Яна Демидович

Буря слов 2

Нюкта рисует шутя

…Он был уже на крючке.

Спокойный, уверенный, клиент бодрой походкой пошёл с рынка, прижимая к себе куль с мидиями. Однако минуту назад о спокойствии не могло быть и речи. Прячась за палаткой, Мурена чётко увидела, как дёрнулась его рука, стоило торговцу предложить ему местный деликатес – угрей. Запомнила, как он побледнел и чуть не отпрыгнул.

«Глаз – алмаз», – усмехнулась тогда Мурена, делая мысленную пометку. Великая Гидра, до чего же всё оказалось просто! Впрочем – посерьёзнела Мурена – дело ещё не сделано. Только предстоит.

Когда с приготовлениями было покончено, пришло время лезть в особняк. Мурена бывала поблизости не единожды. Успела изучить цепким взглядом ограду, успела переговорить с мастером, что когда-то оформлял Эйриков сад: с простеньким фонтаном и кустами, похожими на актинии.

Эйрик Мутный не гнался за роскошью: тут тебе ни статуй с его бородатой рожей, ни грудастых позолоченных русалок, ни прочего шика-блеска, без которых не могли жить иные богатеи их Гидра-полиса.

Да только была у него, по слухам, редкая вещица, по наследству переданная. И нужная Тётушке Миноге позарез…

Готовясь преодолеть ограду, Мурена продолжала вспоминать. Жены и детей Эйрик не имел, в Квартал дорогуш не захаживал. Слуг и охрану нанимал из самых неподкупных. Не подберёшься никак. Никакого компромата не найдёшь.

Кое-кто из лихачей Тётушки пробовал отыскать Вещь. Пробирался в дом, тайники искал – но всё без толку. Не выдержав, Тётушка организовала похищение. И пытки организовала…

Но Эйрик оказался крепким орешком. Ругался он. Смеялся и кричал. Но про Вещь из него не выдавили ни словечка.

А затем пираты-законники нагрянули, полбанды Тётушки скосили, Эйрика спасли. Вот он и ходил теперь, жизни, оптимист, радовался. Мидии сам варёные покупал, кушал на ходу. Телохранителей нанял, что идут с ним рядом…

Только Тётушка Минога ничего не забыла.

И Мурену к нему направила – особую помощницу.

Закрыв лицо маской, накинув капюшон, Мурена перемахнула через ограду и спряталась в кустах. Достала из кармана карточку: плотная бумага, синие кляксы… И рисунок – луна, наполовину прикрытая тенями.

Мурена вгляделась в небо. Сплошные тучи, предвестие шторма. Вроде бы, самое время лезть: темно, безопасно, однако…

«Нет. Рисунки никогда не подводили. Жди луны!»

И Мурена уселась поудобнее – ждать. Проводила взглядом охранника, прошедшего в отдалении, и крадущихся по траве собак. Улыбнулась, почесав руку, зеленоватую от притираний, – ни один пёс не учует её запаха! Проверила, на всякий случай, содержимое рюкзака.

Всё было в порядке. Лишь бы не затянулось ожидание.

Спустя время, наконец, появилась луна – чуть расступились тучи. Мурена тихонько поднялась и вышла из укрытия.

«Чисто. Теперь – действовать!»

Подойдя к стене, Мурена подпрыгнула, ухватилась за жёсткие стебли вьюна и стала лезть. Первый этаж, второй, ещё немножко… Вот и окно. Занавеска-органза. Колышется, как морские водоросли.

Мурена легче лёгкого запрыгнула в комнату и огляделась.

Аскетичная спальня, ничего особенного. А чуть подальше – дверь, из которой тянется парок. И мурлыканье – песня. Хорошее настроение у Эйрика.

Мурена прокралась на звук, заглянула в открытую дверь.

«Ага. Отлично. Ванная».

Ни одного слуги. Ни одной служанки. Ни одетой, ни голой. В одиночестве плещется Эйрик.

Хорошо.

Когда Мурена выросла у самой ванны, Эйрик не вовремя прикрыл веки. Прикрыл лишь на мгновение – ибо секунду спустя его предплечье пронзила боль, и глаза открылись, выпучившись на Мурену.

– Ты… ты… ох-хра!.. – приподнялся было Эйрик, но тут же плюхнулся обратно, окатив гостью брызгами.

Мурена бесстрастно смотрела, как он дёргается в воде, а затем застывает. Тело обратилось в камень, и только мышцы лица ещё двигались. Парализатор работал как надо: в Эйрика попала доза, достаточная, чтобы на время обездвижить.

Мурена от души надеялась, что ей хватит этого времени.

Аккуратно убрав шприц, Мурена склонилась над жертвой.

– Ну что, Эйрик? Поговорим?

Эйрик захрипел:

– Ч-что… тебе… н-нужно?

– Диадема. С камнем. Та самая, «Королева морей». Где она?

По лицу Эйрика прошла судорога.

– Не от-дам! Х-хоть убивай!

Мурена кивнула:

– Ладно, Эйрик, – и стала доставать что-то из рюкзака.

Вскоре она вытащила на обозрение банку, и Эйрик совсем спал с лица.

Потому что там, извиваясь и копошась, чернели воплощения его страха.

– Где «Королева морей», Эйрик?

– Н-не… не с-скажу… – крепясь из последних сил, прошептал Эйрик.

Мурена сдёрнула с банки крышку. Запустила туда руку. И, выдернув одного угря, швырнула прямо в ванну.

Истерический визг.

– И сейчас не скажешь?

У Эйрика прыгали губы, глаза того и гляди вылезут из орбит. Стуча зубами, он пялился на угря, который возился на его мокрой груди. Ещё немного – и сознание потеряет.

Или окочурится.

– Где диадема, Эйрик? – сурово спросила Мурена, достав из банки второго угря. – Учти, у меня их много. Могу вывалить всей кучей. Как тебе такое понравится, а?

У Эйрика потекли слёзы.

– Ум-моляю! Не н-надо!..

– Говори. Тогда пощажу.

Эйрик скороговоркой назвал тайник. На удачу Мурены, он располагался в спальне, за двумя муляжами, в особо хитром тайнике. Вскоре в руках Мурены заблестела драгоценная диадема. Тётушка будет довольна.

Взгляд Мурены случайно мазнул по окну.

Луны не было: снова тучи.

«Так, пора тикать отсюда…»

На лестнице послышались тяжёлые шаги.

– Быс-стрей, ко мне! – простонал Эйрик, к которому начал возвращаться голос.

Его услышали, и шаги загрохотали ближе. Но Мурена уже ползла по вьюну вниз. Минута, вторая – и, приземлившись в сад, она рванула к выходу.

– Стоять!.. – рявкнули за спиной. Звонко залаяли собаки.

Мурена не обернулась. Помчалась быстрее, со всей возможной прытью.

…Когда охранники высыпали за ограду, воровка была далеко.

В её нагрудном кармане грелась добыча.

***

Тётушка осталась довольна. Так довольна, что дала выходной.

Однако ломать голову над тем, как его провести, было нечего. Время поджимало, удача потихоньку испарялась… Чернилами с последней карточки.

Поэтому, недолго думая, Мурена побежала в приют Святой Лангустины. Но сперва пришлось привести себя в порядок.

Мурена скинула воровскую робу и вытащила чистое платье. Надев его, поглядела на тонкие, беззащитно-голые ноги и руки в шрамах. Затем – на лицо.

Глаза цвета морского ила. Тёмные, едва не до черноты. Слишком взрослые для шестнадцатилетней. Бледная кожа ночного существа.

И опять шрамы.

Тут – полумесяц, там – полоска, точно рукоять кортика… Под левым глазом – малютка морская звезда.

Шрамы, шрамы, шрамы…

Ловкие пальцы сняли хитрую заколку из челюсти мурены. Волосы, стянутые в узел на затылке, хлынули на свободу седой волной. Укутали плащом почти до пят. Скрыли шрамы. А что толку? Она всё равно знает, что они здесь. Там. И тут.

Как и воспоминание о Старшей.

Мурена встряхнула головой. По-быстрому заплела косу, оставив две короткие пряди, выкрашенные в зелёный, обрамлять лицо… Вгляделась в зеркало, растянула губы в фальшивой улыбке. И, больше не теряя времени, выскользнула из убежища.

Скорее бы увидеть Альбатроса. Получить новые рисунки.

А потом – обратно, домой.

В безопасную нору.

***

– Привет, Альби! Как твои дела?

Вместо ответа он, как всегда, протянул ей руку – так нищий просит подаяния. Мурена, улыбнувшись, бережно опустила на неё матерчатый мешочек. В нём томился загодя приготовленный порошок из тёртых водорослей, сухая нюкта-краска.

Чувствуя, что по виску ползёт струйка пота, Мурена во все глаза смотрела, как маленький художник начинает творить: молча берёт створку ракушки, где поблёскивает прозрачная, как слеза, вода, сыпет порошок синей краски…

Перво-наперво Альбатрос по привычке нарисовал улыбку на большом листе и показал её Мурене. Мол, очень рад тебя видеть. Хотя по нему и не скажешь: глаза смотрят в стол, лицо застывшее. Только порхают снежно-белые ресницы.

Затем он взял стопку чистых карточек. Теперь пошла настоящая работа.

«Что же намалюет на этот раз? Что меня ждёт?» – думала Мурена, понемногу холодея. Всякий раз казалось, что всё это ерунда. Что не помогут ей никакие карточки. Не предостерегут, удачи не добавят. Она просто с ума сошла.

…Как в тот день, когда, невзирая на всё, что вложила в неё Старшая, оглянулась на жалобный писк мальчишки. Не стала звать пиратов – сама помогла. Сама отбила у работорговцев, донесла до приюта, дала новое имя…

А потом пришла снова.

Тогда-то бессловесный малец и подарил ей первую карточку. С рисунком, сделанным украденной краской. Мурена сперва хотела выкинуть подарок, больше не приходить. Помнила, что привязанности – это слабость.

Но вдруг пригляделась.

На карточке был нарисован кракен.

«Ну кракен и кракен…» – помнится, подумала Мурена. Но нехорошее предчувствие стало пухнуть в желудке, словно шапка ядовитой медузы.

Ведь знала Мурена одного Кракена – человека. Парня, подручного Тётушки Миноги. Который Мурену вечно подловить хотел, чтоб на лопатки уложить.

Мурена всё думала об этом, пока шла к убежищу. А когда увидела, что ниточка у входа в её нору исчезла, – вытащила костяное лезвие.

Кракен был там, у очага. Сидел, вольготно устроившись. Поедая морского чёрта, что ночами сиял для Мурены в аквариуме. Её любимца.

Схватка была яростной и недолгой. Мурену спас нож. Им-то она и вырезала у вопящего Кракена правое око. После, ближе к сумеркам, вместе с рыбьими косточками она запустила трофейный глаз в воду. Помянула питомца.

Кракен, позорно сбежавший от неё тогда, больше близко не лез. Даже Тётушке не жаловался.

И это было прекрасно.

С тех пор и повадилась Мурена ходить в приют. Смекнула, по прошествии времени, что это выгодно. Спасённый пацан оказался тем ещё умельцем-рисовакой. Пока остальные «креветочки», как их звали приютские Мамаши, играли галькой да ракушками, этот рисовал. Везде, где мог, на чём и чем угодно…

Но карточки особые только для Мурены разукрашивал. И только нюктой. Ничем больше.

Довольно быстро Мурена стала в два счёта разгадывать его предсказания. Понимать начала, как действовать – так или по-другому, предугадывать опасности. Будто молчаливый Альбатрос на ухо шептал, объясняя каждый рисунок. Незримо обострял её нутряное чутьё. Помогал.

Обычно он откладывал кисточку, когда на стол опускался седьмой рисунок, на последний день недели. Мурена церемонно брала стопку подсохших карточек, прятала в нагрудный карман, поближе к сердцу… Благодарила и уходила. Чтобы через неделю вернуться вновь.

Но сегодня уйти спокойно не удалось.

Мурена уже выходила из игровой, когда позади раздался вопль. Кричала Мамаша, которая секунду назад строила песчаный замок с двумя подопечными.

А теперь стояла на коленях у стола, покрытого каплями синей нюкты.

В руках её, закатив глаза и пуская изо рта слюну, бился упавший со стула Альбатрос.

***

Следующие дни слились в один. Бесконечный. Давящий.

Волшебная удача, фортуна, к которой так привыкла Мурена, утекала песком сквозь пальцы. Жизнью из Альбатроса, которого свалил страшный недуг.

Звался он холодной немочью. Передавался лишь по наследству и мог настигнуть носителя в любой момент. И лекарств от него не было.

Мурена оббегала весь Гидра-полис. Вспомнила все старые связи, накупила лекарских книг… Каждый день моталась в лечебницу у приюта, только бы узнать, как у друга самочувствие. Покупала и воровала снадобья, что советовали торговки, пробуя, пытаясь…

Но Альбатрос умирал. Почти не приходил в сознание, ел всё меньше и меньше. Истончался. Холодел.

И вот настал день, когда Мурена использовала последнюю карточку.

Затем – следующий, который с самого утра не задался: Мурену, что отправилась на дело по поручению Тётушки, чуть не сцапали пираты. Отделавшись малой кровью, Мурена, не попавшая в тюрьму, задание выполнила, но с опозданием. За что получила нагоняй и штрафной вычет из доли хабара.

Да, неудачи не заставили себя ждать…

За первой последовала вторая, за второй – третья. А дальше Мурена перестала их считать.

В тот день её послали следить за очередной жертвой. Ничего нового: подобраться поближе, слабости отыскать, фобии… Всё, как Мурена умела. Зайдя в паб «Корабль в бутылке», Мурена выбрала себе укромный уголок и стала ждать. Постоянный посетитель, та самая жертва, не спешил появляться.

На душе было погано. Мысли крутились вокруг чудо-мальчишки, не давая спокойно сидеть. Мурена ёрзала, еле слышно вздыхая. А если бы Альбатрос не рисовал те предсказания-рисунки? Если бы он был простым? Стала бы Мурена спасать его, лезть из кожи вон, зная, что можно и не рыпаться?..

Старшая учила её избегать привязанностей и друзей. Полагаться на одну лишь себя. Но Мурена, привыкнув к поддержке Альбатроса, до чёртиков не хотела её терять. Смерть пацана означала и её смерть в будущем. Мурена была твёрдо уверена в этом.

И, получается, действовала чисто из шкурного интереса.

Как и хотела Старшая.

Заныли давние шрамы. Мурена зажмурилась, отпила из стакана.

Но ей и правда жалко Альбатроса. И жалко себя.

Мурена поморщилась и оглядела зал.

Клиент до сих пор не появился, невезение продолжалось. А за пару столиков от неё галдела пьяная компашка:

– Но этта ж пы-правда!..

– Врёш ты всё, ак-кулья наж-шивка… Ща как д-дам в лоб…

– Гвр-рю те, есть трил-лиарды мироф!

Заслышав слово: «миры» Мурена поднапряглась. Бесшумно встав со стула, начала подбираться ближе.

– Я вру? Я?! Увер-ряю, ты – ик! – зриш-шь пред сбой н-натуральнва мир-рохода!

Мурену прошиб холодный пот. Сев за колонной, поближе к пьянчугам, она вся обратилась во слух.

– Как-как? М-мироход?

– Та! Я знаю ф-фсё о др-ругих мир-рах! Фсе их гы-грязные скреты!.. Хош, рсскжу один? Хош, х-хош?!

– А в-валяй, свистун! С-сказывай!

– У к-каждыва с-существа есть д-двойники. Доп-пели! В к-каждом мре по ш-штуке!

– Да л-лан те, б-брось…

– Я не в-вру! А еш-шо, есль н-найти доппеля и п-прибить – его силу д-другие палучают!.. Она в н-них перетек-кает! Продлев-вает жизнь!

– Пха-ха-ха!

– Не вер-ришь?!

– Откуда те з-знать? Сам, чё ли, доп-пеля этого уг-грохал? Ес-сли не врёшь?

– Да! Уг-грохал! И иш-шо угрох-хаю! Н-найду в этом м-мире – и д-дальше отправлюсь…

– Да где ж его н-найти, в цел-лом мире-то?

– По в-волосу своему. Иль по к-крови. Кладёш, капашь на к-карту мира. Зришь, куда дёрнется. П-потом на карту г-грода там, п-посёлка – см-мотришь, ищешь… Н-находишь…

– Ну сё, с-совсем заврался! Ребзя, вык-кинем ево!

Говорливого пьяницу схватили за шкирку и вышвырнули вон. Но дверь ещё не успела захлопнуться как следует, когда из паба вылетела Мурена.

Пульс бился в ушах, запястьях, ногах… Точно она вся – сплошное сердце, готовое вот-вот лопнуть.

Но так и не лопнула. Смёрзлась в ледышку.

Потому что на улице никого не было.

Исчез мироход. Некого допросить.

***

…Мурену звали так не сразу.

Было время, когда носила она имя куда бесцветней. Проще.

Просто Младшая.

И Младшая эта не могла и шагу ступить без Старшей. Той, что учила её выживать в любых условиях, постоянно держаться начеку… Той, что была мироходом. Деспотом.

И сумасшедшей…

Стоя перед зеркалом в своей норе, нагишом, Мурена молча разглядывала седину и шрамы. Каждый серебристый волосок, всякая белёсая отметина на теле означали тот или иной урок, что преподала ей мать, которая никогда не называла себя матерью.

Спасаясь от монстра, что находился в голове, а не в реальности, Младшая и Старшая прыгали по всем возможным мирам. Никогда не задерживались надолго на одном месте. Перемещались.

Старшая учила её всему, что знала. Заставляла повторять и наказывала за каждый неправильно выученный урок. К тому времени, когда они оказались в Гидра-полисе, Младшей стукнуло тринадцать.

Здесь-то её жизни со Старшей и пришёл конец: умерла она, оставив дитя без способностей мирохода запертой в очередном мире. И Младшая, сбросив поводок, стала выживать в одиночку. А затем к банде Миноги прибилась, имя новое получила – Мурена… И почти забыла про миры.

Почти.

Мурена зажмурилась до боли. Открыла глаза, вытащила стопку переплетённых листов из тайника: свои записи, свою учёбу. Всмотрелась. Стала перелистывать, вспоминая.

Многое знала Старшая, многое…

И про доппелей упоминала.

Только про то, как их можно использовать, ни говорила никогда. Не знала? Не думала, что их использовать можно, чтоб выживать?..

Мурена закусила губу.

Она ведь тоже не знает, правду ли сказал тот пьяница. Может, он и вовсе не мироход. Может, успел ускользнуть пешком за те мгновения, пока она до двери бежала…

Вернувшись в паб, Мурена попыталась разузнать про него у собутыльников. Но те, как выяснилось, видели его впервые. Случайно он к ним прибился, за компанию.

Мурена прошла из угла в угол. Остановилась.

Но если он не врал – то это, пожалуй, единственный вариант. Только так она сможет спасти себя и Альбатроса.

Ногти Мурены впились в ладонь.

Только так. Всего-то – убить хоть одного его доппеля.

А перед этим – отыскать мирохода. Или портал.

А время не ждёт…

***

Вокруг шелестели пески. Море, океан пока ещё спокойного, мирного песка, что мог в любую секунду вздыбиться, накрывая с головой пепельной бурей.

Впереди же, прямо по курсу, высился маяк: здоровенная башня из камня, отшлифованного ветром, песком и временем. С давно сломанным фонарём на верхушке и узловатыми, сухими лианами, которые, выбив часть камней изнутри, оплели строение от основания до самого верха.

Маяк Вялой Розы.

Мурена поправила защитную повязку на лице. В очередной раз проверила, на месте ли белая прядка – волосы больного Альби. Вспомнила, как давеча встретила её Тётушка, у которой пришлось отпроситься…

Потягивая рыбью кровь из витой ракушки, Минога спокойно выслушала полуправду о том, что Мурена хочет спасти одного друга. Не упомянула она ни о волшебных рисунках удачи, ни о доппелях. Лишь о мирах и лекарстве, что, быть может, отыщется там.

Тётушка Минога знала, что Мурена нездешняя, – единственная из банды знала. Не знала только, где портал или мирохода найти. Зато посоветовала, кто может помочь: указала на Вялую Розу Пустыни и отпустила Мурену с лёгкой душой.

Сказав, что отсутствие она с лихвой потом отработает…

Мурена переправилась на Материк. Не делая передышек, добралась до близкой пустыни. А теперь, подойдя к маяку вплотную, стала ломать голову над тем, как забраться внутрь.

Вход в маяк был погребён под песками. Однако ближе к верху и разбитому фонарю в стене его чернел проём, не слишком густо заполненный лианами. Делать нечего – придётся лезть.

И Мурена полезла. Что оставалось?

Уроки Старшей не прошли зря. Мурена знала, как забираться на верхотуру, и умела делать это. Вскоре она добралась до проёма и осторожно заглянула в мнимую пустоту.

Сумрак. Запах сушёных трав. Мёртвые змеи – лианы.

Безмолвие склепа.

Мурена тихонько приземлилась на щербатую ступеньку лестницы. Поправила рюкзачок. Пройден первый этап. Теперь – отыскать Розу.

Над этим пришлось попотеть. Мурена протискивалась меж тесно сплетёнными, толстыми лианами, ползла и переползала… И с каждой минутой всё больше боялась, что скоро она окажется в тупике – да так, что придётся искать иной путь.

Но отступать было нельзя. Мурена хмурила брови. Продолжала.

Пока, в конце концов, не вывалилась в круглую комнату и обнаружила, что она не одна.

«Нашла!»

Вялая Роза, спящая в нелепой позе, походила на дерево, пострадавшее от молнии. Вроде старушка, как старушка, но чуть-чуть приглядись – и заметишь: и зеленоватую кожу в складках, и мох на голове… И, самое главное, – руки, что у локтей теряют вид нормальных рук человека: разветвляются на лианы, заполняя весь маяк.

Да, Роза была ещё той древностью. Помнила времена, когда место песков занимала вода, брызгали пеной холодные волны, и жидкая бирюза взмывала до самого верха…

Но море исчезло, а маяк и его хранительница – остались. Ныне оживала Роза только в сезон дождей, когда пустыня забывала серость и пепел, расцвечиваясь разнотравьем.

Однако был и другой способ на время её оживить.

Мурена сбросила на пол рюкзак и достала пузырь с дождевой водой. Капнула в полураскрытый рот Вялой Розы – всего одну каплю, тонкой-тонкой пипеткой…

Вздох. Скрип старого дерева.

И выпученные на Мурену глаза. Малахитовые, не старчески блестящие.

– Кто это тут у нас, а-а-а?

Мурена бросилась ниц, как учила Минога.

– Великая Роза, помощь твоя нужна!

– Помощь? Ах, вот зачем разбудила… Понятно, всё как всегда. Никто к Розочке бескорыстным не приходит, – проворчала Вялая Роза, потягиваясь.

Лианы зашевелились, едва заметно позеленели. Выпустили местами шипы. Среди мха на голове хранительницы выдвинулся бутон. Стал набухать, распускаться. Точно помпошка на берете кокетливой модницы.

– Хочешь совета старшей – сперва уважь! Слыхала об этом? Чего принесла? Или не принесла?

Мурена с готовностью вытащила пузатую колбу, заткнутую пробкой. Там, виляя кружевным хвостом в прозрачной воде, красовалась свежевыловленная золотая рыбка.

– Ах, ты ж моё золотце! Дай скорее, дай!

Лианы-щупальца на правой руке уменьшились, подхватили протянутый дар, и Роза довольно захихикала.

– Утютюшечка, золотце… – поумилялась Роза и без предупреждения перевела взгляд на Мурену. – Так чего хотела-то, а?

Мурена рассказала ей всё, как Миноге. Попросила помочь отыскать мирохода или портал.

– А миропорт не подойдёт? – осведомилась Роза и захихикала, заметив, как вытянулось лицо Мурены.

– Миро… порт?

– Ага!

Одна из лиан, свёрнутая до этого в тугой рулончик, подобралась ближе. Распрямилась, оставив на каменном полу, между Муреной и Розой, круглую вещицу с делениями и стрелкой. В центре её была выпуклость – тёмный кристалл.

– Вот! Любуйся! Один гость подарил, когда за советом обращался. Мол, ему по мирам прыгать надоело, напрыгался. Или допрыгался… А, неважно! Эту штуку умники из Паноптикум-сити соорудили. Знаешь таких? Нет? Вот балда! Ладно, не обижайся на старуху… Эти перчики из Паноптикума мирами всеми заправляют, контроль ведут. Они как бы посерёдке меж мирами находятся. Теми, что волшебные, и теми, что не очень. Вот, смотри.

Кончик укороченной лианы коснулся миропорта.

– С этой стороны – миры Малефикарум, волшебные. С другой – Ординарум, обычные… Посередине – ни то ни сё. С Паноптикумом во главе. Как стрелку подвинешь на участок нужный, в кристалле появится отражение – новый мир. А затем, если захочешь туда, – перенесёшься, пискнуть не успеешь. Красота!

Мурена невольно потянулась к миропорту. Но лиана вдруг подхватила его и опустила на ступень в стороне.

– Погоди, шустрая какая! Думала, хвать – и всё? Не-е-ет, ты меня сперва повесели, новости расскажи… Ты, часом, не из Гидра-полиса будешь? А, детка?

Проглотив досаду, Мурена кивнула и стала рассказывать. Вялая Роза жадно впитывала информацию, зеленея от избытка радости. Просила ещё. Ещё. И ещё.

Мурена пыталась намекнуть, что ей пора уходить, однако Роза намёков не понимала. Спрашивала, слушала, перебивала… Стиснув зубы, Мурена стала бочком подбираться к миропорту. Схватить, выбрать, шагнуть…

Но когда она была в футе от добычи, случилось непредвиденное.

Мурена ойкнула, задев рукой шип на лиане. Глянула на кровь, на внезапно застывшую Вялую Розу.

И в голове пронёсся развязный говорок Тётушки Миноги: «Только смотри не поранься там. Роза, как только кровь на шип её попадёт, ненормальной становится. Бзикнутой. Говорят, кого-то, кто неосторожен был, даже съела…»

Глаза-малахиты обратились рубинами.

В следующий миг Мурена прыгнула к миропорту – одновременно с лианой-щупальцем. Подхватила драгоценную вещь, но стрелку сдвинуть не успела.

Роза взвыла ураганом, выпустила колья-шипы. Рванула к Мурене, оскалив на удивление длинные зубы.

– Не уйдёшь!..

Мурена нырнула в проём между лианами, порвав куртку. Успела проскочить за миг до того, как они сомкнулись за ней. Быстрей, быстрей, пока не…

Маяк шатался, позади ревела Роза. Лианы мчались, путаясь друг с другом. Вот одна хватанула за лодыжку, выжала кровь – но Мурена, подавив крик, ударила её кинжалом и понеслась дальше.

Вот знакомый камень, вот проём, через который она попала сюда! Выход, спасение!

Ещё чуть-чу…

Лианы прошили воздух, будто копья. Уворачиваясь, Мурена поняла, что падает. Падает с маяка.

Она ещё успела увидеть, как из проёма, за ней, выбросились десятки лиан-щупалец. Успела почувствовать, как под пальцами сдвинулась стрелка. Едва успела пожелать…

И наступила тьма.

***

Мир оказался знакомым. Город – тоже.

«Повезло».

Распластавшись на крыше одного из домов, Мурена глядела вниз, обозревая окрестности. Шпили, башни, аккуратные «пряничные» домики… Вдалеке, на холме, темнеет гордец-замок, родовое гнездо правящего семейства.

Лоб Мурены пошёл складками. Насколько она помнила, этот мир состоял из королевств, что мирились и воевали друг с другом с постоянством супружеской пары. А язык здесь походил на тот, что использовали в Гидра-полисе.

«Снова повезло».

Мурена прищурилась, пригляделась получше. Дамы в платьях, чьи подолы подметают мостовые, осанистые мужчины в мундирах… Около рынка народ попроще: торговки, воришки, выходцы из деревень.

Снуют железные жуки-мобили, в которых восседают инспектора. Скользят за детьми тощие Кормилицы…

«А теперь вот не повезло».

Мурена закусила губу. Успела пригнуть голову до того, как чудовище, шедшее за одним из мальчиков, почувствовало взгляд и посмотрело на крышу. Пульс опасно убыстрился, загрохотало в ушах.

«Спокойнее, Мурена, спокойнее…»

Вдох-выдох, счёт до десяти. Всё, как учила Старшая.

Мурена приподняла голову и посмотрела странной парочке вслед. Приметила ещё одну Кормилицу, но уже рядом с полным семейством. Затем третью, на прогулке с девочкой. Если в этом городе есть доппель Альбатроса… Если он из колдовской семьи… Тогда дело плохо.

Мурена легла на крышу спиной и уставилась в небо, вспоминая.

Когда-то, рассказывала Старшая, в одно королевство повадились монстры, охочие до детей. Их крали из колыбелей совсем крохами, оставляя взамен, словно в насмешку, куклы из белой глины. Похитители были неуловимы, быстры, как ветер. Не спасали от них ни вооружённые слуги, ни крепкие замки. Замки выдирались с мясом, а что до слуг…

От слуг мало что оставалось.

Тогдашний Король не сидел сложа руки. К тому же, был он сильный-пресильный колдун. Выследил похитителей, нашёл тайное логово. Своими глазами монстров увидел. И детей, с которыми они нянчились, подросших удивительно за краткое время…

Только малютки те на человека уже не походили: ни обликом, ни силой звериной. Первыми страшные крохи накинулись на Короля и его свиту. А потом и монстры подключились.

Долго шла битва… Заколол Король многих детей, дивясь их живучести, силе чудовищной. Победил.

Но монстров не уничтожил. Решил пакт заключить, колдовской.

И заключил.

С тех пор монстры жили при городе. И каждый, кто хоть крупицей магии владел, мог принять их на службу. Король примером для всех стал: первым для первенца своего чудовищную Кормилицу пригласил. Чтобы выходила она его, недоношенного, в своей рыхлой утробе, напитала силой, гноем из тощих грудей – но человеком при этом оставила.

Крепким, выносливым человеком.

Так и повелось с давних времён. Монстры детей больше не похищали, выкармливали только, защищали от опасностей хлеще телохранителя. Как дети вырастали – прогоняли их. И вновь звали, когда нужда появлялась…

Мурена поднялась и села, скрестив ноги. Задумалась. Небо темнело к ночи, сверкнула на горизонте первая звезда. Ни дуновения ветерка.

Мурена отыскала среди вороха бумаг нужную карту и достала прядку волос Альби. Быть может, всё это – ошибка… А если и нет – то доппель может находиться за тридевять земель отсюда.

Вздохнув, Мурена бросила на карту города прядь.

…И замерла.

Потому что волосы, дрогнув, скользнули к недалёкому кварталу и остановились.

«Неужели?..»

Фортуна улыбнулась Мурене. Опять.

Но скоро ли исчезнет её улыбка?

***

– Я не убивала его.

– Да неужто, мерзавка?!

От крепкой пощёчины голова мотнулась так, что едва не сломалась шея. Мурена подавила крик и продолжила упрямо смотреть на инспектора.

«Ничего. Старшая меня и не так била».

Инспектор – потная морда, искусственный глаз на тонком железном стебельке – отодвинулся и рыкнул секретарю:

– Пиши: зарезав принца Теодора, преступница стала рисовать…

– Я не убивала. И не рисовала, – скрежетнула Мурена и стиснула зубы, ожидая новый удар.

– Нет? – новая пощёчина и пол-лица в огне. – Тебя застали на месте преступления, по локоть в крови! Ты меня что, за дурака держишь?!

– Что вы. Дурака вашего никто не удержит. Чересчур маленький, – выпалила Мурена, не успев прикусить язык.

Секретарь заржал.

– Ах ты…

Скрип двери, порыв ветра – и толстенное запястье инспектора, не успевшего по новой ударить, обвили железные пальцы.

В буквальном смысле железные.

– Феликс, какого чёрта здесь происходит?

Инспектор вскочил, опрокинув стул. Вырвал руку и задышал, как бык перед нападением с разбега.

– На кой ты припёрся, Домино?! Это моё дело!

– Ошибаешься, Феликс. Общее, государственной важности, – холодно ответил новый инспектор и посмотрел на Мурену. – Это ведь она, да? Та, что даже имени своего не сказала?

– Катись в зад!

– Как грубо. Ладно, взгляни на это, строптивец. Быть может, успокоишься, – инспектор Домино вытянул из кармана бумагу с печатью комиссара и развернул перед багровым лицом Феликса.

Минута тишины, бегающие по пергаменту глазки, пыхтение…

И вот Феликс, выругавшись пьяным матросом, отталкивает с дороги коллегу и вылетает в дверь.

Хмыкнув ему вслед, инспектор Домино знаком приказал секретарю удалиться. Тот беспрекословно подчинился.

Дверь закрылась. Домино уселся напротив настороженной Мурены и приветливо улыбнулся ей, секунду задержав взгляд на её амулете с летучей рыбой.

«Понятно. Злой пират – добрый пират. То есть инспектор. Это мы проходили».

– Ну что, рыбка моя? Поговорим?

– Я вам не рыбка!

Вздох.

– Ладно, леди. Хотите по-серьёзному? Будет вам по-серьёзному.

Домино поставил локти на стол, сплёл железные пальцы с обычными и, опустив на них подбородок, уставился на Мурену. На вид – совершенный юнец, из тех, что ещё бриться не начали. Годика на три старше её, причём от силы. Копна тёмных волос, что торчат иглами морского ежа. И глаза – один невидящий, с бельмом, а другой – чёрный. Наверно, из-за этого и имя.

– Итак, это вы убили младшего кронпринца Теодора?

– Не я.

– Тогда почему вас обнаружили подле него? И в крови?

– Я просто помощь оказывала. Спасти хотела.

«Но не спасла».

Мурена зажмурилась, как от боли.

Потому что это была правда.

Кто-то успел ранить мальчишку до неё. Когда она добралась до нужного места, на земле уже подрагивало маленькое тело. Оставалось всего-ничего – добить.

Но не смогла Мурена. Просто не смогла.

Перед глазами в луже крови умирал Альбатрос. Пускай доппель, пускай не он, настоящий. Но похожий дико, до безумия…

И Мурена, скинув рюкзак, стала доставать перевязочные тряпки, пытаться наложить жгут – но так и не успела. Умер мальчишка, не приходя в сознание, на руках у неё умер.

А затем и инспекторы подоспели.

