Лиат Натанариэль

Сильванские луны

Пролог: Скоро

Хмурое весеннее утро, спрятанное за тучами, было немногим светлее ночи. Мир, разбитый и продрогший, пробуждался тяжело, словно человек, который дурно спал и проснулся уставшим.

Отти́йская армия уже почти закончила переправу. Командиры не торопясь выстраивали своих людей в боевой порядок, спокойно поджидая с того берега реки последние части. Куда им было спешить? У них впереди было всё время в мире, а позади не лежала их столица, беззащитная, как ждущий мата шахматный король.

Вести, долетающие досюда, рассказывали, что жители спешно покидают пустеющий, замерший в ожидании удара У́рсул. В блистающей Леока́дии сейчас, должно быть, пьют за победу, которую уже считают своей, и шутят о том, как Регина Первая повесит у себя над камином шкуру сильва́нского медведя… Ле́ксий стиснул зубы. Тише, маг. Прибереги свою ярость, она тебе потом ещё пригодится.

Ветер надувал флаги над головами конных, как паруса. Среди двуцветных полотнищ белым чаячьим крылом трепетал личный штандарт королевы Регины.

Флаг О́ттии, голубая полоса над чистой белой – небо и снег. Как же мало они походили на это небо и этот снег – полурастаявший, грязный, растоптанный людьми и конями, размытый серым, как весь сегодняшний мир, дождём…

Лексий поймал себя на том, что тщетно ищет во вражеском строю знакомую фигуру. Рука сама дёрнулась к карману проверить, там ли ещё кольцо, но он силой заставил её опуститься обратно и запретил себе смотреть.

Поодаль шумела и буйствовала вспухшая от дождей и талых вод река. От одного этого звука у Лексия до сих пор пальцы сводило от холода. Где-то позади сильванские воины забрасывали снежной слякотью и без того почти потухшие костры.

Скоро. Уже совсем скоро…

Странно, но вот сейчас, именно сейчас, в эту секунду, он даже почти совсем не боялся. На ум издалека, словно совсем из другой жизни в другом мире, пришло осознание, от которого ему захотелось рассмеяться: это ведь совсем как экзамен. Помнишь? Когда накануне страшно так, что, кажется, поседеть готов, а утром просыпаешься с одной только мыслью: «Пусть будет что будет, только поскорее бы…»

Ларс прищурился на низкое, тяжёлое небо и сказал:

– Снег пойдёт.

– Я тебя умоляю, – почти зло отозвался Э́лиас, которому сейчас сгодился бы любой повод для ссоры, – нашёл время для светских бесед! Может, ещё о поэзии поговорим?

Лексий смолчал. В душе он был рад хоть снегу, хоть граду – лишь бы не снова дождь. Хватит. Его и так уже было более чем довольно.

В отсыревшей голой роще по правую руку совсем по-весеннему наперебой галдели птицы. Где-то там, по другую сторону непроницаемого облачного щита, утреннее солнце сияло чисто и ярко.

Часть первая: В чужом краю

Глава первая: Переход

Апрель всегда был для Алексея самым тёмным временем петербуржской весны. Легендарных белых ночей было ещё ждать и ждать, зато даже на ясные дни уже дурным предзнаменованием ложилась длинная чёрная тень грядущей сессии. Да, теперь этот страшный зверь уже не так пугал, как два года назад, но всё равно не сулил ничего хорошего.

Они с Радомиром вместе шли на метро. На самом деле, в последние годы они не так уж часто что-то делали вместе. Забавная всё-таки штука этот Питер: вроде и живёте в одном городе, а всё равно можете не видеться месяцами. То ли дело было раньше, дома, когда они мальчишками жили всего в квартале друг от друга, и после школы всегда можно было забежать к Раду в гости на тётьМашин суп… Теперь друг снимал комнату где-то на самом верху синей ветки, Алексей обитал в общежитии на Васильевском острове, и обед себе давно уже приходилось готовить самому – правда, признаться, к третьему курсу он так толком и не научился.

Нет, концерт сегодня всё-таки был классный, но всё равно было здорово выйти из мигающей истерическим светом душной толчеи в прохладные, сырые от недавнего дождя сумерки. В последнюю пару часов вокруг Алексея слишком много кричали, хотя что уж там, он и сам так орал, что подозревал, что назавтра вообще говорить не сможет. Так забавно: вот живут себе люди, живут – тихо, спокойно, ходят на лекции, на работу, гуляют с собаками и девушками, а потом платят деньги за то, чтобы тесно набиться в замкнутое пространство, поглазеть на людей с гитарами и покричать во весь голос. Может, в такие моменты они просто дают выход подсознательному желанию заорать, которое в другое время подавляют? Оно наверняка нет-нет да и возникает у каждого, особенно, скажем, с утра в полной злых и потных людей маршрутке или там когда тебе вставать к первой паре, а ты ещё даже не ложился…

– Может, проспать завтра риторику? – задумчиво спросил Алексей у вселенной.

– Почему у тебя вообще возникают сомнения по этому поводу? По-моему, ответ очевиден, – хмыкнул Рад.

В самом деле, риторика была одним из тех удивительно полезных предметов, которые наверняка попадают в учебный план просто из опасения, что если у студентов будет слишком много свободного времени, они, не ровен час, создадут своё тайное общество и мир захватят.

В эту пору Невский и тот по своим меркам был почти безлюден. Шуршащие в ночи автомобили разбрызгивали лужи с отражениями фонарей.

– Конфликт чувства и долга.

– Тоже мне, герой французской классицистической драмы! Гони долг в шею. Уж лучше дома спать, чем на паре.

Рад частенько говорил жуть какие мудрые вещи. Алексей иногда подумывал начать за ним записывать.

Тусклые лампы в подземном переходе, куда они как раз спускались, электрически жужжали и подмигивали, словно вообразили себя декорациями фильма ужасов. Впрочем, даже будь Алексей самой что ни на есть трепетной девой, рядом с Радомиром ему и то страшно не было бы. Рад – он сам кого угодно мог напугать, с его-то плечищами! Он был из тех людей, с которыми безопаснее пожимать руку, чем обниматься, потому что лучше уж ненароком лишиться пары пальцев, чем всех рёбер разом…

Одно время Рад ходил в зал, но потом перестал, когда нашёл очередную работу – в области грузоперевозок. Рассказывал, что когда целый день таскаешь какой-нибудь истинно петербуржской интеллигентной бабуленции её фортепьяно, комод и полное собрание трудов Льва Николаевича Толстого на восьмой этаж дома, где лифтом даже не пахнет, то ни на какую штангу потом смотреть не хочется… Да и надобность, в общем-то, отпадает. В эффективности метода сомневаться не приходилось – играй Рад, ну, скажем, норвежского ярла в какой-нибудь нордической мыльной опере, рейтинг сериала мгновенно подскочил бы до небес за счёт восторженных девиц. Тем более что у него и лицо было подходящее – хорошее такое, открытое лицо с красивыми крупными чертами…

Сам Алексей, к своему прискорбию, не имел счастья наблюдать в зеркале ничего примечательного. Так, вполне посредственная голубоглазая физиономия, не урод, и на том спасибо. Правда, давно бы пора подстричься, да всё как-то то некогда, то лень. Мама бы ворчала, что бестолочь-отпрыск оброс, как баран, отбившийся в горах от стада, но до мамы были сутки пути на поезде, да и вообще, у неё давно уже хватало дел поважнее, чем старший сын…

Ничего, на филфаке несложно было выглядеть хорошо – по большей части, потому, что сравнивать было особо не с кем, так как на всём потоке (если вообще не на целом курсе) набралось бы добро если с полдесятка юношей. Алексей иногда, если честно, и сам не вполне понимал, как его-то туда занесло…

Как раз в тот самый момент, когда его вдруг застиг этот философский вопрос, свет в переходе дважды мигнул и погас совсем. Вселенная, кажется, намекала, что думать нужно поменьше.

– Приехали! – недовольно прокомментировал Рад.

Они были уже на середине перехода, так что самым логичным показалось продолжать шагать вперёд. Алексей вроде нащупал ногой ступеньки, ведущие вверх, вернее сказать, просто-напросто об них споткнулся, но и они почему-то терялись в кромешной тьме. Ну, здрасте – а как же фонари, вывески, всё это световое загрязнение снаружи на улице, от которого ночью на небе звёзд не видать? Не могло же весь город разом обесточить…

Ещё удивительнее было другое: дверь, в которую он уткнулся на последней ступеньке. Что такое? Он что, пропустил какие-то важные нововведения? Откуда в подземном переходе взяться обычной, деревянной на ощупь двери с изогнутой ручкой?

Когда Алексей машинально нажал на неё, дверь подалась. Было не заперто, и, к его невольной радости, в открывшийся проём виднелся свет…

…кажется, солнечный.

Куда бы они ни вышли, это был не ночной Невский.

Алексей сделал несколько машинальных шагов вперёд, недоумённо оглядывая комнату. Местечко смахивало на какую-нибудь старомодную бакалейную лавку: стены скрывались за полками со всякой всячиной, упакованой в стеклянные банки и матерчатые мешки, на прилавке раскрытым лежал здоровенный гроссбух, а рядом с ним – перо (ого, они что, правда им пишут?) и звонок. Электрических ламп не было; в подсвечниках ждали ночи оплывшие огарки, но их время пока не пришло – полутёмную комнату пронизывал косой, тёплый, полный пляшущих пылинок свет вечернего солнца, процеженный через рыжую листву дружески склоняющегося к окну клёна.

Алексей устремил задумчивый взгляд на этот клён, смутно осознавая, что для апреля дерево ведёт себя довольно странно. Солнце тоже, кажется, что-то перепутало, но следовало признать, что спорить с космическими телами в любом случае было бы номером дохлым.

Опомнившись, он поискал глазами Рада. Тот стоял на пороге двери, через которую они вошли. Дверь выглядела вполне невинно – так, словно вела в какую-нибудь кладовку или чулан; притолока была такой низкой, что Радомиру, наверное, пришлось пригнуться, чтобы пройти.

Ладно, хорошо. Вопрос о том, как они сюда попали и куда это – «сюда», можно было отложить до лучших времён. И, главное, до лучших, более знакомых мест.

– Тебе не кажется, что нам стоит обратно вернуться? – буднично осведомился Алексей.

– Кажется, – спокойно сказал Рад. – Только там стена.

Ну привет. Этого ещё не хватало.

– Как стена? – опешил Алексей. Нет, ничего поостроумнее он придумать действительно не мог.

– Пойди сам посмотри, – посоветовал друг и правильно сделал, потому что на слово в такие вещи обычно как-то не верится.

Алексей пошёл и посмотрел. И даже пощупал. Он спустился по лестнице, сейчас постфактум слишком ясно осознавая, что она слишком узкая для питерского подземного перехода, шумно влетел в потёмках в гору какого-то хлама на полу, выругался, когда что-то покатилось и зазвенело, и шага через два действительно встретился со стеной. Сплошной, вполне себе осязаемой и насквозь не проходимой. На ощупь в ней не нашлось ни щелей, ни дырок, ни каких-либо признаков устройства, способного открыть в этой каменной кладке потайной ход – ничего.

Так. Пить они вроде сегодня не пили, да и ничего другого не употребляли тоже. Какие тогда остаются варианты? Что всё это – сон? Невероятная невозмутимость Радомира, кстати, как раз наводила на мысль, что вся эта чертовщина Алексею только снится, но он вовремся вспомнил, что Рад всегда такой. Случись пожар, он, наверное, вот с этим же самым спокойным лицом сначала галантно пропустил бы вперёд визжащих от ужаса дам и только потом сам вышел бы следом, да ещё и дверь за собой прикрыть не забыл…

– Что делать? – глубокомысленно спросил у него Алексей, поднявшись обратно.

Рад сдвинул брови и прислушался.

– Прежде всего – выйти отсюда. Не знаю, как ты, а я не горю желанием в случае чего объяснять хозяевам, как мы сюда попали.

Да уж, кто бы мне самому объяснил…

К счастью, входная дверь оказалась заперта на один только засов. Когда Алексей неосторожно открыл её, где-то сверху во весь голос звякнул не в меру жизнерадостный колокольчик, и оба невольных взломщика настороженно застыли, ожидая, что кто-нибудь сейчас прибежит разбираться, но всё, что последовало – это тишина. Лавка, или что бы это ни было такое, похоже, была пуста, равно как и переулок, в который выходило крыльцо.

Узкую, вымощенную брусчаткой улочку, как корсет талию, с обеих сторон стискивали дома, судя по архитектуре, видевшие ещё позапрошлый век. В принципе, пейзаж сошёл бы за какой-нибудь укромный уголок в центре Петербурга, если закрыть глаза на то, что в фонарях, на крюках повешенных у дверей, вместо ламп накаливания почему-то были свечи. Алексей закрыл. Так было проще.

Он прислушался, но не уловил ни с какой стороны гула оживлённого уличного движения. Вообще, было как-то странно тихо. Вокруг не было видно ни души, только откуда-то из дальнего конца улицы доносился лёгкий шорох, похожий на шум моря – или пчелиное жужжание взбудораженной толпы.

Алексей молча переглянулся с Радом и прочитал у него на лице эхо собственного сомнения: разумно ли туда идти?

– Ну, в конце концов, там же люди, – сказал он вслух, отчасти чтобы убедить самого себя. Там люди, а у людей, возможно, получится узнать, что происходит, почему время идёт назад от ночи к вечеру, а в середине апреля на дворе стоит прекрасная золотая осень…

По мере того, как они подходили ближе, гул распадался на отдельные звуки: многоголосый говор, нервные взвизгивания перевозбудившейся скрипки, холодная ясная флейта… Ладно, музыка хотя бы намекала на то, что здесь что-то празднуют, а не дерутся. Уже хорошо.

Переулок вывел их на небольшую округлую площадь, и при одном взгляде на неё становилось ясно, куда делся весь народ с пустынных окрестных улиц. Толпа была гуще, чем в час пик в метро. Музыка играла сразу с двух сторон; казалось, исполнители мало того что не потрудились договориться, что именно они будут исполнять, так ещё и явно соревновались в громкости, но ровный, весёлый гам людского роя всё равно почти перекрывал надрывающиеся инструменты. Фасады домов были украшены яркими флажками, выходящие на площадь карнизы и балконы пестрели цветами в вазах и букетами – нет, целыми кострами лимонных, алых и огненных осенних листьев. Впереди, над морем людских голов, виднелось белое здание с грубоватыми, но яркими витражами в стрельчатых окнах. Полукругом стоящие на его широких ступенях фигуры в жёлтом пели что-то хором.

Хотя Алексей не так уж долго прожил в Питере, в городе он ориентировался, вот только сейчас это не помогало – ему никак не удавалось узнать район. Он решил подойти и спросить у кого-нибудь, и это было его тактической ошибкой, потому что стоило ему приблизиться к толпе – и он, сам не заметив, как, уже оказался в её гуще, затянутый ею, словно болотом. На мгновение он потерял ориентацию в пространстве, оглушённый музыкой, смехом и гомоном; вокруг разом говорило столько голосов, что он не мог различить отдельных слов. Мельком подумалось, что и одеты все как-то странно – это что, какой-нибудь карнавал?..

Кто-то крепко взял его за плечо.

– И чего тебя только сюда потянуло? – поинтересовался Рад, возникший рядом. – Давно себя сельдью в бочке не чувствовал?

– Да это не бочка, а какое-то Ходынское поле… – нервно усмехнулся Алексей и, кажется, сглазил, потому что по толпе вокруг вдруг прошла рябь, и стоящие рядом, стиснутые другими людьми вокруг, крепко зажали и его.

Причину не пришлось искать долго: ею оказалась раскрасневшаяся, блестящая белыми зубами коротковолосая девушка в жёлтом, плывущая через людское море на плечах у крепкого, почти Раду под стать, детины – если бы не он, ей, пожалуй, сквозь человеческий кисель было бы не пробиться. Девица то и дело запускала руку в кожаный мешок и щедрыми горстями раскидывала вокруг маленькие голубые цветы, которые люди ловили в сложенные лодочками ладони. Иногда в девичьих пальчиках вместо синих лепестков металлически сверкало что-то золотистое, и тогда все вокруг, и женщины, и мужчины, наперебой тянули к ней руки и шеи, и она, смеясь, надевала на них кулоны, перстни, браслеты… Она раздавала все эти побрякушки так щедро и легко, что сразу становилось ясно: они ничего не стоят, но народ хватал их не хуже сорок, которым сойдёт что угодно блестящее. Как всегда, лишь бы даром…

Парень, игравший роль коня или верблюда, целеустремлённо и легко двигался вперёд, невозмутимо придерживая укрытые золотистым подолом коленки своей мягко покачивающейся ноши, и толпа кое-как раздвигалась, чтобы дать ему пройти. Странная наездница была хорошенькой, и, когда она поравнялась с Алексеем, он невольно улыбнулся ей. Она заметила его, ответила ему улыбкой, нарисовавшей у неё на щеках милые ямочки, пошарила у себя в мешке и, по-кошачьи изогнувшись – он не успел и слова произнести, – надела что-то ему на шею.

– На счастье! – прокомментировал у самого уха кто-то из соседей.

Прежде чем Алексей сообразил, что к чему, за носильщиком уже сомкнулась толпа, и всё, что он ещё видел – это яркую спину одарившей его да синий цветочный дождь…

– Надо бы выбираться отсюда, как считаешь?

Опомнившись, Алексей согласно кивнул на уместное замечание Рада и стал искать пути к отступлению. Пробиться назад к переулку, из которого они вышли, нечего было и думать, и, просто чтобы выбраться из давки, они двинулись к густо увитой покрасневшим по случаю осени девичьим виноградом арке, ведущей куда-то ещё. Толпа пропускала их с неохотой; под ногами шуршали лепестки, сухие листья, оброненные кем-то разноцветные ленты, и что-то кричала в спину музыка.

Улочка за аркой была немногим шире той, первой, и неправильным, тупым углом загибалась влево, за жёлтый трёхэтажный дом с низким крылечком. На ступеньках, сосредоточенно умываясь, восседала кошка; если не считать сей пушистой особы, вокруг было пусто. Кажется, на площади происходило что-то действительо важное, раз там сейчас собрались все-все…

Алексей беспомощно окинул взглядом закрытые ставни, солнечный огонь в стёклах полукруглых слуховых окошек под самыми крышами, натянутую между двумя домами прямо через улицу бельевую верёвку. Сохнущая на ней одежда выглядела так, словно кто-то затеял большую стирку театрального реквизита.

– Может, вернуться туда, откуда мы пришли? – неуверенно предположил он.

Вокруг творилось что-то совершенно непонятное, а та лавка, куда они почему-то вышли с Невского, казалась какой-никакой нитью обратно к нормальному, знакомому Петербургу. Ведь, в конце концов, вход частенько одновременно по совместительству является выходом, вдруг тот странный путь, которым они сюда попали, всё-таки работает в обе стороны?..

– Резонно, – кивнул Рад, – только как туда попасть? Ты дорогу найдёшь?

И вот это действительно было проблемой.

Алексей примерно представлял себе направление – но и только. Они наугад отправились вперёд, надеясь, что рано или поздно от этой улицы ответвится рукав, ведущий в нужную им сторону. Не тут-то было: как назло, ни переулка, ни перекрёстка… Наконец Алексей заметил по правую руку забор, в котором не хватало пары досок. Они сунулись туда, надеясь найти за ним что-то вроде проходного двора, и мгновенно уяснили, что забор стоит здесь не просто так: им навстречу с оглушительным хриплым лаем бросилась пара гигантских косматых псов.

Алексей отшатнулся, уверенный, что через секунду его собьют с ног и вопьются в горло, но тут же услышал звон натянутых цепей. Зубастые громадины бесновались и отчанно рвались с привязи в шаге от них с Радом; к счастью, цепи держали, вот только путь к спасительному лазу в заборе всё равно был отрезан, а на двери у Алексея за спиной уже гремел засов…

– Про́пасть! Что вам здесь нужно?! Проклятые воры!

Заливистый лай собак почти заглушал голос их хозяина, возникшего на заднем крыльце, но, впрочем, его лицо и поза говорили не хуже слов. Должно быть, у него в чуланах и впрямь припрятано что-нибудь очень ценное, раз он так быстро выскочил… Приземистый мужчина с квадратной челюстью и полуседыми длинными волосами, стянутыми хвостом на затылке, сжимал в руке палку – добро хоть не ружьё!.. – которую, кажется, был не прочь пустить в ход.

– Это ошибка, – Рад вскинул к груди руки ладонями вверх, словно показывая, что сдаётся. – Мы просто заблудились и сейчас уйдём.

Хозяин неведомых сокровищ, кажется, не расслышал. Он шикнул на собак, чтобы те прекратили шуметь, перевёл хмурый взгляд с Алексея на Рада и обратно…

– Ты! – обратился он к Алексею, указав на него движением подбородка. – Что за дичь он несёт? Айду, что это вообще за язык?! Ты тоже по человечески не умеешь?

Алексей хотел было заметить, что Рад объясняется на чистом русском, как и его неприветливый собеседник, и что совершенно непонятно поэтому, почему у них возникают досадные коммуникативные неудачи (даже в такие моменты выученные за три года на филфаке словечки сами выскакивали откуда-то из подкорки), но прикусил язык. Пререкаться с сумасшедшим, особенно если тот вооружён двумя парами верных ему собачьих челюстей, казалось не самой лучшей идеей.

– Мы просим прощения, – сказал он, стараясь звучать ровно и отчётливо. – Честное слово, мы вторглись к вам совершенно случайно. Просто заблудились. Если вы позволите, мы немедленно уйдём.

Какое-то время мужчина с подозрением изучал его, словно пытался прочитать у него на лице, лжёт вторженец или не лжёт, но в конце концов сделал неопределённый жест своей палкой:

– Убирайтесь оба! И чтобы духу вашего здесь больше не было!

Они не заставили просить себя дважды. По несущемуся вслед пришельцам ворчанию псов было понятно, что зверюги очень сожалеют, что никакой потенциальный вор не достался им сегодня на ужин.

Оказавшись на достаточно безопасном расстоянии от злополучного забора, Алексей на минутку остановился, чтобы собраться с мыслями. Да, вечер явно не задался…

Близилась ночь, слуховые окошки погасли – солнце спряталось за дома. Ветер, шуршащий кронами деревьев где-то там, во дворах, для осени был ещё тёплым. До сих пор ниоткуда не было слышно машин, и удивительную тишину нарушали лишь приглушённо доносящиеся из одного из открытых окон на верхних этажах звон посуды и песня – обычная застольная песенка, развесёлая и бессмысленная. Если постараться, можно было даже разобрать текст, что-то вроде: «Я в понедельник шёл домой, был пьяным в стельку я! Гляжу, чужая лошадь там, где быть должна моя!..» и дальше в том же духе…

Он повернулся к Раду и только сейчас осознал, какими глазами тот на него смотрит. Как будто призрака увидел.

– Что? – осведомился Алексей с подозрением.

– Лёшка, – взгляд Рада был спокойным, но очень, очень серьёзным, – что он тебе сейчас сказал?

Ну вот, ещё один! Да что сегодня со всеми творится? Эпидемия внезапной глухоты? Слуховые галлюцинации?

– Ты тоже перестал по-русски понимать? – вежливо уточнил Алексей.

– Ты правда считаешь, что это был русский?

Алексей, который уже был сыт по горло всей этой ерундой, открыл было рот, чтобы высказать своё скромное мнение по поводу и в адрес всего происходящего, но Рад прервал его, даже не дав начать.

– Погоди, – велел он и чуть склонил голову набок. – Песню слышишь?

– Ну, слышу, – хмыкнул Алексей, не понимая, причём здесь это.

– О чём она?

Он прислушался.

«Своей хорошенькой жене сказал с упрёком я: «Чья это лошадь там стоит, где быть должна моя?»…

Алексей пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он. – О лошади. О неверной жене. Чушь какая-то. В чём дело?

– Ну-ка сними эту штуку.

Он, если честно, даже не сразу сообразил, что Рад имеет в виду кулон, надетый девушкой с площади.

Алексей послушно снял украшение, до сих пор не понимая, к чему это Рад клонит.

– А теперь слушай снова, – скомандовал тот.

Алексей подчинился и запутался ещё больше: мелодия – залихватская, с тактом, словно нарочно созданным, чтобы отбивать его кружкой по столу – осталась прежней, а вот вразумительные слова вдруг превратились в бессмысленный набор звуков. Как будто ту же песню с середины куплета начали петь на другом языке. Голоса тоже не изменились, даже трезвее и то не стали.

Рад, прищурившись, смотрел на него.

– Понимаешь теперь?

Нет, Алексей ничегошеньки не понимал.

Он тупо воззрился на подарок незнакомки. Вроде ничего такого особенного: простой кожаный шнурок, а на нём – медальон, то ли из золотистого металла, то ли из какого-то камня, не разберёшь. Гладкий, округлый, с будто вмороженным в прохладную поверхность узором из тонких, разветвлённых прожилок – словно обнажённые ветви белого дерева на фоне жёлтого закатного неба, как раз такого же, как сейчас у них над головами…

Когда он снова надел вещицу на шею, жёнушка из песни убеждала пьяницу-мужа, что подозрительная чужая лошадь – это корова. Сказать по правде, в глазах Алексея это чудесное превращение одной скотины в другую мало что меняло к лучшему.

– Так ты правда не понимал, что говорит этот дядька? – уточнил он наконец.

Рад мотнул головой.

– Ни словечка. Да и меня он явно не понял, ты же видел! А вот тебя…

Алексей невольно потрогал медальон. Да что же это такое? Магия, что ли? Вообще не смешно.

– И ты думаешь, эта штука виновата?

Друг неопределённо повёл плечами:

– Ну, вывод вроде как напрашивается сам собой, разве нет?

Из открытого окна тянулся уже невесть какой по счёту куплет всё той же несчастной песни. У её героя, кажется, были серьёзные проблемы с алкоголем, не говоря уже о семейной жизни.

Когда Рад неспешно зашагал дальше по улице, Алексей бездумно двинулся за ним, просто потому, что, в общем-то, в его глазах сейчас не было большой разницы, куда идти. Возвращение к знакомой лавке с её таинственным чуланом вдруг показалось бессмысленным, да и очевидно было, что они вряд ли найдут туда дорогу. В какой-то момент Алексей окончательно потерялся и вряд ли смог бы сказать, какими путями они оказались на окраине города, где дома уступали место садам и рощам, за которыми, ниже по склону пологого невысокого холма, начинались и до самого горизонта тянулись луга…

Прозрачный вечер мутили чернила сумерек. Влажный воздух вкусно пах пожухшей травой и дымом из чьих-то труб. Когда Алексей был помладше и ездил летом в деревню, этот запах – запах чужого дыма в темноте – почему-то всегда заставлял его чувствовать себя странно одиноким…

– Ну и далеко ты собрался? – не выдержал он, когда Рад направился вниз по склону между двух соседних садовых оград.

Радомир остановился и сорвал яблоко с ветки, под тяжестью плодов перегнувшейся наружу через высокий, в человеческий рост, дощатый забор.

– Понятия не имею, – признался он и с хрустом откусил. – Я в этих местах в первый раз, а ты?

Алексей зло уставился на него, но его горящий взор, словно в щит, упёрся в читающееся в серых глазах спокойствие.

Рад правда всегда был таким, сколько Алексей его помнил. Рассудительным. Сдержанным. Собранным. Когда они познакомились в школе, для Лёшки Ки́рина стало гигантским открытием, что на свете бывают люди, которые – надо же! – думают, прежде чем сделать или сказать. И, мало того, и других учат тому же (если приходится – слегка насильственными путями). Алексей сбивался со счёта, когда пытался вспомнить, сколько раз Рад удерживал его от поступков, о которых ему потом наверняка пришлось бы пожалеть…

А ещё Радомир никогда не паниковал. Он был одним из тех, кто вечером перед страшным экзаменом способен всё взвесить, прийти к выводу, что даже если ты вдруг провалишься, никто не умрёт, и спокойно лечь спать. И уснуть. Он всегда действовал по простому и мудрому правилу: если проблему можно решить, нужно решать её и не переживать, а если решить её нельзя – то тогда переживать тем более нет смысла…

И ещё то, как он перенёс смерть матери два года назад.

Пока она болела, Рад оставил учёбу, чтобы поехать к ней, домой, а потом хотел вернуться в свой Горный, да так и не вернулся, но это было единственным, что он позволил скорби с собой сделать. В остальном для парня, у которого не было другой семьи, он держался просто потрясающе. Чтобы сохранять такое присутствие духа под ударом судьбы, наверное, нужно быть по меньшей мере рыцарем из средневековой баллады… Но тут Алексей оборвал сам себя. Это была уже совсем другая история, и никто, кроме Рада, не имел права её ворошить.

Как бы то ни было, сейчас они двое стояли в паре шагов друг от друга – Алексей выше по склону, Рад пониже, – и одному с каждой минутой становилось всё сложнее не заорать что-нибудь некультурное вслух, просто чтобы сбросить пар, а другой невозмутимо ел яблоко. В целом, в самых общих чертах, ситуация была вполне привычная. Подобное с ними случалось сплошь и рядом, вот только дело обычно было не на окраине какого-то неведомого города, где не говорят по-русски и одеваются как на бал-маскарад…

Алексей на всё это не подписывался. Он просто добирался домой с концерта, и, чёрт побери, он хотел попасть домой.

Рад доел яблоко, выкинул огрызок в сочные лопухи и потянулся за новым, но почему-то не сорвал. Вместо этого он рассмеялся – непонятно, чему.

– Как ты думаешь, – задумчиво проговорил он, – может быть что-то общее у подземного перехода и платяного шкафа?

– Примерно столько же сходства, что и у ворона с письменным столом, – непонимающе хмыкнул Алексей. – С чего это ты вдруг Кэрролла вспомнил?

– Да не его, – отмахнулся Рад, – другого Льюиса… Который Клайв. Ты что, не читал? В детстве?

Алексей, признаться честно, в детстве вообще не очень любил читать. Это потом, в старшей школе ему что-то в голову ударило, но там с Достоевским и Гончаровым из школьной программы было уже не до разных Гарри Поттеров и Нарний… Впрочем, он, кажется, мельком видел фильмы, потому что в памяти что-то всплывало. Что-то про колдунью, говорящего льва и – да, про детей, случайно попавших в волшебную страну.

Это, кажется, был один из излюбленных сюжетов в фэнтази и сказках. Алексей не то чтобы увлекался подобным, но на ум сами пришли Линдгрен с её Мио и братьями Львиное Сердце, тот же Кэрролл, да Волков, в конце концов…

– Есть ведь даже какое-то специальное слово, да? – рассеянно произнёс он вслух. – Как там?.. Попадатели?..

– Попаданцы, – поправил Рад, который точно понимал в теме больше. Может, даже слишком много. Интересно, что он там читал накануне? Что бы ни было, ему явно стоит прекратить…

– Ты сейчас действительно пытаешься сказать мне, что мы – в параллельном мире? – уточнил Алексей просто на всякий случай, для полной уверенности, что правильно всё понимает.

Рад поднял голову, подставляя лицо тихой ласке ночного ветра.

– Посмотри на небо, – посоветвал он вместо ответа. – Оно сегодня здесь просто прекрасно.

Алексей не был настроен любоваться звёздами, но глаза всё-таки поднял – и увидел две луны.

