивился.

– Так ведь времена теперь такие. Не ровён час, упадёт вам на голову этот жеребец, – я указал на картину на стене, – и плакал мой роман.

– У меня жеребцы не падают, разве что на поле боя. А романы уж точно никогда не плачут, – возразил обиженный князь. – Впрочем, если вы настаиваете… Но тогда ещё два кона…

Ближе к ночи я выходил из графской резиденции. Несмотря на непроглядную тьму, чреватую опасным столкновением у ближайшей подворотни, я чувствовал, что этот день прожит мной не зря. Такое ощущение давали мне заверенная нотариусом бумага и в придачу – двенадцать тысяч долларов во внутреннем кармане пиджака. Это вам не сто тысяч деревянных, которые разве что в сладком сне можно выиграть по внутреннему займу.

Совсем некстати из рукава выпали три карты – двойка, тройка, пиковая дама. Вот говорят, если не везёт в любви… Но даже здесь не обойтись без некоторой доли удачи и везения. Впрочем, нужны ещё и ловкость рук, и трезвая, по возможности, голова.

XXIII

Граф оказался на удивление порядочным партнёром. Я-то, было, подумал, что живым не выпустят из особняка, учитывая содержимое моих карманов. Но обошлось…

Совсем иначе было с Шустером. Звоню ему в Москву, естественно, предлагаю выкупить роман, а он в ответ заламывает немыслимую цену.

– Послушайте, Шустер! Мы с вами так не договаривались.

– А мы вообще ни о чём не договаривались.

– Ты шутишь?

– В делах предпочитаю не шутить.

– Но как тебе не стыдно?

– Ай, Мишенька! Ну причём тут стыд?

– Но мы партнёры, как-никак…

– Кто тебе сказал?

– Я морду тебе набью!

– Мишаня, ты попробуй дотянись сначала…

Переговоры длились не один день. Было произнесено немало обидных слов как в ту, так и в другую сторону. Хотелось бы верить, что нашу ругань не слушали телефонистки. В итоге Шустер согласился возвратить мне мой роман за пять тысяч долларов. Вдобавок к этому пришлось пообещать и несколько процентов от гонорара за издание…

И вот, наконец, рукопись в моих руках. Стою у Центрального почтамта на рю де Лувр. Гляжу на бледное январское солнце, затянутое белой пеленой. Вдыхаю полной грудью парижский воздух и думаю. Думаю о том, что следует в первую очередь предпринять. Пожалуй, стоит позвонить Марине. Уж очень не терпелось выяснить, как скоро удастся опубликовать роман. О том, что предстояло написать ещё одну главу, о странной встрече в июле тридцать первого года, я уже не думал. Да если надо будет, за неделю напишу.

На следующий день Марине удалось договориться о встрече со своим любимым дядей. Место для переговоров назначили в типично американском баре «Розебюд» на улице Деламбр. Это открытый даже по ночам кабак с неблагозвучным для русского слуха названием был особенно популярен у журналистов и киношников. Однако, на мой взгляд, ничего особенного – стандартный интерьер и атмосфера всеобщего запоя. Ну, если даже не так, то очень близко к этому. Ещё более странным всё это казалось, если название бара перевести на привычный для меня язык. «Розовый бутон» – трудно представить менее подходящую вывеску для такого заведения. Скорее уж этот образ соответствовал кондитерской с преобладанием в ассортименте пирожных с розанчиками из крема и озабоченных личными проблемами не очень юных дам. Впрочем, уточню: последние – только в виде клиентуры.

Поль, так звали журналиста, оказался весьма представительным молодым человеком, ростом выше меня чуть ли не на голову, с роскошной шевелюрой, весьма заметно отличавшейся от скромного сооружения из пучка прилизанных волос у меня на голове. Сразу скажу, что и своим видом, и манерой вести беседу Поль располагал к себе, и хотелось верить, что предстоит содержательный и, как говорят, продуктивный разговор. Ну вот, ещё только дипломатических реверансов не хватало!

После взаимных приветствий и лобзаний дяди со своей племянницей – я даже её чуть-чуть приревновал – речь, как и положено, зашла о дружбе и любви. Поль находился в предвкушении скорой свадьбы, его избранницей стала американка из богатой, влиятельной семьи, а Марина, судя по всему, завидовала и потому защищала точку зрения, будто выходцы из России должны сочетаться браком только с русскими. То есть, только так, без исключений:

– Иначе нам не удастся сохранить то, что ещё осталось от той, всеми любимой, исчезнувшей страны.

Поль возражает:

– Я бесконечно горд тем, что в моих жилах течёт русская кровь. Однако не вижу ничего страшного, если мои дети станут гордиться и тем, что наполовину они американцы. Думаю, что одно с другим прекрасно уживётся.

– Хочешь сказать, что между русскими и американцами много общего? – не унимается Марина.

– Да, именно так. Россия огромная страна. И Америка огромная страна. Это не могло не оказать влияния на наш характер. И русские, и американцы любят размах, большие, грандиозные дела.

– Однако русские не обладают той деловой хваткой, что свойственна американцам. У нас говорят – семь раз отмерь… Для большинства русских карьера не на первом месте, – пора было и мне высказать своё собственное мнение.

– А я доволен своей карьерой. Удача в бизнесе меня бесконечно радует. Правда, злые языки начинают поговаривать, что без содействия будущего тестя я в журналистике не достиг бы ничего. Но стоит ли на это обращать внимание? В конце концов, на то и существует родня. Чем больше у тебя влиятельных и богатых родственников, тем более удачливым оказываешься ты сам. Ведь правда же?

Мне трудно было что-то возразить, поскольку на себе проверил действенность, точнее говоря, бездействие этого универсального жизненного принципа. Да уж, если нет подходящей для данного случая родни, вполне реально получить и раз, и два… и даже, если уж совсем не повезёт, под зад коленом.

– Мне кажется, Поль, ты слишком большое значение придаёшь успехам в бизнесе, карьере. Есть вещи более важные. Например, семья, – вновь возразила Марина.

– Иметь свое дело для меня – это как иметь своего ребенка. Холить, лелеять, воспитывать, радоваться его росту. Разве не это должно нас привлекать?

– Но подрастающий ребёнок – это продолжение нашей жизни. А бизнес, прибыль – понятия куда менее значимые. Это всего лишь средства обустроить жизнь, сделать её по возможности удобнее, – продолжала упорствовать Марина.– Нет, я не согласен. На мой взгляд, главное в современном человеке – чувство собственности. Только имея собственность, ты чувствуешь себя полноценным человеком. Только тогда можно быть спокойным за продолжение рода, за будущее своих детей.

Мне бы промолчать, ну явно же не стоило раздражать будущего благодетеля. Но очень уж поразила эта его чванливость, так что я снова не стерпел:

– Понятно, можно оставить в наследство дом, сундук с каким-то барахлом. Но как передать свой ум, талант? Дети – это же не банковский счёт, на который можно положить любую сумму, а талант не измеряется деньгами.

– Нет, я настаиваю на своём. Только имея возможность передать свою собственность детям, внукам, ты гарантируешь им достойную жизнь.

– Что же вы называете достойной жизнью?

– Ну как же, человек должен жить по совести, жизненная цель человека – это не погоня за богатством, она в духовности, в спасении наших душ. Ведь мы не одни на земле, мы существуем среди людей. И жить среди людей нам надо честно.

– Браво, Поль! Прекрасный ответ! – захлопала в ладоши Марина.

– Это, конечно, так. Однако не очень сочетается с приоритетом чувства собственности, – заметил я. – Если всего важнее именно она, то есть эта ваша собственность, тут уж не до честности, не до любви…

– Я бы так не сказал, – Поль задумался, ненадолго замолчав. – Вы знаете, мой дед рассказывал про одну пасхальную встречу, на которой были многие представители нашей родни – графы и князья, генералы, фрейлины, правнуки одной французской баронессы, был даже обер-форшнейдер Двора Его Императорского Величества, не говоря уже о товарище обер-прокурора. Все они сидели на одном большом диване, с каждым, кто входил в дом, христосовались, говорили добрые слова. Вот вам пример той самой безоглядной любви… если хотите, даже честности по отношению к совершенно посторонним людям.

Лобзания, как признак честности… Ну что тут скажешь? Я мысленно как бы пожал плечами и стал рассматривать красочно оформленную стойку бара и голенастую девицу из тех, что составляют непременную принадлежность подобных заведений. Похоже, и Марина не знала, что сказать.

– Ох, извините меня, мне пора, – Поль словно бы о чём-то вспомнил. – Роман я обязательно прочту, не сомневайтесь. Ну а спор наш продолжим в другой раз.

Никто не возражал.

Мы расстались у дверей бара. Видимо, Полю с Мариной было о чём поговорить – надеюсь, о моём романе – да и я был полон новых впечатлений. Главное, что рукопись по назначению ушла.

Я пошёл по улице Деламбр, пересёк бульвар Монпарнас и по узкой улочке Бреа вышел к Люксембургскому саду. Здесь, на скамейке под сенью огромных тополей было самое подходящее место, чтобы обдумать то, что стало известно за последнее время, а там можно и начать писать. Так мне казалось поначалу. Да, вроде бы пора было взяться за перо… Однако совершенно некстати стали возникать сомнения.

Причина была в том, что я никак не мог решить, стоит ли использовать в романе тот удивительный сюжет, ту историю, о которой рассказала мне Марина. Вроде бы всё очень увлекательно, но… Если уж откровенно говорить, вот что меня смущало. Дело не в том, что подобная поездка из Москвы в Париж была в то время просто невозможна. И даже мерзкий поступок князя, его донос не мог бы меня очень удивить. Да, были в его характере странные черты, я бы их объяснил плохой наследственностью…

Но почему никто из многочисленной родни в своих воспоминаниях не упомянул ни его, ни даже Киру? Ведь тот же Поль гордится своим дедом-генералом, не преминул рассказать о какой-то французской баронессе, которой он седьмая вода на киселе. А вот про русского князя, причём довольно близкого родственника, почему-то умолчал, не сказал ни слова. Да вот ведь, у зятя Киры и у Поля – у них же общий дед, а он… Словно бы на воспоминания о князе было наложено негласное семейное табу. Но в чём причина – вот что меня в это время занимало.

Единственное объяснение состояло в том, что на стороне белых князь не воевал. Бросил бы на произвол судьбы жену и дочерей, присоединился бы к армии Юденича или, скажем, бежал к Каледину на Дон – да тогда бы его в Париже на руках носили! Даже если бы потерял семью, даже если бы дети умерли от голода, ну а Кира не перенесла сыпного тифа. Мне ли о кошмаре тех страшных лет не знать! И голодал, и умирал… однако вот ведь, как-то выжил.

Выходит, князь теперь изгой. Если же ещё и написать, о чём поведала Марина… Да, в этих обстоятельствах я бы никому не позавидовал. Счастье его, что уже мёртв. Зато остались внуки, правнуки, Марина… Значит, так нужно написать, чтобы то, что случилось после нашей встречи в парке де Монсо, стало логическим следствием… даже торжеством любви!..

Ну и дела! Подобных перлов я от себя никак не ожидал. Виданное ли дело, подленький донос объяснять возвышенными чувствами?.. А почему бы, собственно говоря, и нет? В жизни всякое бывает. Вот ведь и мне приходилось бросать жену ради любви к другой… Оправдывает нас то, что оба мы, если уж правду говорить, любили только одну единственную женщину. Одну для нас двоих… Увы, привычный для читателя любовный треугольник с предсказуемым итогом. Только кому же больше повезло?..

Из Люксембургского сада можно пройти по улице Феру к площади Сен-Сюльпис, туда, где живописный даже зимнею порою тихий сквер. Однако нет, хотя фонтан со львами выключен, и не журчит вода, переливаясь через край, зато здесь полчища воркующих беспрерывно голубей, занятых заботой об обустройстве своей птичьей жизни, о продолжении голубиного рода. Но это же совсем не то! Не то, что нужно, мне бы что-то поспокойнее. Там, дальше, можно было выйти к Сене, но я повернул назад, по-прежнему размышляя о своём.

Ну вот, к примеру, князь. Только приехал в Париж, и сразу же нарвался на скандал. Марина рассказывала, будто обвинил другого сиятельного в клевете на убиенных царственных особ. Толком ничего не добился, лишь заслужил репутацию сутяги и клеветника. А посему я бы не решился утверждать, что князю повезло. Что уж тогда можно сказать про то, что ожидало меня после разлуки с Кирой…

По узкой улочке Одеон несколько минут ходьбы до одноимённого театра, далее мой путь лежал через Люксембургский сад, и, наконец, я вышел на авеню Обсерватуар. Сад Марко, чем-то напоминающий Чистые пруды… Только вот пруда мне здесь и не хватало! Ну да – скамейка, князь, размахивающий револьвером… Присел, было, но публика, гуляющая по дорожкам, никак не соответствовала тому, что я собирался написать. Ей богу, прав, прав был Хемингуэй! О человеческих страстях, о любви и о страданиях следует писать, сидя в кафе в компании с крепкой сигаретой и бокалом «Шардоне». А где-нибудь на скамейке в тени каштановых аллей можно сочинить разве что энциклопедию про птичек или про зверюшек. Или про комнатных собачек, прогуливающих по аллеям пожилых матрон.

Я снова на бульваре Монпарнас. А вот и «Клозери-де-Лила». Устроившись в дальнем углу полупустого зала, я стал писать…

Несколько дней прошли в работе. Но вот, наконец, отдаю Полю последнюю главу. Теперь остаётся только ждать. Даже с Мариной не хочу встречаться. Весь то ли как натянутая струна, то ли как выжатый лимон. В любом случае, от меня в эти дни никакого толку. Как можно думать о другом, когда там всё решают без меня? Да тут никакая ловкость не поможет, даже если в рукаве припрятал три туза! А Поль, словно бы нарочно, всё тянул с ответом.

Не знаю, как для кого, но долгое ожидание для меня невыносимо. Я места себе не находил, слонялся по комнате, не отвечал на звонки Марины. Правда, один раз мы встретились, и я, как мог, пытался её успокоить, хотя, конечно же, успокаивать нужно было меня. Но что поделаешь, если ей казалось – либо я пью горькую, либо подсел снова на иглу. Видимо, такие подозрения вызывал мой угрюмый вид, опустошённый взгляд, и даже возникала мысль, будто я хочу со всем покончить. Нет, убеждал я Марину, ты не права, со мной будет всё в порядке, вот только дождусь, что они там решат. В иной ситуации я был бы в восторге от её заботы – кто сможет отказаться от внимания любимой женщины? Но тут на карту поставлена судьба, судьба писателя. Либо я добиваюсь своего, либо жизнь, как выясняется, прожита напрасно. Однако приближалось Рождество, и тут уж я понял, что свихнусь, если так и останусь взаперти.

Надо сказать, что Новый год здесь не в почёте. И парижан можно, в общем-то, понять – языческие праздники уже давно вышли из моды. И всё же, в новогоднюю ночь улица полна, на Елисейских полях гуляет молодёжь, шампанское льётся рекой, только и знаешь, что увёртываться от объятий и поздравлений слегка подвыпивших и совершенно незнакомых личностей.

Совсем другое – Рождество. Семейный праздник, встреча с родственниками, о которых в иных обстоятельствах даже не стоит вспоминать. В соборе Александра Невского праздничная литургия собирает весь цвет эмигрантской знати, естественно, кроме тех, кто перебрался в своё время через Ламанш или же за океан. И всё равно – князья и графы, их верные спутницы и дети от мала до велика, потомки камергеров, генералов, шталмейстеров Двора Его Величества и фрейлин вдовствующей императрицы. Крепка эмигрантская семья!

Как ни упрашивала меня Марина, я даже посмотреть на крестный ход не захотел. Нет, всё это не для меня. Кто я и кто они? Честно говоря, я и сам ещё не разобрался. Однако стоять среди роскошно разодетой публики и глазеть по сторонам – это мне не улыбалось. Но вот что ещё хочу сказать – пусть никого не удивит моя реакция на предложение Марины. В прежние времена это бы звучало дико – да можно ли себе представить, чтоб Рождество праздновали без меня! Теперь же всё не то. И опустел наш дом там, на Андреевском спуске, и близких, милых моему сердцу людей жизнь разметала по белу свету, а многих уже с нами нет. А без родных – какое это Рождество?

И лишь когда Марина предложила ночь провести в «Лидо» – тут я согласился с превеликим удовольствием, поскольку уже чувствовал, что на пределе. И кстати, вот ещё одна причина моего согласия – в «Лидо» должен был прийти и Поль со своей невестой. Ну, тут уж я не отстану от него.

В «Лидо» я раньше не бывал – всё как-то повода не находилось. Здесь тоже роскошь, но рассчитанная на иную публику, попроще. Красочно, иногда даже элегантно, но не более того. В общем, рассчитано где-то на любителя. Ну и, конечно, на туристов. К тому же вот что ещё меня смущало – танцовщицы были, как на подбор, выше меня чуть ли не на голову. Хотя о близком знакомстве с кем-нибудь из них я не помышлял, но всё же чувствовал себя не вполне комфортно.

Итак, я оказался в весёлой компании журналистов, художников, молодых актёров и актрис. Последние, как выяснилось – в основном, знакомые Марины. Я только тут узнал, что она занималась в театральной студии. Что ж удивительного, если увлечение театром у неё в роду – достаточно вспомнить службу князя Юрия Михайловича в дирекции Императорских театров и дебют будущей княгини в домашнем спектакле в Петербурге. Зов прошлого или стойкая наследственность? Да тут не разберёшь. Узнав о театральных опытах Марины, я выразил желание хоть одним глазком взглянуть, но получил отказ. Увы, придётся ждать, пока не завершатся репетиции. Всё, в общем-то, понятно – после того, что между нами было, Марине не хотелось бы предстать в образе незавершённом, незаконченном, что называется, кое-как. Если бы речь шла о неопытности в любви, тут можно многое простить, поскольку есть удачная замена опыту – искренность, доверие к партнёру. В театре же надо быть профессионалом, или же заниматься чем-нибудь другим.

Пожалуй, точно так же нужно относиться и к литературе. Нельзя садиться за стол лишь иногда – если есть подходящее настроение или когда в голову взбредёт. Надо постоянно совершенствовать свой стиль, манеру письма, выразительные средства. Иначе может случиться так, что вот возникнет гениальная идея, некий образ, а у тебя не хватит возможностей, чтобы его реализовать. Об этом и говорили за столом – о том, чем дилетант, художник-любитель отличается от профессионала.

Несмотря на нежную любовь к Ван Гогу, в живописи я был полнейший профан. Во всяком случае, она меня никак не возбуждала. Видимо, всё дело в том, что в пору моей юности верхом совершенства признавался кубизм и прочая мазня. А после на смену поиску изысканных форм пришло весьма убогое, банальнейшее содержание – оформленный в примитивную форму агитпроп. Об этом даже вспоминать не хочется. Что было в моде теперь, я ещё не знал. Поэтому только слушал. Спасибо Марине, её друзья предпочитали говорить по-русски. Ну а при необходимости Марина обеспечивала перевод.

– Лиз, ты не права. Художник должен быть свободен. И никаких запретов, никаких заповедей типа «не убий», «не навреди». Да пусть своим искусством он даже кого-нибудь убьёт, зато может явиться миру нечто невиданное, невообразимое.

– Ну да, чтобы любоваться этим, сидя на толчке, – тощая, как игла, Лиз язвительна и неколебима. – Рома, рынку нужен ходовой товар. Есть спрос на Кандинского, Ван Гога, Модильяни… Ну а мазню твоего новатора кто будет покупать?

– Ты рассуждаешь, как лавочница. Ван Гог был гениален ещё до того, как его картины стали выставлять на аукционах Сотбис.

– Ну да, а умер в нищете. Кто виноват?

– Виновато время…..

– Вот-вот! Пригвоздим его к позорному столбу!

– Кстати, новаторы сто лет, как перевелись, – это вступает в спор неряшливо одетый юноша с кудлатой шевелюрой, как и положено художникам. – В живописи теперь невозможно обойтись без плагиата. Даже Пикассо фрагменты «Герники» слямзил у Сюрважа.

– Что ты говоришь? – Лиз поражена. – Чего ж не отсудил?

– Да как можно с мэтром ссориться? Тогда вообще ни одной картины не продашь.

– Вы все ничего не понимаете! – в спор вмешивается Андре, низкорослый брюнет с рано облысевшей головой. – Нужно создавать новую культуру, не скованную никакой моралью. Тогда и картины, и книги будут нарасхват.

– Я бы уточнил. Так непременно будет, если вместе с моралью убрать заодно и мысль, – уточняет Стив, журналист, приятель Поля.

– С какой стати?

– Да потому что, если глуп, то купишь всё, что тебе предложат, – Стив издевательски хохочет.

– Да, да! Поэтому и пытаетесь нам промывать мозги, властители дум и мастера печатного слова, – притворно возмущается Роман.

– Ну, это не совсем так, – чувствуется, что Стиву эта тема неприятна.

– Андре! И всё же, как можно обойтись вовсе без морали?

– Иначе человечество не выживет! Как только начинается дискуссия на тему «морально или не морально», прогресс останавливается, начинается застой. Всё то же самое, что в бизнесе или в науке.

– Кому на хрен нужен твой прогресс, если мораль будет деградировать? – негодует Лиз.

– Я же говорю, здесь суть проблемы выживания!

– Лиз! Лиз! Успокойся! Андре хочет переспать с одной из тех девиц, что галопируют по сцене. Вон с той, грудастой. Вот и несёт ахинею, чтобы привлечь внимание к себе.

– Не нужно ахинеи! Достаточно только содержимого кошелька. Спорим, что затащу её сегодня же к себе в постель! – Лиз, слегка покачиваясь, встаёт из-за стола и направляется к эстраде.

Пока успокаивали Лиз, пока все рассаживались по местам, самое время было подобраться к Полю, чтобы расспросить, что там с моим романом. Вот только смущало присутствие Элен, его невесты. Довольно рослая блондинка, под стать здешним танцовщицам, не слишком привлекательная на мой вкус, но что ещё более важно – я сразу же терялся под её взглядом. Наверное, так смотрит владелец шикарного авто на продавца хот-догов на улице Чикаго или же в Нью-Йорке. Взгляд то ли презрительный, то ли пронзающий тебя, словно бы ты не человек, а некое бестелесное создание, фантом – стоит на тебя подуть, и улетишь ко всем чертям со всеми твоими вопросами и никому не нужными, бездарными романами! Я даже подумал, а стоило ли приходить сюда, чтобы убедиться в почти что очевидном. Да, здесь была своя жизнь, а я, явившийся из прошлого, был явно не нужен никому…

– Ах, как я жалею, что так поздно родилась! – вдруг говорит Марина.

Вот как! Это, конечно, было лестно для меня. Марина, как всегда, права. Ведь если бы не разница в возрасте, всё могло быть по-другому…

– Но разве нам с тобой так плохо сейчас? – недоумеваю.

Смеётся. Что же тут смешного? Прижалась в моему плечу и шепчет:

– Успокойся. Мне кроме тебя никто не нужен. Я – о другом. А дело в том, что в Сен-Жермен-де-Пре, неподалёку от Сорбонны есть одно место, джазовый клуб. Мы частенько там бываем. Кстати, тебе нравится джаз?

Не знаю, что и сказать. За те несколько месяцев, что мотался по Москве, мне приходилось слышать разговоры о джазе, но не более того. Моё увлечение музыкой в прошлой жизни ограничилось вокалом – колоратурное сопрано, бас, баритон… А что если джаз – это музыкальное воплощение кубизма? Уж так мне не хотелось при Марине попасть впросак, что промычал невнятное:

– Зависит от того, кто исполняет…

– Так ведь и я о том! – воскликнула Марина. – Ты знаешь, какие музыканты там играли лет двадцать, тридцать назад? Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Майлз Дэвис… Да всех не перечислить!

– Вот ты о чём…

Я слегка обескуражен ещё и потому, что никогда не слыхал таких имён. Но тут интереснее совсем другое – что было бы, окажись я в Париже четверть века назад и будь соответственно моложе? Наверняка приударил бы за Алекс – Марина говорила, так зовут её мать… О, Господи! Ну что за мысли, что за дикие слова! Надо полагать, это нынешняя молодёжь на меня влияет. Тут ничего не поделаешь. У каждого приятного явления есть оборотная сторона.

– А знаете, – говорит Марина. – Давайте-ка поедем в «Бильбоке»!

– Отличная идея! – подхватывает Поль. – Я тамошнюю музыку просто обожаю.

– Да, да! Поль с детства мечтал жениться на мулатке, – брезгливо замечает Элен. – Она в этом подвале уже лет пятьдесят поёт.

– Ах, милая, не будь занудой! – восклицает Поль, с улыбкой прижимая к себе будущую супругу.

Ну что ж, я буду только рад, поскольку уже невмоготу это терпеть, от многоцветья в глазах рябит, а длинноногие девки с натренированными мышцами большой симпатии у меня никогда не вызывали…

Джазовый клуб «Бильбоке» располагался недалеко от Сены, на углу улицы Сен-Бенуа и улицы Аббей. По сути, это три небольших зала, расположенных один над другим, с эстрадой на среднем ярусе. Войдя туда, я сразу же окунулся словно бы в другой, прежде неведомый мне, недоступный мир. Чёрные, красные тона, жёлтый приглушённый свет и волшебные, чарующие звуки. Крохотная эстрада едва вместила рояль и несколько соединённых вместе барабанов. Сбоку прилепился контрабас. И все – пианист, контрабасист и тот, за барабанами, были черны как антрацит. Прежде я таких лишь в цирке «шапито» встречал. Причём все трое, не отрывая рук от инструментов, с каким-то жутким, немыслимым восторгом взирали на Неё. Это была Она, та самая мулатка, я тут же догадался. Но как она пела! Как! Это надо слышать!

Она пела так, что все оперные дивы, а я за свою жизнь их немало повидал, вдруг, окажись они здесь, съёжились бы до размера клавиши на том рояле, а после стремглав бежали от позора, что называется, куда глаза глядят. Глаза же тех, кто находился здесь, никого не замечали – только эта певица на крохотной эстраде, богиня и властительница, фея, обольстительница, девка с Пляс Пигаль, убитая горем женщина и заботливая мать, поющая колыбельную у кроватки сына… И тут же, тут же раздавались пронзительные крики, которые бывают только в ночь любви. Так может петь только она!

Блюз сменялся блюзом, дальше – знаменитый стандарт «Take five». И «Караван» – вершина джазового искусства! Если бы не Марина, я так бы и прожил жизнь, даже не догадываясь, что может быть такое.

Потом уже, узнав, что начиналось это в Новом Орлеане, мне захотелось непременно туда, в Америку. Жаль только, что там не было Киры… Что интересно, Поль, видя мои широко раскрытые в изумлении глаза, застывшую улыбку на губах, подошёл, положил руку на плечо. Словно бы проникся вдруг симпатией, почувствовал во мне родственную душу. А я даже пошевелиться не решался, чтоб не спугнуть это наваждение, этот дивный сон. Марина тоже, как и я, словно бы находилась в этом сне, там, вместе с музыкантами… И вместе с ними переживала эту бурю страстей, вела задушевный разговор с появившимся на сцене тенор-саксом и слушала, как объясняется в нежных чувствах к ней тромбон. Ах, эту ночь я не забуду никогда! Что тут добавить, если даже не вспомнил, что собирался поговорить о чём-то с Полем…

Уже под утро мы оказались на улице Лафит. Здесь жила Колетт, подруга Марины по театральной студии. Мы подвезли её на такси, держа путь к моему дому – я полагал, что в это время бдительную консьержку удастся обмануть, и мы с Мариной без лишних разговоров поднимемся в квартиру. Колетт уже помахала на прощание рукой, но тут я обратил внимание на видневшееся в конце улицы мрачного вида сооружение, похожее на церковь. Видимо, сохранилось подспудное желание ещё как-то по-особенному отметить эту ночь. Если не помолиться перед алтарём, то хотя бы вспомнить о былом, глядя на знакомые образы святых апостолов на почерневших от времени иконах… Мы отпустили такси, благо до улицы Пуге было совсем недалеко, и не спеша направились к храму.

Увы, это сооружение не имело отношение к православию. Вместо привычных куполов я рассмотрел трёх ангелов на крыше. Скорее всего, это Вера, Надежда и Любовь. Чуть ниже на фронтоне надпись по латыни – Пресвятой Деве Марии Лоретантской. А в глубине портала, еле различимые за колоннадой, проглядывали ещё какие-то полустёртые слова. Я подошёл поближе, но так и не смог понять – мои познания во французском языке были слишком скудны, чтобы прочитать буквы, разрушенные временем. Помогла Марина:

– Liberte, Egalite, Fraternite, – и повторила на русском: – Свобода, равенство, братство.

– Откуда здесь взялись эти слова?

– Что тебя смущает? – откликнулась Марина. – Это же напоминает заповеди Христа.

– Разве? Что-то не припомню. Такое я прежде слышал только на собраниях масонов.

– Так ты масон? – Марина с удивлением взглянула на меня.

– Да нет. Был пару раз… из любопытства, – потом подумал и сказал: – Правду говоря, ещё надеялся, что помогут опубликовать роман.

– Вот все вы так, – хмыкнула Марина. – Святое дело стараетесь приспособить под себя.

– Что там святого? Одни слова…

– Так для тебя свобода – это только слово?

Я вспомнил танк у Белого дома, вспомнил бородатого защитника моих прав. Припомнил всё, что обсуждали за бутылкой коньяка в «Лидо» – в России революция, власть захватил народ, ну и всё остальное, что полагалось говорить в подобных случаях. Вот только предсказать, что будет дальше – этого никто не смог.

– Марина, давай это прекратим. А то, не дай бог, поссоримся…

– Нет, ты всё-таки скажи!

Я понял, что не удастся её остановить. Так что же – врать, только б не ушла? А там и Поль, глядя на Марину… Но самое главное – роман! Был бы на её месте тот, бородатый, я знал бы, что сказать. Уж он бы у меня утёрся! Но милая женщина, чем она-то виновата? Марина – она ведь, как малое дитя. Любит красивые платья, безделушки… любит красивые слова. Ну как ей объяснить, что власть и свободу невозможно совместить, что людям дана только иллюзия свободы?

Похоже, Марина уже что-то поняла. А я смотрю ей вслед и не могу пошевелиться. Сейчас вот повернёт за угол, сядет в такси и… Но нет, остановилась. Теперь уже она смотрит на меня. Смотрит растерянно, как будто что-то не то сказала именно она, вовсе не я. Но как же так? Ведь ещё мгновение, и мы навсегда могли бы потерять друг друга…

Та ночь в моей квартирке была на диво хороша, и утомительна, и удивительно длинна. Долгая нескончаемая ночь без сна…

И вот на следующий день случилось неожиданное – звонит Поль и предлагает написать сценарий фильма, взяв за основу мой роман. Я будто этого и ждал. Тут же, без раздумий согласился, но с одним условием. Главную роль сыграет юная Марина. Поль удивился, но в принципе не возражал, хотя по возрасту Марина не очень подходила – ей предстояло сыграть женщину старше на целых десять лет. Меня, как автора, это не смущало, скорее наоборот. Тут дело не в полном соответствии образу, и даже не в актёрском мастерстве – Марине предстояло не играть, а жить на экране своей жизнью, всего-то на всего, больше ничего не требовалось. Жаль, конечно, что Поль настоял на том, чтобы отложить издание романа до того, как выйдет фильм. Но в этом есть кое-какая логика – успех нашего фильма может стать хорошей рекламой для романа.

Что ж, Поль теперь ищет режиссёра и продюсера. А я не смог удержаться и рассказал обо всём Марине. Сначала был лёгкий шок, несколько капризных слов, сомнения… а потом объятия. Признаться, я именно это и предполагал. Подобные сцены не редкость в биографии художника, писателя…

XXIV

Раздался стук в дверь. Ах, как не вовремя! Вот только сел за стол, только наметился новый сюжетный ход, так нет, непременно отвлекут, словно бы чувствуют, когда меня посещает вдохновение. Что ж, приходится идти и открывать.

Передо мной стояла на вид ещё довольно молодая привлекательная женщина, одетая, что называется, по последней моде.

– Бонжур, месье. Вы позволите войти?

Не дожидаясь моего согласия, дама прошла в комнату, я за нею следом. И вдруг слышу:

– Да, примерно это я себе и представляла… И где же? Вот на этой тахте?

Я даже оторопел – вот так сразу? Помнится, я на сегодня никого не вызывал. Да после знакомства с Мариной у меня и в мыслях ничего такого не было. Смотрю на неё, жду объяснения. Вдруг щёки её порозовели:

– Ах, мне кажется, что вы могли неправильно понять меня…

– Что вы, что вы, мадам. Да вовсе нет.

Она присела на стул, спиной к той самой тахте, закурила длинную, тонкую сигарету с золочёным мундштуком, и стала рассматривать меня. Я, было, подумал, что вот так смотрела Маргарита Карловна там, в Обуховом, когда я провожал Киру. Но нет, пожалуй, что не так. Подобный взгляд я уже встречал, но гораздо раньше, ещё когда знакомился с родителями Таси. Так выбирают товар где-нибудь в Пассаже – нет ли признаков, что мех потрачен молью, ровно ли шов прострочен на подкладке? А то ведь может оказаться, что шуба-то с чужого плеча – смотрите-ка, инициалы М.Б. вышиты за отворотом!

Судя по этому взгляду, меня было решено не покупать. Больше того, даже мысли такой у мадам не возникало. Но если это так, тогда зачем пришла? Я перебрал в уме кое-какие варианты, но ни один не подходил. Вот разве что…

– Да, я забыла вам сказать. Меня зовут Алекс, а Марина моя дочь, – и всё это, с понятным чувством глядя мне в глаза.

Тут всё и стало на свои места. Хотя, честно говоря, я бы предпочёл, чтобы меня в этой мизансцене вовсе не было.

– Очень приятно… То есть, я хочу сказать, приятно, что у Марины столь очаровательная мама.

– Давайте обойдёмся без излишних комплиментов.

– Я весь внимание, мадам.

– Я бы предпочла, чтобы вы называли меня Алекс.

– Я весь внимание, Алекс.

– Так-то лучше, – она сделала глубокую затяжку, загасила сигарету и начала…

По мне, так могла бы и не начинать, если бы не одно существенное «но». Хотя заранее было ясно, что скажет, но всё-таки это мать Марины, а потому… В общем, всё пришлось услышать – и обвинения в совращении малолеток, и что такого урода ей не приходилось встречать, и то, что я маньяк, сбежавший из лечебницы для психов, что перепортив всех молоденьких в Москве, теперь вот взялся за Париж. Ну, если не за весь Париж, то за потомков русской аристократии, которой и без того досталось…

Наконец, исчерпав весь свой внушительный запас обидных слов, Алекс замолчала. Я тоже молчал. В отличие от неё, мне была важна причина, а не результат. Желание матери предельно ясно – уберечь юную дочь от влияния взрослого мужчины. Ну хотя бы потому, что близкие отношения при столь заметной разнице в возрасте, да ещё и в материальном положении – это муветон, попросту абсурд! Такие соображения Алекс наверняка впитала с молоком матери, это меня не удивляет. Но вот зачем она пришла сюда, рискую и в самом деле нарваться на маньяка? Могла бы как-то иначе выразить неудовольствие – скажем, нанять пару крепких мужиков… Да чтобы меня изрядно напугать, хватило бы одного биндюжника. Так почему, мадам? В чём причина вашего прихода?

Словно почувствовав, услышав мой незаданный вопрос, Алекс снова закурила.

– Как некстати всё это! Если б вы знали, Михаил, как всё это некстати…

– Чем я могу помочь, мадам?

– Мы же договорились. Алекс. Признаюсь, меня стало раздражать слово «мадам». Видимо, потому, что оно немного старит. Вы не находите?

– Могу лишь сказать, что, если бы тогда, у могилы княгини, я повстречал вас, а не Марину… – я решил, что можно и слегка слукавить. – Почёл бы за честь… То есть был бы рад нашему знакомству.

Тут я смешался, поскольку почувствовал, что говорю что-то не то. К счастью, Марина этого не слышит.

Алекс улыбнулась и посмотрела на меня, как принято писать в подобных случаях, долгим и задумчивым взглядом.

– Возможно, я была не совсем права. Вы мне простите всё то, что я тут в сердцах наговорила.

– Ну что вы, Алекс! Мне весьма лестно сознавать, что столь привлекательная особа пришла сюда ради меня, – я развёл руками, не зная, что бы ещё такое, приятное, сказать. Мой запас комплиментов явно не подходил для подобных случаев.

– Да вы шалун, – Алекс рассмеялась.

Вот так нередко нелицеприятный разговор перерастает в задушевную беседу. Надо только обнаружить ту струну, затронув которую, можно услышать дивную мелодию, а не бабий вой на коммунальной кухне. И всё же непонятен столь резкий переход. Видимо, дело не во мне или же не во мне одном. Что же такое с ней случилось? Я так и спросил.

– Ах, Михаил! Я так несчастна, – вздохнула Алекс. – А тут ещё Марина и вы…

– Так что случилось-то?

– Вы знаете… Вы теперь почти что свой… В общем, муж мне изменяет.

Сказала и смотрит на меня, как будто я обязан спасти её от позора и тоски… Как будто бы именно я и никто другой. Мне, конечно, лестно, когда называют своим, но что могу сказать в ответ? Выразить сочувствие? Дать поплакаться в жилетку? Или протянуть свежий носовой платок? Да и не нужно ей всё это. Тогда зачем пришла?