Угодила Мурена в кутузку. И миропорт использовать не успела. Кончилась удача, вышла вся.

Хана.

Домино сузил глаза. Прошёлся взглядом по шрамам на лице Мурены, по седине.

– А Кормилицу вы рядом с ним не видали?

– Нет. Никого не было. Только я.

– Хм… А рисунок тоже не вы рисовали?

Рисунок. Синяя краска, широкие мазки. Мурена заметила его лишь тогда, когда её уводили. Что-то, похожее на букву «Н», и вроде как птица. Рисунок на кирпичной кладке, над телом.

– Не я.

– Тогда откуда у вас это? Совпадение?

Домино бросил на столик безошибочно узнаваемые карточки. Рисунки Альби. Мурена побелела.

– Итак, леди?

– Это просто рисунки. Рисунки друга.

– Друга, который рисует краской, более известной, как: «Ночь» или, в древности: «Нюкта». Очень интересно.

– Это просто рисунки!

– Может быть, леди… может быть… Да только в последнее время в нашем городе кто-то пристрастился рисовать на стенах: то птицу, то животное, то ещё что… именно такой краской, по ночам… И всякий раз оставлять рядом труп.

– Это не я, – упрямо повторила Мурена.

Домино прикрыл невидящий глаз. Уставился на неё вторым – умным и блестящим, как у вороны.

– Но все улики указывают на вас, леди. Вы неместная, могли давно прятаться в городе…

– Нет, неправда!

– …рисовать ночью нюктой, убивать… Кстати, как вы избавились от Кормилицы? Колдовать умеете?

– Это-не-я!

– И что значит татуировка на теле принца? На убитых ранее её не было.

– Не делала я никаких татуировок! Вы такой же тупой, как Феликс! Тоже мне, инспектор! Ни черта не работаете!..

– Ц-ц-ц, леди, не выражайтесь. Давайте поспокойнее, а? Татуировка, под левой лопаткой, звезда и знак бесконечности…

Мурена, набравшая в грудь побольше воздуха, чтобы разразиться негодующей тирадой, вдруг окаменела. В глазу Домино вспыхнул огонёк.

– Звезда и… как?

– Звезда и знак бесконечности. Смотрите, – Домино выдернул листик бумаги и быстро начертал на нём рисунок.

Перед глазами Мурены заплясали воспоминания. Старшая рассказывает о традиции аборигенов нового мира. В день, когда ребёнку исполняется десять, на кожу его спины наносят татуировку. Вот такую – Старшая чертит веточкой на песке, Младшая внимает, Младшая…

Мурена вынырнула в реальность.

– Это не ваш принц. Это доппель!

– Что? – моргнул Домино.

– Он из иного мира. Как и я. Ваш принц может быть ещё жив. Его поменяли на близнеца, быть может, похитили. Но я могу помочь отыскать его! Только отпустите!

Домино нахмурился.

– Леди, я понимаю, что вы считаете меня идиотом. Но не настолько же! Пф, другие миры…

– Я путешествую с помощью миропорта. Видели штуку у меня в рюкзаке?

– Мельком видел… Красивая вещь, но непонятная, – протянул Домино и встрепенулся, посуровев. – Пудрите мне мозги, леди? Не на того напали!

– А ещё карты, странные карты и записи. Это всё из других миров!

– Или просто плод вашей больной фантазии. Сами всё начертали-нарисовали.

– Нет! Я могу помочь отыскать принца! Только поверьте!

Домино свёл брови к переносице.

– Допустим, поверю. И что? Как вы его отыщете?

– По волосам. По пряди волос моего друга. Я здесь, чтобы спасти его… найти лекарство… – Мурена запнулась и быстро продолжила: – У всех есть доппели в разных мирах. По пряди волос можно найти доппеля. Ваш принц – доппель моего Альбатроса. И наоборот! Так же, как тот, убитый. И я могу найти его!

Домино открыл было рот. Закрыл.

Начал неспешно:

– Вот что, леди…

Но тут дверь хлопнула, на пороге показались довольный Феликс и толпа вооружённых младших инспекторов.

– Хватит точить лясы, Домино! Король отдал приказ казнить паршивку на рассвете. В камеру её!

Мурену вздёрнули на ноги и грубо повели из допросной.

Инспектор Домино проводил их молчанием.

***

В одиночной камере было пыльно и душно. Даже оконца с решётками нет – полная изоляция. Вытянувшись на нарах, Мурена глазела в серый потолок и предавалась мрачным мыслям.

Великая Гидра, хоть бы та смерть помогла Альби… Хоть бы не зря она взойдёт на эшафот…

Мурена от души надеялась, что Альбатрос выкарабкается. Ведь его доппель уничтожен, сила его должна была перетечь в другого… Или распределиться на всех, кто ещё есть в других мирах – пускай так! Хоть крупица, хоть частичка жизни, пусть она перейдёт к её Альбатросу…

Мурена повернулась на бок и съёжилась в комок. А ведь ей всё равно жаль того, чужого мальчишку. Чудовищные были раны, страшные… Да ещё этот пропавший принц…

Впрочем, это не её дело.

Её дело, вздохнула Мурена, как следует выспаться, а потом…

Рука непроизвольно потянулась к шее. Нащупала на ней живчик. Прощай, Мурена. Проща…

Загрохотал замок, и в приоткрытую дверь сунулась растрёпанная голова.

– Эй, леди, как вы тут? Подъём, пора бежать!

«Домино?..»

Он самый. Стоит, улыбается. А за плечом… Это что, её рюкзачок?

– Вы… вы…

– Обнаружил, что Феликс надумал уничтожить все ваши вещи. А команду такую ему никто не давал. Если кратко: я успел набить кое-кому морду и перехватить рюкзак. Все вопросы потом. За мной!

Вскоре Мурена уже бежала по коридорам тюрьмы, пряталась в укромных уголках. Домино бесшумно нёсся впереди, объясняя куда свернуть знаками. Благополучно миновав охрану, они выбрались из здания и помчались в ночи. Мурена не отрывала взгляда от рюкзачка и несмело радовалась удаче.

Остановились они в одном из парков. Присев у кустов, Домино сбросил рюкзак Мурены на землю, раскрыл его и сказал:

– Я помог вам, леди. Потому что поверил. Теперь вы мне помогите.

– Хорошо, – кивнула Мурена – и быстрее быстрого потянулась к миропорту.

– Нет, так не пойдёт! – прошипел Домино, перехватывая предмет и вскакивая на ноги.

– А ну отдай!

– Ты обещала помочь! А сама хочешь сбежать!

– Я просто хотела потрогать!

– Врёшь, рыбка, ты слинять хотела!

– Не смей звать меня рыбкой!..

Домино хмыкнул. А затем – начал расстёгивать мундир и задирать рубашку.

Мурена аж оцепенела от такого бесстыдства.

– Ты что удумал?.. Отда…

На голом торсе сверкнул металл – нечто железное, встроенное в тело с правой стороны. И прямоугольник с цифрами. Пальцы Домино порхнули по нему, сплясав замысловатый танец, и открылась дверца.

Спустя секунду миропорт скрылся в железных недрах его тела, дверка захлопнулась, и Домино стал застёгиваться.

– Простые меры предосторожности. А ты что подумала?

Мурена выругалась и разъярённо шагнула ближе.

– Отдай!

– Поможешь – получишь. Что, съела, рыбка?

– А говорил, что поверил, – прорычала Мурена.

– Поверил. Но не совсем, – беззаботно ответил Домино. – Не волнуйся, получишь ты свой портал. Только помоги.

– Ладно…

Мурена, надувшись, вытащила карту города. После – мягкую прядку Альбатроса.

«Давай же, давай…»

Прядка вздрогнула, точно от ветра. Поползла по карте и остановилась у окраины. Домино присвистнул.

– Рабочий квартал? Там держат принца?

– Наверно.

– Что ж. Тогда пошли.

Мурена нехотя подчинилась. Было очень похоже, что Домино не собирается легко отдавать ей миропорт. Придётся потерпеть, подождать удобного момента…

…Или просто стукнуть его по башке – и открыть сейф.

Только код она, глупая, не запомнила. Слишком быстро хитрец действовал.

Ладно.

«Терпи, Мурена, терпи».

Если операция пройдёт гладко, она всё успеет: и Домино помочь, и миропорт получить. Вернуться в Гидра-полис, проведать Альбатроса… Если ему не стало лучше – опять по мирам походить.

При мысли об этом желудок Мурены совершил кульбит.

«Опять убивать доппелей собираешься?»

Мурена мотнула головой в темноте. Нет. Убивать не будет. Попробует найти другой способ. Другое лекарство.

Так Мурена и думала, пока Домино угонял мобиль. Пока вёз её по извилистым дорогам, до самого Рабочего квартала.

– А теперь куда?

Мурена снова вытащила прядь, опустила на ладонь. Прядь дёрнулась влево.

– Значит, влево, да? – вздохнул Домино, оставляя машину. Предстояло идти пешком.

Но не прошли они и пяти шагов, как впереди, из ночи, выступила тощая фигура.

Кормилица.

А затем справа. Слева. Сзади…

А ещё…

– Нюкта, похоже, к нам гости? – звонко проговорил кто-то.

***

Принц Теодор очень походил на Альбатроса. Лишь глаза были другими – лютыми, со зловещим огоньком внутри. Недетские глаза.

– Нюкта рисует шутя, Нюкта погубит дитя… – пропел Теодор, отходя от связанных, сидящих спиной к спине Домино и Мурены.

– Ваше сиятельство, извольте объяснить, что здесь происходит? – строго спросил Домино. – Родители чуть от горя не умерли, старший брат льёт слёзы, а вы…

Теодор обернулся и окрысился:

– Не смей говорить мне о брате, ты!.. Плевать ему на меня! Потому что он – старший! Думает, ему трон достанется. Ха! Как бы не так!

– А у вас есть план, как ему помешать? – иронично приподнял бровь Домино.

– Представь себе, есть!

Тут подала голос Мурена:

– Это вы убили того мальчишку?

Глаза принца сразу обратились на неё. Губы изогнулись в жестокой улыбке.

– Я. И не только его. Я… и моя Кормилица. Нюкта.

Из тени крадущимся шагом вышла костлявая фигура и возложила руки с серповидными когтями принцу на плечи. Теодор положил одну ладонь поверх её когтей, погладил.

– Нюкта, – любовно повторил он. – Моя главная помощница, мой лучший друг. Лишь она ценит меня и любит по-настоящему.

– Но ваш отец-Король, ваша мать! Они тоже…

– Неправда! Заткнись, Домино! – провизжал принц, опять подлетая к нему вплотную. – Ни отец, ни мать не разрешали мне рисовать! А я так люблю это, так талантлив в этом! Говорили, что принцу не подобает заниматься какой-то мазнёй! Выкидывали, сжигали мои картины!..

Принц Теодор перевёл дух. Сплюнул на пол и растёр плевок сапогом. Подняв горящие глаза на Домино, продолжил:

– Только я смог установить столь тесную связь с Кормилицей. Только я, единственный потомок Короля-колдуна!

– И что? Она исполняет все ваши приказы?

– Да! Мы рисуем по ночам, я и она, – сверкая безумными глазами, похвалился принц. – И убиваем!

– И тебе нравится это? Нравится, дрянной мальчишка? – не выдержав, прорычал Домино.

– Да! – расхохотался принц. – Всех подряд, в случайном порядке! Убиваем, убиваем, убиваем!.. А последнего, доппеля, специально подкинули, чтобы подумали, что это – я. А вы, глупенькие инспектора, и не догадывались о моих планах! Никто не знал, кроме Феликса.

– Ах, Феликс – ваш человек? Всегда знал, что он замешан в каком-то дерьме…

– Он подслушал ваш разговор. Всё мне рассказал. И про тебя, и про эту девчонку из другого мира. Когда закончу с переворотом, назначу Феликса комиссаром, – добавил Теодор. – И остальных помощников не забуду… А вас убью. Скоро. Быть может, даже быстро.

– Как же вы милосердны, – ядовито произнёс Домино, и Мурена, что пыталась незаметно развязать верёвки, стала дёргать их сильнее. – Но, поскольку мы всё равно отправимся на тот свет… Не соблаговолите ли вы поделиться своим чудесным планом? Ведь не просто же так вы не убили нас сразу? Любому гению нужна аудитория. Я прав?

Принц хохотнул. Прошёлся мимо молчаливых Кормилиц, стоявших у стен, как почётные часовые. Обвёл их рукой и улыбнулся:

– Видишь их? Это – моя армия. Скоро их будет не четверо, а намного, намного больше… Когда я увеличу свою силу. Когда смогу воздействовать на их разум!

– Но как…

Внезапный треск – словно разряд электричества. Запахло палёными волосами и…

…Спиртом.

– Прив-вет, ваш сият-ство! Иш-шо адного п-поймал!

У Мурены отвисла челюсть.

– Ты!..

Мужчина озадаченно повернулся к ней и ухмыльнулся во весь рот:

– Э, дык я т-тя з-знаю! Д-деваха из к-кабака, в Гидра-полисе! В-видел! Я…

– Прыгун, что ты принёс мне? – перебив его, прогремел голос принца.

Пьянчуга сбросил с плеча длинный мешок и начал что-то оттуда вынимать.

– Прасти, ваш сият-ство, задержлся…

– Опять наклюкался до зелёных соплей? Опять загулял? Я же запрещал! Правильно тебя выпихнули из Паноптикума!..

– Ну парости, п-парости… З-зато я ишо одного наш-шёл… Дохляка, п-правда… Едва ш-шевелица… Но т-те хватит. Г-главное, чтоб зак-колоть, пока сам не п-падох.

Руки Мурены дрогнули. Остановились. Заледенели.

Потому что из мешка, прямо на холодный бетонированный пол, бросили Альбатроса.

– Альби!..

Принц обернулся на отчаянный крик.

– Что, знакомый твой? Да, девчонка?

– Отпусти его! Зачем он тебе? Отпусти!..

Принц Теодор подошёл к Мурене и чуть склонился.

– Зачем? А затем, зачем и остальные. Пью я их, жизненную силу забираю. Лишь тогда её можно получить, когда своими руками своего доппеля убиваешь. Вот я и убиваю. Сильнее становлюсь. И сейчас твоего Альби убью. Здорово, правда?

– Мразь!..

Плевок Мурены пришёлся в глаз принца. Зарычав, Теодор отвесил ей пощёчину и обернулся к Кормилицам во главе с Нюктой:

– Убить обоих! А девку последней, чтоб помучилась!

Кивки. Крадущийся шаг. Глаза, что зажигаются алым на бледных, как мучной червь, лицах. Тонкогубые рты, что растягиваются до ушей… и обнажают двойной ряд акульих зубов.

Шаг. Шаг. Прыжок.

– Беги!

Верёвки скользнули с запястий – Домино постарался. И вот Мурена уже несётся к своему рюкзаку, выдёргивает кинжал…

Движение воздуха за спиной.

Мурена отбила серп-коготь, увернулась, чтобы кинуться к Альбатросу. Краем глаза увидела, как Домино, вернувший себе шпагу, отбивает удары Кормилиц.

– Спасай его, спасай!

На пути вырос Прыгун с железным прутом.

– К-куда, девачка? Не п-пуш-шу!

– Получай!

Лезвие рассекло рубашку и плоть под ней. Прыгун заверещал недорезанной свиньёй и пошёл в атаку. Три Кормилицы во главе с Нюктой окружили Домино. Теодор вынул стилет и неспешно двинулся к Альбатросу.

«Получай. Получай. Получай!»

Удары, кровь… И промахи. Кончается удача.

Вдалеке – торжествующий клич Домино. Вот он пронзил одну тварь, ранил другую.

И сам под коготь попал.

А Теодор не спешит. Теодор удовольствие растягивает. Альби…

– Сдохни, ч-чертофка!..

«Сдохни!»

Кинжал по рукоять вошёл в горло и вылетел, обагрённый. Прыгун только начал заваливаться, когда Мурена уже понеслась через весь зал.

Теодор. Занесённый стилет. Ягнячье-белая шея.

Домино и Нюкта.

Домино.

Альбатрос…

Альба…

Принц Теодор не успел завершить удар. Схватив мальчишку, Мурена швырнула его в стену со всей мочи.

Что-то хрустнуло, безжизненно склонилась голова. Умер Теодор.

Но Альби…

– Альби, Альби, слышишь меня? – прорыдала Мурена, склонившись над другом.

Белые ресницы шевельнулись. Улыбка – слабенькая-слабенькая.

И глаза, которые наконец-то смотрят в глаза. На неё.

– Му… ре… на…

Только и сказал Альби.

И умер.

А больше ничего не было. Лишь слёзы водопадами, хрупкое, ещё тёплое тело в руках. А потом – грохот где-то вдалеке. Рявканье: «Именем Короля!»

И шёпот:

– Эй, рыбка…

Мурена подняла заплаканные глаза. Увидела в паре футов от неё Домино. Лежащего, окровавленного. Среди павших монстров. Трупов.

Домино, что сам походил на труп.

– Подойди-ка сюда… Быстрей, рыбка…

Бережно опустив тело Альбатроса, Мурена подползла к инспектору. Он задрал рубашку. Назвал код.

– Быстрее… Времени не теряй…

Мурена, как во сне, набрала код, открыла дверку в теле. Вытащила миропорт.

– Уплывай, рыбка. Спасайся.

«Открыть, именем Короля!..» – снова прогремело вдалеке. Шум стал громче. Двери выбивают.

– Уплывай… Чего ждёшь, глупая… – из последних сил прошептал Домино, закрывая разноцветные глаза.

Мурена посмотрела на него. На тело Альби. На миропорт в руках.

Сдвинула стрелку.

Увидела, как в тёмном кристалле показался мир.

Топот в коридоре. Множество ног. Пыхтение.

Последний взгляд на тело Альби.

Мурена зажмурилась.

…Но, прежде чем пожелать перенестись, крепко взяла Домино за руку.

***

Весенние травинки шелестели от ветра; солнце грело, но не пекло. Рядом звенел бойкий ручей.

Хорошо было. Спокойно.

– Это что, рай? – спросил Домино, когда очнулся.

Поглядел на бинты, стянувшие грудь. Повязку на руке. Помолчал, посмотрел на сидящую рядом заплаканную Мурену. Встать попытался.

– Лежи, дуралей, – пихнула его обратно неумолимая рука. – Опять ведь раны откроются.

Домино поморгал. Потом растёр железными пальцами одну сорванную травинку, поднёс поближе, чтобы понюхать.

– Так где же мы, рыбка?

Мурена ответила не сразу.

– Мир один, ближайший. И не рай это, не обольщайся. Здесь не так хорошо, как кажется.

– Не твой мир?

– Нет.

– А почему?

– Не хочу туда.

Помолчав, Мурена хрипловато добавила:

– Нечего мне там делать, без Альбатроса.

Девушка шмыгнула носом и неуклюже вытерла его рукавом. У губ её прорезались горькие складки.

Домино помедлил, прежде чем тихонько спросить:

– А меня зачем спасла?

– Услуга за услугу. А ты что подумал?

– Да так, ничего…

Мурена достала миропорт и провела пальцами по его глади.

– Оклемаешься чуток – обратно тебя в Королевство переправлю.

– Нет, – тряхнул головой Домино. – Не надо.

Теперь настал черёд Мурены удивляться:

– Не надо?

Домино покряхтел и всё же сел. Чуть не опрокинулся, но Мурена успела его удержать.

– У меня там тоже никого не осталось. Никто плакать не будет, если вдруг околею, – объяснил Домино и, помедлив, спросил: – И куда ты теперь?

Мурена вздохнула. Проговорила задумчиво:

– Говорят, меж миров есть некий срединный. Паноптикум. Туда, наверно, пойду. Может, пригожусь кому. Найду нормальную работу… чтоб без воровства и убийств всяких…

Домино помолчал. Спросил через некоторое время:

– Как думаешь, там найдётся местечко для одного железного инспектора?

Мурена невольно усмехнулась.

– Найдётся. Это ж Паноптикум. Там сплошь чудики обитают.

– Верно. Что ж… Когда поплывём туда, рыбка?

Мурена обернулась, взглянула в разноцветные глаза. Домино смотрел серьёзно. Улыбался доверчиво.

– Скоро, – пообещала она, невольно ответив на его улыбку. И добавила: – И, кстати… меня зовут Мурена.

Бронзовый кот

– В пустыне живёт… бронзовый кот… И знает судьбу… твою наперёд…

Он допел детскую песенку и остановился.

Проклятые колокольчики в волосах звенели от каждого порыва ветра. Снять бы их, да жалко время терять.

Поправив заскорузлую повязку, Никто снова двинулся с места. Шаг, ещё шаг… Только вперёд.

А в гудящей голове всё крутится, саму́мом крутится эта песня:

…Кто воином станет,

Кто – к морю пойдёт…

А кто, не достигнув успеха,

Помрёт…

Никто закусил губу, выдавив рубин крови. Преодолел бархан, увязая в песке.

…Знает всё, знает

Умница кот…

Никто споткнулся и упал – прямо в золотистое, песчаное пекло.

…А если рассердишь –

На месте убьёт.

Ноги больше не держали; пересохшая глотка умоляла пить. Никто дополз до обронённого мешка и торопливо развязал тесёмки. Вожделенной воды в бурдюке оставалось на самом донышке.

Никто смочил губы отвратительно тёплой влагой. Она пахла настойкой валерианы, но не могла ни успокоить его… ни подманить Кота.

При мысли об этом Никто расхохотался на всю пустыню, дав, наконец, волю истерике. И сразу скорчился: избитое тело всё ещё болело.

Не отдавая себе отчёта в том, что делает, Никто выплеснул на песок остатки воды. Заставил себя сжевать пару виноградин, что успела впихнуть ему в карман Эреза, и выплюнул косточки на влажное место.

Чуткая ладонь прошлась по рисунку, образованному из мелких косточек. В памяти тут же всплыло: «Ну, уродец! Порадуй меня!»

И ведь он радовал, радовал, радовал…

Но было и другое.

Никто вновь ощутил на лице, ещё не тронутом Паучьей лихорадкой, аккуратные прикосновения. Усы-вибриссы касались щёк, глаз, губ. Из глубин тела, отлитого из бронзы, доносилось урчание… Одобрительное урчание.

Тот, кто сейчас был Никем, тогда был Всем. Центром мира целой семьи, мальчиком, что подавал надежды… И Кот, круживший вокруг него, нюхал, ощупывал, пророчил ему великое будущее.

Вот из бронзовой глотки языком свесился свиток. Скрутился, упал в материнские руки.

«Воином будешь… Воином!..»

Никто помнил гордость родителей. И свою помнил. Как и то, что потом Кот пошёл дальше – снова оценивать детей, помогать. Как помогал уже много лет, однажды придя в их Город.

Кот ведал многими секретами. С помощью его указаний-свитков город перестроили, улучшили, омолодили. Небывалое слово «прогресс» было у всех на устах. Кот, этот бронзовый волшебник, создавал одно чудо за другим, безошибочно угадывал предназначение…

…И жестоко карал тех, кто в алчности своей желал больше.

Те, кто хотели поймать Кота для себя, уходили в пустыню и не возвращались, чтобы превратиться в кость. В обугленные кости…

Никто провёл рукой по лицу, смахивая наваждение. С внезапной злостью сорвал повязку, обнажая пустые глазницы давно погибших глаз.

«Воином будешь… Воином…»

Случайная драка лишила его зрения.

А потом в Город пришла Паучья лихорадка.

Она забрала семью. Забрала красоту, расцветив багровой паутинкой лицо и тело… Почти уничтожила Город.

Кот не спас его. Исчез, будто его и не было.

Мальчик же, так и не ставший воином, угодил на улицу. Попал к шайке Предсказателей, что украшали пряди колокольчиками. И выучился гадать так, чтобы клиент оставался доволен.

Город заполонили новые, злые люди. Теперь они, не Кот, указывали, что и кому делать.

А однажды появилась она, Эреза.

***

Гадая ей, Никто впервые от души пожелал хорошего. Как не пожелать это девушке с голосом звонким, как весенний ручей? Той, что зовёт тебя: «Милый Колокольчик»?..

Эреза приходила вновь и вновь. Цепляясь за руку, выкрадывала безглазого бродягу у Предсказателей. Угощала виноградом, что вился у её дома; рассказывала о красках мира, а затем…

Затем были новые хозяева, новые беспорядки.

Эреза перестала приходить. Исчезла, точно бронзовый Кот.

Но, когда Никто совсем потерял надежду, вернулась снова.

Держа её руку, он чувствовал каждую царапину, каждый синяк, как свой. Слушал, стискивая зубы, прерывистый горький шёпот.

Эреза-подстилка. Эрезу пленил их Мэр. Мэр, что желает почистить Город.

– Беги! Спасайся, Колокольчик! Он убьёт всех бродяг! Всех Предсказателей!

– Я не уйду без тебя!

Вскрик. Пустые глазницы не видят, но не подводит шестое чувство.

– Сбежать хотела, чертовка?!

Эреза кричит. Никто трепыхается, бьётся. Бьёт лишь тени, не самих врагов. Плюётся кровью, ломает свои кости.

…А теперь он в пустыне. Теперь идёт вперёд. А в мыслях одно и то же: «Эреза. Кот. Эреза. Кот».

Кот, что поможет. А поможет ли кот?

Никто поднялся, хихикая. В голове по новой начался гул.

Безглазый безумец, ищущий возмездия в пустыне, не знающий, куда бредёт, спотыкался всё больше, всё чаще. Скоро, обессиленный, он упадёт. Нахлынет песок, скроет горячей волною…

«Эреза. Кот…»

Никто упал. Рука, по инерции брошенная вперёд, успела скользнуть по чему-то. Или кому-то.

– К-кот?

Ползок полудохлой гусеницей. Рывок. Пальцы нащупали нечто в пустыне. Пальцы, что знали на ощупь сотни вещей, узнали бронзу.

Кот.

Мёртвый кот.

Обдирая ногти, Никто встал. Прошёлся вдоль бока павшего зверя. Споткнулся и…

Нащупал открытое чрево.

А в нём – кости.

Пальцы тронули останки. Стервятник? Пустынный волк? Человек?..

Силы кончились, стоило всё понять. Никто рухнул прямо на скелет.

И чрево… захлопнулось.

***

…Усы-вибриссы трогают пустые лунки глазниц, щекочут уши и ноздри. Никто шевелится, словно бы сам по себе.

А там, где раньше были глаза, всё сильнее жжёт. Будто слёзы, копившиеся целый век, пробивают себе дорогу. Но глаз же… нет?..

Горячо, больно, страшно.

Боль…

…Но.

Перед ним экран. Бледные слова. За ними – пустыня. Галлюцинация?

«Здравствуй, Воин».

Никто потряс головой.

И понял, что лежит внутри бронзового зверя.

И видит.

Вот пред лицом опустилось зеркало. Никто моргнул, поднял правую ладонь. Потрогал протезы глаз. Бронзовых, точно Кот, глаз.

Секунда – и к телу бросились сотни проводков. Опутали коконом, светящейся паутиной. В Никто хлынули чужие знания.

Он увидел чужие лица, увидел детское, своё. Кости, что нарастили плоть и обратились в человека, – и снова в кости, в павшего от Паучьей лихорадки… в хозяина бронзового зверя…

Когда сознание прояснилось, руки сами легли на нужные рычаги Кота. Чудо-машины иного мира.

Никто улыбнулся треснувшими губами. Подмигнул своему отражению.

И скомандовал:

– В Город. Погнали!

Война ждала.

Его ждали.

Адское яблочко

…Меня звать Огрызок. А вас?..

Хотя, на кой вы мне сдались? Да мне вообще фиолетово!

Через три минуты я буду мёртв. Ровно через три долбаные минуты… Уно, дос, трэс – как говорят испанцы. Уно, дос, трэс – и трупак. Муэрто, стопудов.

А ещё говорят, перед концом вспоминаешь всю чёртову жизнь разом. Враки, уважаемые! Ведь я только и помню-то, что этого мальчишку. И день, когда…

***

Она шла по Ретро-полису пьяной, вихляющей походкой. Ультра-мини-шортики, больше похожие на трусы, допотопный лифчик на одной бретельке… и ноги, обмотанные серебристой фольгой.

Приметив это ноу-хау, Огрызок сперва прыснул. Потом – загоготал в открытую.

Королева вздрогнула, как от пощёчины. Увидела насмешника, пискнула возмущённо и – цок-цок на копытах – антилопой кинулась к нему.

– Чего ржёшь? Чего ты ржёшь, а, скотина?!

Королева склонилась над бродягой, ткнула в него крючковатым пальцем.

Точнее, попыталась ткнуть, потому что Огрызок, даром что одноглазый и однорукий калека, успел перехватить тонкокостную ладонь и дёрнуть к себе. Путана грохнулась, обдав его длинными волосами.

…А волосами ли?

Огрызок прищурился. Крякнул. Укоризненно покачал головой.

– Королева, ты чего натворила?

Упавшая дамочка с достоинством приняла сидячее положение. Смахнула проводки с лица.

– А что? Тебе не нравится?

– Не-а!

Отрицательно, зато честно. Да только у Королевы от этих слов задрожали густо накрашенные губы, сбежала по слою пудры слеза.

– Ну и плевать на тебя! Плевать! Я в Кибер-граде нарасхват буду!

«Ой ли?» – подумал Огрызок, но вслух ничего не сказал. Королева попыхтела-попыхтела – и заговорила. Словно плотину прорвало.

Мол, тут на неё уже никто не смотрит… Мол, старая, обвислая, дряблая… А там конкуренции меньше. Главное – подманить, соблазнить псевдо-жестяными ляжками, опутать проводами-волосами…

Огрызок слушал молча, больше не смеясь. Подмечая искорки безумия в глазах, будто окружённых синяками от обильной подводки.

«Ну кому ты там нужна, бритая, чокнутая Королева? Кому ты там нужна, фальшивый недокиборг для утех?.. Дурья твоя башка… с приклеенными проводками. Маскируйся – не маскируйся, а тебя всё равно вычислят. В два счёта вычислят, старая ты дура…»

Закончив тираду, Королева поправила «причёску» и поднялась. Вроде бы гордая ещё, не сломленная… С большими надеждами. И вислыми буферами.

Огрызок протянул руку, успел щипнуть когда-то упругое место.

– На удачу, Королева. Иди и победи.

По губам бывшей красотки метнулась довольная улыбка. Королева игриво шлёпнула Огрызка по руке и пошла, как шла до этого, – матросиком по палубе корабля. Цок-цок по асфальту. Влево-вправо укрытые фольгой окорочка…

Огрызок зевнул. Проводил взглядом дрон доставки, мухой пролетевший по небу. Задумался.

Не пора ли сменить дислокацию? Вслед за Королевой пойти в Кибер?

«Не-е-ет, рано ещё… Рано…»

Глаза слипались. Тихо было, мирно… томно. Сарайчик, у которого примостился Огрызок, находился у дороги. Но оживлённого движения здесь не было давно. Давным-давно. Так, проезжали мимо единичные автомобили без авторежима… Ну, на то он и Ретро-полис… На то он тебе…

Огрызок проснулся от того, что кто-то легонько трогал его щёку.

Аккуратно прикасался, точно невесомый пушок. Шерстинка кошачья.

Веко распахнулось. Единственный глаз выпучился. С губ сорвался стон.

– Опять ты?

– Привет, Огрызок, – робко улыбнулся Заморыш, отодвигаясь.

В руках его – уже знакомый пузырёк. И ватка, пахнущая антисептиком.

– Чего надо-то? – проворчал Огрызок, прекрасно понимая, чего ему надо.

– Царапина у тебя скверная, надо залепить, – терпеливо – как всегда! – объяснил Заморыш, доставая пластырь.

– Ну царапина и царапина! – отмахнулся Огрызок, отбрасывая руку, что тянулась к нему. – Заживёт как на собаке, и шрам будет. А шрамы украшают мужика, забыл?

– Не забыл. Но дай залеплю…

Огрызок, не разжимая губ, промычал ругательство и дал пацану щелбан. Ровно в центр лба залепил, но не рассчитал силу: хлипкий мальчишка отлетел, будто тряпочная кукла от порыва ветра.

«Убил!..»

Огрызок бросился к упавшему, зачастил-закудахтал очумевшей курицей:

– Заморыш, Заморыш, ты как, живой?!

Пацан сверкнул знакомой улыбкой. И, прежде чем сказать:

– Живой, – успел-таки, паршивец, извернуться и налепить ему на щёку пластырь.

Отодрать бы, прямо сразу взять – и отодрать. Скинуть липучку эту на траву да сверху плюнуть… Нахрена ему такая забота? Примешь пластырь – и пацана примешь. А ведь давно решил – никаких привязанностей, ни к кому и никогда. Ни к человеку, ни к собаке, ни к кошке… ни к железному киборгу. Ни к дому какому, ни к городу…

Он – огрызок человека. Не человек! Никаких ему не надо привязанностей. Живёшь как перекати-поле от одного угла к другому, от одной дороги к другой. Ни о чём не волнуешься, даже о себе! Ведь так и так конец один. Так и так когда-нибудь, да сдохнешь.

Ведь смерть даже в Кибер-граде не отменили…

Заморыш не уходил. Вертелся рядом, в глаза – точнее, в глаз, – заглядывал. Вскоре начал за рукав хламиды дёргать.

– Огрызок, ты кушать хочешь? Мама обед новый готовит, скоро в колокольчик позвонит!

– Вот сам к ней и вали, – выдернув рукав, ответствовал раздражённый Огрызок. В животе предательски заурчало.

– Ну пойдём… А хочешь, я тебе порцию принесу? В контейнере? Хочешь, хочешь?

Послать бы его, самым чёрным словом послать…

Но стыдновато. И жалко.

До чёртиков.

– Чего ты со мной возишься? – не стерпев, всё же рыкнул Огрызок. – Бездомных полно, чего ко мне липнешь? Пиявка малахольная! Блоха!

Обычно на этот вопрос ему отвечали молчанием. Но в этот раз бледный Заморыш раскрыл тонкие губы, ответил тихо и просто:

– А ты на деда Тео похож. Ты мне его напоминаешь.

У Огрызка тиком дёрнулся глаз.

– Я не твой дед, – припечатал он грубо. – И никогда им не буду. Пшёл!

…Когда Заморыш уходил, начался дождь. Мокрые небесные пули, разбиваясь о серую курточку, расползались кляксами. Конечно, это вам не умная одёжка кибер-горожан. Та, что умеет чувствовать погоду, наращивать водоотталкивающий слой. Всего-навсего обычная ретро-курточка…

Огрызок потыкал пальцем нащёчный пластырь. Насупился.