Радомир не солгал, небо действительно было красиво, как мечта. Последний бледный отсвет на западе неуловимо перетекал в зените в прозрачный, звенящий тёмно-синий, и в этом холодном синем, пока ещё низко над горизонтом, сияла почти полная, лишь самую чуточку ущербная луна, похожая на фонарь, а чуть ниже и правее рыболовным крючком висел тоненький серп растущего месяца.

Нет. Ну нет же.

Всему этому должно найтись какое-то другое, разумное объяснение. Ну да, понадобится время, чтобы его изобрести, но Алексей был уверен, что рано или поздно-…

Рад вдруг снова расхохотался, искренне и от души.

– Дружище, да сделай же лицо попроще! – весело попросил он. – Ну неужели тебе в прошлом никогда самому не хотелось попасть ни в какие волшебные края к приключениям? Ни за что не поверю!

– Да нет, – тупо, но искренне отозвался Алексей. В детстве, когда ему не хватало приключений, он прекрасно устраивал их себе сам в самом что ни на есть реальном мире. Правда, потом частенько получал по ушам от отца, но и это было вполне закономерно… – А тебе?

– Ребёнком – постоянно, – усмехнулся Рад. – С иными книжками всё бы отдал, чтобы самому под обложку попасть… Строил планы, как при случае умно и быстро решил бы все проблемы, над которыми эти бедняги персонажи бьются по триста страниц. И да, лет до двенадцати заглядывал во все шкафы, которые мне попадались, потому что никогда ведь не знаешь…

Да. Это уж точно. Вот эта фраза, последняя, была сейчас страшно актуальна.

Алексей осознал, что «никогда» не «никогда», но по крайней в данный момент он, кажется, вообще ничего не знает, совершенно ни в чём не уверен и не имеет ни малейшего желания строить догадки.

В конце концов, это тут у них едва стемнело, а в Питере, где бы он ни был, сейчас уже глубокая ночь, и днём к тому же было аж целых четыре пары…

– Ладно, – сказал он устало. – Чёрт с ними, со шкафами и с попаданцами. Что делать-то будем?

Рад пригнул ветку и сорвал с неё ещё два яблока.

– Я считаю, что нужно найти, где переночевать, – заявил он, протягивая одно другу. – В конце концов, утро вечера мудренее. Завтра со всем разберёмся.

По мнению Алексея, звучало это излишне оптимистично, но тем не менее казалось приемлемым планом. По крайней мере, ему самому в голову не пришло ничего получше.

Яблоко по вкусу, по крайней мере, было как самое обычное и даже почти не кислое яблоко. Хоть что-то в этой жизни осталось прежним.

Глава вторая: Степняки

Они провели ночь в чьём-то сарае. Алексей, завернувшийся в собственную куртку, всё равно то и дело выныривал из неспокойного сна от стука собственных зубов, потому что в помещении, занятом кое-как сваленным садовым инвентарём и отсыревшей поленницей в углу, было немногим теплее, чем под открытым небом. Из многочисленных щелей тянуло сквозняком, но, с другой стороны, наличие щелей подсказывало, что опасность встретиться с хозяином полузаброшенной постройки сравнительно невелика. Хотя что уж там, какой хозяин, если эта развалюха вообще была вместо засова была закрыта на простую доску – причём снаружи…

По законам жанра Алексею вроде как полагалось проснуться и в полудрёме подумать что-нибудь вроде «Ну и приснится же такая дичь!», чтобы потом открыть глаза и осознать: как бы не так. Но у него всё с самого начала пошло не по правилам, потому что сбежавшая из поленницы угловатая деревяшка, больно впивающаяся ему под рёбра, не оставляла самообману ни единого шанса. Пришлось продрать глаза – эх, как будто вообще не спал!.. – и смириться с тем очевидным фактом, что всё, что с ним случилось, случилось наяву. И ещё что он зверски голоден.

Они позавтракали бутербродами, очень кстати оказавшимися у Алексея в рюкзаке – в очередях в столовую на факультете состариться было можно, так что он всегда брал с собой перекусить. Сидя на перевёрнутом кверху дном ведре, Алексей дожевал последний кусок и попросил:

– Так, а теперь, будь добр, расскажи мне всё, что знаешь об историях про этих твоих попаданцев.

Поговорка не солгала, и утро действительно принесло ему какое-никакое прояснение ума. Что бы там ни случилось вчера, чтобы разобраться в ситуации, нужно было сосредоточиться. И по возможности подготовиться к тому, что, хотя бы в теории, может ждать их впереди.

Ликбез от Рада что-то не обнадёживал: получалось, будто бы в подавляющем большинстве случаев вернуться обратно домой можно было лишь после того, как загремевший на чужбину попаданец побеждал какое-нибудь великое зло или, чего доброго, вообще мир спасал. Пророчества, избранность, любовные линии и возможность в конечном итоге познать себя и обрести душевное равновесие прилагались в качестве бонусов.

Всё это, конечно, звучало очень здорово, загвоздка была только в одном: Алексей совершенно не мечтал о геройской карьере. Да и перспектива на год загреметь в мироспасательную экспедицию куда-то за синие горы, за синий туман тоже что-то не привлекала. Почему это путь домой обязательно должен лежать через дальние дали?

– И как мы поступим? – спросил Алексей, не особо ожидая ответа. – Будем ходить по округе и приставать к местным с расспросами о том, не нужно ли им часом завалить какого-нибудь тирана или там страшное древнее проклятие снять? Как это вообще работает?

– Ну, да, примерно так, – рассмеялся Рад. – В общих чертах. Ты вчера высказал умную мысль, я думаю, действительно надо бы вернуться к тому месту, где мы появились, и повторно оценить обстановку. Побродить по округе, приглядеться, послушать, о чём народ говорит, благо ты их понимаешь…

На том они и порешили: пойти на разведку, попытаться что-то выяснить, действовать по обстоятельствам. Алексей предпочёл бы чуточку больше конкретики, но выбирать не приходилось.

Утро за дверью сарая было чудесное, но Алексей, если честно, даже как-то этого не заметил – был не в том настроении. Когда они шли вдоль глухих заборов окраины, за которыми слышались стук топора, лай собак и скрип колодезных воротов, он тайком поглядывал на Рада. Тот шагал спокойно и бодро, а когда осматривался вокруг, едва уловимая тень улыбки на его губах намекала, что – удивительное дело! – всё происходящее скорее веселит его, чем тревожит… Признаться, Алексей ему поражался. Ведь, в конце концов, они даже не знают, где они и смогут ли они-…

– Да будет тебе, – вдруг сказал Рад, словно мысли его прочитал – ну, или словно заметил наконец его мрачную физиономию, что было куда больше похоже на правду, – перестань воспринимать всё настолько серьёзно!.. Ничего страшного же не случилось. Ну, сам посуди. Вот когда ты, например, в последний раз звонил родителям? Или они тебе?

При всей своей кажущейся простоте вопрос поставил Алексея в тупик. Он уставился на яркое осеннее небо и честно попытался вспомнить. На новый год? А, или нет, позже, на мамин день рождения – она бы обиделась на всю жизнь, если бы он не поздравил. Ну, или не на всю – Алексею иногда казалось, что рано или поздно она просто вообще забыла бы о сыне, не напоминай он о себе раз в полгода…

Ни мать, ни тем более отчим не звонили ему первыми почти никогда – были слишком заняты Зинаидой, своим первым, так сказать, совместным проектом. Алексей мог их понять: кому нужен двадцатилетний оболтус где-то у чёрта на куличках, если рядышком, дома есть хорошенькая светленькая первоклашка… Он недавно видел Зинины фотографии, она правда стала очень милая. И, как ни странно, уже почти не вызывала у наполовину брата никаких эмоций. Может быть, потому, что первый год после появления этой малявки на свет он ненавидел её так отчаянно, что в итоге выдохся. Может быть, потому, что пространство лечит не хуже, чем время, и целительная тысяча километров между ним и его семьёй сделала своё дело. Всё-таки сбежать в Питер в своё время было великолепной идеей. Они с отчимом не враждовали, ничего такого, открытые размолвки можно было пересчитать по пальцам, но… дом просто перестал быть домом, когда в него вошёл чужой, и там больше не было смысла оставаться. Вот и всё.

Отец – тот вообще ни разу не выходил на связь с тех пор, как. Алексей понятия не имел, где папа сейчас и как у него дела, и единственным чувством, которое он испытывал по этому поводу, был стыд из-за отсутствия всяких чувств. Ну, то есть вроде как полагалось или скучать, или ненавидеть, а он в последнее время об отце и вспоминал-то нечасто – повседневность подкидывала достаточно других поводов для размышления, куда как более насущных. Наверное, Алексей просто всегда был паршивым сыном, он давно подозревал…

Он до сих пор иногда удивлялся, как быстро люди, которых ты всю жизнь считал своей семьёй, могут стать тебе чужими. Не врагами – это было бы понятнее, от любви до ненависти один шаг и всё такое –, а просто никем. Без грандиозных ссор, без скандалов и демонстративных уходов из дома, просто. Так, что ты даже не сразу замечаешь, что это случилось…

– Вот видишь, – хмыкнул Рад. – И с Иринкой вы разбежались, хотя я до сих пор не пойму, с чего. Значит, переживать за тебя никто не станет. Ну, да, есть ещё универ, конечно, я понимаю, сессия скоро и все дела, но это ведь тоже делается как-то. Принесёшь липовую справку о болезни или ещё что…

Алексей посмотрел на вещи с этой стороны и был вынужден согласиться.

– Да, ты, кажется, прав, – вздохнул он.

– Ну вот и успокойся. Ты же сам не хотел на риторику идти.

Вот уж точно, кажется, поговорка о том, что нужно быть осторожным со своими желаниями, дело говорит.

Как ни странно, сегодня они довольно быстро нашли ту лавочку, в которую невольно вломились днём раньше. Нашли случайно – очередная незнакомая улица как-то сама вывела их на вчерашнюю площадь, а дальше было легко. На память о прошедшем празднике на площади остался только мусор; два уборщика с мётлами сгребали в кучи мешанину листьев, грязных лент и растоптанных цветов. Хозяева магазинов на первых этажах домов поднимали закрывающие витрины деревянные щиты.

Нужная им лавка уже была открыта. Внутри ничего не изменилось, и Алексей наконец до конца осознал, что ничто из вчерашнего всё-таки не было сном. Рад остался ждать на улице, чтобы не маячить, потому что счёл, что его немое присутствие ничем особенно не поможет, и, наверное, был прав, но с ним всё равно было бы как-то спокойнее… Впрочем, человек за прилавком совсем не выглядел опасным – скорее, смахивал на выходца с хрестоматийной картинки из книжки: седеющий, более чем среднего роста, зато с таким пузом, что на нём едва сходился пёстрый жилет. Как раз кого-то такого ожидаешь увидеть, когда речь заходит о бакалейной лавке – за исключением разве что того факта, что, несмотря на залысины у лба, на затылке у этого господина красовались кудри внушительной, аж ниже плеч, длины. Впрочем, на самом деле, Алексей сильно подозревал, что в глазах несколько… старомодно одетых местных это он выглядит странно в своих джинсах и куртке на молнии. Тут такого, кажется, вовсе не носят…

И в самом деле, мужчина как-то странно посмотрел на посетителя, когда тот вошёл, но вполне благодушно ответил на его пожелание доброго утра. Отлично, разговор был начат, вот дальше пошли первые опасные пороги – нужно было сказать что-то ещё, но, ради кого-нибудь, что? Не о погоде же речь завести! «Я прошу прощения, только не поймите меня неправильно, но вы, кажется, вчера ненароком забыли запереть свой портал в параллельное измерение, ну, там, в кладовой…» Ага. И надеяться, что тебя действительно не поймут превратно и не кликнут каких-нибудь жандармов, или городскую стражу, или кто у них тут… Эх, вот уж точно про́пасть, как сказал бы вчерашний мужик…

Чтобы потянуть время, Алексей с наигранным интересом пригляделся к разной мелочи на полках. Как? Как повернуть беседу в нужную ему сторону, не вызывая подозрений и не показавшись сумасшедшим? Как вообще общаться с кем-то в среде, о которой ты не знаешь ни-че-го? Ни что можно говорить, ни чего нельзя, ни какого поведения от тебя ждут, не говоря уже о массе прочего…

Занятый напряжённой работой мысли, Алексей почти не видел, на что смотрит, пока его взгляд не упал на сахар и конфеты в жестянке.

– Вас не донимают крысы? – вдруг осведомился он, сам не успевая толком сообразить, что несёт.

Продавец непонимающе вскинул брови.

– Крысы? – вежливо уточнил он.

Алексей мысленно отвесил себе оплеуху и спросил себя о том же самом. Крысы?! Какие к чертям крысы? Ты что, правда не мог придумать ничего получше?!..

Но, впрочем, сказанное было сказано, слово не воробей, нужно было продолжать. Из своего богатого опыта выживания на экзаменах Алексей знал, что если уж говоришь какую-нибудь глупость, самое главное – говорить её уверенно, словно она сама собой разумеется. Поэтому он небрежно пояснил:

– Ну да, крысы. Я в последнее время часто слышу, что от них житья не стало. Так что если храните там съестное, – он как бы мимоходом кивнул на знакомую, такую знакомую дверь в чулан, – лучше проверьте, нет ли где щелей.

– Там-то? – мужчина басовито рассмеялся. – Да там и пол, и стены из камня, такая кладка, что не то что крыса – муравей и тот не проползёт…

Алексею пришлось в самом буквальном смысле прикусить язык, чтобы не ляпнуть: «Я бы на вашем месте не был так уверен».

Значит, хозяин дома не в курсе. То есть нет, конечно, может быть, он просто скрывает – окажись у Алексея в кладовке дверь в другой мир, он тоже вряд ли об этом направо и налево трубил бы. Вот только лавочник ну никак не был похож на великого лжеца, который хладнокровно врёт и не краснеет. Скорее, на человека, который единственный уверен в своей несуществующей хитрости. Внешность, конечно, бывает обманчива, и всё же…

Как бы то ни было, Алексей не рискнул продолжать расспросы – спасибо, одних только этих несчастных крыс и то было довольно, ему что-то не хотелось проверять на опыте, на что похожи местные сумасшедшие дома. Он уже развернулся было, чтобы выйти, когда продавец удивлённо выдал:

– Ого, это что, часы?

Алексей, если честно, даже не сразу понял, о чём это он. Потом дошло: ах да, те, что у него на руке. На самом деле, он даже не помнил, сколько им лет, да и выглядели они соответственно, ходили – и на том спасибо…

– Никогда не видел, чтобы так носили, – заметил мужчина, с любопытством прищурившись на вещицу. – Какая-то новая мода… И как, удобно?

Когда он немного переменил положение, у него на объёмистом животе сверкнула ныряющая в жилетный карман массивная цепочка, и Алексею всё сразу стало понятно. Кажется, то, к чему на Земле привыкли, тут было в диковинку.

– Вполне, – он пожал плечами, не зная, к чему приведёт этот разговор, зато прекрасно понимая, что часы, от греха, потом умнее будет снять.

– Не хотите их продать? – вдруг предложил мужчина. – Сторгуемся. Любопытная штуковина…

Алексею хватило секунды, чтобы сообразить, что у них с Радом сейчас ни гроша местных денег, а рубли здесь вряд ли в ходу, и решить – да, он очень хочет.

Хозяин лавки назвал какую-то сумму, которая Алексею ни о чём не сказала, так как и в здешних ценах он пока не разобрался. Он для порядка поторговался и даже сумел добиться небольшой надбавки, но всё равно подозревал, что его обманули и он ничего не может с этим поделать. Ай, пусть его! Для первого раза это всё равно успех…

Наконец они ударили по рукам, и некоторое количество банкнот и монет сменило хозяина. Выйдя на крыльцо, Алексей, который, по правде говоря, был счастлив выбраться на свободу, показал их Раду.

– Ого, – высказался тот. – А ты осознаёшь, что у них номинал написан даже не арабскими цифрами?

– Да нет, у меня арабские вполне, – честно хмыкнул Алексей, разглядывая деньги. Да уж, если и это тоже действие волшебного медальона, то страшно подумать, на что вообще способна эта маленькая штуковина. Вон, благодаря ей и буквы на реверсе монеты с отчеканенным медведем, стоящим на задних лапах, кажутся русскими…

– Что здесь написано? – поинтересовался Рад.

Надпись, дугой бегущая вдоль края, гласила: «Сильванский монетный двор».

– Сильвана… – задумчиво повторил Радомир. – Что-то с серебром?

– Скорее, с лесами, – рассеянно поправил Алексей, мельком вспомнив лекции по латыни.

Сам он думал совсем о другом, точнее, спрашивал у себя: что дальше? Если здесь у него ничего не получилось, то…

Он вдруг вспомнил площадь. Когда они проходили мимо, торговцы там открывали двери и расставляли прямо на улицах верстаки, вполне сходящие за прилавки.

– То место, где вчера была Ходынка, – сказал Алексей. – Это ведь, похоже, рынок или что-то навроде. Если торговля там идёт ничего, то наверняка будет много народу. Можно попробовать потолкаться, вдруг что услышим.

Ничего более умного ему в голову не приходило. Нет, ну в самом деле: у них не было ни жилья, ни работы, ни чёткой задачи, им не было понятно совершенно ничего и даже ещё меньше, и именно эта-то неопределённость больше всего и бесила. За разъяснениями обратиться было некуда – в любом случае, искать помощи у посторонних Алексей бы пока не решился. Нужно было что-то придумать. Какую-то видимость цели – хотя бы до тех пор, пока они не найдут настоящую и не выяснят, что же им всё-таки делать…

Судя по солнцу, сияющему от самодовольства почти прямо над головой, дело шло к полудню. Конечно, по сравнению со вчерашним днём площадь казалась полупустой, но люда на ней всё равно было порядочно – и, кстати, Алексей окончательно убедился, что все дамы от мала до велика почему-то подстрижены выше плеч, а вот мужчины, напротив, явно пренебрегают походом в парикмахерскую, хотя многие чисто выбриты… С утра тут успели на скорую руку выстроить торговые ряды: прилавки, сооружённые из телег, ящиков и накрытых досками бочек прятались под полосатыми выгоревшими навесами – защитой то ли от солнца, то ли от внезапных осенних дождей. Торговали разным, чем обычно торгуют на рынках: одеждой, посудой, всякой мелкой безделицей, свежими овощами; где-то в бочках плескалась ещё живая рыба, из-под иных прилавков доносилось деловитое квохтание куриц в клетках.

Должно быть, в этот час хозяйки как раз выбирались из домов затариться продуктами к обеду. Они деловито приценивались, привычным движением ощупывали товар со всех сторон, чтобы уж наверняка знать, за что платят, ругались, болтали. Этого-то Алексею и было нужно. Он делал вид, что поглощён созерцанием какого-нибудь лотка с редиской, а сам, затаив дыхание, вслушивался в сплетни, которыми зеленщица обменивается с тёткой, подставившей ей корзину под картошку. Вот только всё было тщетно. Даже когда ему удавалось как следует расслышать чужие разговоры, это всё равно мало что меняло – он их не понимал, и тут медальон был бессилен помочь. Всё эти городские новости, шуточки, перемывание косточек соседям не местному ровно ни о чём говорили…

Одно, впрочем, было более или менее ясно: в городе не происходило ничего странного. Самой обсуждаемой новостью был разве только вчерашний праздник, но и он, кажется, был делом привычным и ежегодным… И всё. Никаких драконов, злых наместников, тьмы, наступающей из гиблых земель – или что там ещё обычно случается со странами, которые попаданцам в итоге приходится спасать. Ничего! Обычная жизнь обычно шла своим обычным чередом. Этот мир не давал им ни единой зацепки.

Но ведь кто-то вчера подарил ему этот медальон, который был им так нужен. Неужели случайность?..

Рад бродили по рынку сам по себе, но Алексей иногда находил его, чтобы безнадёжно пересказать очередную порцию подслушанных глупостей. В какой-то момент он предложил:

– Слушай, не хочешь теперь ты эту штуку поносить? А то, ну, в самом деле, нечестно как-то. Да и во всех этих историях о параллельных мирах ты явно лучше меня разбираешься…

Рад задумался на минутку, а потом тряхнул светлыми волосами:

– Нет, пожалуй. Оставь себе. Его же всё-таки именно тебе дали… – он усмехнулся. – Да и, в конце концов, кто у нас филолог? У тебя же язык подвешен, вот и используй по назначению. Всё равно вроде как в разные стороны разбегаться не собираемся.

Ещё через пару часов Алексей окончательно понял, что они впустую тратят время. Пару раз он даже решился немного поболтать с местными, в основном о погоде и о качестве репы в стоящем между ними ящике, и в итоге намертво утвердился во мнении, что как минимум в этом конкретном городе всё хорошо и герой ему не нужен.

Он махнул рукой на дальнейший шпионаж и отправился искать, где можно перехватить чего-нибудь горячего на обед – благо, деньги имелись. В людных местах кто-нибудь всегда догадывается неплохо зарабатывать, организовав доступную еду, так что они с Радом перекусили мясом с фасолью под навесом одной из палаток. После этого жизнь сразу стала казаться Алексею немножко лучше – но, увы, ненадолго, потому что он вдруг совершенно случайно увидел кое-что, заставившее его здорово занервничать. А именно – стоящую на противоположном конце площади женщину, которая шепталась с человеком, одетым в нечто, подозрительно напоминающее тёмно-красный мундир, да ещё и с мечом на поясе. Всё бы ничего, вот только взгляды обоих время от времени устремлялись не куда-то, а – Алексей был точно в этом уверен – прямо на них с Радом…

Сверкнувший на груди у красного значок окончательно прояснил ситуацию: какой-нибудь стражник, не иначе. Блеск, просто блеск.

Наверное, этого следовало ожидать. Того, что если ты, в глазах здешних одетый как шут, будешь несколько часов кряду торчать в общественном месте и мозолить глаза порядочным горожанам, то на тебя рано или поздно начнут смотреть с подозрением. А если кто-то ещё и подслушал их с Радом разговор – наполовину на каком-то непонятном, а то и вовсе не существующем для них языке…

– Посмотри вон туда, – тихонько сказал Алексей, толкнув друга локтем.

Тот сощурился на совещающуюся парочку, но успел вовремя отвернуться, когда предполагаемый стражник снова взглянул в их сторону.

– Думаешь, попытается нас арестовать? – уточнил Рад вполголоса.

– Да даже если и нет! – Алексей передёрнул плечами. – Подумай сам – у нас же ни документов, ни денег, одеты непонятно как, не знаем сотню элементарных вещей, которые тут каждому ребёнку известны, ты к тому же вообще по-местному не говоришь, да и я тоже, если им хватит ума конфисковать эту штуку! Да ему достаточно спросить у нас что-нибудь – что угодно, – чтобы понять, что мы откуда-то совсем не отсюда… Потом станут разбираться и чёрт знает до чего в итоге дойдут, а мне, знаешь ли, что-то неохота на экскурсию по местным темницам…

– Да уж, – хмыкнул Рад. – А если тут есть какая-нибудь инквизиция или ещё что – и вовсе могут на костре сжечь за разговоры про магию и порталы, просто для профилактики…

Точно, об этом Алексей как-то сам и не думал. И правильно делал, потому что мысль не успокаивала.

Так. В городе вы никого не знаете. И деваться вам некуда. Даже если сейчас сбежите куда-нибудь с площади, рано или поздно всё равно наткнётесь на стражу и разные неудобные вопросы…

Стараясь не паниковать, он торопливо обвёл площадь глазами, размышляя, куда можно улизнуть. Пёстрые платья, белые передники, дощатые прилавки, голуби, деловито подбирающие соринки с земли – совсем как питерские; лошади, телеги…

Его взгляд вдруг выхватил из занятой толпы пустую крытую повозку. Кажется, у её хозяина дело с утра пошло особенно бойко, и он успел распродать всё, что привёз, потому что сейчас он уже возился у оглобель, запрягая свою кобылу.

Неожиданно для него самого Алексею в голову пришла странная идея.

Им было нужно куда-то, где на них бы не так сильно пялились. Где можно было бы хоть временно слиться с пейзажем… Да, в двадцать первом веке на Земле спрятаться лучше всего получилось бы именно в городе – затеряться в толпе, где всем на тебя плевать, потому что таких, как ты, там пять миллионов… Но здесь наверняка всё иначе. В какой-нибудь деревушке должно было быть меньше стражи. А ещё осенью там наверняка хватает работы, физической, такой, какую сможет делать даже онемевший и оглохший Рад…

– Как ты относишься к дауншифтингу? – осведомился Алексей, продолжая рассматривать повозку.

Рад попытался проследить направление его взгляда.

– Что ты предлагаешь?

Алексей кивком указал на мужчину с телегой.

– Об заклад бьюсь, вон тот товарищ родом из какой-нибудь окрестной деревни, я видел, как он продавал капусту. Может быть, в сельской местности будет легче найти жильё и работу. Ненадолго наймёмся к кому-нибудь батраками, сейчас же наверняка самая страда… Заодно перестанем выглядеть так подозрительно, работники всё-таки презентабельнее бездомных.

Он говорил и сам не верил своим же ушам: он что, правда предлагает покинуть город? Отправиться прочь от места, которое хоть как-то связывало их с родным миром? Где-то глубоко внутри Алексей всё ещё помнил затверженный в детстве урок: если потеряешься, лучше оставайся на месте, так тебя скорее смогут найти…

Ага. Вот только тебе не пять лет, ты заблудился не в супермаркете, и, главное, никто не станет тебя искать.

Рад, который и так был прав слишком часто, не стал изменять себе и сегодня: Алексей смутно осознавал, что, скорее всего, на Земле просто не заметят, что он пропал, а тем, кто заметит, будет всё равно.

– Почему нет? – решил Рад. – Звучит разумно.

Алексей надеялся, что так оно и было.

Он встал и отправился договариваться с продавцом капусты.

– Добрый день, – решив, что у них нет времени ходить вокруг да около, он сразу перешёл к делу. – Простите, откуда вы?

– Из Агри, – отозвался мужчина равнодушно, но без враждебности, не отрываясь от конской упряжи. – Отсюда к югу, пути часа три будет, по хорошей-то дороге. Дождей пока не было, а то уж как зарядят, так всё…

– Здорово! – почти совсем искренне обрадовался Алексей. – Нам как раз нужно туда же! Возьмёте нас?

И, как бы невзначай, красноречиво звякнул монетами в кармане, надеясь, что этот звук отобъёт у человека желание спрашивать, зачем это им, прямо как нарочно, нужно именно туда, куда и ему. И, если уж на то пошло, кто эти «они» вообще такие… Но Алексей, кажется, зря боялся, потому что у красивой рыжей кобылы с белой вертикальной полосой на носу в умных тёмных глазах и то было больше любопытства, чем у её флегматичного возницы.

– Залезайте назад, – только и сказал тот и пожал плечами, как будто говоря: «пускай, мне не жалко!..». Даже не спросил, сколько народу к нему просится, видимо, сколько влезет – столько и ладно…

Алексей не стал тратить время на удивление. Он нашёл глазами Рада и жестом подозвал его подойти. Как раз вовремя – стражник наконец закончил совещаться с женщиной и решительно направлялся в их сторону. Напрямую путь занял бы всего ничего, но пробраться через гомонящую толпу, которая к тому же мешала обзору, было не так-то просто, так что они успели забраться в повозку прежде, чем их остановили. Её хозяин взгромоздился на передок и тронул лошадь.

Стражник то ли не заметил, куда они делись, то ли решил, что они не настолько опасные нарушители порядка, чтобы тратить на них время. Как бы то ни было, им дали спокойно уехать.

Как быстро выяснилось, телега мало походила на автобус. Начать хотя бы с того, что, когда она мерно громыхала по городской брусчатке, каждый толчок прекрасно ощущался через голое деревянное дно. Зато стук колёс позволял немного поговорить, не опасаясь, что возница ненароком услышит незнакомую речь.

– Что-то всё это не слишком похоже на типичную историю попаданцев, да? – сказал Алексей. Он мог бы ещё смириться с белым кроликом и фламинго вместо молотков для крикета, но щелястая повозка, пропахшая капустой, никак не укладывалась ни в какие ожидания.

– Ой, да перестань, – спокойно отмахнулся Рад. – Мы же здесь только второй день.

Если честно, Алексея уже начинала раздражать его беззаботность.

Он уже открыл было рот, чтобы сообщить, что они и так пробыли тут дольше, чем ему хотелось бы, но побеседовать ещё им не удалось, потому что возница вырулил из города. Мостовые сменила грунтовая дорога, колёса телеги вошли в колеи и покатились по ним так плавно и беззвучно, что при желании можно было бы даже попытаться поспать. Спать Алексею, правда, не хотелось, и, чтобы чем-то себя занять, он стал смотреть на дорогу. Ничего интересного, впрочем, не увидел: позади стелилось скучное желтоватое дорожное полотно с чахлой запылённой травой по обочинам, с противоположного конца телеги виднелась спина длинноволосого возницы и лошадиный круп. Если честно, Алексей всегда немного побаивался лошадей. Они, конечно, ему нравились (как эти прекрасные зверюги вообще могут не нравиться!), но издали – подходить он обычно как-то не рисковал…

Сначала они ехали по открытой местности, мимо лугов и полей. Потом, какое-то время спустя, дорога сузилась, по обеим сторонам от неё встал осенний лес, а трава появилась и между колеями. Алексей вдруг подумал, что они даже не знают, как называется город, который они покинули. Смогут ли они потом туда вернуться, если будет нужно?..

Рад, не отрываясь, смотрел вдаль и казался глубоко погружённым в свои мысли. О чём именно он думал – оставалось только гадать.

Под конец Алексей, кажется, всё-таки задремал, убаюканный мерным покачиванием телеги и утомлённый однообразием пути. По крайней мере, когда он вздрогнул и открыл глаза, разбуженный коварной кочкой под колесом, лес кончился, а солнце, заглядывающее внутрь через щели, было уже тяжёлым и низким. Уже закат; наверное, почти добрались…

И в самом деле, повозка прогромыхала по деревянному мосту через неширокую, блестящую от солнца речку, и въехала в Агри. Это оказалось вполне милое местечко, довольно крупное для деревни – в ней было аж две больших улицы, хоть и немощёных, а на их перекрёстке, само собой, находилось что-то вроде гостиницы или постоялого двора. Там-то возница высадил их и сошёл сам.

Когда Алексей осведомился, сколько они ему должны, тот только рукой махнул:

– Выпить купи, и будет.

Они вошли в дом втроём. В небольшом зале было людно – должно быть, местные собирались здесь после трудового дня, чтобы посудачить и пропустить стаканчик-другой, по крайней мере, кружки по столам стукали только так. Подойдя к стойке, чтобы заказать чего-нибудь съестного для себя с Радом и чего-нибудь хмельного для того, кто их подвёз, Алексей между делом спросил у бородатого хозяина, как в округе обстоят дела с работой.

– Спросишь тоже! – хмыкнул тот. – Осень на дворе, передохнуть некогда! Лишние руки точно не помешают. Да спроси у кого угодно, кто приглянется, – он кивнул на весёлый люд за столами. – Только не сейчас, они уже хряпнуть успели, не сговоришься. Вот завтра днём, как придут обедать…

Ну вот и славно. Хотя бы на время можно будет куда-то себя пристроить. Оглядеться без спешки и как следует всё обдумать…

Алексей вообще никак не мог понять, на что похож этот новый мир, куда их забросило. Отчасти все эти чудны́е постройки, костюмы, манеры, карманные часы наводили его на мысли о девятнадцатом веке, вот только о девятнадцатом веке в какой стране, он понять не мог. Точно ни в одной из тех, которые он знал…

Хозяин бухнул на стойку тяжёлые глиняные миски с картошкой и овощами и заметил:

– Твой приятель, похоже, не из болтливых, да?