– Алекс, если я чем-то вам смогу помочь…

– Ой, да что вы можете? – махнула безнадёжно рукой.

И вдруг посмотрела на меня как-то по-особенному. Товар, конечно, залежалый, но ведь на крайний случай-то и он сойдёт.

Увы, мне эта её идея не понравилась. Честно скажу, никак не улыбалась. И дело даже не в том, что не хотел Марине изменять. Клятву верности я ей не давал, так что в иных обстоятельствах всё было бы возможно, но… Но здесь всё было не так. И неожиданный визит, и жалоба на мужа, и эти её слова: «Да вы шалун!» Всё это укладывалось совсем в другую схему. Во мне росло убеждение… Я просто чувствовал подвох. Ах, эта Алекс! Сразу припомнились повадки князя. Донос, угрозы… Теперь вот и до провокации дошло. Да, эта, видимо, вся в деда.

Я посмотрел на её сумку – в ней уместился бы и диктофон. А после дать прослушать Марине наш разговор и уж непременно то, что произойдёт в постели. Не надо быть провидцем, чтобы описать реакцию… Да, чуть не влип. Вот ведь какой невиданный расклад! Единственный способ избежать скандала в том, чтобы сейчас же выпроводить её отсюда! Но как?

Я вдруг схватился за живот и стал оседать на пол.

– Боже мой! Что с вами? – Алекс поднялась со стула и с ужасом смотрит на меня.

– Да вот опять… Вы уж меня простите, мадам… Но эта французская еда… лягушки в пряном соусе…

– Ах, извините, мне пора! – держа надушенный платок у своего рта, Алекс устремилась к выходу.

Её и след простыл. А я вдруг почувствовал, что и в самом деле прихватило. Такое может случиться с каждым – даже с тем солдатом, который выиграл свой бой…

Как же я был удивлён, когда примерно через час в комнату вбежала Марина и уже с порога, чуть не плача, прокричала:

– Ты знаешь, мой отец бабник и отъявленный лгун!

Нетрудно было догадаться, откуда ветер дует. Наверняка, уже успела прослушать диктофон…

– Успокойся, – говорю. – Всё это выдумки!

– Да нет же, я точно знаю. Колетт, моя подруга… Вот сучка-то!

Таких слов я от неё не ожидал.

– Марина, как так можно?

– А что бы ты сказал, если бы я наставила тебе рога?

Не знаю, что и думать. То ли она меня за кого-то другого принимает, то ли просто не в себе и потому несёт чёрт знает что. Но всё равно же, так нельзя! Тем более, что мне рога никто не наставлял. Пусть только попробуют! Да я им… Чувствую, что вот ещё чуть-чуть и стану психовать.

– Ну что вам нужно от меня?!

Марина смотрит на меня изумлёнными глазами. Кажется, я опять не то сказал. Только они ведь даже времени не дают, чтобы подготовиться, ситуацию обдумать. Идут одна за другой. Эй, кто там следующий за дверью?

Но нет, в комнате тишина, только по карнизу стучит капель, да за стеной Шарль Азнавур оплакивает чью-то несчастливую судьбу. Ну вот и я, вместо того, чтобы успокоить, поддержать Марину, сам расхныкался.

– Этого я от тебя не ожидала…

– Да я и сам… Ты меня прости, – нежно целую её руку. – Но как-то всё одно к одному.

Марина улыбнулась. Вот удивительный характер! Обиды моментально забывает. Во всяком случае, даже виду не подаёт, что затаила злобу. Конечно, если речь идёт о любящих её, близких и любимых ею людях.

– Ах, бедненький! Совсем тебя бабы доконали, – и стала гладить меня по голове. Совсем как Тася тогда, в сельской больнице под Смоленском…

И вот уже опять. Мы устали от объятий. Да можно ли от любви устать?

– Ты никогда не говоришь про то, как любишь…

– Я просто без ума от тебя!

– Ведь врёшь, – опять смеётся.

– Как можно? – притворно возмущаюсь. – Впрочем, я конечно не всегда безумен. Только, когда мы вместе.

– Это уже ближе к истине. И я тоже… я больна тобой!

Больше не надо слов. Потому что есть нечто более выразительное, чем слова…

Но вот откинулся на подушку, закуриваю сигарету.

– А как же с Алекс и твоим отцом?

– Не знаю, – смотрит задумчиво в окно. – Они же взрослые люди. Как-нибудь разберутся сами. Только очень всё противно. Ах, если бы не ты…

– Что – я?

– Знаешь, тогда на кладбище, у могилы… Я туда пришла, потому что стало очень грустно. Потому что, чувствовала, что совсем одна. А там – княгиня Кира и я. Надеялась, что она поймёт, что-нибудь подскажет.

– И подсказала?

– Конечно! Разве ты не понял? Теперь есть ты и я.

В те чудные дни я и подумать не мог о том, что нам придётся когда-нибудь расстаться.

XXV

И вот я снова лечу. Рейс из Парижа в Нью-Йорк знаменитого «Конкорда». Ещё полгода назад не мог об этом и мечтать. Да что тут говорить – о том, что будем делать фильм, ни единой мысли не было. Мне бы радоваться, но мешает некая неясность, невнятно сформулированное опасение. А дело в том, что тесть Поля согласился финансировать наш фильм с одним условием. Он, видите ли, имел обыкновение лично переговорить, разобраться, что там автор написал в сценарии. Да по большому счёту я не против. Даже несмотря на то, что ради этой встречи вынужден тащиться за тридевять земель. Но что будет за условие, Поль мне не сказал, будто бы и сам ещё не знает.

Довольно скучное это занятие – лететь над океаном. Внизу только вода или облака. Сам по себе полёт меня уже не удивляет, разве что возникли новые ощущения, которых не было, когда из Москвы летел в Париж. Особенно поразила тишина после того, как преодолели звуковой барьер – возникло подозрение, что падаем. Успокаивала мысль, что не для того меня так мучила судьба, чтобы развеять прах над океаном. Впрочем, если бы удалось сделать всё задуманное, то на излёте жизни не возражал бы против подобного финала. Естественно, если обойдётся без попутчиков.

Когда подлетали к городу, вспомнились слова Максима Горького про «челюсть с неровными чёрными зубами». Я бы так не сказал. Не потому, что не испытываю тяги к физиологическим сравнениям, но просто впечатление было несколько иное. Вот будто бы вижу игрушечные домики, построенные из песка детишками на побережье океана. Заботливо построенные, с окнами, с дверями. Тут много улиц, парки, площади и автострады. Дети этим своим творением вполне довольны. Им кажется, что создали нечто совершенное, незыблемое на века. Но так ли это? Подует ветер или птица мимо пролетит, задев сооружение крылом, и вся эта диковина вдруг рухнет, как и не было.

Однако стоит въехать в город, и воображение подсказывает совсем другое. Оказывается, я крохотный муравей, случайно заплутавший в этом лабиринте. Нью-Йорк давил на меня. Он подавлял кричащей рекламой, пёстрыми толпами людей, громадами высотных зданий, нависших над моею головой. Видимо, Поль специально повёз меня через центральные районы города. Но вот с какой целью? Удивить? Вызвать восхищение? Или показать, что я лишь маленькое, ничтожнейшее существо в сравнении с этим окаменелым монстром? Да, собственно, какое ему было дело до моих личных впечатлений?

Номер мне забронировали в отеле «Алгонкин». Название довольно странное, что-то связанное с индейскими аборигенами. Поблизости Таймс сквер и театральный Бродвей. К тому же, как не преминул мне сообщить Поль, в этом отеле останавливались Хемингуэй и Фолкнер. Что тут сказать – приятная компания!

Переговоры решили не откладывать в долгий ящик. Время – деньги. Так вроде бы говорят американцы. Да мне и самому не терпелось внести ясность в наш проект, и прежде всего, разобраться, что там за условие.

Тесть Поля жил на Пятой авеню. Насколько я понял, там располагалось всё его семейство. Втайне я надеялся, что обойдётся без застолий, ненужных встреч с близкими и дальними родственниками Поля, которых было видимо-невидимо. Во всяком случае, так можно было предполагать, если припомнить рассказы о генералах, обер-прокурорах и прочих представителях богатой родословной.

Внутри дом не отличался какой-то уж излишней роскошью. Всё было устроено по-деловому. Правда, в личные покои меня никто не собирался приглашать.

Тесть, седовласый господин с чуть полноватым, тщательно ухоженным лицом, энергичный и подвижный не по возрасту, представился как Джон, и можно было начинать. Поль выступал ещё и в роли переводчика.

– Только давайте без церемоний, по-простому, – предложил мне Джон. – Если с чем-то не согласны, сразу возражайте, не стесняйтесь. Иначе получится только вежливый, но совершенно никчёмный разговор, как на приёме у английской королевы.

Такой подход меня вполне устраивал.

– Да я, в общем-то, согласен, – отвечаю.

– Вот и прекрасно.

Далее Джон попросил меня пересказать сюжет. Судя по всему, лирическая линия его интересовала мало, а вот мой взгляд на политические события, которые происходили много лет назад, его особенно занимал. Время от времени Джон прерывал меня и как бы вставлял в сценарий собственные комментарии. Я даже уверен был, что по окончании встречи мне передадут подписанную им стенограмму встречи. То ли на память, то ли как непременное руководство к действию.

– В том, что произошло в России в этом веке, есть немалая доля нашего труда, – говорил Джон, попыхивая сигарой. – Мы как тот катализатор, который ускоряет естественный процесс. Во всяком случае, всегда готовы поделиться нашим опытом. Ещё в семнадцатом году мы к вам направили миссию Элио Рута по согласованию с премьером Керенским. Жаль, что тогда не удалось, – в его глазах мелькнула грусть, но тут же словно бы о чём-то вспомнил: – Кстати, не мешало бы в ваш сценарий ввести американца. Важно показать преимущество нашего образа жизни, дать зрителям ориентир, чтоб не блуждали в потёмках, а видели впереди свет демократии.

– Да я не против. Только откуда его взять?

– Не понял… То есть как откуда?

Джон смотрел на меня примерно так же, как таможенник, который обыскивал мой багаж в аэропорту. Похоже, и Полю вопрос этот не понравился.

– Ах, извините, – чувствую, что не то сказал. – Я это к тому, что среди знакомых княжеской семьи не было ни одного жителя Америки.

Вижу, Поль с облегчением вздохнул, да и на лице Джона вроде бы разгладились морщины.

– Ну, это не проблема. Нужно только поискать, – Джон задумался. – Вот ведь наверняка Рут имел широкий круг общения. Думаю, что разобраться в этом деле для вас не составит особого труда.

– Что ж, я попытаюсь, – говорю без энтузиазма.

– И не откладывайте на потом. Надеюсь, недели для этого вам хватит?

Неделя в Нью-Йорке – это уже было кое-что! Что же касается сделанного мне Джоном предложения, то числился у меня в романе один невзрачный тип, знакомый князя, англичанин. Пусть станет теперь американцем. В конце концов, оба англосаксы. Надеюсь, британская королева не обидится.

Деловая часть встречи была завершена, однако беседа продолжалась уже в более приятной обстановке, за бокалом виски. Однако и тут никуда не деться от политики. Финансы финансами, но, судя по всему, Джон был в курсе важнейших мировых проблем. Вот и события в России его весьма интересовали.

– Думаю, что всё у вас будет хорошо. Пришли новые люди к власти, образованные и умные. Мы же, как я уже сказал, готовы поделиться своим опытом. А опыт построения демократии у нас богатый. Вот скоро выборы, снова народ будет выбирать, и, несомненно, выберет достойного президента, а не какого-то там саксофониста типа Клинтона.

– Вы простите меня, Джон. В политике я не силён, однако вот что немножечко смущает, – чувствую, что виски развязывает мне язык, но ничего не могу с собой поделать. – Конечно, Америка богатая страна и может многое себе позволить. Но зачем сотни миллионов долларов тратить на избирательную кампанию, если можно найти им более достойное применение в общих интересах?

– Поясняю. Цель этих финансовых затрат – доказать преимущества нашего кандидата, его интеллектуальное превосходство над соперником. Дело это непростое, требуется вовлечь в процесс как можно более широкие слои народонаселения.

– А почему не сделать проще? Ну, скажем, разослать всем гражданам программу кандидата, биографию.

– Вы не понимаете специфики процесса, Майкл, – Джон отхлебнул виски и продолжал: – Народ, он тоже разный. Кому-то ничего не надо разъяснять, он сам всё понимает. А есть и такие, которым нужно вдалбливать, причём помногу раз. К тому же американцы очень ценят общительность кандидата, им надо посмотреть на него вживую, а если повезёт, похлопать по плечу и даже руку своему избраннику пожать. Поэтому приходится колесить по всей Америке. Главное, никого при этом не обидеть, иначе назло нам пойдёт и проголосует за другого кандидата.

– Выходит так, что нужно всем понравиться. Наобещать как можно больше. А в тонкостях политики народ всё равно не разбирается… – я чувствовал, что снова говорю что-то не то, однако не мог остановиться.

Впрочем, на Джона тоже подействовало выпитое виски. Будь мы оба помоложе, наверное, не дошло бы до такого предела откровенности, когда все мысли, как на аукционе, выставляют напоказ. Естественно, в расчёте на то, что заплатят подороже. Но тут, конечно, дело было не в деньгах. Я-то ожидал – чем больше говорю, тем больше услышу возражений, а там, глядишь, и разберусь, что тут к чему. Однако, как ни странно, Джон и не думал меня опровергать.

– Всё именно так, – усмехнувшись, согласился он. – Народ, он как дитя. Пока не поднесёшь ему на блюдечке, да не погладишь по головке, да колыбельную на ночь не споёшь… В общем, в этом деле нельзя полагаться лишь на случай, мы просто обязаны держать руку на пульсе времени.

– Но стоит ли тогда тратиться на выборы? А что если двум партиям между собой договориться, кому в ближайшие четыре года будет принадлежать власть?

– Нет, так нельзя. Народ должен быть уверен, что именно он властвует. Это ради всеобщего спокойствия. К тому же и договориться очень сложно. Хотя у демократов и республиканцев программы, по большому счёту, не отличаются ничем, но вот интересы разные.

– Я этого не знал…

Джон, словно бы сочувствуя мне, изобразил скорбную мину на лице.

– В том-то и дело, Майкл. Все ваши заблуждения от недостатка информации, – но вот уже махнул рукой и улыбнулся: – Закончите ваш фильм, и приезжайте-ка в Нью-Йорк. Поживёте здесь, тогда и вопросов станет меньше. А, может быть, и насовсем останетесь. Нам талантливые люди, ох, как нужны, вы здесь не пропадёте. Кстати, у меня есть надёжные партнёры и в издательствах, и в Голливуде. Так что можете рассчитывать…

– Неужели вам своих талантов не хватает, Джон?

– Хватает, это не вопрос! Но тут ведь вот какая штука. Стоит эмигранту пожить у нас с десяток лет, обзавестись собственностью, заиметь солидный счёт в банке, как наблюдается некий нежелательный эффект. Ну словно бы у него мозги жиреют. Увы, это обратная сторона благополучия. Так что время от времени нам просто необходимо влить свежую кровь. Иначе может произойти то же, что некогда случилось с Древним Римом. Ну да вы и сами знаете.

Честно скажу, перспектива ожирения мозгов меня нисколько не прельщала. Даже если случится только через десять лет. А что потом? Вспоминать о славном прошлом и поучать вновь обращённых, как нужно действовать, чтобы добиться быстрого успеха? Нет уж, простите, это совсем не для меня.

И вообще, стоило ли тащиться в такую даль, чтобы получать наставления, что и как писать? Да пусть своими советами подавится! Вот именно это я бы и сказал, если бы речь шла о моём романе. Однако у фильма есть своя специфика. Тут я, и в самом деле, дилетант. А потому приходится, разинув рот, внимать. Только, что мне ни говори, останусь при своём мнении, даже если придётся сделать так, как Джон потребует…

Была ещё одна цель у этой неожиданной поездки. Уж если появилась такая редкая возможность, хотелось бы хоть что-то новое узнать о Кире – чем увлекалась, круг знакомых… Да что говорить, я просто обязан разобраться, какой же она стала после того, как перебралась в Нью-Йорк.

Адрес дома, где жила когда-то Кира, Поль мне сообщил, и даже предложил подвезти до места. Однако я бы предпочёл обойтись при этой встрече с прошлым без свидетелей. Он высадил меня на Второй авеню, где-то у семьдесят девятой стрит, а дальше я пошёл пешком. Иду, поглядывая по сторонам и подмечая интересные подробности. А вдруг пригодится, если захочу написать о своём открытии Америки…

Это случилось на перекрёстке. Только я повернул за угол, намереваясь обозреть окрестности восьмидесятой стрит, как передо мной возникли два дюжих полицейских. И где они таких берут? Видимо, приходится изрядно посидеть на спецдиете прежде, чем обретёшь нужные кондиции. Но вот пока я об этом размышлял, «копы» достали револьверы и, наставив их на меня, принялись что-то орать. Если бы кричали по-русски или на латыни, знал бы, что ответить, но вот тут… Только догадался поднять руки, однако и этого им показалось мало.

– Да что вам надо-то? – кричу.

И вдруг слышу:

– На колени, мать твою! А не то дырку в голове сделаю!

Эти слова на чистом русском языке произнёс белобрысый «коп» с бульдожьей мордой …

В голове промелькнуло: вот она, хвалёная их демократия! Стоит человека в чём-то заподозрить, как всё – девять граммов и душа из тела вон. Только и останется, что безымянная могила на пригородном кладбище. А то и вовсе бросят труп на пустыре.

Силу, признаться, я и прежде уважал. Но чтобы встать на колени перед этими… Да пусть хоть всё тело продырявят! С какой стати буду признавать, что в чём-то виноват? Пусть для начала представят доказательства, зачитают мне мои права. Да где, в какой их декларации записано, что человек должен стоять перед ними на коленях?

Откуда что взялось, я этого не знал. Да, в сущности, никогда не замечал за собой подобной смелости. И от Петлюры, и от красных приходилось драпать. А потому что одно дело обругать кого-то в разговоре или написать на эту тему фельетон, но тут, когда дуло сорок пятого калибра смотрит прямо мне в глаза… тут требовалось совсем другое. И только уже потом, когда всё завершилось по-хорошему, подумал: а не в том ли здесь причина, что есть большая разница, перед кем вот так стоять? Перед большим начальником пасть ниц не очень-то зазорно, особенно, если от него зависит, как сложатся обстоятельства дальнейшей моей жизни. Но вот от этих чего хорошего мне ждать? Ни вида на жительство, ни гонорара за издание романа… Только лишь мат-перемат на непонятном языке.

Уже толпа собралась, что-то мне кричат. Видимо, советуют, что нужно подчиниться. А я стою, держу руки над своею головой и думаю: зачем только нелёгкая занесла меня сюда? Ведь если пристрелят, даже у могилки некому поплакать. Марина далеко. Поль тоже, по большей части, в Европе околачивается. От Джона сострадания и вовсе не дождёшься. Тогда зачем? И вот только решил, что самое время опуститься на колени, как внезапно крики смолкли.

Когда открыл глаза, «копы» уже убрали револьверы, а тот, мордастый, с кем-то разговаривал по рации. Затем подходит ко мне и говорит:

– Сэр! Извините! Неувязка вышла. Тот, кого мы искали, уже задержан. Тут неподалёку. Могу ли чем-то вам помочь.

Да я бы от помощи не отказался, потому что руки мысленно так и держу над головой. И словно сознание поделилось надвое. Одна половина вроде бы довольна тем, что обошлось. Другая же не решается продолжить путь, поскольку там, за следующим углом, меня наверняка ждёт снова пара полицейских, и снова я окажусь перед всё тем же страшным выбором – стоять или же пасть?

– Похоже, сэр, вам не по себе, – глядя мне в глаза, заметил «коп».

– Да уж… – только и смог вымолвить.

– В таком состоянии лучшее средство – это выпить. Тут неподалёку есть приличный бар. Если подождёте немного, я сменюсь, тогда вместе опрокинем по стаканчику. Идёт?

– Почему бы нет… – говорю без удовольствия.

– Тогда пойдёмте, я вас провожу. Только одно условие – не напивайтесь до моего прихода.

Ему вроде бы смешно, а мне сейчас ничего в глотку не полезет.

Но вот через каких-то полчаса сидим за столиком, пьём виски. Передо мной уже не «коп». Простой рязанский мужик, только, как бы это сказать, слегка облагороженный. Да здесь они словно бы все на одно лицо – китайцы, негры, русские… Все ходят примерно одинаково. Судя по интонациям, одно и то же говорят. Я уж не скажу про их улыбки. И даже мысли у них во многом совпадают. Не знаю, как на самом деле, но именно так мне показалось.

– Нет, ты не прав, – возражает Боб.

Боб, то есть Борис, и вправду, оказался из Рязани. Закончил там военное училище, а в армии, по сути, не служил – почти что сразу попал под сокращение. И вот какими-то неведомыми мне путями оказался в Штатах. Боб предпочёл об этом не говорить, только сказал, что поначалу жил в Израиле, но там его хотели заставить воевать.

– А на хрена мне такая радость – погибать за чьи-то интересы?

– Но ведь в полиции тоже есть свой риск…

– Э-э-э, не скажи, – ухмыльнулся Боб. – У нас с этим очень просто. Чуть что не так, открываем огонь на поражение. Нет, правда, с какой стати мне из-за какого-то подонка жизнью рисковать?

– Ты и в меня бы стал стрелять?

Боб перестал ухмыляться и задумался.

– Ты знаешь, хорошо тебе вот так… А вот была у тебя семья, невыплаченный кредит за квартиру, попробовал бы ты прожить на пособие по безработице… Да я на все сто уверен, не стал бы долго размышлять. Выстрелил бы, и вся недолга!

– И не было бы раскаяния?

– Ты часом, не из Армии спасения? – рассмеялся Боб, но потом снова посерьёзнел. – Когда выполняешь долг перед своей страной, все прочие прибамбасы по боку! Вот так и только так!.. Ладно, кончай выпендриваться. Давай лучше ещё выпьем.

Так я и не дошёл в тот день до дома Киры. Даже подумал, что кто-то намеренно этому препятствует. Но почему? Кого или что я могу там потревожить? Мне бы только в окно взглянуть. А вдруг отодвинет занавеску? А вдруг мелькнёт в окне знакомое лицо?

Но нет. Напрасные мечты. На следующий день я битый час простоял у дома. Ну хоть бы одна занавеска шелохнулась! Всё без толку. Тогда зачем пришёл?..

Мало того, что прогулка по Второй авеню оставила мало приятных впечатлений, да вот и прочие мои попытки вернуться в прошлое оказались бесполезны. Поль рассказал, что к северу, у дальней оконечности острова, на берегу какого-то пруда живёт одна из внучек Киры Алексеевны. А вдруг повезёт и эта встреча поможет мне понять, что же случилось тогда, в страшном декабре семнадцатого года, и почему мечты так и не стали для меня реальностью?

Должен признаться, что внучка Киры мне не приглянулась. Даже усомнился – туда ли я попал? Хотел было извиниться и повернуть назад, однако присутствие Поля не позволяло это сделать. Ещё подумалось: а что если и Кира была такой вот в старости? Впрочем, если речь идёт о родном, близком тебе человеке, внешность не играет роли. Это несомненно, если прожил рядом много лет. Но вот случись мне встретить Киру в столь почтенном возрасте, какая была бы у меня реакция? Узнал бы? Или бежал стремглав, как от страшного видения?.. Нет, такое просто невозможно! Да потому что – Кира! А тут совершенно незнакомый, посторонний человек. Да нужно ли было мне её увидеть, чтобы додуматься до этого?

В общем, поездка и впрямь оказалась бесполезной. О жизни Киры здесь, в Нью-Йорке я не узнал ровно ничего. То ли не захотела рассказать, то ли не помнила.

Чтобы как-то отвлечь меня от грустных мыслей, Поль предложил посетить джаз-клуб. Моё почтение к этому жанру в музыке он мог отметить ещё в Париже, в «Бильбоке». «Блю нот», конечно, со своим парижским собратом не сравнится. Разве что вывеска весьма оригинальная – огромный чёрный рояль, раза в полтора больше обычного, висел над самым входом. Внутри же заведение вполне обыкновенное. Довольно просторный зал, эстрада подсвечена синим светом, незатейливые столы, которые подходят, скорее уж, для придорожной забегаловки. Да и сами музыканты меня, если честно говорить, разочаровали – техничные, нет слов, однако души в их исполнении я так и не почувствовал. Возможно, дело в том, что в «Бильбоке» я был с Мариной. А здесь лишь Поль – ну это же совсем не то!

Куда больший интерес вызвало у меня заведение напротив «Синей ноты». «Чёрная кошка» стала пристанищем нью-йоркских «битников» ещё с 60-х годов. Тут чувствовалась что-то реальное, живое. Рассказывали, что ни одна ночь не обходится без драк, что нет проблем ни с наркотой, ни с девками. Такое заведение вполне соответствовало моим представлениям о нынешней Америке. Впрочем, личное мнение – это отнюдь не приговор…

А на четвёртый день меня вызывает Джон. На этот раз встреча проходила в его офисе, поскольку предстояло подписывать договор. Понятно, что не обошлось без Поля.

– Итак, что надумали, Майкл?

– Это вы о чём?

– Ну как же? Нашли подходящего американца?

– Ах, это… Есть у меня один вариант. Наш князь решил заняться добычей золотишка, так вот американец, ветеран Клондайка, ему в этом помогал. Как вам такой сюжет?

– Нет, не пойдёт, – Джон весьма категоричен. – У зрителей может возникнуть впечатление, будто американцы приехали в Россию наживаться, грабить. А вы должны рассказать о священной миссии.

– Да где же её взять?

– Вот вы опять о своём! – в словах Джона появилось раздражение. – Что у вас было по истории?

– Это тут причём? – недоумеваю.

– Как это причём? А наши поставки? А ленд-лиз? Неужели это не находит в вашем сердце отзвука?

По счастью, вмешался Поль:

– Джон, события фильма должны происходить с шестнадцатого по тридцать первый год.

– Что значит – должны? Кому это потребовалось?

– Просто таков сюжет.

– Ну так передвиньте сюжет на двадцать лет вперёд. В конце концов, кто платит деньги?

Поль словно бы в рот воды набрал, не зная, что сказать. А у меня после таких слов одно желание – выйти вон, найти ближайший бар и там до чёртиков напиться! Ещё свежа в памяти та встреча, около восьмидесятой стрит. Гляжу на Джона – нет, на полицейского вроде не похож. Но вот ведь тоже, так и норовит поставить на колени.

Итак, можно ли всё переиграть? Допустим, Кира уже никакая не княгиня, а, например, жена номенклатурного начальника. Понятно, что главный герой – военврач, приехавший за новым назначением в столицу. При этом Кира с мужем никак не может эмигрировать, а потому отправляется в ГУЛАГ с клеймом жены шпиона, диверсанта и врага народа. Пусть так… Но вот смогу ли я об этом рассказать, если не был там, если толком ничего не знаю? Одно дело написать о том, что пережил, а совсем другое – перечитать рассказы очевидцев или высасывать из пальца то, чего и не было. Ну как тут поступить? Пришлось снова напрягать свою фантазию. Ведь в этом деле так – не сможешь удовлетворить заказчика, успеха не добьёшься.

– Джон! А что если вернуться к вашей прежней мысли?

– Что вы имеете в виду?

– Да вот вы упоминали Элио Рута. Я тут покопался в книгах и нашёл, что сопровождал эту миссию в поездке по России будущий родственник княгини, некий дипломат. И более того, князь был знаком с его отцом по фотографическому обществу. Тогда это увлечение было модным, впрочем, как и сейчас. Так вот я и подумал: а что если продолжить эту линию и познакомить князя с Рутом?

– Отличная мысль! – Джон не скрывал своего восторга. – Да, Майкл, вижу, что я в вас не ошибся, – и уже ставя подпись под договором, повторил: – Так вы подумайте о том, чтобы перебраться к нам сюда, за океан.

На том мы и закончили. После того, как был подписан договор, я собирался, не мешкая, отправиться в аэропорт, только бы больше не видеть ни Джона, ни мордатых полицейских, ни этой богатой, процветающей Америки. Чем виновата Америка, я бы не смог точно указать, но было предчувствие, что добром всё не закончится…

Однако Поль уезжать не торопился. Как он мне разъяснил, рекламировать будущий фильм нужно уже сейчас. И для начала стоило бы заинтересовать рассказом о знакомстве Булгакова и княгини самую продвинутую часть публики – студентов и преподавателей местного университета. За время съёмок фильма брошенное в землю зерно может дать хороший урожай, поскольку эта тема станет основой для написания статей и диссертаций.

Что ж, по большому счёту, я не возражал. Даже готов был придумать по ходу дела новую историю, вроде той, что поначалу рассказал Марине. Вот каждый раз – хотел бы правду рассказать, так ведь всё равно же не поверят!

С этой истории о том, как я, то есть Михаил Покровский, задумал докопаться до тайного смысла «закатного» романа – речь о «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова – я и начал свою лекцию в главной аудитории университета. Надо сказать, что роман я к этому времени прочитал и даже сделал кое-какие неожиданные выводы, не совпадающие с мнением признанных литературоведов. Впрочем, кому, как не мне, знать подлинный смысл того, что там написано.

Зал полон публики. Естественно, в основном, это студенты. Есть среди них и хорошенькие, даже очень привлекательные лица юных леди. Насколько я понял, присутствующие изучали русскую литературу, довольно сносно знали наш язык. И вот я говорил, описывая этапы своего исследования, доказывал, почему те или иные люди мне представляются реальными прототипами персонажей этого романа. Однако, учитывая нынешний интерес к событиям в России, сделал упор на политике, на моей интерпретации «бала Сатаны». Впрочем, ради рекламы будущего фильма, пришлось отдать дань и лирической линии сюжета – рассказать о нежных чувствах, которые автор испытывал к княгине. Ну а как без этого?

Когда закончил свой рассказ, зал стоя аплодировал. Признаюсь, я этого не ожидал. Хотя чему тут удивляться – фамилия Булгакова своё дело сделала. Затем посыпались вопросы.

– С чего всё началось?

– А начиналось очень просто, вы не поверите, с трамвая. Как-то я натолкнулся на статью в журнале, фамилию автора уже не помню… Так вот этот автор утверждал, будто трамвай по Малой Бронной не ходил и что Булгаков всё придумал. Надо ли говорить, что моему возмущению не было предела!

– Но извините… Насколько мне известно, жёны Булгакова в один голос заявляли, что трамвая не было.

– Жёнам вообще доверять нельзя… По крайней мере, в технических вопросах. А если серьёзно, то трамвай этот я видел собственными глазами.

– Не может быть…

– Да, да! Вот такой я старый.

– И что же, видели тот самый турникет, трамвай и даже гибель Берлиоза?

– Нет, председателя МАССОЛИТа зарезали ещё до меня… – смех в зале. – А вот до Ермолаевского переулка я по малолетству так и не добрался, хотя точно такой же турникет, который описан у Булгакова, видел у выхода с бульвара в Малый Козихинский переулок. Видел и рельсы, и трамвай…

– Ну, ладно! Допустим, убедили. А как вам в голову пришла такая дикая мысль, будто барон Майгель из главы «Великий бал у сатаны» – это Тухачевский?

– На первый взгляд, и в самом деле, мысль дикая. Это вы правильно сказали. Да, честно говоря, я и сам поначалу сомневался. Но дело в том, что в последних редакциях романа события московских глав однозначно датированы 1937 годом. И вот перечитываю главу о бале сатаны, и возникает такой ассоциативный ряд: Майгель – Мигель – Михаил – Тухачевский. А почему бы нет? Вдруг правда, речь идёт об опальном маршале? Решающими стали слова Воланда: «злые языки уже уронили слово – наушник и шпион. И еще более того, есть предположение, что это приведет вас к печальному концу не далее, чем через месяц». А между тем, и визит в Москву Воланда, и бал Сатаны происходят в мае, тогда же был арестован Тухачевский. И менее чем через месяц состоялся суд, а затем – расстрел. Ну а дальше я стал раскручивать идею и нашёл ещё ряд аргументов в пользу этой версии.

– И всё же почему именно вам открылся тайный смысл знаменитого романа?

– Как вы поняли, я вырос на Патриарших, а потому события, описанные в романе, да и сам Булгаков, не раз посещавший эти места, мне ближе и понятнее, возможно, больше, чем другим исследователям его творчества… Итак, началось с трамвая, затем заинтересовался биографией и личностью Булгакова, однако ни о каком серьёзном исследовании в то время даже не помышлял. И вот однажды наткнулся на загадочную фразу в дневнике Булгакова, я её уже упоминал: «Около двух месяцев я уже живу в Обуховом переулке в двух шагах от квартиры К., с которой у меня связаны такие важные, такие прекрасные воспоминания моей юности и 16-й год и начало 17-го.»

– Фраза и в самом деле непонятная. Но ведь, наверное, булгаковеды пытались её разгадать?

– Ясное дело, что пытались. В итоге, один из биографов Булгакова так написал: «С чем связана эта запись, кто скрывается за буквой К., мы не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем».

– И как же вам удалось добраться до самой истины?

– Я мог бы сказать, что это был титанический труд… Представьте себе, нужно просмотреть списки жителей ближайших окрестностей Обухова переулка в 1916 и в 1917 году и среди них найти ту очаровательную даму, фамилия или имя которой начинались с буквы «К».

– И как только терпения хватило!

– Просто мне повезло. Стал просматривать списки всех жителей Москвы за 1916 год, и вот на третий день наткнулся на упоминание княгини Киры Алексеевны Козловской, жившей по адресу – Обухов переулок, дом № 6. Это наискосок, буквально в нескольких шагах от дома № 9, в котором жил Булгаков в декабре 1924 года вместе с Любовью Белозерской, второй своей женой. Так вот, в инициалах есть две начальные буквы «К», это не считая той же буквы в титуле княгини…

– Вам, действительно, повезло. Очень похоже на подарок.

– До сих пор не понимаю, чем заслужил. Собственно говоря, это подарок не мне, а всем поклонникам творчества Булгакова, – аплодисменты в зале.

– Мне очень понравилась история знакомства Булгакова с княгиней, – это говорит весьма приятной внешности юная особа. – На мой взгляд, всё довольно убедительно. Очень интересно и то, что рассказ о семье князей Козловских стал поводом для обсуждения мировоззрения близких к ним людей, родственников, друзей, знакомых… Но вот на что я обратила внимание – в ваших словах иногда сквозит этакое презрительное отношение к либералам.

Ну что тут скажешь? Столь коварного вопроса от юной леди я никак не ожидал. Да если бы узнали, что перед ними убеждённый монархист, наверняка бы закидали гнилыми помидорами и вынесли из аудитории вперёд ногами. Впрочем, не знаю, как у них тут принято. Вот потому и отвечаю:

– Презрительное? Вовсе нет. Скорее, сочувственное. Причём сочувствую я самой идее…

– Как это так? – в словах юной особы сквозит недоумение, а по залу прокатился ропот.

Тут следует пояснить, что я всё ещё находился под впечатлением небывалого успеха. Всё ж таки первое выступление перед публикой, полный зал, аплодисменты. Да на моём месте каждый бы воспарил туда, откуда очень долго и очень больно падать… Увы, столь ценные мысли появились у меня уже потом, ближайшей ночью, когда маялся без сна. А здесь, забыв обо всём на свете, говорю так, как будто нахожусь в дружеской компании:

– Дело в том, что стремление к свободе заслуживает, безусловно, уважения. Если не восхищения. Вы, наверное, не знаете… был когда-то такой фильм «Это сладкое слово свобода». Слово-то сладкое, но беда в том, что человек ещё не достиг той степени совершенства, чтобы позволять ему делать всё, что в голову взбредёт.

Произнося эти слова, я чувствовал, что увлекаюсь. Однако желание развить успех, получить власть над аудиторией, несло меня вперёд. Откуда в моей голове возникали аргументы, где находил подходящие слова? Ведь прежде, как только мог, избегал разговоров о политике. Но оказавшись здесь, в Нью-Йорке, я был уже не в состоянии молчать. Я словно бы продолжал спор с Джоном и жаждал непременно доказать, что прав не он, а я.

– Однако одними запретами тоже не удастся ничего хорошего добиться, – слышу возражение от очень уж серьёзного юноши в очках.

– Верно. Но вот позвольте вас спросить, можно ли давать свободу преступникам?

– Конечно, нет.

– А людям психически ненормальным, скажем, буйно помешанным?

– Думаю, что нет. До тех пор, пока не вылечат.

– Ну а теперь ответьте вот на какой вопрос. Можно ли давать свободу людям, для которых не существует нравственных ограничений, которые готовы лгать, давать взятки, выискивать любые способы, чтобы обойти закон и увеличить прибыль?

– Хотелось бы для начала понять, кто будет тестировать людей. И как определить, соответствует ли человек заданным критериям?

– Да нет, никого не надо проверять. Несовершенство человеческой породы – это факт неоспоримый.

– Но есть законы… – не унимается очкарик.

– За выполнением законов следят всё те же люди. Те же в том смысле, что такие же.

– И что делать?

– Выход один: совершенствовать породу. А по мере её улучшения предоставлять всё больше свобод.

– И какие же ограничения свобод вы предлагаете?

– Да ничего я не предлагаю. Просто сомневаюсь в правильности того, что власти делают. А результат может оказаться весьма и весьма прискорбным.

– Вы скептик, каких больше не сыскать…

– Совсем наоборот. Нас слишком много.