Повернулся в сторону, где высилась забегаловка Марты.

И стал вспоминать.

***

…Те, кто считал, что мир будущего станет прекрасным цифровым раем, ошиблись. Недооценили силу привычек и консерватизм отдельных людей.

По мере того, как ускорялся прогресс, любители прежнего, старого порядка роптали всё больше. Всё крепче держались за прошлое, поднимая головы с упрямством раненого, но пока не добитого врага.

Толерантность, что давно имела вес в обществе, не позволила выдрать ретро-заразу с корнем. Так появился новый термин – «ретро-меньшинства». И так раскололись надвое все города…

Одна из городских половин обратила себя в будущее, другая – осталась в нафталиновом прошлом. Нет, их не разделили новые «Берлинские стены». Жители могли свободно перемещаться между частями города – конечно, если хотели, – и зачастую смотрели друг на друга, как на чуждый биологический вид.

Там, где сверкал Кибер-град Огрызка, рутинную работу давно выполняли роботы. Документы стали цифровыми, машины – летучими беспилотниками, а дома – умнее своих хозяев. Те, кто победнее, ютились в каморках, созданных путём 3D-печати за сутки. Побогаче – покупали эксклюзивные дома, которые сами обеспечивали себя энергией. Везде ветряные турбины, солнечные батареи, безотходное производство… Кибер-красота.

Разумеется, изменения коснулись и самих жителей. Теперь почти каждый мог позволить себе лёгкую модификацию организма: вживить под кожу удобный чип, позволявший щелчком пальцев открыть дверь на расстоянии; изменить цвет кожи путём введения клеток рептилий, содержащих особый пигмент, ещё что…

Однако всё, что касалось серьёзных изменений тела и сознания, простым смертным не полагалось.

Такими привилегиями обладали только Правительство, армия и приближенные к ним учёные да богачи. Лишь они могли в полной мере сделать из себя хоть и не бессмертное, но всё же сильное, выносливое существо.

Они…

И победители Лотереи.

***

В тот же день, шлёпая босыми ступнями по старому асфальту переулка, Огрызок успел остановиться до поворота.

Понял просто, что впереди нехорошее.

Когда всю жизнь торчишь на улице, без крыши над головой, начинаешь нутром чуять, где тебя ждёт большая буча. Огрызок чуял это, чувствовал каждым волоском.

А потом услышал знакомый голос:

– Ну пожалуйста! Ну дайте пройти!

Оставшаяся рука непроизвольно стиснулась в кулак. Огрызок на цыпочках подкрался к повороту, чуть заглянул…

Так и есть. Плохи его дела.

То есть не его, а Заморыша.

Ведь именно он, знакомый бледненький мальчишка, стоял там, в кругу кибер-мажориков его возраста. В кругу врагов.

– Отдашь – пропущу! – нагло заявил главарь – прилизанный пацан в серебристой, странного материала, куртке.

Заморыш от этого ещё крепче притиснул кулёк к впалой груди.

– Не могу! Не для тебя это!

– Не для меня?.. Ну-у-у… – деланно скис пацан. Сверкнул на Заморыша хитрым взглядом и гаденько улыбнулся:

– А я ведь так хотел по-хорошему…

Миг – и Заморыш уже на земле. Свёрток вылетел из рук, развернулся в полёте. Пахнуло выпечкой: оземь шлёпнулся рогалик, и брызги грязи украсили румяное тесто.

Ещё секунда – и пацаны окружили упавшего, растопырив пальцы. Задёргали ими странно и страшно. Мгновение, проглоченное ругательство – и пальцы обратились нитями металла, гибкой живой проволокой. Обхватив Заморыша, растянули его морской звездой.

Серебристый главарь не спеша склонился над жертвой. И поднёс к самому его глазу уже не палец – орлиный коготь из стали, что выдвинулся из-под ногтя.

– Не захотел отдать по-хорошему? – просюсюкал мальчишка. – Вот и сам виноват. Сейчас я тебя накажу…

Огрызок тихонько вернулся на прежнее место. Посмотрел туда, откуда пришёл. Пройти обратно? Свернуть у столба, другой дорогой пройти? Дальше, неудобней, но без этих мелких разборок? Заморочек пацанских?

За поворотом вскрикнули.

«Да какое мне дело до него? Правильно! Ни-ка-ко-го!» – зло осадил себя Огрызок, когда тело предательски дёрнулось на звук.

Да. Правильно. Никакого.

Только чертовски не хочется идти вкругаля. Все планы псу под хвост из-за этих уродцев мелких…

Новый вскрик.

В памяти пронёсся калейдоскоп событий: вот Заморыш находит его, дрожащего в лихорадке, под мостом – вкалывает лекарство, гладит по вшивой голове, пока на него не рявкают. Вот приносит свёрточек чистой одежды, уговаривает зайти к Марте… Вот протягивает антисептик после скверной драки бродяг… И всё это – несмотря на корчи и ругань.

«Так никакого дела, м?» – спросил противный голосок в голове.

«Да, никакого. Да. Да! Да… Да так вас и растак!..»

Бормоча непристойные слова, Огрызок всё же свернул за угол, чтобы гаркнуть во всю силу лёгких:

– Чего творите, мелюзга?! Пшли с дороги!

Серебристый и киборги-подручные синхронно повернули в его сторону схожие лица. Скривились так же одинаково. Трепыхнулся пленённый Заморыш – с подтёком крови на щеке. Но с глазом. Ещё с целыми глазами.

– Вали, ретро-дед. А то и тебя спеленаем, – лениво пригрозил главарь, возвращаясь к пытке Заморыша.

– Ща! Размечтался!

Хламида колыхнулась пиратским флагом. Удар сердца – и в мозолистой руке Огрызка заблестела кибер-пистоль – оружие, знакомое всем.

Серебристый поменялся в лице. Заикаться начал, не донеся когтя до глаза пленного:

– Мистер, м-мистер, вы ч-че…

– Поднял свою тощую задницу! Развернулся! И побежал!

– М-ми…

– Пока рожу те не расплавил, погань!.. – проревел Огрызок, шагая вперёд.

Какое-то мгновение – и кибер-пацанов как ветром сдуло.

Огрызок смачно плюнул и убрал псевдо-пистоль. Муляж, купленный на барахолке. Удобная штука. Бросил взгляд на Заморыша.

Тот – окровавленный, но уже сияющий июльским солнцем – поднялся на ноги и без предупреждения кинулся его обнимать.

– А ну отцепись! Отцепись, кому сказано?!

– Ты меня спас… Огрызок, ты спас меня! Спасибо!..

Огрызок отцепил-таки Заморыша и отпихнул подальше так, что тот снова едва не упал. Выплюнул ядовитое, коброй:

– Я не тебя спасал, дурень! Я дорогу себе расчищал! Дошло?

Улыбка Заморыша осталась такой же широкой.

«Блаженненький, чтоб его!..»

– Зачем ты лжёшь? Ведь из-за меня всё, знаю! – произнёс Заморыш и со вздохом, счастливым до безумия вздохом добавил: – Как же ты на него похож… Знаешь, как он меня звал? – новая улыбка. – Пряником…

– Я. Не твой. Дед!

Рука схватила Заморыша за цыплячье горло. Притиснула к кирпичной стене. И Огрызок заставил себя прорычать прямо в это удивлённое, блёклое лицо:

– Идиот малолетний. Дурила! Ты хоть знаешь, кто я такой? – спросил Огрызок и сам же ответил, ощерив давно нечищеные зубы: – Бродяга. Шваль! Сам за себя!

– Т-ты… не… – сипло выдохнул Заморыш.

– Ты хоть знаешь, что я убивал? Я умею это делать! Очень хорошо умею, Заморыш! Не веришь ещё, нет? А хочешь, докажу? И буду звать тебя не Заморыш, а Трупик? Хочешь?

– Ты х-хорош…

– Хороший?! Нет, ну вы поглядите!

Огрызок расхохотался странным, лающим смехом. Не зная, почему ему так погано от веры этого мальчишки. Продолжил, притиснув свой нос вплотную к его:

– Щас возьму – и придушу тебя, мелкий. Разделаю, как курёнка. Зажарю на костерке. И съем. Думаешь, бродяги едят только стряпню твоей мамаши? Думаешь, я не смогу закусить пацаном?

– Ты… н-не… убий…

– К чёрту тебя, сопливый! – проорал Огрызок, отскочив назад. Отпустив помятое мальчишечье горло. – Что ты обо мне знаешь?! Да ничего! Я не герой, я не твой дед, я не…

– Ты тот, кому помочь надо, – тихо и сипло ответил Заморыш.

Огрызок ощутил острую потребность напиться. Вдрызг, до абсолютно скотского состояния. До зелёных кибер-чертей с щупальцами.

– Ты тот…

– Заткнись! – скорей перебил Огрызок, стараясь вернуть себе прежнюю ярость. Прежний настрой, что не давал раскиснуть. Позволял смириться с этой судьбой. С самим собой смириться. – Зачем вы вообще помогаете таким, как я? Двинутые оба, что мать, что сын! Без башки! Всех не спасёшь, понимаешь это?!

– Да. Всех не спасти, – согласно кивнул Заморыш, стирая кровь с щеки.

И добавил. Уже в спину уходящему Огрызку:

– Но одного-то можно?..

Огрызок ничего не ответил.

Только наподдал ногой бедный, размокший в грязи рогалик и ускорил шаг.

***

В кабачке, что располагался на самой границе Ретро-полиса и Кибер-града, было как всегда шумно. Сочные девочки, сочные закуски. Тут тебе и настоящее ретро-мясцо, и искусственное, из стволовых клеток с добавками для вкуса-аромата. И натуральные креветки, и фуфловая их имитация из водорослей – кто как любит…

Огрызок, мрачно сидящий за барной стойкой, цедил яблочный сок вместо привычного сидра да поглядывал по сторонам. Кулак так и чесался затеять драку, изукрасить чью-нибудь морду так, что мама не горюй.

…Или стащить что-нибудь у кого-нибудь.

Для этого требовались ясные мозги. Вот Огрызок и посасывал через трубочку полезное пойло. Жевал вместо закуси краешек съедобного стакана из укреплённого, спрессованного яблочного пюре… и старался не думать о мальчишке.

«Хороший я ему… А то как же… Бледный дебил…»

За спиной заиграла знакомая музыка.

Объявляли результаты Лотереи.

Кабак мгновенно разделился. Кое-кто из ретро-горожан, презрительно фыркнув, отвернулся от экранов. Те, кто со стороны Кибера, наоборот, оживились донельзя, достали свои билетики.

Огрызок же просто пошёл в туалет. Отлить.

Но стоило ему двинуться к двери, чтобы вернуться в зал, – дверь эта сама дёрнулась ему навстречу. Едва по лбу не вдарила.

– Ты!.. Смотри, куда прёшь, сволота! – мигом ощерился Огрызок.

Мужик, что влетел в туалет, казалось, не услышал его слов. Отпихнув Огрызка с дороги, он – потный, красный – подлетел к раковине и принялся брызгать водой себе в лицо. Непрерывно лопоча при этом:

– Не верю… Не верю!..

Огрызок помедлил на пороге.

Из кармана мужика свисал знакомый билет. Лотерейка.

«Выиграл, что ли?»

Будто отвечая, потный мужик выдернул билет и стал осыпать его поцелуями.

– Я выиграл! Я победил!.. Я стану красив, совершенен, как Бог! О Карла, ты будешь моей, дорогая! Я разыщу тебя в Парадизе, и мы…

Победитель аж зажмурился от восторга.

А когда вновь открыл глаза – в зеркале за его плечом уже маячила чужая рожа.

Мужик вздрогнул. Начал что-то соображать.

Но поздно.

Очень поздно.

«Я хороший. Да?» – с ухмылкой подумал Огрызок перед тем, как применить мёртвый захват к его шее.

…Труп уютно поместился в кабинку. Его не скоро обнаружат. Не скоро хватятся.

Огрызок, переодетый в чужие шмотки, лёгкой походкой вышел из кабака. И, не замеченный никем, двинулся в Кибер.

Выигрышный билет грел карман.

Всё было славно.

Ла-фа.

***

План был прост, как всё гениальное. Предъявить билет (хорошо, что там только номер, без идентификатора личности или фотографии), получить модификацию на свой вкус – и слинять.

Подальше от города, к чёрту на кулички. Пока законники не арестовали.

Ведь победителям Лотереи давали только трое суток. Трое суток они, модифицированные, могли развлекаться на территории знаменитого Парадиза. А после… после – как кому везло. Кто-то возвращался в прежнее состояние и брёл домой полный впечатлений. Кто-то, наоборот, успевал зарекомендовать себя – и оставался жить в Парадизе, забывая прежнюю жизнь, отсекая напрочь все старые связи…

Что до Огрызка – он сильно сомневался, что сумеет понравиться большим шишкам. Поэтому выход был один – получить модификацию и сбежать, а там уж… Как-нибудь выживет. Где наша не пропадала?

Поймав бюджетный беспилотник, Огрызок быстро добрался до Центра лотерей. Подмигнул железному охраннику на входе, вальяжно зашёл в прозрачные двери…

И вскоре был представлен доктору.

– Так-так-так… Свеженькое мяско, да? – спросил этот доктор и захихикал.

Огрызок дёрнулся было к дверям…

…Поздняк метаться.

Заперли.

«Не ссы. Нормально всё», – стиснув зубы, мысленно приказал себе Огрызок, но…

Этим «но» как раз-таки был доктор.

Не доктор, а кошмар.

Ходячий.

На множестве разнообразных конечностей.

– Ну-ка, ну-ка, подойди-ка сюда… – пропел доктор, но ждать, когда Огрызок сам шагнёт к нему, не стал: выстрелил из пустого, обвислого рукава жестяным щупальцем, обвил в районе пуза и притянул к себе.

– Э, Док, полегче, а? – затрепыхался Огрызок.

Хватка чуть ослабла.

– Как скажешь, миленький, – проворковал доктор странно-высоким голосом.

Отпустил его, но напоследок толкнул в район солнечного сплетения. И вроде бы не сильно толкнул, но Огрызок аж отлетел…

…Чтобы приземлиться в белое, похожее на половинку яйца, кресло. Расположенное под гигантской лупой, по стеклу которой метались чудны́е блики и молнии.

– Итак, чего хочет наш везунчик? Чего жаждет? Не томи, говори!

Огрызок облизал сухие губы. Доктор присел перед ним так, чтобы лица оказались на одном уровне. Нижние конечности гибко прогнулись назад в районе колен, будто у жуткого кузнечика.

– Мне бы глаз… Да руку… – выдавил Огрызок, на что доктор скривился и разочарованно протянул:

– Тю-ю-ю, и всё?

– А чего ещё-то? – кося на него глаз, опасливо спросил Огрызок.

Доктор протянул вторую руку, на вид – нормально-человеческую – и бесцеремонно потрепал «пациента» по щеке.

– Глупенький, – почти с любовью промурлыкал он. – Сразу видно, ретро, старой закалки… Я ж из тебя супермена сделать могу!

«Да нахрена…» – хотел было сказать Огрызок, но заткнулся: доктор, похоже, вошёл в раж.

– Хочешь, механо-крылья в спину вживлю? Удобная штука, моё последнее изобретение! Ещё никому не делал, новинка! Никаких беспилотников и летунов не надо, сам летай – не хочу!..

– Не, Док, не хочу…

– Или хвостик, чудный такой хво…

– Док, не, спасибо, не над…

– А хочешь, гермом сделаю? Таким, как я? – перебив, спросил доктор, и Огрызок едва не завопил, когда халат его стал ходить ходуном, и вот белый воротник гибко растянулся, выпуская вторую, женскую голову на шее – стальной, длинной. Как у древних африканок, что украшали её металлическими кольцами.

Мужская голова, наоборот, куда-то исчезла.

Втянулась сусликом в нору.

А под халатом проклюнулась грудь. Третьего размера.

Докторша подмигнула Огрызку, сделала губы «уточкой», посылая воздушный поцелуй.

– Ну, миленький, хочешь? Немного хирургии, немного гормональной терапии, чуток железа… И не говори, что никогда не хотел побывать в женской шкурке! Не обманывай мамочку! – хихикнула Докторша, легонько щёлкнув Огрызка по кончику носа.

Тот, обалдевший, даже ругательные слова от шока забыл.

– А могу и без лишних железок пол тебе поменять. На трое суток. Просто, чтоб примерить, как новую одежду. Походить-пофорсить. Только… – лицо Докторши вдруг скривилось. Вытянулось и побелело, как у Пьеро, – …только от бесплодия вылечить не могу. Бьюсь над этим, бьюсь – а без толку…

Рука её легла на живот. Огладила его удивительно нежно.

Однако спустя миг Докторша встрепенулась и вновь перевела цепкий взгляд на Огрызка:

– Ну, хочешь стать дамой? Хочешь?

– Не, Док, ваще не хочу…

– Ах, как с тобой сложно! – разочарованно вздохнула жуткая фифа. – Ладно, уговорил. Глаз, руку, что там ещё? Сейчас анализы сделаем…

Следующие десять минут Огрызка вертели под гигантской лупой. И так, и сяк, и наперекосяк. Голенького, как младенца. Док, сменивший Докторшу, бесстыдно трогал его во всех, даже неудобосказуемых местах. Выступая сам себе лабораторией, брал кровь пальцем-шприцем, анализировал слюну и кусочки ткани… Бормотал, высчитывал, а потом заявил:

– Поздравляю, у тебя рак!

– Чего?! – заорал Огрызок, порываясь вскочить.

Не дали.

Из нижней конечности Дока стрельнули полосы эластичной ткани, похожей на бинты, но куда прочнее. Зафиксировали Огрызка на операционном столе.

– Не психуй, миленький. Самая ранняя стадия. Я всё исправлю! Всё-всё!

К обездвиженному Огрызку приблизился новый шприц.

– Не бойся, мои нанороботы тебе помогут! Поплавают в твоей кровке вместе с лейкоцитами… Как лодки, микро-подводные лодки, миленький… Спасут тебя, – всё приговаривал Док, аккуратно, миллиметр за миллиметром, всаживая иглу.

Что было дальше, Огрызок плохо запомнил.

Жгло кожу, жгло тело. Нестерпимо чесались остатки волос на голове. А там, где когда-то был глаз, в пустой лунке, словно копошились термиты.

Но вот…

– Вуаля, красавчик! Сейчас дам зеркало!

Сперва Огрызок решил, что модификация напрочь лишила его дара речи. Потом сумел-таки выругаться – смачно, с чувством, на всю операционную. От чего доктор заливисто расхохотался – бог, довольный реакцией своего творения.

Таким как сейчас, в зеркале, Огрызок видел себя лет двадцать назад. Тогда у него был румянец во всю щёку, гладкое лицо без шрамов и прямой, не сломанный нос. Биопротез, не отличимый от живого глаза, блестел небесно-голубой радужкой и видел всё, до последней пылинки на ногте. Удивительной чёткости было зрение. Волшебной.

К старой культе теперь крепилась механическая рука. Гибкая, подвижная, она повиновалась мысли. Двигалась как настоящая конечность…

Лысина, что обозначилась не так давно, исчезла. Заросла джунглями густых, как в молодости, волос. Дряблые мышцы подтянулись и окрепли. Налились прежней силой.

Казалось, доктор выполнил угрозу-обещание. Сделал-таки его суперменом.

– Я и в мозгах у тебя пощуровал, – гордо заявил Док, потирая множественные ручки. – Имплант добавил. Память расширил, инструкцию по использованию добавил, сообразительность чуток повысил. Смекаешь, что к чему?

– Смекаю, Док, – хрипло выдохнул Огрызок.

И тут заметил маленький, похожий на шляпку гвоздя, кругляш около шеи.

– А это что за фигня?

Видимо, новой смекалки не хватало, чтобы без подсказок разгадать назначение этой нашлёпки. Но почему-то от плохого предчувствия засосало под ложечкой.

И стало ещё хуже, когда физиономия Дока скривилась и помрачнела.

– А это… А ты разве ещё не в курсе, миленький?

– Нет.

Док вздохнул.

И, наконец, объяснил:

– Понимаешь… Это чтобы ты не сбежал никуда.

Огрызок похолодел.

– То есть…

– Да. Если попробуешь сбежать – будет ба-альшой взрыв.

***

Вечеринка была в самом разгаре.

Огрызок – нет, какой он теперь Огрызок? Он спелое, наливное Яблочко! – подумал бродяга, недобро ухмыльнувшись, – проводил цепким взглядом парочку хвостатых девиц. Послал им вдогонку цветистый комплемент, которому бы позавидовал сам Казанова.

«Да. Яблочко. Причём в самом соку».

И плевать, что через трое суток придётся опять идти к Доку на операцию. Он успеет потусить в Парадизе. Успеет запомнить всё.

…Когда ему открыли правду, Огрызок выругался по новой. Только мысленно.

«Ах ведь хитрые жуки! Так и знал, что с этой чёртовой Лотереей не всё в порядке!»

Все знали, что модификация давалась лишь временно. Ну, в большинстве случаев.

Однако мало кто ведал, что часть победителей давно отправилась в мир иной. А родня даже не думала об этом – их просто уведомляли, что оставили победителя жить в Парадизе, запрещая общаться…

На деле же, если модификант хотел сбежать с территории Парадиза, чтобы остаться совершенным навсегда, – срабатывала мгновенная микро-бомба, вживлённая в шею. Те, кто выиграл в Лотерею, писали расписку о неразглашении столь страшного секрета.

К счастью, тем, кто вёл себя прилично, хоть заболевания не возвращали. Так что спустя несколько дней Яблочко вновь станет одноглазым, одноруким и безобразно старым бродягой… Однако хотя бы здоровым.

«Ну и плевать! Хоть три дня покайфую!» – тряхнул шевелюрой Яблочко, бросаясь во все тяжкие.

Как и те, кто был рядом с ним. Элита Кибер-града и лотерейные счастливчики.

Первые сутки пролетели со скоростью света. Помолодевший, Яблочко кадрил девиц и бессовестно ими пользовался. Обжирался экзотическими блюдами, немыслимо быстро, чисто для развлечения, учил иностранные языки и общался с такими же «знатоками». Надев спецочки, бродил в четырёхмерном нео-интернете, где сайты представляли собой комнаты и многоуровневые высотки…

А на вторые сутки приметил знакомого.

Точнее, знакомый приметил его.

– Огрызок? Ты ли это, дружище?

Яблочко присвистнул.

Знакомые глазки доброй собаки, уши с пучками волос, знакомое лицо…

А вот ниже лица всё незнакомое.

Туловище киборга. Мини-бар вместо торса. На ножках с колёсами. И шёлковая бабочка официанта на жестяной панели.

– Мастиф, ты? – аж поперхнулся Яблочко. – Я-то думал, что ты сдох, амиго!..

Яблочко шагнул было вперёд, раскрыл объятья… Передумал.

Мастиф хмыкнул.

– Что, брезгуешь?

Яблочко открыл было рот. Закрыл.

– На вот, отпей глоточек. Полегчает, – металлическая рука залезла в холодное нутро встроенного холодильника и вытащила запотевшую бутыль с чем-то вишнёво-красным.

Яблочко принял, отпил из горла. И правда полегчало. Даже спросить смог:

– Ты почему здесь? Да такой ещё…

– А я – как ты. В Лотерею выиграл. Помнишь, каким я был?

– Конечно помню!

Безногий бродяга, что славился своей добротой. Один из тех, кто раньше ошивался в забегаловке у Марты. Катался на тележечке. А потом пропал. Вот кем был Мастиф каких-то несколько месяцев назад. А сейчас…

– Я ж всегда людям помогать хотел. Когда ноги были – в кафешке работал. Нравилось! – улыбнулся Мастиф. – Вот и вспомнил молодость. Такую модификацию захотел. А потом – заметили меня, остаться позволили. Я ж смирный, без амбиций каких… Так и работаю в Парадизе.

– Дела-а-а… – покачал головой Яблочко.

– Здесь, в общем-то, хорошо, – сказал Мастиф, почёсывая искусственной рукой седоватую голову. – Но иногда по старой жизни скучаю. Как там, в Ретро-полисе? Ты к Марте ходишь?

Яблочко надулся. Снова отпил из бутылки. Разговор сворачивал не туда. Туда, куда ему совершенно не хотелось.

– Да по-прежнему там. Это ж ретро, сам понимаешь, – всё же буркнул он Мастифу.

– Ах, какие она пекла рогалики… А пирожки! – мечтательно сказал Мастиф. – С говядиной, свининой настоящей, а не как тут… Сверчки да червячки… Новомодная белковая пища – тьфу!

Мастиф поморщился. Затем встрепенулся, как натуральный пёс.

– А Янек там как? Живой?

– Кто? – непонимающе скривился Яблочко.

– Ну Янек, сын Марты! Ты его ещё Заморышем обзываешь…

Яблочко нахмурился сильнее.

– А с чего бы ему подыхать? Бледный – да, худой – да, но он же мелкий ещё, заматереет!

Мастиф погрустнел. Качнул головой.

– Вряд ли заматереет. Он же болен сильно. Ты разве не знал? У него рак.

Рак.

Бутылка заскользила во вспотевшей ладони. Упала на искусственную траву. Тут же подскочил робо-уборщик, заглотил острые стекляшки.

– Жаль пацана. Помрёт скоро, без лекарства. Они же в своём Ретро-полисе так и не нашли ничего, как здесь, противорачьего-то… – со вздохом добавил Мастиф. – А лекарства из Кибера им не выделяют. Из принципа. А ведь он так мечтал деда дождаться…

– Слушай, а что с его дедом? – сглотнув, осмелился спросить Яблочко.

– Он в Последнюю Мировую сгинул. Вместе с вертолётом своим. Не вернулся. А ведь он Янеку вместо отца был…

«Вместо отца», – медленно повторил в мыслях Яблочко и похолодел.

– Ну ладно, пойду я, другие гости зовут. Будь здоров! – распрощался Мастиф и уехал.

Яблочко с места не сдвинулся. Потом дёрнул живой рукой, вспомнил с усилием точный адрес Марты, скомандовал мысленно: «Найти!» Биопротез глаза на секунду ослеп, затем в нём мигнуло, сверкнуло, пронеслась карта города – вид сверху… И вот…

Карета старой скорой помощи у подъезда. Рыдающая Марта. Соседи, что стоят рядом, поддерживают. И тело. Тело на носилках.

«Приблизь! Покажи!..» – хлестнул мысленный приказ.

Зубы закусили губу.

«Дышит».

Яблочко приказал глазу потухнуть. Стать снова обычным.

Мысли неслись в голове табуном вспугнутых лошадей. Вопили, кричали.

Мысли и нечто, похожее на…

…Совесть?..

«Значит, никакого дела до него, да?»

Яблочко зажмурился.

И вдруг услышал позади знакомый высокий голос.

– Минуточку, я только попудрить носик!

Не было нужды оборачиваться, чтобы признать Докторшу в белом платье.

Яблочко отступил в тень, пропуская его-её мимо себя. Потрогал железную бородавку на шее.

И скользнул вслед за белой фигурой.

***

– Какие люди! Салют, милень… – ещё успела сказать Докторша, когда на неё напали.

Из руки-протеза выскочила сетка, что вмиг запутала множество рук и ног. Следом выдвинулся меч, похожий на ятаган турков.

– А теперь слушай внимательно, – прошипел Яблочко, угрожающе наклонив голову к пленной. – Быстро отвечай, как обезвредить чёртову бомбу! Мне нужно сбежать отсюда! Срочно!

– Так я… я не знаю, миленький… – захлопала ресницами Докторша.

– А может, отрезать тебе что-нибудь? Вспомнишь тогда?

Яблочко склонился ближе, и Докторша заверещала:

– Да не знаю я, не знаю! Я только вживляю её!.. Делают другие, а обезвредить не могу! Она сама через трое суток дезактивируется и отпадает! Как болячка! Освободи меня, миленький…

Яблочко занёс меч и начал медленно опускать.

Вот коснулся щеки Докторши, вот…

Сетка порвалась.

Недобаба-недомужик, кошмарный киборг с утробным рыком подхватился с пола и всей своей тушей впечатал Яблочко в стену коридора.

– Думаешь, я не смогу победить то, что сама сотворила? Да, миленький?!

Жестяное щупальце обвило шею. Стиснуло, как сам Огрызок, миллион лет тому назад, стискивал горло несчастного Заморыша.

– Мне… ребёнка…

– Чего-чего? – скривилась Докторша.

– … ребёнка… спасти… надо…

Хлоп-хлоп накрашенными ресницами. Хлоп-хлоп.

Неожиданно свободная шея.

– Какого, миленький?

Яблочко, задыхаясь, сполз на пол. Приказал глазу включить встроенный проектор. На стену коридора хлынула запись. Марта. Скорая. Янек.

Докторша смотрела на удивление молча.

И Яблочко вдруг вспомнил её руку на животе, слова тихие: «…Только от бесплодия вылечить не могу. Бьюсь над этим, бьюсь – а без толку…»

Но тут она глянула куда-то в сторону, приметила нечто у гипсовой завитушки на стене. Выстрелила туда снарядом из пальца. Сказала просто:

– Камеры.

И стала расспрашивать.

Яблочко отвечал, чувствуя, как уходит драгоценное время.

– А лекарство, нанороботов где найти хотел? – под конец спросила Докторша.

– У тебя стащить. Из лаборатории.

Докторша скривила напомаженные губы. Отвела взгляд.

Сказала:

– Я не могу обезвредить бомбу.

Яблочко зажмурился.

– Но могу продлить её действие. На чуть-чуть.

Глаза Яблочка открылись.

Докторша глядела на него удивительно хмуро.

– Ты же времени хотел? Получишь время. Бомба не взорвётся, когда ты покинешь Парадиз. У тебя будет ещё час до взрыва.

«А потом?»

Докторша услышала мысленный вопрос.

– А потом – бум. Прости, миленький.

Яблочко помолчал.

– А что с лекарством? – спросил, помедлив.

Докторша тоже помедлила. Прошла к окну, за которым, вдалеке, виднелся Ретро-полис. Пожевала губами.

– Сама я отдать его тебе не могу. И ребёнку дать не могу. Сам понимаешь, он из Ретро. А у меня – карьера. И меня за такое вообще… А я жить хочу.

«Он тоже жить хочет!»

– В общем, так…

Докторша обернулась, наклонилась. Двумя пальцами прикоснулась к виску Яблочка – там, где под кожей сидел имплант. Перекачала туда карту-схему лаборатории в Центре лотерей, местонахождение лекарства.

Тронула кружок на шее.

– Ну что, готов?

Яблочко прикрыл веки.

Можно, ещё можно отказаться… Дотусить третьи сутки, потом снова стать Огрызком… стать собой… живым…

А можно – бросить вызов кибер-власти. Сбежать из Парадиза, укатиться адским яблочком… со взрывной начинкой… Спасти пацана и помереть. Геройски. С улыбкой на устах.

– Действуй, – сказал Яблочко-Огрызок.

«Уно, дос, трэс…»

***

…Он летел над городом, а сзади сонмом ястребов неслась погоня.

Где это видано, чтобы победитель Лотереи сбегал? Да ещё так?!

Завершив операцию, Докторша пожелала ему удачи. И пошла проверять записи камер – на всякий случай. Убирать их начальный разговор, заметать следы.

Напоследок улыбнулась. Сказала: «Прощай».

И получила в ответ: «Спасибо».

Угнать механо-летуна с его новыми способностями было просто. Распластавшись на нём, как на гигантском скате-манту, Огрызок взмыл с земли под визг и вопли разношёрстной толпы. Высоко-высоко, будто пропавший лётчик Последней Мировой. Пулей в небо.

Разумеется, такого своеволия ему не простили.

Разумеется, после лаборатории он оказался подбит.

Падая в Ретро-полис, Огрызок молил только об одном – не разбить ампулу с нано-подлодками. Упрятанную в хитрую выемку на руке, но всё же такую хрупкую. Бесценную.

Огрызку повезло. Живые кусты смягчили падение, да и высота была не такой уж большой. Ударившись боком, Огрызок проглотил крик, быстрей поднялся и заковылял. До больницы оставался квартал.

Полчаса пешего ходу.

В шее задёргало, точно там сидел нарыв. Набухал, готовясь взорваться смертью.

«Муэрто, – всплыло в голове чёртово испанское слово. – Муэрто, стопудов».

– Прекрати, старик, – прорычал Огрызок, ударив себя по щеке. Заставил ноги припустить быстрее.

Сзади послышался ненавистный шум. Приближение погони.

«Отвалите, уроды! Мне Заморыша надо спасти!»

Но деваться некуда. В ушибленном боке зреет боль, мутит сознание.

А в мыслях вдруг слабенькое: «Дедушка Тео, дед… Помоги…»

– По… мо…

В стене переулка, куда свернул Огрызок, что-то щёлкнуло. Из темноты выдвинулось лицо с бешеными глазами.

– Сюда! Сюда иди!

Летуны законников в минуте лёту. Бежать некуда. И Огрызок почти инстинктивно свернул, куда позвали. Окунулся в темноту ровно в тот миг, когда в переулке засвистел ветер.

– За мной! Иди же, иди! Чудо ты наше, чудо какое!.. – захлёбываясь от странного восторга, незнакомец схватил Огрызка за руку и потянул за собой.

Минута, вторая, лабиринты старого города…

Огрызок очнулся, когда к губам поднесли питьё. Жадно вылакал полбутылки виски – и подскочил как ужаленный.

– Время, сколько времени?!

На железной руке зажглись авто-часы.

Облегчение:

«Успеваю!..»

– Кореш, спасибо, мне надо дальше идти…

– Подожди!

Не один, не два, и не три. Гораздо больше незнакомцев. Разные лица, но одинаково-горящие глаза. Как-то нездорово горящие.

Огрызка обступили, Огрызка закидали вопросами. Быстро рассказав свою историю, Огрызок снова собрался уйти. Не дали, заболтали.

И стало понятно, куда он угодил. И почему ему так обрадовались.

«Террористы. Заговорщики. Всё ясно».

Да, Огрызок угодил именно к ним. Тем, кто не терпел кибер-власти. К радикалам, что хотели устроить переворот.

– Ты поможешь всем нам! Мы свергнем тиранов! Ты же понял, какие они? Ведь понял?

«Да. Понял. Уно, дос, трэс – и умри…»

– Не пойдёт, – мотнул головой Огрызок. – У меня бомба в теле. Скоро бабахну. Мне лучше уйти.