Алексей нервно оглянулся на Рада, нашедшего им местечко на одной из скамей. Точно: кто-то из посетителей пытался завязать с ним разговор. Алексей уже успел грязно выругаться про себя, когда вдруг понял, что тот человек достаточно пьян для того, чтобы ему было всё равно, слушают его или нет – ответа он и не ждал. Но всё-таки, всё-таки – со всем этим явно придётся что-то придумать, не дело, если Рад и дальше не сможет понимать других…

– Он просто слишком умный, – сказал Алексей, даже не стараясь звучать серьёзно. – Рот открывает редко, но если уж откроет – то только держись…

Хозяин рассмеялся в ответ, а Алексей завладел тарелками и ретировался.

На втором этаже гостиницы нашлась свободная комнатка, где они могли переночевать. На номер в шикарном отеле она, конечно, не смахивала, но по сравнению с сараем условия были ничего себе. Тут, по крайней мере, были настоящие кровати. Наверное, из-за них-то Алексея запоздало и дизориентировало: наполовину проснувшись посреди ночи, он был твёрдо уверен, что находится у себя в общежитии. Он даже успел внутренне высказать своё возмущение в адрес ночных гуляк, которые что-то расшумелись под окнами, и перевернуться на другой бок с намерением спать дальше, прежде чем секунд пять спустя до него дошло, что отсвет фонаря на стене как-то странно движется, словно живой. Как будто там не фонарь, а костёр, хотя, конечно, откуда-…

Алексей подскочил, будто укушенный, и сел на кровати. Никакого фонаря не было и в помине, а с улицы в комнату пробирался горький запах дыма.

Он бросился к окну посмотреть. Разбуженный Рад спросил из темноты:

– Что такое?

– Пожар! – выдохнул Алексей.

Полыхало здорово. Горел чей-то дом через две крыши от гостиницы, причём языки пламени, высоко взлетающие над кровлей, красноречиво говорили, что тушить его, кажется, уже поздно. И не только этот! Вон там, вдалеке, ведь тоже горит! У Алексея мелькнула бредовая мысль: как будто деревню нарочно подожгли с разных концов, чтобы уж наверняка…

И народ вёл себя как-то странно. Беда подняла жителей деревни на ноги, вот только никто почему-то не бросался бороться с огнём. Группы полураздетых и, очевидно, мало что понимающих людей просто метались по улице. Где-то кричали женщины и, заливаясь, лаяли собаки.

Рад, спавший одетым, изучал обстановку в окне, пока Алексей спешно натягивал штаны. Они сбежали по лестнице, пересекли пустой зал, вышли через входную дверь, незапертой болтающуюся на петлях, и очутились в царстве хаоса. Ветер переменился и теперь нёс сюда едкий дым, и если бы только его: горящее дерево теперь трещало куда ближе – огонь перекидывался с одной постройки на другую. Чёрт побери, да почему никто ничего с этим не делает?! Почему все в ужасе носятся туда-сюда, как перепуганные дети?..

Алексею понадобилось какое-то время, чтобы осознать, что люди вокруг него не бестолково кружат на месте, а движутся в одном направлении… Как будто от чего-то спасаются бегством.

Ему не повезло оказаться прямо на пути у человеческого потока, тут же попытавшегося унести его следом. Алексей не поддался. Люди спешили, не разбирая дороги, несколько раз его ненароком чуть было не сбили с ног… а потом он наконец увидел, чего все так боялись.

Они появились из сплетения отсветов и сумрака, словно из ниоткуда – всадники на бешено всхрапывающих, встающих на дыбы конях. Верховые с диким криком пронеслись по улице; лошади с подстриженными гривами вращали глазами, скалились и раздували ноздри, чуя дым, и Алексей, не успевший сообразить, что к чему, едва не попал одной из них под копыта. В самый последний момент всадник осадил коня привычной рукой; чёрный силуэт на огненном фоне пылающих зданий, он был похож на демона или на злого духа. Мир застыл: в воздухе светлячками носились искры вперемешку с серым снегом пепла, пропахший дымом воздух дышал жаром, в котором сгорал чей-то дом, всё громче становились суматоха и вопли; Алексей, инстинктивно вскинувший руки, чтобы закрыть голову от удара копыта, так и застыл, не в силах двинуться с места, и только смотрел на всадника, а тот, казалось, изучал его…

Но вот на тёмном лице, отражая огненный отсвет, сверкнули узкие глаза, человек, сделал неуловимо быстрое движение, коротко взвизгнул распоротый воздух… Алексей почти успел увернуться – обжигающий удар пришёлся не по лицу, а в плечо. Схватившись за него, он ощутил на пальцах горячую липкость крови.

Боль привела его в чувство. Алексей отпрянул, не дожидаясь, пока всадник снова поднимет свой кнут, судорожно оглянулся. Они стояли на перекрёстке, и два пути из четырёх уже были перекрыты неизвестными на конях. Огонь бушевал, давая достаточно света, и теперь он смог как следует разглядеть некоторых из них. Конечно же, это были никакие не демоны, а люди. Просто люди, причём не самого высокого роста и вовсе не огромные – вот только легче от этого почему-то не становились. Они так уверенно и лихо сидели в своих сёдлах, а плоские восточные лица были так свирепы, что Алексею вдруг стало по-настоящему страшно. Поминутно свистели плети, и каждому их удару эхом отвечал отчаянный человеческий крик, совсем рядом узкой и злой искривлённой молнией сверкнула сталь, и кто-то из пеших с хрипом упал под конские копыта, потом ещё один и ещё…

Это всё было словно не взаправду. Будто сцены из новостей, которые диктор называет «шокирующими кадрами» и просит убрать детей от экрана.

Алексей отчаянно искал глазами Рада и, кажется, разглядел там, дальше по улице – вот только секунду, полсекунды спустя конные загородили и её, отрезая предпоследнюю возможность бегства. Алексей скрипнул зубами и, больше не тратя времени на ненужные размышления, бросился к последнему незакрытому проходу – а что ещё ему оставалось? Ничего, Рад ведь не попал в окружение этих – этих – кем бы они ни были, да и постоять за себя он умеет, надо будет просто найти его там, куда все бегут…

Алексей нырнул в спасительную улицу, проскочив прямо перед грудью одной из лошадей и чудом избежав мелькнувшей перед самым лицом сабли, и тут же вновь угодил в людскую реку. На сей раз ему хватило ума не сопротивляться, потому что ведь должны же были местные знать, куда бегут – если уж все в одну сторону, значит, там убежище, путь к отступлению, спасение… Их подгонял доносящийся сзади цокот копыт, гиканье неведомых врагов отдавалось в дымной, пахнущей гарью ночи криками хищных птиц. Ох, чёрт побери, да что же здесь творится?! Алексей в который раз уже спросил себя, точно ли он не спит, вот только во сне тебя так не теснили бы бегущие рядом и не саднила бы глубоко рассечённая кожа на плече…

Когда человеческая масса выплеснулась из деревни на окружающий её пустырь, шум за спиной вроде как затих – кажется, они на минутку оторвались. Однако никто и не думал останавливаться до тех пор, пока народ не пересёк мост – к счастью, обошлось без давки – и наконец не достиг опушки леса, начинающегося в паре сотен метров за рекой. Здесь, под сенью первых сосен, Алексей вдруг очень ясно понял, что иссяк. В боку немилосердно кололо, лёгкие пылали, и ему волей-неволей пришлось остановиться. Согнувшись, он опёрся руками на колени, пытаясь отдышаться, и только какое-то время спустя пришёл в себя настолько, чтобы заметить, что и все остальные тоже больше никуда не спешат. Кто-то, утомлённый бегом, с размаху садился на землю или прислонялся к стволам деревьев, кто-то, разыскивая семью или знакомых, выкрикивал их имена. С одной стороны вдруг донёсся заливистый здоровый детский плач, с другой – всхлипывающий женский, но в целом никто не паниковал и не метался.

Алексей удивился бы, если бы не был так встревожен.

Отсюда, с другого берега реки, открывался прекрасный вид на гигантский пожар. Пока горела ещё не вся деревня, но жизнерадостный прохладный ветер обещал, что это только вопрос времени. Чудовищных размеров дымный столб уходил в подсвеченное рыжим заревом небо, скрывая луны.

Пустырь между водой и лесом был безлюден и тих. Алексей ждал, что на него вот-вот вылетят всадники, но те почему-то медлили. Бросили погоню? Или, может, задержались посмотреть, нет ли в брошенных домах чего ценного, но это их надолго не задержит…

– Надо уходить! – сказал Алексей вслух всем вокруг и никому в особенности. – Только сначала мост обрушить, чтобы они-…

– Ты не местный, да? – перебил какой-то случившийся рядом мужчина с внушительной бородой.

– Нет, – сказал Алексей и вдруг почувствовал себя до тошноты беспомощным. – Совсем не местный, если честно. А что это меняет?

– Они не пойдут дальше, – даже как-то спокойно пояснил бородач. – Так привыкли к своим степям, что лесов боятся. Ненавидят, когда у них над головой что-нибудь, кроме неба… Так что переждём здесь, а к утру они сами уйдут. Они такие: появляются, как ветром принесло, и исчезают так же, глазом моргнуть не успеешь. Да и чего им оставаться, им ведь зе́мли без надобности…

– Так это не захватчики? – уточнил Алексей. – Пограбят и отступят?

– Они не ради грабежа пришли, – хмуро хмыкнул кто-то третий. – Кочевникам лишний скарб ни к чему, да у нас и взять-то нечего…

Алексей совершенно перестал понимать ситуацию.

– Что же им тогда нужно?

– Невольники, – припечатал бородач.

– Ага, – кивнул хмурый. – Кто остался в деревне, всех уведут, кого не убили. Да это, считай, всё равно что убили бы – всё одно теперь их больше не увидит никто…

Алексей вдруг почувствовал, как его сердце мучительно сжалось и подпрыгнуло к самому горлу. Рад!..

Он усилием воли заставил себя не отчаиваться раньше времени. Друг наверняка где-то здесь, в этой толпе, рассыпавшейся по лесной опушке. Куда же он денется? Просто искать его в этой темноте бесполезно, надо хотя бы дождаться утра, а там всё сразу станет понятнее и проще, обязано стать…

Им всем не оставалось ничего иного – только ждать рассвета.

Мужчины принялись стаскивать дрова, чтобы развести костёр. Алексей тоже поучаствовал – занимаясь делом, лучше получалось не думать, к тому же так можно было согреться. Он присматривался к людям – да, некоторые, конечно, были напуганы и расстроены, но немалая часть казалась банально разозлённой. То там, то сям слышалось досадливое: «…проклятые степняки!..», «… только забор новый поставил…», «… управы на них нет! Почему Клавдий давно не…», «… эх, а какие в этом году груши были бы!..», и только редкие жители погибшей Агри плакали. Может быть, те, кто точно понял, что оставил кого-то важного там, в лапах степняков и, считай, уже в рабских оковах… Впрочем, как знать – может, женщины просто голосили по пропавшему добру. И тоже имели право: всё честно нажитое и вот так вот коту под хвост – наверняка тоже несладко…

Если бы у Алексея тоже были дом, забор и груши, он, не колеблясь, отдал бы всё – лишь бы нашлось самое-самое, потерявшееся в этой жуткой ночи.

Ох, Рад, Радомир, да где же ты, чёрт бы тебя побрал…

Костёр скоро запылал, и вокруг него рассадили женщин и детей. Алексей устало уселся на землю чуть поодаль, чтобы не вытеснять никого с тёплых мест. Университетские пары по физкультуре не готовили его к кроссам наперегонки с лошадьми и тасканию здоровенных коряг. Да и это дурацкое плечо нет-нет да и снова принималось кровоточить – ясное дело, что от такого не умирают и даже в обмороки не падают, но раздражало здорово. Он осмотрел порез: рассечены два слоя одежды и кожа под ними. Тоже, наверное, уметь надо…

Он почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял голову и осознал, что молодая женщина, которая только что с чувством и экспрессией плакала рядышком, качая на коленях младенца, отвлеклась от своих важных дел и пристально его разглядывает.

– Ну-ка подержи, – велела она сидящей подле девушке ещё моложе, довольно небрежно сунув ей ребёнка, в качестве заключительного аккорда шмыгнула носом и, деловым движением вытерев глаза, подсела к Алексею.

– Рукав спусти.

Он подчинился и даже оглянуться не успел, как она ловко и умело перевязала порез добытым откуда-то лоскутком чистой ткани.

– Спасибо, – сказал Алексей. Женщина кивнула в ответ и забрала ребёнка назад. Его нянька заметила взгляд незнакомого парня и, вспыхнув, прижала колени к груди. Алексей только сейчас осознал, что, в спешке поднятая с постели, она была в одной только длинной рубашке, и торопливо отвернулся, чтобы её не смущать.

Он даже не мог сказать, который на дворе час. Небо, кажется, уже начало светлеть с одного края; предрассветный холод усиливался, и разбредшийся по лесу народ стал стекаться к костру, чтобы погреться у огня и друг об друга. Кто-то искал мать потерявшейся маленькой девочки, кто-то случайно сталкивался со знакомыми и заводил беседы за жизнь, кто-то дремал, склонившись на плечо сидящему рядом…

Рад так и не появился.

Никто из них не видел, как степняки покидали деревню: они ушли с другого её конца. Когда вставшее над макушками елей солнце осветило лишь чудом не падающие остовы выгоревших домов, Агри была такой пустынной и мёртво тихой, что сразу становилось до ужаса ясно: в ней больше никого нет.

Назад шли медленно и безмолвно, младенцы у взрослых на руках и те умолкли, словно всё понимали. Да что там дети – даже ветер притих, лишь чуть заметно шевелил пепел, серыми лепестками усеявший землю…

Пара домов, стоящих на отшибе, каким-то чудом уцелела, и тех, кому больше всего нужна была крыша над головой, пока разместили там. Люди разбредались кто куда: часть отправилась смотреть, что осталось от их дворов, часть отыскивала на улицах убитых и сносила их всех в одно место, на тот самый перекрёсток двух больших улиц, видимо, за неимением собственной площади служивший тут местом сборов…

Алексей заставил себя пойти посмотреть на мёртвых. У него толком не получилось, потому что даже от беглого взгляда издали у него закружилась голова – почти смешно, дожил до двадцати лет и ни разу до сего дня не видел трупов, – но самое главное он уяснил: Рада среди них не было. Его могучую фигуру и густую гриву светлых волос он узнал бы из тысячи…

С одной стороны, это было хорошей новостью. Просто прекрасной.

С другой – очень хотелось завыть.

«Всё одно теперь их больше не увидит никто…»

Это не укладывалось в голове. Что всё вот это случилось с ними – с Радом, который только вчера смеялся, болтал о фэнтази и ждал от их приключения чего-то хорошего…

Деревенские копошились в том, что осталось от их садов с листьями, свернувшимися в трубочки от жара, обсуждали, как быть дальше, кто-то в голос, навзрыд плакал около лежащих рядком убитых. Алексей стоял посреди всего этого, не принадлежащий к этому месту и этому миру, одинокий, как ещё никогда раньше. Никто не заговаривал с ним, не смотрел на него, его вообще не замечали, как будто он вдруг стал деревом или обгоревшим столбом у ворот: у всех были дела поважнее, и чужак перестал для них существовать. Вокруг скелетами чудовищ дыбились чёрные останки стен и кровель, ветер поднимал вихри пепла, стелящиеся по земле, как позёмка, тенькала где-то беззаботная пичуга, у которой никто не умер и никто не пропал…

Тогда Алексей просто развернулся и ушёл.

Прошёл опустошёнными проулками, пересёк вытоптанный ночью пустырь и уже такой знакомый мост, толком не зная, куда идёт и почему так решил. Кажется, просто потому, что оставаться там, где был, он не мог. Совсем не мог, больше ни минуты, ни мгновения. Было нестерпимо смотреть на горе и ничего не мочь поделать, потому что оно чужое, потому что ты сам – чужой.

Алексей никогда не считал Петербург своим домом, если считать, что дом – это нечто большее, чем место, где ты спишь и ешь, но теперь ему как никогда нестерпимо хотелось обратно. В Питер, на скучные пары в универ, в общагу, населённую тараканами и противными соседями. Чтобы всё это оказалось сном, чтобы он проснулся, понял, что безнадёжно проспал, и можно было бы позвонить Раду и удивить его совершенно беспочвенным вопросом, всё ли у него хорошо…

Он понятия не имел, что он будет делать дальше. Ни малейшего представления. Что он вообще мог сделать? В чём теперь ещё оставался смысл? Он остался посреди чужого мира, один – теперь один, – без денег, без плана. По сути, всё, что у него было – это местный язык, и разумом как филолог он понимал, что это вообще-то ого-го как много, но-…

Рад ведь даже не может разговаривать с местными.

Алексей скрипнул зубами и силой заставил себя думать о чём-то другом. Например, о ближайшем будущем, таком же туманном, как утро в лесу…

Сам не заметив, как, он вышел на просёлок, по которому они ехали вчера, всего несколько часов и целую вечность назад. Ладно, почему бы и нет? Эта дорога сейчас казалась ничем не лучше и не хуже любой другой, и Алексей зашагал по ней. Это было всё, что он сейчас смог придумать – довериться тропе и, как в сказках, отправиться искать счастья…

Он не знал, когда доберётся до города, да и доберётся ли вообще – не исключено, что, сам того не заметив, он где-нибудь свернул в сторону. Его мысли блуждали, и телу тоже не оставалось ничего иного, как блуждать. Утренний туман таял и отползал глубже в чащу, забирая с собой тени…

Алексей очнулся только тогда, когда до него донёсся запах дыма.

Картины прошедшей ночи вспыхнули с новой силой, как раздутые угли, заставив его вздрогнуть и сделать шаг назад, прежде чем он осознал, что этот дым был другим, прирученным и домашним. Он пах не горечью, а уютом сухих дров в очаге… Деревенской баней или буржуйкой на даче. У мамы была дача. Пока Алексей жил дома, он регулярно ездил туда окучивать, сажать и полоть – не потому, что «своя» картошка казалась ему лучше покупной, просто потому, что для мамы это было важно, а отец отказывался помогать…

Сойдя с дороги в пружинящий под ногами черничник, он двинулся на запах и вскоре вышел к срубленной из бревён избушке с двускатной крышей. На рассохшемся крыльце сидел седовласый старик, занятый починкой какой-то угрожающей штуковины, напоминающей капкан. Ну, а кому ещё жить в лесу – охотник, наверное…

Даже если и нет, Алексей уж точно не был грациозным оленем, и, заслышав его хрустящие веточками шаги, человек поднял голову. Какое-то время они молча созерцали друг друга, после чего старик бросил возиться с капканом, отложил его и встал.

– Кто это тебя так? – сухо спросил он без всяких предисловий, кивая на окровавленную одежду незваного гостя.

– Степняки, – это словечко за ночь успело впечататься так глубоко, что соскользнуло с губ само.

Старик нахмурился, так что морщин у него на лице стало ещё больше.

– Откуда идёшь? – осведомился он.

– Из Агри…

– Неужели уже и дотуда доходят? – пробормотал лесной житель себе под нос. – Совсем всякий страх потеряли, когда я помоложе был, такого не бывало… Вон как обнаглели! И ведь жаловались городским, столько раз просили помочь разобраться, да те и в ус не дуют: к нам, мол, по лесам не поскачут, а вы сами по себе, вертитесь, как хотите…

Он говорил и ещё что-то, но Алексей, если честно, не расслышал. Он вдруг осознал, что вымотан настолько, что у него звенит в ушах. Ох, ну, падать на толстый ковёр хвои и заросли глянцевитой брусники, наверное, хотя бы не слишком твёрдо…

Старик, кажется, заметил что-то по его лицу, потому что вдруг замолчал, прищурившись, всмотрелся в пришельца и постановил:

– Знаешь что, иди-ка ты в дом.

Алексей подчинился. Наверное, не стоило так легко и быстро доверяться человеку, которого ты видишь впервые в жизни, но он слишком устал, чтобы об этом думать. Когда ему без лишних слов указали на лежанку, он, кажется, выключился ещё до того, как его голова коснулась подушки.

…Когда он вернулся откуда-то из темноты без снов и открыл глаза, за маленьким окошком под самой кровлей уже сгущались вечерние тени. Алексей глубоко вздохнул и сел. Плечо всё ещё напоминало о себе, но он почти этого не чувствовал – душа ныла куда сильнее.

– Ты как, цел? – спросил сидящий у стола хозяин. – Кровь твоя?

Алексей провёл рукой по лицу, отбрасывая со лба волосы. Мелькнула и погасла мысль: если у мужчин здесь мода на длинные шевелюры, может, и к лучшему, что у него руки никак не доходили подстричься…

– Ничего, – сказал он. – Порядок.

Старик поднялся, чтобы помешать в греющемся на печке чугуне. Пахло оттуда вкусно.

– Ты сам откуда? – поинтересовался он. – Из Агри?

Алексей прикусил губу, сдерживая невесёлый смешок.

– Да нет, – сказал он. – Издалека.

– Так чего тогда такой смурной? Чужая деревня – чужие печали, не бери в голову. Сам ушёл подобру-поздорову – и на том спасибо…

– Я-то ушёл… – вздохнул Алексей.

Договаривать не пришлось, и старик больше не задавал вопросов – только посмотрел на гостя долгим и очень внимательным взглядом…

– Садись, ужинать будем, – пригласил он наконец, отвернувшись.

Суп был прекрасен – хотя, может быть, Алексей просто проголодался настолько, что сейчас что угодно показалось бы ему пищей богов. Да уж, пока всё и в самом деле складывалось по каким-то сказочным законам, вот только баба-яга, которая должна героя напоить, накормить и спать уложить, попалась в мужском варианте… Наверное, ему стоило бы удивиться столь беспричинному гостеприимству, но, в конце концов, нельзя же ждать от окружающих только плохого. Для этого Алексей слишком часто в самых неожиданных местах сталкивался с тем, что люди помогают друг другу – даже если не обязаны, даже если друг друга не знают, просто так…

За едой они разговорились о всяком разном. Старик и впрямь оказался охотником. Он жил тут один – раньше бродил по лесам на пару с сыном, но парень, немногим старше Алексея, в поисках места под солнцем перебрался в город. Отец говорил об отпрыске с кажущимся равнодушием и презрительно клеймил его «дурнем», но если прислушаться хорошенько, можно было отчётливо различить, как старик им гордится. Алексей едва смог подавить неуместную улыбку: слишком уж старик смахивал на иных гордых родительниц из его родного захолустья, со значительным видом вещающих о своих умницах-детках, уехавших учиться в столицы…

О себе Алексей в основном молчал, да и хозяин, спасибо ему, не лез ни в чужую душу, ни в чужие дела. Спросил только:

– Звать-то тебя хоть как?

– Алексей.

– Ну, Лексий, будем знакомы…

И Алексею было как-то неловко его поправлять. Ну, ладно, как расслышал, так расслышал. Пускай.

О степняках хозяин мог порассказать немало.

– С проклятыми кочевниками нужно что-то решать! – разгорячившись, говорил он. – Чтоб их пропасть взяла, я-то у себя в лесу и в ус не дую, но народу на лугах ведь совсем жизни не дают! Никак не уразумею, почему его величество давно уж не приказал своим волшебникам взяться и-…

– Волшебникам? – перебил Алексей, не подумав. Перебивать было столь же невежливо, сколь подозрительно, но это слово слишком отчётливо щёлкнуло у него в голове. Волшебники! Ох, неведомая Айду – ведь это, кажется, к ней в этом мире апеллируют, если нужно патетически обратиться ко вселенной? – если кто-то и сможет вернуть его обратно на Землю, то кто ещё, если не они?!..

– У вас тут что, волшебники есть? – уточнил он пересохшими вдруг губами.

Охотник одарил его каким-то странным взглядом.

– Ты что, оттиец, что ли? – хмыкнул он, но всё же объяснил:

– У нас-то тут нет, многовато чести. Сидят в столице в своих библиотеках, но если уж где беда – приходят и помогают… – и мрачновато добавил, – Если его величество прикажет, конечно, а то у него, кажется, столько дел, что не до нас…

– А далеко отсюда до столицы? – поспешно осведомился Алексей, пока его собеседник не успел вновь углубиться в привычное ворчание о здешнем «его величестве» – получается, у них тут монархия, надо запомнить…

– Два дня, если с почтой. На третий доедешь.

Когда Алексей спросил, как добраться до ближайшей почтовой станции, хозяин вызвался его проводить. Пояснил: дорогами придётся дать здорового крюка, лесом куда быстрее, а один гость там заблудится. Гость завёл было речь о плате, но старик отверг предложенные деньги:

– Оставь себе, ещё пригодятся на билет. Наколешь мне завтра дров – квиты будем.

Ну да, наверное, если живёшь вдали от людей в компании ёлок и белок, от хорошей поленницы пользы и впрямь куда больше, чем от бестолковых монет.

Алексей решил воздержаться от дальнейших вопросов, чтобы о нём не подумали что-нибудь не то, но охотник то ли не заметил странностей постояльца, то ли сделал вид, что не замечает. По крайней мере, он не только не выгнал его из дому от греха подальше, но даже устроил на ночь на лавке. Надо будет спросить у него с утра, нет ли ещё какой работы, потому что Алексей как-то почувствовал, что одной колки дров в качестве благодарности за всё хорошее будет явно недостаточно…

Волшебники в столице. Как же это меняло дело. Хоть что-то во всей этой истории наконец начало походить на любимые книги Рада… Впереди замаячил свет, и от этого уже становилось легче, хотя Алексей не брался даже гадать, что ждёт его впереди. На что похожа эта самая здешняя столица, что скажут ему волшебники – да, в конце концов, удастся ли ему вообще с ними встретиться…

Он битый час ломал над всем этим голову, пока наконец не понял, что утро вечера мудренее, и попытаться отдохнуть сейчас будет куда разумнее, чем продолжать переживать впустую.

Когда он засыпал, две странных здешних луны – юный растущий месяц и его старшая сестра, идущая на ущерб – с любопытством заглядывали прямо в окно, и, кажется, он видел их и во сне тоже.

Глава третья: Медвежий угол

Незнакомый мир продолжал радовать новым опытом. Раньше Алексей наивно полагал, что после поездок по необъятным русским просторам в плацкарте по летней жаре никакое путешествие уже не сможет его удивить, но почтовая карета показала ему, как он неправ.

Удивительное дело, но Алексей выяснил, что не забыл, как колоть дрова, хотя не выбирался за город последние лет пять – коротенькие вылазки на шашлыки не считаются. Наверное, это как кататься на велосипеде – если раз научишься, то потом руки сами вспомнят… Над предложенной ему грудой полешек пришлось попотеть, но Алексей добросовестно отработал свой постой, хотя это и стоило ему мозолей от топора на ладонях. Да уж, господин филолух-интеллигент, что-то уж больно вы далеки от земли и от реальной жизни…

Старик не только сдержал своё слово и какими-то одному ему ведомыми лесными тропами довёл его до ближайшего населённого пункта, но ещё и пожертвовал гостю рубашку сына взамен старой, залитой кровью. Дорога заняла часа четыре – может быть, получилось бы и быстрее, не будь у бывалого лесного жителя спутника-горожанина, который не привык пробираться через подлесок и бездорожье…

Когда они добрались до места, Алексей выяснил, что судьба к нему благосклонна: дилижанс, который ходил отсюда в столицу раз в несколько дней, отправлялся как раз завтра с утра. Прощаясь, он от всего сердца поблагодарил охотника за его помощь, а тот, в свою очередь, пожелал «Лексию» счастливого пути. Алексей гадал, заподозрил ли старик что-нибудь или просто счёл его парнем со странностями. На третий день в чужом мире землянин всё ещё чувствовал себя здесь ох как не на месте, но самым противным было стойкое чувство, будто все остальные тоже сразу это замечают. Ну, перестань, выдохни и не думай об этом, сам ведь знаешь, чем усерднее пытаешься вести себя естественно, тем хуже это получается…

Он отправлялся в путь налегке – рюкзак остался там, в Агри и, вероятно, погиб в огне, унеся вместе с собой кошелёк, мобильник, студенческий билет… Ну и ладно, он проверял, сеть с Земли сюда всё равно не добивала, а местные деньги Алексей, к счастью, позавчера сунул не в сумку, а в карман, так что на билет ему хватило. Кассир напутствовал: так как господин пассажир едет до самого Урсула, то имеет право занять место внутри кареты. Ремарка уже сама по себе была многообещающей.

Он переночевал прямо в почтовой конторе – почему-то никто его не выгнал, да она, похоже, и не закрывалась на ночь. Зал был пуст, если не считать одного дежурного служащего, дремлющего за прилавком, и, чтобы скоротать время, Алексей взялся изучать попавшиеся ему в руки газеты. Самая свежая была датировна третьим днём второй декады осени. У них и календарь не как у людей…

Он листал желтоватые страницы, толком не стараясь вникнуть в то, что на них написано. «…на продажу предлагается прекрасный дом с садом…» «… состояние дорог просто возмутительно, поэтому я спешу сообщить…» «… двадцать второй день рождения её высочества царевны Амалии…» – так, значит, этот «его высочество» – царь… Последние новости из каких-то Оттии и Пантея, которые ровно ни о чём ему не говорили, занимали целых два разворота, наверное, эти названия тоже стоило запомнить…

В конце концов он понял, что это всё слишком сложное чтиво для глухой ночи, отложил газету и попытался поспать. Получилось так себе, да и ощущения были забавные – как будто ты бездомный и ночуешь на вокзале – хотя, стойте, почему это «как будто?». Ладно, ничего – Алексей надеялся, что у него будет шанс урвать немного сна в карете. Ну, то есть досыпал же он иногда в автобусе по дороге на занятия…

Ему не следовало забывать, что жизнь находит какое-то жестокое удовольствие в разрушении человеческих надежд.

На рассвете они загрузились в подогнанный к дверям почты дилижанс. Мест в нём было шесть, по три друг напротив друга, и кроме Алексея на них разместились двое мужчин, женщина помоложе с неугомонным ребёнком лет пяти и пожилая дама, тут же занявшаяся вязанием. Ещё какое-то количество народу устроилось снаружи: у кареты имелись сидения сзади и на крыше. Кучер взгромоздился на облучок, там же к нему присоединился внушительный хмурый тип с дубинкой – мало ли, что может случиться на большой дороге, без охраны никак! – и путешествие началось.