Произнося эти слова, я обводил взглядом сидевших в этом зале, надеясь увидеть сочувствие или понимание в глазах. Не знаю, так ли это, но мне показалось, что говорил не зря.

На этом лекция закончилась. Кое-кто попросил у меня автограф. Кто-то предложил продолжить спор. Да я бы с удовольствием, но не сейчас. Дайте насладиться успехом после выступления! Однако одна студентка оказалась очень уж настойчивой. По виду я бы ей и семнадцати не дал, очень миниатюрная, но не в моём вкусе, к сожалению. Все уже разошлись, и вот Энжи, так она представилась, предлагает взять у меня интервью для их студенческой газеты. Увы, в России до этого так и не додумались. Ну что ж, хотя бы здесь…

Однако не успел я ответить на все её вопросы, как за стенами аудитории послышались чьи-то взволнованные голоса. Распахивается дверь, которую я вроде бы не закрывал, и в аудиторию входят двое полицейских… Опять?! Да сколько можно? Что я ещё тут натворил? И в чём причина этого визита?

– Сэр! Вам необходимо пройти в участок вместе с нами?

– Это ещё зачем?

Спасибо Энжи, всё дословно переводит.

– Сэр! Обвинения в сексуальных домогательствах вам предъявит прокурор. А пока вы вправе хранить молчание и…

Дальше последовала обычная процедура задержания. Ведут по коридорам – хорошо хоть без наручников. Сзади Энжи семенит, на ходу пытаясь объяснить:

– Ведь ничего же не было…

– Вас, мисс, осмотрит врач. Не исключено, что обнаружит признаки насилия.

А я даже не знаю, что сказать. Это же сколько можно? Что я им – мальчик для битья? Или, может быть, засланный казачок из погрязшей в разврате и анархии России?

В участке мне предложили ознакомиться с неким документом:

«Жители района Гринвич-Виллидж считают своим долгом выразить возмущение безобразным поведением заезжего русского писателя в стенах Нью-Йоркского университета. Его попытку склонить к развратным действиям студентку мы расцениваем как вылазку враждебного нам существа, как плевок в лицо американской демократии. Оставляя в стороне сущность его выступления перед студентами университета, выступления лживого и клеветнического, выставившего уважаемых людей в самом неприглядном виде, мы выражаем крайнее удивление позицией администрации университета, допустившей это мероприятие. Мы также уверены в том, что таким людям, как Михаил Покровский, не место в свободной демократической стране и более того – на всём американском континенте. Мы ожидаем от администрации университета заявления об отмежевании от действий писателя-клеветника, писателя-развратника. От имени тысяч жителей района мы спрашиваем: куда идёт Нью-Йоркский университет – к свободе или к пропаганде секса и насилия?»

Под этими словами было несколько десятков подписей. Когда только успели их собрать?

После допроса очутился в камере. О чём ночью передумал, лучше бы не вспоминать…

А вот наутро меня вызывает полицейский чин и говорит:

– Сэр! Вы должны покинуть территорию Соединённых Штатов и ближайшим рейсом вылететь в Европу. Если бы не вмешательство влиятельных лиц, всё могло быть много хуже. Я должен проводить вас в аэропорт.

Уже в самолёте Поль раз сорок извинился за этот инцидент. А в завершении, когда мы по глоточку выпили, сказал так:

– Надо же понимать, кому и что можно говорить. Одно дело – спорить с Джоном или же со мной. Но вот когда речь идёт о подрастающем поколении – с ними так нельзя. Надо же щадить их неокрепшее сознание.

В ответ я только глубоко вздохнул. А Поль продолжал меня воспитывать:

– Ох, и досталось мне от Джона! Знал бы ты, чего мне стоило его переубедить. Узнав об этом инциденте, он сказал: «Да так этому блаженному и надо!» Когда же я пояснил, что под угрозой фильм, в который вложено немало денег, Джон смилостивился… Только поэтому ты здесь.

Честно говоря, мне на всё на это было наплевать. Словно бы вычеркнул уже из памяти. И даже уверен был, что никогда об этом ничего не напишу, и никому рассказывать о своих злоключениях не стану. А задумался я вот о чём. Вот так когда-то, но только в грузовом отсеке самолёта, тело Киры возвращалось из Америки назад, во Францию, в Сент-Женевьев-де-Буа, чтобы упокоиться под мраморной плитой на русском кладбище. Ну вот и я лечу, словно бы вслед за ней, словно бы пытаюсь её догнать, чтобы сказать что-то очень важное. Но так уж происходит, что не успеваю, что всегда опаздываю. Увы, даже в Нью-Йорке не сбылось.

Нет, правда, этот город не по мне. Прав был Хемингуэй: жить там просто невозможно.

XXVI

Вскоре после возвращения в Париж я написал сценарий. Впрочем, это слишком громко сказано, поскольку написал нечто среднее между сценарием и расширенным синопсисом. Однако выяснилось, что поторопился. И дело было не в том, что новичок, сроду ничего не писавший для кино. Причина оказалась не во мне, совсем в другом.

А дело в том, что Поль нашёл режиссёра не в Париже, как я предполагал, а по каким-то неизвестным мне причинам – в Москве! Я был изрядно удивлён, даже слегка обескуражен, поскольку успел посмотреть немало здешних фильмов и даже составил достаточно высокое мнение о мэтрах французского кино. Увы, все старания впустую!

Настал день, когда этот самый режиссёр прилетел в Париж. В гостинице «Роял Монсо», на четвёртом этаже, в шикарном номере «deluxe» должно было состояться собеседование. Имя у режиссёра оказалось не простое, во всяком случае, для моего слуха непривычное – Илиодор. Я знал, что было время, когда в моде были довольно странные имена – Владлен или, скажем, Сталина, с ударением на последнем слоге. Из каких составных частей сложилось это имя, так и не сумел понять, в голову лезла только всякая чепуха вроде «Лио дорогая». Хотя не исключено, что смысл запрятан в этом «или» – как некий символ всегдашнего сомнения, без которого не мыслит жизни потомственный интеллигент.

Да Бог с ним, с именем, был бы человек хороший! Но тут ведь самое загадочное не в происхождении имён – не ясно было, как следует обращаться к этому приезжему по имени. Возможно, Эльдар? А вдруг обидится? Чуть позже я придумал ему прозвище, так было для меня удобнее. Но пользовался им, только в очередной раз проклиная себя за то, что ввязался в эту авантюру.

Когда мы с Полем в условленное время приехали в отель, Илиодора в номере не оказалось, и мы спустились в бар. Там моё внимание сразу привлёк усатый и не возрасту лысоватый господин с удивительно располагающим лицом вагонного кондуктора или начальника поездной бригады. Так и хотелось его спросить:

– А я вас раньше не встречал на Курском вокзале или в поезде Ташкент-Москва с двумя чемоданами, набитыми чарджоускими дынями?

Лоб «бригадира» был настолько изрезан поперечными морщинами, что впору было высаживать рассаду, если бы не зимняя пора. Видимо, чрезмерное умственное напряжение не прошло бесследно для не слишком приспособленного для размышлений организма. Так, в общем-то, бывает – здоровый увалень вместо того, чтобы взять в руки кирку или совковую лопату, берётся за дело, которое ему не по плечу. Главное для него, чтобы престижно было и чтобы впечатление на публику производило. Как он достиг успеха – особый разговор. Скорее всего, дело тут не в нём – во вкусах публики. Не знаю, так ли это было, однако не припомню случая, когда бы меня первое впечатление подвело.

Тем временем «бригадир», расположившись у стойки бара, нашёптывал что-то на ухо хорошенькой девице, а она попеременно то похохатывала, то краснела, от чего настойчивость подвыпившего ухажёра приобретала и вовсе непристойные черты. Из-под распахнувшейся рубашки выглядывала полосатая майка, ремень сам собой сполз вниз с объёмистого живота. Ещё немного и могло произойти непоправимое… По счастью, тут вмешался Поль.

Пока они троекратно лобызались и говорили друг другу комплименты, я попытался представить себе, что можно от этого ловеласа ожидать. Фильмов его я не смотрел, то есть, если даже видел, то наверняка до конца не досидел, поэтому и впечатление не берусь составить. К тому же, как я уже сообщил, личность эта мне сразу не понравилась. Но отчего у Поля такое предпочтение? Неужто не нашлось другого? Это вряд ли. Разве что общие интересы или близкое родство.

Примерно так оно и оказалось. Позднее мне не единожды приходилось слушать про дружбу двух семейств ещё в благословенные времена, в годы расцвета императорской России – совместные пикники, катание на велосипедах, что-то там про дворянское собрание. Кстати, глава одной семьи был губернский предводитель, другому куда меньше повезло – пришлось ограничиться уездом. Я тут усвоил лишь одно – что оба моих собеседника потомки предводителей. Вот ведь подфартило!

К этому времени Илиодор роман мой прочитал. Я предложил, сразу, не откладывая в долгий ящик, обсудить сценарий, но не тут-то было. Первое, что я услышал от него по делу – «неправдоподобно!» Так он аргументировал свою позицию не раз, постепенно я к этому привык. А удивляло то, что Поль, прежде восхищавшийся романом, в основном, помалкивал.

– Нет, ребята! Так дело не пойдёт, – возражал Илиодор, сверкая великолепными белыми зубами. – Княгиня не могла запасть на этого военврача. Какой-то плюгавый костоправ неизвестного происхождения… Вы бы ещё кучера в постель ей подложили! Давайте-ка сделаем из него графа или, на худой конец, потомка какого-нибудь знатного дворянина, бежавшего в Россию от Французской революции. Это было бы в самый раз!

Ну, я, конечно, ни в какую! Всё должно быть только так, как написал. А мне в ответ очередное возражение.

– Я по своему богатому опыту точно знаю, что знатная дама не способна просто так взглянуть на мужика, будь он хоть семи пядей во лбу. Даже если мордашка у парня привлекательная. Даже если фигура у него, например, как у меня, – тут он постарался втянуть в себя живот и расправил плечи. – Нет, братцы, всё это ерунда! Если физиономия не промелькнула в «ящике» хотя бы десять раз, парню не светит ни фи-га! – это «ни фига» он произнёс особенно отчётливо, буквально по слогам, видимо, считая эти слова самым веским доказательством.

Я возразил:

– Но телевизора не было в то время…

– Тогда каждый день в течение месяца в газетах. И непременно в светской хронике, чтобы княгиня могла заранее для себя решить – спать ли с ним или не спать.

– Но при тогдашнем качестве фотографий…

– Ну, парни, вам не угодишь! – Илиодор всплеснув руками, умолк. Надо полагать, подыскивал другие варианты.

А я тем временем гадал, куда может завести нас подобный разговор и не придётся ли огорчить Марину после этой встречи. Да потому что вся затея, в сущности, ради неё. Ну что поделаешь, если по душе Марине карьера драматической актрисы?

Илиодор тем временем созрел:

– Сделаем так. Пусть они будут знакомы ещё с детства. Он, кстати, мог бы тогда быть сыном кучера или, если не нравится, пусть станет сыном дьячка из деревенской церкви. Позже, благодаря милости её отца, получит образование, закончит университет. И вот через много лет они встречаются совершенно неожиданно в том самом переулке. Кстати, дался вам Обухов! Почему бы не перенести встречу поближе к Патриаршим – там есть прекрасная натура. Вот, скажем, Малый Козихинский переулок – чем не подойдёт?

Я в принципе не против, пусть будет сын дьячка. Мог бы согласиться и на то, что ещё в детстве у них возникло взаимное влечение. Но отказаться от Обухова переулка я не в состоянии! Так и сказал:

– Если без Обухова, тогда я пас.

Тут уж Поль не выдержал:

– Ну, в самом деле, хоть ты и режиссёр, но выдвигаешь слишком уж завышенные требования. Тогда весь роман придётся заново переписать.

– Ёксель-моксель! При чём же тут роман?! – вскричал Илиодор. – Да плевать мне на роман! Делайте с ним, что захотите! Но я не способен ставить неправдоподобное кино!

Я бы уточнил: всё несколько иначе – этот «бригадир» не способен ставить абсолютно ничего! Не исключено даже, что мы по-разному это слово понимаем. Ставить… Кстати, та смазливая девица из бара, может быть, она бы ему для дела подошла…

Наконец, почувствовав, что спор заходит слишком далеко, Поль предложил пообедать, а затем с новыми силами продолжить разговор. Да я, в общем-то, не возражал.

И вот мы уже в роскошном зале ресторана. Собственно говоря, здесь, в отеле, буквально всё утопает в роскоши. Величественный стиль выдержан во всём – от туалета до покоев, в которых жили министры, генералы…

– Вы знаете, господа, в моём номере после войны останавливался сам Чарли Чаплин. Очень это приятно и символично – «бригадир» просто упивался значительностью собственной персоны.

А я бы так ему сказал: не думаю, что тебе это поможет. Однако снова промолчал. Пока есть аппетит, пока есть такая уникальная возможность, – тесть Поля, Джон, оплачивал расходы – надо набираться сил, а то ведь этот «бригадир» способен столько кровушки попить… Да десять Дутовых с Перчаткиным на такое не способны!

Пока он разглагольствовал, я молча доедал десерт. И тут подумал вот о чём. Ну до чего же странные коленца выделывает иной раз судьба! Отель располагался на авеню Ош, в двух кварталах от парка де Монсо и, самое главное, – от улицы Дарю, где жила когда-то Кира. Ну кто поверит, что это чистая случайность? Судьба, опять судьба! Куда она ведёт, я этого не знал, но вот сейчас привела меня сюда, в компанию с зятем финансиста и с известным режиссёром, которому приглянулся именно отель «Роял Монсо».

Есть, впрочем, и простое объяснение этому событию. Говорят, что православие в России нынче снова входит в моду, а потому появление маститого приезжего из Москвы именно здесь, неподалёку от собора Александра Невского, никого не удивит. Надо же приличия соблюсти, поставить свечечку, пожертвовать малую толику доходов на добрые дела. А там самое время попросить, чтоб кое-какие грехи заодно уж отпустили…

В общем, как ни крути, приходится признать – от бригадира поездной бригады мне не спастись. Уж раз решил вписаться в это дело – так стисни зубы и терпи! Обманывай, юли, но добивайся своего – да, вроде бы это мне советовал профессор…

Прошли три месяца. Если б не Марина, даже и не знаю… наверное, мог бы ноги протянуть. Бесчисленные доработки, нуднейшие согласования, споры чуть ли не на грани международного скандала. Илиодор использовал любую возможность, чтобы доказать, будто я не так всё написал, что бездарь, неуч, не способный соорудить приемлемый сценарий. Хотел даже выписать сценариста из Москвы, однако Поль настоял на том, чтобы меня оставили в покое. Только какой уж тут покой, когда придирка за придиркой, да ещё при каждом случае следует намёк на не вполне достойное происхождение. Что тут скажешь? Иной раз готов был даже согласиться. Ну виноват! Как есть, ваше высокоблагородие, виноват! Виноват в том, что рожей вот не вышел, что сын деревенского дьячка. И как только красавицу-дворянку ухитрился соблазнить? Каюсь! Каюсь! Да я готов вынести любое унижение, только, барин, не губи! Только позволь дождаться того чудного мгновения, когда наш фильм выйдет на экраны. И что особенно хотелось видеть, два имени в титрах – Марины и моё. Не важно, что там будет всего лишь псевдоним – да по большому счёту это пустяки! Была бы честь, а уж заслуги как-нибудь поделим. Так я рассуждал, так успокаивал себя. И всё бы ничего, если бы однажды не случилось то, чего не ожидал, не мог и помыслить о таком, никак не мог предвидеть.

Для съёмок загородных сцен рассматривалось несколько вариантов. Во-первых, замок Монт Роял близ Шантильи, всего лишь в получасе езды на север от Парижа. Прелестное сооружение, когда-то вроде бы охотничий домик, но по моим понятиям – огромный дом. Затем Шато Десклимон, где-то между Шартром и Версалем. И, наконец, Шато дю Кло-Люсе недалеко от замка Амбуаз – но этот располагался подальше от Парижа, в долине Луары, недалеко от Тура. Первые два из упомянутых мною замков в последние годы были переоборудованы под отели, что могло вызвать некоторые затруднения при съёмках – кто знает, как отреагируют на это постояльцы? А перспектива выложить кругленькую сумму за аренду всей территории на два месяца – Поля это никак не возбуждало. Но дело даже не в деньгах.

Как только мне показали фотографии замка Кло-Люсе, я понял – вот оно! Да, конечно, это поместье имело мало общих черт с карачевским имением родителей Киры, однако найти во Франции нечто подобное оказалось невозможно. В России же имения камергеров и князей были доведены до такого состояния, что хоть плачь! Или жди десять лет, пока отреставрируют, и неизвестно, на какие деньги. Но вот что меня привлекло – замок Кло-Люсе почти один в один являлся копией усадьбы Ивановское, находившейся во владении князей Козловских. Правда, здесь было сочетание белого камня и красного кирпича, в то время как в Ивановском все здания побелили в традициях того времени. И всё-таки даже внешнее сходство здесь не главное, поскольку выяснились обстоятельства более существенные.

После того, как покопался в справочниках, вот что обнаружил. В замке Амбуаз, перестроенном под королевскую резиденцию, в конце XV века жил будущий король Франции из рода Валуа. Однако, на мой взгляд, куда больший интерес, чем сам Франциск I, представляет его сестра, известная всем Маргарита Наваррская. Удивительно красивая женщина, чем-то напоминающая «Монну Лизу». Весьма образованная к тому же, из-под пера её вышло несколько довольно популярных среди высшей знати книг. А если учесть, что по соседству, в замке Кло-Люсе провёл последние годы жизни сам великий Леонардо, почётный гость французского короля, тогда просто не остаётся никаких сомнений. Да, только здесь!

Тут я подумал вот о чём. Илиодор кичился тем, что жил в тех же покоях, что и Чарли Чаплин. Должно быть, это придавало ему силы, внушало убеждение в собственной правоте – да потому что других-то аргументов просто не было! Честно говоря, если великого Чарли воспринимать только как актёра, я бы отчасти согласился с этим выводом – все «бригадиры» отличные комедианты, как на подбор, особенно, когда приходится играть себе подобных. Но вот ведь и меня привлекло то обстоятельство, что жил здесь когда-то Леонардо. Почему? Что мне с того, что спал на той же кровати, что и он – если кровать, конечно, сохранилась? А не в том ли дело, что в жизни Леонардо тоже была несчастная любовь?

Увы, история подлинных свидетельств на этот счёт не сохранила. Напротив, бытует мнение, что женщинам предпочитал он мальчиков или мужчин. Но в чём причина? Откуда вдруг такой излом? Ведь ясно же – не вполне эквивалентная замена! На мой взгляд, объяснение может быть в одном – сначала страсть, безумное влечение, а затем неожиданный разрыв. Ну словно бы ножом по сердцу полоснули! Я в качестве спасения выбрал морфий, а вот он…

Впрочем, всё это лишь домыслы. Но есть что-то общее в том, что случилось с ним и произошло со мной. То общее, что заставляет по-новому взглянуть и на роман, и на сценарий.

XXVII

Когда работаю, я забываю обо всём. Не слышу, не вижу ничего – лишь чистый лист бумаги и привычный скрип пера. Да хоть из пушки пали – не обращу внимания! Но вот проходит время, чувствую, что мысль уже не так резва, что оскудело моё воображение… Нужен отдых. Тогда брожу по замку, разглядываю лепнину потолка, шикарное убранство залов. Мысль отдыхает, а образы возникают и накапливаются в голове как бы сами собой, без моего участия.

Вот прохожу мимо одной из комнат. Дверь приоткрыта. Даже не знаю, зачем я заглянул. Там у окна стоял Илиодор, а рядом с ним Марина. Можно было подумать, что высматривают что-то интересное в саду или обсуждают очередную мизансцену. Чуть притворил дверь, чтобы меня не видели, стою, смотрю и слушаю.

– Ну вот, опять он что-то пишет. Я рад, что его здесь нет. Мне нужно с вами поговорить, Марина.

– О чём? Ну говорите.

– Не знаю, как начать, – Илиодор словно бы в растерянности поводит взглядом по сторонам и неожиданно бухается перед Мариной на колени.

– Что с вами? – вскрикивает Марина.

– Единственная! С тех пор, как ты поселилась здесь с этим стареющим жлобом, жизнь потеряла для меня прежний смысл… Работаю, ем, пью, а думаю только о тебе… Я засыпаю и просыпаюсь с одной мыслью, лишь бы тебя увидеть, лишь бы обнять эти нежные плечи, прикоснуться к твоим коленям, – с этими словами Илиодор прижался лицом к её ногам и, обхватив их, попытался повалить Марину на диван…

– Перестаньте! Что вы делаете?

Марина вырвалась и теперь стоит, с недоумением глядя на Илиодора.

– Ты ангел! Ты отрада для моей души… – твердит Илиодор, продолжая ползать перед Мариной на коленях. – Ах, если б ты знала, как я страдаю от мысли, что рядом со мною в этом же доме ты, в одной постели с этим бездарем. Зачем он тебе? Отдайся мне, и я сделаю тебя счастливой!

– Илиодор, вы, наверное, пьяны!

– Дорогая, ненаглядная!

– О, господи! Помогите! Куда все подевались?

Марина оглядывается по сторонам – мне даже показалось, что меня увидела. Я отшатнулся от двери. А между тем, всё только начиналось…

– Я тебя хочу! – что есть мочи завопил Илиодор, стоя на коленях. – Ну пожалуйста! Хотя бы один раз. Что тебе стоит? А у меня будет божественное воспоминание на всю оставшуюся жизнь, – произнося эти слова, «бригадир» вскочил с колен, расстегнул брючный ремень и стал стягивать штаны.

– Илиодор! Вы с ума сошли! Опомнитесь! Сейчас же прекратите! Как вы можете?! – эти слова Марина выкрикивала уже на бегу, пытаясь увернуть от его объятий. Если бы не спущенные штаны…

Возможно, следовало бы написать, что на меня нашёл столбняк, что ноги внезапно приросли к полу. Но это же не верно! Столь же нелепым кажется предположение, будто я был заворожён тем, что увидел там, за дверью. Опять же нет, потому что всякое со мной бывало! Отчасти в оправдание могла бы возникнуть мысль, что вот будто бы Марина способна отдаться чуть ли не любому, даже этому похотливому козлу. Не стоило также забывать о том, что подобное зрелище обычно привлекает ожидаемым итогом, когда, наконец-то, парочка уляжется в постель. Но нет, ещё раз нет! В случившемся на моих глазах меня интересовал вовсе не процесс, тот самый, что принято теперь называть ёмким словом action, но моё собственное отношение к тому, что происходило на моих глазах. Я словно бы со стороны пытался рассмотреть, как поведу себя в этих обстоятельствах я. Я! А вовсе не Марина.

Понятное дело, когда видишь, как озабоченный субъект носится по комнате за твоей подругой, это не повод для того, чтобы заниматься анализом особенностей своего мировосприятия, то есть наличия или отсутствия неких предрассудков. Однако же, чем дольше это продолжалось, тем более желанной становилась для меня Марина, словно бы страсть, как зараза, постепенно переползала от этого придурка на меня, захватывая всё более обширные области в моём мозгу. И вот когда я убедился в том, что больше это держать в себе нельзя, мне ничего другого уже не оставалось, как, внезапно распахнув дверь, схватить пробегающую мимо Марину за руку, рвануть к себе и тут же захлопнуть дверь, для надёжности прислонившись к ней спиною.

Марина стояла передо мной, не произнося ни слова, часто дыша. И только смотрела на меня какими-то дикими, бессмысленными глазами. Однако всего того, за чем я некоторое время наблюдал, словно бы уже и не было. То есть попросту не происходило никогда. Так, спасшемуся после жуткой катастрофы, услужливое подсознание сообщает: «А ведь и не случилось ничего! Ни многочисленных жертв, ни пострадавших. А если не было, так и переживать особенно не стоит». И в самом деле, единственное, что теперь заботило меня – это страсть и требующее action неудержимое желание…

Жизнь вообще штука довольно-таки комическая временами…

А вскоре после этого между мной, Илиодором и Полем случился любопытный разговор.

– Нет, ребята, так дело не пойдёт, – снова стал качать права Илиодор. – Конечно, Марина хороша собой, однако француженка не может играть русскую княгиню.

– Ну что ты говоришь! – возмутился Поль. – Кому же, как не ей, она ведь княжеского рода, её прадедушка – самый настоящий князь…

– Да ладно, зрителю до лампочки все эти причиндалы. Тут нужен дар божий! Тут нужна настоящая актриса, а не девица с родословной. Короче, я настаиваю на замене.

– Но как же быть? – Поль готов уже подчиниться диктату режиссёра. – Где нам её искать? Опять же сроки поджимают…

– Да незачем далеко ходить, – Илиодор вынимает фото из бумажника. – Вот, в центре, это я. А как вам та, что с краю, пухленькая?

– Послушайте, вы что же, считаете, что в неё можно без памяти влюбиться? – я поражён таким примитивным пониманием своего сценария.

– А почему бы нет? Сами же говорили, что подоплёка этой связи в том, что наш герой желает приобщиться к аристократическим кругам.

– Это всего лишь мысль. Но ведь была ещё любовь! Если бы всё дело было в том, что не сбылись подобные желания, стоило ли садиться на иглу? Да и к тому же после октябрьских событий о какой аристократии можно говорить?

– Как это о какой? – Илиодор нежно гладит фотографию. – Ну ладно, хрен с вами! Не годится пухленькая, могу вам предложить другую. Там всё, как надо – актриса в третьем поколении, чуть ли не римский профиль, глаза, как Тихий океан. К тому же русская, без кровосмешений. Но если и тогда…

– Согласен, – Поль смотрит на меня, я вижу, что эта канитель ему изрядно надоела. – Вызывайте, я дорогу оплачу. Посмотрим, что за дива.

А через два дня к дверям замка подкатило такси. Выходит довольно стройная брюнетка. Я бы не сказал, что с римским профилем, но, в общем-то, вполне приемлемо. Смотрю, приглядываюсь… И что я вижу? Это же Екатерина, та самая, которая пыталась уговорить меня отдать театру пьесу. Когда брюнеткой стать успела? Вот потому только сразу не узнал. Ну что ж, если учесть, что тёмные волосы были и у Киры …

– Вам к лицу даже этот цвет волос.

– Ах, это вы? Я так и предполагала, хотя не успела прочитать сценарий, – Катя улыбается.

– Ну вот, теперь прочтёте. Впрочем, вас уже предупредили? – я намекаю на то, что ничего ещё не решено.

– Да, да! Я знаю, что будет конкуренция, – и смотрит с сомнением, даже с надеждой, на меня. – Надеюсь, вы не против?

– Против чего?

– Ну, там посмотрим, – говорит Катя. – Если позволите, я с дороги освежусь.

Уходит. А я думаю, что будет, если Илиодор с ней переспит? Какие ещё муки предстоит мне вытерпеть, чтобы Марина получила роль княгини? Да надо ли мне всё это?

Вот прозвучал гонг. Это означало, что через полчаса обед. С него-то всё и началось.

Когда две симпатичные девицы оказываются за одним столом, внимание рассеивается. Трудно решить, кому стоит больше уделять внимания. Заговоришь с одной – обидится другая. Станешь по очереди комплименты раздавать – рискуешь получить сразу двух врагов вместо одного. Так ничего и не решив, уткнулся в тарелку с консоме, отдав всё остальное на волю случая…

Вот подали десерт, а за столом уже собирается гроза.

– Я слышала, в Москве сейчас проблемы с едой, – говорит Марина, обращаясь к Кате. – На полках в магазинах ничего, только гуманитарная говядина…

– Вовсе нет, – отвечает Катя. – Проблемы в прошлом. Когда есть деньги, можно многое себе позволить.

– Ах, вот в чём дело! То-то вы заметно пополнели.

– С чего вы взяли?

– Не знаю, как у вас, а здесь с такой фигурой можно получить разве что роль мамаши Кураж, да и то где-нибудь в глухой провинции.

У Кати, кажется, кусок пирога застревает в горле. Вот поперхнулась, извиняется, выходит из-за стола.

– Марина, ну зачем ты так? – вижу, что Поль огорчён, ему ни к чему подобные проблемы.

Илиодор закуривает сигарету и чему-то улыбается, а я не знаю, что сказать. Всё потому, что и Марина дорога, но Катя тоже не чужая. Хоть и не пили с ней на брудершафт, но есть приятные воспоминания – признаюсь, я уже тоскую по Москве.

А вечером Катя прибегает, вся в слезах.

– Зачем только я сюда приехала?

– Да полно вам…

– Я никому здесь не нужна! И роль княгини вовсе не мне была обещана…

– Послушайте, Катя! Даже если вам не достанется эта роль, в сценарии есть много других интересных персонажей…

– Да-да! Мне только роли Маргариты Карловны и не хватало, – плачет. – Завтра же уеду!

– Ну погодите. Что-нибудь вам подберём. К тому же неразумно отказываться от бесплатного отдыха во Франции. Вот будет перерыв в работе, съездим с вами в Париж, развеемся немного.

– А я не хочу! Ничего мне этого не надо. А тут ещё этот ваш Илиодор чуть ли не сватается…

– Ну что поделаешь, бабник. Такая уж порода.

– Был бы не женат…

– Да что вы, Катя? От вас такого я никак не ожидал, – я и вправду удивлён.

– А почему бы нет? Не первая и не последняя…

– Но как же ваш худрук?

– Ой, да какая на него надежда? Крохотный театрик на двадцать мест. Сцена занимает половину зала.

– Ну, тут решайте сами. Но будь я женщиной, я бы за него… Нет, правда, даже под угрозой, что жизнь закончу под трамваем!

Просохли слёзы. Вот уже смеётся…

А я подумал: как странен этот мир! Как непоследовательны те, что делают его прекрасным для мужчины! Сегодня слёзы льёт из глаз, а завтра будет насмешничать и надо мной, и над Мариной. Уж я-то знаю, ночь не будет спать, а непременно придумает что-нибудь к утру.

Но где-то за полночь раздался стук в дверь моей спальни. С Мариной мы так не договаривались. Она почему-то не хотела признаваться в нашей связи Полю, и потому встречались мы только изредка, когда он уезжал по своим делам. Так что никаких догадок по поводу ночного визитёра не было.

Открываю дверь – там Катя, в одной ночной рубашке. И быстренько мимо меня в постель.

– Одной мне холодно и грустно, – объясняет. – Надеюсь, не прогонишь?

К счастью, комната Марины в другом крыле, рядом с Полем. Там же Илиодор. А я специально выбрал апартаменты на отшибе, чтобы спокойно поработать. Если возникнет необходимость – даже по ночам. Но вот теперь, в эту самую ночь, надеялся выспаться после хлопотного дня.

И что прикажете делать? Прогнать? Грубо указать на дверь, чтоб неповадно было? Но как-то не поднимается рука, да и язык не поворачивается. Девочка пришла за утешением, ей одиноко здесь, а я вот так…

Что ж, присаживаюсь на постель и говорю тихо, но настойчиво:

– Зачем же ставишь меня под удар?

– Илиодора испугался? – улыбается.

Ну до чего же девица непонятливая!

– Тут, видишь ли, вот какой расклад. Илиодор – всего лишь наёмный режиссёр. А финансирует фильм Поль на деньги тестя. Так вот Марине мы отдали роль только потому, что так пожелал её дядя Поль, – тут я слегка слукавил, как без этого? – Ну что, теперь тебе понятно?

– Нет, – отвечает. – Про всё это мне уже Илиодор сегодня рассказал. Я только не пойму, чем я-то перед тобой успела провиниться?

Если уж Илиодор до чего-то докопался, так этот уж наверняка начнёт трепать. Вряд ли Полю скажет, поскольку тогда и фильм поставит под удар. Однако Кате наверняка сообщил про нас с Мариной. Гляжу на неё, в её огромные, синие, как Тихий океан, глаза, и всё пытаюсь понять – ну вот зачем сюда явилась? А ей смешно, видите ли:

– В своём романе ты куда более решительный. Не такой квёлый, как сейчас.

– Тут дело не во мне, в Марине.

– Слышала я про ваш альянс, – произнесла это то ли с сожалением, то ли с издевкой. – Вот только не пойму, зачем это тебе нужно. Ну что ты в ней нашёл?

– Ты не поймёшь…

– Да знаю, напомнила тебе княгиню. Но так нельзя всю жизнь… Что, свет клином сошёлся на мечтах о великосветской даме?

– Сошёлся, не сошёлся, а вот так.

– Но были же у тебя другие женщины?

– Были. Но тогда я ещё не знал Марину…

Катя смотрит на меня, но уже без улыбки, видимо, с сочувствием. Так смотрят на дитя, заболевшее ветрянкой. Мол, поболеешь, и пройдёт. Да если бы! Нет, всё-таки завидует. Только кому – Марине или мне? Да, по большому счёту, тут не в чем и некому завидовать!

– И что будем делать? Мне уйти?

– Останься…

Не знаю, почему так, но вот и Катя тоже чем-то напомнила мне Киру. И правда, есть у неё чуть заметная склонность к полноте. И кожа такая же нежная и чистая, как у Киры. Я даже маленькую горбинку на носу у Кати разглядел. Не стану упоминать интимные подробности, однако должен признать, что и тут много общего у Кати с Кирой. Чем ближе утро, тем словно бы всё дальше Марина отодвигалась от меня. И вот уже лица не разглядеть, когда пытаюсь вызвать её образ из закоулков памяти. Остался разве что некий силуэт…

А утром всё началось как бы с начала, сызнова. Или, если угодно, продолжилось – особой разницы тут нет. Это как старый граммофон с заезженной пластинкой – гундосит что-то, слов не разберёшь, только мелодия понятна. Вот и теперь в ушах застряли обрывки непонятных фраз, и нескончаемый хоровод кляуз, и какофония истерических признаний. Пожалуй, лишь Илиодор чувствовал себя в своей тарелке – ему ли не знать, как всё это бывает. Он явно рассчитывал на какую-то выгоду лично для себя. То ли ожидал, что Поль увеличит гонорар, то ли надеялся под шумок затащить кого-нибудь из девиц в свою постель. Мне-то до всего этого какое дело?

Катя, судя по всему, тоже имела свой резон. Если есть возможность побороться за роль, надо использовать это на все сто процентов. Но вот на кого собиралась сделать ставку, так и не сказала. Вряд ли на меня. Несмотря на взаимную симпатию, я для неё был слишком «квёлый». Мог, конечно, при удобном случае слово за неё замолвить, однако вижу – поняла, что не готов предать Марину. К слову сказать, я был уверен, что и Марина не предаст меня. Ну а свидание с этой девочкой – это не в счёт, надо же было как-то успокоить. И всё бы хорошо, но только в уголке сознания возникла постепенно мысль: а может, стоило обычными средствами обойтись? Налил бы ей рюмку коньяку, погладил по головке и уложил в постель – но только не в свою, а в Катину, в её же комнате. Тогда бы не возникло ощущение, что вновь что-то сделано не так, что может наступить неизбежная расплата.

Постепенно всё улеглось, как-то обустроилось. Марина, что называется, осталась при своём, а Катя получила роль одной из подруг юной Киры, княжны с очаровательным именем Анжелика. В качестве компенсации за относительную неудачу образовался некий альянс между главным оператором фильма и моей новой протеже. Я даже не исключаю, что дело может завершиться свадьбой. Так я же и говорю, всё что ни делается, всё к лучшему.

Но вот как-то ближе к вечеру, после съёмок, прогуливаюсь по парку, размышляя о том, как бы мне переделать сцену, которую готовились снимать. Уже смеркается. Где-то на лугу поют цикады. Над головой проносятся стрижи, нашедшие пристанище под крышей дома. В общем, всё как у нас, в милой сердцу, но отвергнутой, покинутой России. Разве что чисто, убрано, в парке не найдёшь ни сухостоя, ни гнилого пня. Даже напрашивается определение – стерильно. Но я здесь о другом.

Итак, брожу в тени раскинувшейся вокруг замка вековой дубравы. Вдыхаю струящиеся надо мною ароматы леса. Кусты орешника обступают меня, как верные хранители этих мест, со всех сторон. Немудрено и заблудиться… И вдруг слышу разговор. По голосам довольно просто узнаю – это Поль с Мариной. Что-то в их словах заставило меня остановиться и прислушаться.

– И долго так будет продолжаться? – спрашивает Поль.

– Что ты имеешь в виду?

– Зачем ты избегаешь меня? И это после того, что между нами было.

– Ты сам во всём виноват. Иди к своей неподражаемой Элен и оставь меня в покое.

– Господи! Но почему? Как ты не хочешь понять? Женитьба для меня – это тот же бизнес. Так было в нашем роду всегда. Невесту выбирали из знатной, влиятельной семьи, чтобы, объединив материальные ресурсы, связи, добиться большего в жизни и для себя, и для детей. Что здесь особенного?

– А любовь?

– Любовь сама по себе. Ну вот припомни-ка свою прабабку Киру. Любила одного, а предпочла жить с князем.

– Я так не могу.

– Значит, между нами ничего уже не будет?

– Не знаю…

– И всё же?

– Оставь меня! – плачет.

– Марина! Если бы я мог…

– Ты мерзкий! Ты не можешь ничего! Из-за тебя я… – некстати замолчала.

Я слышу звуки быстро удаляющихся шагов. Стою и думаю. И перевариваю то, что только что услышал. А ощущение такое, будто снег выпал в сентябре!

Ах, бедная, несчастная Марина! Как ей не повезло! Тут мне припомнились её слова о том, что русские должны жениться исключительно на русских… Но что же произошло «из-за него»? О чём или о ком не договорила? Неужто сказано было про меня?