– Мы поможем! – его тут же схватили за руки. – У нас свой инженер, он сбежал от киберов! До него идти десять минут, мы успеем тебя спасти!

«Да только я, я могу не спасти, понимаете?»

– Инженер хороший, ты не волнуйся! Он летуна особого нам сделал, вот, посмотри…

Огрызок скрипнул зубами.

– Да успеешь ты к своему пацану! Пойми, друг, ведь это так важно, – тебя спасти! У нас модифицированных пока нет, а ты – сила! Настоящая! Ты дашь народу свободу от киберов! Скольким ты сможешь помочь, скольких спасти! Кибер-штуки и лекарства станут для всех доступными!..

– А если я не успею? – только и спросил Огрызок. Опять.

Тишина. Густая, больше не дружелюбная.

Жестяной голос:

– Один не стоит тысячи.

Губы тронула улыбка.

И слово «стоит» ещё не успело слететь с губ Огрызка, когда сама собой, расшвыривая всех, сработала механическая рука.

…Летун неизвестного инженера оказался кстати.

Да, недоделанный, да, криво летящий… Но именно он позволил Огрызку ускользнуть от всех и вновь вырваться на улицу.

И снова ветер в густых волосах, снова это дикое, опьяняющее чувство свободы…

Снова погоня.

– Хе-хей, а ну догони! – во всё горло расхохотался Огрызок, входя в крутое пике.

Мёртвые петли, виражи. Время, что улетает ветром, утекает песком сквозь пальцы…

Больница.

Сканер глаза метнулся по этажам, нашёл нужный, отыскал палату.

«Янек! Ещё чуть-чуть подожди!»

Вот и подоконник, открытое окно. Уже вечер, темно, дремлет Янек. Голова на подушке, извечно заморённый вид.

– Эй, пряник… Я вернулся!

Вздох. Приоткрытые больные глаза.

– Дедушка Тео?..

– Он самый, – улыбнулся Огрызок, доставая шприц.

Пальцы бережно стиснули слабую руку. Ввели спасительную иглу.

– Дедушка… Деда, а ты живой? Или мне снишься?

– Конечно, живой. И ты живой. Крепкий, как яблочко…

– Говорят, я не крепкий. Говорят, скоро умру.

– Теперь не умрёшь. Тебе помогут мои подлодки. Они уже в тебе. Чувствуешь?

– Да… Деда, а мне вроде лучше!

– Вот и хорошо. А теперь спи, пряник. Скорей засыпай.

Мальчик покорно закрыл глаза.

«Прощай, Заморыш».

Огрызок постоял подле кровати ещё немного.

И пошёл к окну.

***

…И вот, подбитый второй раз, я плашмя лежу на траве. Рука показывает три минуты, в небе кружат мерзкие летуны… Рядом шуршат шаги. Появляются лица. Кажется, вон там стоит Королева. Мерещится?..

Хочу послать всех к чёрту, к дьяволу в зад – но не могу. Сил почему-то нет. Или язык сквернить не хочется после больницы. Я ж герой, всё-таки… С глупым именем Огрызок…

Давным-давно я говорил, что всех не спасти. И я знаю, что всех не спасти…

Но одного-то можно?

Правда ведь, мой пряничный мальчишка?..

Прав…

Всё, что тебе нужно

Слёзы капали на стол, прямо в воздухе обращаясь в жемчуг: всхлип, шмыг, тук… Речная ведьма была хорошенькой – ни дать ни взять русалка без хвоста – и, что называется, «на нерве».

…Оно и понятно. Исчез любимый фамильяр.

– Спокойнее, мисс Перл. Без паники, – Эдвин коснулся девичьей ладони, ободряюще погладил. – Как его звали? Э-эм… То есть, зовут?

– Хамфри! – всхлипнула ведьма, сморгнув новые слезинки.

Тук-тук-тук…

– Всё, что вам нужно, это любовь! – завопил приёмник на столе.

«Только тебя не хватало», – подумал Эдвин, поспешно убавляя звук. По виску совсем не романтично сползла капля пота, но ведьма, казалось, ничего не заметила. Раскачиваясь на стуле, она то и дело шмыгала кукольным, цвета спелой клубники, носом. На столе и под ним уже поблёскивала целая россыпь бело-серого речного жемчуга.

– Любовь, любовь, любовь… – опять заныли «Битлы».

«Чтоб я ещё раз, – поморщился Эдвин, – чтоб ещё раз поймал эту волну! Чёртов Лондон!..»

Нахмурясь, Эдвин выключил приёмник, записал имя и стал расспрашивать. Он же, всё-таки, профессионал. Детектив, а не зелёный мальчишка. Надо держать марку.

«Любовь, любовь, любово-о-овь», – надоедливо пел квартет в мозгу. Эдвин ёрзал, пыхтел – и задавал вопросы. И чем больше задавал – тем больше хмурился. Фамильяр был уже десятым пропавшим за недавнее время. Это беспокоило.

– А он не мог, – начал Эдвин и замер, стоило ведьме обратить к нему огромные, лазурные глаза. – Э-э-э… Понимаю, такое – большая редкость, но… Не мог он сам сбежа…

– Нет! – мигом вскинулась ведьма, заалев щеками. И тут же сникла, обмякнув на стуле. – Я так его баловала… форель каждый день, сардинки… Всё, всё для н-него… Он же… он же моя семья!

Отчаянный всхлип.

– Хамфри-и-и…

Тук-тук-тук.

Эдвин неловко похлопал девушку по плечу.

– Ну-ну, хватит вам, мисс. Найдём.

– П-правда? – вновь подняла взгляд ведьма.

– Обещаю, – твёрдо сказал Эдвин.

Воротничок давил на горло. Перед глазами плескалась лазурь.

***

…Редкая ведьма обходилась без фамильяра. Порой он был просто помощником, всё равно, что живым блокнотом: все дела, все планы хозяйки надёжно хранились в его памяти. Порой был защитником: зубастым, когтистым… сильней любого волкодава.

А иной раз – настоящим другом.

«Где же ты, Хамфри? – думал Эдвин, постукивая карандашом по зубам. – И где остальные?»

У каждой ведьмы и фамильяра была своя, особая связь. Ведь при создании в него буквально вкладывали душу. Точнее, кроху, кусочек души.

«Но эта связь ослабла. Ведьмы больше не чувствуют их…»

Определённо, в Нодлоне творилась какая-то чертовщина.

«А что ты думал? – презрительно фыркнул внутренний голос. – Это же изнанка, другой мир!»

Да. Это действительно было так. Нечему удивляться…

Впрочем, Эдвин, работая здесь не первый год, удивлялся всё равно. Когда-то он был просто стажёром в полиции – одним из многих. Сопливым юнцом из Лондона. Жил себе, не тужил… Да подставился под пулю, спасая странного джентльмена.

Так и очнулся в Нодлоне, с Той стороны. Перевязанный и живой. Так и получил предложение поработать. Шок поборол. И не отказался…

А что ему было терять? Родных давно нет, лучший друг недавно погиб. А в нём самом, к тому же, дремали способности: лишь подучиться чуток магии – и всё супер будет…

Вот и остался Эдвин в другом Лондоне, привык. Успехов кое-каких добился.

«Только не женился, – брюзгливо добавил внутренний голосок. – А мама говорила!..»

«Заткнись ты», – устало подумал Эдвин, вспоминая песенку.

Всё, что вам нужно, это любовь. «Битлы» знали, чем завлекать девочек…

Эдвин любил музыку, потому и не выкидывал чудо-приёмник. Ловил изредка радио с Той стороны, да плавал в ностальгии, вспоминая прошлое.

«Всё, хватит, разнюнился, – одёрнул себя Эдвин. – За работу!»

Работа ему нравилась. То яйцо василиска, у мага украденное, найти, то нелегальных вампиров приструнить, банши призвать к порядку… Разнообразие, некогда скучать.

И всё же… чего-то не хватало.

«Хамфри», – всхлипнула Перл, опять всплывая в памяти.

Эдвин вздохнул. Покатал в пальцах жемчужинку – и с новыми силами бросился в работу.

***

Громовой рык вдарил по ушам. Хвост хлестнул плёткой, и пёс, оскалив жёлтые клыки, прыгнул на противника. Подмял всей тушей, целясь в горло.

Шипастый кот извернулся – и смачно плюнул ему в морду.

Визг.

Едкая слюна, что разъедает шерсть и кожу. Новый прыжок – против боли, через силу.

И рёв толпы:

– Уби-вай! Уби-вай! Уби…

– Полиция Нодлона!

Что тут началось! Стоило Эдвину рявкнуть, стоило игрокам понять, что их нашли и окружили, подпольные бои стали светопреставлением. Вопли, визг животных – на арене и в клетках… Животных – и фамильяров.

Позднее, отпустив напарников, Эдвин устало листал блокнот. Делал пометки, размышлял да хмурился. Это был успех, но…

Три недели ушло на то, чтобы найти след. Три недели, чтобы вычислить и, наконец, поймать преступника.

«Чёртов хитрец», – качнул головой Эдвин.

Маг, устроивший всё это, был бессовестным и коварным. Крадя фамильяров, он вторгался в их разум, ослабляя связь с ведьмой, усиливал защитные свойства, меняя облик: кому зубы добавлял, кому – когти, слюну ядовитую… Играл извращённо в творца, меняя чужие творения. И стравливал с другими: простой живностью, роботами, иными фамильярами… Развлекался, развлекая.

– Сволочь, – выдохнул Эдвин, захлопнув блокнот.

Парочка фамильяров была очень плоха, на последнем издыхании. Эдвин от души надеялся, что теперь, вернувшись к своим ведьмам, они пойдут на поправку. Поможет родное колдовство.

Перед глазами вновь прошли все несчастные: простые коты, собаки, жабы и хорьки… фамильяры в тех же обликах. Все девять.

Только десятого не было.

«Где же ты, Хамфри?» – мрачно подумал Эдвин и, вздохнув, поднялся на ноги.

Дело было ещё не закрыто.

***

Дни шли за днями, число дел росло, как снежный ком. Эдвин всё крепче стискивал зубы, но и думать не думал сдаваться.

Пропавший фамильяр. Город-миллионник. Жемчужные слёзы на полу… Всё это крутилось в его сознании днём и ночью.

«Я отыщу тебя, Хамфри. Отыщу!»

Но никакие чары не помогали. Не отражали пропавшего поисковые зеркала. И даже талисман поиска – с пушинкой фамильяра и каплей крови его хозяйки – оказался бесполезен. Он не привёл его к Хамфри. Словно тот испарился. Р-раз! И нет его.

«А если… если его в Лондон перенесли? Вот и порвалась связь», – подумал Эдвин, старательно отгоняя плохие мысли.

Да. Это было вполне реально. Как вариант, вполне себе ничего.

Эдвин так задумался, что уронил недоеденный сандвич.

«Растяпа! Вот, что значит – есть на ходу…» – ещё успел подумать Эдвин, когда у ног его мелькнула чёрно-белая молния. Секунда – и объедок исчез из виду. Вторая – и некто хвостатый метнулся в переулок.

Чёрно-белая шкура.

Кот.

– Хамфри?! – задохнулся Эдвин и рванул следом.

Лабиринты улиц, вонючие закутки… Визгливый хохот, вервольфы у тёмных клубов. Вихлястые эльфы с запрещённой пыльцой… Эдвин бежал со всех ног, плюя на все опасности. Сердце билось в ушах, глаза не отрывались от гибкой, прыткой, как бесёнок, фигурки.

Эдвин не думал, что это может быть обычный кот. Эдвин запрещал себе это думать.

«Догнать. Проверить. Догнать его!» – стучало в голове.

Эдвин споткнулся, едва не упав. А когда поднял взгляд – беглеца уже не было.

Эдвин выругался и крутанулся на каблуках.

«Где же ты, где? Куда делся?!»

Заброшка по правую руку. Дыра в низу прогнившей двери. Шерстинка на занозе.

Эдвин плечом высадил дверь и вломился внутрь.

В сумрачной прихожей остро пахло зверьём. Эдвин прошептал заклинание, и на ладони его вспыхнул огонёк, осветив пару футов.

Впереди шуршало, урчало. Эдвин прищурился – и пошёл на звук.

Идти оказалось недолго.

– Вот ты… где.

Огонёк осветил юного кота. Вблизи он мало чем походил на Хамфри.

«Что за непруха…»

Кот съёжился и зашипел на него. В углу рядом с ним, среди тряпок и газет, неистово зашуршало. Раздалось мяуканье, выскочила и оскалилась тощая кошка.

И вдруг…

«Вас не звали!» – скрежетнуло у Эдвина в мозгу.

Секунда – и перед ним вырос Хамфри.

Эдвин узнал его вмиг. Та же чёрно-белая шерсть, те же изумрудные глаза, как на фото с хозяйкой… Но шерсть, распушенная в гневе, делала его больше раза в два.

«Убирайтесь!»

Словно тычок – резкий тычок в лоб ледяным кулаком.

Из вонючего гнёздышка высунулся котёнок. Мелькнула вторая любопытная мордочка. Третья и четвёртая.

«Вон!» – прошипел Эдвину фамильяр. Мама-кошка за его спиной загородила котят, юный кот встал рядом. Хамфри же…

Хамфри же стоял, как защитник. Точно солдат перед врагом. И Эдвин внезапно понял всё.

– Ты из-за них не идёшь домой, – вслух сказал он. – Да, Хамфри?

У фамильяра чуть отвисла челюсть.

«Вы…»

– Тебя ищет Перл. Твоя хозяйка. Помнишь её?

По кошачьей морде метнулась судорога. Сзади мяукнул котёнок, и Хамфри, дёрнувшись, посмотрел на семейство.

Задержал взгляд на кошке.

«Боже… Влюблённый фамильяр».

Эдвин невольно улыбнулся.

Фамильяры, что были зверями лишь наполовину, редко шли на поводу у страстей. Даже коты. Даже в марте. Но Хамфри…

«Всё, что вам нужно, это любовь», – тихонько пропело в голове.

Теперь понятно, почему связь с ведьмой ослабла. Фамильяр сам не хотел найтись.

Негласно фамильярам запрещалось создавать такие семьи. Вся их семья – это ведьма.

«Создательница», – подумал Эдвин, вспомнив речной жемчуг.

«Как она? Как Перл?» – виновато спросил фамильяр, немного сдувшись.

– Горюет, – честно ответил Эдвин, и Хамфри стал ещё печальней. – Ну что, пойдёшь со мной?

«Нет. Не могу их бросить, даже на день. Пропадут».

– А хозяйку не жалко?

Фамильяр зажмурился.

«Она… она умница. Переживёт. И…»

Фамильяр не закончил: один из котят всё же прорвал оцепление, врезался в ногу Эдвина и стал играть со шнурками. Мама тут же оттащила его за шкирку.

– А почему бы тебе не взять их с собой, а, Хамфри? – негромко спросил Эдвин.

«А вдруг… – съёжился фамильяр, – …вдруг она не поймёт?..»

«Вдруг она приревнует? Разозлится?» – додумал за него Эдвин.

И улыбнулся, вспомнив нежную Перл.

«Всё, что тебе нужно, это любовь».

– Поймёт. Ну а если нет…

Эдвин присел и поманил к себе бело-чёрного котёнка.

– Будете жить у меня.

Мяукнув, котёнок шмыгнул мимо мамы – и доверчиво ткнулся в ладонь.

***

…Эдвин пригладил волосы, кашлянул. И, наконец, нажал на кнопочку звонка. Двое кошачьих прижимаются к ногам, в руках – коробка с писклявым квартетом… Впереди – Хамфри.

Ведьма открыла, щуря заплаканные глаза. И замерла статуэткой.

А дальше…

Конечно, были слёзы. Куда без них? Жемчуга, жемчуга, жемчуга… Были объятья и: «Ах, кто это такие хорошенькие?» Был рассказ, прощение и чу́дная форель, запечённая с лимоном и травами.

Всё вышло славно. Как Эдвин и хотел.

Впрочем… чего-то всё же не хватало.

«И почему я не спросил? – подумал Эдвин, сидя в офисе на другой день. – Пригласил бы её…»

– Эй, Эд! Тебе звонок на линии! – внезапно крикнул напарник.

Пожав плечами, Эдвин принял звонок – и замер, услышав голосок Перл.

…Приглашение. Приглашение в гости.

– Всё, что вам нужно, это любовь! – донеслось из приёмника.

– Значит, до вечера?

– Да…

– Тогда пока! Мы все ждём тебя! Очень!

Эдвин медленно положил трубку. Несмело улыбнулся приёмнику…

И прибавил громкость на максимум.

Колодец проклятий

…В день, когда в их Станцию, точно голодный кутёнок в мамкин живот, ткнулась прокля́тая Люлька, настроение Го́ра было отменно гадостным.

Очнулся он с головной болью и тошнотой. Словно зелёный новичок, впервые испытавший синдром космической адаптации.

Некоторое время Гор оставался в коконе спального мешка. Пытаясь выбить, выдернуть из памяти кошмар, что угораздил ему присниться.

Но перед глазами всё стояла девчонка, похожая на утопленницу. Утонувшую в нефти. И волосы её, струясь чернилами каракатицы, двигались как живые, стремясь добраться до его, Гора, шеи.

Дотянуться. Обхватить.

И…

Гор встряхнулся. Воспарил вверх, застыл в обзорном модуле – куполе. Шесть иллюминаторов. Потрясающий вид. И стрела – зазубренная стрела – в сердце.

Боги, до чего же хочется на Землю, до чего же осточертело это всё!..

Мысль – отчаянная, трусливая – быстро подавилась в зародыше. В мозгу грянул безжалостный отцовский голос: «Подбери сопли, Игорь! На кону честь семьи!»

Гор положил ладонь на стекло иллюминатора. Так, роняя слёзы, возлагают руки на гроб любимого родственника. Земля – чудесная красавица-Земля, затянутая белыми, точно фата, облаками, – казалась далёкой, недосягаемой… Чуть ли не потерянной навсегда.

Гор прикрыл веки.

Нет, не думать. Надо успокоиться, взять себя в руки, вновь нацепить личину стального командира, надо…

Лёгкий стук.

Гор вздрогнул, открыл глаза. С той стороны иллюминатора ему солнечно улыбался Рюрик.

«Эй, команданте! Как дела?»

Подмигнув Гору, космонавт взялся чистить иллюминатор. Свою работу он выполнял с удовольствием – лицо под шлемом сияло, как Солнце.

Впрочем, что взять с Рюрика? Он Космос обожал. Рюрик вообще был заядлым экстремалом. Любил пощекотать себе нервы: и к Марианской впадине плавал, и к белым акулам в клетке спускался, и по Африке, среди львов, колесил… Теперь вот Космос осваивает, как дитя радуется. Усатый мальчишка…

«А я ненавижу Космос. Я боюсь Космос. Меня страшат его тёмные недра…» – в который раз подумал Гор.

И полетел искать Машу.

***

– Вот ты где, радость моя…

Конечно же, Маша занималась уборкой.

Крепко зажатый ногами, ворчал пылесос, а Маша, знай, работала: убирала пыль с поверхностей, с решёток вентиляции… Наводила уют.

Вот подплыла к мужу, мазнула губами по щеке.

– Чего какой смурной?

Сказать бы всё, честно сказать… Но нельзя.

Гор через силу улыбнулся. Обнял молча.

…С кем, с кем, а с женой ему повезло.

Да с Рюриком ещё.

Казалось, что Игорь Игоревич Горин с рождения запрограммирован на несчастья. Даже в его ФИО было заложено тройное «горе». Деспотичный отец, ненавистная работа… ещё более ненавистная от того, что показывать свою ненависть было нельзя. Надо было врать, проходить все осмотры и тесты… Шутка ли, наследник космической династии! И отец космонавтом был, и дед, и прадед!

«И ты им будешь», – жёстко припечатывал Горин-старший, натаскивая Игоря для Космоса.

Игорь терпел, учился. Проходил, как назло, все испытания.

А потом встретил Машу и стал Гором.

Глядя на неё, он млел и таял. Чувствовал себя почти на Земле.

Хвост золотых волос, парящих в невесомости, походил на зрелую пшеницу. Глаза голубели родниками, губы – пламенели маками. Одетая в зелёные майку и штаны, жена была гибкой, как весенний росток.

Маша любила мужа. И Космос любила.

Выращивала в оранжерее на Станции кабачки, возилась с би-шимпанзе по кличке Пупсик…

Именно она превратила Игоря в Гора. А до этого – сделала из Юры Соколовского, своего кузена, князя Рюрика.

«У Рюрика на гербе сокол был. Знаешь это, братишка? – смеясь, сказала тогда Маша. – Теперь ты Рюриком будешь, кузен – князь!»

С лёгкой руки Маши клички прижились. Ныне мало кто называл Рюрика просто Юрой, а Гора – Игорем.

И обезьяну Пупсиком она же назвала.

Теперь возилась с ней, словно трёхлетка с дарёным пупсиком. И скрывала тоску, что была куда сильнее тоски Гора.

– Ладно, я полетела. Милый, не хандри!

Чмокнув – на сей раз от души, в губы – Маша уплыла.

Гор смотрел ей вслед. Вспоминая, как они ездили в Англию, искали древний Колодец желаний. Как Маша, зажав в кулачке камень с нацарапанным словом, отчаянно молилась про себя, а потом запускала его вниз.

С тех пор прошло много лет. И врачей было пройдено много, и знахарок… Но как ни хотела Маша, а детей у неё так и не появилось.

А затем начался Космос. И шансы забеременеть стали ещё призрачней.

Маша смирилась. Вроде бы.

Что до Гора – он только радовался: ему не улыбалось делить жену с каким-то спиногрызом.

***

…Гор взял сублимат харчо, проделал сто раз деланную операцию.

Открыть гермо-пакет. Надрезать клапан. Вставить в раздатчик. Включить горячую воду. Наполнить, отцепить, взболтать… подождать.

И, наконец, выпить.

Урчание желудка исчезло. Но кто бы знал, до чего Гору хотелось есть суп ложкой! Как в детстве стуча ею по зубам, цепляясь пальцами за край тарелки!..

– Хлебца, хлебца бери, май фрэнд, – посоветовал Рюрик. – Покушай как следует – и всё нормуль будет.

Конечно же, Рюрик чувствовал настроение друга. Пытался подбадривать, говорил, что всех, бывает, накрывает депрессия. И лучшее средство от неё – загрузить мозги работой. Например, в открытый Космос выйти.

– Чер-р-ртовски устал! Но в душе до сих пор танцевать хочу, веришь?! Это же восторг, чистый! Мы такую работу там проделали!..

– Молодцы, молодцы, – кивнув, спокойно похвалил Гор.

А сам подумал о километрах тьмы под ногами. Представил, как лопаются карабины – один за другим. Будто воочию узрел свободный полёт.

Закашлялся, поперхнувшись супом.

Нет, он вовсе не был в этом деле новичком. Успел понюхать пороху вне Станции. Но каждый раз предстоящий выход в Нечто словно выстуживал его нутро. Приходилось мобилизовывать все силы организма, всю волю, чтобы с честью выдержать испытание.

И Гор выдерживал. Только серебра на висках становилось больше.

Пообедав, Рюрик улетел в фотостудию – служебный модуль. Друг был главным не только по программированию, но и по «фоточкам», делал их с полной самоотдачей и профессионализмом. После завершения рабочего дня Рюрик не ложился дольше всех. Обрабатывал снятое, добавлял описания и педантично выкладывал всё в соцсети. Подписчиков у него было за миллион.

Гор же, выполнив обязательную часть экспериментов, писал отчёт и уединялся в каюте с женой. Умиляясь, слушал её щебет и помаленьку оттаивал, отдыхая душой.

Спали они в разных местах – к этому, сперва, было сложно привыкнуть. Но сам факт, что жена, родной человек, находится не далеко-далеко на Земле, а всего лишь в другом модуле, несомненно, успокаивал.

Вот и сегодня, после общения с Машей, Гор всё же заснул с улыбкой на устах.

…Да только очнулся, как от толчка. С невыразимо плохим предчувствием.

– Гор, вставай! – прошипел в ухо знакомый голос. – Не буди никого! За мной лети!

Чувствуя, что сердце ускоряет бег, Гор полетел за встрёпанным Рюриком.

Неизвестность нервировала. Однако все системы были в порядке. Нигде не бился в истерике сигнал опасности, ЦУП не кричал предупреждения с Земли.

– Рюрик, да что… – начал было Гор, но тот вновь, ожесточённо, притиснул палец к губам.

– Потом, всё потом! Я там тебе всё объясню!..

«Там» оказалось в самом отдалённом служебном модуле. Том самом, где за пределами станции, через обширный иллюминатор, был виден скрюченный манипулятор. И…

Гор схватился за поручень. С губ сорвалось нехорошее слово.

Рюрик хихикнул. Ещё бы, когда ещё услышишь, как матерно ругается командир? Подлетел к иллюминатору, устремил наружу взгляд – неистовый, прицельный…

Тук. Тук.

– Рюрик, какого?.. – поборов шок, выдохнул Гор.

Рюрик обернулся и расплылся в безумной улыбке.

– На гробик похоже, да? Ма-а-ахонький такой, космический гробик…

Рюрик прыснул. На секунду – какую-то совершенно дикую, невообразимую секунду! – Гору показалось, что его зрачки вытянулись в угловатую фигуру. Вытянулись – и снова стали прежними. Нормальными.

– Почему с Земли не предупредили? Неужто не видели?!

Гор встряхнулся, заставил себя включить голову. Подлетел к другу и вперился в иллюминатор. Рюрик, будто зачарованный, так и смотрел на крутящуюся в Космосе штуку.

Она кувыркалась там, в звёздчатой темноте. Игралась клубком-котёнком. Неведомая хрень, около метра в длину… и правда похожая на детский гробик.

Не из дерева только. Словно из астероида.

– Ты сколько здесь пробыл? Почему раньше не разбудил?! Мы бы манёвр сделали, а сейчас…

Гор не договорил. Потому что Рюрик вдруг метнулся к ручному управлению. Миг, стук, хруст – вопросительный знак за иллюминатором распрямился, превращаясь в восклицательный. Нагнулся, раскрыл «пальцы»-хваталки, невольно уподобляясь лицехвату из древнего фильма про «Чужих»…

И сцапал космо-гробик.

– Ты… ты…

Цензурных слов не было. Гор открывал и закрывал рот, чувствуя, что падает в никуда.

– Не дрейфь, команданте, – улыбнулся Рюрик, беспечно открывая соседний, лабораторный модуль.

Вот аккуратно завёл ношу манипулятора внутрь, отпустил… Герметично закрыл все люки; активировал робота, который спеленал «гробик» и зафиксировал его, чтобы не летал. Включил систему стерилизации. А затем – стремительно застучал пальцами по клавиатуре.

И лишь после, когда огонёк на панели зажёгся изумрудом, поднял на Гора торжествующий взгляд.

– Не дрейфь, – повторил Рюрик. – Я систему хакнул, стёр всё, все последние записи. ЦУП не узнает об этом, пока сами не расскажем.

Задохнувшись, Гор оттолкнулся и схватил Рюрика за грудки.

– Ты. Что. Натворил?!

Рюрик зевнул. Попытался выбраться из крепкого захвата.

Не вышло.

– Ты нарушил сотню инструкций!.. Ты нас всех под удар подставил! Да за такое…

У Гора кончились слова. Он только багровел и таращился на друга, легкомыслие которого перешло все пределы.

Рюрик на Земле был отличен от Рюрика в Космосе. Чуждая среда вынуждала его быть серьёзнее, подчинять извечное любопытство и жажду авантюр. Но сегодня…

– Да ладно тебе, – хмыкнул Рюрик. Глаза его продолжали странно блестеть, однако тон стал привычнее. – Обследуем по-быстрому, может, просто каменюка без претензий… Если что – выкинем, уничтожим. Я ж ради науки…

– Немедленно, – скрежетнул Гор, оскалив зубы, – берёшь и уничтожаешь эту…

– Что уничтожаешь? Что происходит?

Гор мысленно застонал, Рюрик ухмыльнулся.

– Бонджорно, сестричка!

Гор повернул голову.

В проёме модуля парила Маша. За ней – остальной экипаж.

***

Следующие сутки обернулись кошмаром. Гор еле уговорил своих не рассказывать о находке жителям иных сегментов. Экипажам других стран было вовсе необязательно знать о катастрофическом косяке россиян.

Это казалось чертовщиной, но никто – никто из его людей! – не чуял ни малейшей опасности. Ни малейшего страха перед ней.

Что до Гора – ему хотелось выть, выдирая у себя волосы. Сообщать ЦУПу или нет? Сообщать или нет?

«Успокоиться. Успокоиться».

Вдох. Выдох. Гор смежил веки. Открыл их, проводя по модулю взглядом. План действий сложился, как паззл.

На такие случаи не было никаких инструкций. Поэтому пока нужно делать вид, что всё в порядке, что всё путём. Обычный распорядок дня, запланированные эксперименты и отчёты. А уж после…

О том, что промедление может быть подобно смерти, Гор старался не думать. Старательно отгонял видения монстров – слюнявых, с щупальцами – что, разрывая изнутри «камень», вываливались в лабораторию.

…Конечно же, первым в модуль сунулся неуёмный Рюрик. Отмахнулся от возможности использовать робота, сам на дело пошёл. Слава богу, хоть защитный костюм без уговоров надел. Кусая губы, Гор напряжённо смотрел, как друг летает вокруг обездвиженного «гробика», часть которого составлял странный металл. Делает замеры, фото, пометки…

А под конец ухмыляется:

– Гор, а Гор… Штука-то полая внутри. Сюрпрайз!

Гор ещё не успел отреагировать, когда в модуль, пользуясь тем, что муж стоял чуть в стороне, метнулась экипированная Маша. Только была тут – а уже активировала дверь, нырнула в лабораторию. Вход запечатала.

– Мария!..

Секунда на принятие решения, минута на переодевание.

Гор ворвался в модуль и схватил жену за руку.

– Ты что творишь?! Немедленно убирайся, это может быть опасно!

– Гор, миленький, я должна проверить…

– Ничего ты не должна!..

Гор подтолкнул Машу к выходу, однако та вывернулась и набычилась.

Как не делала никогда.

– Хватит, Гор! Прекрати! – приказала она. Положила руку в перчатке на объект.

– Повторяю, немедленно… – наливаясь злостью, начал было Гор, но Маша перебила:

– Я – учёный, имею право обследовать…

Как вдруг осеклась.

Рюрик присвистнул, Гор замер. Рука Маши испуганно отдёрнулась.

Потому что «гробик» трепыхнулся живым существом, и верхняя часть его стала раскрываться, выдвигая из середины нечто.

Секунда, вторая – и это нечто застыло дюймовой башенкой. На ней, точно яйцо Фаберже, светилась капсула – стеклянная на вид, полная некого раствора. Но не это было самое потрясающее.

Капсула не пустовала.

– Эмбрион, – бесцветным голосом сказала Маша. – Человеческий.

– Живой, – добавил Рюрик.

И издал сухой смешок, повернувшись к Гору:

– Команданте, это не гробик. Люлька.

Тишина.

***

– Уничтожить.

– Гор, ты в своём уме? Это же ребёнок!

– Неизвестный, космический ребёнок. Не обязательно хомо сапиенс.

– Поэтому необходимы исследования, поэтому…

– …я запрещаю тебе к нему прикасаться! Заразиться какой-то дрянью хочешь?! – перебил Гор, задохнувшись от ярости. – Людские эмбрионы так не живут. Не могут так жить, понятно?

Взгляд Маши вильнул в сторону, губы сжались.

– Мария, ты меня поняла? – взяв жену пальцами за подбородок, Гор попытался повернуть её лицо к себе.

Не вышло: вырвалась, молча улетела. Остался хмурый Рюрик, правая рука.

– Гор, слушай… Давай не будем трогать. Судя по всему, мелкому и так хорошо. Плавает себе, как в мамкиной утробе…

«А если расти начнёт? – метнулась ужасная мысль. – А если в монстра вырастет?..»

– Мы его на Землю возьмём. В контейнере герметичном. А там его со всех сторон обследуют… Раз ты Машку не хочешь допускать.

– На Землю? Такую опасность?!

Рюрик поморщился.

– Ну что за паранойя… Детёныш, мелкий совсем.

– Ты. Ничего. О нём. Не. Знаешь!

– Не знаю. А ты не думал, что это – кто-то из наших сделал? С другой Станции? В виде эксперимента?

– Тогда это весьма жестокий эксперимент, – процедил Гор.

– А не жестоко ли уничтожать? – мигом откликнулся Рюрик. – Дружище, давай оставим всё, как есть. Будем спускаться – с собой возьмём, скажем, что только обнаружили… Да не смотри ты волком, всё мы им сообщим. Заранее, чтоб подготовить и всё такое…

«…И тогда ЦУП прикажет его уничтожить. Не я. И Маша обижаться на меня не будет. Поревёт, да успокоится, – додумал Гор. – А если и одобрят… Что ж. Никто не отменял перегрузки. Авось преставится, пока долетим».

Гор кивнул. И разрешил Рюрику оставить всё, как есть.

А ночью опять навалился кошмар – удушливый, невыносимый. В нём жена шла впереди, не близко и не далеко. Но Гор, опутанный чёрными нитями, всё не мог до неё дотянуться. Он корчился, мычал без слов, но путы порвать не мог. А Маша не оборачивалась. Не могла прервать его муки.

Ведь рядом с ней, цепляясь за ладонь, вышагивало нечто, отдалённо напоминающее человека. Вот оно повернулось, глянуло Гору в глаза.

Лицо Рюрика. Зрачки в форме гроба. Улыбка.

И голос:

– Папочка-а-а-а…

Зов обратился криком.

…Секунду спустя, очнувшись в холодном поту, Гор понял, что кричал он сам.

***

Неделя прошла в обычном режиме.

Люльку и эмбриона больше никто не трогал, не беспокоил… О них почти не вспоминали. Точнее, старались не вспоминать, когда командир был поблизости.

Гор старательно, методично пытался забить голову работой. Усердно занимался спортом, смотрел вечерами любимые комедии, но ничего не помогало. Морщины углублялись, серебро в волосах – росло. Грядущий сеанс видео-связи с психологом нервировал хлеще обычного.

Но хуже, гораздо хуже была неотвязная мысль, что на их Станции, пользуясь маскировкой, притаилось нечто неизвестное, непонятное… То, чему нельзя, просто нельзя существовать.