Вопреки всем ожиданиям, главной опасностью оказался не мальчишка, хотя он чересчур активно болтал не достающими до пола ногами и беспрестанно донимал мать – или сестру, или няню, или кем она там ему была – беспрестанными вопросами про всё, что видел за окном. Нет, от его щебетания Алексей вполне мог отрешиться. Но стоило ему пристроиться в своём углу и закрыть глаза, как едущие с ними мужчины затеяли сначала сдержанную перепалку, довольно скоро ставшую решительно нестерпимой. Из их собственных обвинительных речей стало понятно, что это соседи, едущие в столицу искать справедливости по поводу многолетней тяжбы из-за какого-то куста или оврага, который ещё их отцы поделить не смогли. Да уж, судя по всему, поездка обещала быть весёлой…

К всеобщему счастью, уже пару часов спустя спорщики выбились из сил и последующие двое суток только смотрели друг на друга волком да огрызались, когда случался повод. В целом обошлось без приключений – ну, если не считать того, что ребёнок дамы напротив исправно терялся по несколько раз на дню, когда они останавливались, чтобы поменять лошадей, а женщина преклонных лет, закончившая один чулок и принявшаяся за второй, кажется, пыталась заигрывать с Алексеем (он искренне надеялся, что просто неправильно её понял). Ночи они проводили в гостиницах, дни встречали в дороге; кучер обменивался мешками писем с почтмейстерами городов, через котрые лежал их путь, пассажиры с крыши и задних сидений сходили на своих станциях, уступая места новым… Дамы внутри дилижанса быстро нашли общий язык и увлечённо обсуждали свадьбы, платья и детские болячки, ребёнок скучал и ныл от слишком долгого сидения на месте, мужчины тихонько друг друга ненавидели, а Алексей наслаждался видами провинциальной Сильваны. Да, ландшафты не поражали драматизмом, здесь не было ни гор, ни каких-нибудь фьордов, но скромные поля, озёра и рощи тоже смотрелись вполне симпатично, особенно по осени. Везде кипели жизнь и работа, везде, пользуясь благоволением погоды, собирали урожай, с призывными кличами проносились клинья перелётных птиц…

Чем ближе они подбирались к столице, тем более урбанистическими становились виды – крупнели города, их жители щеголяли всё более изысканными и изощрёнными нарядами. Железной дороги Алексей по пути не наблюдал, крупных заводов или чего-то подобного – тоже. Вот интересно всё-таки, на какой стадии развития здесь техника и прочие блага цивилизации? Электричества, похоже, нет, по крайней мере, фонари на улицах были газовые, он нарочно к ним присмотрелся, а постоялые дворы, где они ночевали, располагали лишь примитивным подобием водопровода. Спасибо хоть вообще помыться можно было, а то Алексей, уже несколько дней как не бритый, чего доброго, вообще утратил бы человеческий облик …

Как и обещал охотник, они въехали в Урсул под вечер третьего дня. Тихие пригороды остались позади, и, с неожиданной робостью провинциала наблюдая людные столичные улицы из окна, Алексей вдруг подумал: а ведь она похожа на Питер. Чем-то неуловимым – в фасадах домов, в мостах через каналы, в площадях, по брусчатке которых дилижанс плавно постукивал на своих рессорах… Впрочем, может быть, виной были усталось от дороги и вечерний сумрак, и он просто видел то, что хотел видеть?..

Алексей так залюбовался городом, что сам толком не заметил, как в полном одиночестве остался стоять перед крыльцом городского почтамта. Дилижанс разгрузился и исчез, приехавшие на нём разошлись, а Алексей понял две вещи: а) он добрался до цели; б) он понятия не имеет, что дальше.

Ещё не стемнело, хотя уже собиралось. Здание почтамта возвышалось над всеми, кому не повезло оказаться рядом. У него это вообще здорово получалось – возвышаться, оно было ужас какое внушительное, с колоннами и медвежьим сильванским гербом, но ни на какие умные мысли не наводило…

– Эй, господин!

Алексей вздрогнул дважды – сначала от неожиданности, затем ещё и потому, что человек, окликнувший его, был одет в знакомую ему красную форму стражника. Он внутренне взял себя в руки и заранее приготовился врать до конца, но стражем порядка, похоже, двигало отнюдь не желание упрятать одного странно одетого парня за решётку.

– Помощь не нужна? – заботливо осведомился он. Это был мужчина лет пятидесяти – если честно, не такой уж и грозный. – А то я смотрю, вы тут уже долго стоите, приезжий, наверное… Не потерялись?

Этот последний вопрос отдавал привкусом вселенской иронии, но Алексей серьёзно задумался. Охотник говорил о здешних магах так, словно они никакая не тайна, к тому же упомянул, что ими командует царь – значит, они вообще официальная организация… Насколько странно будет, если он просто возьмёт и..?

Алексей решился, набрал воздуха в грудь и заявил:

– Мне нужно попасть к волшебникам.

Какую-то долю секунды он с замиранием сердца вглядывался в усатую физиономию стражника, пытаясь предугадать его реакцию; потом лицо мужчины озарил свет внезапного понимания.

– А-а, – выдал он, явно довольный своей догадкой, – так вы, наверное, учиться приехали?

Учиться? Так, а вот это уже очень интересно.

Этот стражник даже не подозревал, какую услугу он только что оказал. До этой минуты единственным планом, который Алексей вообще смог придумать, было прийти к кому-нибудь из здешних магов и прямым текстом сказать: здрасте, я из параллельного мира, если можно, пожалуйста, отправьте меня обратно. Самой большой проблемой этой затеи был тот факт, что он понятия не имел, были ли подобные перемещения обычным делом. Поди угадай, ответят тебе «ой, да, простите за недоразумение, сейчас всё будет» или окрестят сумасшедшим – со всеми возможными последствиями… А что, например, если пришельцев они просто-напросто не любят?

И тут бросаться в омут с головой вдруг стало не обязательно. Алексею хватило одного удара сердца, чтобы сообразить: ученики обычно имеют право пользоваться библиотеками и задавать вопросы. Можно прощупать почву, прежде чем идти на риск.

– Да, – твёрдо сказал он. – Именно так.

И тут же задался вопросом, правильный ли он выбрал вариант ответа, потому что во взгляде собеседника промелькнуло что-то вроде искреннего сочувствия – будто тот сожалел, что нового знакомого отправляют куда-то в неприятное или опасное место. Но это выражение мелькнуло и исчезло, а стражник задумчиво подкрутил усы и начал подробный инструктаж.

– Значит, вот что, – заявил он. – Видите во-он там башню? – и он, повернувшись, рукой на высоченное строение, действительно поднимающееся над крышами у него за левым плечом. – Вот вам ориентир. В ней астрономы, вам не к ним, но там рядышком, увидите – здоровенный дом из красного кирпича, у него ещё ограда такая знатная… Мимо не пройдёте.

Не отрывая взгляда от башни, Алексей повторил про себя, чтобы запомнить: красный кирпич, знатная ограда. Ладно. Хорошо. Это было уже кое-что. Пока что сюжет продвигался…

– Спасибо, – сказал он.

Стражник привычным жестом коснулся значка и усмехнулся:

– Надеюсь, по службе нам с вами больше дела иметь не придётся!

Алексей улыбкой поблагодарил его за неуклюжую шутку и отправился блуждать по урсульским улицам. Хорошо хоть башня астрономов, явно пытающаяся дотянуться прямиком до самых звёзд, была такой высоченной, что потерять её из виду получилось бы только очень постаравшись – она, наверное, была видна отовсюду в городе…

Шагая по тротуару и каждый раз на всякий случай сторонясь, когда мимо громыхал запряжённый лошадьми экипаж, Алексей то и дело поднимал голову свериться со своим ориентиром и гадал, что ждёт его в конечном пункте. Что там кто говорил про потерявшееся в дороге письмо из Хогвартса?.. Учиться на волшебника – звучит, конечно, сильно. Неужели и это может быть правдой? Впрочем, даже если может, с чего он вообще взял, что его примут? Должны же там быть вступительные испытания, и к тому же, во всех этих фильмах для занятий магией нужен врождённый дар, которого у него, конечно же, не имеется…

Он наконец выбрался к астрономической башне, и в двух шагах от неё действительно начинался парк, за кованой оградой которого стеной возвышались могучие тополя. Ворота не были заперты, а недлинная аллея за ними вела прямиком к красному двухэтажному зданию, невысокому, но длинному, с двумя флигелями по бокам. Архитектурный ансамбль и впрямь выглядел весьма недурно, вот только из всех его многочисленных окон горели всего три или четыре, так что Алексей даже засомневался, не слишком ли поздно он явился. С другой стороны, разные магазины и рестораны, которые он миновал по пути, ещё и не собирались закрываться, так что он преодолел невольную робость и направился к крыльцу. Нет, в самом деле, не разворачиваться ведь сейчас обратно…

Алексей не успел не то что постучать, но даже подняться на крыльцо, когда дверь уже открылась ему навстречу. Фигура, появившаяся на пороге, по всей видимости, принадлежала местному дворецкому.

– Чем могу служить? – учтиво осведомился тот, и в его тоне вроде как не звучало вежливое намерение дать посетителю от ворот поворот. Это несколько обнадёживало.

Алексей подавил желание облизать губы и, стараясь казаться спокойным, сказал:

– Я хотел бы стать волшебником. С кем я могу об этом поговорить?

С психиатром, приятель, с психиатром! Ты только послушай себя со стороны! Что ты вообще несёшь?

Но дворецкий, как ни странно, спокойно кивнул и отступил с дороги.

– Пожалуйста, проходите. Я о вас доложу.

Входя в незнакомый чужой дом, Алексей уже почти не удивлялся тому, какие чудны́е в этом мире порядки.

Его оставили одного на какое-то время – достаточное для того, чтобы полюбоваться на панели из прекрасного тёмного дерева, которыми были обшиты стены, и украшающие их марины в тяжёлых рамах. Чувство того, что он, в джинсах, лохматый и без гроша в кармане, как-то не слишком вписывается в обстановку, уже приближалось к критической отметке, когда дворецкий – очень вовремя – вернулся и пригласил:

– Прошу, следуйте за мной.

Он провёл гостя по слабо освещённым коридорам и по длинной галерее, упирающейся в двустворчатую высокую дверь, за которой…

Алексей ещё с порога узнал этот запах – запах книжной пыли. Это была библиотека – огромная библиотека. Свет был потушен, горели только две лампы на массивном письменном столе недалеко от двери, и от этого дальний конец комнаты терялся в полумраке. Алексей не смог разом охватить взглядом все стоящие тут книжные шкафы, но почувствовал, что если он перелопатит их все, то найдёт в них не то что секрет перемещения между мирами, но, наверное, и какой-нибудь рецепт вечной жизни…

За столом восседал седовласый мужчина преклонных лет со строгим лицом профессора, который на экзамене вымотает из тебя всю душу, прежде чем расщедрится хотя бы на троечку; другой, помоложе, стоял рядом. Этот с виду был всего лет на десять, край – на пятнадцать старше Алексея и почему-то таким же небритым, зато это была первая встреченная им в этом мире особь мужского пола с нормальной короткой стрижкой. Когда посетитель вошёл, молодой закрыл книгу, которую держал в руках, и без всяких «здравствуйте» или «добрый вечер», в лоб, осведомился:

– Что знаешь о магии?

Алексей так опешил, что аж сказал правду.

– Ничего, – признался он.

– Ну и хорошо, – небритый отложил книгу на край стола. – Учить легче, чем переучивать.

Он в упор воззрился на растерянно стоящего перед ним парня пристальными серыми глазами. Алексей мельком заметил залёгшие под ними усталые тени.

– Так. Сейчас слушай очень внимательно, – сказал мужчина. – «Знамение власти» в двух словах: здесь тебе не потребуются никакие особые таланты, кроме хорошей памяти и готовности работать. Много работать, если ты думаешь, что магия не сложнее, чем балаганные фокусы, то, боюсь, мы не поладим. Вообще, научиться может любой, только подумай хорошенько, правда ли ты этого хочешь…

Мужчина сделал короткую паузу и взял что-то со стола.

– Магия – это карандаш, – сказал он, продемонстрировав означенный предмет. – Чем больше им пишешь, тем короче он становится. С волшебством то же самое – оно позволит тебе делать множество впечатляющих вещей, но будет укорачивать твою жизнь. На самом деле, всё несколько сложнее, но это пока несущественно, в целом дела обстоят так: чем больше колдуешь – тем меньше живёшь. Средний сильванский волшебник в мирное время живёт лет от тридцати пяти этак до пятидесяти, зависит от человека.

Примерно на этом моменте до Алексея дошло, почему стражник смотрел так странно.

Ах, вот как оно всё непросто…

– Другое дело, что во время учёбы тебе колдовать почти не придётся, – продолжал мужчина. – Вот если решишь стать волшебником насовсем и дашь присягу, то там уже никуда не денешься, маги – народ подневольный. Оставить службу, кстати, тоже не сможешь, это на всю жизнь. Зато, стоит сказать, получишь внушительное жалование и станешь значительной персоной…

Ещё бы нет! Если бы за добровольное сокращение своей жизни где-то вдвое ещё и недоплачивали…

– Плюс жильё и пособие на время обучения, само собой. Да, и тебе следует знать, что если ты начнёшь учиться и вдруг передумаешь, то в любой момент до присяги сможешь бросить, это не карается, хотя пару формальностей уладить будет нужно. Но я всё-таки советую тебе хорошенько подумать уже сейчас, просто чтобы даром не тратить моё и своё время. Пока всё понятно?

Алексей был несколько оглушён не сразу смог ему ответить. Он ожидал увидеть алхимическую лабораторию, людей в мантиях, волшебные палочки, всю эту мишуру – что угодно, но только не очень серьёзного, очень спокойного человека, совершенно бесстрастно предлагающего ему должность, на которой он будет получать кругленькие суммы за то, чтобы в итоге умереть молодым.

Да уж, не Хогвартс.

С другой стороны, сквозь противоречивые эмоции пробивалась одна-единственная здравая мысль: а что ты теряешь? Ты же слышал – он сказал, ты сможешь выйти из игры, когда захочешь. К тому же у тебя будут крыша над головой и средства к существованию, не говоря уже о доступе ко всем вот этим богатствам на полках…

Он наконец совладал с собой и твёрдо сказал:

– Понятно. Я хочу остаться.

Небритому мужчине, кажется, этого было вполне достаточно. Он спокойно кивнул и обратился к сидящему за столом:

– Господин Гедреф, запишите его, пожалуйста.

– Вообще-то, у нас набор в середине зимы, – сварливо напомнил седовласый, который всё это время поглядывал на странного неопрятного пришельца с неприкрытым подозрением.

– Вам не кажется, что мы не в том положении, чтобы отсылать учеников прочь? – невозмутимо возразил второй. – Те, кто у нас есть, всё равно начали в разное время. Я займусь им отдельно.

Господин Гедреф взглянул на коллегу с неодобрением.

– Бран, так не учат! – осуждающе заметил он. – Вы возитесь с ними, как гувернантка!..

Небритый чуть усмехнулся.

– Гувернантка! Мне нравится, я запомню. Будьте добры, запишите его наконец.

Господин Гедреф вздохнул в знак своего бессилия, извлёк из ящика стола пугающих размеров гроссбух и, раскрыв его, сухо потребовал:

– Имя?

– Алексей Кирин, – назвался Алексей и запоздало задался вопросом, не будет ли его имя странно звучать для здешнего уха. Мог бы и догадаться заранее прислушаться к фамилиям местных и придумать себе какую-нибудь… более подходящую к обстановке!..

Ему показалось, что мужчины перед ним переглянулись.

– Ещё один? – непонятно к чему хмыкнул господин Гедреф, но всё же невозмутимо принялся вносить запись в свой гроссбух. Мельком глянув на страницу, Алексей разобрал выведенное аккуратным крупным почерком: «Лексий ки-Рин».

– Алексей, – машинально поправил он.

– Так я и записал, извольте посмотреть! – брюзгливо бросил господин Гедреф. – Я, к счастью, на слух пока не жалуюсь!

Что поделать? Пришлось пару раз глубоко вдохнуть и смириться. Алексей подозревал, что, если он попытается спорить, его заворчат до смерти, да ещё, того и гляди, невзлюбят на будущее, а этого ему было совсем не нужно. Лексий так Лексий, ки-Рин так ки-Рин, если этого требует причудливая местная орфография…

– Я Бран Ле́йо, – представился молодой. – Будем знакомы. Откуда ты?

Алексей почувствовал себя полным идиотом из-за того, что не потрудился заранее придумать ответы на вот такие вот базовые вопросы, которые задают друг другу при встрече. Как бы то ни было, отступать было поздно.

– С севера, – ляпнул он что-то, близкое к правде. – Из города на побережье…

И внутренне на всякий случай приготовился быть раскрытым и выдвореным прочь, потому что понятия не имел, найдётся ли на северном краю здешних карт хоть какое-нибудь море. Чёрт побери, Алексей, ты вообще когда-нибудь пробовал сначала думать, а потом говорить?..

– Из Гелльса, что ли? – уточнил господин Гедреф.

Алексей внутренне выдохнул. Гляди-ка ты, угадал.

– Из окрестностей, – уклончиво ответил он, поклявшись себе, что при первой же возможности найдёт в этой библиотеке географический атлас.

Бран на мгновение задумался о чём-то и поинтересовался:

– А́ртур, какой сегодня день?

– Девятое второй, – отозвался господин Гедреф. – А вы, я вижу, снова без выходных?..

– Зачем они мне? – отмахнулся господин Лейо. – Хорошо, значит, завтра ты свободен. Можешь пока город посмотреть… – он с ног до головы окинул Алкексея оценивающим взглядом, – ты ведь, я так понимаю, только приехал. А с начала новой декады посмотрим, что с тобой делать.

Он вернул иллюстрировавший его метафору карандаш на стол, взял в руки свою книгу, провёл пальцами по корешку и поставил томик на пустое место на полке.

– Пойдём, познакомлю тебя с товарищами по учёбе. Твою комнату тебе потом слуги покажут.

Алексей безропотно подчинился. Когда они вышли в коридор, Бран снова заговорил:

– Так, значит, ты из Гелльса. Как там море? Пока не замёрзло?

Алексей только успел порадоваться тому, что неловкие вопросы наконец закончились.

Так. Не паникуй. Просто представь себе, что ты на экзамене, к которому не готов: пытайся мыслить логически, если не можешь – угадывай, но, главное, выгляди уверенно, и как-нибудь обойдётся.

– Да какое там, – хмыкнул он. – Осень ведь только началась, рано. Мы, конечно, север, но не настолько же…

По лицу господина Лейо нельзя было прочитать ровным счётом ничего. Они сделали пару шагов в молчании; потом Бран сказал как будто бы между прочим:

– Кстати, мои соболезнования по поводу смерти господина Рина. Он ведь не включил тебя в завещание, правда? Об заклад бьюсь, что нет, иначе тебя бы сейчас тут не было…

Рин… Ки-Рин. Ох, его что, приняли за родственника реально существующего человека? Чёрт, кажется, выкручиваться из всего этого будет сложнее, чем он рассчитывал…

Алексей решил до последнего стараться сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Увы, – вздохнул он с приличествующим случаю градусом уныния.

Господин Лейо резко остановился посреди коридора и повернулся к новоявленному ученику лицом.

– Ладно, довольно, – сказал он. – Гелльс – единственный порт на Северном море, который не замерзает. Это залог процветания города и повод для его бесконечной гордости, любой, кто родом из тех мест, просто не может этого не знать. А Август Рин пребывает в добром здравии, по крайней мере, так дело обстояло вчера, когда он отбывал из Урсула обратно домой…

Алексей стоял перед ним, боясь вздохнуть, и отчётливо осознавал, что этот экзамен он провалил полностью. С трудом слыша слова Брана из-за безумно колотящегося сердца, он судорожно искал пути к отступлению…

Но этот мир не спешил оскудевать на сюрпризы.

– Расслабься, – спокойно сказал господин Лейо. – Мне нет дела, кто твой отец и откуда ты родом. Свою историю оставь при себе. То есть нет, если ты, скажем, преступник в бегах, то здесь тебя всё равно найдут, так что советую поискать место получше. Но если тебе просто нужна хорошая работа и если ты готов заниматься ей на совесть, оставайся. Просто почитай в библиотеке что-нибудь по теме, чтобы в другой раз врать поубедительнее. Кстати, о тех книгах, которые ты не выносишь из читального зала, можешь даже не сообщать господину Гедрефу, только не забывай возвращать их на место. И учти: если я пойму, что ты здесь не для того, чтобы учиться – выгоню. Уж поверь, такие вещи от меня не скроешь.

И, не дожидаясь, пока Алексей придёт в себя, Бран открыл дверь, рядом с которой они стояли, и жестом пригласил его войти.

В небольшой и очень уютной гостиной было ровно два человека – один, бессовестно рыжий, закинув ноги на подлокотник, возлежал поперёк кресла у горящего камина, второй, подперев щёку кулаком, читал под поставленной на подоконник лампой. Оба подняли головы посмотреть на вошедших, и тот, что устроился в кресле, присвистнул с радостным удивлением.

– Мальчики, это ваш новый друг, – будничным тоном объявил господин Лейо. – Зовут Лексий ки-Рин. Будьте хорошими детьми и не обижайте его, а у меня ещё полно дел, так что я пошёл. Может, завтра появлюсь за обедом, если окажусь рядом.

И он исчез, оставив их втроём.

Рыжий немедленно вскочил на ноги, подбоченился и, гордо глядя на застывшего на пороге Алексея с высоты своего добро если не двухметрового роста, надменно произнёс:

– Ну что ж, сударь, позвольте мне рекомендовать себя! Моё имя Ларс Оттар Халогаланд…

Он не выдержал позы и тут же сам рассмеялся первым.

– Не трудись запоминать, – сказал он вполне человеческим тоном и протянул Алексею руку. – Просто Ларс. Рад встрече, Лексий.

После того, как они обменялись рукопожатиями, Ларс кивнул на своего товарища, делающего вид, будто он погружён в книгу, и откровенно игнорирующего происходящее:

– А этого нелюдимца зовут Элиас. Не принимай на свой счёт, он всегда такой.

Элиас даже головы не повернул, но вполне отчётливо фыркнул. Алексей не мог толком разглядеть его лицо, только спину и затылок с небрежно завязанным пучком тёмно-русых, чуть вьющихся волос, но даже эти его затылок и спина уже излучали столько враждебности, что познакомиться поближе Алексея что-то не тянуло…

– Стой, – вдруг с наигранным испугом встрепенулся Ларс, – пожалуйста, только не говори, что вы, ки-Рины, все так себя ведёте!

«Вы, ки-Рины»…

Н-да.

Алексей вдруг отчётливо осознал, что первой книгой, которую он завтра возьмёт в библиотеке, будет даже не труд по географии, а какой-нибудь справочник местных известных фамилий, потому что такие совпадения случайными не бывают. За всем этим явно что-то крылось, и господин Лейо был прав: если Алексей хочет на какое-то время остаться здесь, ему придётся многое узнать…

Кто-то из слуг пришёл проводить нового жильца в его комнату. Похоже, вся местная прислуга была вышколена на славу, но даже вросшее в это лицо бесстрастно-вежливое выражение на секунду пошло удивлённой рябью, когда Алексей сказал, что у него нет багажа – да, совсем нет. Слуга провёл Алексея по этому крылу здания – весь дом целиком был слишком велик для подробной экскурсии вот прямо сейчас, – показав ему разные стратегически важные места, и наконец открыл перед гостем, то есть теперь уже, кажется, новым жильцом дверь маленькой комнатки без окон.

Комната едва ли могла соперничать размерами с их кухней в общежитии, да и из обстановки в ней, по сути, имелись только письменный стол, стул, печка в углу да кровать… Зато кровать была только одна – одна! После неполных трёх лет в общаге возможность иметь хотя бы кусочек личного пространства, который не придётся ни с кем делить, в любой ситуации заставляла Алексея чувствовать себя лучше. Он был сыт по горло соседями, которые слушают музыку, трындят по телефону и водят в гости друзей, не давая толком ни поспать, ни поучиться…

Наконец оставшись один, он сел на постель поверх покрывала и понял, что лучше последует совету Скарлетт О’Хары и подумает обо всём этом завтра.

Кровать была мягкой и чистой, она не грозилась развалиться под весом лежащего или укусить его каким-нибудь особо наглым клопом – в сравнении с дешёвыми провинциальными гостиницами это казалось верхом мечтаний. Вымотанный долгой дорогой и постоянной необходимостью что-то скрывать, Алексей заснул быстро. Когда он снова открыл глаза, ему показалось, что прошло всего несколько секунд, и, чтобы в этом разувериться, пришлось высунуться в коридор и увидеть в окне утро. Часов на запястье всё-таки здорово не хватало…

Как и расчёски с бритвой. В комнате было зеркало над туалетным столиком с тазом и кувшином для умывания, но Алексей что-то побаивался в него смотреть. Надо будет сегодня найти какую-нибудь цирюльню, всё-таки гулять в таком виде по столицам – не дело. Правда, денег у него кот наплакал, а коты – они народ волевой и слёзы почём зря лить не станут…

Ладно. С этим можно будет разобраться чуть позже. В первую очередь нужно было наконец придумать себе легенду. Да, и прояснить свою степень родства с этим, как его, Элиасом тоже не помешало бы…

Вполне ожидаемо, господин Гедреф в своей библиотеке уже успел составить о новом ученике не лучшее впечатление и встретил его холодно. Алексею пришлось выслушать пространную лекцию о том, что многие из собранных здесь книг обладают большей ценностью, чем он сам и весь его род до пятого колена, о том, что их надо уважать, беречь и лишний раз на них не дышать; о том, что если какого-то несчастного смертного угораздит испортить одно из драгоценных старинных изданий, то ему лучше заранее написать завещание и попрощаться с родными и близкими, et cetera et cetera et cetera. Слова, конечно, были немного другими, но суть – та самая. Впрчоем, очень может быть, что это была стандартная формула, которой запугивали всех новеньких. По крайней мере, когда Алексей клятвенно заверил, что он всё понял и обязуется вести себя хорошо, библиотекарь несколько смягчился и указал ему, в каких частях комнаты что находится: науки точные, науки гуманитарные, художественная литература… Это, конечно, не очень помогало, Алексей подозревал, что среди всех этих стеллажей можно заблудиться на долгие годы и одичать, если отправиться в их дебри без карты. Но на филфаке их, к счастью, учили работать с картотеками, да и господин Гедреф в конце концов смилостивился до такой степени, что сообщил о своей готовности оказывать новенькому помощь. Конец предложения в духе «если уж кто-то такая бестолочь, что не сможет справиться сам» вслух озвучен не был, но явно подразумевался.

Алексей немедленно воспользовался этим разрешением, чтобы осведомиться, есть ли во всей этой невероятной сокровищнице что-то вроде родословных книг, и его отослали к «Генеалогии лучших людей», внушительному изданию со свежими, ещё похрустывающими страницами. На титульном листе значилось, что справочник переиздаётся раз в каждые два года. Ого, да они тут, кажется, слегка повёрнуты на своей знатности…

Полку с географическими атласами он нашёл сам. Первым делом Алексей отыскал в приглянувшемся путеводителе по Сильване тот самый Гелльс – в конце концов, нужно же было познакомиться со своей родиной. В целом книга повторяла слова Брана: Портовый город… Навигация круглый год… Китобойный промысел… Процветающая торговля с Оттией и Пантеем… Так, опять эти Пантей и Оттия! Нужно разобраться.

В одном из углов библиотеки был устроен небольшой читальный зал из нескольких письменных столов, за один из коих Алексей и уселся, выстроив вокруг себя целую крепостную стену из книг. Он раскрыл разворот путеводителя с большой и подробной картой Сильваны и прилегающих к ней земель. Море охватывало страну с юга и с запада (там, на западном побережье, кстати, и располагался Гелльс); к востоку лежали Степи, которые были Алексею уже слишком хорошо знакомы, а на севере проходила граница с Оттией. Загадочная страна не поместилась на эту карту целиком, но даже по кусочку было понятно, насколько она обширнее, чем её сосед. Пантей – тот не попал «в кадр» вовсе, так как лежал за Северным морем, к юго-западу от сильванских берегов.

Жирная точка Урсула отыскалась в восточной половине страны – не слишком далеко от оттийской границы, куда ближе к Степям, чем к морю…

Вспомнив, зачем он здесь, Алексей вернулся к страничке про Гелльс и его окрестности и наугад выбрал себе место рождения – судостроительный городок под названием Дильт. Чем-то он ему приглянулся.

Отлично, родина имеется. Теперь – имя.

Алексей решительно взялся за «Генеалогию лучших людей». Книга была составлена по алфавиту и вмещала несколько сотен фамилий, каждой из которых уделялась страничка мелким шрифтом, в самом крайнем случае – целый разворот. Ему хватило ума не листать наобум, а для начала заглянуть во вступительное слово и выяснить с его помощью массу интересных вещей. Например, что «лучшие люди» с обложки – не просто напыщенный речевой оборот, а местный дворянский титул – причём единственный. Более дробного деления не существовало. Чтобы понять, кто по статусу выше, кто ниже, приходилось ориентироваться по размерам состояния или по древности рода, тут уж кому как нравилось. Более того, все эти знания, похоже, оставалось только постоянно держать в голове – ну, или сверяться с родословными книгами.

Так вот почему их так часто переиздают – мало ли, у кого где родится наследник, чей род пресечётся, а кому, наоборот, пожалуют дворянство. Да и разве же всё упомнишь? Что и говорить, светским человеком в этих краях, наверное, быть непросто…

Алексей перевернул пару страниц и наткнулся на расшифровку принятых в книге обозрачений. Кроме прочего, там толковались приставки перед фамилиями, и его взгляд сам собой упал на такое знакомое уже «ки-». Ну-ка, что тут у нас? «…данную приставку носит бастард, признанный отцом, но не усыновлённый им. Прибавляется к фамилии отца. Отнимается в случае усыновления или причисления к лучшим людям (подробнее о процедуре пожалования титула лучшего человека – в приложении на странице…)»

Алексей закрыл книгу и какое-то время посидел, глядя прямо перед собой.

Ну, привет, Лексий ки-Рин из Дильта. Может быть, со своим биологическим отцом ты никогда и не встретишься, зато сцену радостного воссоединения с полубратом можешь устроить хоть сейчас. Только музыки из «Санта-Барбары» и не хватает.

Как будто он и так не был сыт по горло половинчатым родством. Нет, спасибо, Зинки хватило, а та, между прочим, хотя бы не крысилась при первой же встрече безо всякой причины. То есть ладно, в день их знакомства Зинаиде было трое суток от роду, но, в конце концов, что это меняет…

Алексей взял себя в руки, успокоился и нашёл в «Генеалогии» страницу, озаглавленную гордым коротким «Рин».

Уже после прочтения по диагонали ему стало понятно, что у него губа не дура и он умеет выбирать, к кому записаться в бастарды. Нынешний господин Рин, тот самый, который Август, был очень богат, и число поколений у него за спиной внушало невольное уважение. Не зная, что обо всём этом думать, Алексей машинально скользил взглядом по строчкам: пятьдесят с лишним лет возраста, одна покойная жена и один развод, трое своих детей, ещё трое приёмных… Интересно, эти тоже раньше носили своё законное «ки-»?

Алексей хотел было отложить книгу в сторону, но вдруг передумал и углубился в её конец. Кем бишь назвался этот Ларс Оттар?.. Он немного порылся в разделе на «Х» и отыскал там Халогаландов. Лучше бы, конечно, было этого не делать, потому что это семейство по древности, то есть, читай, по знатности превосходило даже Ринов, а Ларс при этом был не обиженным жизнью незаконнорождённым сыном, а единственным наследником мужеского полу… нет, стойте, стойте, даже не наследником, а и того круче – в свои двадцать два единственным совершеннолетним мужчиной в роду.

Ну здорово.