Стою, прижавшись к стволу дерева и чувствую, как сам деревенею. Как превращаюсь в вековой дуб и словно бы корнями прорастаю в землю. Вот так бы и остался здесь – полузасохшее дерево, не нужное абсолютно никому. Осколок прошлого, затерявшийся во времени.

Да пропади оно пропадом, это кино!.. Да если бы не роман, который должен скоро выйти из печати, я давно бы это бросил… Нет, вру! Вот говорил как-то, что не прощу, что не могу, не в состоянии простить измены. Но что же делать, если всё совсем не то, если обманула, уничтожила, унизила… Да уж, наверняка порочная, как все у них в роду! Все, кроме моей Киры… В итоге понял лишь одно – здесь меня уже ничто не держит. Украдкой собрал вещи, вышел через заднюю калитку и – в Париж! Ну а фильм… Да как-нибудь доснимут без меня.

И вот уже, сидя в поезде, пытаюсь снова для себя понять – когда она лгала? Тогда или сейчас? Или же, не задумываясь, просто доверяет чувствам и повторяет, как заклинание – «ты и я». Чем чаще повторяет, тем всё больше верит. Это как молитва…

Да нет же, зачем всё усложнять? Диагноз тут предельно прост – типичнейший самообман! Сегодня уверяет себя в одном, а завтра… завтра всё зависит от настроения, от случая. Даже от погоды, от того, кто как на неё взглянул, от отметок на экзаменах, от слов, сказанных её подругой, от фильма, просмотренного на ночь или от того, какой приснился сон.

А что если бедняжка попросту запуталась? Так одинокий путник бредёт неведомо куда и уверяет себя в том, что цель близка, что вот ещё чуть-чуть… Ну вот и я бреду. Только у меня своя тропа.

И всё же что это – лицемерие или распущенность? Я не могу разобраться, как так можно – говорить, что любишь, не любя. Предпочитаю промолчать. Или сказать, что без ума. Она же, судя по всему, сама не знает, любит ли кого-то. Но кого?

Что ж – это всё её проблемы. Только пусть их решает без меня.

XXVIII

А утром следующего дня, после моего возвращения из Амбуаза, звонит Трубчевский, тот самый граф, и говорит, будто у него есть тема для приватной беседы деликатного характера. Я, конечно же, соврал – после бессонной ночи хотелось только спать:

– Граф, вы простите, но тут очень срочная работа. Иначе все деньги, что удалось изъять из вашего кармана, можно сказать, коту под хвост.

– Если бы вы знали, о чём речь…

– Откуда же мне знать? – чувствую, если не дам сказать, он не отстанет. – Ну так и быть, слушаю. Только не томите!

– По телефону не могу. В общем, если коротко… есть у меня кое-какие материалы на вашего нынешнего благодетеля.

– Это на кого же?

– Да на Поля…

– Что-нибудь про детские шалости или про то, что не доплатил налог за прошлый год? – после того, как князь продул мне в подкидного дурака, язык как-то не поворачивался называть его «сиятельством».

В трубке ненадолго замолчали.

– А вам известно, что дед его жены был видным членом фашистской партии и даже министром в кабинете Муссолини?

– Всё вы врёте! – я и впрямь обиделся и за Поля, и за себя, и за Марину. За себя – это в том случае, если я и вправду влип.

– Если не верите, приезжайте и во всём сами убедитесь. Там есть ещё кое-что похлеще. Этот режиссёр, он тоже, оказывается, хорош! Вы бы узнали у него, чем занимался его двоюродный дед в оккупированном фашистами Смоленске. Итак, любезный, жду. Я выслал за вами мой «понтиак», – и граф повесил трубку…

Вот ведь что выясняется! И уже в который раз! Стоит лишь познакомиться с удачей, как эта ветреная дама тут же готова изменить. Причём с первым встречным, прямо у тебя на глазах. Как говорится, ни стыда, ни совести! Только какой уж стыд, если своим успехом будешь обязан родственнику бывшего фашиста. Тут даже не стыд, тут откровенное бесчестие, публичный позор, гневные тирады в прессе, запрет на публикацию романа. А как же Поль? Да что же станется зятю влиятельного деятеля, вхожего в Белый дом? Подумаешь, кто-то там набедокурил, а ему за это отвечать? Ему-то нет, наверняка. А кто меня защитит в этом случае?

Должен сказать, и на фильм, и на этого Илиодора мне было наплевать – даже если в дивизии СС «Мертвая голова» был целый полк, состоящий из его ближайших родственников. Но тут уже чудились аршинные заголовки в прессе: «Сторонник Муссолини написал роман!», «Чернорубашечники финансируют писателей?», «Фашизм в литературу не пройдёт!». Самое страшное, если это отразится на репутации княгини. Так что скандала нельзя было допускать. Вылезу из кожи вон, но найду выход из этой ситуации.

И тут подумал: а ведь это может быть изящный ход. Лучший способ рекламы – небольшой скандал, только вовремя устроенный, да ещё под пристальным контролем. Даже денег не потребуется – сами напишут, сами растрезвонят, сами же в итоге убедятся, что всё было не так. В принципе, я решил скандалов избегать, но вот именно здесь тот редкий случай, когда можно поступиться принципом – уж очень прибыль велика!

Я вдруг представил себя в зале заседаний суда. Главный прокурор, присяжные, судья, адвокаты потерпевших, переводчик с французского на русский и наоборот – всё честь по чести, как положено. А на скамье подсудимых один лишь я. И взгляды публики, судейских, фоторепортёров устремлены все только на меня.

Но вот судья открывает заседание:

– Слушается дело: Французская республика против Михаила Покровского, – затем обращается ко мне: –Подсудимый, вы признаёте себя виновным? – спрашивает судья.

– Нет, ваша честь! – гордо отвечаю.

– Слово для обвинения предоставляется прокурору.

– Уважаемый суд! Дамы и господа! Вот я смотрю на этого господина и думаю: на какую низость способен человек ради удовлетворения собственной утробы! Каких ещё мерзостей можно от него ждать, если мы не положим этому конец? Речь о книге, которую вы, должно быть, прочитали – её издали уже на нескольких европейских языках. Ну как же, разве можно не обратить внимания на этот гнусный пасквиль, которым зачитываются все, от мала до велика, в автобусах и самолётах, в метро, на лекциях в университете и даже на работе? А между тем роман этот никогда бы не увидел свет, если бы не одно крайне важное для нашего дела обстоятельство. Как показало следствие, к финансированию издания романа причастен некий фонд, глава которого когда-то запятнал себя сотрудничеством с режимом Муссолини. Я вовсе не берусь утверждать, что были какие-то уголовно наказуемые деяния за этим любителем спагетти, но факт остаётся фактом – и Муссолини, и автор этого романа черпали деньги из одного источника. Может ли наше правосудие мимо этого пройти? Нет и ещё раз нет! Я требую запретить распространение романа на территории Франции, раз и навсегда! Что же до автора, то это судебное разбирательство станет для него серьёзным предостережением на будущее – литературу надо делать чистыми руками! Я всё сказал. Благодарю вас за внимание.

Судья:

– Подсудимый, а где ваш адвокат?

– Я сам себя буду защищать, ваша честь.

– Извольте.

И вот что я сказал, то есть, что бы сказал, будь у меня такая уникальная возможность:

– Уважаемый суд! Дамы и господа! Послушал я тут вашего прокурора, и невыносимо грустно стало. Нет, вовсе не потому, что моему роману грозит запрет, а мне – общественное порицание. Это я бы как-нибудь стерпел. Я даже готов простить прокурору оскорбления, если бы они относились исключительно ко мне. Но подвергая остракизму мой роман, вы ставите под сомнение всё, что там написано – и тяготы тех лет, и болезнь главного героя, и его несчастную любовь. Эй, прокурор, любовь-то чем вам помешала?

Аплодисменты в зале, но тут вмешивается судья:

– Подсудимый, придерживайтесь существа дела.

– Да я стараюсь, ваша честь. Я, честно говоря, польщён! Польщён вниманием со стороны закона. Не каждый день в Париже судят мой роман.

Тут возникает прокурор:

– Здесь не роман судят. Обвиняют только вас.

– Да в чём?

– В том, что…

– Да понял, понял. Я готов признать, что есть недостатки и в этом на редкость хорошо написанном романе. И даже обязуюсь учесть ваши замечания при переиздании.

– Вот вы опять, – это снова прокурор, – опять увиливаете. Вы признаёте, что именно фонд пособника фашистов финансировал роман?

– Вы правы. Не будь финансисты так прижимисты, можно было бы поэлегантнее роман оформить. Честно говоря, обложка мне совсем не по душе. Я обещаю, мы это постараемся исправить.

– Не надоело передёргивать? Вы почему не отвечаете на мой вопрос?

– Но ведь и вы тоже не ответили. Чем помешала вам любовь?

Смех в зале.

– При чём же здесь любовь? – негодует прокурор.

– Как это причём? Да ведь роман об этом. А вы-то, думали, о чём?

– Я ничего не думаю. Моё дело обвинять, а ваше – отвечать на мои вопросы.

– Вот ведь хорошо устроились.

Хохот в зале. Судья просит успокоиться.

– Ладно, – соглашается прокурор. – Пусть ваш роман будет про любовь…

– И на том спасибо!

– Не перебивайте, а то мысль теряю.

– Чтобы потерять что-то, надо бы для начала это самое иметь.

– Ваша честь! Он издевается!

– Ваша честь! А не найдётся ли у вас более смышлёного прокурора? Этому никак не угодишь. А ведь я стараюсь.

Судья таращит на меня глаза, будто перед ней какой-нибудь маньяк, а не писатель, и говорит:

– Нет уж, давайте продолжать. Так у нас во Франции положено.

– Ладно, – говорю, обращаясь к прокурору. – Ваша взяла! Всё я в романе переврал, всё выдумал. И не было никакой любви к княгине, только банальный адюльтер. Всё так! И делайте теперь со мной всё, что желаете. А кто и на какие деньги роман мой издавал, так это вы у них спросите. Кстати, ваша честь, вы сами-то роман мой прочитали?

Судья эдак небрежно говорит:

– Уи! Но это к делу не относится.

Я возражаю:

– Как это не относится, когда речь о моём романе? Понравилось или нет? – смотрю на судью так, как следователь смотрит на допросе.

– Я даже не знаю, что сказать.

Шепчет что-то. Вижу, растерялась.

– Нет, ваша честь, так дело не пойдёт. В суде говорят правду и только истинную правду. Ведь так?

– Вы правы… Но мой судейский ранг, но эта мантия…

– Да сбросьте вы эту свою мантию! Говорите, вам понравилось?

– Уи! И даже очень!

Думаю, всем понятно – меня оправдали вчистую, по всем статьям. Зал аплодировал стоя, издатель сообщил, что намечен дополнительный тираж, главный прокурор четвёртого округа Парижа с горя написал просьбу об отставке, а потом…

Но нет, похоже, я несколько увлёкся. Конечно, было бы замечательно, если бы всё было так, как описал. Однако прежде надо кое-что понять. С чего всё началось? Не грязная ли это инсинуация? Не провокация ли спецслужб? А, может, просто чья-то злая шутка? Я тут соорудил восхитительный сюжет, а на поверку, может быть, всё окажется впустую… В общем, так и не придя ни к какому выводу, решил, что лучшее, что теперь смогу – на месте в этом деле разобраться.

Но вот наскоро позавтракал, оделся, спустился по лестнице и, весь в нетерпении, выбежал из дома. У поворота на улицу Кусту стоял большой чёрный автомобиль, кажется, это был «понтиак» – в автомобилях я слабо разбираюсь. Возле него двое рослых мужчин в чёрных плащах о чём-то разговаривали между собой, а позади, почти впритык с автомобилем, припарковалось самое обычное парижское такси, таких было в городе немало. Тут же на углу обретался полицейский в форме. В общем, ничто не указывало на возможность того, что произошло потом.

До сих пор я считал, что мне с квартирой повезло. Тихая, почти безлюдная улочка. Рядом бульвар Клиши и знаменитый «Мулен Руж». В нескольких кварталах – не менее известная Пляс Пигаль. Надо признать, я и туда изредка захаживал. Ну а в довершение – прямо напротив моего дома располагался Институт Красоты. Словом, полный набор для склонного к забавным приключениям мужчины, приехавшего поразвлечься в европейский город.

Будучи в полной уверенности, что мне ничего плохого не грозит, я направлялся к «понтиаку». Заметив меня, один из мужчин занял место водителя, а другой услужливо распахнул передо мною дверцу. Я сел на заднее сиденье, рядом со мной расположился тот, второй. И вот машина, проехав через улицу Пуге, свернула на бульвар Клиши и помчалась в направлении знакомого мне парка де Монсо. Должен сказать, что в парижских бульварах и улицах я теперь неплохо разбираюсь. Удивило лишь то, что тот полицейский сел в такси, и оно двинулось за нами. Да нет, это уже похоже на манию преследования!

Проехали знаменитую площадь Звезды, оставив слева Елисейские поля, и вдруг… вдруг поворачиваем направо, в сторону Нейи. Однако там, дальше дорога на северо-запад, к Гавру, а чтобы повидать графа, мне обязательно надо было отправиться на юг… Увы, стоило только заявить о своих претензиях, как всё дальнейшее оказалось для меня покрыто мраком…

Как стало известно уже гораздо позже, путь мой из Парижа на родину был таким: накаченное наркотиками полубессознательное тело внесли на борт советского теплохода под видом женщины, у которой начинались роды.

Офицер-пограничник не нашёл ничего другого, как спросить:

– А где же муж?

Поскольку я, по понятным причинам, был немного не в себе, ответил за меня сопровождающий, тот самый, в чёрном плаще:

– Муж этой дамы – судовой врач. Как раз готовит операционную. Уж очень сложный случай, говорят. Что-то там связанное с пуповиной, так что придётся, видимо, делать кесарево сечение.

Офицер понимающе кивнул.

– Но почему не в нашей клинике?

– Будущая мать высказала пожелание, чтобы ребёнок родился на советской территории.

– Нашли место рожать!

Всё это время я тихо стонал и, как утверждают, беспрерывно матерился, само собой, на русском языке. Увы, на пограничников это не произвело никакого впечатления. Русский мат для французов с давних пор привычен, ну а вопли роженицы – это ещё не повод, чтобы запрещать выход судна в море. В общем, французская таможня дала добро без лишних проволочек, и наш корабль взял курс на Ленинград. А через несколько дней тело переправили по назначению, то есть в Москву, в подземную тюрьму на Лубянской площади.

Соседом моим по камере оказался Моня Шустер.

XXIX

Всё время, пока меня везли, я не имел возможности здраво оценить события. Какое уж тут здоровье, если напичкали бог знает чем. Только подъезжая к Москве и глядя через зарешёченное окошко автозака на проплывающий мимо зимний пейзаж, я стал понемногу осознавать, где я и что со мною сделали. Но вот почему – это оставалось для меня загадкой.

Понял я лишь одно – в этом деле самые фантастические домыслы напрасны. Всё потому, что столь серьёзный, деловой подход – речь о том, как было обставлено это похищение – однозначно указывал на заинтересованность в самых высших сферах. Кто всё это организовал и кому я умудрился помешать – эта мысль мучила меня, пока вели по коридорам, пока в одиночной камере отлёживался два дня. Увы, мне в голову не пришло связать всё это ни со звонком Трубчевского, ни с неожиданным визитом Алекс. И даже теперь, оказавшись в этом кабинете, я продолжал спор с самим собой – всё ли я сделал так, как следовало, или где-то сплоховал?

Передо мной сидит немолодой уже человек с глубокими залысинами на продолговатой голове и лицом школьного учителя, уставшего от бесконечного вранья учеников и ещё больше – от необходимости ставить двойки. На столе, в свете настольной лампы, особенно ярком в тусклом полумраке комнаты, лежит раскрытая папка с документами, и человек, лицо которого в тени, неторопливо просматривает один документ за другим, перекладывая их слева направо. Я заворожённо слежу за этими монотонными движениями и оказываюсь совершенно не готов к тому, что сидящий за столом, продолжая рассматривать очередную бумагу, вдруг неожиданно обращается ко мне:

– И что же мне с вами делать? – и после короткой паузы зачем-то добавляет: – А?

Я тупо молчу, не решаясь что-нибудь сказать. Одно дело прочитать трагическую исповедь бывшего зэка и совсем другое – оказаться вот так, лицом к лицу со своей судьбой на ближайшие семь лет колонии строгого режима, притом без малейшей надежды на амнистию.

– Как же это вы, Михаил Афанасьевич, так вляпались? – снова спрашивает ведущий допрос, и снова после паузы добавляет: – И зачем?

Тут, вероятно, следовало бы пасть на колени и, воздев трясущиеся мелкой дрожью руки к сидящему за столом, прокричать:

– Не губи, батюшка! Всё с дуру! Бес попутал!

Но я опять молчу. Что-то подсказывает мне – ещё не время каяться.

– Вы что же думаете, вам всё можно? – продолжает допытываться то ли дознаватель, то ли следователь. А кто его разберёт? Другой бы на его месте от нетерпенья уже давно побагровел, но тут, видимо, проявилась специфическая реакция организма. Лицо его покрылось сетью мелких морщин, совершенно не изменившись в цвете, а глаза… глаза явили мне свидетельство столь глубокого страдания, что я даже усомнился, а кто же кого на самом деле тут допрашивает?

Но всё разъясняется само собой, потому что слышу:

– Уж как мне не хочется вас к стенке ставить, а ведь, наверное, придётся.

Молчу. Даже если б захотел, не в состоянии ничего сказать. После такого заявления в голове ни мыслей, ни слов… даже нескольких букв не обнаружится.

– Так что, будете продолжать работать на Антанту?

– Это не я! – только и смог произнести. Челюсти словно свело, язык намертво присох к нёбу, и приходилось делать немалые усилия, чтобы произнести хотя бы что-то внятное.

– Как же не вы? Вот передо мною ваша рукопись. Тут все факты изложены в хронологическом порядке, причём предельно коротко и ясно. Да следователю тут делать нечего, обвинительное заключение практически готово. Осталось только сформулировать приговор.

– Но я же всё это, вы меня простите, выдумал! – кричу.

– Ну вот опять. На вашем месте я бы сразу в содеянном признался. Ведь сколько бумаги исписали, сколько чернил на это извели, и всё только для того, чтобы кого-то разыграть? Нет уж, позвольте не поверить.

– Но это не розыгрыш! Это высокохудожественная проза.

Похоже, я слегка переборщил. Даже дознаватель усмехнулся.

– Так ваша фамилия как? Часом, не Гоголь? Может, Чехов? Что вы мне байки тут рассказываете? От вас же за версту контрреволюцией несёт, – и, враз переменив тон, как заорёт: – Фамилии! Адреса явок! Степень личного участия в этом преступлении!

– В каком? – я по-прежнему не в состоянии понять.

– Долго будем голову морочить? – следователь порылся в бумагах на столе. – Вот же чёрным по белому у тебя написано, что нелегально прибыл в Париж. Встретился с эмиссаром белоэмигрантского центра, с князем… как его… и через несколько дней вернулся в Москву. А дело представил так, будто всё время провел, лёжа кверху пузом на песочке где-то под Саратовом, на Волге.

– Простите, я что-то не совсем… Мне кажется, что вы здесь путаете. Я ничего не представлял, да и не мог я сам собой прибыть в Москву. А всё потому, что был же анонимный донос в советское посольство, ну а потом его, то есть меня похитили и вывезли в Россию.

– Нет, это ты всё стараешься запутать. Взяли тебя два дня назад прямо на репетиции в театре, вот потому ты здесь. Я же спрашиваю, чем ты в Париже этим летом занимался, – следователь уже терял терпение. – Тебе же русским языком говорят, что доноса никакого не было!

– Как не было?.. Да что вы говорите? Неужели… Вот ведь спасибо, вот порадовали, – я был готов его расцеловать. И в самом деле, как же тут не радоваться? Я рад был и за князя, рад за княгиню, за Марину. А что ещё в этих обстоятельствах могло быть как бальзам на мою израненную душу? Я стал лупить себя по ляжкам, приговаривая: – Не было доноса, не было! Не было доноса ни-ког-да!

Дознаватель выпучил на меня глаза.

– Вы что, подследственный? Что это с вами? Такие штучки здесь не пройдут. Давайте, зубы мне не заговаривайте! И ненормальным не прикидывайтесь. Вот так! Короче, признавайтесь, кто вам помог, кто сделал загранпаспорт? Или вы его украли?

– Да ничего такого не было.

– Признайтесь, или будет хуже!

– Но я это придумал! – кричу.

– Ах, как это у вас интересно получается. Придумываете именно то, что затем на самом деле происходит, – следователь ткнул пальцем в какой-то документ, и стал потрясать в воздухе рукописью моего романа.

Страницы разлетались по полу, а мне всё не удавалось вспомнить, успел ли я их пронумеровать. Вот так приговорённый склоняет голову под топором и думает только о том, как бы камзол ненароком не попортили. Так то камзол, а здесь полтысячи страниц, написанных к тому же скверным почерком. Да чтобы всё опять собрать… Эй, а нельзя ли как-нибудь поаккуратнее?!

Все эти мысли мучают меня, грохочут барабанным боем в голове. А следователю отвечаю:

– Ну не было этого!

– Врёшь!

– Как мне вам доказать?

– Признайтесь, и сразу полегчает.

– Послушайте! Но что же сделать, чтобы мне поверили?

– Не делайте из меня дурака! Да может ли человек так правдиво, до мельчайших деталей описать то, чего сроду не видал и чего с ним не было?

– А если всё приснилось?

– Перестаньте лгать!

Я снова задумался. А всё-таки видал или не видал? Парк де Монсо. Князь с револьвером… Сомнительно, чтобы он поверил, будто это мне приснилось. Так как же объяснить?

– Может быть, и видел, – промямлил я.

– Ну вот! Наконец-то, сдвинулось!

Следователь строчит уже что-то на машинке, а я прикидываю и так, и сяк. Надо было срочно что-нибудь придумать. Только чтобы он ко мне не приставал.

– Да. Вроде бы видел. Вот как примерно вас сейчас. Только не припомню где.

– Вот вы опять меняете показания. То будто сочинили, то приснилось, то видели, но неизвестно где. Долго собираетесь испытывать моё терпение?

– Да… то есть, нет… – я совсем запутался.

– Ну, знаете ли!

– Что? – спросил, холодея при мысли о последствиях.

– А вот что. Либо вы рассказываете всю правду, как на духу. Либо продолжаете мне голову морочить, и тогда я вам не позавидую, – следователь сжал кулаки и смотрит на меня, как на колорадского жука, сидящего на картофельной ботве. Ещё чуть-чуть, ещё немного, и прихлопнет.

– Вы всё равно мне не поверите, – захныкал я и тут же рассказал про свою встречу с мнимым князем там, на перекрёстке, у Патриаршего пруда. И как я чуть было не угодил под тот трамвай. И как потом в романе всё переиначил, переместив события в Париж, в окрестности парка де Монсо и улицы Дарю.

Следователь, внимательно выслушав меня, задумался. Кажется, поверил.

– И кто они, этот в картузе и другой, в шинели?

– Да откуда же мне знать? Чего пристали?

– Эй! Эй! Не забывайте, где находитесь!

– Я постараюсь, – отвечаю шёпотом просто потому, что сил больше никаких нет.

Судя по всему, и следователь порядком от меня устал. Вот нажал кнопку под столом. Вошёл конвой.

– Арестованного в камеру! – произнёс, не глядя.

На душе у меня стало чуть светлее, и я отправился в долгий путь по коридорам тюрьмы. Как я уже сказал, в камере мне ждал Моня Шустер…

Как оказалось, Франц Отто – это был его рабочий псевдоним. Нечто, создающее у клиента впечатление солидности, внушающее уважение. Сразу подумает: раз немец, значит можно доверить и жизнь, и кошелёк. Это не то, что всякие там Егоры да Иваны. Так объяснял мне Моня в камере внутренней тюрьмы, что на Лубянке. И был он безусловно прав – когда сидишь на нарах, тут не до церемоний. Франц Отто – это ж надо выдумать! Я в свою очередь пересказал всё, что было на допросе. И даже то, как описал в романе события тридцать первого года, поездку в Париж и возвращение в Москву. Я говорил, а Моня глубокомысленно кивал. И вдруг он заявляет:

– Так ведь сейчас тот самый тридцать первый год.

– Как?! – только и смог произнести.

– Чему ты удивляешься?

– Но вот тогда, там, на Садовом кольце, где ты ко мне пристал…

– Во-первых, я не приставал. А во-вторых, какие у тебя претензии? Разве я договор нарушил?

– Речь не о договоре. Речь о времени.

– И что?

– Да вот именно то, что тогда был девяносто первый год.

– Ты спятил, что ли?

Кто спятил всё-таки – он или же я? Сначала в будущее волокут вопреки желанию, теперь вернули назад. Только успеешь осмотреться, прикинуть, что к чему, только собираешься должным образом судьбой распорядиться, как на тебе! Да можно ли так над человеком издеваться?

Об этом я размышлял, разглядывая миску с чечевичной похлёбкой. Есть почему-то не хотелось, а Моня, чавкая, нахваливал эту бурду. Вот странное дело, один всем будто бы доволен – это, если не врёт, – другому даже в горло не полезет. В чём причина? И почему я всякий раз оказываюсь в положении то бродяги, то изгоя, то подозреваемого в преступлении? Можно подумать, что заранее все сговорились. Но зачем? Что вам всем нужно от меня?

И вот уже в который раз припоминаю… Да-да, мой путь. Путь, который должен вроде бы пройти, чтобы понять. Что ж, версия, как версия, имеет право на жизнь. Но неужели только так можно заставить человека задуматься и в чём-то усомниться. Зачем все эти мытарства? Да ни к чему это хорошему не приведёт!

– Миша! Ты всё слишком усложняешь, – Моня кусочком хлеба вычистил до блеска свою миску и вот теперь, сытый и довольный, воззрился на меня. – Пользуйся тем, что тебе дают, и не пытайся плыть против течения. Там, – он ткнул пальцем в потолок, – там знают гораздо больше нашего, можешь мне поверить. А мы с тобой лишь щепки, попавшие в водоворот.

– Но как же выплыть? Что нам делать?

– А и не надо ничего! Всё будет, как положено, потому что всё уже за нас решили.

– Положим так. Но что?

– Ложись-ка спать. Остальное узнаешь на допросе.

Моня сладко зевнул и лёг на нары. Но как же тут заснёшь, когда, можно сказать, решается судьба?

И тут я вспомнил надпись, там, на храме близ улицы Лафит. Свобода… В чём смысл этого загадочного слова? Не в том ли, что она желанна? А то, что желанно, могут отобрать… Да, можно отобрать жизнь, родину, любовь. Отличие в том, что всё это реально. Но можно ли лишить ощущения свободы? Как там у Хемингуэя? Ну словно бы это праздник, который всегда, везде с тобой!

И всё же многое зависит от того, где ты и с кем. Кому-то в развесёлой компании неловко, неудобно – он скован тем, что никого не знает или же просто к веселью не привык. Другой же, оказавшись на краю земли, где нет людей, где нет законов, нет обязательств перед обществом, нет никакой морали, нет даже опостылевшей семьи,– он вроде бы вполне свободен. Твори, что хочешь! Иди, куда глаза глядят, без страха и без цели! Только какая уж свобода, если не знаешь, что нужно делать и, главное – зачем?

Вот потому теперь, сидя здесь, в тесной камере, на нарах, мучительно пытаюсь для себя понять, свободен я или же нет. Если учесть, что на окне решётка, стальная дверь закрыта на засов, смешно даже размышлять об этом. Вроде бы так. Однако свободен ли владелец шикарного авто, ползущего в дорожной пробке по бесконечно длинному шоссе, так что не остановиться, не свернуть? Найдётся ли человек, которому дано будет в этих обстоятельствах то самое ощущение свободы?

И вот ещё одно – Марина. Я представляю её лицо, глаза, а в них – немой укор. Как будто бы я виноват во всём. Может подумать, что сбежал… Молчит. И только губы беззвучно шепчут: «Что со мною будет?»

Однако больше беспокоит совсем не то. Что бы там следователь не говорил, сомнения остаются. Я вспоминаю рассказ Марины о предсмертной исповеди княгини. Так был ли донос на самом деле или Кира всё придумала? Но зачем? Возможно, Марина меня просто разыграла… Да нет, не станет ставить под удар семью. Единственное объяснение в том, что своим неожиданным признанием княгиня решила отомстить мужу за свою судьбу. За то, что пришлось покинуть родину, скитаться в поисках пристанища по городам и странам и сожалеть о том, что так и не случилось с нею и со мной. Признаюсь, я был бы рад, если хотя бы так… если бы на излёте жизни княгиня поняла – вина за трагедию страны, за наш разрыв ложится и на них, достойных, благородных и сиятельных.

А впрочем, всё гораздо проще. Ведь, если верить Шустеру, сейчас всего лишь тридцать первый год и нет ещё на свете ни Марины, ни даже Алекс. И не блуждал я ещё с романом по Москве, не обивал пороги редакций журналов и издательств. Не получал отказов, не слышал лицемерных рассуждений о том, что вот не то и не так, как следует, пишу. Не слышал упрёков в том, что заимствую сюжеты, что претендую на роль, которая явно не по мне. И не было ещё бессонных и трагических ночей, когда готов был выстрелить в висок, покончив разом и со всем, бесповоротно…

Да, можно было бы радоваться избавлению от печалей и забот, от неизбежности разлук, от скучных и ненужных разговоров. Но только не сейчас, не здесь. Зачем мне это избавление, если нет свободы?..

Ночью был вызван на допрос. Опять бесконечная игра. Все козыри у него, но только мы не в подкидного дурака играем. И вот на исходе третьего часа чувствую, будто что-то здесь не так. Словно бы всё делается против логики. А логика как никогда проста: вот приговор, вот суд, и отправляйся на этап. Смотрю в его глаза и всё пытаюсь угадать – что дальше-то?

А дальше было вот что:

– Есть тут один вариант… Не знаю, подойдёт ли вам, но мне бы очень хотелось, чтобы всё завершилось по-хорошему.

Я весь внимание. Он продолжает:

– Там прочитали ваш роман, – глазами указывает на потолок. – Роман понравился. Мы даже готовы вам простить тот нелегальный, возмутительный вояж без нашего ведома в Европу. Поверьте, ничто человеческое нам не чуждо, особенно, когда в деле замешана любовь. Всё так, если бы не одно «но», – следователь замолчал, долго смотрит на меня и, глубоко вздохнув, говорит следующее: – Как ни крути, был всё же нарушен закон, а значит, виновный должен понести какое-никакое наказание. Однако можно посмотреть на это и с другой стороны. Только представьте, что в Париже вы выполняли задание ОГПУ…

Следователь замолчал, а я уже прокручивал в мозгу варианты своего ответа. Ясно, что меня пытаются завербовать. Настойчиво, вульгарно, примитивно. Однако какой же из писателя сексот? Смогу ли я кого-нибудь предать, ну скажем, князя или же Марину? Впрочем, я уже писал – Марины в это время даже в перспективе не было. Это уже легче. Но князь… Что он мне наговорил и что можно было бы квалифицировать как моё предательство? Да я же чуть ли не дословно обо всём в романе написал! Чем не довольны? Что ещё им надо?

– А ничего не надо, мы и так всё знаем – отвечает он. – Я даже с вас расписку брать не буду. Речь о согласии сотрудничать. Удивлены? – следователь лукаво смотрит на меня, а я и не знаю, улыбаться или плакать. – Всё дело в том, что нам талантливые люди позарез нужны. Если не хватает в магазинах колбасы, можно на время затянуть пояса, как-то это пережить. А что делать, если нет талантов? Тут доктора бессильны, школы и университеты помочь не в состоянии, потому что никто не знает, как рождается талант, – тут он перевёл дух и посмотрел на меня ласково, примерно так смотрят на неразумное дитя. – И ваш арест, и бесконечные допросы, и чечевичная похлёбка каждый день… всё это только для того, чтобы вы поняли. Поняли, что вам так больше жить нельзя.

Тут следователь замолчал. Грустно посмотрел в окно и сказал:

– Думаю, что в самом скором времени вы в этом разберётесь. Ну а пока извольте отправляться домой, на прежнюю квартиру. Будете там пока что под надзором. Да, и, кстати, приглядитесь-ка к своим соседям. Вы ведь неплохой психолог, самому, небось, будет интересно, что да как…

Что он имел в виду, я так и не уразумел вначале. Но, конечно, был очень, очень рад. Жить мне предстояло под надзором Шустера – ну, этому я уже не удивляюсь. Вот только мой роман… Впрочем, ведь сказано уже, что роман там прочитали.

XXX

Дом этот чуть ли не сразу после постройки стал знаменит. Чем-то он привлекал внимание журналистов и писателей. Словно огромный кусок яблочного пирога, для большего удовольствия густо намазанный сверху мёдом. Я бы сказал, что это уже чересчур, но ведь кому-то нравилось…

Жили здесь люди уважаемые, мастеровитые – всех не стану перечислять, о них и так уже, что только можно и нельзя, успели рассказать. Тем более, что теперь нет никакого смысла повторяться – пирог уже зачерствел, а сверху сплошь засижен мухами. Есть и такие, что в нём завязли навсегда.

Когда-то тут обитали художники, артисты, инженеры, профессора. Был даже один король! Всего лишь табачный король, ну так что же? Во всей России не было товара лучше, чем папиросные гильзы от Катыка. К слову сказать, не только Абрам Катык был из караимов. Бессменный и всеми уважаемый управдом – да что я говорю! – гениальнейший из всех московских управдомов Сакизчи тоже был выходцем из Крыма. Много легенд в прежние времена ходило о квартирантах дома. Тут жил и миллионщик-фабрикант, имевший намерение покончить с жизнью – по счастью, выстрелом лишь испортил потолок. Тут и жена художника-кубиста с лицом, словно бы списанным с одной из его картин – как утверждают, прообраз героини «Зойкиной квартиры». Уж я-то знаю, что это не она, однако возражать не стану – любовь к писателю часто держится только на легендах, пусть неправдоподобных, но зато чем-то привлекательных.

Однако, сдаётся мне, что, сообщая о жильцах этого дома, досужие рассказчики и авторы воспоминаний всё же что-то утаили или, возможно, перепутали. Не знаю, из каких соображений, но это так. Вот, скажем, Сакизчи – мне ли не знать, чем занимался на досуге. Да в прежние времена желающим развлечься господам было известно, что нет лучше девок, чем у предприимчивого караима! Читаю дальше список жильцов: Анна Садуковна Пигит. Да уж не дочь ли прежнего владельца дома? Но вот оказывается, что нет о ней нигде ни слова, будто и не было наследников у богатого купца.

И тут я вспомнил то, о чём мне говорил следователь на Лубянке, как раз перед нашим расставанием: «Приглядись к соседям».

Вот оно что! Оказывается, я здесь не только под надзором, но вроде бы даже на задании. Чем эта Анна насолила «органам», я тогда не знал. А если вдруг окажется хорошенькой? Чем чёрт не шутит…

Как выяснилось, Анна занимала одну из комнат в бельэтаже – когда-то вся квартира принадлежала их семье, теперь же и семья разбежалась кто куда, да тут ещё эти вошедшие в моду «уплотнения». Словом, девица, по словам управдома, жила одна, что, надо признать, меня вполне устаивало. Знал бы я, в какую историю влезаю, не торопился бы Лубянку покидать.

Предлог для нашего знакомства нашёлся пустяковый. Да кто же не знал её отца? Ну а раз так, стрельнуть папироску, когда соседи некурящие или попросту сквалыги, да ещё на улице пурга – это же самое оно! Ну не тащиться же мне в магазин за куревом!

По счастью, мою находчивость соседка оценила. Усмехнулась, глядя мне в глаза. Глаза, впрочем, были невесёлые, да и лицо вызывало во мне только грусть, словно бы я знал наверняка, или, скорее, чувствовал, что итог нашего знакомства будет для неё печален. Но только бы не для меня! Да что тут говорить, дама была явно не из тех, с кем хочется бодрствовать до самого утра, и чтобы потом она сама в постель кофе подавала.

– А вас-то как занесло в эти края? По виду не сказать, что вы из «бывших». Ну а уж к нынешним явно не имеете никакого отношения.

– С чего бы так? – недоумеваю.

– Да вот весь какой-то неухоженный, помятый. Да и одеты не по моде.

– Вы правы. Я только что два дня, как из Бутырской тюрьмы… – не мог же я рассказать ей про Лубянку, про следователя, про наш молчаливый договор.

– За что это вас? По виду и не скажешь, по какой статье. Позвольте, угадаю… – наморщила лоб, потёрла переносицу и изрекает: – Торговля женщинами или кокаин.

Да что же это?! Можно ли так говорить? В таком бесстыдстве даже чекисты меня не обвиняли. А тут, на вид воспитанная, образованная женщина, и вдруг такая жуть! Я даже не нашёлся, что ответить.

– Ну что ж. Если не хотите говорить, настаивать не собираюсь. А всё же интересно, вы наш или не наш? – выпустив мне в лицо струю едкого дыма, она скривила тонкие губы и с явным недоверием посмотрела мне в глаза.

И как прикажете это понимать? Сначала угощают папиросой, а затем устраивают допрос. Всё, как положено – мы через это проходили. Что же ей сказать?

– В той, прошлой жизни я, видите ли, считался монархистом.