Маша стала игнорировать его. Держалась с мужем подчёркнуто холодно и больше не прилетала к нему по вечерам. Львиную долю времени проводила в оранжерее и с Пупсиком. Когда же Гор, желая помириться, прилетал туда, Маша ловко уклонялась от разговоров и ускользала в другие модули.

Гор злился всё сильнее.

«Даже лицо мне показать боится! Спина да спина!»

Мысль о Люльке и её содержимом была ещё одной причиной для страдания. Утаивание сведений от руководства давило на совесть. Кошмары, отступившие было после снотворного, стали атаковать опять.

Изо всех сил скрывая от всех своё состояние, вечерами Гор крутил недавние события в мозгу. Старался понять, почему же чувствует себя так плохо.

И, в конце концов, понял. Принял решение.

И, дождавшись окончания рабочего дня, полетел в нужный модуль.

Уничтожать.

***

…Капсулы с эмбрионом на месте не было.

Паря над пустым контейнером, Гор тупо смотрел на него и не мог ничего понять.

Затем дёрнул углом рта, оттолкнулся. Подлетел к другому контейнеру, побольше. Открыл, преодолевая брезгливость, и посмотрел на Люльку.

Тёмная поверхность. Столбик посередине.

Больше ничего.

Гор сглотнул. Медленно вытянув палец, дотронулся до поверхности Люльки.

Дрожь.

В Люльке, в контейнере, в Горе…

И Люлька начала рассыпаться.

Гор чертыхнулся. Захлопнул крышку контейнера, но пара частиц всё равно успела вырваться в модуль. Будто он только что разбил сосуд, полный праха усопшего.

Гор выскочил из модуля, герметично закрыл дверь и включил стерилизацию. Досчитал до десяти. Успокоился, развернулся.

…За ним призраком парила Маша.

– Что ты наделал?..

Но ответить Гор не сумел.

Он просто смотрел на жену и хлопал ресницами, чувствуя себя в открытом Космосе.

Бездна под ногами. Лопнувший карабин. Один, второй… Свободный полёт.

Дрожащие руки Маши были сложены на животе.

Раздутом, как у беременной.

***

– Это – мой выбор.

Гор лающе расхохотался, хотя хотелось зарыдать.

– Господи, Маша, какой выбор?! Ты… ты своими руками…

Избегая его взгляда, Маша смотрела в иллюминатор. В черноту. И не убирала рук с живота, в котором недавно поселилось нечто.

Гор прикусил щёки, и во рту появился железистый привкус. Воображение легко нарисовало то, что случилось.

Вот Маша прилетает в нужный модуль, забирает находку. Вот летит в медсегмент. Программирует андроида-санитара, готовит операционную… Заносит чуждого эмбриона в свою матку и…

– Когда это случилось? – прохрипел Гор.

Молчание. Потом – голос. Холодный, спокойный до жути:

– Три дня назад.

Гор открыл рот. Преодолевая сопротивление, стал выдавливать из себя слова. Каждое выходило с болью.

– Ты выглядишь… будто на пятом месяце…

Кивок. Ни малейшего беспокойства.

– Знаю. И что?

– И что?!

Гор схватил жену, повернул к себе.

– В тебе сидит неведомая космическая тварь! И растёт не по дням, а по часам!.. Ты о своей жизни подумала?!

Глаза-льдинки.

– Подумала.

– Маша…

– Всё будет хорошо, Гор. Я знаю это.

Взгляд жены внезапно смягчается, становится прежним.

– Это чудо, которое подарил нам Космос. Чудо! Я желала – и он исполнил моё желание. Это огромный, огромный Колодец желаний, Гор…

Гора затрясло. Мелкая, мерзкая дрожь поднялась в нём от кончиков пальцев на ногах до волос на макушке.

«Что будет, когда эта дрянь запросится наружу?..»

Мозг лихорадочно заработал.

«Подсыпать снотворного. Занести в медсегмент. И вырезать, вырезать эту тварь!..»

Жена словно прочитала его мысли. Голос её вновь обрёл стальные, непривычные нотки:

– Я выношу его, Гор. Как своего. И ни ты, ни кто-либо другой мне не помешает.

«Снотворное. Единственный вариант. Накачать как следует и…»

– А если попробуешь навредить малышу – я тебя убью, – договорила Маша.

***

Режим секретности преодолел все пределы.

Тайна, что хранилась на Станции сейчас, была гораздо страшнее тайны появления Люльки. Мысль о грядущем не отпускала ни на минуту. Это ужасало.

Но не менее страшным было то, что экипаж не видел в ситуации ничего страшного.

Все они, как один, приняли сторону Маши и её «малыша».

Тогда, на внеплановом общем собрании, Гор, преданный всеми, переводил растерянный взгляд с одного лица на другое и не мог ничего понять.

Возможно, это была игра света – но в какой-то момент зрачки его ребят будто на мгновение поменяли форму. Как в тот день, у Рюрика.

Все они были семейными. Все, кроме Гора, Маши и Рюрика, давно, ещё до Космоса, завели детей. И теперь чуть ли не с умилением смотрели на круглый живот Маши, который выпирал из-под майки.

Гор скрипел зубами. Но ничего не делал, ЦУПу не сообщал. Мысль о том, что они могут приказать уничтожить жену вместе с «отпрыском» была невыносимой.

Ещё ни разу роды не проходили в условиях невесомости. Учёные давно бились над этой проблемой вместе с врачами-гинекологами, но пока что не особо продвинулись вперёд.

Чтобы родиться нормальным, эмбрион человека должен был формироваться в условиях земной гравитации. Кроме того, ослабшие в Космосе кости беременных не могли позволить родить естественным путём, оставалось кесарево сечение. Но даже если допустить, что ребёнок – слабенький, с плохо развитым скелетом – всё же появится на свет на одной из Станций, то как доставлять его на Землю? Перегрузок он не переживёт…

«Но это – нечеловеческий ребёнок».

Как ни ругал Гор Машу, как ни боялся за неё, пока что всё шло нормально. Самочувствие у жены было отменное, аппетит – отличный. Словно бы ничего и не произошло.

Только путь в иностранные сегменты теперь ей был заказан. И прятаться в каюте изредка приходилось.

Но беспокойство Гора не уходило.

На второй день после признания, когда живот Маши уже стал лезть на нос, бледный как смерть Гор парил у обеденного стола, но не мог ничего съесть.

Рюрик, беззаботно сосущий суп из трубочки, бросил на него мимолётный взгляд. А затем, оторвавшись от еды, со вздохом сказал:

– Синдром Сикорски.

Гор вздрогнул.

– Что?

– Синдром Сикорски. Древних Стругацких читал? Я щас подумал – они просто провидцами были, умники.

– Нет… Не читал…

– А ты скачай и глянь на досуге. Там один хрен из государственных кукушечку словил. Стал совсем крейзи. Всё началось с того, что эмбрионов в Космосе нашли. Долго думали, что с ними делать… И вот удумали. Как Машунька наша почти… И всё нормально было! Выросли дети, стали пользу приносить. Землю не уничтожили, не разбомбили… Абсолютли муй бьен и тэ пэ. До тех пор, пока параноик Сикорски не убил одного мальчонку. А он же ничего плохого не сделал. Ты почитай, подумай…

В тот же вечер Гор скачал электронную книжку, но открыть её так и не успел.

– ГОР! – не своим голосом закричала Маша из своей каюты.

Планшет выскользнул из онемевшей руки.

Через секунду Гор уже летел за женой, в медсегмент.

Дезинфекция, сердце, что бьётся в горле… Операционная капсула. Взрезанное чрево, крик. В горле застрявший крик.

Потому что андроид принял живого, человеческого ребёнка: сморщенное личико, красноватое тельце…

Крепкое, здоровое тельце.

Глаза Гора впились в синие глаза молчащего новорождённого. Младенец моргнул.

И завопил.

…Андроид повернулся к безмолвному Гору. На дисплее вспыхнуло одно-единственное слово.

«Девочка».

***

Она сказала, что девочку зовут Галя. Уменьшительное от «Галактики».

Что ж, Маша не могла не соригинальничать…

Пока экипаж поздравлял молодую мать, Гор крепко сжимал зубы. Глядел с приличного расстояния. Подержать дитя на ручках желания не выказывал.

Маша же… Маша светилась от счастья и кормила младенца грудью.

Галактика довольно гугукала.

И росла.

***

…Ещё подлетая к каюте, Гор понял, что его место занято.

Конечно, предчувствие не обмануло.

Она была там. В своём дурацком платьице-распашонке и разноцветных, как у Пеппи Длинныйчулок, носках. Платьице, которое жена любовно сшила из нескольких маек для экипажа. Вручную, криво-косо, как умела.

Чёртова Галя-Галактика, что нашла в потайном кармане пластиковые мини-планеты, давно подаренные ему отцом. Галактика, которая играет в игрушки.

– Пошла вон!

Девчонка ойкнула, обернулась…

Просияла вместо того, чтобы испугаться.

– Папочка! Я…

– Вон. Пошла, – повторил Гор, стискивая кулаки.

В лице девчонки что-то дрогнуло. Будь она простой пятилеткой – он бы подумал, что вот-вот разревётся.

Но она не была простой пятилеткой. Она и человеком-то не была.

Ведь человек не может так развиться за две недели.

– Пошла, – прорычал Гор, и Галактика, наконец, выпустила из рук его крошечные планеты. Всхлипнула совсем по-детски.

– Папочка…

– Я. Тебе. Не папочка! – прошипел Гор.

Галя выскользнула из каюты, ловко увернувшись от столкновения с ним. Обернулась напоследок…

…И Гор подавился матом.

Потому что по щекам её, плюя на правила невесомости, текли слёзы. Настоящие, ручейками, до подбородка. Вместо того, чтобы заполнять каждый глаз пузырём.

«Нежить, нелюдь, угроза!..»

Но прежде чем Гор успел что-либо сказать, Галя оттолкнулась и исчезла. Улетела из модуля.

Гор провёл по лицу рукой, оглянулся на каюту. Передёрнулся и взялся за чистку поверхностей, зная, что сегодня опять не уснёт.

«Угроза. Угроза. Угроза», – колотилось в голове неукротимым, бешеным пульсом.

И вскоре эта угроза проявила себя.

***

…Никто не понимал его. Не мог допустить, что в чёртовой девке таится зло.

Рюрик продолжал подкалывать «синдромом Сикорски». Остальные – похлопывали по спине, да включали Галактике мультики. То один свой планшет ей даст посмотреть, то другой… Рюрик фотографировать учит, но – слава богам! – не выкладывает фотки с ней в Сеть, не нарушает приказа…

А Маша про Землю рассказывает. Что там да как. До чего там хорошо.

И чем больше рассказывает о планете, тем больше интереса в синих, космических глазах. Тем страшнее Гору. Тем хуже ему становится…

А потом на Станцию прилетели туристы на частном корабле. И сперва всё было хорошо: Галактика, упрятанная в каюте, не показывала и носа; экипажи обменивались улыбками и рукопожатиями…

Пока не выяснилось, что среди гостей притаилась зараза по имени Юлий Полуэктов, давний оппонент Маши по научной работе.

Следующие дни Юлий летал по Станции, критикуя всё подряд. А уж когда добрался до оранжереи и Пупсика…

«Нельзя, Гор, нельзя…» – прикусывая себе язык, всё твердил в уме Гор. Кулаки нестерпимо чесались.

Вечером того дня Гор подлетел к каюте жены. Стараясь не замечать Галактику, обнял невесёлую Машу.

– Потерпи, родная… Завтра этот гад улетит.

– Он всегда всё портит, – выдавила жена. – Всегда! Знаешь, что он недавно сделал? Намекнул, что статью накатает. Разгромную! Что я тут вообще не тем занимаюсь! Ошибки якобы делаю, пользы никакой!..

– Мам, не горюй…

Гор дёрнулся, когда ладонь Гали, погладив плечо Маши, скользнула по его руке. Хлюпнув носом, зарёванная Маша улыбнулась «дочке». Гор крепче стиснул объятия, но жена уже завозилась, запросилась на свободу.

К ней.

– Тебя тот дядя расстроил? Он плохой, да?

– Очень плохой, Галечка, – утерев лицо, кивнула Маша. – Везде, где только мог, мне палки в колёса вставлял.

Достав планшет, Маша стала показывать фото. С института, работы… Везде, где Полуэктов рядом был.

Не мигая, Галя смотрела на экран. Водила по фото ногтем.

Следующим утром Юлий с командой улетел.

…А через час после приземления сообщили.

Скончался Полуэктов.

Разрыв сердца.

***

«Это всё она».

Назойливая фраза так и вертелась в голове. Никто не видел в смерти Юлия ни малейшей мистики. Ну не выдержал человек перегрузки. И что?

Гор висел у иллюминатора, но не видел тайфуна, что двигался в сторону Камбоджи. Тайфун был в нём самом. Затягивал глаза пеленой, ослеплял. И в этой арктической, слепящей белизне, далеко-далеко темнела знакомая угольная точка.

«Это всё она. Маленькая ведьма».

Ведьма, что водила пальцем по экрану планшета, постукивала по лицу Полуэктова аккуратным ноготком. Пророчила скорую смерть…

Нет, не так. Не пророчила. Насылала.

Мстила за мамочку…

Гор с силой потёр лицо.

А вдруг и правда не она? Просто перегрузка…

«Конечно, – ожил в мозгу знакомый надменный голос. До того похожий на почивший оригинал, что Гора передёрнуло. – Сто раз летал – и ничего. А тут – р-раз! – и скопытился?! Дурень! Это всё девка твоя! Голову включи!..»

– Она не моя, – только и смог прошептать Гор.

В последующие дни он не раз пытался озвучить свои догадки. Сперва Рюрику, затем – Маше… Но натыкался на удивлённые взгляды. Впрочем, в случае с Машей ему также потрогали лоб.

– Милый мой, совсем заработался… Тебе на Землю пора.

На Землю было и вправду пора. Скоро намечался спуск, начиналась подготовка.

…И в какой-то из дней Гора, онемевшего от ужаса, поставили перед фактом.

Маша на Землю не полетит. Продолжит полёт.

Вместе с Галактикой.

Дальнейшее помнилось смутно. Кажется, у Гора впервые за всю жизнь случилась истерика. Конечно, в Космосе могло произойти всякое… Но успокоительное, способное за минуту превратить в овощ слона, на памяти экипажа не вытаскивали из аптечки ни разу. А теперь вот вытащили.

– Милый мой, бедный… ну ты же понимаешь, не могу я её тут бросить… – засыпая, слышал Гор. Маша находилась с ним, в каюте. Гладила по волосам, целовала закрытые глаза.

«Хорошо, что закрытые…»

На днях Маша отыскала в своих запасах краску для волос и шокировала его превращением в брюнетку. Заливисто смеясь, Галя-Галактика цеплялась за ногу «мамочки» и повторяла глупое: «Мы как близняшки, да, мамуль? Близняшки!»

– …сказала, что ещё эксперименты нужны, уговорила всех, мне одобрили… Вот подрастёт Галечка, так и отправлюсь с ней на Землю… И заживём там всей семьёй… Спи, Гор… Спи…

Временное командование взял на себя Рюрик. Именно он спустя пару дней заглянул в каюту к спелёнатому Гору, оценил его состояние, как удовлетворительное, и развязал.

– Крепись, компадре! Скоро Землю целовать будешь!

А затем был сеанс связи с психологом. Гор пялился в экран пустым взглядом, слушал, почти не воспринимая, что ему говорят, и поддакивал только на слове «устал».

«Да. Смертельно устал. Смер-тель-но…»

В конце концов психолог распорядилась позвать Рюрика и долго, обеспокоенно говорила ему что-то насчёт экс-командира. Рюрик хмурился. Вздыхал. Кивал.

Потом прилетела Маша. Обняла, расцеловала… Влила толику своей энергии в зомбиподобное тело.

«Я здесь ради неё. Всё ради неё. Терпи».

Гор восстанавливался неделю. Неделю жена не отлетала от него на расстояние вытянутой руки. Была всё время рядом, побоку.

А затем всё началось сначала.

За неделю до спуска Маша вновь позабыла о нём. Вновь всё внимание, вся любовь обрушились на девчонку, вступившую в подростковый период. Даже Пупсик, работа с ним оказались не в счёт. Маша забыла про эксперименты, забыла про важность исследований – лишь кормила шимпанзе, поила… Да читала книжки своей Галактике.

Она вернулась к ней.

К Гору вернулись кошмары.

***

Пупсик зыркнул на него и глумливо оскалился. В голубых глазах таилась насмешка. Та же, что у Рюрика, у Маши, у остальных…

«Докатился. Мой сын – психопат!» – резанул сознание отцовский голос. И Гор содрогнулся, как от смертельного удара. Последнего, добивающего… который по иронии судьбы кличут «ударом милосердия». Как там по-французски? Куп де грас?.. Небось, Рюрик, полиглот, знает…

Гор обвёл взглядом тушку би-шимпанзе. Тоже не вполне себе земная тварь. Модифицированная обезьянка-блондинчик, в чьих генах изрядно покопались. Что-то подправили, что-то убрали. Всё для нужд человека. Теперь вот в Космос заслали, как далёких, ещё не ГМО, предков. Исследуют, анализируют… Проводки к кудрявой башке прицепляют… Чтобы потом нейро-больных лечить, со сниженной активностью; космонавтам помогать, координацию их движений улучшать… и много чего ещё, в чём Гор не разбирался.

Это была вотчина Маши. И оранжерея, и вольер с Пупсиком.

Точнее, бывшая вотчина.

Гор вспомнил, как летал к Маше, пытался достучаться, снова доказать важность работы с Пупсиком… Но жена лишь рассеянно кивала в ответ. Рядом, не отпуская её руку, парила Галактика. Ей читали книжки.

Гор стиснул было кулаки. Расслабил. Достал из кармана загодя подготовленную капсулу. Закинул в кормушку, из которой устройство поставляло Пупсику еду. Включил аппарат – и золотой зверь оживился, подлетел к трубочке, ожидая любимый смузи. Вот присосался, зачавкал.

Понаблюдав за ним какое-то время, Гор оттолкнулся и улетел.

А после…

***

– Машенька… Я обнаружил…

То, что он обнаружил, заставило Машу оцепенеть. Но ни слёз, ни истерики не было. Она просто смотрела, как по вольеру плавает мёртвое существо. Не могла выдавить и звука.

– Его убили, Машенька.

– Что?..

– Она убила. Как Юлия.

Гор вытянул руку. В пальцах его, тонкие, как проволочка, колыхались зажатые волосы. Чёрные, длинные, узнаваемые с первого взгляда. Ни у кого из экипажа не было таких волос.

– Я нашёл их на его шерсти. Маша, это она сегодня приходила. Я не знаю, как она это делает. Но это она. Поверь.

Маша расхохоталась, и рука Гора дрогнула.

– Ты в своём уме?

– Ма…

– Эти волосы летают повсюду! Повсюду! Потому что волосы! А Пупсик… – истеричное веселье Маши сдулось. Она поникла, погрустнела. – Пупсик давно хворал, я не говорила просто. Бедняга…

Пальцы Маши тронули тусклую, потерявшую блеск, шерсть.

То, что говорила Маша после, Гор уже не слушал. Ярость, вперемешку с болью, гнала его прочь, в дальний сегмент.

«Ну почему, почему она не может поверить?! Это же так логично! Так просто, так…»

– Папочка… А ведь ты наврал.

Гор обернулся.

Она сидела позади него, скрестив ноги по-турецки. Сидела, как мог бы сидеть на полу своей игровой комнаты земной ребёнок.

В условиях гравитации.

Галя-Галактика вперилась в него и сказала:

– Я видела, что ты сделал. Разве тебя не учили, что врать – нехорошо, папочка?

– Не смей… – леденея, всё же проскрипел Гор, но осёкся.

Галя подняла руку и дёрнула пальцем в направлении его лица. Как тогда, по фотографии Юлия. В ушах раздалось невозможное, точно гвоздём по школьной доске: шкряб-скряб-кр-р-рак…

– Ты плохой, папочка, – улыбнулась девчонка. – Я больше тебя не люблю.

Слова застыли в горле, в глаза ударила белизна…

Когда Гор проморгался – рядом никого не было.

***

…Рюрик проверил системы.

Всё сделал за «команданте», всё сумел.

Одетый в новенький полётный скафандр («Модель «Сокол-Н»! Сокол в соколе, зацени прикол, ами!..»), Гор таращился на панели управления. До расстыковки – считанные минуты.

– Уно, дос, трес – лети! – хохотнул Рюрик и подмигнул другу.

Гор зажмурился.

«Маша…»

Память услужливо подкинула образ жены. Мимолётный чмок в щёку и…

«Убирайся! Уйди!..»

Воздушный поцелуй, искорки в безжалостной синеве.

«Счастливого пути, папочка…»

Гор дёрнулся, корабль трепыхнулся.

– Пойе-е-ехали! – ещё успел дурашливо крикнуть Рюрик.

И они поехали.

Вниз, бесконечно долго… бесконечно далеко от любви.

Автономный полёт, сход с орбиты. Бытовой отсек – вон, к чёрту и приборно-агрегатный отсек…

Вот и пекло.

Капсула прошила плотные слои атмосферы. И…

Тук. Тук.

Невозможный. Немыслимый.

Тук-к-к…

В ушах гудело, звенело. И стучало. Стучало в мозгу, будто кто-то коварный, мизерный, засел внутри, орудуя гвоздём и молотком. Пробивал дырку.

Гор тряхнул головой.

«Сгинь! Уйди!»

Перегрузка давила на каждую клеточку. Перед глазами танцевали круги. За иллюминатором, ещё нетронутым копотью, металась бледная детская ручонка.

И стучала ногтем.

Тук. Тук.

«Она! Там ОНА! Рюрик!..»

Друг повернулся и расплылся в улыбке до ушей. Тёмная как нефть кровь вдруг прыснула на губы.

«РЮРИК!»

На щеке друга, продолжавшего смеяться кровью, вспух огромный бубон.

Тук. Тук.

«Папочка-а-а…»

Перегрузка. Перегрузка. Перегрузка.

Иллюминатор чёрен, как дьяволова душа. Рюрик харкает кровью. Смеётся, безумный. Из бубона, разрывая плоть, лезет чумная крыса.

«Сгинь… Ведьма… Убила!..»

Гор орёт. Или думает, что орёт. В стекло скафандра, изнутри, плещется горячее, невозможное, багровое…

«Тук-тук. Ты плохой, папочка. Ты убит», – шепчет крыса-Галактика, подобравшись к уху.

Голова взрывается.

Гор.

Сверхновая…

***

– Я никогда его таким не видел. В жизни!

– Господи, спаси…

– Что там произошло?

– Перегрузка…

– Стресс…

– Вечный трудоголик…

Гор поднял веки. Что-то мелькнуло рядом, повеяло знакомым запахом.

«Эдельвейс. Рюрик. Жив».

– Жив! Жив, мон ами! Ну ты даёшь, чертяка!..

Солнечный, с подкрученными, как у гусара, усами, лучший друг сграбастал его слабую руку и затряс. Будто с чемпионством поздравлял.

– Бастардо! Натуральный! Скотина, до чего ж ты меня напугал!.. Глаза выпучил, орёт непонятное… Потом вообще отключился… Я чуть не поседел! Пар-р-рщивец ты! Что бы я Марусе сказал, а, а? Если б ты окочурился?

Гор не ответил. Сел с трудом, молча осмотрел палату.

Знакомая обстановка. Знакомый спецсанаторий. И даже тарелка с фруктами. Знакомая…

Гор отодвинулся от Рюрика, глянул на подоспевшую медсестричку.

И вместо приветствия прохрипел:

– В библиотеку меня. Срочно!

***

…По правую руку вспыхнул огненный столп, из динамиков грянули жуткие крики. Казалось, чуть шагни, протяни ладонь – и искры вопьются, прожгут тонкую кожу.

По-настоящему.

«Хватит. Насмотрелся».

Кивок, оборвавшийся вскрик – и голограмма исчезла.

Один-одинёшенек, Гор включил новую программу. Вздрогнул, когда помещение цифровой библиотеки вновь изменило себя.

– Ведьмы… испокон веков они жили среди нас… – начал вещать мужской голос, – …Обманщицы, магички, знахарки…

Дрожа, Гор вглядывался в картины, возникавшие вокруг него. Листал цифровые фолианты. Смотрел, впитывал… Понимал.

– Их жгли на кострах… Топили в ледяной воде… Кололи серебряными клинками…

Голос вещал, вещал, вещал. Картинки менялись, ужасая Гора.

– Кто знает, правда это или ложь… Кто, дорогой читатель, знает…

«А что, если…»

– Необъяснимое, загадочное продолжает твориться рядом… Быть может, те, кого мы называем ведьмами, на самом деле…

«Что, если на самом деле… девчонка – из другой Галактики? Что, если ведьмы – пришельцы с иных планет? Что, если Люлек было множество?..»

Гор до боли сжал кулаки.

«Маша впустила её в себя… Ускорила рост… Но были и другие, те, кто развились сами, упали на Землю, стали подкидышами… Ведьмы-младенцы, что выросли на нашей земле. Сколько их было на самом деле? Что, если она – последняя, самая главная? Та, что запустит цепную реакцию и убьёт всех людей?..»

Гор пробыл в библиотеке до вечера. Он просидел бы там всю ночь – но не дали, забрали на процедуры.

Уже за полночь, когда Гор лёжа пялился в потолок, дверь без стука распахнулась.

– Пс-с-ст, команданте! У меня новости!

Заговорщически улыбаясь, Рюрик протиснулся в палату и плюхнулся на кровать.

– Машка видео прислала! Привет со Станции!

Гор задохнулся. Рывком сел, бесцеремонно выхватил у друга планшет и открыл файл.

– Гор, милый!..

– Машенька… – еле слышно выдохнул Гор.

И намертво сцепил зубы.

Потому что рядом с женой, у камеры…

Маша беззаботно болтала о том, о сём. Но больше всего – о Галактике. Ни о себе, ни о самочувствии мужа… будто и не было кошмара при спуске. Будто не знала.

«Все мысли… всё себе подчинила…»

– Ну ладно, отдыхай там, любимый! Я полетела… Что? А, ты тоже, милая? Ну иди-ка ближе… вот так, да… Всё, говори!

– Выздоравливай, папочка… Я тебя простила… Я к тебе хочу… На Землю…

Гор ахнул и отбросил планшет.

– Э, амиго, полегче! Он вообще-то денег…

– Убирайся! – зверея, выкрикнул Гор, и Рюрик обиженно смолк.

«Ты не веришь мне. А я прав! Потому что она опасна. Опасна. Опасна…»

Рюрик молча встал. Ушёл. Ни бросил ни словечка.

Гор же съёжился в комок. Закусил губы, закрыл глаза.

«Она опасна…»

В груди закололо.

«…И у неё – моя жена».

***

Неделя прошла как в тумане.

Рюрик оттаял, Гор – пристрастился к библиотеке. Но чем больше он читал и смотрел – тем поганей становилось на душе. Мысли путались клубком гремучих змей, сердце болело.

Гору нестерпимо хотелось обратно. Хотелось к жене – спасти!

Но, разумеется, никто не собирался его отпускать.

Да, теперь посткосмическая реабилитация проходила быстрее. Медики постарались. Это вам не гагаринские времена.

Но три месяца бездействия грозились обернуться не просто пыткой. Катастрофой.

Ведь там, на орбите, парила пришелица-ведьма. С жадностью пялилась на голубой шар. Желала играть Землёй…

И, похоже, ещё чуть-чуть – и она сыграет.

***

В день, который изменил всё, Гор сам заглянул в палату к Рюрику.

– Гор! Ола, дружище!

Рюрик бросил ноутбук, порывисто вскочил и стиснул Гора так, что рёбра затрещали.

Гор невольно улыбнулся.

– Чего сияешь?

– Влюбился!..

Рюрика прорвало. Он стал в красках описывать, как по уши втюрился в одну местную медсестричку.

– Женюсь! Зуб даю! – Рюрик восторженно крутанулся вокруг своей оси, как на центрифуге.

– Маша рада будет, – невольно улыбнувшись, сказал Гор.

– Да, Маша…

Рюрик вдруг осёкся и бросил на него странный взгляд.

– Гор… слушай… Тут такое дело…

От этой фразы вдоль позвоночника провёл невидимый коготь.

– Мы тут решили… В общем, план Б. Все одобрили. Надо начальству про Галку сказать. Она на Землю, к нам хочет.

Гор – ледяная, застывшая статуя – не произнёс и звука. Рюрик облизал губы и стрельнул взглядом в экран ноутбука.

– Фоток девчонки у меня полно… и Люльки тоже… Через три дня – земное Собрание. Мы с тобой обговорим всё, потом речь толкнём. Я фото покажу. И сеанс видеосвязи будет. И на Станции Маша всем всё расскажет!

Гор молчал. Слушал. Смотрел. На зрачки Рюрика в форме проклятой Люльки. Без труда представляя, как такие же, в точности, станут у всех членов Собрания. Как все они, до единого, влюбятся в «Галечку». И одобрят ей земной визит.

– …В общем так, всё я тебе обрисовал. Не парься, команданте. Ток не парься, пор фавор. Всё будет в шоколаде. Веришь?

Гор улыбнулся. Заставил себя.

А потом без слов вышел из палаты.

Вслед ему неслось радостное:

– А Линке я предложение сделаю! Прям сегодня!

***

…Правильно говорят – деньги решают всё.

Найти нечистого на руку санитара оказалось непросто. Но возможно.

Вскоре Гор уже перевёл на его счёт кругленькую сумму. Бешеный вихрь мыслей устаканился, хладнокровие вернулось.

И цель стала предельно чёткой.

Не позволить. Не допустить.

Спасти.

В палату спящего Рюрика они вошли вместе. Всё случилось на глазах у Гора. Вот сверкнула склянка, вот блеснул шприц…

Рюрик дёрнулся во сне. Пробормотал что-то жалобно.

И Гора, против воли, несмотря на то, что именно он, Рюрик, занёс на Станцию Люльку, кольнула непрошенная жалость.

«Я влюбился! Я её люблю!..»

«А я тебя люблю. И Машу люблю. И планету свою. Понимаешь?..»

– Готово! – сказал санитар. – Местечко я ему забронировал, всё подготовил. Перевезём – никто не найдёт! Не волнуйтесь!

Пособники преступления ждали снаружи. Переминались с ноги на ногу.

«Не волнуюсь. Всё ради его блага», – с усилием подумал Гор.

Но в мозгу вертелось проклятое, неотвязное: «Подрезал соколу крылья. Овощем друг будет…»

Гор отмахнулся от мысли, забрал ноутбук.

И ушёл, не оглядываясь.

Раскисать было запрещено.

***

…Клятая слабость давала о себе знать.

Гор спешил, но то и дело останавливался.

Скоро, очень скоро о побеге узнают. Но вот и мобиль – махнуть, поймать! Вот и минуты отдыха. Краткие, стучащие в висках.

Вот космодром для богатых частников.

«Деньги решают всё. Деньги – и связи».

Он успел за десять минут до старта. Ткнул в лицо сотрудников поддельной бумагой, рявкнул начальственно.

Шок. Перепуганные взгляды.

Но печать ЦУПа действовала безотказно. Печать, его авторитет…

Да дело государственной важности.

Спустя считанные минуты Гор уже сидел внутри корабля, готовился к старту. Адаптивный ложемент принял его, как родного.

«Только бы успеть…»

Замигали огоньки систем, попутчики заулыбались.

«Только бы не перехватили…»

Бодрая музыка в эфире. Затем голоса, пожелания счастливого пути.

Секунда. Удар сердца. Пуск.

Поехали.

…Когда индикатор невесомости – плюшевая крыска на шнурке – стал порхать по кораблю, Гор прикрыл веки.

Всё было хорошо. Он успел.

Он взял всё.

И серебряный нож – покупка, принесённая дроном, – и шприцы…

Всё было на месте.

***

Пристыковались успешно.

Гор первым протиснулся на Станцию, первым увидел иностранных коллег. Вгляделся в зрачки («Нормальные!»), отмахнулся от беспокойных расспросов… И полетел в свой сегмент.

– Гор? Это ты?

Они парили у обеденного стола. Смотрели удивлённо и… насмешливо.

Ваня. Дэн. Лёха. Все они.

Кроме Маши.

– Гор, что за…

Зрачки в форме гробика. Чёртовы зрачки. И улыбки-ухмылки.

«Проклятая тварь! Ненавижу!»

Они услышали мысли, оскалились. Оттолкнулись, чтобы подлететь ближе – схватить. Повторяя всё то же, притворяясь нормальными:

– Гор, какого ты здесь? Гор, ты слышишь? Почему нас не предупредили?

Но он уже вылетел прочь.

А перед этим – успел повредить систему охлаждения.

– Гор!!!

Аммиак послушно потёк в воздух. Радуясь, что от него нет спасения. Нет защитных масок.

Гор заблокировал модуль, отрезав его от остальных. Врезал по панели управления.

«Никто не выберется».

В стекло круглой двери отчаянно ломились уже не друзья. Нелюди. Приспешники ведьмы. Считай, пришельцы…

Минута – и с ними будет покончено.

Гор оттолкнулся и полетел дальше.

***

…До оранжереи Гор не добрался – точно споткнулся в воздухе.

Цель его сама неслась навстречу.

Вот притормозила, растянула губы в лживой улыбке.

– Папочка… Вернулся!

Не подросток. Девушка лет двадцати. В глазах – синева, обманчиво ласковая. Трепещут, будто плетя заклятье, пальцы.

– Зачем ты здесь? Почему?

Улыбка. Кривая, ответная.

– Соскучился. На Землю тебя взять хочу.

Радость на бледном лице, искорки во взгляде.

– Папочка…

– Лети, обниму…

Она послушалась. Прилетела прямо в объятья.

…Гор нанёс удар дважды. Клинок с размаху пронзил сердце и печень.

Галактика всхлипнула, судорожно схватилась за него… Отпустила пальцы. В глазах её что-то дрогнуло. Исчезло. Погасло.

«Мертва. Мёртвая», – чугунные слова тяжко упали в мозгу.

Уняв дрожь, Гор схватил труп за руку и потянул прочь.

К мусорному отсеку.

***

…Она спала в его каюте. Улыбалась чему-то во сне.

«Бедная моя. Умаялась так, что днём прикорнула…»

Что ей снилось? Кто?

«Хоть бы я, хоть бы…»

– Галечка… – пролепетала Маша.

Гор дёрнулся. Больше не колеблясь, достал шприц и сделал инъекцию.