И как теперь обращаться к этому парню? И стоит ли вообще? Вчера он, конечно, не смог вести себя по-господски, даже когда попытался, но мало ли, кто их вообще знает, этих самых лучших людей…

Алексей на всякий случай снова полез в начало книги, чтобы посмотреть, какие обращения полагаются местным благородным, но не успел.

– Я так и думал, что ты здесь. Готовься к тому, что, как начнёшь учёбу, будешь иногда даже здесь ночевать…

Господин Халогаланд был лёгок на помине. Алексей спешно спрятал «Генеалогию лучших людей» под первым подвернувшимся под руку трудом по географии, но не был уверен в том, что Ларс ничего не заметил, потому что его яркие зелёные глаза странно сверкнули.

– Ты как, очень здесь занят? – его тон, впрочем, остался таким же беззаботным. – Я просто подумал – если ты в первый раз в нашем медвежьем углу, я мог бы немного показать тебе город. Такую красоту на улице нельзя упускать, она вряд ли продержится долго. Начитаешься, когда дожди зарядят.

И как-то совершенно не обидно, без всяких неприятных намёков, добавил коротко:

– Заодно могу порекомендовать портного, если тебе нужно.

– Денег нет, – с грустью признался Алексей и только постфактум осознал, что сказал это не такому же нищему одногруппнику в коридоре перед парой, а наследнику весьма знатного семейства. Чёрт побери! До чего же сложно в этом классовом обществе! Вот стоит перед тобой вполне симпатичный рыжий парень, который запросто болтает с тобой на равных, а ты думаешь только о том, что он – богач и дворянин…

– Ой, это не беда, – весело хмыкнул Ларс. – Если Бран будет за обедом, попроси, чтобы выдал тебе пособие вперёд. Этого по правилам, конечно, не очень можно, но он всё понимает…

Бран был, так что в итоге они обедали вчетвером.

Зрелище, на самом деле, было то ещё: в необъятной столовой со шпалерами на стенах и огромной хрустальной люстрой стояло два стола, таких длинных, что с одного конца на другой, наверное, приходилось кричать, а из армии стульев было занято всего четыре. Алексею стоило немалого труда сдерживать себя и вслух не выдать что-нибудь вроде «Серьёзно? Как, и это – все?». Слова «школа волшебников» вызывали у него в воображении Распределительную шляпу, четыре факультета и толпы учеников, но реальность заявляла, что снова сделает всё по-своему. С другой стороны, недоумевал Алексей, дом ведь огромен, да хотя бы эта самая столовая – ведь не просто так же она поражает воображение! Архитектурные масштабы прозрачно намекали, что когда-то – по крайней мере, в прошлом – магия была куда как более популярной стезёй…

За обедом Ларс весело болтал какую-то непринуждённую бессмыслицу, так что даже Элиас раз или два невольно улыбнулся его словам. Бо́льшую часть времени он, впрочем, сидел напротив Алексея с самым мрачным видом. Хотя этот парень, наверное, казался угрюмым вообще всегда, похоже, это было особенностью черт его лица, диковатых и резких – они сами по себе выглядели так, словно он в любой момент готов нахмуриться, дай только повод. У него были очень светлая кожа, острые скулы и бледно-зелёные глаза, которые смотрели на что угодно, но только не на Алексея – «братец», видно, был из тех, кто предпочитает не замечать того, что им не по нраву. Ладно, чёрт с ним, не ищет ссоры – спасибо и на том. Алексею, если честно, было ни горячо ни холодно от его неприязни. Пусть себе чувствует что хочет.

Ларс с Элиасом оба говорили Брану «ты», и, когда Алексей невольно, сам того не заметив, тоже так к нему обратился, никто его не одёрнул. После обеда новый ученик заговорил о деньгах, и Бран без лишних расспросов привёл его в свой кабинет и под подпись выдал ему какую-то сумму. Алексей всё ещё понятия не имел, много это или мало, потому что ещё не разобрался, что здесь сколько стоит, но надо же было с чего-то начинать, поэтому он нашёл Ларса и спросил у него, в силе ли ещё его приглашение. Да, совершать моцион в своём нынешнем виде на пару с высокородным юношей казалось чем-то совсем уж декадентским, но узнать, где что находится, уж точно было не лишним, а ещё ему нужен был портной. Да, определённо, отправиться на эту экскурсию стоило уже хотя бы ради одного только портного.

– В силе, конечно! – весело заверил Ларс и пояснил:

– Я тут проверку по истории провалил, завтра вторая попытка, так что, сам понимаешь, сегодня – лучшее время для прогулок…

Стоило ему это сказать, как Алексей сразу ощутил, что, несмотря на всю социальную разницу, между их душами определённо есть родство. Ему ли было не понять чувства студента, готового за день до экзамена заниматься уборкой, танцами, благотворительностью – да чем угодно, лишь бы не учить…

Алексей с истинным благородством решил, что помочь коллеге в нелёгком деле прокрастинации – его долг и святая обязанность, и они отправились осматривать город.

Тур начался с территории школы. Ларс рассказал ему немного про это место – про то, что раньше детей лучших людей готовили здесь в какой-то особый элитный полк, пока прадед нынешнего царя, его величества Клавдия, не решил, что найдёт для построек лучшее применение. Главное здание было спроектировано в форме буквы «П» – от главного корпуса под прямым углом отходили ещё два, невидимые с фасада. Между которыми была устроена гладкая, без травы, площадка, где ученики упражнялись в фехтовании. Ко всему этому прилагались два служебных флигеля и не слишком большой, но совершенно роскошный парк, которому осознанно позволяли зарастать и дичать, потому что идеально ровные лужайки и квадратные кусты – это скучно. Тёмные развесистые тополя походили на ворчливых, но добродушных стариков, и Алексей не мог не признать, что так они симпатичнее, чем регулярно подстригаемые земные.

Созерцая красные кирпичные стены, он всё-таки не удержался и спросил:

– Неужели ты и Элиас – это всё? Только двое?

– Ну, – Ларс неопределённо повёл плечами, – когда я впервые сюда пришёл, было побольше. Человек двадцать, наверное.

– И что же произошло?

Может быть, Алексею просто показалось, а может быть, Ларс и в самом деле поколебался, прежде чем ответить.

– С тех пор год прошёл, – сказал он. – Кто-то присягнуть успел, кто-то испугаться… – он улыбнулся. – Нет, в самом деле, ты же не думал, что найдётся так уж много желающих не дожить до почтенной старости? К тому же в Рутье есть ещё одна школа, она куда старше нашей, да и имя у неё куда громче, поэтому из других городов едут обычно не к нам. Я-то родился в Урсуле, так что…

И, заметив взгляд Алексея, рассмеялся:

– Да ладно, не переживай, трое – это и правда немного, но, подумай, я ведь как-то жил с Элиасом вдвоём. И ничего, вроде до сих пор в здравом уме. Мне, по крайней мере, так кажется.

– Он и правда всегда такой? – поинтересовался Алексей.

– Ну, почти. Но учится он блестяще. Он здесь с прошлой зимы, на год меньше, чем я, но уже меня догнал, представляешь?. И историю, между прочим, сдал с первого раза…

Кстати об истории, какой-нибудь учебник по ней тоже полистать не помешает. И по местной литературе… Нужно же как-то вписаться в культурный фон. Было бы обидно выдать себя, просто ляпнув что-то не то в светской беседе.

Тем временем они успели выйти за кованые ворота и теперь шагали по мостовой.

– Как вам здесь вообще учится? – на самом деле, этот вопрос занимал Алексея с самого начала. – Трудно?

Ларс пожал плечами.

– Ну, не то чтобы очень. Если у тебя хватает силы воли, чтобы заставлять себя учить то, что надо, вовремя, а не откладывать на последнюю ночь, то ты справишься. Если на то пошло, тут многого не нужно, главное – усидчивость: колдуем мы с помощью заклинаний, а их все надо просто зазубривать. Неудобно, знаю, но, увы, только так. Ещё изучаем физику и химию, в будущем году ещё метеорологию с астрономией обещают, потому что Бран настаивает, что нельзя применять магию к миру, если ты не понимаешь, как он работает… Да, философия и история – для развития мышления и памяти. Хотя в самом начале ты, наверное, как и все, познакомишься с господином Шаумдорфом, эта чаша на моей памяти никого ещё не миновала…

– А это ещё кто? – насторожился Алексей.

– Узнаешь, – с каким-то непонятным сочувствием заверил Ларс. – Надеюсь, ты любишь поэзию.

Да уж, звучало интригующе.

Совсем скоро Алексей выяснил, что их школа находилась в сердце Урсула – в самой роскошной, пышной и впечатляющей его части. Ларс рассказывал понемногу обо всём интересном, что попадалось им по пути, Алексей внимательно слушал и усердно кивал, хотя имена архитекторов и ссылки на исторические события ничего не могли ему сказать. Смотреть глазами это, к счастью, не мешало, а посмотреть было на что. Господин Халогаланд водил нового знакомого, так сказать, по историческому центру, показывая ему памятники полководцам и поэтам, театр, какую-то площадь, парк, ещё один парк… Урсул вообще был очень зелёным местом – Алексею показалось, что везде, куда парк не поместился бы чисто технически, втискивали хотя бы сквер или, на самый худой конец, клумбу. Когда на пути им встретилось белое, степенное здание с витражными окнами, вызвавшее в памяти Алексея яркую картинку толпы и хора в жёлтом, Ларс пояснил, что это храм. Интересно, что здесь за религия? И… всё-таки, тогда, в первый день, знала ли та девушка, кто он?..

По случаю выходного погожего дня многие горожане совершали моцион; Ларс изящно здоровался с некоторыми из них привычным наклоном головы, и тогда Алексей гадал, сильно ли он дискредитирует его, маяча сбоку своей, мягко говоря, странноватой физиономией. Впрочем, кем бы ни были спутники господина Халогаланда и как бы они ни выглядели, они, наверное, в любом случае меркли и терялись на его фоне…

Ларс и правда был красавцем. Его высоченный рост не слишком бросался в глаза, потому что он был хорошо сложен – широкие плечи, узкая талия, да ещё и безупречная осанка… Две прядки обстриженных чуть выше плеч волос, идущие от висков, были схвачены на затылке в маленький хвостик; правильное лицо мог бы испортить разве что длинный нос, но даже эта деталь в халогаландовском исполнении скорее добавляла ему шарма. Яснее всего дворянина, то есть, пардон, лучшего человека, выдавали, пожалуй, движения и походка – такой уверенной лёгкостью и непринуждённостью жестов, наверное, могут похвастаться только те, у кого с самого детства не было причин в себе сомневаться…

Но самым странным было то, что в остальном Ларс Оттар Халогаланд вёл себя как самый обычный смертный. Болтал (иногда, может быть, даже самую капельку слишком много), смеялся (и смешил других – Алексей постоянно ловил себя на том, что хохочет над очередной его шуточкой, напрочь забыв «Генеалогию» с её сословными предрассудками) и совсем не пытался задирать свой особенный нос…

Признаться честно, Алексей получил от экскурсии массу эмоций, но чёткого представления о столице не составил – просто потому, что от обилия впечатлений у него голова шла кругом. Но одно всё-таки было несомненно: Урсул был очень красив… и даже при свете яркого осеннего дня не перестал напоминать Петербург. Лепниной и колоннами на разноцветных фасадах, атлантами под балконами, сочностью парков, цепочками фонарей… Всем сразу и ничем в особенности. Разом и знакомый, и чужой, будто во сне.

Ах, ну да, а ещё Алексей теперь знал пару мест, где можно было выпить, потому что таковые тоже входили в краткую обзорную экскурсию – правда, сегодня только снаружи, – и Ларс рассуждал о них, как знаток. Впрочем, в самом деле – он же местный, ему положено…

Заключительным аккордом их прогулки стал царский дворец – и какой же мощный это был аккорд! Доминирующий над площадью, которая размерами не уступила бы Дворцовой, он выглядел как плод гения архитектора, которому велели каким-то невозможным образом соединить титаническое с изящным, и, что самое удивительное, ему удалось. На солнечном жёлтом фасаде чистым снегом выделялись белые лепные украшения; стройные колонны держали на плечах балконы, искрами брызгал, отражаясь в оконных стёклах, предвечерний свет…

– Потрясающе, правда? – сказал Ларс, выводя его из благоговейного созерцания. – Что скажешь о таких соседях?

– О чём это ты? – искренне удивился Алексей.

– А, понятно, ты давно уже потерялся, да? – весело фыркнул господин Халогаланд. – Ну что ж, чтобы ты знал – наша школа вон там, прямо за дворцом. Он что-то вроде квадрата со внутренним двором, и задняя стена выходит аккурат на ограду нашего парка.

Ладно, что ж, за последнюю неделю или около того Алексей уже как-то попривык к разным неожиданностям. Близкое соседство с самым настоящим монархом? Почему бы и нет.

– Очень удобно, на самом деле, – заметил Ларс. – Можно, например, наносить неофициальные визиты фрейлинам царевны. У нас в ограде даже есть подходящий лаз, чтобы не идти кругом… – он подмигнул. – Если не решишь бросить всё это волшебство уже через пару декад – доверю тебе страшную тайну его местонахождения.

Алексею показалось, или это правда звучало как предложение дружбы?

Ларс исполнил и последнюю часть своего обещания – направил Алексея в лавку, где тот наконец мог одеться по здешней моде. Там они и расстались.

– Удачи, – пожелал Ларс. – Надеюсь, потом нигде не заблудишься, и лучше не приходи слишком уж поздно. Вообще-то ты можешь распоряжаться собой, как хочешь, но Бран будет недоволен, если ему попадёшься. Он немного странный, но это обычное дело, мне уже кажется, что все волшебники странноваты… Ты увидишь, тебе самому захочется быть у него на хорошем счету. Если честно, его укоризненные взгляды – часто то единственное на свете, что вообще может заставить меня преодолеть лень…

Он помолчал и улыбнулся.

– Нет, всё-таки здорово, что ты появился. Втроём веселее… Об заклад бьюсь, тебе у нас понравится.

Алексей надеялся, что так и будет.

Правда, смолчал о том, что не планирует задерживаться слишком надолго.

Глава четвёртая: Течение

Говорят, когда человек строит планы, боги смеются.

Только ленивый ещё не сравнивал время с рекой, благо, аналогию можно при желании развёртывать хоть до бесконечности. У Алексея было что-то вроде аллергии на избитые метафоры, но на сей раз он не мог описать того, что с ним произошло, никак иначе: время затянуло его в пенящийся, шумящий водоворот, с которым было совершенно бесполезно спорить.

Когда он наконец вынырнул обратно, в Урсуле вовсю вступала в свои права бесснежная городская зима.

Он пробыл здесь всю осень. Всю чёртову осень! Причём всё это время честно был чем-то занят – вот только ни на шаг не сдвинулся с места.

Проблема была в том, что он ничего не нашёл.

Сначала Алексей опасался бывать в библиотеке каждый божий день, но, когда никто не подошёл к новенькому с вопросом, чего это он туда зачастил, стал смелее. По вечерам он допоздна сидел, чихая от пыли, и, тоскуя по поисковым системам родного двадцать первого века, пытался найти хоть что-то. Искал в картотеке по всем ключевым словам, какие только мог придумать: устройство мира. Устройство вселенной. Транспорт. Перемещения. Тщетно: сколько толстых, пыльных и, без сомнения, ценнейших книг он ни поднял, ни в одной не было ни словечка о параллельных мирах. Даже здешний романтизм со своим обязательным двоемирием, бывший как раз в самом разгаре, и тот устремлял мечты томно вздыхающих героев не куда-то в нездешнее и эфирное, а в разные вполне реальные, хотя и географически отдалённые места, к девственной природе, диковинным обычаям и прочей экзотике…

Выводов напрашивалось два: или он ищет не там, где надо, или того, что он ищет, просто нет.

Что, если путешествия между реальностями в этом мире – такая же фантастика, как и в его собственном? Что, если никто здесь не только ничего о них не знает, но и в них не верит?

Конечно же, самым умным было бы пойти к Брану и просто спросить. Алексей боялся доверять кому бы то ни было слишком сильно, но в Бране Лейо было что-то такое – как во взрослом, к которому ты ребёнком бежишь за советом и помощью, когда с чем-то не справляешься сам. Иногда, встречаясь взглядом с его спокойными серыми глазами, Алексей думал, что из всех людей, которых он встретил здесь, в Сильване, именно этот, возможно, был единственным, кто способен понять его историю и принять её всерьёз…

Но Алексей не решался.

Когда он наконец это сделает, пути назад не будет. Предугадать реакцию Брана он не мог, зато знал, что, если придётся бежать, то он понятия не имеет, куда. Дни шли за днями, гора впустую перелистанных книг росла, и Алексею всё труднее было заглушить внутренний голос, твердящий: «Трус! Так ты хочешь домой или нет?!» – но открыться кому-то ему недоставало храбрости.

Если он думал обо всём этом слишком долго, то впадал в отчаяние, поэтому Алексей малодушно прятался в повседневные дела. В конце концов, нужно было разыгрывать прилежного ученика – его ведь предупредили, что бывает за недостаток усердия. Что ж, уж чему-чему, а изображать добросовестную учёбу Алексея жизнь научила…

Предсказание Ларса сбылось: сразу после выходных, на третий день пребывания Алексея в школе, Бран торжественно познакомил его с господином Мартином Шаумдорфом. То есть личной встречи не получилось, потому что знаменитый литератор умер пару десятилетий тому назад, но его наследие жило – в виде одной широко известной классической поэмы. Такой, на самом деле, неслабой. Когда Алексей впервые увидел томик «Знамения власти», то не смог не хмыкнуть: и это его-то Бран собирался пересказать в двух словах?..

– Это надо выучить наизусть, – как бы между прочим сказал господин Лейо, пока Алексей изучал обложку и титульный лист.

Алексей не уронил книгу только потому, что господин Гедреф достаточно ясно дал ему понять, что бывает с людьми, проявившими недостаточно уважения к его библиотечным сокровищам.

– Целиком? – только и сумел уточнить он.

– Ну да, – совершенно спокойно подтвердил Бран. – Не осилишь – значит, и дальше тебе надеяться не на что. От тебя требуется уметь рассказывать её от начала до конца, всю за раз, не прерываясь, с точностью до слова. Можно без выражения, у нас не школа ораторского мастерства. Вас тут так мало, что я всё равно каждого учу отдельно, так что сроков задавать не буду, но лучше не тяни, хочу увидеть, на что ты спосбен. Как будешь готов – скажи.

Алексей тряхнул головой.

– И вот к этому сводится учебный процесс?

– На ближайшее время – да, других заданий не будет, – кивнул Бран. – Считай это чем-то вроде растянутого во времени вступительного экзамена. Ну, если вдруг заскучаешь, то библиотека в твоём распоряжении.

О, библиотеку Алексею ещё только предстояло оценить по достоинству.

Ладно. Хорошо. Экзамен так экзамен. Он уединился со «Знамением власти» у себя в комнате и постарался свыкнуться с мыслью о том, что им двоим предстоит ещё очень много времени провести вместе.

Для начала надо было хотя бы его прочитать. Как выяснилось из вступительного слова, основой для сюжета послужили предания о древнем полулегендарном короле-волшебнике, этаком короле Артуре и Мерлине в одном лице. Монарх якобы (потому что учёные до сих пор спорили, существовал ли этот легендарный Гэйнор как личность) объединил несколько мелких раздробленных княжеств, чтобы сколотить из них единое королевство, впечатляюще могущественное для своего времени. Интригующая историческая справка обещала, что хотя бы скучно точно не будет, и не солгала: в шестистишиях поэмы уместились и героизм с предательством, и звенящие мечами битвы, и впечатляющее колдовство, а над душещипательной сценой гибели красавицы Финнавар Алексей, наверное, и вовсе разрыдался бы, будь он девчонкой…

И всё равно, перспектива зубрить вот это всё наизусть поневоле заставляла усомниться в ренессансном постулате о безграничных возможностях человеческого разума.

Ничего. Глаза боятся, а руки делают. Повторное прочтение поэмы, на сей раз вслух и с расстановкой, помогло выяснить, что вся она от первого слова до последнего умещается в пятьдесят минут или что-то вроде того. Тот же «Евгений Онегин», например, по воспоминаниям Алексея, длился часа три, а то и больше, но учили же его люди на спор!

Уже после первых нескольких страниц, вызубренных наизусть, Алексей понял, что это, кажется, были сверхлюди.

На другой день за завтраком он спросил у Ларса:

– Это вообще возможно?

– Как, ты прочитал «Знамение власти» и не вынес оттуда главного урока, что нет ничего невозможного? – рассмеялся тот. – Да. Я сам проверял. В наш набор Бран дал нам на всё про всё две декады, в итоге сдали все, хоть и не с первого раза. Я думаю, Бран просто хочет знать, чего потом от тебя требовать. Во-первых, конечно, посмотреть, как у тебя с памятью, потому что она – наш первый инструмент, но ещё и понять, что ты вообще за птица. Начнёшь ли заранее или оставишь всё на последние дни, уверен ли в своих силах. Будешь ли пытаться поскорее сдать эту поэму, толком не доучив, или сначала убедишься, что правда готов…

Он улыбнулся.

– В общем, просто учи и получай удовольствие от прекрасного слога. Да, по себе знаю, скоро тебя от этого «Знамения» так затошнит, что смотреть на него не захочешь, но это пройдёт. Зато потом сможешь выигрывать пари. Или поражать дам в самое сердце, декламируя им самые проникновенные моменты…

Ларс сделал глубокомысленную паузу.

– Но только не моей старшей сестре. Она Шаумдорфа на дух не переносит. Вечно твердит, что герои обращаются с женщинами как с вещами, и прочее в этом роде…

Время, свободное от «Знамения» и тщетных поисков того, зачем он вообще сюда пришёл, Алексей посвящал самообразованию. Невежество могло повлечь за собой неудобные вопросы, и ему в последнюю очередь хотелось погореть на какой-нибудь ерунде. Намеченная программа получилась гуманитарной: история, религия, литература, искусство в целом, причём и классические, и современные. Человек существует не в вакууме, чтобы сойти за своего, нужно уметь хоть немного поддерживать разговор и понимать шутки…

Алексей был не настолько глуп, чтобы вознамериться изучить всю культуру этого мира в сжатые сроки. Здраво оценив свои силы, он собирался просто пройтись по верхам, но одно тянуло за собой другое, ссылка в предыдущей книге заставляла его искать на полках следующую, и, если честно, процесс затягивал. Он штудировал учебники истории и литературные обзоры за последние десятилетия, листал альбомы с репродукциями известных полотен, новыми глазами смотрел на урсульскую архитектуру… Через какое-то время он интереса ради даже попробовал читать газеты и обнаружил, что стал постепенно вникать в то, что происходит в мире – в этом мире.

Загадочный заморский Пантей на правах передового государства задавал моду всем остальным. Его величество Клавдий был из деятельных монархов и действительно энергично работал работу, а не просто просиживал штаны на троне. Сильванские дипломаты долго и нудно спорили с подданными оттийской королевы Регины, пытаясь решить очередной мелкий территориальный вопрос… На самом деле, от земельных споров между соседями не было спасения вот уже несколько столетий – то есть с тех самых пор, как тогдашний правитель Оттии своей царственной прихотью сделал Сильвану отдельным суверенным государством. Алексею как-то сами вспоминались те двое из почтового дилижанса, не поделившие выросший между их участками куст смородины…

С господином Шаумдорфом они стали настолько близки, что Алексей решил, что настало время перейти на «ты», и стал панибратски называть поэта просто Мартином. Алексей продержался в университете своих почти полных три курса, да и в целом на память не жаловался, однако все известные ему техники запоминания лишь немного облегчали процесс, моментами кажущийся просто безнадёжным. Ларс в очередной раз оказался прав, и в какой-то момент Алексею так осточертела проклятая поэма, что ему пришлось на пару дней забросить её и вообще о ней не думать. Да и вечерние изыскания в библиотеке брали своё – практика недвусмысленно показывала, что всё время изучать что-то новое просто невозможно. Нужны были перерывы.

Тут его спасло фехтование – вернее, снова пришедший на помощь господин Халогаланд. В один прекрасный день, когда Алексей окончательно понял, что в этой жизни нужно что-то менять, Ларс предложил:

– Не хочешь присоединиться к нам на площадке? Я за тебя переживаю, в самом деле, нельзя же столько за книгами сидеть.

В тот момент Алексей всерьёз задумался, не учат ли будущих волшебников читать мысли.

На самом деле, ему ещё предстояло это узнать, потому что пока тренировки на площадке за школой были единственным, чем он и остальные двое занимались вместе. Ларс объяснил, что физические упражнения входят в их обязательную программу – именно по той самой причине, что, если целыми днями торчать в четырёх стенах и учить, можно свихнуться. Вот только вместо памятных Алексею по школе кроссов и отжиманий здесь фехтовали на шпагах и мечах, а желающие могли ещё и пострелять из лука, потому что, судя по всему, огнестрельного оружия в этом обществе не использовали. Тот же Ларс был настолько хорош, что мог без шуток расщепить одну свою стрелу другой, как какой-нибудь Робин Гуд, а когда он брал в руки шпагу, Алексей вообще терял всякую способность связно комментировать происходящее. Понятное дело, что отпрыск знатного рода, скорее всего, оттачивал своё мастерство с младых ногтей, но, глядя на его безупречно техничные движения, Алексей подозревл, что не научится так и за сто лет. Да уж, это тебе не подтягиваться уметь…

Тренера ребят звали господин Дели. Когда Алексей с плохо скрытым смущением признался ему, что фехтовать не умеет от слова «совсем», ответ неуловимо напоминал что-то, что он уже слышал:

– Знаешь, сколько у меня парней, которые почему-то думают, что умеют? Уж лучше так! Ничего, научим.

Алексей не думал, что все эти тренировки когда-нибудь правда сослужат ему службу, но они здорово помогали отвлечься и развеяться, и, в конце концов, это было интересно и красиво. То есть красиво, конечно же, не в его исполнении, но поединки Ларса и господина Дели, например, были исключительно захватывающим зрелищем. Оружие у них было учебное, но привычных для землянина масок и защиты здесь не носили; впрочем, эти двое, кажется, и так чувствовали себя вполне уверенно. Если Ларс и уступал наставнику в мастерстве, то лишь немного, и Алексей не раз ловил себя на том, что, позабыв дышать, следит за их боем вместо того, чтобы тренировать правильную стойку или отрабатывать выпады в паре со стеной…

Вот Элиас шпаги терпеть не мог. Когда о них заходила речь, весь его вид красноречиво говорил: «Оружие, которым нельзя порубить кого-то на куски? Увольте!». Все эти помпезные поединки, больше смахивающие на танцы, и показушные финты вызывали у него откровенное презрение. Иногда, когда господин Дели занимался с Алексеем, пытающимся освоить какую-нибудь очередную атаку или защиту, Элиас соглашался составить пару Ларсу, но на дуэль этих двоих было бы бессмысленно даже принимать ставки. Лишь однажды на памяти Алексея они не просто оттачивали отдельные приёмы, а действительно устроили настоящий тренировочный бой; ни в одном из трёх раундов Ларс не оставил противнику даже шанса. Господин Дели, наблюдавший за всем этим безобразием со стороны, в конце концов почти сердито окликнул:

– Да что с вами такое, ки-Рин? Соберитесь! Вы сегодня фехтуете даже хуже, чем его высочество!

Элиас фыркнул, молча отбросил шпагу и отправился за своим мечом. Словом, оскорбился – впрочем, оскорбить господина ки-Рина, как Алексей уже понял, вообще было проще простого. Порой ему стоило немалого труда сдержать желание открыто сообщить «братцу», что, будь у кого-то поменьше норова, всем бы легче жилось… Останавливал, пожалуй, только тот факт, что они вообще почти не разговаривали. Элиас начал первым, Алексей пожал плечами и принял правила игры. Так и жили.

Правда, что есть, то есть – с мечом другой ки-Рин действительно был хорош, пожалуй, даже слишком. Тренировочные манекены после его атак получали травмы, несовместимые с жизнью – можно было подумать, что у Элиаса с ними какие-то личные счёты. Алексей украдкой наблюдал за его тренировками с безопасного расстояния и со смесью невольного восхищения и лёгкого ужаса твёрдо решил, что спарринговать с этим парнем точно не станет. Даже на тупых клинках. Жизнь дороже.

Когда Элиас гордо удалился, Ларс опустил оружие и тоскливо вздохнул:

– Скука! Лексий, ты, пожалуйста, учись побыстрее, мне же нужен противник. Оскорбить кого-нибудь, что ли? Хоть на дуэли подерёмся…

– Царевич что, действительно настолько плох? – поинтересовался Алексей.

Он и до этого слышал, что господин Дели одно время преподавал своё искусство самому́ младшему сыну его величества Клавдия, но подробности вызывали любопытство.

– Эдви́н? – хмыкнул Ларс. – Ой, это ещё мягко сказано! Я как-то видел, как он фехтует, хотелось отобрать шпагу и вручить ему метлу. Едва сдержался. И вообще, между нами, он дурачок.

Алексей невольно оглянулся, не слышит ли кто-нибудь. Вести такие разговоры в двух шагах от царского дворца казалось не слишком мудрым.

– А мы с тобой за подобные беседы не загремим куда-нибудь… – он чуть не ляпнул «в Сибирь», – в неприятное место?

Ларс рассмеялся.

– Не волнуйся, на правду не обижаются, а Эдвин – увы! – и вправду дурачок, причём Клавдий знает об этом ничуть не хуже меня.

Впоследствии Алексей не раз и не два слышал сплетни, подтверждающие его слова. Поведение царевича никак нельзя было поставить другим в пример: кутежи, наглость, нежелание учиться, полная безответственность… Прекрасный набор для будущего правителя, ничего не скажешь. Конечно, в семнадцать лет людям вроде как положено вести себя совершенно по-идиотски, и с возрастом это у многих проходит, но Алексею что-то стало тревожно за будущее Сильваны…

Ему ещё пришлось вспомнить об этом их разговоре с Ларсом какое-то время спустя, когда Алексей уже медленно, но верно подбирался к концу «Знамения власти», а Гэйнор со своей Финнавар уже стали регулярно являться ему во снах. Именно тогда ему довелось лицезреть царевича Эдвина своими глазами.

Визит августейшей особы был нанесён без предупреждения и получился каким-то совсем не торжественным. Будущие маги, все трое, как раз упражнялись в силе и ловкости на своей площадке, когда Алексей осознал, что за ними наблюдают. Он недоумённо оглянулся – и встретился взглядом с каким-то незнакомым парнем никак не старше двадцати, стоящим по ту сторону ограды. То есть, на минуточку, на территории дворца.

У юноши были светлые глаза, родинка на щеке и чёрная как смоль девчачья косичка; он был не красивым и даже не хорошеньким, а скорее каким-то… смазливым, да, вот так, с отрицательной коннотацией. Незнакомец с беззастенчивым интересом созерцал волшебников сквозь прутья высокой, выше человеческого роста, ограды – так ребёнок в зоопарке изучает зверей в клетках. Алексей хотел было мрачно продолжить мысль: «… или обезъяна из клетки пялится на людей», но он однажды видел Эдвина на каком-то портрете и наконец осознал, кто перед ним.

– Айду, ты держишь эту штуку так, словно впервые её видишь! – весело заявил Эдвин, кивнув на шпагу у Алексея в руках. – Господин Дели, почему вы скрываете от него, что он безнадёжен?

Алексей был бы не прочь ответить этому горе-остряку, но здравый смысл подсказал, что лучше не стоит. Он сделал вид, что ничего не слышал, но заметил, как Ларс, стоящий к ограде спиной, хмурит брови.