– Ах, так! – в глазах появился интерес. – Полагаю, в Дикой дивизии Шкуро… поручик или есаул?

– Что вы! Что вы! Да какой же из меня казак? Я врач…

– Ну да! Конечно! Только докторишки не хватало. Теперь же вся Москва – сплошь бухгалтеры, врачи и адвокаты. А где нуждающейся женщине достойного мужика сыскать?

Но как же так? Чем я-то оказался недостоин? Сперва нахально запишут в сутенёры, теперь же мой мозг вообще отказывался что-либо понимать. Каким-таким боком моя профессия могла отразиться на потенции мужчины? Конечно, бывают вредные производства, но чтобы подозревать в бессилии врача…

– Мадам! Не знаю, что вам и сказать. Но если требования разумные, скажем так, в приемлемых размерах, то я готов… – сказано это было без особого энтузиазма, но вы должны меня понять.

В ответ послышался смех. Она уже откровенно издевалась. Эти её жёлтые прокуренные зубы, эта лошадиная пасть… Я уже пожалел, что согласился выполнить задание. Но что мне оставалось?

– Голубчик! Вы меня превратно поняли, – пояснила дама. – Я вовсе не о том. Мне нужен человек решительный, способный в определённых обстоятельствах защитить меня… Лучше, если бывший офицер.

– Так вы о телохранителе, – тут я и сам уже готов был рассмеяться.

– Можно и так сказать, – дама глядела на меня и уже не улыбалась. – Так я могу рассчитывать?

– Даже и не знаю. Мадам, если отрезать руку или зашить распоротый живот…

– Скорее, наоборот, – загадочно возразила дама, и тут же последовал вопрос: – Стрелять, надеюсь, ещё не разучились?

– Смотря, зачем и, естественно, куда, – я уже чувствовал, что меня хотят завлечь в ловушку, и потому отбивался, как только мог, одновременно пытаясь понять, куда всё это приведёт в самом крайнем случае. Только бы не опять в подземную тюрьму, там, на Лубянке!

Тут дверь отворился, и в комнату вбежала взволнованная женщина. Кричит сразу, от порога:

– Фаня, я нашла!

– Не сейчас, Анюта. У нас гость, вот по-соседски забежал. Так из какой, говорите, вы квартиры?

– Да тут со двора, на четвёртом этаже…

– Я слышала, – кивает Анна. – У нашего Мони новый сосед, вроде бы писатель…

– А мне говорит, что из военврачей, – проскрежетала Фаня, буравя меня взглядом.

Молчу, не зная, что сказать. Если бы не эта Анна…

– Что тут особенного? Чехов тоже из врачей. Не удивлюсь, если у них это войдёт в привычку, – Анна криво усмехается. – Врачи забросят пациентов и займутся сочинительством, а безработные юристы начнут свергать правительства, обещая рай земной.

– Да уж, – хмуро замечает Фаня. – Нынешние способны всю страну пустить в распыл.

– Но как же так? – я возражаю. – Власть надо уважать, иначе будет анархия, а там…

– Вот ведь, ещё один убогий! – сквозь зубы цедит Фаня и смотрит как-то очень выразительно на свою подругу. – А что, может, и его…

– Только не здесь и не сейчас. Потом, – с обворожительной улыбкой глядя мне в глаза, отвечает Анна.

О чём это они? Неужто про меня? А на языке вертится вопрос: да что ж им надо-то?

– Вам этого не понять.

Где-то я такое уже слышал…

– Так объясните! Неужели власть создана только для того, чтобы её свергать?

– Мы за народную власть. Когда каждый сам себе хозяин. Когда трудится только на себя. Когда сам решает, где ему жить и что делать…

– А государство?

– А государство не должно мешать.

Да я бы тоже не против, чтоб не вмешивались. Но ведь бывают ситуации, когда надо людям помогать. Вот и со мной может всякое случиться.

– Должен быть естественный отбор, – поясняет Анна. – Выжить должен только самый сильный.

– Что, только один?!

– Ну, не до такой же степени…

– А всё же, что будет с остальными?

– Это как получится… – Фаня криво усмехнулась, и снова слишком уж выразительно глядит на Анну.

Я уже понял, что мне пора, а потому поспешил откланяться, сославшись на то, что меня ждёт пациент, старый сифилитик с неоперабельной саркомой горла. Дамы, по счастью, меня не попытались удержать…

Шустер моей вылазкой оказался крайне недоволен. Выслушав доклад, он покопался в шевелюре и сказал:

– Эх! Надо было мне пойти. Уж я бы разобрался, что они там затевают.

Я возразил:

– Да какой из тебя казачий офицер! По глазам видно, что лазутчик.

– Ты-то не сразу разглядел.

– А что ты хочешь? Я по образованию врач. Теперь вроде бы писатель. В охранке никогда не служил. Но опыта вот понемногу набираюсь. Только зачем он мне?

– Как это зачем? Дело закончим, тогда станешь сочинять детективные романы.

– Ну уж нет! Этого мне только не хватало, – от Мониных слов мне стало не по себе. Да этих детективщиков в любые времена сверх всякой меры. Не мне с такими умельцами тягаться. Чтобы сменить тему, я спросил: – А на кой ляд вам сдалась эта самая Анна? И Фаня? Сначала меня на Лубянке мордовали, а теперь собираетесь взяться за милых дам?

Моня насупил брови:

– Во-первых, никто тебя не мордовал. И, будь добр, не изображай бывалого зэка или защитника прав униженных и угнетённых. У тебя это скверно получается. Во-вторых, знал бы ты, сколько эти дамы натворили в прошлом дел! Обе, и Анна Пигит, и Фанни Каплан, числились в боевой организации эсэров. А познакомились на каторге. Такие, брат, дела… – и подвёл итог: – Вот и приходится следить, как бы чего не натворили.

Моня посмотрел на меня с явной укоризной, а мне только и осталось, что руками развести. Это же надо, как он изменился с тех пор, как стянул мои часы у магазина на Садовой! Вот ведь что делает с человеком серьёзная профессия. Да мне бы так…

По-прежнему смущало только это смещение во времени. Причём без всякого согласования со мной. Я уже отчаялся понять, какой теперь год, какая власть. Все эти Фанни, Анны, прочие эсэры, отставные казачьи есаулы и ещё бог знает кто – все они будто бы реальны. Но я-то кто? Я уже устал бесконечно повторять, что политика – это не моё, не писательское дело. Не для того рождён, чтобы кого-то свергать, чтобы на митингах охаивать власть, неважно, плохая она или хорошая. Есть люди, которые лучше меня в этом разбираются. Тут кто-то скажет: назовите имена. Да откуда же мне знать? Вот Моня, он при деле, у него и спрашивайте. С уверенностью могу сказать одно – Моня и другие, подобные ему, какая бы ни была власть, найдут себе занятие по нраву и никогда не останутся без прибыли.

Я вспомнил, как стоял у Белого дома под дождём. Вспомнил энтузиазм строителей баррикад. И вспомнил взгляд бородатого Ильи – злой, словно бы насквозь пронизывающий взгляд вершителя народных судеб. Вот так примерно Фанни смотрела на меня там, в комнате. Мне даже показалось, что между ними что-то общее – нет, внешность не сравнишь, но вот нутро… Я бы не удивился, если бы Илья оказался внуком Фанни. Прав был Фёдор Михайлович – бесы, бесы среди нас! Только на время сменят своё зверское обличье, прикинутся добренькими, притворятся паиньками, а потом… Случись что, так словно бы с цепи сорвутся!

Но что делать мне? Какова во всём этом моя роль? То ли, не разобравшись, что к чему, отбросить мысли и следовать эмоциям, то ли попытаться всё же понять. Да, трудное это дело, особенно, если не хватает информации. Спасти могут жизненный опыт и знакомство с логикой. Ничто другое не в состоянии помочь. Да потому что очень трудно отличить правдоподобную ложь от истины. И лишь на склоне лет человек, наконец-то, понимает, что всё, что делал, всё не так – не так писал, не так любил и даже поклонялся не тем идолам, которым следовало бы… Что тут поделаешь? Грустно это.

XXXI

После нашего разговора Моня поспешил к начальству, а я, проводив его до входной двери, решил прилечь. Очень уж много событий случилось за последний день. Иной раз слоняешься по квартире без толку, мечтаешь, кто бы позвонил или чтобы у соседей случился очередной скандал – всё ж развлечение. А тут такие люди, такие имена! К этому времени я уже не удивлялся, если память подсказывала то, о чём мне ни при каких условиях не следовало знать, или наоборот, только намечались события, о которых мне было доподлинно известно – и покушение на Ленина, и суд над Фанни Каплан…

Я направлялся к своей комнате, как вдруг из темноты прихожей передо мной явился… призрак. Собственно говоря, видна была только голова. Длинные волосы, расчёсанные на пробор. Узкие, презрительно сложенные губы. Немигающий, направленный строго на меня взгляд. И борода… примерно такая же, как у богатого купца, а не лопатой, как у дворника. А посреди обветренного, морщинистого лица – попорченный оспой впечатляющих размеров нос, и чувственные ноздри, которые раздувались при каждом вдохе. В моём мозгу никак не укладывалось, что передо мной живой, плоть от плоти человек, а не оптический обман. Казалось, это тень, возникшая в неверном свете уходящего дня, который догорал там, в конце длинного сумеречного коридора.

Я вздрогнул и почему-то сказал:

– Ах!

Призрак вышел из темноты и криво усмехнулся:

– Живой, живой я! Что мне сделается?

Тут только я его узнал.

– Господи! Неужто сам Распутин?

– Я самый и есть, а ты кто будешь? – и, видя моё смущение, поторопил: – Ну, что надо-то? Ты, не стесняйся, говори.

– Да нет… Да вроде бы ничего…

– Так кто таков? – снова спросил он.

– Писатель…

Распутин сел на край стоящего в прихожей сундука и тяжело вздохнул.

– Ох, не люблю я энтих писак. Всё врут. И про Христа врут, и про меня, – и потянул меня за рукав фуфайки. – Да ты садись, в ногах-то правды нету.

– И кто ж это про Христа наврал? – спросил я, присев рядом с Распутиным.

– Да тут гугнявец один такого понаписал… Вот под трамвай бы его, тады и будет знать, как над людями издеваться! – Распутин смачно выругался. – А потому что от беса всё у него, от нечистой силы! Как смел такое написать! Да нешто он не православный?

– Я уж не знаю, чем он вам не угодил…

– Да как же, сам взгляни, – Распутин достал из кармана шубы небольшую, свёрнутую трубкой книгу и, потрясая ею в воздухе, заорал: – да за такое я б ему яйца оторвал!

Где-то вдалеке хлопнула дверь, сонный голос попросил, чтоб не мешали спать, и всё умолкло.

Я глянул на обложку. Там, словно бы из небесной глубины, из бесконечного звёздного пространства выглядывала личность очень странного, но чем-то знакомого мне господина. Изрядно исхудавшее, до блеска выбритое лицо, прилизанные волосы с идеально сделанным пробором и, самое главное, монокль в одном глазу… Батюшки! Да это же я сам! От неожиданности у меня задёргались ноги, я даже подскочил на сундуке. Такую же точно фотографию, помнится, я отдал Полю. Выходит, что же, издали в Париже мой роман? Но как же так? И отчего я сам об этом ничего не знаю?

– Что, и тебя достало? – посочувствовал Распутин. – Да я вот тоже, как это прочитал… ты не поверишь, ну до чего же стало худо!

Достав из-за пазухи початую бутылку шустовского коньяка, Распутин сделал глоток, что-нибудь на полтора стакана, и протянул оставшееся мне.

– На-ко, прими чуток. Верь мне, сразу полегшает.

Я приложился к горлышку. Да там и осталось всего-то ничего…

Что будет, если он меня узнает? От этой мысли сначала бросило в жар, пот стал заливать глаза, а я тем временем, стараясь оттянуть неизбежную расплату, держал возле рта уже опустевшую бутылку из-под коньяка. Так, прикрываясь бутылкой, и стоял. По счастью, монокля в глазу не было, да и волосы немного растрепались… Я осторожно глянул на Распутина. И вдруг почувствовал, что вот ещё немного и влага на моём лице заледенеет – мне стало холодно, как будто голого бросили в сугроб. Нет, этого я не переживу! А всё потому, что Распутин смотрел на меня так, ну прямо так, как тот самый следователь в кабинете на Лубянке. Точь-в-точь! Я даже подумал, уж не он ли допрашивал тогда. Да нет вроде…

– Эко присосался! – Распутин вырвал у меня из рук бутылку, встряхнул, крякнул с сожалением и бросил в угол, за сундук. – Вот так оно всегда! Стоит хорошему человеку помочь в сурьёзном деле, как сам-то оказываешься на бобах. Да кабы знать… И до чего же хочется напиться!

Честно говоря, и я не возражал. Напиться, забыться вечным сном и чтоб никогда уже не просыпаться!

Распутин вновь сердито глянул на меня, потом вдруг улыбнулся и сказал:

– А знаешь что? Поедем-ка сейчас со мной, хошь?

Такой развязки я не ожидал, а потому не сразу сообразил – всё, что ни делается, всё оказывается к лучшему. В том положении, в котором я с недавнего времени оказался, не приходилось выбирать. А вдруг и в самом деле… Вдруг поможет?

Я промямлил:

– Григорий Ефимыч, да я здесь вроде как бы под надзором…

– Это Моня, что ль, за тобою тут глядит? Да плюнь ты на него! Банкир он голожопый, только и всего, – и достав из-за пазухи, по виду, пачку долларов, стал ею потрясать в воздухе, приговаривая: – Вот он где у меня! Да я его раздену догола! Нашёл, кого бояться! – затем немного помолчал, по-прежнему не отводя взгляда от моего лица, вздохнул и с явной горечью в голосе сказал: – Ну дык что? Иди, вещички собирай! Бежать, бежать надо из Москвы. Поганый это город…

Дорога на вокзал заняла гораздо больше времени, чем я предполагал. Сотни вооружённых солдат запрудили улицы. У офицеров и у штатских – у каждого красный бантик на груди. Даже курсистки, милые барышни, что-то восторженное кричат, пытаясь перекрыть шум взбудораженной толпы. Словно бы вот ещё чуть-чуть и на всех прольётся золотой дождь и манна небесная накроет улицы первопрестольной плотным покрывалом взаимной любви и нескончаемого благоденствия. То и дело слышались возгласы:

– Долой тиранов! Да здравствует свобода!

Подумалось: только бы не опять в девяносто первый год!..

Огромный рыкающий автомобиль двигался по Садовому кольцу. Кое-где приходилось останавливаться, так много было людей. Если бы ещё не палисады вдоль домов… Но вот свернули на Смоленскую улицу, и тут уж наш водила как следует наддал.

Распутин съёжился на заднем сиденье, уткнулся носом в воротник и старался не смотреть по сторонам. Его приметная шевелюра была спрятана под картузом. Только шуба могла бы его выдать. Да что поделаешь, пришлось её поменять на шинель чиновника, моего соседа по квартире. Благо, путь наш лежал на Брянский вокзал и далее – в южные края, туда, где Григорий Ефимович то ли надеялся переждать время этой смуты, а то и вовсе – имел намерение отправиться куда-нибудь в Париж или Берлин и снова жить припеваючи, благодаря содействию российских банкиров и графинь, заранее перебравшихся в Европу.

Что поразило меня, так это отсутствие вокзальной суеты. Спокойствие и порядок, только военные патрули, да вот ещё плакат, призывающий пожертвовать средства для помощи раненым на германском фронте. Сам-то Распутин ничему не удивился. Сбросив потёртую шинель и форменный картуз, уверенным шагом, по-хозяйски, направился к купейному вагону. Там его встретили двое топтунов, откуда-то снова появилась шуба… Накинув шубу, Распутин остановился на краю перрона, оглянулся, смачно сплюнул и полез в вагон. Я поспешил за ним. По счастью, на этот раз со мной уже не было набитого рукописями чемодана… Ни рукописей, ни наивных надежд добиться славы и успеха – даже это растерял.

Но вот уже устроились на мягких диванах в отдельном, богато отделанном купе. Тут же появился проводник в белом накрахмаленном кителе, с салфеткой на руке, склонился в уважительном поклоне:

– Чего изволите, Григорий Ефимыч? Может быть, чайку?

– Два стакана́ давай! Ну и закуски под мадеру. Мадеру-то завезли? – метнул суровой взгляд на проводника Распутин.

– Как же, как же! Не извольте беспокоиться. Вот, полный шкафчик, и закуска, как положено, – проводник услужливо распахнул дверцу и радостно осклабился.

– Давай её сюда! Да не лезь ты со своим… – Распутин отстранил проводника и ловким движением откупорил бутылку.

– А не слыхали, Григорий Ефимыч, про прорыв Брусилова? Как там на фронте-то?

– Да хрен с ними, и с фронтом энтим, и с Брусиловым! Всё равно впустую. Токи тыщи православных зря положат, а это грех, – и глянул свирепо на проводника: – Чего стоишь-то? Пшёл вон, юродивый!

Проводника, как ветром, сдуло.

Ну вот, сидим мы, пьём. После того, что видел в городе, правду сказать, осталось лишь одно желание – напиться! Смутило только сообщение проводника… И снова где-то в дальнем уголке сознания возникла мысль: уж как-то странно всё идёт, словно бы шиворот-на-выворот. Может, и прав был Моня Шустер? Может, и вправду, перекинули меня из Парижа в тридцать первый год, ну а затем пошло… Дальше голова отказывалась понимать, да и можно ли всё это осмыслить, если прямо на моих глазах огромное Колесо Истории вертелось вспять?

Тем временем первая бутылка опустела. Пришёл черёд второй…

– Хороший ты мужик, Михаил, – проговорил Распутин, опрокинув в рот стакан мадеры, – да только суеты в тебе много. Вот ты скажи, зависть мучает тебя? А ведь это тоже грех. Всё хочешь возвыситься над людьми, чтобы разные там дамочки у ног твоих валялись… Да мне ли, грешному, этого не знать?

Честно говоря, занятый своими мыслями, я так и не смог сообразить, к чему это он и как ему ответить. Да и что тут говорить – было такое впечатление, что видит он меня насквозь, всё знает про меня, даже то, о чём я сам не подозреваю.

– Ну, что голову повесил? – Распутин усмехнулся. – Ты, может, и учёней меня, и обходительнее с бабами, а ведь такой же, как и я. Жадный до этого дела, а коли получишь что, так ещё поболе хочется. Разве не так?

– Может быть, и так…

– Ты на меня не серчай, – продолжал он, хлебнув ещё мадеры. – Я хоть и битый, хоть и весь израненный, даже отравить меня пытались… И всё равно… А потому что сила во мне есть! Вот ведь и каждый человек должен найти в себе такую силу. Силы-то, они разные, а главное, что крепость в человеке должна быть… Ну, как вот в этой мадере!

Распутин плеснул мне ещё в стакан, но глядя на то, как я поморщился, потому что уже изрядно перебрал, так сказал:

– Пить не хошь? А зря. Ежели в тебе силы не хватает, вино, оно будет в самый раз. Ну не хошь, как хошь? Ладно, тогда на, скушай расстегая. По моему заказу испекли, – и, взяв в руку пирог, попытался запихнуть его мне в рот.

Что-то в этой настойчивости меня насторожило. Уж не задумал ли…

– Ха! – засмеялся он, словно бы читая мои мысли. – Да ведь и я давеча тоже так подумал. Потому-то и заставил хлебопёка самолично пробу снять. И вот гляжу, как откусил он, стал жевать. И до того мне стало жалко, вырвал у него изо рта пирог и сам сжевал. Очень уж мне эти расстегаи нравятся.

– Да мне вроде бы тоже, – промямлил я, откусывай кусочек пирога.

– Нет, что-то всё-таки с тобой не так, – Распутин посмотрел в мои глаза и погрустнел. – Что квёлый такой? Пей, милай, пей! Что, душа не принимает? Дак ты её заставь! – он стукнул могучим кулаком по столу, отчего у меня возникло подозрение, что вот напоят меня силой, а потом…

И опять словно бы читает мысли:

– Да ты не бойсь! Пишут обо мне всяко, а ты не верь… Людишки они жадные, завистливые. Писаки никчёмные, одним словом, – Распутин сплюнул прямо на пол и растёр сапогом. – А вот спросил бы я писателев энтих, пошто, значит, пишете? Ты сам-то знашь?

– Ну как же. Если есть талант и появились интересные мысли…

– Эх, вижу, что и ты ничего не понимашь. Потому как не в таланте дело, а в потребности души. А душа, она, соколик, дело тёмное…

– Разве писательство – это тоже грех?

– Грех греху рознь, – задумчиво произнёс Распутин. – А только и то надобно понять, что грех в жизни это главное. Без греха этой самой жизни нет, потому как покаяния нет. А без раскаяния, знай, немощь тебя одолеет, и тогда уж точно, от бесовских козней не отвертишься.

– Так что же? То, что я пишу – это покаяние?

– В том-то и дело, что без раскаяния-то душу свою не поймёшь. А не сумеешь в себе самом, грешном, разобраться, тогда чего ж берёшься о других судить?

– Да я вот только пытаюсь их понять. Всё что-то ищу, анализирую…

– Эх, милай, много больно головой живешь. Нешто словами все расскажешь? Сердцем надобно, чтобы душа сама писала…

Кутанин! Точно так же говорил Кутанин. Но только тот профессор, дипломированный психиатр, а здесь обыкновенный мужик. И надо же, всё-то знает. Вот если бы и мне так… Да что ж, наверное, теперь не суждено. Вот если бы всё начать сначала…

Распутин ещё что-то говорил. Но я уже не слушал его. И вот, наконец, забылся тяжким сном.

XXXII

Когда проснулся, была ночь. В окно светила полная луна, а поезд вроде бы стоял на какой-то станции. Распутина уже нет в купе – ни шубы, ни сапог, даже бутылки из-под мадеры куда-то испарились.

И тут я вспомнил! Вспомнил наш с Распутиным разговор. В сознании стали возникать слова, которые он настойчиво вбивал мне голову. Да, да! Покаяние и грех. То есть, конечно же, наоборот – сначала грех, а после покаяние. На что он намекал? Не мог же он знать всего, что произошло со мной.

Но вот сижу, смотрю в ночную мглу, вижу обезлюдевший перрон, тускло освещённый вход в здание вокзала чуть поодаль… Он-то, конечно же, не мог. Но я-то знаю…

Знаю, что была когда-то Тася, милая, наивная простушка Тася, не раз пытавшаяся меня спасти – от морфия, от тифа, от тоски, которая неудачника преследует всю жизнь. Может, оттого её и бросил, что вот решил избавиться от несчастий, от невзгод? Может быть, уже не верил в наивные мечты, будто успех в жизни гарантирует родство с влиятельным семейством? Верил или же не верил, теперь уж это всё равно, потому что всё рухнуло внезапно, безвозвратно холодной осенью, в безумном, страшном октябре…

Что было потом? Люба? Та не в счёт. Можно и так сказать – взыграла плоть. Да, пожалуй, ещё её фамилия – лестно было бы познакомиться с князьями. А впрочем, нет, фамилия тут ни при чём. Наверняка же было что-нибудь другое. Вот удивительно, стал постепенно забывать – помню только её округлый зад и стройные ноги бывшей танцовщицы. Однако хочется понять, а почему же всё-таки расстались?

Да-да, вспомнил! Потому что другую повстречал. Своими повадками чем-то напоминала мне графиню. Изящный профиль, стать благородная, привычки избалованной жены богатого вельможи. Всё поучала, как надо жить, чтобы добиться известности и славы. Потом и вовсе прибрала к рукам. Нет, не хочу об этом вспоминать…

Если отбросить лёгкий флирт, мимолётные знакомства, встречи с начинающей актрисой, что ещё? О чём ещё не рассказал? Что попытался скрыть? И отчего постарался избавить свою память?..

Ну вот опять! Опять боюсь. Боюсь найти и потерять. Боюсь, что не смогу на этот раз избавиться от боли. Я чувствую, что вот она близка, уже скребётся в мозг, захватывает лёгкие и горло… Я не могу уже кричать! А если б смог, что крикнул?

– Кира!..

Увы, ни крика нет, ни шёпота, ни отклика. Есть только ночь и тишина. Да, надо бы успокоиться. Чтобы понять… Но как разобраться в том, что было, если боль насилует мой разум?..

Так что же было? Была ли настоящая любовь или вела меня одна лишь страсть, желание сполна насытиться любовью, чудесными мгновениями насладиться? Ну вот, когда встречались в квартире на Обуховом, любил? Или любовь проснулась позже и не давала покоя всю оставшуюся жизнь? Кто даст ответ?.. Никто! А потому что только сам, я сам должен в этом разобраться.

Но что из того, если признаюсь, что поначалу не любил? Да, была страсть, неутолимая, иссушающая страсть. И вот… И вот разом ничего не стало. Возможно, Кира поняла что-то такое, что сам я от себя скрывал. Но что?

Ну можно ли считать грехом желание стать одним из них, попытку выбиться, наконец-то, из низов? Достойно ли обманывать женщину, внушая ей любовь, а самому думать лишь о том, что будет после свадьбы, после того, как станешь полноправным членом аристократической семьи со всеми их чинами, наградами и привилегиями? Что – было? С Тасей – может быть… Но с Кирой… Нет, с Кирой это невозможно. Я же не полный идиот, чтобы мечтать о женитьбе на княгине.

Но что-то всё-таки произошло. Даже не хочется об этом вспоминать. А потому что была попытка разрушить, в общем-то, счастливую семью. Внешне – банальный адюльтер, внезапно переросший в нечто большее. Но так ли уж внезапно? Возможно, был какой-то план. Чей – мой? Да откуда же мне знать? Вот больше делать нечего, как только размышлять о чьих-то планах! И, кстати, князь ведь тоже был не без греха – сказывали, театрал, а сам за танцовщицами ухлёстывал. Так должен ли я признаться в том, что был нечестен с этим князем?

Положим, зря Кире не решился рассказать про Тасю. Зря! А как всё объяснить, когда страсть затмевает ум, когда только и думаешь о том, как прикоснуться к её губам, как вместе воспарить туда, где только мы? Я и она. Она и я… Ну, скажем, виноват. Пусть так. И что теперь – каяться и биться лбом о стену? Ведь ничего же не удастся изменить. И невозможно повернуть вспять время. Вот разве что…

И тут я начал понимать, понимать то, о чём догадывался, но не мог поверить… Господи! Да неужели ты даёшь мне шанс? Ах, сделай так! Я прошу тебя! Поверь – что только можно, я исправлю. Только бы повидать её хоть раз. Я должен ей объяснить, должен рассказать, как всё на самом деле было…

Тут неожиданно в дверь купе раздался стук. В открывшуюся щель заглянул проводник и говорит:

– Ваше высокородие! Извиняйте, что среда ночи разбудил. Тут, изволите ли видеть, вот какое дело. Местов в купейном вагоне больше нет, а появился пассажир… Так ежели к вам?

– А он не офицер? – подумалось, только б не запойный.

– Нет, что вы! Это барышня…

– Ты что, любезный, обалдел?

– Так я же и говорю, местов-то больше нет. Да это всего на час, ежели позволите. В Орле-то точно места освободятся. Так как?

– Ну, разве что до Орла…

Проводник засуетился:

– Прошу вас, барышня, – и отступает от двери на шаг.

В купе вошла молодая женщина. Изящный, почти воздушный силуэт, тёмная шаль на плечах. Кажется, будто в купе влетела птица… Проводник вносит чемодан и саквояж, ещё о чём-то говорит. А я, словно заворожённый, смотрю и не могу оторвать взгляд от её лица, наполовину скрытого в тени. Вот расстегнула пальто и опустилась на диван подле меня… Я вижу огромные карие глаза, с горбинкой нос и шелковистые волосы, рассыпавшиеся по плечам. И замечаю, что на руке нет обручального кольца… Она или не она? Знаю ли я её? Ясно лишь, что она меня не знает.

Она открывает ридикюль и достаёт цветы. Чудесные белые цветы, маленький букетик свежих ландышей. Глядит на них и улыбается, и думает о чём-то о своём… Но вот на глаза набегает грусть, лицо, ещё недавно разрумянившееся от ночной прохлады, стремительно бледнеет, руки бессильно опускаются…

А я по-прежнему не могу понять. Что это? Ты мне снишься, Кира? Зачем здесь эти майские цветы? Откуда эта печаль в твоих глазах? Неужто я виноват в том, что с нами так и не случилось?

И я шепчу ей:

– Любимая, прости меня!

Загадочная К.

В ночь с 20 на 21 декабря 1924 года Михаил Афанасьевич Булгаков написал в своём дневнике слова, смысл которых долгое время был непонятен многочисленным поклонникам писателя:

«Около двух месяцев я уже живу в Обуховом переулке в двух шагах от квартиры К., с которой у меня связаны такие важные, такие прекрасные воспоминания моей юности и 16й год и начало 17го».

Видимо, литературоведы сочли эту запись недостаточно важной для понимания личности писателя, либо, попытавшись понять, что к чему, так и не уразумели, при чём тут К. и какое отношение может она иметь к Булгакову. Тем интереснее попытаться решить эту «неразрешимую» загадку.

Первое, что приходит в голову – отыскать в ближайшей округе, поблизости от Обухова (ныне Чистого) переулка, какую-нибудь К., а отыскав, попробовать обнаружить в её жизни то общее, что могло бы связывать её с Михаилом Афанасьевичем. Искать, анализировать, по крупицам собирая факты биографии, и так до тех пор, пока не убедишься, что всё совсем не то, или не найдёшь более подходящую кандидатуру на роль этой незнакомки.

Однако что общего может быть у Булгакова с какой-то дамой, кроме любовных отношений – это при том, что речь идёт о воспоминаниях «прекрасных»? Если среди возможных К. искать даму привлекательную, мы зайдём в тупик, поскольку маловероятно, что их портреты где-то сохранились. Во всяком случае, право переворошить семейные архивы мне не дано, да и поиски подобного рода могут изрядно затянуться. Так что остаётся лишь одно – надеяться на подсказку самого Булгакова. И вот заново перечитаны его рассказы, а память услужливо предлагает наиболее интересные отрывки из «Мастера и Маргариты» и «Дней Турбиных».

В первую очередь обращает на себя внимание ничем не объяснимое пристрастие Булгакова к вокалу. Примечательно, что это влечение возникло у Булгакова ещё в студенческие годы, в 19091911 году. Вот его мысли на сей счёт в пересказе современника:

«Вообразив, что у меня голос, я решил поставить его по всем правилам вокального искусства. Сказано – сделано. Записался приходящим в консерваторию, толкаюсь по профессорам, извожу домашних бесконечными вокализами».

Честно говоря, не представляю, как можно этакое вообразить. Если нет голоса, значит, нет – тут никакие профессора и консерватории не помогут. Конечно, вызывает уважение настойчивость юного претендента на роль оперной звезды, однако должны же быть хоть какие-то основания для этого. Впрочем, Леонид Карум, муж Вари, сестры Булгакова, полагал, что «у него был недурной голос, бас». Однако это всего лишь мнение ближайшего родственника, лица как бы заинтересованного. Да Леонид Сергеевич своим шурином просто восторгался, видимо, белой завистью завидовал: «…высокого роста, широк в плечах, узок в талии. Фигура что надо, на ней прекрасно сидел бы фрак». Но вот что после некоторых раздумий приходит в голову. А не было ли у Булгакова намерения использовать вокальное мастерство как способ покорить сердце любимой женщины? Читаем в заключительном акте пьесы «Дни Турбиных»:

Шервинский. Слушаю-с! (Снимает пальто, шляпу, калоши, очки, остается в великолепном фрачном костюме.) Вот, поздравьте, только что с дебюта. Пел и принят.

Елена. Поздравляю вас…

Шервинский. Ну пусть попробуют тронуть человека, у которого две полные октавы в голосе да ещё две ноты наверху!.. Леночка? Можно объясниться?

Елена. Объяснитесь.

Шервинский. Лена! Вот всё кончилось. Николка выздоравливает…

Петлюру выгоняют… Я дебютировал… Теперь начинается новая жизнь. Больше томиться нам невозможно. Он не приедет. Его отрезали, Лена! Я не плохой, ей-Богу!.. Я не плохой…

Елена. Ну хорошо! Скучно мне и одиноко. Тоскливо. Хорошо! Я согласна!

Шервинский. Ты победил, Галилеянин! Лена! (Поет.) И будешь ты царицей ми-и-и-ра…

Увы, Булгакову, не имевшему в голосе даже полутора октав, такая удача и не снилась. Его удел – завидовать Шервинскому. Ну, разве что попытаться найти иные способы, чтобы покорять сердца прекрасных дам. Известно, что со временем ему это удалось – трудно представить такое количество поклонниц, которые появились со временем у автора «закатного романа». Ну, а тогда, скажем, в конце 1917 года? Что оставалось бесталанному? Осталась лишь тоска, угадываемая в строках, адресованных сестре Надежде:

«В начале декабря я ездил в Москву по своим делам, с чем приехал, с тем и уехал. И вновь тяну лямку в Вязьме, вновь работаю в ненавистной мне атмосфере среди ненавистных людей…»

«И вновь…» Нет, совершенно непонятно, откуда такая безнадёжность, можно сказать, крик израненной души. Нелады с работой – это ещё не повод, чтобы всё проклинать и видеть окружающее в чёрном цвете. В конце концов, самое главное для настоящего врача – это избавлять пациентов от страданий. Сознание выполненного долга – вот главная основа для спокойствия души. Разве что мысли и чувства Булгакова в те дни были заняты чем-то куда более важным.

Тема вокала, ну, в крайнем случае, хорового пения возникает в произведениях Булгакова не раз – вспомним хотя бы «глухой, смягчённый потолками и коврами, хорал», так возмутивший профессора Преображенского. Но нас интересует не способ выражения и не последствия привязанности писателя к вокалу, а скрытая причина этого явления. А что если предположить, что тема вокала в произведениях Булгакова связана с воспоминаниями о К.? Что если неудавшаяся попытка покорить сердце любимой женщины со временем превратилась в навязчивое желание пережить иллюзию торжества в своём воображении? Тогда логично допустить и следующее – причиной душевных мук Булгакова в то время, когда работал он врачом на Смоленщине и в Вязьме, была вовсе не мысль о заточении в захолустье. Причина не в «ненавистной атмосфере» и не в физических страданиях, ради избавления от которых он якобы прибегнул к помощи наркотиков. Куда естественнее его обращение к морфию как средству заглушить боль, вызванную разлукой с К., но что ещё более существенно – вновь и вновь в своих грёзах встретиться с любимой!

Читаем рассказ «Морфий» из «Записок юного врача»:

«Как всё просто, в сущности. Оперная певица сошлась с молодым врачом, пожила год и ушла…

Но вот уже полмесяца, как я ни разу не возвращался мыслью к обманувшей меня женщине. Мотив из партии её Амнерис покинул меня. Я очень горжусь этим. Я – мужчина…

Так что вот, – я вижу жутко освещённую рампу, из неё пышет разноцветная лента огней. Амнерис, колыша зелёным пером, поёт…

Анна (печально). – Что тебя может вернуть к жизни? Может быть, эта твоя Амнерис – жена?

Я. – О нет. Успокойся. Спасибо морфию, он меня избавил от неё. Вместо неё – Морфий…»

«Вместо неё – морфий». Теперь становится многое понятно, поскольку Булгаков объясняет это сам. От нас только требуется его услышать, найти скрытый смысл в его словах, представив в образе Амнерис ту самую К. Влечение Булгакова к вокалу можно объяснить как попытку сблизиться таким образом с любимой, быть рядом с ней хотя бы в своём воображении, возможно, даже возродить то общее, что между ними было.

А вот отрывок из «Записок покойника»:

«Я приложил дуло к виску, неверным пальцем нашарил собачку. В это же время снизу послышались очень знакомые мне звуки, сипло заиграл оркестр, и тенор в граммофоне запел:

– Но мне бог возвратит ли всё?!

"Батюшки! "Фауст"! – подумал я. – Ну, уж это, действительно, вовремя. Однако подожду выхода Мефистофеля. В последний раз. Больше никогда не услышу".

Оркестр то пропадал под полом, то появлялся, но тенор кричал всё громче:

– Проклинаю я жизнь, веру и все науки!

"Сейчас, сейчас, – думал я, – но как быстро он поёт…" Тенор крикнул отчаянно, затем грохнул оркестр.

Дрожащий палец лёг на собачку, и в это мгновение грохот оглушил меня, сердце куда-то провалилось, мне показалось, что пламя вылетело из керосинки в потолок, я уронил револьвер.

Тут грохот повторился. Снизу донесся тяжёлый басовый голос:

– Вот и я!»

Ну, здесь и комментировать нечего, коль скоро речь идёт о самоубийстве. Вот если бы в дверь постучалась К. …

Итак, есть основания для того, чтобы искать в окрестностях Обухова переулка профессиональную певицу или хотя бы молодую женщину с нежным, волнующим сердце слушателя колоратурным или же лирическим сопрано. И вот что я нашёл.

В начале прошлого века в собственном доме под № 3 по Обуховому переулку, рядом с усадьбой супруги обер-кригскомиссара Анастасии Офросимовой, много раз упоминаемой в мемуарах начала XIX века, проживала Ольга Арсеньевна Корещенко, купчиха. Её сын – Арсений Корещенко, получивший своё имя в честь деда, довольно известный русский композитор, пианист и музыкальный критик, ученик Сергея Танеева по классу фортепьяно и Антона Аренского по композиции. Любопытно, что первые уроки музыки давала ему мать, ученица знаменитого Дюбюка.