Жена поморщилась и тихо застонала. Вирус полетел по её крови, Гор – полетел по модулям. Уничтожая фото и видео с планшетов, камер… Собирая рисунки, детские вещички, одежду… Всё, что напоминало о Гале. Всё, что хотел предать огню.

Когда всё было готово, Гор активировал отстыковку «мусорки» и вернулся в каюту.

– Гор… Это ты?

Румянец на щеках: огненный, нездоровый. Мутные глаза.

– Гор, где Галя…

Он притиснулся вплотную, зашептал:

– Ты бредишь, дорогая. Вирус подхватила… Я тебя лечу…

– Гор… я…

– Тише, тише…

– Гор, я помню…

– У тебя жар, галлюцинации… мерещится всякое…

– Но, Гор… д-дочка… Космос… Кол-лодец желаний…

Гор вздохнул и поцеловал Машу в горячие губы.

– Нету дочки. И не было. Операцию тебе делали, потом вирус подхватила… Это всё жар. Колодец желаний? Ерунда, дорогая…

«Это Колодец проклятий. Тот, в который кидали камни с именем врага. Который возвращал проклятье, разрушал семьи… Твоя Галя – камень. Проклятье. Чума…»

Гор оттолкнулся и полетел в модуль – купол.

Через пять минут он введёт Маше антивирус. Тот же, что недавно вводил и себе. Через день или два на Станцию прибудет ЧС-команда и узнает, что он наделал.

Гор знал, что его ждёт тюрьма. Как знал и то, что о Гале никто не узнает.

Земля спасена. Маша спасена. Рюрик жив.

А остальное – роли не играет…

Гор положил ладонь на иллюминатор. И улыбнулся.

Далеко-далеко внизу, обращаясь в пепел, сгорала чужая Галактика.

Душеловы из Эльдорадо

Альма взмахнула рукой и тут же скривилась. Как назло, в этот раз живой рисунок вышел ещё неопределённей, мерзостней. Вот прыгнул на коленку солнечным зайчиком, перелетел на потолок, с потолка – на пол.

Из-под стула тотчас метнулась юркая тень. Зацепила когтем один вишнёвый квадрат. Не удержала, взвыв от ярости… И давай хватать, работать лапами. Пытаться поймать то кружок, то искристую завитушку. А те знай вихрятся, танцуют…

– Всё, хорош, – усталый взмах – и Туни обиженно уставился на хозяйку. В отличие от неё, он обожал её Дар.

«Знал бы ты, латунная твоя башка, как бы я хотела измениться. Чтоб раз – и летать. Или воды фонтанчики из пальцев пускать. Или ещё какой Дар полезный… А не это… чудо абстрактное».

Альма со вздохом уселась в кресло. Латунный щенок прыгнул ей на колени, заёрзал, устраиваясь поудобнее. Как живой почти. А на деле – бездушная зверюшка, с ИИ-чипом. Дело рук самой Альмы.

«Бездушная…» – мысль метнулась рыбой в тинистой тьме. Заставила поёжиться от плохих ассоциаций.

Стараясь отвлечься, Альма скорей включила Сеть. На уровне глаз вспыхнуло яйцевидное тело, что за секунду вытянулось в экран. Запестрело новостями.

Конфликт в Районе-9, реклама лунных танцев, День Рыбака в полдень… Ничего о напастях из Эльдорадо. Ничего.

Ни о Стальном Ангеле.

Ни о Медной Мегере.

Ни о Золотом пауке.

…И хорошо, что ничего.

Альма согнала Туни и прошла к рабочему столу. Планшеты с паутинкой трещин, жестяные банки, полные винтиков и шестерёнок, провода, похожие на клубки змей…

В их классе Альма была первым технарём. И самой распоследней магичкой. Это расстраивало. Сидело занозой внутри, порождая обиды и зависть.

Ведь, если уж по-чесноку, Альма завидовала даже лучшему другу, Мигелю.

Резкий стук в окно заставил её уронить банку с шурупами.

– Мигель!..

Лёгок на помине.

Альма открыла окно. Друг влетел внутрь – солнечный, весёлый. Крылышки, точно из слюды, переливались за его спиной всеми цветами радуги.

– Как жизнь, подружка? – Мигель подскочил, стиснул в объятьях, но отпустил прежде, чем Альма успела возмутиться. – Как твой абстракционизм?

Альма насупилась.

– Не зови это так.

– Почему? – искренне удивился Мигель.

– Это не искусство. Так… баловство.

Альма щёлкнула пальцами. По голой лодыжке друга живой татуировкой метнулась троица: зелёный треугольник, синий эллипс, чёрный квадрат…

– Супер! – восхитился Мигель и, когда рисунок исчез, взъерошил Альме волосы тёплой лапищей. – Пускай пользы никакой – зато глаз радует.

– Угу. Радует. Хелену вчера чуть не стошнило, – угрюмо сказала Альма и невольно улыбнулась, когда друг расхохотался.

– А я тебе вот что принёс. Починишь? – отсмеявшись, спросил он.

– Да раз плюнуть!

Альма взяла разбитый планшет. Пара минут, и он стал целым. Мигель, принимая вещь обратно, восторженно поцокал языком. Затем достал что-то из нагрудного кармашка и протянул Альме.

– На, это тебе. Сегодня нашёл.

Альма, помедлив от удивления, приняла гладкий камень. Ещё тёплый, сине-зелёный, с абстрактными, красными прожилками.

– Это гелиотроп. Я как увидел – про тебя вспомнил. Сразу! – улыбнулся Мигель.

– Спасибо…

– На День Рыбака пойдём?

Альме не слишком хотелось туда идти, но… Это же Мигель. Как ему откажешь?

И они пошли.

Точнее, полетели.

За спиной друга вновь трепыхнулись крылья, взбивая воздух комнаты. Улыбка, прищуренный глаз Мигеля – и за спиной Альмы выросли такие же, временные. На краткий миг её кольнула позабытая было зависть – и исчезла.

Полёт звал.

***

…Их Город, рождённый на берегу реки, давно кормился рыболовством.

Неудивительно, что одним из главных праздников стал именно День Рыбака.

Собираясь на главной площади, жители лакомились всевозможными блюдами из рыбы, смотрели 3D-представления, а когда на Город опускался вечер – шли к реке, чтобы запустить иллюзорных рыб и бумажные фонари на удачу.

Альма кисло смотрела, как школьная врагиня Хелена, красуясь, пускает эффектные фигурки прямо из руки. Вот гибкая, прозрачно-водяная щука, вот – сом с тонкими, завитыми усиками…

Мигель пихнул подружку в бок. Шепнул на ухо:

– Чего медлишь? Давай, создавай!

Альма попыхтела и подчинилась.

Нечто, похожее на красно-зелёного ската метнулось по водной глади, распугав мелюзгу. Визг, топот, крики…

…И что-то не то. Совсем не то.

Из рук падают фонарики. За толпой, впереди, зловещей зарёй разгорается…

– Летим! – не своим голосом завопил Мигель.

Но он не успел создать крылья подруге.

Цепенея от морозного ужаса, Альма, как в замедленной съёмке увидела их.

Стального Ангела. Медную Мегеру. Золотого Паука.

Стоило понять это – и её тоже увидели.

Взгляд медных глаз вонзился в зрачки. Крохотными рубинами вспыхнули в их глубине две хищные точки. Расправив крыла и щупальца, Мегера разметала всех и прыгнула к Альме, чтобы пожрать её душу.

Мир обратился горячей медью. Расплавился, залил глаза.

Теряя сознание, Альма едва ощутила, как сильный удар сбил её в сторону.

Секунда.

Боль в сердце.

Чернота…

***

– Слава Рыбе, жива!..

По голове прошлась шершавая ладонь. Альма поморщилась и разлепила веки. Увидела трубки, идущие из руки. Белёсую палату.

Заплаканную тётушку.

– Тётя Рамона…

– Да лапонька, да? – оживилась, беспокойно закудахтала тётка. – Чего тебе принести? Угря жареного хочешь? Хочешь? Или Туни? Завести Туни?

– Мигель… где?

Тётя сдулась, как проколотый воздушный шарик. Села обратно в кресло.

Альма похолодела. Выдохнула:

– Нет! Нет, не может…

– Да. Без души. Забрала Мегера, – роняя свинцовые слова, скорбно ответила тётка.

«Меня спас. Из-за меня», – подумала Альма.

И заревела.

***

…Никто не помнил, когда в дне пути от Города вырос зловещий сосед.

Будто составленный из тысяч слитков золота, он быстро обрёл нехитрое имя.

Казалось, не было у него ни входа, ни выхода. Ни единых ворот, ни малейшей щёлки в золотой броне…

Зато обитатели были. Как потом выяснилось.

Первым в Город наведался Ангел. Первым и напал, собрав беспощадно жатву душ.

Никто противостоять ему не смог. Никто и ничто. Ни техника, ни магия. Хватая жертву, стальной монстр вытягивал из неё то, что делало человека – человеком. Три дня после – и живой труп умирал. Становился истинным трупом.

За Ангелом явилась Мегера. За Мегерой – Паук. Так они и появлялись – то один, то другой, то третий… А то и все сразу. Проклятая троица из проклятого Эльдорадо.

А ещё ходили в Городе тёмные, страшные слухи. Что кое-кто из нынешних богачей бывал Там, и им открывали двери. Что сделку с адскими машинами можно было заключить. Дать часть души, добровольно, в обмен на богатства Эльдорадо. Не погибнуть… но и хорошим человеком больше не быть.

Нравилось машинам силу показывать. Добрыми притворяться.

Пока не прискучивало.

***

Он лежал на постели и едва дышал. Пустые глаза смотрели в потолок. Ничего не видели. Ни муху, ползущую по нему… Ни Альму, что стояла рядом.

Рука сжалась, стиснула дарёный гелиотроп. Смотреть на Мигеля было невыносимо.

«Три дня. Три дня, Альма».

Три дня – и труп.

По щеке скатилась горячая слезинка. В мозгу опять возникла карта, Город, проклятый Эльдорадо… Застучали в висках секунды.

«Сутки пути. Сутки. И? Что дальше, Альма?..»

Альма зажмурилась. Вдох-выдох, взмах рукой – магический пасс… По шее Мигеля метнулась татуировка, которую он так любил.

«Прости, тётя Рамона».

Альма подозвала к себе Туни, включила транспортный режим. Латунный зверёк вырос, отрастил колёса и сиденье. Вильнул хвостом, как живой.

«Сутки пути… Ничего, успею».

***

План был прост, как всё гениальное.

Прибыть к Эльдорадо. Наврать, что захотела отдать часть души. Забраться внутрь… А там – сбежать. Отыскать Мигелеву душу. Ведь где-то их хранят?..

Голос рассудка обзывал её дурой. Чего удумала, девка сопливая? А если эти гады их в себе держат? Это ведь не сардинки. А она – «в банках хранят, в банках»!.. Тьфу!

«Ничего, найду. Я технарь. Лучший из лучших», – упрямо подбадривала себя Альма.

Но вот и оно. Высится жуткой громадой впереди. И красиво вроде… и страшно до чёртиков.

Альма деактивировала Туни. Сделала его миниатюрным и тут же упрятала в карман. Облизала губы.

Что дальше делать?

Дверей не видно пока. Стучать не во что.

Альма чуть не до крови закусила губу. И заорала, пока страх не пересилил:

– Ангел, Мегера, Паук! Я здесь! Душу принесла!

Минута. Долгая, мучительная, как пытка.

И вот золото задрожало, зашевелилось… Открыло вход, впуская её.

Впереди ждала Мегера. С распростёртыми объятиями ждала.

Как родная тётушка.

– Чего желаешь, лапонька? – в жестяном голосе ни капли ласки. Зато вокруг…

Альма почти перестала дышать. Такое буйство красок внутри проклятого града. И рубины, и сапфиры, и изумрудные поля… Инкрустация, роскошь неземная, абстрактная…

И это, последнее слово заставило голову включиться.

Альма взмахнула рукой, пустив на Мегеру свою абстракцию. Щит с живым рисунком – прямо в глаза. Успела свернуть влево, чтобы схорониться за колонной.

– Чертовка! Обманула! – взревела машина – и без предупреждения расхохоталась. – Ангел, Паук! У нас гостья, да неспроста!

Скрипы, шорохи, лязги.

Троица в сборе.

Троица начинает игру.

«Без паники. Вперёд, Альма!» – голосом Мигеля прозвучало в мозгу.

Прикрывшись иллюзиями, словно плащом-невидимкой, Альма на чистом везении одолела пару залов. На волосок разминулась с Пауком, что щупал пространство солнечно-золотыми лапами…

И увидела, наконец-то увидела то, что ей было надо.

Она поняла, что это, с первого взгляда. Признала коллекцию душ. Запертые в стеклянные, позолоченные колбы, они походили на призраков или завитки дыма. Такие же печальные, одинокие… без своих тел.

Но хуже всего было не это. Душ были сотни. Где найти Мигелеву?

Альма пробежала вдоль первого ряда. И на третьей колбе в кармане что-то дёрнулось.

«Гелиотроп!»

А где-то недалеко – лязг.

Времени на размышления не было. Альма схватила колбу…

Скрежет. Прямо над ухом.

Мегера.

Альма кинулась прочь. Нырнула в груду вещей за поворотом. Наткнулась на золотой сундук и вскрикнула, упав.

Лодыжка хрустнула.

Колба выпала из ослабевшей руки и разбилась на части. Завиток души слетел на пол. Стал растворяться… Исчезать.

«Нет! Нет!..»

Повинуясь взмаху руки, из кармана выкатился гелиотроп. Подарок Мигеля. Коснулся почти прозрачного завитка и…

Альма забыла, что значит – дышать.

Камень принял её. Душу.

Принял!

А дальше всё случилось быстро.

Освобождённый Туни вырос у колен и послушно раскрыл пасть. Принял великую ценность на хранение.

– А теперь – лети!

Раскрылись слюдяные, радужные крылья. Укрыла гонца-спасителя последняя абстракция.

Альма опустила руку. Стиснула зубы.

Встретила Мегеру смелым взглядом.

Туни успеет. Он выберется из проклятого города. Принесёт душу хозяину.

Альма успела. Она – победитель.

…Медная рука протянулась. Почти ласково провела по волосам.

«Прощай, Туни. Прощай, тётя Рамона. Прощай, Мигель. Проща…»

Уголёк для принцессы

Закусив травинку, Ветер лежал среди одуванчиков. Улыбался мыслям, щурясь, глядел в небо… и пытался понять, что же сулят облака.

Его тёзка, орудуя незримым хлыстом, гнал небесных барашков. Порой, отвлекаясь, слетал к земле, что дышала жаром. Дёргал седые пушинки, срывал пахучие лепестки. Тревожил птиц, успевших прикорнуть в тенёчке…

…И лишь одна Пичуга оставалась ему неподвластна.

Над ухом чирикнули. Затем – будто перелистнулись страницы.

Ветер выплюнул травинку и, сев, взглянул на странного воробья.

– Долго же ты, дружок!

Пичуга вспорхнула ему на плечо. Ткнулась острым клювом в щёку – точно иголкой кольнула – и слетела обратно на землю.

– Подлиза… Ладно уж, не сержусь. Ну, развернись, покажи!

По воробью прошла дрожь. Вот нахохлился, как больной, чирикнул снова…

Секунда – и на месте чудно́й бумажной птицы лежит лист. Пергамент, полный магии.

Ветер подхватил его, вгляделся, словно провидец в воду… Глаза тут же затянуло дымкой. Пальцы паучьими лапками прошлись по всем царапинам и пятнам листа, ноздри хищно шевельнулись.

Вот капля – алая клюквина. Но пахнет солью и железом. Это Пичуга, притворяясь листом, вертелась у лавки мясника. Перед мысленным взором сразу вспыхнула щекастая рожа. Мелькнул тесак в волосатой руке.

Вот тёмный след, отпечаток копыта… И карета, что уносится вдаль. Окошечко и бритвенно-острый профиль в нём.

Ветер хмыкнул. Продолжил смотреть.

Богата Столица чужого Королевства. Ох богата… Ветер глядел, фыркал, да удивлялся, куда его занесла Богиня Судьба.

Свободный, как перекати-поле, Ветер гонял по свету: котомка за спиной, Пичуга в руке, улыбка на лице… Маг-недоучка. С капелькой, росинкой способностей.

Да жаждой писать. Сказания чуждых народов.

– Ладно, пошли дальше, Пичуга… – заскучав, бросил Ветер, не досмотревший видения.

Но тут в глазах его почернело. И на пергаменте, не успевшем свернуться, чернилами расплылось…

– Так. А это ещё кто?

***

…В ночь, когда у Короля родилась наследница, в небе грохотал гром.

Но больший, куда больший гром разразился, когда стало понятно: изменила Королева. Обрюхатил её один рыцарь.

Неверная успела сбежать, бросила дитя кукушкой. Но длань королевская, карающая, всё равно пустила вслед мстителей.

Король-ведьмак не стерпел оскорбления. Добился-таки крови. А после – долго смотрел на чёрные волосы «дочери», играли желваки на его скулах…

– Ненавижу! – вдруг выдохнул Король. – И все тебя ненавидеть будут! Никто не полюбит, не узнаешь любви! Никогда!..

Взмахнул Король рукой. Брезгливо, точно отгоняя муху. Ударило заклятье в девочку…

И обратило.

– …Теперь в темнице сидит, у Арены, – вздохнув, договорил старик и отпил пива. Стёр пенку с тонкой, похожей на дохлого червя, губы, и тихонечко добавил: – Илга моя всё подачки ей носит, еду человеческую. Кормилицей у принцессы была… А она рычит, огрызается… Совсем озверела в своём закуте.

Ветер придвинулся ближе. Пичуга, раскинутая на столе невинным листом, чуть дрожала от нетерпения.

– И что? Король её травит, что ли?

– Не, она сама… кого хочешь прибьёт. Гладиаторов к ней пускают, на потеху. Рабов, преступников всяких… А она и рада стараться. Волчью стаю за пояс заткнёт – лютая девка, кровопийца! А уж если Объятье своё применит…

Старик поёжился. Обвёл невидящим взглядом трактир и посмотрел на Ветра.

– …в уголёк обратишься. Сожжёт она. Лишь пепел и кости останутся. Обугленные кости…

***

– Уйди, дура!

Казалось, по зловонному переулку прошуршала тысяча змей. От шипения, в которое превратился голос, у Ветра на миг заложило уши.

Дряхлая бабка, роняя слёзы и пироги, опять сунулась к решётке.

– Покушай… Ну покушай, милая! Я молочка принесла…

– Я пью кровь! – перебив старуху, хлестнул голос из темницы. – А ем – плоть! Забыла?!

Кормилица вздрогнула, запричитала по новой.

– У-хо-ди!

Сказано – сделано. Спустя минуту старуха всё же подчинилась, потопала прочь, ссутулив плечи.

Стоило ей скрыться за углом – из тени выступил Ветер. Раскрыл ладонь, подул на Пичугу – лети!

Лёгкая, вёрткая – она ловко прошла сквозь решётки. Белым платком мелькнула в темноте, где не было ни свечи…

…И оказалась поймана.

Когтистая длань сомкнулась на бумажной птахе. Быстрая, как удар скорпиона.

– Что за пакость такая?

Из темноты выдвинулось лицо – белей камеи, страшней кошмара. Белки глаз без просвета затянуты чернотой. Радужки жёлтые, будто луны.

– Королевская шутка?..

Пальцы сжались сильней, и когти впились в бумагу.

– Пощади!

Принцесса дрогнула. Невольно расслабила руку.

Но не успела Пичуга взлететь к потолку – как пленила её вновь. Стиснула одно крылышко.

– Ты кто?

– Чуть нежнее… и я всё скажу. Отпусти, отпусти немножко!

Чёрные губы скривились – усмешка. Хватка на миг ослабла.

Почуяв свободу, Пичуга развернулась – и над принцессой завис лист. С картинкой – лицом Ветра.

– Ну, здравствуй, Угольная принцесса.

Тишина. А потом – медленно, неуверенно:

– Ты кто?..

– Ветер. Бродяга. Сказитель. Хочешь, сказку тебе расскажу?

Молчание. Долгое, тягостное… А затем голос:

– Хочу…

***

Пичуга прилетела и завтра. И послезавтра.

А потом Ветер просто перестал считать.

Забыл он, что никогда не задерживался в одном месте надолго. Всё почти забыл – кроме Угольной принцессы.

Ведь никто, ни в каком Королевстве не слушал его истории так жадно. Так отчаянно! Ведь принцесса, запертая в своей темнице, мало что видела вокруг…

Привязанная колдовством к Арене, она раз за разом встречала гладиаторов. Не могла сбежать. Ничего не могла.

Только слушать Ветра… да убивать.

– Король как-то пришёл ко мне… – однажды, медленно роняя слова, промолвила принцесса. – Стоял тут гордый, высокий… И всё улыбался. А после – монстром назвал. Говорил… снова и снова твердил… что никто меня не полюбит… так, чтобы мне освободиться…

Пичуга затрепетала лилией на ветру.

– Как это? Не сказал?

– Сказал… что лишь тогда свободу обрету… когда любящий… в жертву мою обратится…

Угольная принцесса улыбнулась. Невесёлой, скорбной улыбкой.

– Сказка это, Ветер. Запомни, запиши в Пичугу её… Да беги из города, пока Король тебя не заметил.

…Спустя три дня Ветер пришёл на городскую площадь. Туда, где на бархатных подушках, смотря представление шутов, сидел светловолосый Король.

Улыбнулся во всю ширину рта. И прокричал:

– Привет, мешок дерьма! Ну, попробуй! Заколдуй меня!

***

Крики вокруг, сплошь – крики. Багряный дождь впитывает песок. Звенят безжалостные мечи…

Ветер уклонился от удара и нанёс свой. Противник отскочил, зашипев.

Но на смену тут же бросился новый.

Израненное тело болело, в глазах пульсировал красный туман. Но не может, не может он пасть, не дождавшись, когда…

Зрители взревели. С надменной усмешкой зааплодировал Король.

В дальнем конце Арены раскрылись тёмные двери.

Угольная принцесса вырвалась из закута львиным прыжком. Подхватила первого гладиатора, словно куклу. А потом…

Голова с плеч, кости из суставов. Кишки наружу, бесконечный крик.

За первым – второй. За вторым – третий. Мечи не спасают, шлемы – тоже. Они – паутинка, луковая шелуха…

Ветер поправил шлем. За пазухой трепыхнулась Пичуга.

Принцесса пошла на предпоследнего. Раскрыла объятия.

И тут Ветер кинулся ей наперерез.

Оттолкнул намеченную жертву. Сам в неё обратился.

А после – тело смялось, как сминается тесто. Дохнул жар доменной печи. Откуда-то донёсся крик.

…Но кричал не он.

Принцесса.

Та, что успела подковырнуть когтем шлем. Успела увидеть Пичугу, слетевшую с жертвы. И лицо.

– Ветер! Нет!..

«Я буду твоим угольком… милая принцесса», – мысль вспыхнула. Ушла. Камнем на дно.

В объятьях остались лишь пепел да кости. Погиб Ветер. Взвыла принцесса.

Захохотал Король.

…И поперхнулся, когда на Арене зародился иной ветер.

Принцесса, в крови и пепле, сделала шаг к барьеру. Шаг навстречу.

И преодолела расстояние до Короля одним прыжком.

Ведьмак ничем не успел ей ответить.

***

…Принцесса очнулась под ольхой.

Она вспомнила всё, разом. Как убила Ветра. Как убила Короля. Как вознеслась над Ареной в тёмном смерче.

Заплакала.

Жестока Богиня Судьба…

В правой ладони ещё оставался пепел, слева – текла река. Подавив дрожь, принцесса подползла к воде. И снова заплакала, увидев отражение. Человеческое лицо.

Помог Ветер. Освободил любимую. Её.

Принцесса неловко поднялась. Бережно пустила по ветру пепел. Он взвихрился, коснулся завитка смоляных волос… Улетел.

А принцесса…

Принцесса увидела трупик воробья под ногой. Наклонилась. Провела пальцем по хладным перьям.

Подумала минутку, прислушиваясь к себе.

Умирая, Ветер передал ей жизнь, передал свои способности. И сейчас…

Принцесса нахмурилась. Прошептала нечто себе под нос. Мёртвая птаха дрогнула, перья её заволокло чёрным.

Удар сердца – и на плечо принцессы порхнула Пичуга. Тёмная, как уголёк.

Принцесса выпрямилась. Улыбнулась солнцу, ольхе, реке.

И пошла вперёд, воздев подбородок-остриё. Искать, находить, запоминать новые сказки. Пока без котомки, но…

С ветром зато.

Попутным.

Павшие королевы

…Шинэ́йд ненавидела свои веснушки. Волосы, что походили на паклю, и краснощёкое личико с носом-пятачком. Ненавидела руки в извечных кровавых мозолях и голос, хриплый от усталости.

Работать служанкой Шинэйд тоже ненавидела. До каждодневных слёз в подушку, до воплей, едва гасимых в горле по ночам.

Нет, не такой она когда-то видела свою жизнь. В тот судьбоносный день, когда Шинэйд впервые узрела Его, она раз и навсегда решила: она станет королевой. Всего-то и надо: обольстить наследного принца…

Но первая девушка на деревне – отнюдь не первая дама при дворе. Получив работу, Шинэйд быстро поняла это. Принц, занятый фаворитками, был недосягаем, как звезда в небе. На что ему какая-то служанка? Ведь у него десяток их: фарфороволицых, с плечами, сияющими, будто луна, пахнущих розами и ландышами… с хрустальными голосками и жеманными манерами…

Вспомнив, Шинэйд крепче стиснула зубы.

«Ничего, ничего… терпи».

И Шинэйд терпела. Смотрела, как фаворитка сменяет фаворитку в придворных интригах. Как принц, уличив новую пассию в неверности или просто от скуки, отдаёт безжалостный приказ. Как красивая головка, оставляя в воздухе кровавый шлейф, летит в корзину у плахи тыквой.

Шинэйд училась, думала. Шинэйд всё равно хотела принца.

И однажды…

– Ты там как? – гнусавый голос прервал мысли. – Что-то стала бледненькая…

Вздрогнув, Шинэйд посмотрела на Рупа. Он глядел на неё с беспокойством во влажных щенячьих глазах, и от этого вновь накатила злость.

– Хорошо, – отрезала Шинэйд, опять начиная карабкаться. Но большие руки удержали.

– Погоди. Давай отдохнём.

Шинэйд зашипела кошкой, однако, всё-таки остановилась.

Развалины замка нависали над головой, загибаясь ястребиным когтем. От Рупа несло лошадиным дерьмом. Терпким потом, что затемнил подмышки. Шинэйд кривила губы, точно придворная дама. Ещё бы, какой-то там конюх… Причём дурной на всю голову. Шутка ли, приехать за ней, из деревни в столицу? Работу при дворе найти?

Шинэйд поморщилась. Вот ведь болван. И на что надеется? Он не ровня её принцу…

…Только без него не видать ей принца, как своих ушей.

Так что надо терпеть.

– Всё, хватит. Дальше полезли! – скомандовала Шинэйд, подбирая юбки.

– Шинни… – лапища Рупа сомкнулась на её запястье. – Может, не надо, а?

– Как это не надо?!

– Ну зачем тебе это старое золото? Вдруг на нём проклятье?

Шинэйд поджала губы.

– Это просто золото. Полезли!

– Шинни, – Руп подполз ближе и аккуратно завёл ей за ухо вислую, как сопля, прядь. – Шинни, я заработаю, купим тебе то платье… правда, Шинни…

– Ты столько не заработаешь! – окрысилась Шинэйд, отталкивая руку.

Руп замолчал. Какое-то время Шинэйд, что упрямо лезла вверх, не слышала за собой его сопения. От этого становилось немножко страшно. Однако вскоре парень догнал её, и даже перегнал. Минута – и он вылез на уступ. Склонился, подавая ей руку.

– Держись, Шинни, – тихо сказал он. – Добудем твоё золото…

«Добудем принца», – мысленно поправила Шинэйд, пряча улыбку. Ведь не знал дубина Руп, что здесь, в замке Павших королев, ей нужны вовсе не монеты. Вовсе не платье – прекрасное, как мечта, – манило к себе Шинэйд.

Когда-то наученная читать, она считала себя куда умнее – и хитрее – фавориток. Именно она вычитала в библиотеке легенду, столь древнюю, что её мало кто помнил. А уж деревенщина Руп – и подавно не знал.

Он был глуп. Но силён и предан. Идеальное сочетание.

Вскоре они проникли в замок. Тот самый, что стоял на границе трёх королевств, тот, где когда-то давным-давно правили три королевы, что заигрались в магию… Три колдуньи, умевшие исполнять желания людей.

Рука Рупа не дрогнула: он открыл дверь, ведущую внутрь первого зала, провёл подругу мимо опасных камней и встал, оглядываясь по сторонам.

Пыль, грязь, птичий помёт на щербатых стенах… Обрушенная кое-где кладка.

– Не нравится мне тут… Надо скорей выбираться. Где мог спрятать золото этот барон? А, Шинни?

Шинэйд не ответила. Шинэйд вперила взгляд в троны, затянутые паутиной. И громко сказала всего три слова. Имени.

Тишина. А затем…

Руп ахнул, и сердце Шинэйд заколотилось.

Из теней вышли три костлявые фигуры в чудны́х венцах. Легенда не соврала. Королевы, давно утратившие интерес к миру людей, королевы, что ушли на покой, оставались живы.

Если, конечно, это можно было назвать жизнью.

– Кто? – спросила Королева красоты.

– Вы? – прошептала Королева силы.

– Такие?.. – вопросила Королева ума.

Шинэйд оттолкнула Рупа, что пытался загородить её собой, и смело вышла на середину зала.

– Я – Шинэйд! И мне нужна красота, – заявила она, глядя на фигуру посередине.

В запавших глазницах вспыхнули огоньки.

– А как же ум? – прошелестела Королева ума.

– Как же сила? – рыкнула, ступая ближе, Королева силы.

– У меня это есть, – ещё выше вскинула подбородок Шинэйд, и две королевы зашипели.

– Уверена, девочка? Хорошо, – промурлыкала Королева красоты, отталкивая злых сестёр.

И спросила:

– А что ты отдашь мне?

Шинэйд улыбнулась.

– Его жизнь, – сказала она, показав на побелевшего Рупа.

***

«Когда всё пошло не так?»

Жёсткий помост терзал разбитые колени.

«Когда всё пошло не так?..»

Толпа свистела и улюлюкала, ожидая кровавого зрелища. Мысли вспыхивали и гасли в гудящей голове. Точно огоньки, что когда-то плясали в глазах её королев.

Теперь Шинэйд тоже была королевой. Разве не этого она хотела?

Лебединой белизны лица и тела, голоса-колокольчика и злата роскошных волос? Принца, что оказался совсем не таким, как она мечтала? Принца, чья личность подавила её? Кому она наскучила?..

Королева ума, Королева силы…

Ей не хватило ни ума, ни сил, чтобы спастись. Лишь красота, ныне омытая кровью, осталась у Шинэйд, предавшей друга.

«Нужно было больше… нужны были три жертвы…»

Принц – нет, уже король! – сидел в отдалении с новой фавориткой. Завтра же он сделает её королевой, напрочь позабыв о несчастной Шинэйд.

Вжих. Вжих. Вж-шинни…

«Нужны были… или… не нужны?..»

Из толпы прилетел тухлый помидор и врезался в синяк на плече. Тот самый, оставленный королём.

Вжих – точится лезвие. Вжих-ших-шинни…

Шинэйд сморгнула слёзы – и увидела трёх королев. Закутанные в нищенские обноски, они смотрели на неё из толпы. Павшие королевы, что, улыбаясь, ждали четвёртую.

Вжих-ших…

– Шинни…

«Ветер?»

Фигуру королевы Шинэйд накрыла тень. Пахну́ло мертвечиной. Конюшней.

«Палач?!»

Поняв, Шинэйд завизжала.

Лезвие легко оборвало визг.

Дух старого парка

…По нему крался паук. По сколам старого лака и островкам присохшей жвачки, мимо капель дождя, так похожих на пот. Вперёд и вверх – щекотно, неотвратимо… Медленно.

«Ну! Давай же!»

Паук подобрался к морде – и…

Вихрь, что вырвался из конской ноздри, отшвырнул нахальную тварь на десяток футов.

По пустому парку разнеслось довольное ржание. Фигура коня на карусели дрогнула, и Дух, вылетевший из неё, пулей врезался в асфальт, разметав лиственную труху. «Мерзость», – подумал он, создав мини-торнадо, и полетел дальше.

Серые сумерки, ржавые аттракционы… Скрипят, качаясь на октябрьском ветру, кабинки колеса обозрения. Сохнут, как дохлые медузы, комки сладкой ваты у запертых ларьков.

Ворча про себя, Дух облетел весь парк за минуту. Взлетел на Чёртово Колесо и сел, нахохлившись вороном. Хмуро обозрел владения.

«А ведь когда-то…»

Невидимый Дух помрачнел. Да, и этот парк помнил хорошие времена. Помнил блеск свежей краски и запах яблок, политых карамелью. Щекастую малышню у лавок с поделками и радостный визг с «Русских горок». Шум, гам, веселье. Теперь же…

Теперь парк умирал. Слегка обновляемый к лету, с каждым годом он привлекал всё меньше и меньше людей. Дети, вырастая, становились гадкими: лепили вонючие жвачки к беззащитным лошадям, ссали в кабинках аттракционов, малевали граффити на стенах… Дух пугал их: вселялся в коней карусели, раскачивал кабины, ветром дёргал за волосы. Гогоча, они роняли попкорн и горланили грубые песни. Они не боялись его. Ни капельки.

Но хуже, гораздо хуже была осень. Время, когда небо сыпало холодным дождём, а дети уходили в школу. Редко кто заглядывал сюда на выходные. Люди пили горячий шоколад в моллах и думать не думали о каком-то там парке. Дух же, привязанный к нему со дня сотворения, метался среди паутины и ледяных капель. Хоронился в фигурках, покрытых облезлым лаком и ненавидел всех.

…А потом явился он. Тот пацан, с вихром на макушке.

Сперва Дух не поверил своим глазам. Кто это сидит у карусели? Лохматое, бесформенное нечто, укутанное аж в три шарфа?

Подлететь ближе, нырнуть в коня, наклониться…

Мальчишка. Сидит, как у себя дома. В пальцах – блокнот. Рисует что-то. Художник?