Впрочем, царевич, кажется, был не способен слишком долго удерживать внимание на чём-то одном и уже переключился на новую цель.

– Добрый день, господин ки-Рин! Что эти соломенные люди вам сделали? Почему вы их так ненавидите?

Элиас на время бросил сражаться с ветряными мельницами, с размаху воткнул свой меч остриём в землю и рукавом вытер выступивший на лбу пот.

– Богов ради, – сказал он очень спокойно, даже не трудясь обернуться, – тебе что, совсем больше нечем заняться?

Эффект получился мгновенный: самозваный комментатор сначала ярко вспыхнул, потом побледнел, а потом и вовсе исчез. У Алексея было сильное подозрение, что побежал жаловаться на возмутительную дерзость обнаглевших холопов в вышестоящие инстанции.

– У нас теперь будут неприятности? – встревоженно спросил он у Ларса.

– У нас? – беззаботно отмахнулся тот. – Не будет. Расслабься.

Алексея это, признаться, не убедило. В то, что конфликт замнётся сам собой, как-то не верилось, и он ждал продолжения, хотя бы в форме выговора. Дождался: выговор действительно был сделан, вот только, неожиданно, не с той стороны. Ларс, у которого были свои источники среди дворцовых фрейлин, с трудом сдерживая смех, рассказал, что его величество Клавдий лично отчитал обиженного вусмерть отпрыска за то, что тот мешает волшебникам заниматься своим делом.

Вот тогда-то Алексей в первый раз в полной мере осознал, что магия – это не просто так.

На самом деле, Клавдию можно было посочувствовать, потому что с детьми ему что-то хронически не везло. Помимо бестолкового сына у правителя была ещё и старшая дочь, вот только Амалия от рождения болела чем-то неведомым местной медицине, и её откровенно прятали от людей. Царевна безвылазно жила во дворце, как сказочная принцесса в башне, никуда не выезжала, нигде не появлялась, и, если честно, порой создавалось впечатление, что за последние два десятка лет никто её и не видел. При таком раскладе у Алексея вообще возникал резонный вопрос, жива ли она до сих пор; впрочем, газеты исправно публиковали пышные поздравительные статьи в день её рождения, да и Ларс, знающий многое от дворцовых слуг, вроде ни на что не намекал…

Да, слуги были одним из аспектов новой жизни, которые поначалу приводили Алексея в замешательство. К счастью, школа не страдала гиперопекой – здесь на их попечении были только стирка, уборка и прочие домашние дела, которые прислуга выполняла профессионально, незаметно и ненавязчиво. С одной стороны, Алексею больше не приходилось жевать недоваренную гречку (у него был особый талант портить даже самые простые блюда), с другой – вся эта система оставалась в рамках здравого смысла и не предполагала, что он не в состоянии сам натянуть сапоги. На личное пространство и самостоятельность учеников никто не посягал, комнаты запирались, так что жить было можно, только вот приходилось напоминать себе не привыкать – дома, в Питере, такой заботы не будет…

Иногда это здорово раздражало: в первом приближении Сильвана была похожа на то, что Алексей день за днём видел вокруг себя на Земле, но он то и дело спотыкался о мелочи. Взять хотя бы такую обыденную вещь, как календарь – даже он здесь был не как у людей. В году официально насчитывалось триста шестьдесят дней, нацело поделенных на десятидневные декады – по девять на каждое календарное время года. Декада играла роль недели – семь рабочих дней, три выходных; деления на месяцы не было. А ещё в году оставалось пять «лишних» дней – самых больших праздников, как бы выпадающих из системы. Если до праздничной даты, скажем, шёл второй день декады, то за ней следовал не четвёртый, а третий. Наверное, это было удобно, если привыкнуть, вот только Алексей долго безбожно путался в датах и раз за разом прикусывал язык, уже готовый ляпнуть что-нибудь про «воскресенье» или, скажем, «октябрь», которых тут просто не существовало…

Или, например, это дурацкое «Лексий»! Эта форма до сих пор вызывала у него отторжение, но он уже и сам иногда так себя называл – просто потому, что все называли. Ещё, чего доброго, привыкнешь!..

А ещё здесь не пили чая. Вообще. Совсем. Кажется, просто не знали такого напитка, да и кофе тоже. При мысли о том, что среднестатистическому сильванину приходится весь его жалкий век жить на вине, пиве и молоке, Алексея бросало в дрожь и самую искреннюю жалость – особенно к себе. Когда золотая осень сменилась затяжными дождями, заставившими Ларса с господином Дели перебраться с открытого воздуха в зал, у одного землянина вообще началась самая настоящая ломка. В этом мире, промозглом и неприютном на пороге зимы, грелись ароматным глинтвейном, но это всё равно было не то, так что оставалось только вздыхать. Интересно, что сказал бы Рад, с его-то давней и верной любовью к кофе…

Рад. Каждый раз, когда Алексей думал о друге, он внутренне содрагался, словно от удара степняцкого бича по самому сердцу. Конечно, он скучал по Питеру, по России, по Земле вообще – но куда сильнее он скучал по Раду.

И это вечное чувство вины. Оно никогда не исчезало полностью, хотя Алексей пытался убедить себя, что он ничего не мог сделать. Ведь правда не мог!

Как-то раз он вспомнил охотника из восточных лесов, не выдержал и спросил у Брана:

– Почему его величество ничего не сделает со степняками? Ведь от их налётов люди страдают.

Тот удивлённо приподнял брови, но обдумал вопрос и ответил:

– Ты не первый, кто об этом спрашивает. Это уже много раз обсуждали, в том числе вместе с Оттией, ей эти ребята наносят куда больше урона, чем нам… Решение в итоге получается всегда одно и то же: цель не оправдывает средств. Увы. Неприятно, но приходится признать: кочевники причиняют меньше ущерба, чем государство понесёт затрат, если возьмётся с ними бороться. Ловить их в Сильване – напрасный труд, наша лучшая конница рядом с ними будет стадом лидийских черепах, а идти к ним в Степь – самоубийственная глупость. На их территории у нас нет шансов. Вон, мы уже как-то раз наведались к горцам в Канкару, и чем это кончилось?

Да, Алексей уже успел почитать кое-что о Канкарских войнах, отгремевших совсем недавно. Ничего хорошего Сильвана от них не получила, кроме, разве что, урока на будущее: туда, куда не зовут, лучше и не соваться…

– В общем, официально корона объявляет степняков досадной помехой, но никак не серьёзной опасностью, – заключил Бран. – До столицы и других важных городов они со своей боязнью закрытых пространств всё равно не дойдут, а жители деревенек на восточных границах… Ну, они уже научились прятаться по лесам. Да, кому-то приходится остаток жизни доживать рабом, но с этим мы ничего поделать не можем. Так, по крайней мере, полагается считать.

Искоса бросив на Алексея внимательный взгляд, он вдруг осведомился:

– Почему это вообще тебя интересует? От Степи до Гелльса путь неблизкий.

– Праздный интерес, – солгал Алексей, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал как обычно.

На самом деле ему немного хотелось закричать.

Ведь не могло же всё это быть правдой. Не могло же быть так, что Рад никогда больше не найдётся, что-…

На этом месте Алексей сделал глубокий вдох и запретил себе об этом думать. Всё образуется. Если не образуется, то вот тогда ты и будешь размышлять, как быть, а пока сосредоточься на том, что можешь прямо сейчас. Решай проблемы по мере их поступления, иначе не осилишь вообще ни одной.

Когда у Ларса не случалось более важных и приятных планов на вечер, он благородно соглашался послушать отрывки из «Знамения власти». Алексей декламировал их ему так хорошо, как только мог, и с удивлением осознавал, что действительно почти выучил всю поэму до конца. Невероятно, но факт. Да уж, кажется, в мире в самом деле нет ничего невозможного…

Честно сказать, ему уже не терпелось поскорее сдать этот затянувшийся экзамен. Для этого ему оставалось всего ничего – научиться внятно выдавать все эти двести пятьдесят страниц (за вычетом вступительного слова, оглавления и иллюстраций, кстати, совершенно потрясающих) за один раз. До этого Алексей никогда не задумывался о том, как же сложно час говорить без остановки, и даже как-то проникся сочувствием к лекторам в университете…

Он надолго запомнил день, когда впервые одолел творение господина Шаумдорфа целиком – отчасти потому, что это, как-никак, был повод для гордости, но больше всё-таки из-за того, что в тот самый день он чуть было не сыграл сам с собой в Джека Потрошителя.

Вообще, причиной всей этой трагикомической истории стало сочетание двух обстоятельств. Первое заключалось в том, что в здешней первой половине девятнадцатого века (проведя аналогии с российским обществом, Алексей решил, что это самое близкое соответствие, которое он вообще сможет найти) никому ещё не пришло в голову изобрести безопасную бритву. На самом деле, это было серьёзной проблемой, потому что опасным Алексей не доверял – он не без основания полагал, что может с непривычки отрезать себе голову. На первых порах он выходил из положения с помощью цирюльника, но скоро выяснил, что чувствует себя не слишком уютно, когда какой-то незнакомый человек размахивает острыми предметами у его лица. Это, кстати, относилось и к стрижке волос, просто потому, что местные парикмахеры, похоже, по совместительству подрабатывали коновалами и кровопускателями, но нескромно длинные мужские шевелюры были на пике моды, так что Алексей особо и не переживал, а вот шикарную бороду отпускать пока что-то не хотелось.

Словом, в итоге пришлось осваивать хитрое искусство бритья самому. Получалось пока, если честно, так себе – раз этак на сотый ему надоело чертыхаться по поводу очередного мелкого пореза, так что Алексей начал воспринимать их философски. Ну, разве что иногда со вздохом думал, что какое-нибудь заживляющее заклинание сейчас было бы очень кстати…

Второе обстоятельство звали Базилевсом, а для разных случайно оказавшихся поблизости землян – просто Васькой. Весил он как боров, топотал по коридору ночами, словно добрый конь, и иногда, если взгрустнётся, орал не хуже банши, но в целом внешние признаки наводили на смутную мысль, что это создание – жирный старый чёрный кот. Державное имечко ему, кстати, очень даже шло – котяра искренне считал себя в доме первым хозяином. Кормился он на кухне (и явно чаще и больше, чем следовало бы), но в целом жил на вольном выпасе и ходил где вздумается. Если Алексей неплотно закрывал на ночь двери комнаты, то иногда в ужасе просыпался от кошмара о том, что его хоронят заживо, и не сразу осознавал, что на грудь давит не толща земли, а уснувшая поверх его одеяла кошачья туша. Зато тоскливыми тёмными осенними вечерами наглое чудовище дрыхло у камина и добросовестно вырабатывало уют, хотя его урчание и было больше похоже на звук барахлящего лодочного мотора.

Так вот, в день, когда Алексей впервые рассказал сам себе всё «Знамение власти» от начала до конца, ничто не предвещало беды. Он брился перед зеркалом, в процессе бормоча себе под нос уже до боли знакомые строки с рифмовкой AAB CCB, а зашедший в гости Базилевс пристально следил за невесть откуда залетевшей в комнату молью и её не одобрял. Всё шло удивительно хорошо: поэма приближалась к концу, Алексей ни разу не сбился, и даже коварная бритва и та, кажется, перестала жаждать его крови…

Потом Базилевс поднял свой вальяжный хвостовой отсек с его кровати и погнался за молью.

Как выяснилось, когда в тебя на приличной скорости врезается шерстяное когтистое ядро, которое немножко не рассчитало траекторию прыжка, удар получается неслабый.

Бритва была так хорошо заточена, что в первую секунду Алексей даже ничего не почувствовал – осознал случившееся только тогда, когда снова поднял глаза на зеркало и узрел своё залитое кровью лицо. Да, вот потом наконец стало больно.

Первым порывом было грязно выругаться, следующим – про́пасть, нет, нельзя, ведь иначе придётся начинать «Знамение» с самого начала! Чёрт знает, как, но он каким-то чудом умудрился до сих пор не сбиться, и, проклятье, не собирался делать этого сейчас, когда до конца осталось всего ничего…

На его счастье, у школы был собственный медик. Правда, седеющая суровая дама по имени госпожа Гилиар была из тех врачей, с которыми стараешься болеть пореже, зато она уже привыкла к странностям волшебников и ничему не удивлялась. Увидев Алексея, появившегося у неё на пороге с прижатым к губам окровавленным носовым платком, она и не подумала охать и ахать. Она упёрла руки в бока и грозно вопросила:

– Ну, и как это получилось? Вы что, дрались на боевых мечах? Кому уши оторвать?

Ответить Алексей не мог – ему ещё нужно было договорить «Знамение», поэтому он просто поднял свободную ладонь, прося женщину повременить с вопросами. Госпожа Гилиар утомлённо вздохнула, но промолчала и, скрестив руки на груди, стала ждать.

– … во веки веков, – выдохнул Алексей и, на какое-то мгновение совершенно счастливый, с наслаждением перевёл дух. – Всё! Госпожа Гилиар, никто не виноват, честное слово, это просто нелепое и анекдотическое стечение обстоятельств…

Жалкие попытки в остроумие были скорее явлением нервным – он никогда не думал, что боится крови, но тут она была своя, и её, чёрт побери, было море, и останавливаться она что-то не собиралась.

Из всего персонала школы волшебником в данный момент был один только Бран. Господин Гедреф, например, посвятил жизнь теоретическим изысканиям в волшебной сфере, поэтому и достиг своих преклонных лет – маги до его возраста попросту не доживали. Госпожа Гилиар тоже обходилась без чар – хотя, возможно, у неё просто было какое-то своё особое волшебство, для которого пациенту нужно было обязательно сообщить, что он бестолочь и виноват сам. В данном случае она, наверное, была права. Как бы то ни было, благодаря её заботам Алексей выжил, ему даже милостиво пообещали, что до свадьбы заживёт, но вот со швами походить придётся. Несколько дней после происшествия жертва кошачьего нападения являла собой крайне неутешительное зрелище, и Алексею стало немного легче только тогда, когда Базилевса настигло неминуемое отмщение в форме увесистого пинка. После этого они не дружили аж дня четыре, но потом помирились.

Будущим коллегам пришлось наплести что-то о том, что он сдуру ввязался в городе в драку за незнакомую девицу, к которой приставал кто-то пьяный и буйный – потому что скажи он правду, его наверняка засмеяли бы насмерть. Ребята вряд ли так уж поверили в эту байку, но смолчали. Сам порез затянулся даже раньше, чем Алексей начал помышлять о свадьбе, но от него в итоге остался шрам – не на полрожи, конечно, и на том спасибо, но всё равно довольно заметный, в виде вертикальной полосы от подбородка почти до носа, идущей слева через губы. Ладно, чёрт с ним! Так его весьма посредственная физиономия хотя бы приобрела какую-никакую интересность, и Алексей решил считать, что всё к лучшему.

В конечном итоге «Знамение» он сдавал не через две декады, а через три – пока губы не зажили, ему было просто-напросто больно много говорить. Ларс, конечно, успокоил товарища, пообещав, что в случае неудачи Бран отправит его доучивать дальше, вот и всё, но Алексею что-то всё равно было как-то волнительно. Экзамен проходил в неформальной обстановке – один на один, в той самой маленькой гостиной, где будущие волшебники частенько проводили свободное время. Когда Лексий – то есть, тьфу ты, когда Алексей явился, Бран сидел в кресле у камина, задумчиво глядя на страницу лежащей у него на коленях раскрытой книги. Алексей узнал её: «О вечной красоте» Ха’Арди, классическая восточная поэзия. Бран явно был неравнодушен к этому сборнику: ученики то и дело видели, как он проводит с ним вечера или просто бездумно перелистывает страницы, размышляя о чём-то другом…

– Пожалуйста, начинай, если готов, – равнодушно сказал Бран, не поднимая головы.

Алексей собрался с духом, ещё раз восстановил в памяти хронологию событий девятнадцати шаумдорфовских песней и начал. Ну же, давай, ты сможешь. Как магнитофон, главное – говорить и не задумываться, иначе сам себе помешаешь…

Пока он с гулко бьющимся сердцем повествовал о деяниях и войнах короля Гэйнора, Бран читал под зажжённой лампой стихи о любви: совершенно невозмутимо переворачивал страницы, подолгу задерживал взгляд на особенно прекрасных строках и откровенно не обращал никакого внимания на странного парня, который стоял перед ним и в одно лицо изображал вечер поэзии. Чем дальше, тем больше Алексей убеждался, что его вообще не слушают, и, как выяснилось, это до смешного сильно отвлекало. Когда он начинал беситься, сбиться становилось гораздо легче. Нужно было попытаться абстрагироваться и смотреть в другую сторону, вот только никуда не исчезающий шорох листов «Вечной красоты» всё равно мешал сосредоточиться – как нарочно!

Лексий твёрдо решил не поддаваться на провокации. Он уже продержался больше половины этой чёртовой поэмы, которую декламировал полчаса подряд, отступать было некуда, и он упрямо продолжал:

– … На землю спускает мрак, и не видно лиц;

Выходит неслышной поступью лунный лис

На небесный луг-…

– Бесшумной.

Алексей почувствовал себя поездом, который на полном ходу врезался в стену. Торможение было таким резким, что он не сразу понял, что вообще происходит.

– … ч-что, прости? – наконец спросил он, вновь обретя дар речи.

– Бесшумной поступью, – совершенно спокойно пояснил Бран. – Песнь шестнадцатая, восьмая строка, страница сто девяносто три, если у тебя иллюстрированное издание. Оно у тебя с собой? Проверь, если хочешь, хотя тебе в любом случае начинать заново.

И безучастно добавил, вновь возвращаясь к своей книге:

– Если считаешь, что тебе нужно подучить ещё, можешь попытаться как-нибудь в другой день.

Вот тут Алексей разозлился по-настоящему – и на человека перед собой, и на Мартина Шаумдорфа, и на этого проклятого лунного лиса. Вот что ему стоило выходить на небесный луг неслышной поступью вместо бесшумной?! Пропасть, да это ведь вообще одно и то же!

– Нет уж! – заявил он с бурлящим внутри тихим бешенством. – Попробую ещё раз. Если у тебя, конечно, – он стрельнул горящим взглядом в томик Ха’Арди, – нет более важных дел…

– Более важных? – словно не понимая, повторил Бран. – О, перестань. Ученики всегда на первом месте.

И по его тону Алексей честно не смог понять, издевается он или нет.

Он победил «Знамение власти» с третьего раза – мог бы и со второго, но как-то совсем нелепо оговорился ещё в четвёртой песни, так что это даже почти не было обидно. Хотя нет, на самом деле было, и вообще к концу третьего раза Алексей успел посадить голос и возненавидеть классическую литературу в целом и поэзию в частности… Когда он выговорил это последнее «во веки веков», то даже как-то не сразу поверил, что это всё и что он правда это сделал. А Бран наконец закрыл книгу, отложил её на подлокотник кресла, улыбнулся и сказал:

– Ну что ж, вполне недурно. Я рад, что ты не стал тянуть до бесконечности только потому, что я не задал тебе точный срок, и мне нравится твоё упрямство. Интересно, это у вас семейное? Элиас, прежде чем добрался до конца, начинал четырежды, сидели с ним до глубокой ночи…

О, хоть что-то хорошее: ты обошёлся меньшим числом попыток, чем этот высокомерный тип. Молодец, можешь собой гордиться.

– Не смотри на меня так, – хмыкнул Бран. – Только слепой не заметил бы, что́ между вами творится. Это ваше дело, ненавидьте друг друга сколько угодно, пока это не мешает вам учиться. И до дуэли доводить не советую, они вообще-то запрещены, и если разных не в меру ретивых Халогаландов ещё вполне может выручить древность рода, у парня вроде тебя точно будут неприятности… Ладно, а сейчас отправляйся спать, потому что завтра ты наконец начнёшь по-настоящему. Надеюсь, ты полон рвения.

Когда Алексей уже стоял на пороге, Бран окликнул его:

– Лексий?

– Да? – обернулся тот. Он уже научился с первого раза откликаться на это имя.

– Можешь гордиться собой за тот случай с котом. Я впечатлён. Умение не отвлекаться, что бы ни творилось вокруг, для волшебника жизненно важно, когда-нибудь оно тебе здорово пригодится.

Лексий не стал интересоваться, откуда Бран знает – он уже успел понять, что их учитель так или иначе в курсе всего, что происходит в этом доме.

Бран Лейо вообще был небезынтересной личностью. Он не прилагал к этому никаких усилий, но его знал весь Урсул – впрочем, Брану от этого, кажется, было ни горячо, ни холодно. Судя по неприлично короткой для Сильваны практичной стрижке и постоянной лёгкой небритости, его вообще не слишком волновало, кто и что о нём подумает. К лучшим людям господин Лейо не принадлежал, но это было неважно: хоть волшебников и считали оригиналами, страннее которых только астрономы, немногочисленность и престиж профессии автоматически выводили их в верхние слои общества.

Никто никогда ничего не слышал о его семье, но среди магов хватало одиночек – многие считали безответственным подпускать кого-то слишком уж близко, заранее зная, что «долго и счастливо» всё равно не получится. Сам Бран невозмутимо говорил, что его семья – это школа, и Алексей снова не мог понять, серьёзен он или нет. Бесспорной правдой было как минимум то, что школа действительно находилась на его попечении. Эта должность здесь не называлась директорской, но Бран отвечал за бумажную работу, преподавание и персонал…

Вряд ли это было так уж сложно сейчас, когда учеников у него было всего трое, а учителей и того меньше.

Бран не обсуждал текущее положение дел со своими подопечными. Только один раз, вечером, он пришёл посмотреть на них в какой-то невесёлой задумчивости, а на вопрос Ларса о причинах коротко поведал:

– Мало вас.

– Тебе с нами скучно? – картинно огорчился Халогаланд.

Бран усмехнулся.

– Да с вами заскучаешь, пожалуй… Вот только всё равно мало.

На самом деле, они догадывались, в чём дело. По городу давно ходили сплетни, будто его величество Клавдий подумывает и вовсе закрыть Урсульскую школу. Немудрено – при её нынешней популярности игра вряд ли стоила свеч. Похоже, единственной причиной, почему их троих до сих пор не отправили доучиваться в Рутью, было упорство Брана.

Поговаривали, будто бы у него с царём есть некие личные связи. По слухам, странный небритый волшебник близко сошёлся с монархом ещё лет с десять назад, когда судьба свела их на последней из Канкарских войн, в итоге пройденной этими двоими бок о бок, и вроде как даже Бран в какой-то момент спас Клавдию жизнь или ещё что-то в том же духе… Когда Ларс в шутку обмолвился об этом при самом господине Лейо, тот нахмурился и сказал:

– Не глупите. Вы что, романов перечитали? Мы с его величеством, к сожалению или к счастью, никакие не друзья юности, и я, конечно же, не в праве советовать ему, что делать. Просто, слава Айду, он достаточно умён, чтобы прислушиваться, когда ему говорят здравые вещи. Иногда.

Вообще, Бран предпочитал не обсуждать власть в праздных беседах – едва ли из-за страха. Самым категоричным, что они вообще как-то раз от него услышали, было:

– Я, конечно, ещё застал его величество Юлия, но я не настолько стар, чтобы хорошо его помнить. Хороший ли Клавдий царь? Понятия не имею, мне не с кем сравнить. Но я твёрдо уверен в одном: этот человек хочет своей стране добра, и, судя по тому, что я вижу, пока у него получается неплохо. Не безупречно, но безупречно и невозможно.

И, как ни странно, после этих слов Алексей проникся к Клавдию определённой симпатией.

Война с царём за судьбу школы была не единственным занятием Брана – он не лгал, когда говорил, что скучать ему некогда. Ещё в их самую первую встречу Алексей понял по усталым теням под его глазами, что человек перед ним из тех, кто сам никогда не даёт себе покоя. Бран поддерживал исследования в области экспериментальной магии, не раз за счёт личных средств помогал неволшебным учебным заведениям столицы, у которых почему-нибудь были трудности, и сыграл не последнюю роль в учреждении открытой пару лет назад Урсульской медицинской академии – до её появления получить адекватную врачебную подготовку можно было только в Оттии, что, по справедливому мнению господина Лейо, было для государства тяжким позором… Ещё он, конечно же, был в курсе всех последних событий мира магии, следил за выходящими трудами по её теории и поддерживал активную переписку со многими коллегами, в частности, с руководством Рутьинской школы. Иногда он делился с учениками её последними новостями: дела там, судя по всему, шли просто прекрасно, жизнь кипела, желающих стать волшебниками, несмотря ни на что, было хоть отбавляй… К удивлению Алексея, при всей кошмарной патриархальности здешнего общества среди недавно принесших в Рутье присягу волшебника были в том числе и две девушки, причём отучились они блестяще. Бран пояснил: никакие правила не запрещали представительницам прекрасного пола идти в волшебницы, просто дамы обычно сами видели свою жизнь как-то иначе – ну, или их родители, женихи и прочие неравнодушные. Редкой женщине в этой стране хватало смелости самой что-то за себя решать…

Впрочем, не Алексею было осуждать кого-то за недостаток смелости.

На следующий день после того, как он, Бран и господин Шаумдорф совместно скоротали приятный вечер, Алексей, как ему велели, явился в библиотеку. Бран уже ждал его там; Ларс и Элиас, очевидно, не относящиеся к делу, читали что-то умное за столами у него за спиной.

– Я, конечно, сегодня сразу дам тебе первые заклинания, чтобы зубрить, от этого нам никуда не деться, – начал Бран, – но, кроме прочего, я хочу, чтобы ты уже сейчас начал учиться слушать. Тут чем раньше, тем лучше.

Алексей прикусил язык, с которого рвалась глуповатая шутка вроде «слушать? я что, ненароком записался на курсы первой психологической помощи?», а Бран вдруг, не оборачиваясь, ровно сказал:

– Господин Халогаланд, раз уж вы всё равно ничем не заняты, объясните коллеге, что я сейчас имею в виду.

– Можно своими словами? – ничуть не смутившись, уточнил Ларс, который действительно отвлёкся от книги и с любопытством следил за их беседой. У господина Лейо определённо были глаза на затылке.

Бран едва заметно улыбнулся.

– Какими угодно.

– Всё равно сложно! – пожаловался Ларс. – Ладно. Дело такое: «слушать» – это наш профессиональный термин, вот только я ума не приложу, как теоретически объяснить это тому, кто сам ещё не почувствовал… В общем, это что-то вроде умения воспринимать мир не органами чувств, а… чем-то другим. Если научишься, например, сможешь ориентироваться без света, угадывать, что у людей в карманах и на уме или там, посмотрев на небо, сразу точно узнать, будет ли дождь… Я бы сказал, что это способность лучше других понимать, что происходит вокруг тебя… или как-то замечать то, чего другие не замечают… не знаю! Нечто сродни тому, что обычно называют интуицией, вот только она стихийна, а мы развиваем осознанное умение. Но вообще вон возьми Ваэля почитай, он всяко объясняет лучше меня.

– Ого, – только и смог ответить Алексей, который всё равно не понял, и тупо уточнил, – А зачем всё это?

Раньше он, признаться честно, просто как-то не сталкивался с применением экстрасенсорики в повседневной жизни.

– Айду, это ведь даже ребёнку понятно! – фыркнул из-за своей книги Элиас. – Раз магия сокращает жизнь, то не стоит расходовать её впустую, как считаешь? Если тебе нужно разрушить стену, что разумнее – просто разнести её на куски или отыскать в ней самый непрочный камень?

– Именно, – кивнул Бран. – Я, конечно, могу заложить вам в головы по две сотни заклинаний и отпустить на все четыре стороны, но я намерен научить вас использовать их с умом. Без умения слушать в магию соваться вообще не стоит, и я не шучу. К тому же, если планируешь общаться и работать с волшебниками, уметь защищаться от любителей подслушивать тоже не лишнее…

Он сделал паузу.

– Правда, учти, что учиться всему этому будет не столь сложно, сколь долго, и да, поначалу тебе точно покажется, что ты даром теряешь время и вообще занят чем-то не тем, но если ты постараешься и воспримешь задачу серьёзно, то потом всё поймёшь.

Требование серьёзного отношения к делу выполнить было сложнее всего, но Алексей решил, что постарается.

– Хорошо, – кивнул он. – Что нужно делать?

Бран хлопнул ладонью по стенке ближайшего библиотечного стеллажа.

– Вот тебе полка. В одной из книг спрятан лист с дерева в парке. Тополиный, если это тебе поможет. Твоя задача – его найти. Любым способом, никаких ограничений, но чем быстрее – тем лучше.

И на этом инструкции кончились. Дав ученику задание, Бран удалился по своим делам, которых у него всегда хватало, а Алексей остался созерцать стеллаж. Тот был высоким, выше читателя, и хранил столько книг, что процесс последовательного перелистывания по одной обещал затянуться до ночи…

– Он не шутит? – наконец уточнил Алексей, не обращаясь ни к кому в особенности. – Это правда так делается?

– Ну, нас, по крайней мере, учили точно так же, – успокоил Ларс.

– А ты это умеешь? – полюбопытствовал Алексей. – Ну… слушать?

Ларс откинулся на спинку стула.

– Немножко. Пока хуже, чем хотелось бы. Хотя книжку твою вроде уже вижу… Только тебе не скажу. Сам ищи.

Ну, в общем-то, а что ещё ему оставалось?

Следующую пару часов Алексей потратил на перелистывание случайных книг, взятых с полок без всякой системы – спасибо хоть догадался отмечать для себя названия тех, которые уже просмотрел. На самом деле, этому занятию предстояло стать для него привычным, потому что в дальнейшем тренировки с листочком между страниц повторялись ежедневно, хотя Алексей действительно не видел в них ровно никакого смысла. Иногда, махнув на всё рукой, он просто начинал перебирать книги по порядку, иногда стоял перед полкой и честно изо всех сил пытался почувствовать хоть что-то, вот только ни разу пока не угадал…

Что ж, никто не говорил, что волшебником стать легко.

Когда Бран исполнил своё обещание и выдал ему ворох листов с первыми заклинаниями, которые нужно было просто и неизобретательно заучить наизусть, Алексей наконец понял, почему память в школе – главный критерий отбора. Тексты представляли собой просто набор звуков, на первый взгляд совершенно бессвязных и не несущих никакой смысловой нагрузки.

– Пока не забивай себе голову принципом их действия, – посоветовал Бран. – Нет, если любопытно, можешь об этом почитать, но, как по мне, тебе сейчас рановато. Ещё успеешь. Пока просто учи, только, ради обоих богов, если тебе удобнее делать это вслух, не забывай не договаривать последнее слово или два, давай обойдёмся без неожиданностей.

Алексей уже знал: чтобы заклинание сработало, его обязательно нужно было произнести вслух, ну, или хотя бы беззвучно проартикулировать губами – непременно от начала до конца, ни слова не перепутав и не выпустив. Почему-нибудь прервавшись на середине, можно было исправить дело, если молчать и не говорить в перерыве ничего постороннего – тогда потом, какое угодно время спустя, можно было продолжить. В целом, предостережения Брана были ни к чему – Алексей и так уже слышал историю про одного безмозглого студента прошлых лет, который зубрил слишком мощное заклинание, увлёкся, случайно его сколдовал и умер, исчерпав свой магический лимит. В самом начале обучения чары, которые он мог ненароком сотворить, не были и близко такими энергозатратными, но мало ли! Повторять подвиг что-то не хотелось, хотя, по слухам, это было бы и не больно…

Говорили, что всё, что чувствует волшебник, добравшийся до своего предела – это безграничная усталость, и всё. Смерть не была ни мучительной, ни мгновенной, у мага обычно оставалось в запасе от пары минут до пары часов, чтобы успеть осознать, что происходит, правда, поди вот пойми, хорошо это или скорее не слишком…

Так, приятель, не загоняйся хотя бы на этот счёт. Настолько долго ты здесь уж точно не останешься.