Глава семейства Николай Корещенко в середине XIX века владел на Кузнецком мосту чайным магазином под вывеской «Китай». В 1867 году на Всемирной выставке в Париже был популярен его трактир – русская кухня всем понравилась. Чтобы привлечь посетителей в трактир, купец, следуя европейскому обычаю, использовал в обслуге попеременно двух красавиц – девицы были в сарафанах и кокошниках. Из них Авдотья считалась самой привлекательной, особенно среди французов. Впрочем, девицы в сарафанах тут совершенно ни при чём.

Кого же мог навещать Булгаков в Обуховом переулке в годы юности или позднее, в 19161917 годах? Отца семейства к тому времени не стало. Ольга Арсеньевна ввиду преклонного возраста вряд ли уже могла чем-то привлечь внимание молодого человека. Можно предположить, что у неё была дочь, да и той, небось, было лет тридцать-сорок. Возможно, подобно брату, она была не равнодушна к музыке, и вот волшебные звуки её голоса настолько очаровали Михаила, что… Это всего лишь догадка, но кто знает?

Дальнейшие поиски показали следующее: Корещенко Арсений поступил в Московскую консерваторию в 1884 году по классам «композиция» и «фортепьяно». Причём учился он одновременно и в консерватории, и в гимназии. А вот на следующий год в консерваторию поступила Корещенко Мария. И числилась она по классу… Да, да, речь снова о вокале. Казалось бы, всё сходится. Вполне можно представить себе, как Маша с Мишей музицировали и пели романсы на два голоса. Его подруга была старше приблизительно на двадцать лет. Ну, скажем, ей было около сорока, ему – примерно восемнадцать. Разница в возрасте немалая, однако сердцу не прикажешь, особенно, если Мария была хороша собой.

Догадки догадками, но справедливость версии нужно доказать. Была ли эта Мария на самом деле дочерью Ольги Арсеньевны Корещенко, или на худой конец, хотя бы её дальней родственницей, жившей в 19161917 годах в том же доме? Увы, дом на Обуховом был к тому времени снесён – семейство переехало в дом Павлова, что на Пречистенском бульваре. Однако поблизости от Обухова переулка жил второй сын Ольги Арсеньевны, врач, с женой Марией Васильевной. Ужель та самая Мария? Мария, Маргарита… В итоге долгих поисков пришлось признать, что увлечение Булгакова вокалом навело меня на ложный след. Что ж, обратимся снова к записи из дневника:

«Около двух месяцев я уже живу в Обуховом переулке в двух шагах от квартиры К., с которой у меня связаны такие важные, такие прекрасные воспоминания моей юности и 16й год и начало 17го».

А что если прекрасные воспоминания связаны не с К., а с неизвестной нам квартирой, в которой то ли проживала, то ли проживал К.? Ведь можно и так толковать слова Булгакова – будто он жил «в двух шагах от квартиры… с которой связаны такие важные…», далее по тексту. Вполне логичный путь поиска разгадки – пересмотреть список жителей Москвы в 1916 году и отыскать фамилию на букву «К», причём обладатель этой фамилии должен был жить поблизости от дома № 9, во флигеле которого в 1924 году обитал Булгаков вместе со второй женой, Любовью Белозерской.

Итак, в 1916 году в доме № 8 по Обуховому переулку квартировал некто Михаил Кутанин, врач, ассистент психиатрической клиники Императорского Московского Университета. Сын действительного статского советника и предводителя уездного дворянства, он дожил до преклонных лет, несмотря на кадровые чистки и репрессии. Но речь тут о другом. В двадцатые годы Кутанин увлекался эвропатологией, изучением генетических корней гениальности и её связи с психопатологией, опубликовав по этой теме ряд статей: «Бред и творчество», «Гений, слава и безумие». Примерно ту же тему затрагивает и монография, написанная в послевоенные годы: «Синдром многописательства». Впрочем, анализ научных достижений основателя саратовской школы психиатрии – не наше дело. С другой стороны, эти понятия – гениальность, бред, слава и безумие – не они ли положены в основу истории Мастера в «закатном романе» Михаила Афанасьевича?

Однако моё внимание привлекла книга, изданная Кутаниным в далёком 1915 году: «Хронический кокаинизм. К вопросу о психозах отравления». Стоит припомнить, что Булгаков впервые принимал наркотик, тот самый кокаин, двумя годами ранее, в 1913 году. Как утверждала его жена, Татьяна Лаппа, она тоже пробовала, но ей не понравилось:

«Я отвратительно себя чувствовала после этого. Не то чтобы возбуждение какое-то, а сонливость. И начиналась рвота. А он – прекрасно».

Вы спросите, при чём же здесь Кутанин? А не был ли уже тогда его пациентом Михаил Булгаков? Или же совсем наоборот – прекрасные воспоминания были связаны с употреблением наркотика, а книга о хроническом кокаинизме была написана по результатам совместного научного исследования? Только представьте – один врач, точнее будущий врач, по имени Михаил был чем-то вроде «подопытного кролика», участника эксперимента, другой же врач, тоже Михаил, внимательно наблюдал за тем, что с пациентом происходит. Типичный случай раздвоения личности с переходом заболевания в хроническую форму. Впрочем, это не более, чем домыслы, только и всего.

А между тем, есть очень интересный вопрос, на который до сих пор не было дано чёткого ответа. Кто мог подсказать Булгакову идею, положенную в основу повести «Собачье сердце»? Дядя-гинеколог, Николай Покровский, или другой дядя, педиатр, – да с какой, спрашивается, стати?! По мнению Татьяны Лаппа-Кисельгоф, Михаил Покровский и сам-то был немного не в себе. С таким же успехом это могла быть и «зубная врачиха, Зинушка», у которой Михаил Афанасьевич лечил зубы после переезда в Москву. Нет, всё не так – подсказать мог только психиатр! Конечно, и сам Булгаков был врачом, но к психиатрии не имел никакого отношения. А между тем, саратовское евгеническое общество, основанное в 1923 году, возглавлял тот самый Михаил Кутанин.

Попробуем эту версию развить – если идею повести с евгеникой подсказал Булгакову психиатр Кутанин, то не логично ли будет допустить, что он и стал прототипом профессора Преображенского? А вот это вряд ли. Однако предположение, будто Михаил Кутанин был тем таинственным К., по-прежнему остаётся в силе – логика и совпадение ряда обстоятельств не позволяют его начисто отбросить. И всё же есть ощущение, что от дневниковой записи, сделанной в декабре 1924 года, исходит аромат прекрасной дамы. Разве не так?

Но прежде, чем перейти к следующей версии, хотелось бы обратить внимание вот на что – на присутствие слова «важный» в той фразе из булгаковского дневника. Если бы речь шла о романтическом любовном свидании, автор вряд ли бы так написал. Сравните со словами из «Мастера и Маргариты»:

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.

– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак…

Так что, если воспоминание связано не с чёртом, а с прекрасной дамой, можно предположить, что она стала первой женщиной в жизни Михаила Афанасьевича. Причём первой исключительно в том смысле, что «очень важной». Если же незнакомка оказывается тут ни при чём, тогда возможен вариант и с психиатром. В конце концов, кому что нравится…

Известно, что среди знакомых Булгакова было несколько К. Конечно, Коморские и Крешковы, несмотря на присутствие в их инициалах буквы «К», тут явно ни при чём, поскольку жили они не на Пречистенке, а недалеко от Патриарших. Но вот приятель Булгакова художник Сергей Топлёнинов имел в виду совсем другую К., даже настойчиво прочил её в Маргариты. Речь о его жене, Марии Кекушевой, дочери известного архитектора, перестроившего «Прагу» и вложившего немало сил в создание гостиницы «Метрополь» – вследствие того он закончил жизнь, как предполагают, в «жёлтом доме». Какие были основания считать, что это и была та самая К. – да откуда же мне знать? Разве что адрес привлекает – до революции Кекушевы жили неподалёку от Обухова переулка, на Пречистенском бульваре.

Была в жизни Булгакова и ещё одна примечательная К. В доме Викентия Вересаева, где Михаил Афанасьевич нередко бывал, жила семья неких Дроздовских. Булгаков подружился с одной из дочерей главы семейства – звали её Кира. Как мы увидим ниже, этот его выбор мог оказаться не случайным. Какое-то время они были неразлучны, вместе ходили по театрам. Булгакова даже прозвали «дневным мужем» Киры. А ведь зря! Думается, что употребление слова «муж» было бы в подобном случае совершенно неуместно. Впрочем, кто знает – быть может, несбывшееся желание быть рядом с подлинной К. было реализовано с помощью юной Киры?

Итак, вашему вниманию предлагается третья моя версия, самая главная. Речь пойдёт о молодой даме, жившей «в двух шагах» от дома, где квартировал в 1924 году Михаил Булгаков – на другой стороне Обухова переулка, чуть наискосок, в доходном доме под номером шесть, построенном в 1913 году по заказу наследников Надежды Филаретовны фон Мекк. Вы можете мне не верить, но с этой находкой связаны обстоятельства более чем странные.

Как уже было сказано, однажды, почувствовав в себе достаточно сил, я приступил к просмотру списка жителей Москвы за 1916 год, причём по вполне понятным соображениям решил ограничиться только фамилиями, начинающимися с буквы «К». И вот на третий день поисков, утром 31 декабря 2010 года, натолкнулся на искомую фамилию. Княгиня Кира Алексеевна Козловская – здесь, как мы видим, целых три «к». Но странность этой находки заключается в том, что через день начинался юбилейный год – 120летие со дня рождения Булгакова. Ну как тут не поверить в чудеса?

Однако я несколько опередил события, поскольку наличие требуемой буквы в фамилии и подходящего адреса – это ещё не доказательство. Начнём с того, что известно о молодой даме из дома на Обуховом более или менее достоверно.

Кира Алексеевна была дочерью действительного статского советника, камергера. Есть основания предполагать, что в пору своего знакомства с будущей женой, Еленой Карловной Герике, служил Алексей Сергеевич Блохин в звании поручика в Конногвардейском полку. Жили они в одном доме с тестем, там же вскоре родилась и Кира. В общем, всё складывалось так же, как у других людей их круга.

Загадкой остаётся, каким образом никому не известный дворянин – правду сказать, из очень древнего рода, – всего лишь штаб-ротмистр к сорока годам, через несколько лет получил звание камер-юнкера, а вслед за тем оказался в должности вице-губернатора. Пожалуй, объяснение состоит в том, что тесть Алексея Сергеевича, купец первой гильдии Карл Фридрихович Герике, был видным членом лютеранской общины Петербурга. Да и проживал он в доме, принадлежавшем лютеранской церкви, построенной в честь святых Павла и Петра. Там же размещалась и его контора. Если учесть влияние, которое имели немцы при дворе императрицы Александры Фёдоровны, да ещё принять во внимание их засилье на высших государственных постах, стремительное продвижение по службе зятя влиятельного купца, немца по происхождению, не представляется столь уж невозможным.

Однако более вероятно, что протекцию родственнику оказал московский обер-полицмейстер Дмитрий Трепов, женатый на Софии, сестре Алексея Сергеевича Блохина. Устроил же он чиновником особых поручений в своём ведомстве другого её брата, Николая. Однако залогом удачной карьеры будущего камергера, несомненно, стало положение в обществе его отца, богатого орловского помещика. А всё началось с того, что на Сергея Владимировича Блохина свалилось счастье! Вот как это было.

Жил в Орловской губернии Николай Васильевич Киреевский, отставной кавалергард, дальний родственник Василия Жуковского, Льва Толстого и Тургенева. Что-то он там не поделил с начальством, сгоряча вышел в отставку и уединился в своём имении, в Шаблыкино, в окружении многочисленных гостей предаваясь праздности и любимому занятию – охоте. Вот какую, не слишком лестную характеристику дал ему Толстой:

«Он – ограниченный, честный, твёрдый человек, исключительно охотник. Из всех его рассказов три четверти принадлежат охоте…»

Не слишком лестные слова. И вместе с тем, в письме Фету Лев Николаевич весьма восторженно отзывался о хозяине:

«А жалко, что вы не были у Киреевского. Расскажу вам, что это за прелесть – он сам и весь этот мир, который уже перешел в предание, а там действительность».

Свою страсть Николай Васильевич выразил в книге «Сорок лет постоянной охоты», изданной в 1856 году. Кое-кто после этого даже стал называть его писателем. Однако более известны были младшие братья помещика: Иван, публицист, видный теоретик славянофильства, и Пётр, знаток и собиратель произведений русского народного творчества, переводчик с испанского и английского языков, также во многом разделявший взгляды славянофилов.

А вот какое описание сохранилось о Шаблыкино:

«Село Шаблыкино и его приход расположены при большой Орлово-Трубчевской дороге, занимают ровную, немного прорезанную с востока и юго-запада оврагами, квадратную площадь, около 25 квадратных километров, орошаемую небольшою речкой Могом, тихо протекающей в илистых берегах. Климат и условия места очень благоприятны, местность сухая, в северо-восточной части покрыта лиственным лесом. Шаблыкинский приход получил своё название, как говорит предание, от фамилии помещика Шаблыкина, который лет 200 назад владел этой местностью, покрытой первобытными лесами».

Усадьбу Киреевского в Шаблыкино подробно описал известный краевед Михаил Пыляев:

«Лет тридцать тому назад, в богатом орловском имении проживал по-царски богатый помещик Н. Киреевский, страсть которого к охоте, собакам и садовым беседкам доходила до смешного. Усадьба его издали представляла какой-то восточный заколдованный город, огромное его состояние позволяло ему вести широкую жизнь. Многие окрестные помещики составляли обычную свиту этого барина, сопровождая его на псовую охоту. Об обедах и подарках его говорили на целую губернию… Один из домов в его усадьбе был отделан как лучшая гостиница: здесь могли останавливаться более сотни приезжих, жить по неделям и даже не являться на глаза хозяина. Все желания, все прихоти гостей исполнялись в точности его дворецким.

Барский дом был громадный. Главный корпус соединен был с каждой стороны длинными галереями с флигелями, отчего строение принимало огромные размеры. Большие залы в доме были в два света. По прихоти хозяина все украшения, как наружные, так и внутренние, представляли непривычному взгляду довольно странный вид. Начиная с решетки до флюгера на крыше дома всё изображало одни принадлежности охоты. Из окон выглядывали медвежьи головы, в углу притаился пушной зверь, вместо ковров владелец набросал звериные шкуры. На стенах висели картины, изображавшие псовую охоту. Вся мебель была из оленьих и лосиных рогов, кабаньих голов, лошадиных ног и т.д. … Сад был прохладный, дремучий, разбитый на сорока десятинах; в нём были аллеи без клочка голубого неба – всё зелень и тень. По главной аллее стояли статуи и памятники. В кущах дерев виднелись храмики с названиями, значение которых было приятно и понятно только одному владельцу. Они были построены во имя дружбы, истины, любви и терпения и т.д. Но особенно были великолепны беседки. Помещик имел к ним особенную слабость и не жалел десятки тысяч».

Это описание я привожу здесь не случайно, поскольку именно в Шаблыкино прошли юные годы Киры Алексеевны. Дело в том, что братья владельца имения умерли гораздо раньше него. Были у Киреевского дети или нет, мне точно не известно. Впрочем, проживали в соседнем, Малоархангельском уезде несколько Киреевских, по отчеству они были Николаевичи, но… Но с некоторых пор Николай Васильевич женщин на дух не выносил, даже въезд им в Шаблыкино был запрещен категорически. В чём тут дело? Возможно, ему не повезло с женой – матерью тех самых Николаевичей. Достоверно известно лишь одно – перед смертью он отписал имение дальнему родственнику, жителю той же Орловской губернии, весьма достойному человеку, отставному подполковнику и статскому советнику Сергею Владимировичу Блохину, деду Киры Алексеевны.

Родственные связи Блохиных и Киреевских мне проследить не удалось. Можно лишь отметить, что и те, и другие были в прежние века в родстве с Толстыми. История учит, что раз породнившиеся дворянские рода рано или поздно снова испытывают тягу друг к другу – примеров этому в родословных отыщется немало. Однако не станем больше гадать. Обратим внимание на доставшееся Сергею Владимировичу наследство:

«В селе Шаблыкино в 1886 году было 114 дворов; число жителей: мужского пола – 685, женского – 730».

Толстой в имении больше не бывал, и всё же можно было позавидовать новому хозяину. Правда, злые языки утверждают, что стараниями помещика со временем хозяйство стало приходить в упадок. Надо признать, ни он, ни его младшие братья никогда не отличались деловой хваткой. Судя по воспоминаниям Татьяны Аксаковой-Сиверс, представители этой ветви старинного рода Блохиных обосновались в Калужской губернии. Пётр Владимирович, мелкопоместный дворянин, знал толк в лошадях и позволял себе время от времени удовольствие служить стартёром на бегах. Даже квартиру имел поблизости, там же, на Ходынке. Алексей Владимирович, наплодив незаконнорожденных детей от дочери дьячка, бросил всё и сошёлся с молоденькой крестьянкой – видимо, предвидя грядущие преобразования в отечестве, попытался раствориться в массах. И если бы не участие сестры, Марии Владимировны, которая была замужем за богатым князем Алексеем Алексеевичем Вяземским, жизнь братьев могла сложиться много хуже.

Сергею Владимировичу, в отличие от братьев, нежданно-негаданно повезло с наследством. Ещё больше он выиграл, выдав замуж за будущего обер-полицмейстера свою красавицу-дочь. Но, судя по всему, умения вести дела ему это не прибавило. По счастью, вскоре после женитьбы на подмогу отцу явился отставной штаб-ротмистр с супругой. Стал ли его приезд началом изменений к лучшему в хозяйстве, не смею утверждать. Ясно лишь то, что после смерти отца Алексей Сергеевич приобрёл немалое влияние именно благодаря своему богатству. Отчасти, именно этим можно объяснить его назначение на важный пост.

Увы, особого успеха на ниве вице-губернаторства Алексей Сергеевич не достиг – два года в одной губернии, затем год с небольшим в другой. То ли характер у него был трудный, то ли должность оказалась не по плечам. Но, перебравшись в Петербург, продолжил службу в министерстве земледелия и землеустройства, став его представителем в Крестьянском поземельном банке. При том имел уже звание камергера и чин действительного статского советника.

Тесть будущего камергера был потомственным купцом, с конца двадцатых годов девятнадцатого века торговал мануфактурой, владел торговыми банями, алебастровым заводом и, судя по всему, немало жертвовал на дела церкви, что надо признать весьма разумной тратой капитала. Имея двух сыновей и столько же дочерей на выданье, станешь использовать любые возможности, лишь бы обеспечить благополучие любимым детям. Старшей, Елене, в итоге удалось подыскать более или менее достойного жениха, а вот младшая так и засиделась в девках. Младшенькую из дочерей купца звали… Маргарита.

Вот странное дело – стоило предположить знакомство Михаила Афанасьевича с Кирой Алексеевной, как тут же возникает это имя. И снова припоминаем «Фауста», несчастную, всеми отвергнутую Маргариту… И не забыть бы про немецкие корни Киры Алексеевны. А ещё это явное пристрастие Булгакова к аристократизму. Тут и монокль в глазу, и поиски жены-аристократки – на смену заботливой Татьяне Лаппа явилась Белозерская. А за Любовью Белозерской следует Елена Нюренберг – хотя и не дворянских кровей, зато немецкая фамилия, да ещё и родила двух сыновей от генерала! Не слишком ли много совпадений? Аристократы, Маргарита, «немчура»…

На самом деле, совпадений ещё больше, чем вы думаете. Начнём с того, что село Шаблыкино располагалось на Орловщине, в Карачевском уезде. Не сомневаюсь, что знатокам биографии Булгакова известно – предки писателя из тех мест. Покровские, Булгаковы и Турбины жили там испокон веков. В конце девятнадцатого века и в Карачевском, и в соседнем, Ливенском уезде – что ни священник, то либо Покровский, либо же Булгаков. Ну, может быть и не совсем так, но близко к этому. Встречались Булгаковы и среди купцов, и среди дворян. Турбиных тоже было там немало. Словом, Кира Алексеевна с Булгаковым были в некотором роде земляки, и это обстоятельство, независимо от желания, их связывало, и никуда от этого не деться. Вряд ли их знакомство началось с перечисления памятных мест, но вот когда в разговоре возникло слово «Карачев» или же «Шаблыкино» – потом им оставалось только удивляться. Жить, пусть даже совсем недолгое время, в одном московском переулке и иметь чуть ли не общее родовое гнездо где-то неподалёку от Орла – это, несомненно, был указующий перст судьбы. Уверен, что Булгакову, писателю «мистическому», так и показалось.

Но мы немного отвлеклись. В двадцать пять лет Кира Алексеевна выходит замуж за представителя известного аристократического семейства. Говорят, что этот княжеский род насчитывал более двадцати колен! Видимо, немало послужили они во славу своего отечества.

Несмотря на героическое прошлое своих предков, князь Юрий Михайлович Козловский, муж Киры Алексеевны, особыми талантами не блистал. Говорят, что разбирался будто бы в делах театра, допускаю, что волочился за актрисами, и больше ничего. Отец его был кавалерист, уволился со службы в чине капитана, как водится, «по семейным обстоятельствам» – классическая формулировка для тех, кому не удалась военная карьера. К слову сказать, из четырёх братьев, служивших в лейб-гвардии Конном полку, дослужился до высокой должности лишь один, на исходе лет удостоившись чина генерал-майора и звания шталмейстера при Высочайшем Дворе. Отец же нашего князя, Михаил Ионович, женился на фрейлине из свиты государыни-императрицы, дочери тайного советника и статс-секретаря Михаила Лонгинова. Вот какую характеристику дал зятю князя известный артист и библиофил Николай Павлович Смирнов-Сокольский:

«Михаил Николаевич Лонгинов – библиограф и книголюб, автор множества заметок и статей о книжной старине. В круг литераторов он попал с детства. Его репетиторов по русскому языку был молодой Гоголь. В своё время в обществе его любили. Он был весёлый, общительный молодой человек, прославившийся как автор неприличных по содержанию стихотворений… Его называли «поэт не для дам», и книжку таких "опусов" он напечатал в Карлсруэ. Позже, став губернатором и сановником, он усердно скупал и уничтожал эти грехи юности. В своё время Лонгинов был дружен с Некрасовым, хвалил Белинского, сочувственно отзывался о Чернышевском. Журнал "Современник" охотно печатал его библиографические заметки. Играл он в либерала усерднейшим образом, и в заметках его проскальзывали иногда мотивы защитника свободы печати. К концу пятидесятых годов он резко порывает связи с демократическим и либеральным лагерями и переходит к Каткову, сотрудничает в "Московских ведомостях", "Русском вестнике" и других реакционных органах… По всему видно, что он делает это ради чиновничьей карьеры, которая быстрыми шагами идёт в гору. В 1866 году он предводитель дворянства в Крапивенском уезде, в 1867 году – губернатор в Орле и наконец в 1871 году – начальник Главного управления по делам печати, главный цензор русской литературы. С яростью ренегата Лонгинов обрушил всю силу своего мракобесия на несчастную печать. Его свирепость удивляла даже видавших виды старых цензоров. Уничтожение книг стало его манией».

Лично у меня нет сомнений, что причина изменения мировоззрения Лонгинова была связана с его намерением жениться. Избранницей его стала Александра Дмитриевна Левшина, принадлежавшая к известному дворянскому роду, с которым со временем породнились и потомки княгине Киры Алексеевны Козловской. Уверен, что брак этот был бы невозможен, сохрани Лонгинов дружеские отношения с либералами. Не думаю, что в либерала он «играл», скорее просто не понимал, что это такое. Он воспринимал либерализм как вседозволенность – достаточно вспомнить увлечение его молодости, сомнительного содержания стишки. Однако делу время, а потехе час. Пришла пора позаботиться о свой судьбе – нельзя же вечно полагаться на обширные связи отца, служившего управляющим учреждениями вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Вот так нежданная любовь, желание обеспечить в будущем достаток своему потомству способны в корне изменить и круг знакомых, и мировоззрение, и даже повлиять в итоге на характер. Могу предположить, что своей «свирепостью» Лонгинов замаливал грехи, ошибки либеральной молодости.

«В январе 1875 года Лонгинов умер, и его замечательная библиотека (единственное, что у него было замечательного!) в настоящее время находится в Пушкинском доме».

Считаю своим долгом присоединиться к мнению Смирнова-Сокольского. Не будь этой библиотеки, не будь собрания редких документов и рукописей, переданных в музей, скорее всего, не сохранились бы письма к Кире Алексеевне Козловской. И не было бы тогда у меня возможности рассказать более подробно об этой женщине.

Однако возвратимся к биографии Михаила Ионовича. Основным занятием отставного кавалериста уже в более преклонные года стало членство в Обществе вспомоществования учащимся в средних учебных заведениях города Москвы. Числился он и членом Английского клуба, располагавшегося на Тверской. Словом, весьма достойное и образованное было семейство.

Впрочем, среди князей Козловских встречались и такие люди, о которых при иных обстоятельствах не стоило бы и вспоминать. Широкую известность получила троюродная прапрабабка Юрия Михайловича, княгиня Александра Владимировна Козловская, дочь генерал-поручика князя Долгорукова. Вот как описывал её внешность современник в 1799 году:

«Она сорока лет от роду, громадных размеров по росту и тучности и похожа на одного из сфинксов, находимых среди гигантских памятников Египта».

Стоит ли удивляться, что её муж, князь Яков Алексеевич, оказался в объятьях француженки-гувернантки и даже имел от неё четверых незаконнорожденных детей – они-то и стали основателями рода дворян Козловских, лишённых княжеского титула. А после этого становится вполне понятным происхождение длиннейшего перечня «гнусностей и неистовств», приписываемых отвергнутой супруге Якова Алексеевича. Вот только малая толика из них:

«Не раз видали, как она велит раздевать мужчин и сечь их при себе розгами… сама бьёт истязуемого по самым чувствительным частям тела, либо зажжённою свечой опаливает волосы…»

Не подкачал и двоюродный прапрадед Юрия Михайловича – за жестокое отношение к солдатам был отставлен от службы по решению суда и предан церковному покаянию.

Дед Юрия Михайловича то и дело оказывался в долгах как в шелках – на родовое имение в Одоевском уезде Тульской губернии не раз накладывалось «запрещение». Надо полагать, немалые средства понадобились для того, чтобы помочь встать на ноги сыновьям, выбравшим военную карьеру. Но вот к моменту свадьбы внука финансовые проблемы были решены, удалось даже прикупить бывшее имение Меншиковых в Клинском уезде неподалеку от первопрестольной, известное ныне как Ивановское-Козловское.

Венчались молодые за два года до войны 1914 года. Осталось только выяснить, при каких обстоятельствах состоялось знакомство Киры Алексеевны с будущим супругом.

Есть версия, основанная на известной поговорке – нет худа без добра. В апреле 1911 года умер дядя Юрия Михайловича, тот самый, что занимал высокую должность шталмейстера при дворе Их Императорских Величеств. Как полагается, всё семейство отправилось из Москвы на похороны в Петербург. Не исключено, что именно в апреле Кира Алексеевна и познакомилась с будущим супругом. Как это могло быть?

В середине марта того же года в петербургской светской хронике сообщалось о репетициях любительского спектакля в домашнем театре графини Шуваловой на Фонтанке. Играть собирались комическую пьесу Михаила Загоскина «Урок матушкам», впервые поставленную московским Малым театром ещё в 1836 году. Наиболее вероятно, что премьера спектакля состоялась в следующем месяце, в апреле. Приехавший на похороны дяди князь Юрий Михайлович, несомненно, обязан был посетить это представление. Как можно отказаться, если среди исполнителей упоминались княжна Голицына, баронесса и барон Мейендорфы, княжна и князь Оболенские! Участвовала в этом спектакле и некая мадемуазель Блохина. А между тем замечу, что в это время в Петербурге проживал только один Блохин, причисленный к столичной знати – действительный статский советник, камергер, отец Киры Алексеевны.

Кстати, успех спектаклю и массовый интерес у публики гарантировало участие в нём барона Николая Врангеля, сыгравшего роль предводителя дворянства в этой пьесе. Брат последнего командующего Белой армией, признанный авторитет в области искусствоведения, один из соучредителей и секретарь Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины. И в то же время – «Кока» Врангель, завсегдатай великосветских раутов, столичный денди. Вот как описывали его внешность современники: гладкие волосы с безукоризненным пробором, аккуратные усики, монокль в глазу… Не правда ли, напоминает известный портрет Булгакова с моноклем. «Как же о Коке Врангеле говорить без парадокса, когда он сам был парадокс?» – так писал о бароне князь Волконский.

Итак, Кира Алексеевна и Юрий Михайлович могли впервые встретиться в доме графини Шуваловой, после спектакля. В пользу этого предположения говорит то, что молодые поженились через год после этой поездки князя в Петербург. Впрочем, молодыми их было бы неловко называть – Кира немного засиделась в девках, ну, а мужу и вовсе было тридцать два.

После того, как я увидел фотографию, уже невозможно было сомневаться в том, что это и есть та самая, таинственная К. Удивительно красивое лицо, нежный взгляд и странная грусть в глазах. Впрочем, снимок сделан был, когда уже шла война. Если коротко – в такую женщину просто невозможно было не влюбиться. Наверное, и я бы стоял под её окнами, как Михаил Афанасьевич когда-то…

Перед войной у Киры Алексеевны родились две дочери. Но было это уже в Москве, поскольку сразу же после свадьбы она вместе с мужем поселилась поблизости от старого князя и княгини, в доме № 15 по Никитскому бульвару.

В доме на Никитском Кира Алексеевна прожила вместе с князем около двух лет. Здесь же родилась одна из двух дочерей – Марина. Но вскоре у владельца земельного участка, архитектора Гребенщикова, возникло желание построить новый дом на том же месте, и князю пришлось подыскивать новое жильё. И вот Кира Алексеевна вместе с мужем и дочерью перебралась в Обухов переулок.

Догадывалась ли Кира Алексеевна, что дом на Никитском, то есть вновь отстроенный на этом месте дом, вскоре станет пристанищем «Зойкиной квартиры»? Конечно, нет. А между тем именно здесь, на последнем этаже к началу двадцатых годов обосновался то ли салон интимных встреч, то ли явочная контора заговорщиков. Вот что писали об этом заведении в журнале «Огонёк»:

«У Никитских ворот, в большом красного кирпича доме на седьмом этаже посещали квартиру небезызвестной по тому времени содержательницы популярного среди преступного мира, литературной богемы, спекулянтов, растратчиков, контрреволюционеров специального салона для интимных встреч Зои Шатовой. Квартиру Зои Петровны Шатовой мог посетить не всякий. Она не для всех была открыта и доступна. Свои попадали в Зойкину квартиру конспиративно, по рекомендации, паролям, условным знакам. Для пьяных оргий, недвусмысленных и преступных встреч Зойкина квартира у Никитских ворот была удобна: на самом верхнем этаже большого дома, на отдельной лестничной площадке, тремя стенами выходила во двор, так что шум был не слышен соседям. Враждебные советской власти элементы собирались сюда как в свою штаб-квартиру, в своё информационное бюро».

Не сомневаюсь, что в Москве было немало подобного рода «малин». Но это заведение было особенным. А дело в том, что содержала его жена потомственного дворянина Василия Николаевича Шатова. Присяжный поверенный, губернский секретарь, гласный городской думы, а также член Общества спасения на водах под покровительством государыни-императрицы – всеми эти чинами и титулами обладал Николай Васильевич Шатов, служивший когда-то в министерстве юстиции Тамбовской губернии. Казалось бы, можно удивляться, как в добропорядочной семье появилась столь мерзкая особа. Но не спешите с выводами. Спешить не стоит, потому что у присяжного поверенного был ещё один сын, Константин, имевший намерение отправиться по стопам отца. Весной 1917 года перед ним, к тому времени уже получившим звание присяжного поверенного, забрезжили заманчивые перспективы. Сначала он товарищ губернского комиссара Временного правительства, чуть позже – комиссар, затем – председатель городской думы, а с января 1918 года – председатель губернской земской управы. Потрясает усердие, с которым дипломированный юрист взялся за поддержание в Тамбовской губернии порядка, все силы отдавая защите частной собственности:

3 мая 1917. Предупреждение всем волостным и сельским комитетам о незаконном вмешательстве в жизнь кооперативов.

4 мая 1917. Предписание о незаконности действий волостных и сельских комитетов, запрещающих рубку леса частным владельцам.

7 мая 1917. Предписание о невзимании волостных сборов с частновладельческих земель.

8 мая 1917. Предписание о неправомочных действиях волисполкома.

19 мая 1917. Телеграмма о недопущении захвата земли помещицы Астаповой.

20 мая 1917. Телеграмма об отмене постановления волостного комитета, воспрещающего землевладельцам продавать скот и инвентарь без разрешения комитета.

А между тем крестьяне недоумевали – как же так? За что боролись? То есть, зачем же совершали революцию, если каждый теперь остался при своём? И не дождавшись декрета о земле, стали самовольно захватывать помещичьи угодья.

Казалось бы, действия губернского комиссара были вполне логичны, поскольку юрист Шатов точно так же, как и юрист Керенский, хотел, чтобы всё было по закону. И не вина эсеров, что Временное правительство закон о земле так и не сподобилось принять. Увы, солдаты, недавние крестьяне, ждать больше не хотели. Сначала был Октябрь, а летом следующего года всё закончилось и для нашего юриста. Причина до банальности проста – с 1907 года деверь Зои Петровны состоял в партии эсеров, более того – примыкал к её правому крылу.

Тут-то и содержится разгадка. Скорее всего, после начавшихся арестов деверь от греха подальше перебрался в Москву, туда, где его не знали и где можно было рассчитывать на поддержку родственников. Не подлежит сомнению, что поклонник Керенского и противник большевизма продолжал борьбу. «Интимный» же салон его невестки Зои был удобной ширмой для конспиративной квартиры, где встречались заговорщики.

А вот и строки из пьесы Булгакова «Зойкина квартира»:

Аметистов. …Фу, черт тебя возьми! Отхлопать с Курского вокзала четыре версты с чемоданом – это тоже номер, я вам доложу… Позвольте представиться: кузен Зои Денисовны…

Зоя. …Тебя же расстреляли в Баку, я читала!

Аметистов. Пардон-пардон. Так что из этого? Если меня расстреляли в Баку, я, значит, уж и в Москву не могу приехать?

Итак, деверь «закамуфлирован» в пьесе под кузена, а в остальном всё точно так же, как и было: поездом из губернского Тамбова на Курский вокзал, и далее – Никитский бульвар, знакомая квартира. Но в 1921 году салон прикрыла ВЧК. Впрочем, спешу успокоить поклонников «Зойкиной квартиры» – для Зои Петровны всё более или менее удачно завершилось. Во всяком случае, до середины двадцатых годов жила она в своей квартире, по тому же адресу.

Есть мнение, что все эти рассуждения об эсерах и о семье потомственных юристов ни к чему, поскольку при создании пьесы «Зойкина квартира» Булгаков имел в виду вовсе не этот дом и уж, наверное, не сноху дворянина Зою Шатову. Но я по-прежнему остаюсь при своём мнении и верю в то, что это не последнее в нашем деле совпадение. И нет сомнений, что Булгаков в этом доме побывал, дабы реально оценить мизансцену пьесы. Опять что-то вроде «скрещения судеб», пусть не во времени, но точно по указанному адресу, у Никитского бульвара.

О том, что было после переезда Киры Алексеевны в Обухов переулок, мы можем лишь догадываться. Единственное, что известно достоверно – у Козловских родилась вторая дочь, Ирина. А с началом империалистической войны князь Юрий Михайлович записался вольноопределяющимся, решив пойти на фронт, защищать от бусурманов царя и любимое отечество. Но прежде, чем перейти к описанию военных лет и неизбежно воцарившегося вслед за этим смутного и трагического времени, обратим внимание на занятия главы семейства.

Как и положено отпрыску древнейшего княжеского рода, Юрий Михайлович закончил Императорский лицей в память Цесаревича Николая – как известно, он был основан Михаилом Катковым в Москве через несколько лет после кончины старшего сына Александра II. Дети из знатных семей, окончившие это привилегированное учебное заведение, получали те же права, что и выпускники университета: при поступлении на государственную службу им присваивались чины 1412го классов – от коллежского регистратора до коллежского секретаря. Конечно, в Императорском Александровском лицее привилегий было больше – лицеисты с высокими баллами заканчивали лицей с чином 9го класса, то есть надворными советниками. Однако и Александровский лицей, и Императорское училище правоведения, и Пажеский Его Величества корпус располагались вдалеке от дома, в Петербурге. Князь отрываться от семьи не захотел.

После окончания лицея князь числился на службе в дирекции Императорских театров, имея скромный чин коллежского регистратора, и в ранге чиновника для особых поручений не слишком обременял себя обязанностями по службе. Вот как описывает его участие в театральных делах тогдашний директор Императорских театров Владимир Теляковский – речь о последствиях скандала, учинённого Фёдором Шаляпиным, в результате чего пострадал главный хормейстер и один из капельмейстеров Большого театра Ульрих Авранек:

«Когда я приехал 9 октября в Москву, мне сообщили, что капельмейстер Авранек так потрясён происшедшим с Шаляпиным инцидентом, что опасно заболел нервным расстройством. Я немедленно распорядился послать моего чиновника особых поручений князя Козловского узнать о состоянии здоровья Авранека, выразив ему моё самое горячее соболезнование по случаю постигшего его недуга. Авранек был выдающимся хормейстером (много лучшим, чем капельмейстер), и потому я его очень ценил и хотел это подчеркнуть. Козловский вернулся вскоре и сообщил мне, что, по-видимому, всякая опасность болезни Авранека миновала. Застал он его не в кровати, как мне говорили, а в кабинете. Он был очень тронут проявленным вниманием и просил меня сердечно благодарить».