Дух скривился. Пацан и правда рисовал. Причём всё вокруг: застывшие аттракционы, лавчонки… коня.

Его.

«Припугнуть? А то чего расселся?» – подумал Дух. Но мальчишка вдруг чихнул. И сказал – громко так, с чувством:

– Ненавижу осень!

«Ладно… Посмотрим ещё…»

И он посмотрел. И сегодня, и на следующий день, и ещё…

Пацан приходил в любую погоду. Приходил даже красноносым, больным. Сбегал из школы, украшенный синяками, сбегал от тех, кого не мог назвать друзьями… Рисовал, делал записи. Дух наблюдал.

Странный, странный мальчишка…

Он бродил по парку дотемна. Гладил крутые бока фальшивых коней. Холил и лелеял их, отдирая жвачки. Дух летал за ним, как незримый шлейф, и, не переставая, удивлялся. Смотрел через плечо в блокнот, где крупными, детскими буквами было написано: «МЕЧТА». Где, раскрашенные карандашом, оживали новые-старые аттракционы. Как в сказке.

«Глупый, – думал Дух, легонько касаясь пшеничного вихра. – Славный такой… Но глупый мальчишка».

А потом он исчез. Испарился, точно сам был духом.

В тот день, свиваясь в кольца, Дух взмыл на самый верх и завертелся на Колесе. Север, юг, восток, запад. Крыши, улицы, машины и дома.

«Где же ты, где? Куда делся?!»

Ответа не было. Осень вступила в свои права: забрызгала грязью, засыпала мокрыми листьями… Передала эстафету лютой зиме. И снова – по кругу, опять, по новой…

Парк держался ещё семь лет. Ветшал себе потихоньку. Дух больше не ждал: всё чаще, словно кот, сворачивался в коне-«гнёздышке». Не носился как угорелый, пугая людей.

…Но однажды пришлось прервать спячку.

Дух вздрогнул, когда рядом хрустнуло. Затем ещё раз. И ещё. Вылетев из коня, увидел толпу в касках.

– Шустрей, ребята!

«Вот и всё, – подумал Дух. – Вот и занавес».

Парк пришли вычищать. Вон, уже лавочки по доскам разобрали…

Тяжёлая кувалда врезалась в голову первого коня, и Дух сжался. Щепки вместо мозгов, разбитые копыта и глаза…

«Изверги, – ошпарило гневом. – Я вам не дамся!..»

Дух с криком метнулся на красномордого толстяка, но…

– Не смейте! Кто вам позволил?!

Дух замер в полёте. Обернулся.

Мужчина. Молодой, в очках. И в голосе что-то… что-то…

Дух вдруг увидел вихор. Заметил знакомый шарф.

– Вот. Сюда посмотрите.

Люди загомонили, встав в кружок. Бумаги, корочки, уважение в глазах…

– Извините, сэр, – робко улыбнулся толстяк. – Мы ж не знали!

Порхая на месте, Дух слушал голос. Слушал слова: покупка, проект, бизнес… Весенний ветер нёс по асфальту крупинки попкорна, клочки афиш – и детских рисунков.

Поворчав, люди в касках ушли. У карусели остался один, в костюме. Он пригладил волосы. Улыбнулся в пустоту.

И, погладив по морде коня, сказал:

– Привет. Я вернулся.

Колючая принцесса

Принцессе не нравился лес. Чужой, густой… терпко пахнущий человеком.

Даже ручьи здесь были другими, не как дома. В них отражение её уродства казалось хлеще: кожа светлее, глаза голубее… а уж губы и вовсе – будто сплющенные розочки. Противно!

Принцесса скривилась. Зачерпнула побольше грязи – так, чтобы под ногти попало, – и принялась мазать лицо. Когда-то она уже делала это. В другом месте, в другое время принцесса размяла в горсти пучочек зловонных трав и вымесила тесто вперемешку с глиной. Обмазалась им с ног до головы – да так и предстала перед Шорком.

«Я гоблин!» – гордо заявила она.

Шорк только расхохотался…

Потом она ещё не раз делала это. Порой – от тоски, порой – от злости. Но всё было бесполезно.

– Эй, Колючка! Айда хавать! – хриплый голос вывел из раздумий.

Вздрогнув, принцесса поспешила на зов. Она выбралась из кустов как раз вовремя: над костром уже поднимался ароматный дымок, скворчал жир, капающий с румяного зайца… Шорк сидел, скрестив ноги, и ел сырые потроха. По морде его гуляли алые отсветы.

«Вот уж кто всем гоблинам – гоблин», – с грустью и завистью подумала принцесса. Руки-ноги в скрученных жилах, глаза, как чёрный жемчуг, кожа болотистая… А она? Разве она, такая, принцесса гоблинов?..

– Чё зыришь? Налетай!

– Не командуй тут, старая жаба… – буркнула принцесса, но больше по привычке.

– Колючка, – фыркнув, сразу откликнулся Шорк.

Подойдя, принцесса села поближе к нему – так, чтобы ощущать его тепло боком. Вгрызлась в ножку зайца и опять стала вспоминать.

…Давным-давно гоблины воевали с людьми. Давным-давно умели на время обращаться в них – и наносить удары под прикрытием. Шпионить, нападать…

Но ни одна война не может длиться вечно. Однажды стороны всё же заключили мир. И мало-помалу, поколение за поколением, гоблины утратили былое свойство. Перестали обращаться.

А потом родилась принцесса.

Родилась она такой же красивой, как все: зелёненькой, с узкими чёрными глазками… Гоблин по крови, гоблин по облику. Наследница короля!

А в пять лет, играя в комнате, споткнулась – и вдруг обратилась в человека.

– Надо идти, – утерев широкую пасть, сказал Шорк и прервал её мысли.

Ноги принцессы, ещё не отдохнувшие толком, тут же свела мимолётная судорога, а в груди похолодело.

– Нет, я устала, я здесь хо…

– Помереть здесь хочешь? – голос Шорка зазвенел сталью. Той самой жестокой сталью, что, обагрённая, металась на королевском дворе всего три дня назад.

Принцесса зажмурилась.

– Вставай, Колючка. Ну! Надо бежать.

…Обратиться в гоблина она не смогла. Ни на второй день, ни на пятый, ни на десятый. Так и застряла в теле человека. Назревал большущий скандал. Мир с людьми всегда был зыбким, и тайные стычки не прекращались. Народ не любил людей. Что он скажет, когда увидит новую Наследницу? Разве захочет, чтобы им правила такая?..

Король думал недолго. Вскоре было найдено решение – и похожая девчонка-сирота, что должна временно играть роль принцессы. Настоящая же дочь стала расти втайне, жить в домишке у преданного воина, под его неусыпной охраной. Ждать, пока не вернётся облик… Так и выросла с Шорком. А другая девчонка – с королём.

Сирота оказалась умницей. Да и на личико неплоха: зелёная, как молодая шишка. Принцесса-принцесса. Вдовый король в ней души не чаял. И со временем… со временем стал заходить к истинной дочке всё реже и реже.

Время шло, облик не возвращался, злость копилась… Принцесса буянила, вымещая злобу на Шорке. Обзывала и ругала его – но тот лишь усмехался. Называл её «Колючкой» и пытался учить уму-разуму: как выжить в лесу, как постоять за себя… Выводил на тайные прогулки, чтоб размялась. Принцесса, обычно сидевшая в четырёх стенах, угрюмо смотрела на ночной лес, но в душе всё же радовалась. Хоть какая-то новизна…

За радостью всегда приходила тоска. И боль, и злость на всё на свете. Принцесса ненавидела себя, отца и ту, что заняла её место.

…А потом началась война.

Из-под ног принцессы метнулось нечто тёмное. Вскрикнув от внезапности, она кинулась в сторону – и упала. В ноге вспыхнула резкая боль.

– Колючка!..

Шорк, шедший впереди, бросился к подопечной.

– Ты чего? Тебя за ручку вести, да?!

– Нога-а-а… – всхлипнув, проныла принцесса. Где-то в кустах, виляя хвостом, убегала коварная ящерица.

Шорк цокнул языком. Вздохнул.

– Эх, Колючка-Колючка…

Затем наклонился и легко поднял плачущую на плечо.

– Ш-шорк, я…

– Ладно, не кисни. Так быстрее дойдём.

Но принцесса знала, что ей врут. Что идти долго, и идти через людские земли. Что ещё далеко до убежища…

– Не кисни, – словно услышав её мысли, повторил Шорк. – Вот доберёмся до Зелёных гор, а там – деревня моя, среди болот. Никто из людишек не сунется… Деревня, мамка… Ты ей как внучка будешь. Всё будет хорошо.

Принцесса тихонько шмыгнула носом.

Никто не сунется…

Сунутся. Ещё как сунутся. Не зря же было то пророчество.

…Принцесса получала вести не первой. И в день, когда по городу прошёл слушок, она валялась в траве закрытого сада, снова погружённая в страдания. Шорк, что вернулся вечером, был мрачен как никогда. Именно он сказал, что у короля людей появился новый прорицатель, предрекший странное – и страшное.

Людьми будет править гоблин.

– Представляешь, да? Вот чепуха! – хохотнул тогда Шорк, но в смехе этом было беспокойство.

Тогда принцесса не поняла, что к чему. Не знала, что король-отец удвоил стражу у городских ворот, у своих покоев… И думать не думала, что всё так обернётся.

Между их народами был мир. Да, зыбкий, да, стародавний… Но в день, когда на горле прорицателя затянули петлю, король людей напал на гоблинов ранним утром.

Они вырезали всех: и старцев, и младенцев. Пал король-отец, пала и поддельная принцесса… Те, кому удалось спастись, бежали кто куда. Как они с Шорком.

– Всё будет хорошо, – пропыхтел Шорк, и принцесса вдруг ощутила небывалый прилив нежности. Вот кто ей друг. Вот кто ей вместо отца. Тот, кто не подведёт, всегда поможет, приободрит советом свою Колючку…

Они дойдут до болот. Обязательно! И поднимут всех гоблинов на борьбу. И они победят, они дадут отпор нечестным! И те, кто увидят её, принцессу, разглядят в ней гоблина, разглядят свою!

– Шорк…

– Чего?

– Спасибо.

Шорк не спросил за что. Но и так понял, хмыкнул. Погладил её по спине лапищей.

– Эх, Колюч…

Но договорить не успел.

Свист, хрип – и Шорк начал валиться. Принцесса завизжала, и визг этот смешался со стуком копыт, азартными криками и звуком боевого рога.

Удара о землю она не ощутила. Извернувшись, принцесса привстала – и в ужасе уставилась на то, что лежало около неё. Визг умер, не прорвавшись наружу.

Из горла Шорка торчала стрела. Из уголков рта текли чёрные струйки.

– Леди, леди, вы как?

Молодой всадник спрыгнул на землю и тронул её плечо.

– Вы в порядке? Эта тварь вас не обидела? Не успела надругаться?

Принцесса с трудом сфокусировала взгляд на говорящем. Золотые кудри, дублет с королевским гербом…

– Нет, – прохрипела принцесса.

Парень просиял.

– Вот и чудесно! Не плачьте больше, не надо! Ну что же вы плачете? Всё позади! Леди, вам невероятно повезло! Мы с отцом гнали…

Он говорил, говорил и говорил. Гладил её плечо и руки, заглядывая в глаза такими же голубыми глазами. Мягко улыбался, не замечая подсохшей, местами отвалившейся грязи…

Но принцесса всё смотрела на гоблина, в чьих глазах ещё горела искра. Но вот мигнула, дрогнула… дрогнули губы…

«Удачи, Колючка».

И искра погасла.

– Ненавижу гоблинов, – мимоходом заметил принц, сажая Колючку в седло.

– Я тоже, – помедлив, откликнулась она, чувствуя, как к ней придвигаются теснее, ближе.

– Вот так, леди… да… А теперь – во дворец! Там и поговорим, получше узнаем друг друга… Вы ведь не откажетесь?

– Нет, – Колючка собрала волю в кулак. Обернулась и заставила себя мило улыбнуться. – Не откажусь.

Принц просиял по новой. Всхрапнув, конь его пошёл рысью.

«Прощай, Шорк. Я не забуду тебя».

…Далеко-далеко, вспугнув пирующих ворон, в петле дрогнуло тело прорицателя.

Лети, Мотылёк

Впервые Ки́ран увидел Её в пятницу. Да, кажется, тогда была именно пятница: пьяный, пропавший табаком вечер, скабрезные шуточки Билла, стакан с виски на барной стойке… И сумасбродное предложение: «А не сходить ли нам в цирк, приятель?»

И они пошли: захотелось вспомнить босоногое детство. Тот самый цирк-шапито, снова приехавший в их провинцию.

Киран сидел в заднем ряду, чувствуя, как хихикающий друг пихает его острым локтем. Пахло пригоревшим попкорном и помётом зверей. Острый, тяжёлый запах вился вокруг, проникая в ноздри.

Пьяный Киран улыбался, глядя на вихлястых клоунов и гарцующих зебр. Вяло аплодировал усатой женщине и акробатам. А после… после случилось то, из-за чего вмиг улетучился хмель.

Потому что на арену выбежала…

– Встре-е-е-ечайте!

…Нет. Вылетела.

– Мо-о-о-отылёк!..

Девушка-бабочка. Девушка-мечта.

Киран застыл, глядя на крылья, трепетавшие за её спиной: цвета осени, с окантовкой золота, они сыпали вокруг переливчатой пыльцой, и зал ревел, протягивая к ней руки. Невысокая, изящная, босая, она танцевала на арене, изгибаясь так, как не мог никто другой, а под конец взлетела под купол на незримых канатах… и исчезла, распавшись на стаю голубых мотыльков.

– Кру-у-уть! Эффекты – класс! – восторгался Билл, аплодируя.

Киран же – бледный и напряжённый, – просто сидел, подавшись вперёд, сцепив холодные руки.

Что-то было не так. Что-то… было нехорошо.

– Ладно, бро, айда в клуб! – приобняв друга за плечи, сказал Билл после представления.

Народ расходился, возбуждённо галдя. Переходил к киосочкам сладкой ваты и мерцающим во тьме аттракционам.

– Нет, я… домой, – вывернулся из объятий Киран.

– Ну, дело твоё, – фыркнул друг и тут же отвлёкся на девиц, прошедших рядом: – Эй, девочки! Как насчёт выпить? А меня зовут…

Киран помедлил. И, ступая тихо-тихо, направился за кулисы.

– Плохо работаешь, – скрежетнул чей-то недовольный голос, и Киран замер, спрятавшись в тени. – Нужно больше! Куда больше мотыльков!

– Я устала, – прошелестел ответ. – Без леса, без родных земель… Я умираю, господин! Отпустите… Я достаточно вам служила!

Киран оцепенел. Выглянул из укрытия потихоньку.

Там, рядом с тусклым фонарём, у бочки съёжилась летучая девушка. И крылья её никуда не делись. Они трепетали, как крылья бабочки. Нечто прекрасное, неотделимое…

А рядом, сжимая кулаки, высился седой хозяин цирка.

– Лгунья, – прошипел он. – Все феи лгут!

«Феи», – сглотнув, повторил про себя Киран. В памяти всплыло лицо бабушки, пронёсся негромкий голос, что рассказывал сказки.

«А феи правда есть?»

«Правда, внучок. Я их видела. Я…»

– Отпустите!

– Ты отправишься в клетку!

Руку Кирана тронуло нечто лёгкое. Он невольно дёрнулся, задев ногой пустое ведро, и то загрохотало, упало, покатилось по проходу.

– Кто здесь?

Хозяин цирка выхватил револьвер и кинулся на звук. Киран попятился – и побежал к выходу.

***

…Выходные у бабушки пахли изюмными булочками и корицей. Она сама походила на пропечённый маффин: такая же тёплая, сдобная. Вечерами бабушка читала внуку о феях чудесного мира. Малом народце, что обитал в их стране: существах гордых, весёлых и опасных, доверчивых и лживых, добрых и плохих… Когда-то Киран и правда верил в них. Помнил наизусть истории о том, как чу́дные феи могли призывать мотыльков.

Да только детство давно осталось в прошлом. Застыло на фотографиях. Киран сто лет не звонил бабушке: такой далёкой и такой родной.

От осознания этого стало стыдно. Щёки запылали, а ноги сами собой повернули в магазин: зайти, купить всего самого лучшего, порадовать… Он же помнит, что она любит? Помнит, несмотря на то, что теперь видит её лишь дважды в год: на День Рождения и Рождество?

Киран помнил. Но бабушка, открывшая дверь, даже не посмотрела на подарки.

– Мой мальчик!..

Были объятия и слёзы. Ужин, после которого не то что встать – говорить от сытости трудно… Но Киран, промокнув салфеткой губы, всё же сумел задать вопрос:

– Бабушка… А помнишь, ты рассказывала о феях?

– А зачем тебе? – сразу прищурилась старушка.

Киран отвёл взгляд. Рассказать или не рассказать? За стеклом, в темноте, внезапно метнулось что-то быстрое, лёгкое. Ночной мотылёк, понял Киран. И, неожиданно для себя, принялся говорить.

Веря и не веря, он поведал ей о представлении, о девушке и словах хозяина цирка. И чем дальше рассказывал, тем мрачнее становилась бабушка.

– Злыдень! – под конец выплюнула она. – Нашёл-таки диковинку! Пленил фею мотыльков!..

Киран вдруг вспомнил, что бабушка, в отличие от родителей, никогда не одобряла шапито. Если цирк приезжал в город, когда он гостил у неё, бегать туда с друзьями-мальчишками приходилось тайно.

– Знаю я этого «господина»! – процедила бабушка, раздувая ноздри. – Всегда гнилой был! Значит, ухитрился, стащил туфельки, пока ночью танцевала! Спрятал за железными дверьми!

«Туфельки?»

В памяти всплыла давняя-давняя сказка: если осенью, в полнолуние, увидишь на лесной прогалине плясунью-фею, что пляшет босиком, и, прикрывшись веткой рябины, украдёшь её туфельки – будет она исполнять твои желания, покуда обувку не вернёт…

– Она ведь умрёт без леса, бедняжка… Зачахнет! – всхлипнула бабушка.

– А вот и нет, – сказал Киран и решительно встал из-за стола.

Похоже, ему надо было вспомнить не только сказки.

***

…Она снова порхала по арене: прыжок, поворот, вверх, вниз. Пируэты, сонм голубых мотыльков, что вьются дрожащим шлейфом… Скоро, очень скоро вспыхнет бирюзовый фейерверк под вздох толпы.

Киран был терпелив, внимателен. Не зря он ходил сюда всю неделю, травил байки с охранниками, приглашал их выпить и бросал бармену: «Повтори!» Кошелёк пустел, но цель близилась. Вскоре он узнал привычки и распорядок дня хозяина цирка. Узнал про железный сейф за картиной и ключи, всегда носимые в кармане.

«Потерпи, Мотылёк. Ещё чуть-чуть потерпи!»

Вот и последнее в их городе представление. Сегодня хозяин обязательно будет в зале: смотреть из первых рядов, как простой зритель. Эта привычка его и подведёт.

И подвела.

«Глаза боятся – руки делают». Когда-то попавший в плохую компанию, погоревший на воровстве, подросток Киран долгое время состоял на учёте в полиции. Сейчас, взрослый и остепенившийся, он не нарушал закон. Разве что парковался порой в неположенном месте. Но сегодня, в этот особенный вечер, когда-то освоенные навыки вновь пробудились внутри.

Минута, другая – и связка ключей поменяла хозяина. Выскользнув из шатра, Киран тенью прокрался между вагончиков. Вот и оно, лакрично-чёрное логово хозяина. И охранник, который, расстёгивая ширинку, только что отошёл в кусты.

Киран вставил ключ в замочную скважину. Звяк!

Дверь не скрипнула: хорошо смазаны петли. Сердце колотилось как бешеное. Киран прошёл внутрь и включил фонарик.

Вскоре сейф был обнаружен и открыт. А в нём…

Киран и не глянул на толстые пачки денег. Взгляд его прикипел к коробочке, где лежали голубые, словно незабудка, туфли, обшитые лепестками неведомых цветов.

Киран улыбнулся. И прижал находку к груди.

***

Танец завершался. Когда Киран вышел на свет, фея взмыла к потолку, приковав к себе взгляды.

– Мотылёк! – во всё горло позвал он, перекрикивая толпу, и воздел над головой туфельки. – Лети, Мотылёк! Ты свободна!

Его увидели. Ахнул хозяин цирка. Но, прежде чем он ринулся вперёд, фея уже упала вниз камнем. Чудесная пыльца обдала Кирана с ног до головы, будто облаком духов.

– Свободна! – пискнула фея, обувшись за секунду.

– Ах ты подлый…

Щёлкнул взведённый курок. Мимо Кирана пролетела пуля. Толпа зрителей заверещала, бросились на подмогу охранники…

…Но тут в бой вступила фея.

Взмах руки, хриплый вопль – и враги исчезли в буре лепестков. Мотылёк махнула зрителям, послала воздушный поцелуй освободителю и… рассыпалась на миллионы сияющих бабочек.

– Вот это шоу! – выкрикнул кто-то, и на Кирана, единственного, кто остался на арене, обрушились аплодисменты.

Позже, когда всё-таки удалось улизнуть, он устало шёл домой. Завтра надо заглянуть к бабушке. И всё-всё ей рассказать об этом. Вот обрадуется!

Щёку вдруг тронуло лёгкое крылышко: уже знакомый мотылёк пронёсся рядом, приятельски помахав крылом. Киран проводил его взглядом и улыбнулся.

«Лети. Всегда будь свободен».

«Агата» идёт ко дну

От моря несло гнилью и кровью, на пирсе бесновалась толпа: ещё одно море – потное, возбуждённое, ликующее… Вторя людям, кричали горластые чайки; ветер, несущий смрад, сдувал траурную вуаль с белого, точно камея, лица.

А по трапу весело шагали они.

Бледные малютки, чьи щёки объели рыбы. Дамы-скелеты с парасолями в руках. Безглазые грузчики с оторванными челюстями…

Пальцы Агаты крепче стиснули поручень. Казалось, пепельная вязь под левой перчаткой раскалилась добела. Ещё сильнее впилась в молочную кожу.

«Успокойся. Тише, девочка!»

Голос Пыльной Энни ввинтился в уши. Привёл в чувство, заставив пошире раскрыть глаза.

Никаких живых мертвецов. Никакой гнили и крови. Почудилось.

«Нет».

Агата ссутулилась, глядя на чужое веселье.

«Они ведь всё равно умрут. Да?»

– Ма-ам, а кто это? – послышался звонкий голосок. – Почему в чёрном?

Девушка обернулась, прошуршав платьем. Пухлый сорванец в матросском костюмчике смотрел на неё во все глаза. Разве что рот не раззявил.

– Не пялься на леди! Она горюет! Пойдём, Сэмми, пойдём!

Еле слышно вздохнув, Агата повернулась обратно к берегу. Подняла вуаль и вновь посмотрела на пирс.

– Агата! Счастливого плаванья! – крикнул кто-то, и в воздух взлетели шляпки и кепи. – Счастливо-о-о!

В глазах защипало.

«Нельзя раскисать. Нельзя!»

Пальцы коснулись броши над сердцем. Там, под стеклом, на кружке чёрного, как антрацит, бархата, лежал светлый локон. Траурное украшение.

«Ради него. Нельзя!»

– Счастливо, Агата-а-а!

И снова дрожь, снова треклятая влага в глазах. Ведь это не ей кричат, а пароходу. Пускай и названному в честь неё – Агаты Блэквуд, сестры почившего Мэттью… наследника судоходной компании.

Что ж. Лайнер «Агата» отправился в своё первое плаванье. Восемьсот восемьдесят футов в длину, чудо инженерной мысли! Новенький от кормы до носа, пахнущий краской и морёным дубом салонов, семью сменами блюд в первом классе, углём в чистых котельных, а ещё…

Агата закусила губу.

А ещё – не знающий, что это его первое и последнее плаванье.

«Прощай, Великая Бреттония, – тоскливо подумала Агата, когда лайнер отчалил. – Прощай навсегда».

«Долго будешь страдать? – тут же проскрипела Пыльная Энни в мозгу. – Про тренировки помним? Я кого учила?»

Агата на секунду зажмурилась.

«Соберись…»

Сглотнув, Агата посмотрела влево. Посмотрела вправо. Приметила толстяка на шезлонге. Багроволицый, усатый, командует стюарду: то мне, это принеси, да не забудь…

Агата чуть прикрыла глаза, и аура толстяка вспыхнула зелёно-красным. Вот уязвимости: хилая печёнка, больное сердце, аппендикс в зоне риска. В пальцах Агаты проснулся знакомый зуд: исправить, исцелить, дотянуться!

«Тренироваться будем? А, милочка?» – прошипела Энни, и на левой руке, до запястья объятой колдовским кружевом, точно лопнул нарыв.

Сжав челюсти, Агата решилась.

«Исцелять сложно. Убивать – легко. Слушай Пыльную Энни».

Мысль-вспышка. Протянута невидимая рука. И толстяк…

Хрюкнув, мужчина свалился с шезлонга и стал задыхаться.

– Папа! Папа, что с тобой?! – морской воздух прорезал вопль.

Агата дрогнула, заметив бегущую девочку. Светлые косички, выпученные глаза, а на лице…

***

…Слёзы. Целый океан слёз. Агата думала, они никогда не кончатся. Они лились и лились, и лишь крепкая рука Мэттью – такого смелого, сильного! – спасала её в этом кошмаре.

«Теперь он – и мама, и папа», – думала двенадцатилетняя Агата, уже плохо различая гробы, стоя на кладбище рядом с чужими, размытыми фигурами шесть лет назад. Что-то гнусавил священник, утирались платочками дамы. Пахло сырой землёй и розами.

«Теперь он за двоих».

Словно услышав эти мысли, брат покрепче притиснул её к себе и поцеловал в макушку.

– Всё будет хорошо, Пушинка. Обещаю.

Всё и правда стало хорошо. Брат легко справлялся с обязанностями старшего и лихо вел бизнес, не забывая о сестрёнке. Он любил свою работу. Именно благодаря ему Агата знала, что такое «воронье гнездо», такелаж и леера, знала, какую скорость мог развивать каждый лайнер «Блэквуд и Лавлейс»…

А ещё давно знала, что свяжет судьбу со спасением людей. Ведь у Агаты был дар. Секрет, который хранился в семье.

Давным-давно бреттонцы умели колдовать. Были среди них и злые, и хорошие… как и в Гэллии. Когда-то, объявив войну стране презираемых «сыроедов», бреттонцы чуть не уничтожили оба государства. Заключение мира изменило многое, но не всё: народы смешались в единой Великой Бреттонии, но нет-нет да враждовали, как соседи. Колдовство уменьшалось, переходило в байки и книжки… Затем и вовсе исчезло. Вроде бы навсегда.

Но однажды проснулось в маленькой Агате.

Подбежав к маме, что мучилась от мигрени, она вдруг замерла – и коснулась её пальцем. И боль испарилась.

«Я вижу огоньки! Огонёчки вокруг тебя! Красные – это плохо. Я захотела, чтоб они исчезли!» – объяснила тогда кроха Агата.

И были семейные собрания, советы. Уйма прочитанных книг. Наморщенные лбы и обеспокоенные взгляды.

Дар целителя. Спустя столько лет? Нет, это не нужно оглашать.

Зато использовать – нужно.

Агата всегда хотела спасать. Теперь путь в медицину был ей обеспечен.

Со временем дар Агаты рос. Она всё больше могла его контролировать, научилась лечить на расстоянии – тайно, без прикосновений – и зачастую помогала не только своим, но и чужим людям, даже прохожим. Училась по книгам, задолго готовясь к медицинской Академии.

Однако чем хуже, чем запущенней была болезнь – тем больше требовалось от неё сил. Тем дольше было потом её восстановление.

Но иногда и силы не помогали.

Как с родителями. Как с Мэттью.

И всё вышло бы куда хуже, если бы ей не попалась та раненая…

***

…Старуха. Старуха, что возникла точно из воздуха и едва не сбила Агату с ног. Подхватив зарёванную девочку на руки, она запричитала и заохала. Жена толстяка, мама, уже хлопотала над бледным мужем вместе со стюардом и судовым врачом, что по счастливой случайности проходил рядом.

«Жив. Не убила», – подумала Агата со смесью радости и огорчения.

Ведь всё равно придётся убить. Не этого, так другого.

Содрогнувшись, Агата развернулась и пошла прочь, в каюту. Пальцы дрожали, дрожали и губы. Ноги подгибались на ходу.

Агата не видела детей, игравших кто с волчком, кто – с мячиком. Почти не слышала людской говор.

«Терпи. Скоро всё это кончится. Тер…»

Что-то попало под ногу, и Агата, споткнувшись, полетела на палубу.

«Мяч!» – ещё мелькнуло в мыслях. Но Агата не успела ни вскрикнуть, ни испугаться: пахну́ло цитрусами, сверкнули перед лицом голубые, впрозелень, глаза, и в следующее мгновение Агата поняла, что её держат в объятьях. Крепко, но без лишней грубости.

Впрочем, руки на талии в секунду исчезли.

– М’ойле, вы в порядке?

Гэллиец, поняла Агата. Только гэллиец мог так безбожно, на свой манер, коверкать старомодное обращение – «моя леди».

– В… всё хорошо, благодарю вас, – ответила Агата, запнувшись.

– Вы так бледны… – нахмурился мужчина, разглядывая её лицо. Вот посмотрел на взбитую над лбом светлую чёлку, приметил траур, остановил взгляд на броши с локоном мертвеца.

– М’ойле Блэквуд? Агата? – спросил он, заставив её оцепенеть.

– Откуда вы…

– Знавал вашего брата. Вы очень похожи на него. Это несказанная утрата, м’ойле. Увы, не успел на похороны. Прошу принять мои соболезнования.

– Спасибо, но кто…

Гэллиец отступил на шаг и отвесил Агате поклон.

– Венсан Ларозьер. К вашим услугам.

«Ларозьер!»

Конечно же, она слышала о нём. Как не знать о Ларозьере, главном конструкторе «Агаты»? Знаменитый мастер из гэлльского Паризи, тот самый, которого так хвалил брат, странно посматривая на неё! Тот, с кем зачем-то обещал её познакомить!

Выглядел он чудно́: ни тебе костюма, ни пальто. Простецкие штаны на подтяжках и несвежая рубаха, руки, испачканные углём…

– Думала, вы гораздо старше, – невольно вырвалось у Агаты.

«Господи, что я несу!»

– Простите, я… – поспешно начала она.

Однако гэллиец, похоже, не обиделся, что создателя лайнера посчитали сосунком.

– Что вы! И прошу извинить мой внешний вид. К кочегарам заглянул, надо было помочь, – обезоруживающе улыбнулся он.

Широкоротый, отнюдь не красавец, Венсан удивительно преобразился от этой улыбки. Посмотрел на румянец, украсивший бледные щёки Агаты, и вдруг предложил прогуляться:

– Сочту за честь показать вам всё. Идём?

Агата помялась… и кивнула.

Вскоре они уже беседовали, как давние друзья. Венсан обладал тем же даром рассказывать о строении пароходов, что и Мэттью: просто, доступно и интересно. Матросы и стюарды, встречаясь на пути, кивали ему, а порой и останавливались, чтобы с уважением пожать руку.

Агата умело поддерживала беседу, незаметно отвлекаясь от своих горестей, и украдкой посматривала на ауру гэллийца: изумрудно-зелёная, она воплощала собой идеальное здоровье.

Редкое, ценное, манящее.

«А ведь придётся и его…» – ошпарила внезапная мысль, и Агата побелела, вспомнив.

– М’ойле! Вам нехорошо?

– Нет-нет, – бледно улыбнулась Агата, встав у поручней на носу. Голос предательски дрогнул. – Просто…

– Просто море, – тихо договорил за неё Венсан. – Да? Вам больно смотреть на него. Ведь оно забрало брата.

Встав рядом, гэллиец замолчал.

– У вас… У вас оно тоже кого-то забрало? – несмело спросила Агата.

– Да. Родителей, – просто ответил он. – Помните историю с «Голиафом»?

Агата кивнула. Апрельский ужас многолетней давности. Объявленный непотопляемым, а на деле такой уязвимый «Голиаф». Недостатки конструкции, авария, нехватка шлюпок… Крохи спасшихся.

– Я пошёл в судостроители, чтобы такого не повторилось, – негромко, но твёрдо сказал Венсан, смотря вдаль, провожая взглядом чаек. – Я хотел делать непотопляемые, вечные корабли. Вот так, м’ойле Агата.

Галлиец повернулся к ней. Свет заходящего солнца окрасил его карминово-красным.

– А что делаете здесь вы?

Агата сжала кулаки и хрипловато ответила:

– Выполняю обещание, данное брату. Он хотел, чтобы я путешествовала на «Агате». Потому что…

***

…Он любил море. И считал себя везучим. Именно поэтому Мэттью отправился в ту парусную регату.

Прощаясь с сестрой, он весело хохотал, обещая привезти ей трофей. И она тоже хохотала: больно уж смех заразительный.

Но смех обернулся слезами, когда Агате сообщили о шторме и пропавших участниках.

Дни шли за днями, поиски за поисками. Спасатели прятали глаза. Ждала, ядовитым пауком таилась чёрная вуаль в ящике дамского столика.

Он вернулся через неделю: худой, не похожий на себя… постаревший. Единственный, кто выжил.

Мэттью выбросило на берег у Кэллдонии – подобрали рыбаки. С тех пор он охладел к морю. Разучился смеяться, будто нацепив на лицо восковую маску. Окно в его кабинете, с видом на водную гладь, отныне было наглухо закрыто шторами.

Бледный, измождённый, Мэттью почти перестал улыбаться сестре. Аура его то зеленела, то краснела. Агата, пытаясь помочь близкому, направляла силу на исцеление, но…

Но с каждым днём помогать брату удавалось всё хуже. Всё сложнее. В конце концов он сам запретил ей тратить силу.

Мрачный, небритый, Мэттью проводил всё больше времени вне дома. Дома же, избегая сестру, запирался в кабинете или спальне и нервно курил сигары.

Вскоре газеты взорвались новым страшным известием: пропал корабль «Королева Дафна», что спустил на воду конкурент «Блэквуд и Лавлейс». Никаких сигналов бедствий, никаких следов… А потом – останки судна, трупы, выброшенные на берег, да парочка выживших, которые, заикаясь, говорили что-то про ужасный шторм и при расспросах отводили глаза.