… Вот только библиотека, так и не подсказавшая Алексею ответа на вопрос, как он сюда попал, возможно, считала иначе, и чем дальше, тем сложнее было это отрицать.

Ладно, Бран хотя бы пока был им доволен. Кажется. Хотя иногда он и одаривал Алексея – Лексия – слишком уж внимательными взглядами, от которых тот начинал нервничать.

Ладно. В конце концов, ты не пугливый первокурсник. Да, пусть ты до сих пор только и можешь, что плыть по течению, но хотя бы не тонешь, а это уже хорошо.

Прорвёмся. Справлялись и не с таким.

Глава пятая: Жеребёнок

После набора в середине зимы их стало аж четверо.

К тому моменту Лексий с ужасом осознал, что его новая жизнь незаметно для него самого успела войти в колею. Будни укачивали и усыпляли, как усыпляет в поезде мерный стук колёс – тем более что чем дальше, тем чаще он ловил себя на мысли, что школа волшебства по своей сути не так уж разительно отличается от университета, в котором он учился раньше.

Ну, ладно, предположим, список предметов совсем не совпадал. Даже если опустить разные сверхъестественные колдовские штуки, студентам-филологам (часто к их огромной радости) не приходилось изучать, например, физику, а вот будущим волшебникам без неё было никуда. Штудируя книжки по теме, Лексий выяснил, что местному Эйнштейну ещё только предстояло родиться, и в представлении своих обитателей этот мир до сих пор работал в рамках классической механики. Некий пантеец по имени Уилфри Стэг мыслил поразительно схоже Ньютоном, а физические законы, выведенные его коллегами, вполне совпадали с тем немногим, что Лексий вынес со школьных уроков классе в восьмом. Да уж, а он-то думал после выпускного, что это всё ему никогда больше не пригодится…

Компанию физике составляли химия (на местном уровне развития, правда, явно так и просящая приставки «ал-») и, персонально для Лексия, история – на этот год план был таков. Вообще-то, по-хорошему, волшебников обучали четыре года, группами до десяти человек, у каждой из которых были свой наставник и вполне чёткая программа. Но свести к общему знаменателю ребят, которые даже поступили не в один и тот же год, не мог даже Бран, поэтому Урсульская школа пока применяла к подопечным передовой индивидуальный подход. Господина Гедрефа, педантично поддерживающего идеальный порядок хотя бы в своей библиотеке, это откровенно бесило, но остальные обитатели дома, кажется, чувствовали себя неплохо.

В такой обстановке Лексий получил возможность нагонять товарищей в своём темпе. Лекций студентам никто не читал; иногда Бран собирал их, чтобы рассказать что-нибудь важное, но чаще им просто вручали книги и задавали постичь их от сих до сих, чтобы через какое-то время отчитаться о пройденном. Распределять своё время ученики могли как им вздумается – почти как в университете, только тут даже не было пар, которые приходилось бы прогуливать и испытывать муки совести. Лексия не покидало смутное чувство, что он просто-напросто поступил куда-то на заочку.

Кроме всего прочего он постоянно учил заклинания. Бран сам определял, какие из них студенты будут осваивать на этот раз, и так мастерски задавал объёмы, что в отчаяние впадать вроде не хотелось, но и расслабиться было особенно некогда. Заучить все-все заклинания на свете, конечно, нечего было и думать – их было слишком много, и приверженцы экспериментальной магии постоянно рвались создавать новые. Заинтересовавшись процессом, Лексий узнал, что новые формулы особым образом компилируются из частей старых, после чего проверяются на специально защищённых полигонах, чтобы выяснить, соответствует ли их действие твоим ожиданиям. Гражданское население при этом пострадать не могло, для его защиты принималось достаточно мер, но вот у самого́ исследователя работёнка была опасная – даже если само заклинание работало как надо и не выкидывало неожиданных фортелей, всегда была опасность выгореть. Лексий уже натыкался в книгах на чары, априори слишком сильные для одного человека. По общепринятому обозначению, рядом с их первой строчкой стояла пометка «1<». Просто и понятно: если колдующих не больше одного, волшебство становится самоубийством…

В общем, никто не требовал от них объять необъятное, но на овладении неким необходимым – и в большинстве случаев достаточным – набором Бран настаивал. Есть заклинания, которые, ей-Айду, просто-напросто стыдно читать с бумажки…

У некоторых не было с этим никаких проблем. Ларс как-то по секрету поделился с Лексием, что Элиас на своём втором году учёбы знает больше чар, чем иной ученик на четвёртом, и Лексий охотно готов был в это поверить. Если господин Халогаланд воспринимал своё образование довольно легко и не рвался быть любимчиком классной дамы, то Элиас, замкнутый и себе на уме, учился как-то… яростно, как будто брал штурмом крепость. Его упорство иногда пугало, да и память у него, кажется, была просто феноменальная. Иди речь о ком-то другом, Лексий бы восхитился, а тут смог только разозлиться на то, что природа не разбирает, кому раздаёт таланты. Удивительно – до встречи с этим ершистым недо-аристократом он и не подозревал, что может так невзлюбить кого-то, с кем ему нечего делить…

По совету Брана Лексий для тренировки продолжал учить наизусть стихи, да и слова учителя об умении при любых обстоятельствах оставаться собранным запали ему в душу. Ларс, всегда готовый любезно поделиться опытом, рассказал про свой способ – декламировать всё то же злополучное «Знамение власти» во время поединка на шпагах. Что ж, стоило попробовать, тем более что Лексий к тому моменту уже мог более или менее прилично продержаться в бою против Ларса аж секунд двадцать, что уже считал потрясающим успехом, хотя и подозревал, что господин Халогаланд из душевной щедрости просто нарочно даёт ему шанс. Упражнение здорово помогало научиться сохранять дыхание, ну, и, конечно же, внесло в их регулярные тренировки приятную поэтическую нотку. Обычно всё выглядело примерно так:

– … и рассвет не настал;

Снаружи, за лязгом мечей и за звоном-… за звуком-… ах, чтоб тебя!..

– Почти. «За громом». «За громом лир», – деликатно поправлял Ларс и убирал от груди противника тупое острие шпаги, которой только что условно пронзил его насквозь. – Тебе стоит больше внимания уделять защите.

В общем, да, пока Лексий мог или фехтовать, или декламировать, одно из двух и не более того. Наверное, потому, что война и искусство, прямо как гений и злодейство – вещи несовместные.

Он сам не заметил, в какой момент всё это увлекло его настолько, что он начал забывать о времени и о своей цели. Наверное, это случилось в тот день, когда он наконец поверил в магию, потому что увидел её своими глазами.

Как и всё, что случилось с ним с того дня, когда они с Радом вместе спустились в злополучный переход, это не было похоже на то, о чём пишут в книгах. Это не было ни красиво, ни внушительно – просто Бран посоветовал ему выбрать какое-нибудь простенькое и безобидное заклинание и прочитать его вслух, чтобы осознать, что ты это можешь. Приступая, Лексий был полон скепсиса – ему с детства твердили, что чудес не бывает, и сама идея магии так до сих пор и не встала у него внутри на своё место, но, в конце концов, попытка ведь не пытка. Он решил попробовать что-нибудь очевидное и остановился на заклинании левитации предметов. Старательно вслух прочитал его от начала до конца, а потом долго и вдумчиво созерцал книгу, невесомо парящую в воздухе примерно в полуметре от стола.

В тот момент, глядя на трактат по физике, ту самую физику презревший, Лексий переосмыслил многие вещи. Потом насмотрелся, надумался, опустил книжку обратно, но сам полностью прежним так, кажется, и не стал.

Магия существовала. Без всяких театральных вспышек, блёсток и звона серебряных колокольчиков – более того, даже без малейшего напряжения его воли. Без ничтожнейшего приложенного усилия. Для того, чтобы колдовать, и впрямь не нужно было уметь совершенно ни-че-го – ну, разве что читать. Ох, господи, то есть, конечно, ох, Айду, он, конечно, всегда знал, что «словом можно убить, словом можно спасти», но ведь не так же буквально. Кто бы догадался, какая мощь может таиться в буквах – обычных буквах, обычными чернилами написанных на обычной бумаге…

Волшебники недаром подвергали все записи заклинний строгому учёту и ревностно следили, чтобы копии не попадали не в те руки. Научиться магии иначе, кроме как в двух официальных школах, было невозможно, как невозможно и колдовать, не принеся присягу – это жёстко контролировалось. Упомянутые Браном в первый формальности, которые приходится улаживать, если кто-то из будущих магов решал бросить учёбу на полпути, заключались в частичной корректировке памяти, чтобы там не осталось ничего… недозволенного простому смертному. Когда Лексий впервые об этом услышал, его передёрнуло, но стало немного легче, когда выяснилось, что их учитель и сам ненавидит эту конкретную часть процедуры. Бран всегда говорил: то, что происходит у человека в голове, принадлежит ему и только, и, по-хорошему, лезть туда никто не имеет права. Сам наставник уж точно не имел обыкновения делиться тем, что у него в памяти и на уме…

Он жёстко осуждал подслушивание чужих мыслей, хотя технически это было не так уж сложно – особенно если жертва не умеет противостоять. Лексию, крепко застрявшему на этапе ежедневных поисков тополиного листа на необъятной полке, однако, пока было до этого как до любой из двух здешних лун. Он быстро понял, что метод перебора ни к чему не приведёт, и пытался идти другим путём: сосредотачивался, зажмурившись перед десятками книжных корешков, и выбирал тот, к которому, как ему казалось, тянулась рука. Поначалу из этого ничего не получалось, но потом – потом Лексий вдруг осознал, что всё чаще находит этот грешный листочек не с тридцатого, а с десятого или даже с пятого раза. Это вполне можно было списать на совпадение, но когда он рассказал Брану, тот удовлетворённо кивнул и расширил поле для поиска с одного стеллажа до трёх, и это, наверное, о чём-то да говорило.

Так проходили дни. То есть «проходили» – не вполне подходящее слово: они мелькали. Стоило Лексию на мгновение отвлечься, как «сегодня» уже становилось «позавчера», а одна декада сменяла другую.

Он утешал себя тем, что не теряет времени даром: научиться слушать стоило хотя бы ради шанса услышать среди библиотечных книг ту нужную, которую он никак не мог найти сам. Если не поможет и это, то он поймёт, что её точно там нет, и придумает что-нибудь другое. Одна проблема за раз, помнишь?

Ему хорошо удавалось отвлечься от мыслей о Земле, но когда они настигали, то наполняли его тоской и тревогой. Если время там течёт с той же скоростью, что и здесь, то из универа его, конечно же, уже отчислили, но ладно, чёрт с ним, это не самое важное… Лексия – Алексея, неужели ты и сам уже успел забыть своё имя?! – куда сильнее беспокоил вопрос, ищут ли его. Хватилась ли мама…

Очнись, приятель, больно ты ей нужен! Да, в разлуке мы идеализируем тех, кого нет рядом, но вспомни-ка: ты всегда скучал по дому от него вдали, а когда возвращался туда, поскорее хотел сбежать… потому что вспоминал, что нет никакого дома.

Мысль звучала предельно здраво, но почему-то совсем не утешала.

В общем и целом, хотел он того или нет, время шло, урсульская зима, скорее слякотная, чем морозная, перевалила за половину, и с новым набором в школу и в жизнь будущих волшебников вошёл новый товарищ. Вошёл, вопреки всем надеждам и чаяниям, в гордом одиночестве, зато довольно эффектно: когда кто-то из слуг ввёл его в уже почти родную для Лексия гостиную, юноша умудрился запнуться об порог и самым забавным образом грохнуться.

Трое его будущих коллег, в тот момент бывших в сборе, от души рассмеялись – потому что не рассмеяться было невозможно. Но потом Лексий взглянул на вспыхнувшее лицо новенького и вспомнил, как в шестом классе он перешёл в другую школу. В первый день на новом месте ему в приказном порядке велели выйти к доске «рассказать о себе», и одного взгляда на глухую стену незнакомых лиц хватило, чтобы отчётливо понять: он никогда не впишется в чужой класс, так что нечего даже и пытаться…

Потом с ним случилось что-то неожиданное и очень важное по имени Радомир Юрьев, но это была совсем другая история.

Лексий встал, подошёл к новенькому и протянул ему руку.

– Извини, – сказал он. – Ты как, порядок?

Юноша выглядел совсем ещё мальчишкой, ему, должно быть, едва исполнилось восемнадцать – несовершеннолетних в школу не брали. Он посмотрел на Лексия снизу вверх, и тот осознал, что у этого смешного создания абсолютно прекрасные глаза: бездонно-карие, тёмные-тёмные, такие у людей встречаются редко, чаще – у лошадей или собак… Да ещё и с длинными, красиво изогнутыми девичьими ресницами.

Парнишка не ответил и не улыбнулся; в его невероятных глазах мелькнуло недоверие, но руку он принял.

– Добро пожаловать, – с радушной улыбкой поприветствовал Ларс, когда он поднялся на ноги. – Не обижайся, на самом деле, мы тебе очень рады.

Новенького звали Танирэ́ У́ту, он был миниатюрным и хрупким, а его длинные, почти до лопаток, светлые волосы, стянутые в хвост, пушились, как одуванчик. После краткого неуклюжего знакомства он отправился заселяться в свою комнату, а Элиас задумчиво посмотрел ему вслед и вполголоса сказал:

– Этот ягнёнок что, всерьёз намерен остаться?

Причём в этом вопросе не было ни капли яда.

– Ну, может быть, об этой истории наконец хоть кто-то забыл? – предположил Ларс.

– Да ну, – фыркнул Элиас. – Так скоро? Что-то не верится.

– Давно пора! Нет, правда, ты же сам знаешь, как это бывает, – Ларс пожал плечами. – О таких вещах весь город гудит декаду, три, пять, но в конечном итоге людям всё равно куда интереснее новая любовница соседа или там поднятые налоги. В конце концов, уже целый год прошёл. Больше даже…

И тут Лексий наконец не выдержал.

– Что за история, пропасть побери?! – потребовал он. – Вам не кажется, что я тоже имею право знать?

Он терпеть не мог, когда от него скрывали что-то важное. Особенно если это важное так или иначе касалось его самого, а он, чёрт возьми, уже провёл в этой школе достаточно долго, чтобы оно касалось, рад он этому или нет!..

Ларс и Элиас обменялись долгими, говорящими взглядами, как будто о чём-то молча посовещались. Потом Элиас пожал плечами и равнодушно хмыкнул:

– Ну, расскажи ему, если хочешь. Я лично не расстроюсь, если он вдруг отсюда исчезнет.

Ага, дважды. Нет уж, не дождётесь, господин бастард.

Ларс, до этого по своему обыкновению возлежавший на кресле, закинув ноги на подлокотник, вздохнул и аж сел по-человечески. Очевидно, разговор предстоял серьёзный.

– В прошлом году зимой семеро ребят погибли, – сказал он без предисловий. – Выгорели. Одного нашли в библиотеке и подумали было, что он ненароком… переучился, но ещё один просто свалился посреди разговора о чём-то совершенно неволшебном тут, в гостиной. Остальные были у себя в комнатах, кто где… Умерли одновременно. Доколдовались, хотя не колдовали.

Он помолчал.

– Никто так и не понял, что случилось, но переполох был страшный. Всю эту историю очень тщательно расследовали, только тщетно. В итоге Бран просто собрал нас всех, сказал, что он не знает, как это всё объяснить, поэтому не гарантирует, что это не повторится, и напомнил, что любой, кто не хочет рисковать собой, имеет право прекратить обучение. Очень многие воспринял и это как совет, потому что, если честно, мы все были в ужасе.

Да уж.

Признаться, Лексий ожидал чего угодно. Какой-нибудь безумной сплетни, какого-нибудь гремящего скандала, но… не этого. Не… несчастного случая на производстве. Он пытался осмыслить услышанное, а Ларс продолжал:

– Конечно, каждый год кто-нибудь да решает, что лучше всё-таки прожить подольше, это нормально, но это был первый раз, когда из игры одновременно вышла бо́льшая часть. События располагали к… переосмыслению планов. Остались только мы с Элси и несколько ребят постарше, те благополучно присягнули прошлой весной… Ну и, как видишь, лучше до сих пор что-то не стало. Я правда надеялся на этот новый набор, но народ, похоже, до сих пор боится. Я слышал разговоры, некоторые вообще считают, что если уж ты твёрдо решил податься в маги, то безопаснее уехать в Рутью и учиться там! – он досадливо поморщился. – Не знаю, что Бран теперь скажет его величеству, тот наверняка снова заговорит о том, что школу пора закрыть. Странно, что нас не разогнали ещё тогда, год назад…

Ларс замолчал и слабо улыбнулся.

– Вот такая история. На самом деле, странно, что ты её совсем не слышал, об этом в своё время разве что кошки на углу не судачили… Ну как, не возникло желания собрать вещи и сбежать подобру-поздорову?

Лексий прикусил губу. Было бы куда сбегать.

– Ну уж нет, где ещё я найду бесплатное жильё в самом центре столицы? – он заставил себя звучать беззаботно. Элиас наигранно вздохнул, мастерски изображая крушение своих самых светлых надежд.

– В общем, одно из двух, – подытожил Ларс, – или этому мальчику просто больше некуда пойти, или всё это безобразие и впрямь начало забываться… Хорошо бы, потому что я всегда хотел стать волшебником, а не отшельником! Нет, слова, конечно, похоже звучат, но-…

– Ага, держи карман шире, – хмыкнул Элиас. – Этот Уту – ты слышал, как он разговаривает? Он же из деревни.

– Точно! – кивнул Ларс, как будто и впрямь что-то понял. – Тогда это многое объясняет.

Лексию, если честно, понятнее не стало, но Танирэ потом объяснил. Не сразу – в первое время он не то чтобы дичился, но будто бы разом пытался быть там же, где и все, и ужасно боялся, что его заметят. Он никогда ни с кем из них не заговаривал первым, а если к нему обращались – краснел, как девчонка, отвечал невпопад и смущался от этого ещё сильнее, так что Лексию, на самом деле, было даже как-то жалко лишний раз его трогать. К счастью, кучка взрослых чудаков, живущих под одной крышей, оказалась совсем не тем, что большой и людный класс какой-нибудь средней школы. Влиться в маленький коллектив обычно бывает проще, тем более что Ларс со своей широкой душой и неуёмной общительностью не оставлял никому вокруг себя ни малейшего шанса почувствовать себя непринятыми и одинокими. Даже Элиас и тот при общении с Танирэ – или Та́рни, эта краткая форма очень ему шла – держал свои колкости при себе. Правда, возможно, не от большой доброты, а просто потому, что обидеть этого парня было бы всё равно, что пнуть щеночка…

Он был очень милым. Применительно к нему это слово каким-то неведомым образом не вызывало у Лексия обычных ассоциаций с чем-то бессмысленно-приторным. Тарни было восемнадцать, он был младше всех остальных минимум на два года, а в случае с двадцатитрёхлетним Ларсом так и вообще на все пять. У него было нежное правильное лицо и высокий голос ребёнка, и да, он всегда был таким же неуклюжим, как в день их знакомства, но эта неуклюжесть скорее трогала, чем раздражала – как и едва заметный деревенский выговор. Ещё он имел забавную привычку машинально закатывать рукава – как выяснилось позже, потому, что в детстве ему постоянно приходилось донашивать за старшими. А главное, когда он наконец потихоньку перестал страшно стесняться и вспомнил, как говорить и смеяться, атмосфера в их маленькой и не самой дружной на свете компании вдруг резко потеплела. Тарни в некотором роде был коллегой Базилевса – с ним любое помещение сразу необъяснимым образом становилось уютнее, и Лексий ловил себя на том, что даже присутствие Элиаса в такие моменты бесит его меньше.

Промозглая угрюмая зима располагала к вечерним беседам у камина, и в одной из них Тарни очень просто и спокойно рассказал им свою историю. Она оказалась довольно банальной, а главным героем был юноша, которого угораздило родиться последним ребёнком в большой деревенской семье. Он с самого детства был слабым – не вышел ростом, часто болел; да, конечно, он окончил сельскую школу на год раньше, чем сверстники, и окончил с отличием, но там, в его родной Шелби-на-Руне, это ровным счётом ничего не значило. Все шестеро старших братьев и сестёр Тарни уже устроились в жизни, в соответствии с гендерной ролью обзаведясь приличной профессией или зажиточным мужем, а он остался неприкаянным. Честно пытался найти работу, но на неизбежный физический труд просто-напросто не хватало сил, а на другой в тех краях особо не было спроса.

– Знаете, там, где я живу, два раза в год устраивают дни, куда приходят те, кому нужен работник или подмастерье, – рассказывал Тарни. – За последние четыре года я ни одного не пропустил, но каждый раз с самого утра заранее знал, что всё бесполезно, – он слабо улыбнулся. – Если честно, не слишком весело, когда стоишь, ничего уже не ждёшь, и все, кто проходит мимо, смотрят на тебя, как на бракованного жеребёнка…

Ну, положим, это он зря сказал, потому что шутливо-дружеское «жеребёнок» потом прилипло к нему навсегда – очень уж метко получилось.

Слушая рассказ Тарни, Лексий от души ему сочувствовал. Он никак не мог избавиться от мысли, что Тарни просто досадно промахнулся, выбирая, где родиться: будь он не деревенским мальчишкой, а кем-то из лучших людей, он точно стал бы любимцем дам и не только – с такой-то мордашкой…

К дню своего совершеннолетия «бракованному жеребёнку» уже некуда было деться от факта, что так дело не пойдёт. Он был не намерен мёртвым грузом оставаться у родителей на шее, тем более что те и сами ясно давали ему понять, что любить они его, конечно, любят, но из родного гнезда всё-таки пора вылетать. Последней каплей стали слова отца: тот как-то раз, будучи не в духе, сгоряча сморозил какую-то чушь о том, что младшему сыну, кажется, впору готовить приданое, потому что иначе сбыть эту обузу с рук точно не получится…

Тарни смущённо признался, что никогда не был храбрым. Он уж точно не грезил о том, чтобы отправиться покорять столицу, тем более что покорять, как он считал, было особо и нечем – но это был единственный выход, который он увидел. Танирэ явился в Урсул не за богатством и не за славой, он не не строил амбициозных планов и не питал особых надежд – он просто хотел найти своё место и дело, которым мог бы заниматься с пользой для других. Вот и всё.

Лексий едва сдержал невесёлую усмешку. Сбежать в большой город, где тебя, в общем-то, никто не ждёт, просто потому, что ты не можешь больше оставаться там, где был… Звучало подозрительно знакомо.

– А вы? – вдруг спросил Тарни, обводя притихших слушателей взглядом. – Что вас сюда привело?

– Деньги, – равнодушно сказал Элиас, долго не раздумывая. – Только деньги и ничего больше.

– Благородство и человеколюбие, – возвестил Ларс с таким пафосом, что Лексий ни на грош ему не поверил.

Он вдруг осознал, что все взгляды устремились на него.

Его очередь.

Ох. Ну что, вот что он может им ответить?..

– Так получилось, – просто вздохнул он, не придумав ничего лучше.

Танирэ посмотрел на него очень внимательным взглядом своих удивительных тёмных глаз и серьёзно сказал:

– Лексий, если не хочешь – не говори.

Лексий с благодарностью улыбнулся ему, и больше от него ничего не требовали. Бран хорошо научил своих подопечных не лезть в чужие жизни и души…

В ритм учёбы Тарни вошёл довольно быстро. Лексий понял, что у этого парня не будет больших проблем, когда на вопрос Брана, как у него вообще дела с памятью, Танирэ походя упомянул, что почти наизусть знает Либрию. Ну, может, не дословно, с оговорками и неточностями, но около дела.

К этому дню Лексий уже успел познакомиться с Либрией, местным священным писанием. Книга, конечно, была недостаточно толстой, чтобы ею убивать, но «Знамение власти», в общем, молча завидовало в сторонке. Бран, производящий впечатление человека, который в этой жизни повидал всякое, и тот с очевидным замешательством уточнил:

– Всю?

– Ну да, – просто кивнул Тарни. – Кроме Книги Ухода. Когда мы до неё дошли, нам сказали, что она слишком печальная, а нам ещё рано знать, каким грустным местом может быть этот мир.

– Ты что, готовился в служители? – поинтересовался Бран.

– Нас учили по ней читать и писать, – пояснил Тарни и с каким-то внезапным смущением добавил:

– В переводе на отти, конечно. Кордос нам не преподавали…

Ну, Лексия это почему-то не удивляло. Он был почти уверен, что в сельских школах на Земле тоже не преподавали, скажем, латынь.

Либрия, конечно, сама по себе заслуживала отдельного разговора.

Религия во всех здешних развитых странах была одна и та же, хоть и немного в разных вариантах. Все версии так или иначе сходились на том, что у истоков данного конкретного мира стояли демиурги, создавшие небо, землю, время, природу и всё остальное, включая людей, чистой силой своего желания. Творцов было двое – вечно юная девушка по имени Айду и её младший брат Наллен, навсегда подросток. Эта парочка изрядно напоминала античных богов: при всей своей всесильности и бессмертности они уж больно смахивали на людей, причём именно на людей молодых – беспечных, эгоистичных и недальновидных. Особой мудростью или там безупречной нравственностью ни Айду, ни тем более её братишка не страдали – да что уж там говорить, если, они и всю эту историю с созданием мира, судя по всему, затеяли просто от скуки! Всё сущее, что любой смертный сейчас мог видеть вокруг себя, и многое неподвластное его взору, было в своё время построено двумя детьми для игр и развлечений. Вот вам и вся космогония.

Если верить Либрии, то божественная парочка в основном приятно проводила время, устраивая над людьми шутки, крутя романы со смертными и резвясь по полям и лесам. Наллен, например, страстно любил охоту – по легенде, у него даже был ловчий сокол с огненными перьями. А Айду в качестве питомца сопровождал лунный лис – тот самый, из шаумдорфовской метафоры… Разные судьбы человечества, вселенское равновесие и прочие грандиозные вещи ребят, похоже, интересовали очень мало.

А потом, по прошествии нескольких столетий, или, может, даже пары тысяч лет, юным божкам надоело, и они ушли. Просто взяли и ушли куда-то, неизвестно куда, возможно, намереваясь создать взамен наскучившей игрушки пару новых. Чувства вроде ответственности или вины, похоже, были им совершенно чужды – Либрия говорила, что, уходя с лёгким сердцем, боги ни разу не оглянулись на мир, брошенный ими на милость судеб. Айду позаботилась разве что о том, чтобы оставить после себя Надзирателей – незримых существ, наблюдающих за тем, чтобы мироздание работало как надо. Законы физики соблюдались, день в срок сменялся ночью, ну, и так далее… Если богам люди были интересны хотя бы для забавы, Надзирателям было плевать. Они не помогали и не мешали; они не чувствовали. Просто следили за тем, исправно ли крутятся шестерёнки.

В итоге от божеств, по сути, остались только память, имена, которыми здесь клялись и ругались, да одно из созвездий на ночном небе. Поверье гласило, что Наллен, уходя, из озорства пришпилил свою Огнептицу к небосводу, где она стала горсткой звёзд. Дети порой бывают такими жестокими.

В том виде, в каком местная религия дошла до сего дня, она, пожалуй, была одним из самых комфортных вероучений, которые Лексий вообще знал. Безалаберные молодые божества едва ли могли служить примерами благоразумия и воздержанности, к тому же Либрия не говорила ничего внятного о загробном мире и даже не знала с уверенностью, есть ли после смерти хоть что-нибудь, так что в Сильване сейчас проповедовались философия carpe diem и умеренный гедонизм. А что, в самом деле, если уж всё равно не знаешь, что там впереди, разве не логично, что нужно постараться хорошо провести время на этом свете – а вдруг другого и не будет? Служители не требовали от своей паствы ни постов, ни аскезы, ни слишком усердного посещения церквей – хотя многие, кстати, всё равно регулярно бывали в храмах, а богослужения по случаю пяти внекалендарных праздников собирали изрядные толпы. Особенно два главных – на Айдун, здешний новый год, и печальный весенний День Ухода…

В этом мире получалось так, что богам не столько поклонялись, сколько просто их помнили. Молиться им было бесполезно – всё равно не услышат, ушли же, а Надзирателям, по всеобщему верованию, плевать, – но в целом народ вроде как всё устраивало. Разными вопросами нравственности и морали занимались мирские законы, писаные и неписаные, а религия, по сути, учила одному: постарайся радоваться каждому дню, потому что каждое мгновение – неповторимый дар, а слишком далеко можешь и не загадывать, всё равно ведь не угадаешь. У соседей дела обстояли немного иначе: Лексий, например, слышал что-то о том, что в Оттии Надзирателей почитают чуть ли не больше, чем тех, кто их назначил. Что ж, на самом деле, он готов был согласиться, что такие боги большого уважения и не заслуживают… Разные толкования Либрии считались личным делом каждого государства – когда Лексий изучал мировую историю, он даже удивился отсутствию мало-мальски серьёзных религиозных войн. Ну и ладно, как будто для них не хватает других поводов, вон, Оттия снова в тысячный раз по кругу заводит разговор о том, что Сильвана нравилась ей куда больше, пока была её частью…

«Знамения власти» Тарни ожидаемо не испугался – наоборот, поэзия Шаумдорфа живо его заинтересовала, и они с Браном часто обсуждали литературу. Как-то раз, молчаливо прислушиваясь к их слишком умному для него разговору, Лексий не выдержал и задал вопрос, который давно не давал ему покоя:

– Бран, какой смысл в том, что мы учим эту поэму? Нет, серьёзно, от неё в самом деле так много пользы?

Бран откинулся на спинку кресла и посмотрел на ученика так, словно тот чем-то изрядно его позабавил.

– Я давно уже гадал, спросит ли хоть кто-нибудь, – заметил он. – Ну, раз уж тебе так хочется знать, я скажу: да, я правда считаю, что это полезно. Самое очевидное – это развивает ваши память и внимание, но безропотное выполнение нелепых и невозможных на первый взгляд заданий к тому же поможет вам мириться с любыми приказами начальства, потому что выполнять их всё равно придётся. Не подумай, я ни в коем случае не хочу сказать, что вы не должны пытаться – обоснованно – высказывать своё мнение, если от вас хотят чего-то совсем уж не того, но правда в том, что это, увы, не всегда помогает, – Бран усмехнулся. – Если тебе когда-нибудь не повезёт стать приближённым его величества Клавдия, ты об этом вспомнишь. Но да, ты навёл меня на одну важную мысль…

Он вдруг хлопнул в ладоши и, повысив голос, окликнул:

– Мальчики, отвлекитесь. Я хочу, чтобы вы все сейчас меня услышали.

Ларс, задумчиво созерцающий пламя в камине, вернулся к реальности и перебрался поближе. Элиас, сидящий на подоконнике, закрыл и отложил книгу.