Итак, в течение нескольких лет, вплоть до отъезда Владимира Теляковского в Петербург и назначения нового директора Московской конторы Императорских театров, князь в этой конторе и служил. Но основной доход семье, видимо, приносили земельные владения в Клинском и в Одоевском уездах. На мой взгляд, этого для приличного существования должно было хватить. И вдруг, к немалому своему удивлению, выясняю, что сиятельный князь сотрудничал с торговым домом инженера Щапова, сыном текстильного магната и племянником известного библиофила Павла Щапова.

Конечно, для главы семейства на первом месте всегда забота о семье. Но есть, на мой взгляд, явное несоответствие между высоким титулом и занятием торговлей. С другой стороны, не так всё странно, если разобраться – этот торговый дом занимался поставкой сельскохозяйственных машин. А связи депутата дворянских собраний двух уездов, с учётом влияния отца Киры Алексеевны на Орловщине, могли оказаться исключительно полезны для торговли. И вот, добывая деньги на прокорм семьи, наш дворянин взял на себя роль усердного посредника. Маловероятно, что преуспел, однако всякий труд вызывает уважение. Увы, вскоре началась война, и князю пришлось отказаться от этого занятия.

Пожалуй, пора перейти к сути нашего исследования, начавшегося с загадочной записи в дневнике Булгакова. А что вы скажете, если время для той записи выбрано было вовсе не случайно? В ночь с 20 на 21 декабря Михаил Булгаков сделал запись в дневнике, а накануне вечером Кира Алексеевна, сидя за праздничным столом в своей парижской квартире, отмечала день рождения. Не исключено, впрочем, что было это вовсе не во Франции, а в Бельгии, но суть этого события в другом – тут важно время, а не место. Можете говорить мне, что угодно, но никогда я не поверю, будто это всего лишь стечение обстоятельств, простое совпадение. И неужели найдётся человек, который станет утверждать, будто случайному знакомому сообщают дату своего рождения? Нет, что-то между ними было – что-то такое, о чём не забывают, или, хотя бы очень долгое время никак не удаётся… да просто невозможно, немыслимо забыть!

Итак, в доме № 6 по Обуховому переулку жила Кира Алексеевна. В соседнем доме в те же годы жил врач-психиатр Михаил Кутанин, возможное участие которого в судьбе Булгакова мы выше обсуждали. А напротив, в крохотной комнатушке полуразвалившегося двухэтажного дома в 1924 году ютился будущий создатель «закатного романа» и, сидя ночью над рукописью «Роковых яиц», заново переживал события 1916 года, когда чудесный случай свёл его с княгиней. Как раз в конце того года и чуть позже Булгаков ездил в Москву, пытаясь добиться освобождения от военной службы и тяжкой обязанности служить сельским врачом в уездном захолустье. Как же это было? Если учесть, что в том же Обуховом переулке на углу с Пречистенкой жили его дядья, врачи Николай и Михаил Покровские, и что именно у них он останавливался, приезжая иногда в Москву, то следует признать, что встреча с Кирой Алексеевной была вполне возможна. Тем более, что в то время осталась она практически совсем одна – малые дети не в счёт, муж на войне, свёкор помер, а со свекровью они никогда не ладили. Очевидно, что молодая женщина отчаянно нуждалась в поддержке, в нежном друге, с которым можно было бы поговорить о наболевшем, посетовать на трудности военного времени, да просто скоротать время – не вечно же заниматься хозяйством и детьми. И встреча с симпатичным молодым человеком, к тому же бойким на язык и способным хотя бы развлечь смешными рассказами милую женщину – это было очень кстати. А если учесть, что её муж, судя по всему, был не из тех, в кого можно до беспамятства влюбиться… Впрочем, о том, что между ними было, не берусь судить. Просто фактов пока слишком мало.

Но вот что странно – в дневнике сестры Михаила Афанасьевича есть запись о том, что в сентябре он вместе с женой приезжал по делам в Москву. А Варламов, перечисляя в своей книге основные даты жизни Булгакова, пишет ещё и это – «1916, декабрь – поездка в Москву». Опять декабрь. Ошибка или совпадение?

Шёл 1914 год. Князь Юрий Михайлович отправился добровольцем на войну. Судя по всему, в лейб-гвардии Конной артиллерии воевал неплохо, поскольку удостоился чина подпоручика. Не думаю, что его фамилия на это повлияла. Скорее, можно допустить, что даже пролил кровь на полях сражений, попал в госпиталь. Ведь именно летом 1916 года случился знаменитый Брусиловский прорыв, в котором особая роль принадлежала артиллерии – артподготовка длилась шесть часов! Однако какое наступление бывает без потерь? Только ранеными армия потеряла около четырёхсот тысяч солдат и офицеров. И кстати, там, в прифронтовом госпитале в районе Каменец-Подольского или Черновцов примерно в это время могла состояться случайная встреча доктора Булгакова с раненым на поле битвы князем. А тот, узнав, что врач собирается в Москву и жить будет на Пречистенке, передаёт с этой оказией письмо для своей жены. Вполне возможный вариант знакомства Булгакова с княгиней.

Тем временем Кира Алексеевна нянчила своих детей. Да кабы знать, что впереди война, потом революция и вновь война – так, может быть, и не рожала бы. Теперь же всё, что оставалось – это ждать весточки от мужа и молить Бога, чтобы невзгоды миновали и мужа, и детей. И вновь приходим к выводу, что своими переживаниями княгиня просто должна была с кем-то поделиться.

Но вот что остаётся непонятным – каким образом «прекрасные и важные воспоминания юности» Булгакова могли быть связаны с К.? Ведь до 1913 года, если верить свидетельствам его родных, он выезжал из Киева лишь в Саратов, где жила его будущая первая жена. Тогда следует предположить, что впервые Булгаков встретился с Кирой Алексеевной в Киеве, и было это до её замужества. Кто знает, не нашлось ли у будущей княгини повода или причины, чтобы съездить в Киев в 19081909 годах. Возможно, и в те годы были в моде экскурсии «по памятным местам». Только причём тут Киев? А дело в том, что на алебастровом заводе брата Елены Карловны использовалось сырьё, добываемые на Украине. Хозяин завода мог время от времени наведываться на Украину, чтобы договориться о поставках. Вполне возможно, что в одну из таких поездок взял он с собой одну из дочерей, рассчитывая подобрать ей надёжную пару среди обрусевших немцев, обосновавшихся в Киеве и связанных с производством стройматериалов – нет более надёжных гарантий в бизнесе, чем родственные связи! Не исключено, что вместе с ними поехала и Кира – хотя бы для того, чтобы посмотреть мать русских городов. Тогда-то и могла произойти её встреча с юным Михаилом. Что ж, очень может быть, что так. Оставим это предположение на тот случай, если не найдём более приемлемого варианта.

А впрочем, что далеко ходить? Ведь предки Михаила Афанасьевича жили в Карачевском уезде, то есть там, где располагалось имение Блохиных. Известно, что вопрос о своём происхождении был для Николая и Михаила Булгаковых далеко не праздным, если не сказать – исключительно болезненным. Особенно, если учесть, что на Орловщине в 1870 годах жил землевладелец, дворянин Михаил Михайлович Булгаков. Ну, как тут удержаться от догадок – а вдруг? На этот счёт ими проводились соответствующие изыскания. Логично предположить, что братья сочли необходимым посетить свою родину с тем, чтобы в этой проблеме разобраться. Судя по всему, толком им узнать ничего не удалось, однако позитивным моментом этого вояжа могла стать встреча Михаила с Кирой, там, в Карачевском уезде. Почему бы нет?

Честно скажу, я бы не возражал, чтобы такая встреча состоялась, но вот что вызывает некоторое сомнение. Варламов в своей книге, цитируя фразу из дневника Булгакова, пишет: «…прекрасные воспоминания моей юности и 16ый год и начало 17го». В изданных же в 2004 году дневниках Булгакова и Елены Сергеевны после слова «юности» вдруг обнаруживаю двоеточие. Но это же меняет смысл! Если так, то знакомство Михаила с Кирой Алексеевной однозначно связано с 1916 годом, и нечего фантазировать по поводу их возможной встречи в 19081909 годах. И всё же остаюсь в недоумении: либо Варламов не доглядел, либо двоеточие в «Дневнике Мастера и Маргариты» возникло по вине уж очень грамотного редактора, либо даже в возрасте двадцати пяти лет дипломированный врач Булгаков чувствовал себя не просто молодым, но юным! Ясно лишь, что разгадку в оригинале дневника Булгакова мы не найдём – сделанные ночью, часто второпях записи далеко не всегда соответствуют правилам стандартной пунктуации.

Есть в этом деле ещё один неясный момент, пожалуй, более существенный, нежели тот, что связан с местом первой встречи Булгакова с Кирой Алексеевной. Чуть выше речь об этом шла, но здесь объяснимся чуть подробнее. Благодаря откровениям Татьяны Лаппа-Кисельгоф и подвижничеству Леонида Паршина, самолично расшифровавшего тридцать часов разговоров с первой женой Михаила Афанасьевича, среди булгаковедов утвердилось мнение, будто увлечение морфием было вызвано у Булгакова лишь пребыванием в провинциальной глуши, где не было привычной жизни, где не с кем было пообщаться. «Очень, знаете, тоскливо было» – именно так выразилась Татьяна Лаппа. На мой взгляд, такое объяснение не выдерживает критики. Ну, вот представьте себе – идёт война, страна отдаёт все силы ради победы над германцем. Допустим, что Булгакову было на Россию наплевать и что заботило его лишь собственное благополучие. Пусть так. Но ведь в том сельском захолустье, где работал зауряд-врач Михаил Булгаков, была в то время тишь да гладь. А рядом – любящая, заботливая женщина. Что ещё требуется для счастья? Работы много? Так на то и война. Нет, никаких серьёзных причин, чтобы самолично «сесть на иглу», у него не было. Не было… если не считать разлуку с Кирой Алексеевной.

И всё же следует признать, что столь привлекательная версия, призванная дать объяснение загадочной записи в дневнике, может рухнуть, если не найдётся доказательств встречи Михаила с Кирой в 19081909 годах. Так, может быть, стоит возвратиться назад и вновь попробовать уверить и себя, и вас, будто таинственное К. расшифровывается как «Кутанин»? А в самом деле, не мог ли этот московский специалист по наркомании снабжать Булгакова кокаином? Вроде бы явная нелепость, но вот что странно: Татьяна Лаппа-Кисельгоф вскользь говорит о том, что в феврале 1917 года они поехали в отпуск через Москву – «с вокзала на вокзал». И будто бы даже не смогли навестить дядю, Николая Покровского. Ну, а про то, что в марте возвращались тоже через Москву, Лаппа-Кисельгоф не упоминает вовсе. Однако та загадочная запись в дневнике однозначно указывает на то, что был Булгаков в Москве в конце 1916 и в начале 1917 года, и заезжал не на минутку. Видимо, первой жене было что скрывать…

Итак, следует признать, что версия, связанная с психиатром, кое-что всё же объясняет. Но вот что читаем в рассказе «Морфий» у Булгакова:

«Власа отправили к Анне Кирилловне. Та ночью пришла ко мне и вынуждена была впрыснуть мне морфий».

Случайно ли в том рассказе возникло такое отчество спасительницы – Кирилловна? Всё-таки есть что-то общее с незабвенной Кирой! Возможно, «К.» имеет тройной смысл – Кира, Кутанин, кокаин? Если же ещё припомнить и её фамилию, да не забыть, что она была княгиней… Нет, поиски подобных совпадений ясности нам не прибавят.

А вот фрагмент из откровений Татьяны Лаппа-Кисельгоф (Т.К.), записанных Леонидом Паршиным (Л.П.), о том, как чувствовал себя Булгаков после дозы морфия:

Т.К. Очень такое спокойное. Спокойное состояние. Не то, чтобы сонное. Ничего подобного. Он даже пробовал писать в этом состоянии.

Л.П. Вы не читали?

Т.К. Нет, он мне не давал. Или скрывал, или думал, что я дура такая и в литературе ничего не понимаю. Знаю только, что женщина и змея какая-то там… Мы вот когда в отпуске были, в кино видели, там женщина что-то по канату ходила…

«Женщина и змея какая-то там…» Не Киру ли имел в виду Булгаков – ту, что была так далеко от него, так недоступна, так желанна? Ту, что стала главной причиной его пагубного пристрастия к морфию и, возможно, к кокаину. Поэтому и «змея»…

Ещё один фрагмент из рассказов первой жены:

Л.П. Ездили куда-нибудь из Вязьмы?

Т.К. …Только вот в Москву насчет демобилизации ездил… [из примечания Л. Паршина: в декабре] У него там бумажник украли.

Л.П. Много денег пропало?

Т.К. Четыреста рублей. Он зарплату получил. Приехал без копейки денег…

«Насчёт демобилизации ездил». Почему именно в декабре? А что, если пытался увидеться с Кирой Алексеевной и сделать ей подарок в день рождения – 20-го декабря? Даже не просто в день рождения, а к юбилею, круглой дате – в тот день княгине исполнилось тридцать лет! Вот потому-то и потратиться пришлось. И кстати, какая может быть «демобилизация» в декабре 1917 года, если прежней власти нет, а новая ещё никого мобилизовать так и не успела? Да, похоже, что Лаппа знала или догадывалась о существования К. Но какая женщина на её месте в этом бы призналась?

А дальше – хорошо известные всем строки из рассказа «Морфий»:

«Анна К. стала моей тайной женой. Иначе быть не могло никак. Мы заключены на необитаемый остров».

Да, да! Именно остров! Там, в наркотических грёзах были только он и она. На смену ненавистной яви приходила иллюзия сбывшейся мечты.

Однако обманывать себя бесконечно невозможно. Рано или поздно приходит понимание того, что прошлое уж не вернуть. И даже морфий не поможет. По счастью, Булгакову удалось избавиться от морфинизма, но воспоминания о К. продолжали терзать душу, следуя за ним неотступно, словно какой-то рок, словно наказание за совершённую ошибку. Ведь можно было сделать всё иначе, но…

И в завершение – ещё несколько строк из этого рассказа:

«Анна К. умерла в 1922 г. от сыпного тифа, на том же участке, где работала. Амнерис – первая жена Полякова – за границей. И не вернётся».

В сущности, сам Булгаков предлагает нам выстроить этот ряд – К., Анна К., Анна Кирилловна и Кира Алексеевна. Стоит обратить внимание на совпадение инициалов, если переставить «А» и «К». Да, видимо, ещё сохранялась слабая надежда – вдруг прочитает и поймёт.

Пожалуй, из приведённых выше строк следует сделать и такой вывод. К 1922 году воспоминания о Кире Алексеевне уже перестали тревожить Михаила Афанасьевича. Во всяком случае, он уже не так болезненно переживал разлуку. О том, что княгиня уехала в Европу, я уже писал. Вероятно, только в 1922 году Булгаков обнаружил, что её уж нет, что для него она, по сути, умерла. Неоспоримо лишь то, что Кира Алексеевна в Россию никогда не возвращалась.

Душевное состояние Булгакова в 19161917 годах и несколько позже, как мы убедились, объяснимо. Можно понять и его наивное желание стать певцом, появившееся в 1909 году – использовать вокальное мастерство как способ покорить сердце любимой женщины. А что же Кира Алексеевна? Что было с ней в 19081909 году? На этот вопрос ответить могли бы её письма – те, что писала она своей подруге, смею думать, в то время самой близкой из всех, княжне Анжелике Михайловне Гирей. Увы, о том, что было в письмах Киры Алексеевны, мы вряд ли когда-нибудь узнаем – в архиве княгини Александры Козловской в Пушкинском музее есть только письма, адресованные семье Козловских. Вот что написала княжна Анжелика Гирей в ответ на послание Киры Блохиной:

«Милая моя Кира! Твоё письмо меня очень и очень огорчило. Даже испугало. Таким унынием, отчаянием веет от него, что просто холодно на душе… Друг мой милый, не падай духом, возьми себя в руки и мужественно борись с горем, если таковое тебя гнетёт. Жизнь мало к кому обращалась хорошей и светлой стороной, и поверь мне, у каждого есть своё горе, важно только не опускать крыльев. Тяжелее всего жить без надежды в будущее, а у тебя есть вера в то, что горе минует, значит временные горести можно и должно перенести бодро. Малодушие и уныние есть грех, с которым нельзя не бороться, а в твои года, когда жизнь с её горестями только начинается, негоже складывать оружие, хотя бы ради того, что в этом падении воли и духа очень меняется душа и все радости жизни пройдут мимо тебя и лучшие твои годы будут прожиты бесполезно, т.к. ни душа, ни ум, ни сердце не могут развиваться в том подавленном состоянии, в котором ты находишься…»

Можно представить себе, каким отчаянием и болью было проникнуто письмо Киры, если, прочитав его, подруга испугалась. Но, как видим, даже она не знает, даже представить себе не может, в чём причина этого горя, этого страшного отчаяния. Если бы всё было связано только с тем, что происходило в семье, не было бы никакого смысла скрывать. Нет, видимо, тут было что-то личное, сокровенное, о чём Кира не решалась рассказать даже самой близкой своей подруге, которая понимала её, как никто другой:

«Они все не знают твоей души…»

Так пишет Анжелика. Но вот следует неожиданный вопрос:

«Почему ты надумала ехать в Москву? И будет ли тебе это приятно?»

А следом княжна приводит слова Алексея Сергеевича Блохина, обращённые к ней:

«Интересно было бы прочесть письма Киры к Вам, очевидно, она с Вами откровеннее и Вы ближе к правде».

А нам-то как было бы интересно! Прочесть для того только, чтобы понять. Увы, даже княжна не знает правды, и только делает вывод, что «отец твой не особенно верит в то, что ты в Петербург последуешь».

Не в Петербург… А может быть, и не в Москву?

Вполне возможно, что угнетённое состояние Киры связано и с тем, что ей пришлось ухаживать за рано постаревшими родителями. Особенно плоха была мать, судя по всему, страдавшая нервным расстройством. Об этом пишет брат Георгий:

«Поверь, хоть ты и сожалеешь о неисполнении твоих желаний, что ты тогда своими поступками внесла слишком большую тревогу в любящих тебя людей и то неподдельное огорчение нашего папы не имело бы границ, если бы ты ушла из семьи, т.к. я вижу и глубоко чувствую, что по временам папа выбивается из сил, дабы удовлетворить желания больной мамы… Понимая тебя всей душой, я всё же должен признать нужным, что для нас (!) известные компромиссы со своими желаниями необходимы для устоя той же семьи и спокойствия окружающих, которое иногда бывает нужнее собственного… Я собственным опытом знаю, что все те жизненные вопросы и весь ход самостоятельного существования, которого ты так хотела, по временам становится так противен и тяжёл, что и мужская сила не выдерживает…»

Брат лезет вон из кожи, пытаясь удержать Киру в семье, убедить в том, что нужно забыть о самой себе, ради блага семьи распроститься с надеждами на личное счастье. Каково было весьма привлекательной девушке в цветущем возрасте – ей шёл двадцать второй год – сознавать, что радости бытия не для неё, что вынуждена она запереть себя в четырёх стенах, ухаживая за родителями, а в это время жизнь в окружающем мире бьёт ключом.

Но что же это были за «поступки»? Куда или к кому Кира собиралась уходить? Известно лишь, что в начале 1909 года она на некоторое время всё же покинула отцовский дом. Причину узнаём из письма княжны:

«Твой отец был у нас и говорил мне, что ты поступила на курсы Боб.П., очень рада, думаю, что тебе это даст удовлетворение, да и с практической стороны это хорошо, даёт тебе права, которыми, Бог знает, может быть тебе и придётся когда-нибудь воспользоваться. Вчера у нас был Фёдоров [местный помещик] и говорил, что видел тебя, что ты побледнела и похудела, что это значит?»

Речь тут идёт о женских курсах новых языков, открытых М. М. Бобрищевой-Пушкиной в 1889 году в Санкт-Петербурге. Там же преподавалась и история западноевропейской литературы, а также «изящные рукоделия», в частности, выжигание по дереву и рисование по фарфору. Пожалуй, с этим увлечением Киры Алексеевны всё ясно. Наверняка, знание «новых языков» пригодилось Кире Алексеевне в эмиграции, в Париже. А вот история литературы… Возможно, она тоже пыталась писать.

Но вот отчего Кира «похудела и побледнела»? Не исключено, что сказалось переутомление от учёбы. Так ли это? Ответа в письмах мы не найдём, остаётся лишь высказывать догадки.

Итак, вполне логично допустить, что первая встреча Булгакова с Кирой Алексеевной состоялась в 1908 году. Однако продолжить знакомство было им не суждено. Сын священника и дочь камергера – да это даже обсуждать не стоит. Если же представить, что Кира Алексеевна рассказала о своей симпатии матери, достаточно просто догадаться о реакции – последовал нервный срыв. Увы, при тех обстоятельствах, когда общество жёстко делилось на сословия, Булгакову было не на что надеяться. Ну, пусть не родовит, но был бы хоть богат! Надо совсем не любить свою дочь, чтобы разрешить ей встречаться с каким-то студентишкой, будущим врачом. Примерно та же ситуация возникла позже, когда Булгаков ухаживал за Татьяной Лаппа. Но в этом случае он сумел добиться своего. Любовные неудачи не проходят даром.

Кира тяжело переживала вынужденный разрыв, однако, в конце концов, смирилась. Тяжкие душевные испытания выпали и на долю Михаила, но в отличие от своей любимой, отказаться от неё он уже не смог. Возможно, что после их последней встречи в 1917 году, Булгаков всю оставшуюся жизнь искал именно Киру Алексеевну. Лишённый возможности быть вместе с ней, искал её в других встреченных им женщинах. Поэтому и от Лаппа ушёл к аристократке Белозерской – а что, может быть, она и в самом деле из князей? Потом Нюренберг-Шиловская своими изысканными манерами напомнила ему Киру Алексеевну. Однако речь дальше пойдёт совсем не о перемене жён.

Надо признать, что характер той Маргариты, которую Мастер встретил в переулке неподалеку от Тверской, не имеет ничего общего с Еленой Сергеевной Нюренберг-Шиловской. Тоска, печаль, ощущение одиночества были совершенно не свойственны этой энергичной даме, пережившей всех своих мужей. Да и познакомилась она с Булгаковым в развесёлой компании, то ли на празднование Пасхи, то ли на маскараде в квартире командарма Уборевича, который жил в том же доме, что и семья Евгения Шиловского. Вот что дочь Уборевича, Владимира Иеронимовна, пишет в своих воспоминаниях о Елене Сергеевне, с которой была коротко знакома:

«Один эпизод я запомнила, так как он говорил о её незаурядном характере уже в детстве. Олю учили музыке. Когда подошло время учить музыке Елену, родители привели к ней в комнату учительницу. Елена Сергеевна выпрыгнула в окно, и тогда родители оставили её в покое».

Думается, что создавая образ Маргариты, той, что шла по улице с букетиком жёлтых цветов, Булгаков видел перед собой совсем другую женщину – ту, которую он встретил однажды на Пречистенке, в Обуховом переулке.

«Она несла в руках отвратительные, тревожные жёлтые цветы. Чёрт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на чёрном её весеннем пальто. Она несла жёлтые цветы! Нехороший цвет. Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась. Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. И меня поразила не столько её красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!»

Да, именно это ощущение возникает, когда глядишь на фотографию Киры Алексеевны, сделанную осенью 1914 года. Муж собирался уходить на войну, а она оставалась совсем одна в этом незнакомом городе, так и не ставшим для неё родным за прошедшие два года. Именно такой её Булгаков и увидел.

«Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, вообразите, в переулке ни души. Я мучился, потому что мне показалось, что с нею необходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдёт, и я никогда её более не увижу…

И, вообразите, внезапно заговорила она:

– Нравятся ли вам мои цветы?

Я отчетливо помню, как прозвучал её голос, низкий довольно-таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от жёлтой грязной стены. Я быстро перешел на её сторону и, подходя к ней, ответил:

– Нет.

Она поглядела на меня удивленно…

– Вы вообще не любите цветов?

В голосе её была, как мне показалось, враждебность. Я шёл с нею рядом, стараясь идти в ногу, и, к удивлению моему, совершенно не чувствовал себя стесненным.

– Нет, я люблю цветы, только не такие, – сказал я.

– А какие?

– Я розы люблю.

Тут я пожалел о том, что это сказал, потому что она виновато улыбнулась и бросила свои цветы в канаву. Растерявшись немного, я всё-таки поднял их и подал ей, но она, усмехнувшись, оттолкнула цветы, и я понёс их в руках.

Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у меня из рук цветы, не бросила их на мостовую, затем продела свою руку в черной перчатке с раструбом в мою, и мы пошли рядом…

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!

Так поражает молния, так поражает финский нож!

Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга, никогда не видя…

Так вот она говорила, что с жёлтыми цветами в руках она вышла в тот день, чтобы я наконец её нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь её пуста.

Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день уже, через час, когда мы оказались, не замечая города, у кремлевской стены на набережной.

Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет. На другой день мы сговорились встретиться там же, на Москве-реке, и встретились. Майское солнце светило нам. И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною женой».

Пожалуй, эти прекрасные строки не стоит разбирать, выискивая в них новые доказательства моей версии. Но удержаться очень трудно. Ну, скажем, вот такая фраза:

«Мы шли по кривому, скучному переулку».

А между тем, Обухов переулок имеет незначительный излом, впрочем, как и многие другие арбатские переулки. И ещё фрагмент описания их первой встречи:

«Эхо ударило в переулке и отразилось от желтой грязной стены».

Ничто так не подходит под это описание, как длинная жёлтая стена здания, в котором размещалась Пречистенская полицейская часть. Этот дом стоит там и поныне, по правую сторону при входе в Обухов переулок со стороны Пречистенки. При взгляде на него, и впрямь, возникает ощущение скуки и уныния.

Что ещё обращает на себя внимание в этом отрывке, так это встреча на Москве-реке. По Пречистенке до храма Христа Спасителя рукой подать, а там совсем рядом и Москва-река. А вот ещё одна немаловажная деталь:

«Идти мне было некуда, и проще всего, конечно, было бы броситься под трамвай на той улице, в которую выходил мой переулок».

Думаю, никто не решится опровергнуть утверждение, что трамвайная линия на Пречистенке в те времена была. Это ведь не то, что запутанная история с трамваем, который то ли ходил, то ли не ходил по Малой Бронной.

Ещё один фрагмент из «закатного романа»:

«Все пять комнат в верхнем этаже особняка, вся эта квартира, которой в Москве позавидовали бы десятки тысяч людей, в полном её распоряжении».

А всё-таки жаль, что Маргарита с мужем не жили в отдельном особняке. Особняк – это именно то, что отличает аристократию, богатых купцов, да тех заводчиков и видных членов госноменклатуры, которые понастроили себе особняков в начале прошлого, да и нынешнего века. В советское же время роскошные особняки редко предоставлялись даже семьям высших чинов. «Ответработников» по большей части расселяли в так называемые Дома Советов – в гостиницы «Националь», «Метрополь» и «Петергоф», в бывшие дома графа Шереметева и князя Куракина, в доходные дома на Знаменке, на Неглинной и на Пречистенском бульваре. Под это дело выделили и около двадцати зданий на территории Кремля.

Исключения были единичны – особняк предоставили Горькому, когда он возвратился в Москву, и Алексею Толстому. А вот работники Управления РККА, в том числе и прежний муж Елены Нюренберг-Булгаковой, Евгений Шиловский, обитали в выделенном для них доме в Большом Ржевском переулке. Так что проживание мужа Маргариты в отдельном особняке, да ещё и с готическими окнами – это бы явно противоречило действительности. Тому подтверждением служит и место обитания незабвенного Андрея Бабичева, «великого колбасника, кондитера и повара», героя повести Юрия Олеши – в его распоряжении была всего лишь отдельная квартира на третьем этаже. Однако особняк – это однозначно соответствует нашим представлениям о том, где и как должна жить знать, та самая аристократия, ставшая недостижимой для Булгакова.

Но чем Булгакову не приглянулся стиль «модерн», столь популярный в Москве начала прошлого века? Вот ведь и на Спиридоновке вполне можно было подыскать подходящее жилище – всё ближе к Патриаршим прудам. Тут, видимо, следует учесть, что готический стиль в архитектуре зародился на севере Франции, а вслед за тем распространился на соседнюю Германию. Как тут не вспомнить о немецких корнях Киры Алексеевны?

Итак, Маргарите с мужем принадлежала лишь квартира в многоквартирном доме. А толпы страждущих всё ищут некий «особняк». Да вот же он – дом № 6 по Обуховому переулку, чем вам не особняк? Роскошное четырёхэтажное здание, разве что готических окон с фонарями не хватает. Нужны непременно фонари – так они есть в соседнем доме. Для человека, ютившегося по углам, снимавшего комнату то в коммуналке, то во флигеле, доходный дом в Обуховом – это и вправду особняк.

Создаётся впечатление, что стоило нам допустить, будто К. это и есть Кира Алексеевна, как многие, ранее казавшиеся противоречивыми факты и фрагменты из «закатного романа» стали постепенно находить логическое объяснение. И даже то, что муж уехал на войну, и не на три дня, а на три года – это тоже нам известно:

«Муж уехал в командировку на целых три дня. В течение трёх суток она предоставлена самой себе, никто не помешает ей думать о чём угодно, мечтать о том, что ей нравится».

Мечты, несбыточные мечты о романтическом свидании… А, может, всё-таки сбылось?

Читаем дальше. И вот, наконец, находим те слова, которые вновь указывают на ту, которая была прообразом несравненной Маргариты:

«Бездетная тридцатилетняя Маргарита была женою очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения. Муж её был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену».

Итак, Маргарите было тридцать. А в 1929 году, когда Булгаков познакомился с Нюренберг-Шиловской, ей было тридцать шесть. Я думаю, вы согласитесь – существенная разница! Хотя, с другой стороны, это ни о чём не говорит – женщина и в сорок шесть может быть прекрасна. Но дело в том, что в декабре 1917 года, когда Булгаков предпринял неожиданный вояж в Москву, Кире Алексеевне исполнилось ровно тридцать лет, не больше и не меньше. А ведь именно тогда должно было состояться их последнее свидание.

Что ж, если уж начали столь удачно толковать фразы из романа, продолжим:

«Маргарита Николаевна не нуждалась в деньгах. Маргарита Николаевна могла купить всё, что ей понравится… Она была счастлива? Ни одной минуты! С тех пор, как девятнадцатилетней она вышла замуж и попала в особняк, она не знала счастья. Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонёчек, что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей себя тогда весною мимозами?»

Ну, ведьма, это понятно – потому что приворожила, завлекла. Но причём здесь чуть косящий глаз? Встречалось мнение, будто писатель хочет подчеркнуть, что для него важен не внешний облик героини, а жизнь её души. Странное дело, но на единственном известном мне портрете Кира Алексеевна сфотографирована почти что в профиль, скажем так – в три четверти. И ещё – позднее замужество, когда ей было уже двадцать пять, при столь редкой красоте и обаянии. Впрочем, это остаётся моим личным мнением. А вот единственное достоинство её избранника было только в том, что – князь. И ничего более заслуживающего упоминания. Так что, возможно, какой-то дефект зрения у будущей княгини всё-таки имелся… Да нет, вру! Конечно, не могло быть ничего такого.

Но почему косящая на один глаз Маргарита, выйдя замуж в девятнадцать, за последующий десяток лет даже не пробовала взять на воспитание ребёнка – это остаётся для меня загадкой. Возможно, и Булгаков этого не знал. Кстати, любопытно было бы узнать, а не косила ли на один глаз тётка Киры Алексеевны, так и оставшаяся незамужней Маргарита. Однако читаем дальше:

«…ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад».

Ну, конечно же, Кира должна была выбрать именно его, мастера!

«Да, да, да, такая же самая ошибка! – говорила Маргарита зимою, сидя у печки и глядя в огонь, – зачем я тогда ночью ушла от него? Зачем? Ведь это же безумие! Я вернулась на другой день, честно, как обещала, но было уже поздно».

Всё было именно так – разрыв между ними, окончательный разрыв, произошёл зимой 1917 года, 20 декабря или чуть позже. А дальше было лишь отчаяние. И тоска. И эту свою тоску Булгаков вкладывает в уста своей героини, Маргариты. Уж очень ему хотелось, чтобы Кира Алексеевна так подумала! И эта её «та же самая ошибка», то есть совершённая, по меньшей мере, во второй раз. А прежде она то ли отвергла его, то ли предложила, наконец, расстаться – и было это либо в конце 1916, либо в начале следующего года, когда Булгаков побывал в Москве.

«Я верую! – шептала Маргарита торжественно, – я верую! Что-то произойдет! Не может не произойти, потому что за что же, в самом деле, мне послана пожизненная мука? Сознаюсь в том, что я лгала и обманывала и жила тайной жизнью, скрытой от людей, но всё же нельзя за это наказывать так жестоко. Что-то случится непременно, потому что не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось вечно».

Нет, не случилось – не случилось для Булгакова. Ведь всё когда-нибудь заканчивается, как должен закончиться написанный роман. Но если в жизни не сбылось, там, на его страницах всё «случится непременно». И сбудется надежда, и мастер обретёт покой.

Увы, Булгаков ясно представлял себе, что потерял. Красивую, обаятельную женщину? Не только. О том, что Кира Алексеевна была человеком редкой доброты, лучше всего расскажут письма тех, кому она оказывала помощь. Вот пишет ей сестра Елена (это и другие письма хранятся в архиве княгини А.Г. Козловской в Пушкинском доме):

«Милая моя Кирочка! … Что ты нас опять так балуешь, ведь 150 рублей не пустячки и они тебе наверное были бы нужнее…»

А это пишет брат Георгий:

«Дорогая Киру! Не знаю, как тебя благодарить за твою доброту и заботливость обо мне…»

Разумеется, забота о родных, о самых близких людях – это так естественно! Тут вроде бы и нечего обсуждать. Надо полагать, другие на её месте точно также поступали. Но вот несколько неожиданное послание, обнаруженное мной, как и другие письма, в фондах Пушкинского дома. Привожу из него отдельные отрывки, поскольку многие строки очень трудно разобрать:

«Глубокоуважаемая княгиня! … К Николаю Алексеевичу приехала помощница, женщина врач … [Рассматривает фотокарточку] Вот сейчас передо мною Мина кушает за маленьким столом, угрюмая, держит задумчиво ложку. Виден кусок дома и аллея. И я уже там у вас. Мысленно заглядываю всюду. К княгине, в столовую, в Вашу спальню – мою любимую комнату! Может быть она теперь уже стала детской. Но я её вижу аккуратно прибранную, тускло освещённою лампадой, горящей в печурке перед образом. Так любила я там разговаривать с Вами и отдыхать одна. Вот вхожу на пальчиках в детскую. Темно, тикает будильник и мирно дышат Мина и Ириночка; подошла, посмотрела, перекрестила, не поцеловала: боюсь разбудить. Постояла, вздохнула и вышла. Спускаюсь в столовую, мимоходом заглянув в свою комнату… в столовой горит лампада. И почему-то она мне помнится так, как в тот вечер, когда приезжал князь Голицын. Вы с работой в руках, тихо разговариваете с ним, Елена Карловна шила оборочками панны [панталоны], я шила Минины рубашечки, а Георгий Алексеевич дивно играл Листа. Больше никого не было. Этого вечера я не забуду, так мне было хорошо тогда… Любящая вас и благодарная Поля».

Чувствуется, что это не чужой для Киры Алексеевны человек. Её дочь, Марину, Поля называет по-домашнему, так, как это принято в семье. И всё-то ей знакомо в этом доме – убранство комнат, даже мелкие детали… По описанию можно предположить, что это усадьба Блохиных в Шаблыкино. Смотрим на обратный адрес письма – Мацеста. Вот вам и разгадка. Судя по всему, Полина, нянчившая детей Киры Алексеевны, заболела, а добрая княгиня за свой счёт отправляет её в частную лечебницу, на Кавказ.

Кстати, а вот интересно, о чём Кира Алексеевна могла говорить с Голицыным – о том, как непросто сиятельному князю жить с простой крестьянкой? Попробуем найти ответ в воспоминаниях внука князя:

«Дедушка кн. Владимир Владимирович Голицын, младший сын Московского городского головы князя Владимира Михайловича Голицына, был женат на крестьянке из деревни Луги Апушкины Татьяне Семёновне Говоровой… Наше Ливенское имение составляло более 4000 десятин, а в конце XIX века было куплено у Лидии Владимировне Буколовой ещё небольшое имение, чуть более 200 десятин – это Луги Апушкины, которые почти сразу были переданы моему деду, где он и жил, куда привёл свою жену, где родились мой отец и тётушки Елена и Ольга. Дедушка до революции (до июля 1918 года) жил с семьёй в Лугах (летом) и занимался общественной работой – был вице-предводителем дворянства Ливенского уезда, работал в Земской управе, а с 1912 по 1918 год был её председателем».