Читая про это, Мэттью всё больше мрачнел, злился непонятно на что. Агата боялась: его и за него. И тоже ярилась, не получая отдачи от своего дара. Сидела в комнате, сжимая хлипкие кулаки на коленях. И беспомощно смотрела на…

***

…Отражение в зеркале. Блёклое, как призрак: худенькая фигурка, похожая на шахматную королеву, а в руке – кинжал.

Ночь. Она одна в богатой каюте. Первый, самый лучший класс. А где-то, дальше по коридору, спит конструктор Венсан.

«Хватит! Забудь о нём!»

Агата сглотнула желчь, подступившую к горлу, и покрепче перехватила рукоять.

Сможет ли, сумеет ли? После всего этого?

«Так тебе и надо. Убийца!» – прогремела совесть.

«Милочка, а если подумать? – хихикнула старая Энни. – Разве надо тебе помирать, а? Я ж талдычила тебе, курья твоя башка! Ну?»

Агата разлепила пересохшие губы.

– Пыльная Энни проклянёт за пенни. Боже…

Хотелось броситься на широкую кровать и зарыдать.

Нет. Нельзя.

Вдох-выдох-вдох. Агата вытянула руку, помедлила. Направила кинжал под рёбра.

«Это просто. Ты всё сумеешь».

Но в глазах копились чёртовы слёзы, поджилки тряслись. Не хотелось умирать.

И убивать не хотелось.

…Но надо.

«Всё. Заканчивай репетицию».

Агата опустила кинжал на стол и медленно открыла саквояж. Оно, конечно же, осталось на месте. Куда денется?

«Дождалась, гадина?» – с бессильной злостью подумала Агата.

Чёрное нечто шевельнулось в банке. Выпустило в воду сотню тонких, проволочных щупалец. Брезгливо морщась, Агата поставила банку на пол и – раз, два, десять, давай! – сняла с неё крышку.

Тварь выскочила из воды пулей. Шлёпнулась на ковёр, свернулась в кружок – чёрную, пиратскую метку… И быстрее мысли исчезла. Только что была здесь – и уже нет. Лишь тонкая тень метнулась по дереву стен.

Агата бессильно сползла на пол. Скоро мерзкое существо опутает незримой сетью весь пароход. Проникнет в рулевую рубку, тронет штанину рулевого, первого помощника, капитана… набравшись сил, подчинит себе.

Агата будто воочию видела это. Знала, как поступит тварь, ведущая их прямиком в Бездну.

К своей матери.

«Нет…»

«Говорят, добро всегда побеждает зло, – проскрипела Пыльная Энни на ухо. – Так и не ясно, кто кого побеждает».

Агата сжалась в комок.

«А я скажу тебе, милочка. Зло может победить лишь зло. Только большее, более хитрое!»

– Только большее, – прошептала Агата и всё-таки заплакала.

В сердце нестерпимо кололо. Словно туда уже вонзился…

***

…Кинжал. Кривой, зазубренный, он, блестя от крови, темнел в луже, рядом с которой валялась старуха: мешок тряпья и костей.

Агата вскрикнула, войдя в переулок, и быстрей кинулась на колени. «Помочь-помочь-помочь», – застучало в голове.

Аура была едва видимой, слабенькой. Сплошь бледно-рубиновое свечение. Однако минута, вторая, выступивший на лбу пот – и рана у шеи стала затягиваться. Ещё бы чуть-чуть, и Агата не успела. Но вот дрогнули ресницы, пришлёпнув, раскрылись губы…

– М-милочка? Ты кто?

Агата подняла старушку и, подставив плечо, довела, куда попросили: до её дома – хлипкой конуры, с чахлым садом, заросшим тёрном и бузиной. Покряхтев, спасённая достала ключ из складок пыльного платья и протянула его Агате.

– Открой, милочка. Входи. Выпей кофейку с Энни. А уж я тебя отблагодарю…

Агата не успела спросить, кто пытался убить несчастную. Не успела даже вскрикнуть. Первой зайдя в дом – вот несусветная глупость! – она прошла вперёд и остановилась. Свечи под стеклом плафонов зажглись сами, без единого прикосновения.

Агата посмотрела на черепа, что украшали полки. На связки сушёных грибов и кореньев под потолком. На склянки, полные… гранатового сока?

Внутри похолодело. Сзади хихикнула старуха.

– Добро пожаловать к Пыльной Энни! Значит, целитель, да? А я вот наоборот!

Агата стремительно обернулась, чтобы увидеть, как старуха, уже подойдя к ней, засучивает рукава. А там, на дряблой коже…

Серые знаки, пепельные кружева. Признак тёмных магов бреттонцев. Тех самых, из древних книжек.

Ужаснувшись, Агата шарахнулась от Энни и метнулась обратно к двери. Распахнула её и бросилась…

***

…Бежать. Хочется бежать, но бежать некуда. Она давно всё решила.

Вздохнув, Агата отложила вилку и прислушалась. Аппетита нет, зато слух отменный: пожилая чета за соседним столиком обсуждает вчерашнюю смерть стюарда. И компания рядом с ними. И парочка официантов. Почти все.

Кровоизлияние в мозг? В таком возрасте? Мало отдыхал? Ну-ну…

Агата прикрыла глаза. От вчерашнего убийства на её левой руке появился новый пепельный завиток. Скоро, очень скоро «кружево» перейдёт на предплечье, плечо, ключицу… Подберётся к сердцу.

«Забудь. Хоть на минуту!»

Агата попыталась отвлечься едой. Да, здесь было, чем отвлечься. Ресторан первого класса сулил невероятные радости для гурманов: тут вам и сливочный крем-суп, и запечённые голуби с трюфелями. И сорбеты, и персики в ликёрном желе.

Агата пробовала блюда по капельке, как птичка. Всё, кроме рыбы и морских гадов.

Забить желудок едой, занять мысли думами о ней – что угодно, только бы не вспоминать об убитых, о тех, кто ещё станет ими…

И о своей смерти.

– Перемена блюд! Чего изволите, леди Блэквуд? – спросил румяный официант, неслышно возникнув рядом.

Агата заставила себя улыбнуться и назвать первое блюдо. Однако знакомый голос отвлёк, и взгляд её метнулся к дверям. Там, возле двух джентльменов, стоял Венсан. Но до чего же он изменился! Блестят гладкие, больше не буйно кудрявые волосы, темнеет бархатный костюм, белеет накрахмаленная сорочка. А уж плечи, талия…

«Прекрати пялиться!» – сердито одёрнула себя Агата.

Официант заметил её взгляд.

– О, мсье Ларозьер пришёл!

– Вы уже знакомы?

– Конечно! Знаете, леди, – забрав грязные тарелки, официант наклонился ниже и тихо, доверительно сказал: – в жизни не знал таких мастеров. Какие каюты для экипажа спроектировал – блеск! В котельных помогал, вчера вместо больного Гудвина, вперёдсмотрящего, дежурил…

Агата промолчала. Взгляд снова обратился к конструктору.

– Славный он парень. Хоть и гэллиец, – тихонько, себе под нос, усмехнулся официант, поставив новое блюдо, но Агата услышала.

«Да. Славный», – грустно подумала она – и наткнулась на внимательный взгляд.

Моргнуть, уставиться в тарелку с желе…

Стук каблуков. Запах апельсинов.

– М’ойле Агата! Позвольте к вам присоединиться?

Чего стоит сказать «нет»? Ведь нельзя, нельзя к нему привязываться! Ни к кому на лайнере нельзя, ведь она…

– Конечно, – прошелестели предатели-губы.

Венсан просиял.

А потом Агата и правда забыла про всё на свете. Тонкие, загорелые пальцы мяли, расщепляя, круассан. Подхватывали жёлтые ломтики с сырной тарелки. Речь лилась, было спокойно и хорошо. Казалось, с Венсаном можно говорить на любые темы. Вечно. Всегда. И…

– Дьявол! – выругался джентльмен за соседним столом. Пузатый стакан опрокинулся, щедро плеснув на скатерть…

***

…Бренди. Этот запах заполнял комнату, смешиваясь с ароматом давно не мытого тела.

Стоя на пороге, Агата поверить не могла, что там, в кресле у погасшего камина, дёргается её пьяный в стельку брат. И ругается, как никогда в жизни.

– Ч-чёртова с-сука… Клятая вд-дова! Ш-штоб т-ты…

– Мэттью! – не выдержав, ахнула Агата.

Брат осёкся, содрогнувшись всем телом. Повернул голову с мутно-красными глазами, попытался встать, но вместо этого выпал из кресла на ковёр.

– П-пушинка, – прохрипел он, когда Агата, бросившись к нему, присела рядом. – Пушинк м-моя… Я н-не хач-щу у-убивать!

Агата с ужасом увидела в глазах Мэттью слёзы. Но ужас этот стал куда больше, когда в не застёгнутой, распахнутой рубашке, она увидела на его груди бурые отметины, похожие на китовых вшей.

– Мэттью!..

Брат явился ночью, спустя несколько дней вне дома, и его аура, которую Агата не проверяла всё это время, стала чёрно-багряной в районе сердца.

– Мэттью, что с тобой?!

Агата скорее призвала исцеляющий дар. Но потная рука вдруг сомкнулась на её запястье так, что кости хрустнули.

– Пуш-шинка, нинадо… Я п-пр-роклят! Я уб-бица!

– Мэттью, милый, да что… – пролепетала Агата. Краснота ауры не уменьшалась, жуткие пятна не проходили. Дар не помогал.

Брат пьяно засмеялся и, отцепив руку, откатился в угол.

– Вдова-из-Бездны н-никогда не атпус-стит меня, – прохрипел он, выдирая из ковра ворсинки. – Он-на…

Бледнея, Агата слушала речь, похожую на бред. Как Мэттью после шторма очнулся в открытом море среди обломков, как нашёл на одном флягу с жалким запасом воды. Как плыл по течению неведомо куда неведомо сколько… Пока однажды не оказался там. Там, где прямо под ним, среди подводных гор и холмов, не простёрлась глубокая бездна. Как, умирая от жажды, Мэттью сходил с ума, пока не явилась Она.

– Он-на с-спросила: «Хочеш ж-жить?» И я ответил: «Д-да!» Я не з-знал, не зынал, на ш-што иду, Аг-гата!..

Чувствуя, что она сама скоро сойдёт с ума, Агата слушала про сделку брата с морской нечистью. Как она вживила в него создание, которое надо было отнести на корабль, чтобы тот приплыл к Бездне; как, собрав силы, призвала волну, что донесла его обломок до берега…

Брат думал, Вдове хватит одного судна. Брат ошибался.

– Я с-сопротивляюсь, как могу. Н-но они сильнее. Сильнее! И… Мне с-сняцца мертвецы, Аг-гата! Полусъеденные м-млденцы, безглазые д-девушки!..

«Королева Дафна», погибшая якобы в шторм, была жертвой Вдовы.

Его жертвой.

Ведь это Мэттью тайно принёс тварь на корабль, ещё стоявший в порту.

– Она жрёт и ж-жрёт, питая своих мылких т-тварей. Б-брюхатая с-сука, полная икры… Пробужд-дается фсё чаще, но не может заманивать йд-ду сама… п-пока не может… ей н-надо фсё на бы-блюдечке. Нужен я… есть и д-другие, выж-жившие, как я, они тож будут разнсить… я ув-верен… Н-но…

Агата молчала. Не верила.

– Вдова н-набирает силу, а к-когда набрёт…

Мэттью завыл. Вдова-из-Бездны обещала вернуться за ним. Убить, если перестанет выполнять его волю.

– Я б-больше не могу, Пушинк… Н-ни могу! – прорыдал брат. – Я н-не знаю, к-то может м-мне помочь, но я п-пр-робую… попр-робую…

Присев рядом, Агата молча заключила его в объятья. Мысли путались. Что делать, она не знала.

Но сначала надо было дожить до утра.

Да только следующим утром Мэттью не стал с ней разговаривать. Ушёл из дома ещё до того, как она проснулась.

Он не вернулся ни на второй, ни на третий день. На четвёртый же к берегу прибило одну-единственную дощечку с названием китобойного судна. Именно на нём, как выяснилось, брат отправился в неизвестном направлении, отвалив немаленькую сумму.

Труп Мэттью, объеденный морскими тварями, выбросило на берег у дома. Словно в насмешку. Больше тел не нашли.

А после похорон в гости к Агате явилась…

***

…Страшная тварь. Она незримо ползла по кораблю, радуясь грядущему пиршеству.

«Прекрати думать о ней. Хватит!»

Сжав зубы, Агата открыла глаза – и вздрогнула, увидев, что её ждут.

– М’ойле Агата? Почему вы меня избегаете?

«Ох, Венсан…»

Другой день, иное время. Но та же лазурь с изумрудными искрами в глазах.

– Я… стал вам неприятен? Я что-то сделал не так?..

– Нет! – воскликнула Агата. И уже тише добавила: – Нет, дело вовсе не в этом. Просто иногда… вы напоминаете мне брата. И мне тяжело смотреть на вас…

Это было ложью наполовину. Агате и правда приходилось несладко. Совесть грызла её, словно собака – сочную кость. Старалась, пытаясь добраться до самого мозга.

Тьма, что струилась по жилам лайнера, была невидима для людей. Гадина со дна Бездны хорошо в нём укоренилась. Скоро, очень скоро экипаж судна начнёт вести его не туда. Вовсе не в Новый Йорк, как обещалось.

– Что ж… М'ойле Агата. Могу ли я пригласить вас на танец? Всего на один?

Гранд-салон был полон летающих по паркету пар, играла живая музыка. Руки Агаты, в отличие от других дам, скрывали длинные шёлковые перчатки, плечи и грудь – закрытое до шеи платье.

– Можно, Венсан…

Агата кружилась, стараясь не смотреть на партнёра. От рук на талии шёл приятный жар. Но сердце болело, мелькала чужая аура. В голове шёл отсчёт: один, два…

За последние дни Агата забрала жизни пяти людей: пассажиров и персонала. Кто-то, старый, тихо умер во сне, кто-то свалился за борт, кто-то скончался от удара.

Сильной паники не было. Но напряжённость в глазах взрослых росла. Лишь дети были так же беззаботны, как прежде.

– Этот лайнер прекрасен, – грустно сказала Агата, выйдя на палубу из салона. Вокруг, куда ни глянь, простирались ночь и безбрежное море.

– Да. Но вы прекрасней его, – сказал Венсан.

Слишком близко, слишком не вовремя, ведь она себе обещала…

Шагнув вперёд, гэллиец молча поцеловал ей руку. А на фоне луны вдруг мелькнула…

***

«…Чайка. Это ведь чайка?» – подумала Агата, стоя на берегу. Пальцы дрожали, а шляпка, терзаемая ветром, рвалась в полёт.

«Нет. Какие чайки в полночь?»

Агата вздохнула. Что она делает здесь? Теперь? Неужели поверила пьяному брату? Зачем стоит на том месте, куда беспощадное море вынесло его останки?

Может, он просто сошёл с ума?

«Я просто скучаю. Я так по тебе скучаю…»

Агата сморгнула слёзы, по воде прошла рябь. Серебряные блёстки, отражение луны, лунная дорожка… Агата вытерла нос платком.

«Иди домой. Его больше нет. И нет никакой Вдо…»

Щупальце выстрелило из воды быстрее мысли. Обвило ногу. Потащило в глубину.

Вместо вопля – пузыри. Вместо воздуха – вода. В рот, уши, ноздри.

Агата шла на дно. Вокруг чернота. Словно разбился о скалы нефтяной танкер. И вдруг…

Задыхаясь, Агата вынырнула у буйков и забила по воде руками.

– Агата. Сестра, – прошептал кто-то и засмеялся.

Она не успела испугаться. Нечто вновь дёрнуло вниз, окуная с головой; воду наполнило мерцание.

И Агата увидела Вдову-из-Бездны.

Лицо её, объеденное рыбами, было лицом утопленника. Безволосую голову украшали коралловые рожки, оканчивалась щупальцем каждая рука… Но не это, не акульи зубы в улыбке, не ноги в налипших камнях и раковинах, было самым ужасным. Вуаль – тонкая, зелёно-чёрная вуаль из нитей медуз – расходилась на талии, обнажая раздутое чрево. Бледное, полупрозрачное… полное подвижной, с кулак, икры. Тварей.

«Мэттью не отработал свой долг, – сказала Вдова и улыбнулась акульей улыбкой. – Хотел убить меня – меня! – гарпуном! Глупый-глупый Мэттью… Теперь ты за него. Сестра…»

Всё это длилось какое-то мгновение. Следом хлестнула волна, вынесла Агату на берег, точно лёгкую куклу.

Кашляя, исторгая воду, она приподнялась на мокром песке. И лишь тогда увидела, что в ладонь вцепилась чёрная, как мазут, метка. Тварь из Бездны.

Она не пропала, сколько Агата не била о песок рукой. Сколько не трясла её, не умоляла. Она отцепилась только дома и заползла в кресло, где так любил сидеть брат.

Агата схватила кочергу и со всей силы ударила гадину. Ещё раз. Ещё.

Бесполезно.

«Ты не можешь убить нас. Ты вернёшь долг, – без сомнений прошептала Вдова в голове. – Даю тебе две недели».

– Нет! Я не хочу убивать людей!..

«Ты подчинишься. Склонишься».

Шёпот со всех сторон, щупальца из стен. Галлюцинации? Тени?

Агата не выдержала: бросилась вон – из комнаты, дома, в ночь, ветер! Куда угодно, лишь бы забыть, лишь бы сохранить разум!

Она очнулась, упав. Вокруг неизвестные домишки, мерзкий запах. Фонарей нет.

Что-то шевельнулось в куче мусора у дороги, и в переулке дрогнули тени. Но прежде, чем Агата испугалась, рядом скрипуче вздохнули:

– Какими судьбами, милочка? Беда не приходит одна?

Агата подняла голову. Рядом стояла…

***

…Пыльная Энни. Именно она нашла Агату на улице, привела к себе домой и, заварив «кофеёк», приказала:

– Рассказывай.

Идти Агате было некуда и не к кому. А здесь… старуха с тёмным колдовством. Та самая, когда-то спасённая, так напугавшая. Но…

Не так напугавшая, как Вдова. Вдруг поможет?

Агата покусала губы. И, начав говорить, не выдержала, выложила Пыльной всё: и про свой дар, и про брата с погибшим судном… и про Вдову.

– Плохо дело, – выслушав, скривилась Энни и постучала сухим пальцем по черепу на столе. – Вдова, значит? Утопленница? Слыхала я про одну.

– Слыхали? – с надеждой вскинулась Агата.

Старуха пробурчала неразборчивое. Встряхнула одну склянку, выплеснула кровь на стол и принялась рисовать на засыхающей луже узоры.

– Кажется, давным-давно…

На столе проявлялись рисунки, в воздухе летал шёпот. Затаив дыхание, Агата слушала историю о несчастной любви: как однажды нищая бреттонка полюбила богатого гэллийца, наследника, и забеременела от него, как они плыли на корабле семьи, но на них вероломно напали младший брат с командой…

– Деньги. Наследство. И страсть. О, сколько убийств связано с этим! – усмехнулась Энни, слизнув с пальца свернувшуюся кровь. – Мои заказчики любят убийства. Кому кузена сглазить, кому партнёра проклясть… А кто-то, страхуясь, после заказа избавиться от меня хочет… Ох, не о том я. Слушай дальше…

Агата слушала, напряжённая как струна.

И муж, и жена, не успевшая разродиться, отправились на корм к рыбам. А дальше…

– Кто знает, какая тёмная тварь поймала её на глубине? Сколько она спала, а потом пробудилась?

Агата представила малахитовую глубину. Как дрогнуло в мешке с камнем брюхатое тело. Сотню щупалец и глаз, что засветились во тьме.

– Говорят, сотни лет назад наши земли скрывали моря, – задумчиво протянула Энни. – Говорят, когда-то они могли сплетать свою суть с человеком. Растили простых людей, как на убой, и жрали, жрали, жрали… Побеждённые магами, они так и не умерли до конца. Лишь заснули. Да. Кто знает, кто подобрал утопшую в той Бездне? А теперь, ощутив ослабшие без магов путы, набирая силы… если таких, как твой брат, станет больше… И больше жертв на павших суднах… Когда монстры Бездны напитаются и смогут всегда плавать свободно – вот тогда, милочка, нам всем ох как не поздоровится.

– Как её победить? Что мне делать? – вырвалось у Агаты. – Я не смогла исцелить брата… и уничтожить ту… И Мэттью… Мэттью не смог убить её гарпуном…

– Морских тварей можно победить только магией. Ни железом, ни огнём, ни серебром. В тебе есть мощь. Я чувствую, милочка. Но добрые не всегда побеждают злых, знаешь ли, – заметила Энни, блеснув глазами. – А вот зло…

Старуха откинулась на спинку стула и, прищурившись, посмотрела на Агату.

– Зло меньшее побеждается злом большим. Так всегда было и так всегда будет.

– Но при чём тут…

– А притом. Из целителя ты должна стать…

***

…Убийцей. Ты станешь убийцей. Это просто, говорила Энни. На это тратишь совсем не столько сил.

Да только оправдывает ли цель средства?

«Ты должна обмануть её. Обхитрить, – шептала Энни. – Ты можешь исцелять людей, а можешь и забирать их силы… Напитавшись жизнями, ты станешь столь тёмной, что сможешь одолеть Вдову. Ведь самым страшным злодеем становится тот, кто предал свои идеалы, милочка! Вдова не сдюжит, если ты разом заберёшь множество жизней. А ещё лучше – все жизни на корабле!»

Множество. А лучше – все. Все жизни на самом большом лайнере. Той самой «Агате», названной в честь неё.

Агата желала спасать, а не убивать. Но что она сделает за столь краткое время? Где найдёт магов? Что если она и Энни – единственные?..

Старуха не будет помогать ей на судне. Хорошо хоть, что учит.

«Но что если я не выдержу? Стану хуже Вдовы? Разрушив лайнер, алчно помчусь к суше?»

– Энни, я не хочу быть монстром. Мне нужно оружие, чтобы я…

Пыльная Энни аж споткнулась.

– Чего-о? Убить себя хочешь?!

Агата покрепче сжала кулаки.

– Да. Если, победив, я и вправду стану чудовищем.

Ведь ползло, ползло пепельное по руке, подбиралось к сердцу неизбежно…

Пыльная Энни пыталась её отговорить. Потом, плюнув, дала-таки оружие: серебряный кинжал.

– Вот. Серебро может помочь. Оно спасает от тёмных магов. Может, и в твоём случае поможет… Ежели что… в сердце себе вонзи.

«Если стану монстром. Если… успею».

– Но не советую, милочка! Верю, что ты всё сможешь, останешься собой. Только – ха! – с чертовщинкой. Живи да радуйся. Как я живи!

Агата бродила по городу и убивала: старую торговку, пьяного клерка в переулке… Однажды, вместе с Энни, она зашла в особо опасный район и забрала до капли жизни пятерых, напавших на них бандитов. И всякий раз день Агаты заканчивался слезами. Росла вязь на левой руке.

Существо же каждое утро лежало у неё в ногах. Ждало, как верная собачонка. Отсчитывало время.

Агата не подчинялась ему. Но не могла напитаться жизнями впрок – лишь тренировалась убивать.

Чтобы повергнуть Вдову, нужна была особая ловушка.

– Атакуй, когда увидишь её. Атакуй всё её логово в Бездне! – наставляла Энни. – Забрав кучу жизней разом, перед самой атакой, ты обратишь их в мощь, станешь в сто раз сильней!..

«Заберу невинные жизни. Разрушу лайнер…» – думала Агата, сжимая и разжимая…

***

…Кулаки. Тяжёлые кулаки ударили в дверь ночью, забарабанили, будто случилось что-то ужасное.

– Агата! М'ойле Агата!

«Венсан», – сердце дало перебой. Одетая, не спящая Агата поправила ножны с кинжалом на запястье.

– Откройте, прошу вас! Беда!

Судно внезапно вздрогнуло, как от подводного толчка.

«Вот и началось».

Открыв дверь, Агата увидела мелово-бледного гэллийца.

– М'ойле! Наш капитан, офицеры… Они с ума сошли!..

Глотая слова, то и дело переходя на стремительный гэлльский, Венсан начал рассказывать, но Агата уже всё поняла. Кто-то из матросов обнаружил, что они плывут не туда. Более того, всё больше увеличивают скорость.

– По звёздам… секстант… Дали команду кочегарам… Никого не слушаются, заперлись в рубке… Побежали ко мне, но… и в воде, что-то в воде… Вы должны знать, вы должны быть готовы…

«Бездна близко», – поняла Агата.

Что-то ударило в правый борт, и Венсан подавился словами.

«Вдова».

– М'ойле Агата…

«Я иду к тебе».

И не успел Венсан раскрыть рот, как она, рывком затащив его в каюту, сама шагнула за порог.

– Агата!..

Но ключ уже провернулся в замке.

– Агата, что… – ударили в дверь кулаки.

«Я вернусь за тобой. Я спасу тебя».

Агата бросила на пол перчатки и пошла по коридору. Лампы дрожали, по стенам змеились тени. Тварь выросла и явила себя всем.

– Что происходит? Что за удар? Вы слы…

Они не завершали фразы. Все, кто выглядывал из дверей кают по коридору, падали замертво, когда Агата проходила мимо. Кожа на её руке горела, словно от свежей наколки.

Ещё удар. Крики на палубе.

Покрепче стиснуть зубы.

Агата вышла на воздух и увидела мерцание в ночи. Всюду, куда не кинь взор, в воде плескались мерзкие твари. Зубы, острые плавники… Щупальца.

Матрос, пробежавший мимо, не успел добежать до лестницы. Внизу, в районе котельных, что-то взорвалось. Свет мигнул и стал гаснуть.

Агата шла на самый нос корабля, на ходу забирая жизни. Вопли пассажиров, плеск морских гадов, шёпот волн… Нет. Вдовий шёпот.

«Она ещё не знает. Ещё не понимает».

Будто гигантские когти чиркнули по левому борту. Свет погас вконец, палуба зашаталась, и нос начал клониться вперёд. Крики, крики кругом…

Агата встала, широко раскинув руки.

«Вдова не сдюжит, если ты разом заберёшь множество жизней. А ещё лучше – все жизни на корабле!»

Она заберёт множество, но не всех. Она попробует, ведь Энни сказала…

Незримые жизни втягивались в Агату. Люди падали: в коридорах, каютах, на палубе. И, когда пепельные знаки достигли сердца, девушка открыла глаза.

Вдова-из-Бездны, сияя зелёным, поднялась из моря. Гигантская. Ужасная.

Вот увидела трупы. Увидела Агату.

– Что ты натворила?! – прогремела Вдова, занося щупальце.

Растянув губы в нехорошей улыбке, Агата воздела руки над головой.

Взрыв. Красное сияние из ладоней. И…

Щупальце, тяжёлое щупальце, что летит прямо на неё.

Агата отскочила, не успев атаковать. Упала, но тут же поднялась, не заметив, что потеряла траурную брошь.

Палуба затрещала, и крики людей перешли в визг.

«Убивай!»

Сияние вспыхнуло до ослепительной белизны – и обернулось огненной молнией. Вырвавшись из рук, она копьём пронзила плечо Вдовы, и та взревела от боли.

Агата засмеялась. Причинять боль было славно. Отчего она не делала так раньше?

«Убивай!» – новое, настойчивое в голове. Звуки разрушений и людские вопли странно отдалились, будто бы она оказалась под водой. Там, где сейчас, выпустив присоски и шипы, лязгая челюстями, ждало поживы страшное морское войско. Но сначала…

Она видела соперницу, которую корёжило от раны. Ту, кто намерился стать сильнее всех. И знала, как ей помешать.

«Забирать жизни. Это легко», – оскалилась Агата.

И в миг, когда Вдова бросилась вперёд всей тушей, убила ещё пятьсот людей, обращаясь в сгусток багрового пламени.

«Убивай!»

Щупальце проломило палубу с края, но Вдова не успела. Огненный смерч, что вырвался из поднятых рук Агаты, ударил её прямо в живот и, прошив насквозь, улетел в Бездну. Ужасное чрево лопнуло, разбросав миллионы пылающих, вопящих тварей – но это было ничто по сравнению с тем криком, что исторгла из себя их мать.

Воздух заполнил нечеловеческий вой. Умирая в воде, создания Бездны корчились в агонии, корабль кренился, разрушаясь, но на лице девушки, что сбросила пламя, так и сверкала безумная улыбка. Кожа губ лопнула, глаза сияли, пепельная вязь налилась чернильно-чёрным, как вдруг…

– Агата!

Кто-то зовёт кого-то по имени. Кто-то…

– М'ойле Агата!

Бегущий кудрявый парень. Смутно знакомый и ещё живой.

Рука знакомо зачесалась, а слух обострился. Где-то далеко ещё кричали люди, полные страха и сил.

Нет. Это она полна силы.

И она хочет больше!

– М'ойле, мы тонем! Шлюпка! Чудови…

Парень задохнулся, не договорив, и рухнул на доски. Манящее, изумрудное сияние, аура его жизни стала гаснуть на глазах.

– М'ойле…

Девушка-монстр склонилась над ним, не переставая улыбаться.

Медленно. Можно растянуть удовольствие. Потихоньку-понемножку…

– Аг-га…

Что-то блеснуло на досках. Что-то, что отцепилось при падении. Рука умирающего парня, метнувшись в сторону, инстинктивно сжала найденный предмет. Что-то чёрное и на нём…

«Пушинка».

Взгляд вдруг остекленел.

«Всё будет хорошо, Пушинка».

Корабль тонул. Кто-то рыдал навзрыд. Почти как кто-то, когда…

«Знавал вашего брата. Вы очень похожи на него».

Хрипы. Хрипы удавленника в петле. Багровая кожа.

«Этот лайнер прекрасен».

Улыбка. Удивительная, славная улыбка на некрасивом загорелом лице.

«…Но вы прекрасней его».

Серые глаза вдруг расширились.

Прядь волос. Мэттью. Брат. Венсан Ларозьер.

Агата.

«Меня зовут Агата… Блэквуд».

Аура Венсана угасала, лайнер, наполняясь водой, шёл ко дну. Ещё живые кричали. Бегал персонал, освобождённый от чужого влияния.

«Зло меньшее победить большим».

«Я не хочу быть монстром».

«Я не хочу быть монстром!»

«Я хочу спасать!»

Руку с вязью тёмных магов пронзила адская боль. Тьма не хотела, чтобы её отвергали. Она хотела жизней.

«Нет!»

Из последних сил Агата выдернула кинжал и направила себе в грудь. Тёмное кружево на руке обратилось в резаные, обильно кровоточащие раны.

– Н-нет… Не-е-ет! – прорычал Венсан, титаническим усилием бросаясь на неё.

Кинжал, выбитый из рук, улетел в пролом. Он не успел пронзить её как следует: Венсан упал вместе с окровавленной Агатой, но мгновение спустя она уже встала на дрожащие ноги, слепо оглянулась…

И, качаясь, пошла к проломленному борту.

Внизу, визжа, как черти в преисподней, умирали гадкие твари, готовые принять её в свои лапы, пасти и щупальца.

«Зло должно быть наказано. Я – это зло…»

– Агата!

Она уже не слышала, что кричали ей вслед. Летя вниз, в бурлящую воду, она уже ничего не чувствовала. Не знала, что кто-то прыгнул за ней.

Удар, всплеск. Во рту стало солоно, на левой ладони сомкнулись чьи-то ещё сильные челюсти, тело дёрнуло в сторону и вниз.

И Агата пошла ко дну.

Глубже. Глубже. Пока не…

***

…Умерла. Она ведь умерла, да?

Потому что она не может видеть неба. Эти белые, как сливки, облака. Левая рука странно болит, но это ерунда, потому что…

– Ох и напугали вы меня, м'ойле Агата.

«Венсан?..»

– Ну и ночка, я вам скажу.

«Венсан!..»

Задохнувшись, Агата резко села и обнаружила себя в шлюпке. Чуть подальше, отложив на время вёсла, ей солнечно улыбался потрёпанный Венсан. Венсан, на лице которого подсохла кровь, а правая нога…

– Нет! – всхлипнула Агата. Вскинула руки ко рту – и лишь тогда увидела, что случилось.

Левой кисти не было: один из умирающих монстров успел-таки ей отомстить. На грудь была наложена повязка; рука же, обмотанная чем-то, подозрительно похожим на обрывок Венсановой рубашки, больше не горела от колдовской вязи, только саднила, и Агата уже знала, что там навсегда останутся уродливые шрамы.

…И на её душе – тоже.

«Я победила. Смогла. И Вдову, и… саму себя. Но какой ценой?..»

Венсан, перестав улыбаться, неловко подсел к Агате. Нога его, крепко замотанная тряпками, теперь обрывалась у колена.

– Ничего, ничего… Тише, м’ойле, всё в порядке… вы всё равно очень, очень…

Ветер донёс голоса, и Агата, вздрогнув, обернулась.

За ними плыли ещё шлюпки. Две, три, четыре и ещё… Шестьдесят людей, не меньше. Матросы, простоволосые женщины, дети…

«Я убила не всех. Но всё же убила», – сморгнув слезу, поняла Агата.

– Вы спасли нас, м'ойле Агата, – словно услышав её мысли, серьёзно сказал Венсан.

– Нет. Я…

– Я всё видел. Спасли.

«Я хотела спасать. Но…»

Агата прикрыла глаза.

Она целитель. Она больше не будет убивать. Никогда. И всё же…

«Ты никогда не будешь прежней», – с горечью поняла Агата, и тут Венсан вздрогнул, привстав в лодке.

На горизонте появилась тёмная точка. Вот стала больше, приблизилась ещё… Рыболовецкое судно? Старое судёнышко?

– Спасены! – радостно воскликнул Венсан и замахал: – Хэй, мы здесь!..

Агата смотрела на него, смаргивая слёзы. Она сделала, что хотела. Теперь всё будет хорошо. Она вновь будет исцелять. В память о том, что было, и ради того, что будет.

Всё будет хорошо. Она очень постарается.

А вокруг искрилось спокойное и безбрежное…

Море.

В оформлении обложки использована иллюстрация Артёма Горчакова с его согласия.

Content

Яна Демидович
Буря слов 2

Нюкта рисует шутя

Бронзовый кот

Адское яблочко

Всё, что тебе нужно

Колодец проклятий

Душеловы из Эльдорадо

Уголёк для принцессы

Павшие королевы

Дух старого парка

Колючая принцесса

Лети, Мотылёк

«Агата» идёт ко дну