Думается всё же, что потомок князя выдаёт желаемое за действительное – в наше время престижно не только подчеркнуть своё аристократическое происхождение, но и похвастать демократическими нравами в семье. Тем более, что даже отчество «крестьянина» Семёна Говорова никем из сторонников этой гипотезы не упоминается. Скорее всего, это лишь красивое семейное предание. Более вероятно, что тестем князя был купец Семён Иванович Говоров, проживавший в Ливнах. Знакомство их должно было неизбежно состояться, поскольку оба были избраны гласными уездного земства. Если же дочь у купца была красавицей, тогда тут нечего гадать. Вот и дворянин Сергей Алексеевич Блохин женился на купеческой дочери Елене Карловне. Что поделаешь, сердцу не прикажешь!

Итак, Полине пришлось поехать на Кавказ, а вот Юрия Михайловича судьба закинула на север. Только не подумайте, что он за Полярным кругом воевал, да и что там делать подпоручику Конной артиллерии. Сразу признаюсь, что высказанное ранее предположение, будто он пробыл на фронтах три года, судя по всему, не соответствует действительности. Хотя не исключён и отпуск по ранению. Но вот его письмо Кире Алексеевне, написанное летом 1916 года:

«Радость, мне должно быть окончательно везёт. Сегодня у Брюса натолкнулись на Ясинского, который согласился со мною ехать в Гельсингфорс. Понимаешь ли ты, как это важно. Он такой милый и добрый».

Здесь, во избежание двусмысленности, следует пояснить, что Андрей Николаевич Ясинский – это известный московский нотариус, контора которого располагалась на Театральной площади, в здании Императорского Нового театра. И согласился он ехать вовсе не по доброте души. Читаем дальше:

«Бог даст, всё пойдёт по-хорошему и наша взаимная любовь ещё больше утвердится».

Вот про любовь к Кире Алексеевне князь лучше бы уж не писал. По этой части Булгакову он и в подмётки не годится. Писал бы только о делах. Он и пишет:

«Надо было быть Кнааном [или Киваном? Фамилия некоего англичанина написана очень неразборчиво] и мной, чтобы с закрытыми глазами поехать в неведомые края… на автомобиле по невозможной дороге, оказавшейся вместо шоссе. Ехали мы не ложась спать полтора суток. Туда и срочно же обратно, останавливаясь по два раза часа на полтора-два для еды… Много раз приходилось вытаскивать из песков машину и носить воду, которая закипала в радиаторе».

Как-то сами собой всплывают из памяти герои Джека Лондона, бесстрашные покорители просторов Заполярья. Да так оно и есть! В то время, как русская армия отбивалась от германца где-то там, на юго-западе, князь совершает стремительный бросок на север с единственной целью – застолбить участок на золотоносной реке. Для этого и повёз с собой нотариуса. А выто что подумали?

Компанию князю составил его знакомый по дирекции Императорских театров камергер Александр Крупенский. В качестве полноправного партнёра Юрий Михайлович предложил участвовать в деле и своему шурину Владимиру, сыну покойного шталмейстера, но тот предпочёл не рисковать. Автомобиль и инженера-англичанина предоставило британское посольство – князь был коротко знаком с одним из дипломатов, Генри Брюсом.

«Содержание золота необыкновенное и мошенничества не может быть, т.к. мы с нашим англичанином сами брали в ковши песок и промывали. Это человек, работавший по золоту всегда и за свою 30летнюю работу не видевший такого громадного % золота нигде в мире. То, что пишу, не увлечение, а факт. Как хорошо, что решились на поездку!»

Вполне допускаю, что за год-полтора князю удалось намыть золота в реке, чтобы хватило для безбедной жизни на первых порах в грядущей эмиграции. Кстати, всякий может убедиться в существовании той речки. Пусть обратится ко мне, я укажу дорогу – возможно, и золота там ещё навалом. Тем более, что все известные месторождения в Финляндии находятся за Полярным кругом, а это – значительно южнее, там, где никто золота прежде не искал.

И всё же, именно «доступность» – князь доехал до реки на автомобиле – вызывает у меня сомнения. Так что, пожалуй, не спешите подавать заявки. Известно, что российские мошенники в деле «облапошивания» и в те далёкие времена давали немалую фору иностранцам. В частности, на «лохов» был рассчитан хорошо отработанный приём, известный как «стреляние» и заключавшийся в подбрасывании золотого песка на заведомо бедный золотом участок. Увы, мошенничество выяснялось только после начала разработки, когда уже невозможно было отыграть назад. Подобным образом оказался одурачен прусскоподданный Георг Рюхардт – было это за полтора десятка лет до описываемого случая, в Сибири. Впрочем, судя по всему, бюджет семьи не очень пострадал – супруга, Фанни Карловна владела недвижимостью в Москве, доходы даже позволяли Рюхардтам наведываться в Баден-Баден. Там-то эту «милую парочку» и встретил отец Киры Алексеевны, о чём не преминул отписать домой. Однако вряд ли Фанни Карловна поделилась с Блохиным грустным опытом своего золотоискательства. Выглядеть дурой в глазах почтенной публики – кому ж это понравится? Да уж, знал бы Юрий Михайлович о злоключениях семейства Рюхардт, поостерёгся бы гнать по бездорожью «в никуда».

Но если до октября 1917 князь золота всё-таки сумел намыть, тогда, и в самом деле, ему повезло. Даже несмотря на то, что остался без наград за ратную службу в артиллерии. А вот с нотариусом случилась неприятная история. До Франции он, в конце концов, добрался, но… Лет эдак тридцать тому назад на окраине Обнинска рыли котлован. И вот нежданно-негаданно наткнулись на богатый клад. Чего там только не было! А на одном из украшений выгравирована надпись – «А.Н. Ясинский. 14 октября 1895 г.».

А вот и ещё одна косвенная, надо сказать, очень зыбкая связь между Булгаковым и семьёй Козловских. В своих воспоминаниях о жизни в эмиграции, в Константинополе, Любовь Белозерская, будущая жена Булгакова, пишет:

«Мы должны были танцевать с ним «Голубой вальс», в то время необыкновенно популярный французский вальс. Постановку Фокина я вывезла из Петрограда. Фреди был миниатюрен, подозрительно покачивал бедрами и, боюсь, подрисовывал себе около рта женственную родинку. Я тоже была не на высоте. Лучшая танцевальная пара—Таня Хирчик, по сцене Хирье (тоже, как и я, из частной петроградской балетной школы). Её партнером был негр – Володя Крупенский. Когда-то русский дипломат вывез и усыновил негритянского мальчика».

Этот дипломат – то ли Василий Крупенский, то ли Анатолий, его брат – принадлежал к тому же роду бессарабских богачей, что и бывший «управляющий балетом» камергер Крупенский, близко знакомый с князем Юрием Михайловичем.

Но возвратимся к Кире Алексеевне и Булгакову. Полагаю, и вы тоже согласитесь – что-то между ними было. Была первая встреча. Возможно, было одно или несколько романтических свиданий. Однако всё остальное было им придумано. Именно поэтому сцены близости Мастера и Маргариты совсем не впечатляют. А может быть, Булгаков писать об этом просто не умел? Может быть, и способен был Булгаков описывать сцены любви, но откровенничать по этому поводу не счёл для себя возможным. Нас же откровения, только иного рода, преследуют с самого начала поисков загадочной К. И вот вам ещё одно.

Перед самой империалистической войной жил в Москве на Поварской улице некто присяжный поверенный Булгаков. «Да мало ли в Москве Булгаковых!» – скажете вы. Оно, конечно, так. Вот только жену его звали… Маргарита.

Не странно ли такое совпадение? Ещё более непонятно, как обыкновенному юристу удалось пробраться в высший свет, то есть оказаться в роскошно изданном списке князей и прочих графов, который я имел удовольствие прочитать. Речь идёт о «Великосветском Еженедельнике». Неужто демократия буйным цветом расцвела в России в эти годы? А заодно и недоступная нам свобода слова – если что хочешь о себе сказать, нужно лишь заявить о своём желании, и даже денег не возьмут.

Читаем:

«Милостивые государи! Редакция покорнейше просит Вас не отказать в любезности доставлять с 1 сентября каждого года сведения о переменах произошедших в Вашем служебном положении, а также о перемене Вашего адреса и проч.»

Особенно впечатляет здесь таинственное «проч.» Перечислениям достоинств сиятельных вельмож из упомянутого списка предшествует реклама гигиенических корсетов от мадам Пере. Но тут веление времени – даст Бог, переживём и это:

«Зная хорошо анатомию и следя постоянно за всякими новостями в медицинской литературе я вполне достигла успеха усовершенствовать покрой моих корсетов чтобы они были безвредны и гигиеничны».

Поверим на слово не шибко грамотной мадам и возблагодарим за попечительство о лошадях услужливого «мусью» Жозепа. В своей рекламе тот хвастается тем, что отпускает экипажи с лошадьми помесячно, даже подённо. И более того – берёт лошадей и на комиссию, и на прокорм. Похвальная забота о братьях наших меньших!

Ну, а там, где кони с экипажами, там обязательно должны быть седоки – всё, как положено: далее следует длиннющий список (полсотни строк или чуть больше) членов императорской семьи со всеми Их Величествами, Высочествами, Великими князьями – как принято говорить, со всеми чадами их и домочадцами. Это же сколько и каких средств требуется, чтобы обуть, одеть и прокормить эту ненасытную ораву! Но не волнуйтесь – для этого есть Министерство Императорского Двора, а в нём Главное Управление Императорских Уделов. А в том Управлении всяческих хозяйств с поместьями – не счесть!

И вот сдаётся мне, что в тех случаях, когда речь идёт о знати, демократия и равноправие оказываются совершенно ни при чём. И дело даже не в цене великосветского издания – два пятьдесят за штуку! Причина появившихся сомнений в том, что, не в пример Михаилу Афанасьевичу, этот мной обнаруженный Булгаков совсем некстати оказался дворянин. И не какой-нибудь там завалященький потомок обедневшего, всеми презираемого рода, а сын действительного статского советника. И квартировал он не в коммуналке на Большой Садовой, а в бывшей княжеской усадьбе на Поварской, где что ни дом – то нынешняя или бывшая, но знаменитость. Да и фамилия его жены писалась с обязательной приставкой «фон». Вот только так и не иначе!

А, может статься, и Михаилу Афанасьевичу попался на глаза тот список. Уж как он опечалился, должно быть, обнаружив в нём своего однофамильца. Скорее всего, счёл всё это за издевку. Кстати, в этом списке присутствует и фамилия мужа Киры Алексеевны.

Любовь Белозерская в своих воспоминаниях указывает ещё на один текст, содержащий фамилию Булгакова и ставший, по её мнению, толчком для написания романа о Сатане:

«Когда мы познакомились с Н.Н. Ляминым и его женой художницей Н.А. Ушаковой, она подарила М.А. книжку, к которой сделала обложку, фронтисписную иллюстрацию «Чёрную карету» – и концовку. Это «Венедиктов, или достопамятные события жизни моей. Романтическая повесть, написанная ботаником X, иллюстрированная фитопатологом Y. Москва, V год Республики»… Автор, нигде не открывшийся, – профессор Александр Васильевич Чаянов. Н. Ушакова, иллюстрируя книгу, была поражена, что герой, от имени которого ведётся рассказ, носит фамилию Булгаков. Не меньше был поражён этим совпадением и Михаил Афанасьевич».

Думаю, что Булгаков был поражён не столько присутствием своей фамилии в тексте, посвящённом «проделкам» Сатаны в Москве, но гораздо более тем обстоятельством, что фамилия героини повести Чаянова была обозначена буквой К., а книжку ему подарили через несколько дней после того, как появилась декабрьская запись в дневнике о Кире Алексеевне.

И снова на дворе декабрь, снова дневник и автор дневника, фамилия которого начиналась с буквы «б» – на сей раз это доктор Борменталь из повести «Собачье сердце». Ещё одна ипостась Булгакова вдобавок к Берлиозу, Бегемоту и Бездомному?

Вот что написано в дневнике:

«22 декабря 1924 г. Понедельник. История болезни… 23 декабря. В 8,30 часов вечера произведена первая в Европе операция по проф. Преображенскому: под хлороформенным наркозом удалены яичники Шарика и вместо них пересажены мужские яичники с придатками и семенными канатиками, взятыми от скончавшегося за 4 часа, 4 минуты до операции мужчины 28 лет и сохранявшимися в стерилизованной физиологической жидкости по проф. Преображенскому».

Не знаю, как у вас, но у меня сложилось впечатление, что насилие над бездомным псом в сознании Булгакова отождествляется с насилием над его личностью, совершённым в двадцатых числах декабря 1917 года, с насилием над его любовью, отвергнутой так жестоко, так безжалостно.

А вот отрывок из «Театрального романа»:

«Просматривая отдел "Театральные новости", я нет-нет да и натыкался на известия о моих знакомых. Так, пятнадцатого декабря прочитал: «Известный писатель Измаил Александрович Бондаревский заканчивает пьесу „Монмартрские ножи“, из жизни эмиграции. Пьеса, по слухам, будет предоставлена автором Старому Театру»… Двадцать второго было напечатано: "Драматург Клинкер в беседе с нашим сотрудником поделился сообщением о пьесе, которую он намерен предоставить Независимому Театру. Альберт Альбертович сообщил, что пьеса его представляет собою широко развернутое полотно гражданской войны под Касимовым. Пьеса называется условно "Приступ""».

Ну, конечно, приступ! Приступ боли и страшного отчаяния. Заранее слышу упрёки в том, что делаю глубокомысленные выводы «из ничего». Однако заметьте – здесь всё то же 22 декабря. Возможно, Булгаков сам не сознавал, что пишет – и эта дата в обстоятельствах, прямо или косвенно связанных с болезнью, возникала из-под его пера помимо воли.

И снова тот же день, на этот раз в «Белой гвардии»:

«Турбин стал умирать днём двадцать второго декабря. День этот был мутноват, бел и насквозь пронизан отблеском грядущего через два дня рождества».

Что тут ещё добавить? Итак, судя по всему, окончательный разрыв с Кирой Алексеевной случился накануне 22 декабря. Разрыв для Булгакова почти трагический, поскольку мог он привести и к смертельному исходу, если бы не удалось избавиться от пристрастия к наркотику. Но, как известно, Алексей Турбин, вопреки прогнозам докторов, выжил в 1918 году. В том же году выжил и Булгаков.

Коль скоро речь зашла о числах, тут самое время припомнить фразу из воспоминаний Владимира Лёвшина, соседа Михаила Булгакова по квартире в доме, по общему признанию, послужившим прототипом для знаменитого 302бис из «закатного романа». Если не сделать этого сейчас, боюсь, что будет поздно. Что ж, читаем:

«Ну, а нет ли где-нибудь двойников у номера 302бис? Полистаем Булгакова… Так и есть! В бюрократической фантасмагории "Дьяволиада" под номером 302 значится некая совершенно неуловимая комната, где помещается Бюро претензий. В "Театральном романе" число 302 превращается в номер страницы, на которой издатель Рудольфи предлагает Максудову вычеркнуть слово "дьявол"… Вот оно что! Стало быть, это число обладает в глазах автора совершенно определённой «дьявольской» образностью, и не случайно он пометил им дом, где поселил Воланда».

Итак, поклонник Булгакова и обитатель дома на Большой Садовой нашёл в номере 302 некую «дьявольскую образность». Многие исследователи пытались разгадать тайну этих цифр, но безуспешно. Что ж, ещё одна загадка? Оказывается, нет, не ещё одна – всё та же. А дело в том, что загадочные цифры напрямую связаны с темой нашего повествования – загадкой К.

И всё же для порядка попытаемся отыскать дом с этим номером на многочисленных Садовых в дореволюционной Москве – в советское время сквозная нумерация Садового кольца была отменена. Увы, ни на Большой Садовой, ни на одной из прочих, вплоть до Садовой Черногрязной дом с таким номером я не нашёл. Осталось только воздеть руки к небу и возопить: «Да куда ж он подевался?!» К счастью, дом вскоре обнаружился. Однако не на Садовой, а на той части Садового кольца, которая называется Большой Сухаревской площадью, и расположился он как раз напротив Института Склифосовского, бывшего Странноприимного дома графа Шереметева.

Чем же Булгакову могло приглянуться это место? Сам дом, явно не имевший никакого отношения к роману, в царские времена принадлежал братьям Минаевым, торговавшим сюртуками. Может быть, Булгакова, врача по образованию, чем-то привлекла больница? Однако Мастер и Иван Бездомный лечились в другом месте, а Маргарита вроде бы к врачам не обращалась. Так что вполне логичен следующий вывод – найденный дом ничего не объясняет. Что же тогда нам остаётся? Где искать смысл этого «дьявольского» сочетания трёх цифр?

Разгадка оказалась удивительно проста, стоило посмотреть на номер телефона квартиры Киры Алексеевны в Обуховом переулке: 3207. Три цифры в память о несчастной любви. Всё, что ему осталось…

А вот интересно – что там, за дверью комнаты № 302 из «Дьяволиады»? Читаем надпись на двери – «Отдел претензий». На что же Булгаков мог или хотел претендовать?

«Коротков вошёл и очутился перед семью женщинами за машинками. Поколебавшись немного, он подошёл к крайней – смуглой и матовой, поклонился и хотел что-то сказать, но брюнетка вдруг перебила его. Взоры всех женщин устремились на Короткова.

– Выйдем в коридор, – резко сказала матовая и судорожно поправила прическу.

"Боже мой, опять, опять что-то…" – тоскливо мелькнуло в голове Короткова. Тяжело вздохнув, он повиновался. Шесть оставшихся взволнованно зашушукали вслед.

Брюнетка вывела Короткова и в полутьме пустого коридора сказала:

– Вы ужасны… Из-за вас я не спала всю ночь и решилась. Будь по-вашему. Я отдамся вам.

Коротков посмотрел на смуглое с огромными глазами лицо, от которого пахло ландышем, издал какой-то гортанный звук и ничего не сказал. Брюнетка закинула голову, страдальчески оскалила зубы, схватила руки Короткова, притянула его к себе и зашептала:

– Что ж ты молчишь, соблазнитель? Ты покорил меня своею храбростью, мой змий. Целуй же меня, целуй скорее…»

Понятно, что и здесь Булгаков выдаёт желаемое за действительное. «Ты покорил меня, мой змий»! Припомните, что в «Морфии» он называл её змеёю. Брюнетка, смуглое лицо с огромными глазами, от которого пахнет ландышем… Смею утверждать, что это описание Киры Алексеевны. Вот что смущает – это страдальческий оскал зубов. Ведьма! Ведьма, перевоплотившаяся в Маргариту…

Тут возникает и ещё один вопрос: а при чём тут ландыш? Пожалуй, было бы наивным выяснять причину появления столь незначительной детали. И всё же позволю себе чуть-чуть пофантазировать. Возможно, впервые они встретились весной, в мае, когда расцветает ландыш. Однако, не стоит забывать и о духах – в 1910 году в России появились магазины известного парфюмера Франсуа Коти, и в тот же год им разработан новый аромат духов. Духи получили название «Muguet», что в переводе с французского означает «ландыш».

В причинах появления матовой брюнетки в «Дьяволиаде» вроде бы разобрались. Но может возникнуть вот какой вопрос: почему Булгаков не дал дому или комнате более понятный номер 320? Отвечаю: понятный для кого? Если инициалы Булгаков переставил, К.А. превратив в А.К., – вспомним Анну Кирилловну – значит, не хотел делать слишком явного намёка. А между тем, есть в рассказе «Звёздная сыпь» и «Авдотья Карповна, 30 лет», в «Багровом острове» некий персонаж по имени Кири, и ещё неизвестный нам Кирюшка из «Мастера и Маргариты», на которого ссылалась дама в ванной, пытаясь остановить настырного Бездомного… Но не будем увлекаться. Итак, если бы Булгаков захотел, наверняка бы дал дому на Большой Садовой номер 320/7. Однако страшно подумать, что могло случиться, если бы князь Юрий Михайлович прочитал роман и на страницах его обнаружил номер собственного телефона в дореволюционной Москве. Нет, этого Булгаков допустить не мог. Несмотря на некие странности в характере и особенности психологии, в своих отношениях с чужими жёнами Булгаков был джентльмен.

Но вот ещё одно откровение. Снова, уже в который раз сочетание тех же самых цифр, на этот раз в телефонном номере Булгакова в то время, когда он жил на Пироговке – 20327. Неужели случайное совпадение? Опять скрещение судеб, но только не во времени и месте, а в телефонном номере? Нет, этого не может быть. Даже я не могу в это поверить – наверняка, здесь не мистическая, а вполне реальная основа. Скорее всего, на волне своей популярности после постановки «Турбиных» Булгаков добился, чтобы ему дали телефон именно с таким номером, во всяком случае, содержащим требуемые цифры. Но вот зачем? Что это – вера в магию цифр или столь необычным образом выраженная тоска по прошлому? Зачем терзать воспоминаниями душу? Ведь ничего уже не будет.

Смотрю на эти цифры, даже повторяю их вслух, пытаясь разобраться: «Тройка, семёрка…» Где я это слышал? Господи, ну, конечно же – «Пиковая дама». Тройка, семёрка… дама! То, что Булгаков был игрок, верящий в магию символов и цифр, не вызывает у меня сомнений. Но князь Козловский? Впервые эти цифры – 0, 2, 3, 7 – появились в телефонном номере, когда квартировал он на Никитском бульваре, а переехав в Обухов переулок, оставил номер за собой. Неужто князь был карточный игрок? Или поклонник Чайковского и Пушкина, заядлый театрал? Не стоит забывать, что князь служил в дирекции Императорских театров.

Тройка, семёрка… и княгиня. Можно ли утверждать, что сочетание цифр принесло Юрию Михайловичу удачу? Видимо, так… если бы только не Октябрь. Но тут уж никакие цифры не помогут. А вот Булгакову выпала другая стезя – писать, писать без особой надежды на успех и изводить себя тоской по столь желанной, недоступной Кире.

Что ж, благодаря княгине Кире Алексеевне удалось разъяснить ещё один загадочный штрих, «дьявольскую образность» в творчестве писателя. И кстати, вот ещё что – в «Белой гвардии» один из персонажей, генерал, чем-то напоминает дядю Киры Алексеевны, генерала Николая Сергеевича Блохина. Ну, может быть и не напоминает, но имеет ту же знакомую нам теперь фамилию, и то же звание. Случайность?

Думаю, что дело не в случайности. Просто так тесен мир – по крайней мере, мир Булгакова. В книге «Дом Маргариты» была доказана связь бала Сатаны из «закатного» романа с личностью и трагической судьбой Михаила Тухачевского. Так вот оказывается, что брат его прадеда служил в Кавалергардском полку вместе с тогдашним владельцем имения Шаблыкино, уже знакомым нам Киреевским, а позже, выйдя в отставку, поселился в деревеньке соседнего с Карачевским уезда, купив её у бывшего однополчанина. Ещё более интересно, что бабушка будущего маршала была дочерью помещика Карачевского уезда, так что не исключено её знакомство с дедом Киры Алексеевны, Сергеем Владимировичем Блохиным. Конечно, Михаил Булгаков, корни которого так же на Орловщине, вряд ли догадывался о карачевских корнях своего тёзки. Однако, если в жизни так всё переплелось – имеется в виду не только время, но и место, – стоит ли удивляться, что то же происходит и в романе. И Маргарита, образ которой навеян знакомством с Кирой Алексеевной, и Майгель-Тухачевский, да и сам Булгаков, отдавший по частице своего «я» и Мастеру, и Берлиозу – все оказались на страницах одного романа, словно бы так было предназначено судьбой.

Итак, многое в судьбе писателя прояснилось, но остаются без ответа два вопроса: как вылечился Булгаков от морфинизма и почему вдруг занялся литературным творчеством? Вот мнение писателя Николая Никонова, о нём упоминает в своей книге Алексей Варламов:

«То, что произошло с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым, было именно посвящением в литературу, совершившимся по всем правилам мистерий и инициаций… Совершилась трагическая мистерия рождения нового русского Фауста, жреца литературы, в горниле оккультного наркотического опыта. Морфий убил Булгакова-врача и родил Булгакова-писателя».

Напротив, сам Алексей Варламов пытается объяснить тягу Булгакова к творчеству в значительной мере политическими мотивами:

«Скорее знаковый смысл соединения морфиниста и писателя заключается, с одной стороны, в той душевной и телесной лихорадке, в той чудовищной встряске, которую пережил Булгаков в 1917 году, а с другой – в том кошмаре, что был пережит его огромной страной».

Позволю себе ни с тем, ни с другим не согласиться – нет в этом деле ни мистики, ни оккультизма, и политической подоплёки тоже нет. «Кошмар 1917 года» и «наркотический опыт» здесь явно ни при чём. И нечего писателю приписывать достоинства, которых в то далёкое время не могло быть у него – в политике Булгаков разбирался слабо. Всему причиной были лишь тоска и боль. Всему виной была разлука с Кирой Алексеевной. Но как же вылечился?

В одном из интервью Татьяна Лаппа спасителем Булгакова называет доктора Воскресенского, который будто бы рекомендовал подменить морфий в ампулах дистиллированной водой. Впрочем, позже в разговоре с Леонидом Паршиным этот случай она уже не упоминает, так что биографам остаётся лишь гадать, в чём истинная причина избавления от страшного недуга. Варламов имеет на сей счёт собственное мнение:

«Глубокое убеждение автора этой книги заключается в том, что дело было не только в медицине и даже не только в огромной воле Булгакова и великом терпении и самоотверженности его первой жены. Жизнь этого человека, как никакая другая жизнь русского писателя XX века, была подчинена судьбе и не допускала уклонений: ему надлежало в свой черед стать зависимым от морфия и в свой черед от этой зависимости исцелиться…»

Да нет же! Всё гораздо проще, и судьба тут совершенно ни при чём. Морфий, увы, не избавил Булгакова от страданий. Избавлением для него стало творчество – всю свою боль, душевные страдания писатель переносит на своих героев, при этом сам постепенно избавляется от мук. Истинное искусство рождается только так, а всё остальное – принадлежность ремесла, а то и вовсе от лукавого.

Однако согласитесь, что всё это довольно странно – в истории о романтической любви нам довелось встретиться со многими интересными людьми. Князья, камергеры, философы, писатели, офицеры лейб-гвардии Его Величества… И ни одного настоящего поэта! Право же, это заставляет усомниться в реальности описанных событий. Так не бывает. Не может быть рассказа о любви, если нет даже намёка на поэзию.

И вот, чтобы убедиться в этом, снова вспомним о княжне Гирей, подруге и наставнице Киры Алексеевны. В годы, которые предшествовали первой мировой войне, Анжелика Михайловна выходит замуж за Андрея Дмитриевича Карпова, сына действительного статского советника, орловского помещика. В то время муж служил адъютантом командира 36й пехотной дивизии, начальником штаба которой был полковник Дмитрий Александрович Лопухин, тоже из орловских помещиков. Жена его, Елизавета Михайловна Лопухина, приходилась Анжелике Михайловне родной сестрой. Собственно, и жили они в одном доме – в доме Лопухиных на Тургеневской улице в городе Орле. Подтверждение этому родству находим и в письме княжны Анжелики Гирей, адресованном Кире Алексеевне:

«Милая Кира. Митя тебе написал громадное письмо и адресовал его в Шаблыкино, я думала, что они с Лили списались на счёт адреса, но вышло очень досадно. Мне кажется, что Митя в своём письме скорее тебя отговаривает и мне его жаль…»

Нетрудно догадаться, что Митя – это Дмитрий Александрович Лопухин, а Лили – это его жена, Елизавета Михайловна. Сёстры, по моде тех лет, активно занимались благотворительностью – Елизавета была попечительницей местного Общества Красного Креста, в то время как Анжелика заведовала приютом «Ясли» в Орловском Доме Трудолюбия.

В 1911 году Лопухин был назначен командиром 9го Уланского Бугского полка и семья со всеми чадами и домочадцами покинула Орловскую губернию, перебравшись в Белую Церковь, что под Киевом. С февраля 1914 года он – командир Конно-гренадерского лейб-гвардии полка в звании генерал-майора. А уже в самом начале войны семью Лопухиных постигло горе – сначала погиб их сын, а затем тяжело ранен был и сам глава семейства. Дмитрий Александрович всего на несколько месяцев пережил своего наследника.

О судьбе сестёр Гирей в годы гражданской войны у меня нет сведений. Известно лишь, что Анжелика Михайловна в 1920 году эвакуировалась из Крыма в Константинополь, где и скончалась через восемь лет. Елизавета Михайловна имела возможность уехать за границу вместе с семьёй Алексея Александровича Лопухина. Однако этому помешал «Ипполит Васильевич Стеценко, кавалерийский офицер, с молодых лет рыцарски влюбленный в жену своего полкового командира» – так пишет в своих воспоминаниях Евгений Борисович Пастернак, попутно называя погибшего мужа Елизаветы Михайловны «светлейшим князем».

Действительно, штаб-ротмистр Стеценко служил под командованием полковника Лопухина в 9м Уланском Бугском полку до начала 1914 года. Однако не был Лопухин светлейшим князем, да и Стеценко в пору знакомства с Елизаветой Михайловной был уже не молод. Но это сущие пустяки. А важно то, что случилось позже, осенью 1929 года:

«В один из ближайших дней после приезда из Крыма втроём с сыном родители отправились в большой доходный дом № 10 по Мёртвому переулку, где в угловой комнате, которой оканчивался длиннейший коридор огромной, забитой людьми и вещами коммунальной квартиры, жила Елизавета Михайловна Стеценко. Она давала детям уроки французского языка».

Да, это была та самая бывшая княжна, сестра подруги Киры Алексеевны. А вот что Евгений Пастернак пишет в своей книге со слов Лопухиной-Стеценко о её жизни в годы первой мировой войны:

«Сама Елизавета Михайловна учредила, оборудовала, всю войну содержала большой полевой госпиталь и безотлучно работала в нём старшей операционной сестрой милосердия. Деньги на это она по поручению мужа выручила, продав их Орловское имение, которое в своё время за образцовое ведение сельского хозяйства было удостоено большой бронзовой медали Всемирной выставки в Париже».

Начав с уроков французского языка, Елизавета Михайловна стала бонной юного Жени Пастернака. Борис Леонидович был чрезвычайно благодарен ей за воспитание наследника – в пору трудного расставания с первой женой такая забота была очень кстати. Особенно, если учесть настойчивые жалобы отвергнутой Евгении: «Я не могу одна растить Женю». В 1934 году он подарил Елизавете Михайловне сборник стихов «Второе рождение» с такой надписью:

«Дорогой Елизавете Михайловне от крепко любящего её Б. П. … Когда я напишу что-нибудь стоящее, настоящую человеческую книгу (и – не стишки какие-нибудь!), я попрошу у Вас позволенья посвятить её Вам… Моего долга Вам не измерить, Вы это сами знаете, но не в этом дело, это бы меня не мучило. Грустнее то, что никакими словами мне не дать Вам понятья о моей признательности…»

Вероятно, ко времени написания «Доктора Живаго», Елизаветы Михайловны уже не было в живых – так или иначе, но обошлось без обещанного поэтом посвящения. А всё-таки жаль, что Борис Пастернак не написал в память о Елизавете Михайловне стихи. Не сомневаюсь, будь он знаком с княгиней Кирой Алексеевной, наверняка посвятил бы ей букет сонетов или же поэму. Но это всё из области предположений и догадок, поскольку в 30е годы княгиня была уже не молода, а у Бориса Леонидовича было другое увлечение – Зинаида Николаевна, в недавнем прошлом супруга пианиста Генриха Нейгауза. Реальность же заставляет нас делать выводы, весьма далёкие и от поэзии, и от поэтов.

Воистину странен этот мир, и нет числа происходящим в нём нежданным превращениям, когда княжна становится кем-то вроде гувернантки, а умные, образованные люди умирают на чужбине, не разобравшись толком, почему всё так случилось с их страной.

Однако вернёмся к судьбе князя Юрия Михайловича? Судя по всему, князь был ярый монархист, поэтому советской власти не признал. Однако надо полагать, уже тогда назревал его конфликт со сторонниками войны с большевиками. Возможно, князь не видел достойного претендента на роль лидера Белого движения, либо же ясно понимал всю безнадёжность борьбы с собственным народом. Во всяком случае, вместо того, чтобы «спасать Россию», князь принял решение эмигрировать в Европу. Причина могла быть и гораздо проще – негоже было бросать на произвол судьбы жену и двух малых дочерей. Не исключено, что повлияли и последствия ранения, полученного на войне. Так или иначе, но в 1918 году семья уехала во Францию. Старый князь к тому времени уже скончался, а его супруга, Александра Михайловна, осталась жить в имении, где смогла сохранить от разорения семейный архив. Позже княгиня переехала в Москву, по мере сил пыталась некоторое время заниматься благотворительностью, но вскоре умерла всеми покинутая, в нищете.

Сведения о жизни семьи Киры Алексеевны в Европе весьма скудны. Когда их дочерям исполнилось по шестнадцать лет, началась обычная для такого случая канитель с оформлением дворянства. Дело, однако, осложнялось тем, что для признания некоего лица в потомственном дворянском достоинстве Российской Империи обычно полагалось обратиться в губернское дворянское собрание, которое, на основании представленных в него документов выносило определение о внесении лица в одну из шести частей Родословной книги. Далее это определение с копиями доказательств направлялось для рассмотрения в департамент герольдии Правительствующего Сената. Итогом рассмотрения в Сенате, при положительном исходе, являлся именной указ, согласно которому полагалось внести имя новоиспечённого дворянина в родословную книгу и выдать соответствующее свидетельство.

Увы, ни Правительствующего Сената, ни дворянского собрания к этому времени не существовало. С учётом форс-мажорных обстоятельств решение принимал Совет Союза Русских Дворян, образованный в 1925 году в Париже. Вот какое свидетельство он выдал младшей из дочерей:

«Внести в пятую часть Родословной книги Союза Русских Дворян княжну Ирину Юрьевну Козловскую, рожденную двадцать пятого сентября тысяча девятьсот четырнадцатого года, дочь князя Юрия Михайловича Козловского и супруги его, рожденной Киры Алексеевны Блохиной».

Далее следовала весьма существенная оговорка:

«В чём выдано настоящее свидетельство, действительное до утверждения оного законною в России властью».

Судя по всему, надежда сохранялась. Но можно только посочувствовать семье князей Козловских – в случае триумфального возвращения на родину опять предстояла всё та же канитель с собиранием справок, представлением нотариально заверенной копии родословной и объяснения, по какой причине не была вовремя соблюдена узаконенная процедура. Впрочем, причина была проста и не требовала разъяснений.

Старшая дочь, Марина, вышла замуж за сына генерал-лейтенанта царской армии Сергея Хлебникова – во время второй мировой войны он был офицером французской разведки. Мужем младшей стал Георгий Базаров, тоже сын царского вельможи. Жили Базаровы, видимо, не плохо – судя по тому, что местом их проживания была вилла «Парадиз» на южном берегу Франции, в Антибе. Но вот как интересно складывается судьба – ведь породнились два семейства, представители которых так или иначе были связаны с разведкой. Знамение времени или редкая случайность?

А дело в том, что дядя Георгия Базарова перед войной 1914 года служил агентом русского военного ведомства в Берлине, по-нынешнему, в должности военного атташе. Полковник Павел Базаров, видимо, обладал незаурядным даром профессионального разведчика. Именно ему удалось подкупить чиновников в картографическом отделе военного министерства, так что накануне войны российский Генеральный штаб получил возможность ознакомиться с военными планами Германии. Однако Базарову не повезло – он был изобличён с помощью немецкого агента, которых немало было в Петербурге. В итоге разразился международный скандал и русский атташе вынужден был уехать из Германии.

Князь Юрий Михайлович вскоре после переезда в Париж тоже нарвался на скандал. Не знаю, что стало побудительной причиной, но суть дела была в том, что князь обвинил одного из сиятельных представителей эмиграции, Феликса Юсупова, в неблаговиднейшем поступке – написании статьи с клеветой на убиенных царственных особ. Сиятельный бедняга что только не предпринимал, чтобы обелить себя. И, проследив цепочку появления грязного пасквиля, который приписывали ему – одна газетка перепечатывала из другой, другая из третьей и так далее – в итоге он нашёл виновника. Им оказался репортёр, тоже родом из России, которому таки пришлось во всём сознаться. Виновника не били канделябрами, но… Но муж Киры Алексеевны всё никак не мог угомониться и продолжал, что называется, звонить во все колокола. До окончания следующей мировой войны он так и не дожил – конфликты с представителями аристократической элиты не доводят до добра и долголетию нисколько не способствуют.

А вот сама княгиня Кира Алексеевна тихо-мирно дожила до издания «закатного» романа и, несомненно, узнала себя в той молодой женщине, что шла с букетиком мимоз по скучному и кривому Обуховому переулку. Но, дочитав роман до самого конца, была огорчена несказанно тем, что предстала в последних его главах в образе мстительной и вульгарной ведьмы. Видимо, потому и отдала Богу свою душу. Светлая ей память!

Приложение. Документы и фотографии

Усадьба Киреевских в Шаблыкино

Карточка-извещение (из архива кн. А.Г. Козловской в Пушкинском доме)

Карточка-извещение (из архива кн. А.Г. Козловской в Пушкинском доме)

Первая страница письма княжны Анжелики Михайловны Гирей, отправленного Кире Алексеевне Блохиной 28 февраля 1909 г. (из архива кн. А.Г. Козловской в Пушкинском доме)

Усадьба Ивановское-Козловское в Клинском уезде

Нью-Йорк. Вторая авеню. Здесь жила Кира Алексеевна Козловская с 1948 по 1971 г.

Content

Владимир Колганов
Булгаков и княгиня

Покаянные сны

Предисловие

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

Загадочная К.

Приложение. Документы и фотографии