– Вот что, – неожиданно серьёзно сказал Бран. – Я сейчас буду повторять вещи, которые вы и так должны ясно понимать. Когда – и если – вы примете присягу, отдавать вам приказы будет иметь право только сам царь – или специально и недвусмысленно уполномоченные им лица. Кроме того, вы обязаны будете применять магию в случаях, подробно и чётко оговоренных в соответствующем указе – если помните, это большие пожары, эпидемии, войны и далее по списку. Копии указа есть в нашей библиотеке, и я бы очень советовал вам выучить наизусть и его, просто потому, что это может когда-нибудь не только избавить вас от ненужных споров, но и в самом что ни на есть буквальном смысле продлить жизнь.

Он замолчал и обвёл их глазами, словно собираясь с мыслями.

– Пока ничего нового, правда? Но вот что я хочу до вас донести: во всех остальных случаях, не установленных законодательно, вы и только вы сами решаете, прибегать к магии или нет. Мне нужно, чтобы это дошло до вас прямо сейчас. Присяга не даст вам колдовать в нарушение действующих законов; во всех остальных случаях вы можете использовать волшебство, когда захотите – или не использовать, если вам покажется, что так будет мудрее. Вы имеете на это полное право, и, кто бы что вам ни говорил, вы не должны чувствовать себя виноватыми. В конце концов, речь идёт не о чём-то, а о вашей жизни, и это не шутки. Не позволяйте никому вас вынуждать. Научитесь отказывать, если придётся. Любовь к ближним – это прекрасно, но вам нужно научиться прежде всего беречь самих себя.

– Кто бы говорил, – вполголоса хмыкнул Ларс. – Бран, почему тогда ты сам столько колдуешь ради других?

Бран не нахмурился, но линия его губ вдруг стала жёсткой, а между бровей появилась крошечная морщинка.

– Халогаланд, моя жизнь вас не касается, – сказал он сухо.

– Да, прости, – кротко вздохнул Ларс и замолчал.

Лексий, конечно, запомнил этот разговор, но он до сих пор не собирался задерживаться здесь вплоть до присяги.

Он до сих пор ходил в библиотеку, хотя теперь уже реже – одна неудача за другой здорово подорвали его дух. Всё сложнее было бороться с желанием подойти к господину Гедрефу и спросить: «Извините за беспокойство, но нет ли у вас чего-нибудь научно-популярного про мгновенные непроизвольные перемещения из одного мира в чертовски, совершенно другой?». Останавливал, пожалуй, даже не столько страх, сколько неприступный вид седого библиотекаря, который всегда выглядел так, словно ужасно занят чем-то очень важным. Лексий радовался, что хотя бы не обязан отчитываться перед ним за каждую книгу, иначе всё было бы гораздо сложнее…

В один прекрасный день он, что с ним теперь не так часто случалось, засиделся в библиотеке допоздна. Господин Гедреф и тот уже отправился к себе – благо, чужие здесь не ходили, и можно было не запирать дверь на ночь. Сдаваясь, Лексий утомлённо вздохнул, закрыл фолиант, на страницу которого тупо смотрел последние десять минут, вернул его на полку и пошёл спать. Он устал, он был расстроен и понимал, что, кажется, пора наконец придумать что-то ещё; погружённый в собственные мысли, он не сразу заметил Брана, сидящего у выхода за библиотекарским столом, и вздрогнул, когда тот нарочито шумно отложил книгу, которую держал в руках. Лексию даже не понадобилось смотреть на обложку, чтобы узнать: «О вечной красоте». Всё-таки нужно как-нибудь набраться наглости и спросить, за что Бран её так любит…

– Будь добр, удели мне время, – сказал господин Лейо, и что-то неуловимое в его тоне подсказывало, что это была не просьба.

– Конечно, – машинально кивнул Лексий, ничего не понимая. – Бран, в чём дело?

– Я прекрасно помню, что я сам сказал тебе, что ты можешь располагать этой библиотекой как хочешь и читать что угодно, – серые глаза Брана были непривычно холодными, и от этого Лексию вдруг стало зябко, словно от сквозняка, – но я пригляделся к книгам, которые ты берёшь, и знаешь что? Довольно странный набор для кого-то, кто только-только начал учёбу. Я надеюсь, что ты простишь мне это вторжение в твою жизнь; да, такое совершенно не в моих правилах, но, видишь ли, я отвечаю за безопасность этой школы, её учеников и знаний, которые в ней хранятся, и я не намерен рисковать. Некоторые из книг, которые ты смотришь, слишком сложны для понимания даже на четвёртом году в этой школе, и ни одна из них не относится к тому, что тебе положено изучать сейчас. Я вижу в твоём чтении некую систему, но, давай начистоту, я не понимаю.

Он на мгновение прикрыл глаза и вздохнул.

– Ки-Рин, чего ты добиваешься?

Лексий стоял перед ним, ошеломлённый и безмолвный. Он с самого начала ждал удара – и всё равно оказался к нему не готов. Что теперь? Сдаваться? Защищаться? Всё отрицать – или пойти ва-банк и выложить всё начистоту? Паника горячей волной подступила к горлу, но он велел себе перестать. Ну же, ты ведь всё-таки учился на волшебника, а волшебник не должен терять головы. Соберись. Думай!

Бран молча сидел перед ним и ждал ответа. Бран… Да, этот человек не раз повторял, что ему нет дела до прошлого его учеников, да, он недвусмысленно держал их на расстоянии, если кто-то, как Ларс тогда, пытался заводить разговоры о слишком личном, но… К нему всегда можно было прийти, если что-то не ладилось, и он как никто умел объяснять непонятное и парой слов возвращать присутствие духа. Когда Танирэ появился в доме, Лексий видел, что Бран, не афишируя этого, следит за тем, чтобы новенький не оказался изгоем. Более того, Лексий был уверен, что тогда, осенью, господин Лейо делал то же самое для него самого. Учителя имеют привычку глядеть на подопечных свысока, но Бран держался с ними на равных. Он ничему не удивлялся и никогда не спешил с выводами, не успев как следует разобраться, как дела обстоят на самом деле…

Ах, да какого чёрта!

Лексий сделал такой глубокий вдох, какой только мог, выдохнул и сказал:

– Ладно. Я расскажу. Только пообещай, что не сочтёшь меня сумасшедшим.

Бран одарил его очень внимательным взглядом, и Лексий ничего не смог прочитать в его глазах.

– Интригующее начало. Обещать не могу, но я постараюсь. Продолжай.

Лексий рассказал ему всю историю по порядку. Она получилась неожиданно длинной, и многие подробности, наверное, были лишними, но он ничего не мог с этим поделать. Плевать. Должен же он наконец рассказать хоть кому-то.

Где-то посреди рассказа пришла мысль: смешно будет, если в итоге окажется, что ты и впрямь сошёл с ума, и всё это – бред больного, накачанного успокоительными и никогда не покидавшего Землю… У Лексия покалывало в пальцах, и он слышал свой голос как будто со стороны; так себе, кстати, был голос, не слишком убедительный, не слишком мужественный, кажется, даже дрогнул пару раз. Чем больше он говорил, тем сильнее его одолевало чувство странной нереальности его собственных слов: да полно, неужели всё это и впрямь произошло со мной? Неужели Алексей Михайлович Кирин, двадцати лет от роду – стойте, или теперь уже двадцати одного? какой на Земле сейчас должен быть месяц? – когда-то действительно шёл по тёмному Невскому на метро? Сколько времени прошло с тех пор, как случилось то, что случилось? Полгода? Меньше! Да уж, дружище, немного же тебе понадобилось, чтобы забыть самого себя…

Полторы вечности спустя он добрался до конца своей сумбурной истории с пожарами, погонями и притворством, выдохнул и замолчал, прислушиваясь к тяжёлым и каким-то ужасно редким ударам собственного сердца. Бран, который следил за сюжетом очень и очень внимательно, казался погружённым в свои мысли. Пока он не заговорил, время не шло.

– Так, значит, ты просто пытался вернуться домой, – в конце концов заключил он.

– Да, – сказал Лексий с чувством. – Это всё, чего я хочу.

Бран помолчал ещё мгновение.

– Можно мне посмотреть твой медальон? – вдруг попросил он.

Он стащил шнурок через голову и молча протянул его Брану. Тот внимательно изучил подвеску – то ли металл, то ли камень, Лексий так и не узнал, что это такое – и сказал несколько слов голосом, в котором слышались восхищённые нотки. Чужая речь звучала по-своему красиво и совершенно бессмысленно.

– Пропасть меня побери, если я понял хоть что-то, – устало сказал Лексий.

Снова ощутить знакомый вес медальона на шее было облегчением. Лексий так долго носил его, не снимая, что без него чувствовал себя голым.

– Полезная штуковина, – заметил Бран. – Не единственная на свете, но такие нечасто встретишь. Хотел бы я знать, кто её зачаровал и какими извилистыми путями она к тебе попала…

– Мне дала её девушка у церкви, – машинально объяснил Лексий. – В мой первый день в… вашем мире. Там был праздник и огромная куча народу, и она раздавала всем разные вещицы…

– А, – Бран вскинул брови, – так ты попал к нам на Айдун? – он усмехнулся. – Надо же, наверное, это можно считать доброй приметой… Да, подарки незнакомцам – старая традиция, кое-где её до сих пор соблюдают. Служители на деньги своего храма покупают в ближайшей ювелирной лавке мешок самых дешёвых позолоченных побрякушек, твоя, наверное, попала туда по ошибке… Тому ювелиру не повезло. Сумей он распознать, что́ на самом деле попало к нему в руки – мог бы выручить за неё неплохие деньги.

– И что мне теперь с ней делать? – спросил Лексий, просто чтобы что-то сказать. В голове у него было странно пусто.

Бран взглянул на него с некоторым удивлением.

– Оставь себе. В конце концов, это подарок, и он тебе нужен. Постарайся не потерять: я полагаю, этот медальон некогда сделал для себя умелый волшебник, и сделал на совесть. Если захочешь повторить подобное, придётся попотеть, да и то вряд ли получится так же удачно… Но пару уроков отти я тебе всё-таки дам, просто на всякий случай, мало ли. Кстати, перевод нашей речи – не единственное, что умеет этот твой камушек. Насколько я вижу, в него можно удобно поместить некоторое количество волшебства… скажем, на хранение до лучших времён, чтобы потом, когда выгоришь, иметь ещё немножко в запасе. Или отдать кому-нибудь другому, если ты, конечно, готов поделиться с кем-нибудь собственной жизнью… Я найду для тебя нужное заклинание. Может, пригодится.

Тут Бран словно вспомнил о чём-то.

– Кто-нибудь ещё знает? Кроме тебя и этого твоего Рада? – осведомился он и вдруг помрачнел. – С парнем, конечно, совершенно паршиво вышло…

Да уж. Просто не то слово. Совершенно не то.

Лексий усилием воли совладал с собой и сказал:

– Никто. Только ты.

– Это потрясающе, – Бран откинулся на спинку стула, пристально изучая ученика. – Да, я замечал за тобой странности, но, Айду, я никогда бы не догадался, если бы ты не сказал… Не переживай, я тебе верю, я сразу вижу, когда люди мне лгут или бредят. Но, клянусь чем хочешь, из тебя получился вполне убедительный сильванин.

– Спасибо, – Лексий подавил отчётливое желание нервно сглотнуть, – я очень старался. Бран, что теперь? Ты меня выгонишь?

– Скажи мне вот что, – господин Лейо аккуратно поправил какие-то бумаги на столе, – ты думал о будущем? О том, как и чем ты будешь жить, если-… нет, давай вот так: пока не найдёшь пути обратно в свой мир?

Лексий слабо улыбнулся.

– Предлагаешь мне взаправду стать волшебником?

А что? В конце концов, чем волшебство хуже карьеры какого-нибудь переводчика, на которую он мог рассчитывать на родине? Ладно, на самом деле, конечно, понятно, чем – у переводчика куда меньше шансов умереть во цвете лет, но, может быть, до этого не дойдёт – хорошо бы, чтобы не дошло, – а магия по крайней мере точно обеспечит тебе средства к существованию и крышу над головой…

– У тебя есть все задатки, – сказал Бран, – так что советую всерьёз об этом подумать. Времени пока достаточно, до присяги тебе ещё года три, так что имей в виду. До сих пор ты вёл себя так, что исключать тебя у меня нет причины, к тому же школа всё равно почти пустая… – он помолчал. – Если хочешь, я поговорю с коллегами о других мирах. Раз это возможно на практике, я уверен, кто-нибудь должен знать хоть что-то. Хотя, признаться, сам я сейчас могу разве что Либрию вспомнить… Ты уже знаком с Книгой Ухода или тоже считаешь, что в мире и без неё хватает горя?

Либрию Лексий прочитал до конца, просто в порядке общего саморазвития. Пронзительно печальная, Книга Ухода прощалась с покинувшими людей богами и в самом конце, на последней страничке, проливала хоть какой-то свет на то, что бывает за смертью. Тома́з Лао́рский, автор текста, грешил излишней витиеватостью, но общий смысл был таков: человек в своей телесной жизни – это гость на пиру в тёплом, просторном и шумном доме. Никто не знает, какой срок ему отпущен, но каждому рано или поздно придёт время встать и выйти за порог, на тихую сумеречную дорогу, чтобы продолжить путь – если только ты сможешь вспомнить, откуда и куда шёл…

Возможно ли, что они с Радом умерли, сами того не заметив? Мало ли, что могло случиться в том переходе! Лексий вдруг вспомнил «Братьев Львиное Сердце» Линдгрен – книгу, которая пыталась убедить его, что умирать не страшно, потому что дальше будет не рай, не ад, не тёмная пустота, а волшебная страна с приключениями и дружбой…

Ох, Айду. Неужели кто-то правда в это верит?

– Должен быть способ выйти за пределы мира, не умирая, – сказал Бран, как будто прочитал его мысли. – Я попытаюсь выяснить.

– Спасибо, – сказал Лексий с чувством. Эта беседа как будто сняла у него с плечь какую-то гигантскую тяжесть, и на мгновение стало так легко, что у него закружилась голова. Больше не нужно держать свою тайну в себе. Бран ему верит, и Бран ему поможет. Ох, Айду!..

– Пока ещё не за что… – как бы про себя проговорил Бран и вдруг снова в упор взглянул на него. – Лексий, с чем ещё тебе помочь?

Лексий открыл было рот, но снова закрыл.

Этот вопрос выбивал из колеи. Этот мир пока жалел его и щадил, и в каком-то смысле всё, наверное, устраивалось наилучшим образом из возможных, но кто бы – кто бы только знал, как ему иногда бывало одиноко. Каким лишним он себя чувствовал. Словно человек, выброшенный кораблекрушением на незнакомый берег: жизнь вокруг кипит, вот только ты – другой, даже если притворяешься своим. Даже если делаешь это так хорошо, что тебе верят – ты-то знаешь. Там, глубоко внутри ты всегда, каждый проклятый миг чувствуешь, что ты – не часть всего этого и что тебе, чёрт побери, тут не место. Во всей Сильване никто никогда не слышал о Пушкине, а ещё Лексий страшно скучал по чаю и по синему оттенку Невы в ясный день, а ещё мама наверняка пыталась дозвониться до сына в день его рождения, потому что считает своим родственным долгом созваниваться хотя бы по праздникам, и теперь точно думает, что он знать её не хочет, а ещё-…

Он проглотил спазм, мучительно сжавший горло, выдал желаемое за действительное и сказал:

– Ничего. Я справляюсь.

Соврал, конечно. И слишком поздно вспомнил, что Бран слышит, когда ему говорят неправду.

Учитель одарил его последним пристальным взглядом и наконец отвёл глаза.

– Не сомневаюсь, – сказал он. – Не стану больше тебя задерживать. Спокойной ночи.

Лексий кивнул ему и пошёл спать, потому что сейчас это казалось самым разумным. Правда, так до самого утра и пролежал, не сомкнув глаз.

Он поступал мудро, прячась от мыслей в рутине будней. Сегодняшний разговор вскрыл все раны, какие только мог, и, боже, почему это было так больно.

Наверное, иногда боль необходима, чтобы сдвинуться с мёртвой точки.

У него появился союзник. Если быть до конца честным с собой, то одна пропасть знает, когда Лексий решился бы сам. Бран, сам того не зная, подтолкнул его к шагу, который нужно было сделать…

Впрочем, не зная? Вот уж вряд ли.

Давно пора было привыкнуть к мысли, что Бран знает всё.

Глава шестая: Ни дня, ни часа

С первой декады лета до начала седьмой будущие волшебники отправлялись на каникулы.

– Отдыхайте, пока можете, – оптимистично посоветовал Бран, когда они заговорили об этом на исходе весны.

Позже, наедине, Лексий спросил, значит ли это всё, что ему придётся убраться куда-то на ближайшие шестьдесят дней.

– Ерунда, – успокоил Бран. – Пока ты здесь учишься, считай это место своим домом. Конечно же, ты можешь остаться на лето – если хочешь. Я, правда, считаю, что это не обязательно. Я помню о том, что тебе обещал; летом мне как раз какое-то время не придётся с вами возиться, так что я смогу спокойно поискать в царской библиотеке, раз уж от нашей мало толку… Твоё участие не понадобится, если хочешь, можешь куда-нибудь съездить. Летний Урсул – удовольствие крайне сомнительное.

– Было бы куда, – вздохнул Лексий.

Бран, кажется, хотел что-то на это ответить, но тут в комнату вошёл Ларс, и разговор свернул совсем в другое русло.

Лексий мог уйти на каникулы с чистой совестью. Он выучил всё, что ему велели выучить, и сдал всё, что нужно было сдать, а Бран был так добр, что действительно помог ему с освоением базового отти – без магии. Правда, этих знаний всё равно хватило бы только на то, чтобы в случае чего не остаться совсем уж глухонемым, и Лексий очень надеялся, что они никогда ему не пригодятся. Одна мысль о том, чтобы лишиться своего медальона, вселяла в него неподдельный ужас.

Вообще, к лету Лексий пообвыкся в своей новой роли настолько, что это начало пугать его самого, но без неожиданностей всё равно не обходилось. Например как-то утром в самом конце весны Бран, как будто между прочим, самым будничным тоном сказал:

– Мальчики, не разбегайтесь сегодня после обеда. Его величество хотел зайти на вас посмотреть.

Должно быть, чувства, которые Лексий испытал, со всей отчётливостью отразились у него на лице, потому что Ларс весело фыркнул и заявил:

– Да перестань! Это совсем не больно. Просто будь выбрит, прилично одет и встань, когда он войдёт, всего-то. Особого подобострастия не требуется, идеальных манер – тоже. Если вдруг о чём-то спросят, ответь, но шанс мал, беседы беседовать – роль господина Лейо, правда, Бран?

Если честно, легче не стало. Не каждый день всё-таки встречаешься с живым монархом, особенно если этот монарх – Клавдий Иллеш. Про горячий царский норов ходили легенды, да что уж там, про Клавдия вообще много говорили, и хорошего, и не очень…

Когда час икс настал, и они вчетвером собрались в гостиной в ожидании высокого гостя, Лексия, признаться, слегка трясло. Ларс, которого явно ничто не тревожило, восседал в кресле с привычной светской грацией лучшего человека. У Элиаса был такой вид, словно он презирал царизм как институт и потому считал волнение ниже своего достоинства. И только по бледному лицу Тарни было сразу понятно, что тот в чистом и глубоком ужасе. Да уж, мог ли мальчик из деревни предполагать, что почти сразу после переезда в столицу попадёт на аудиенцию к первому лицу государства… Лексий ему сочувствовал, но, с другой стороны, всегда есть что-то утешительное в том, что ты страдаешь не один.

Он ещё ни разу не видел Клавдия вживую до сего дня – до того момента, как дверь открылась, и Лексий вспомнил, что надо встать, потому что все встали…

Его величество вошёл в комнату деловым, энергичным шагом; его грузная, но не оплывшая коренастая фигура – сложение скорее силача, чем толстяка – была облачена во вполне человеческий тёмный костюм. Никакой короны, никакой горностаевой мантии, кажется, книжки с картинками и здесь солгали, сказки совсем не готовят детей ко взрослой жизни… И всё равно, спутать этого человека с обычным смертным не смог бы и слепой, потому что от Клавдия за версту шибало… царственностью, иначе это было не назвать. Чем-то особенным – очень властным, очень собранным, очень уверенным в том, что любой твой приказ будет незамедлительно выполнен. Глядя на его величество, Лексий отчётливо понимал, что он сам точно не смог бы ослушаться его повеления.

Густые чёрные волосы и окладистая борода с отдельными прядками седины живо напомнили ему Эдвина – такого же темноволосого, но в остальном явно удавшегося в покойную мать-королеву, хрупкую красавицу с картин. Черты Клавдия было совсем другими: грубоватыми, мужественными, вроде бы и не красивыми, однако странно гармоничными – словно высеченным из камня нигде не учившимся, но от природы талантливым мастером. Такое лицо не стыдно чеканить на реверсе монет…

Войдя, его величество остановился перед будущими волшебниками, словно внимательно их изучая. Бран со скрещенными на груди руками остался стоять у двери.

– Тебе самому не жалко на них время тратить? – осведомился Клавдий.

– Пока у меня есть хоть один ученик, я буду учить, – предельно спокойно ответил Бран.

Царь задержал оценивающий взгляд на Тарни. Краем глаза Лексий заметил, как у Жеребёнка побелели губы. Лишь бы в обморок не грохнулся…

– Он вообще совершеннолетний? – хмыкнул Клавдий. – Как справляется?

– Пока пробыл здесь слишком мало, чтобы судить, – отозвался Бран, – но я думаю, что из него выйдет толк.

Его величество наконец сжалился и отвернулся.

– А этот? – он кивком указал на Лексия.

Бран даже не взглянул на ученика.

– Быстро делает успехи. Я им доволен.

Ого. Серьёзно? Нет, правда?

Ещё мгновение Клавдий, чуть прищурившись, смотрел самозваному подданному в лицо – у Лексия пересохло во рту, но ему каким-то чудом хватило духу не отвести глаз – и наконец молча одарил его кивком. Это, кажется, была похвала, вот только даже от неё Лексию почему-то стало слегка не по себе.

К его огромному облегчению, визит монарха был недолгим. Его величество поглядел на своих будущих магов, ничем не выказал, доволен ли он увиденным, и удалился вместе с Браном продолжать какие-то свои, умные и взрослые разговоры, а Лексий наконец смог выдохнуть. Нет уж, спасибо, как же хорошо, что у него на родине с монархией приходится иметь дело только в учебниках истории…

По пути к себе в комнату он вдруг услышал за спиной шаги и, обернувшись, с удивлением увидел, что это Элиас. Господин бастард был бледен как смерть и дышал так тяжело, что у него плечи ходили ходуном. Какое-то время два ки-Рина стояли вот так вот, лицом к лицу, в двух шагах друг от друга. Лексий, искренне не понимающий, что происходит, уже собирался было просто развернуться и пойти дальше, когда Элиас заговорил.

– Как? – выдохнул он, сжимая кулаки; его бледно-зелёные глаза, узкие от ярости, казалось, могли убивать взглядом. – Как ты это делаешь?! Стоило тебе появиться здесь, как ты сразу стал всеобщим любимчиком и лучшим учеником! Я целый проклятый год пашу здесь как степняцкий бурлак, и всё, что я когда-либо слышал от Брана – «Постарайся, ты можешь и лучше»! Я просто никак не пойму, где ты мухлюешь? Потому что ты, пропасть побери, всего этого не заслужил!..

Наверное, Лексию стоило сказать ему. Не открывать всей истины, но дать Элиасу понять, что они – не соперники. Что у Лексия честно-честно нет намерения кого-то унизить и обогнать, потому что ему хватает своих забот; что, по сути, им нечего делить и незачем портить друг другу кровь…

Вот только злоба Элиаса была заразной.

Ну же, в конце концов, он первый начал, так почему тогда ты должен искать примирения?! Мама учила его в детстве, что тот, кто умнее, уступит первым, но, кажется, её старания пропали даром.

– Знаешь что, господин ки-Рин? – фыркнул Лексий. – Зависть тебя совсем не красит!

Пальцы Элиаса сжались так сильно, что побелели костяшки. На секунду Лексий был уверен, что он попытается ударить, но этого не случилось. Элиас стиснул зубы, напоследок одарил недруга пылающим взглядом, порывисто развернулся и зашагал прочь. Лексий хмыкнул про себя, пожал плечами и тоже пошёл своей дорогой.

С этого момента они больше ни минуты не провели в одном помещении: стоило Лексию войти, как Элиас вставал и демонстративно удалялся, спасибо хоть дверью не хлопал. Исходящие от него волны ненависти были почти осязаемы; на памяти Лексия никто ещё не ненавидел его так сильно. Ай, ну и чёрт с ним, с этим парнем! Нет, правда, кто же виноват в вещах, которые он сам себе придумал…

Тот факт, что их с Элиасом тёплая дружба вступили в новую фазу, был настолько очевиден, что Бран, который обычно не вмешивался в личные отношения учеников, и то не мог смолчать..

– Ну, рассказывай, что случилось между тобой и этим диким волчонком? – велел он вечером на второй день. – Нет, конечно, это ваше дело, но, боюсь, если он поддастся своему очевидному желанию необратимо превратить тебя в летучую мышь, это не пойдёт на пользу репутации школы.

– Ревнует! – зло фыркнул Лексий. – То ли к тебе, то ли к царю, то ли ко всем сразу, пропасть его разберёт… – он раздражённо передёрнул плечами, чувствуя, что закипает. – Да он просто с самого начала меня ненавидит!

Бран, сидящий в кресле, закинув ногу на ногу, не сводил с ученика внимательного взгляда.

– Тебя это беспокоит? – осведомился он. – Его любовь или нелюбовь? Если нет, то прекрати беситься. Если да, то тебе стоит наступить на горло гордости и поговорить об этом с ним самим. Иногда это помогает, – он усмехнулся. – Только веди переговоры с безопасного расстояния, Элиас неподражаемо хорош в драках. Мне как-то довелось наблюдать, зрелище было весьма поучительное, хотя магам пристало выбирать несколько… другие пути.

Разговаривать вот с… этим? Нет уж. Увольте. Ещё чего не хватало.

– Послушай, – сказал Бран ему вслед, когда Лексий выходил из комнаты, – я надеюсь, ты не успел и в самом деле возомнить, будто ты умнее, чем он?

Лексий застыл в дверях.

– Я к этому не стремлюсь, – бросил он.

– Знаю, – кивнул Бран, – и всё же… Давай просто для ясности: Лексий, ты талантливый парень, но мы с тобой оба понимаем – чтобы его переплюнуть, тебе пришлось бы перестать спать по ночам.

Он сказал это тоном, каким говорят о самоочевидных фактах, которые ты можешь признавать или не признавать, но правдой они от этого быть не перестанут. Это не было попыткой обидеть или унизить, просто Бран всегда учил их, что переоценивать себя так же опасно, как недооценить, вот и всё…

Стоит ли говорить, что после этого разговора Лексий был страшно рад, когда пару дней спустя Элиас изчез. Как сообщил Ларс, отправился на лето к матери в Гелльс. Ну и слава Айду! Вот бы за эти шесть декад «дикому волчонку» вообще расхотелось учиться дальше…

Танирэ тоже уехал домой, в свою деревню; удивительно, но господин Гедреф позволил ему взять с собой несколько книг из своей драгоценной библиотеки, а это ох как о многом говорило. Ларс тоже куда-то собирался, и, похоже, Лексию предстояло провести это лето в одиночестве. Рад на его месте вспомнил бы слова Брана и не упустил шанс отправиться исследовать страну, в которой ему волею судеб приходится жить, но Лексий не был ярым путешественником даже на Земле, а тут… Нет уж, спасибо, он сыт по горло чужими краями!

Он уже морально приготовился к скучному лету в столице, откуда разъехались все люди, которых он знает. Но в один прекрасный вечер, во время весьма романтичного ужина на двоих (и без того не больно-то людный дом сейчас совсем опустел, и гулкая столовая казалась пещерой), Ларс вдруг сказал:

– Лексий, ты извини, но я случайно подслушал ваш с Браном разговор.

Хорошо, что Лексий в тот момент не жевал, а то точно подавился бы. Многие из их с Браном разговоров уж точно не предназначались для чужих ушей.

– Услышал, что тебе некуда податься летом, – пояснил Халогаланд. – И по такому случаю у меня есть к тебе деловое предложение. Если ты, конечно, не собираешься благоразумно посвятить каникулы усердной учёбе…

У Лексия отлегло от сердца, и он снова задышал. Нельзя же так пугать!..

– Предложение? И какое же? – уточнил он, стараясь звучать беззаботно.

– Как ты относишься к обществу прекрасных и благородных дам?

Ах. Это было вполне в духе господина Халогаланда, амурные похождения которого отнюдь не ограничивались неофициальными визитами к придворным дамам через ограду. Лексий был наслышан о громких кутежах, на которых не было недостатка ни в выпивке, ни в женском обществе. Отпрыск знатного семейства определённо был не согласен тратить молодость даром. Что ж, такие могут себе позволить…

– В целом положительно, – осторожно сказал Лексий, гадая, в какое приключение его сейчас попытаются втянуть. Не угадал.

– Отлично! – бодро заявил Ларс. – Тогда почему бы тебе не погостить у меня на даче в компании моей матери и трёх сестёр? Или даже четырёх, если Авгу́сте удастся выкорчевать своего господина советника из-за письменного стола…

Такого сюжетного поворота Лексий точно не ожидал. Нет, он, конечно, знал, что у Ларса есть семья, он прочитал об этом ещё в «Генеалогии лучших людей», и к кому-то ведь господин Халогаланд ходил по выходным домой обедать, но… При всём уважении, образ этого болтливого и беспечного, хотя, конечно, безмерно обаятельного парня что-то не вязался с ролью нежного сына и брата. Тем более – брата аж четырёх девчонок. Лексий в своё время, сто лет назад, и с одной-то не справился…

– Я взял на себя смелость заранее поговорить со своими, – сообщил Ларс, не оставляя товарищу путей к отступлению, – они совсем не против. Ну же, соглашайся, будет весело! Уж точно веселее, чем в Урсуле, в летний зной этот город – сущий ночной кошмар…

Он весело усмехнулся.

– Если я ненароком уязвил твою фамильную риновскую гордость, то, пожалуйста, имей в виду, что я забочусь не о твоём благе, а о своём собственном. Ты нужен мне для тайных корыстных целей, – тут Ларс весьма талантливо состроил лицо заговорщика. – Я бесконечно люблю своё семейство, но ты уж мне поверь: если провести всё лето в компании одних женщин, недолго и свихнуться.

В этот момент Лексий, который всё это время пытался сообразить, как бы ему отказаться, никого не обидев, вдруг подумал: собственно, а почему бы и нет? В конце концов, он ведь не навязывался сам, и за эти полгода у него хватало поводов лишний раз осознать, что Ларс Оттар Халогаланд определённо ему нравится.

– Хорошо, – сказал он. – Поехали.

Ларс просиял.

– Решено, – постановил он. – Тогда собирайся. И не переживай, маме ты уже нравишься… Правда, есть опасность, что она попытается женить тебя на ком-нибудь из сестёр, ты как раз подходишь по возрасту, но я тебя в обиду не дам.

Тургенев и Толстой ничего не могли поделать с тем, что слово «дача» вызывало у Лексия ассоциации с агрофитнесом, прополкой бесконечной грядки морковки и армией комаров. Ему пришлось проделать несколько часов пути от города, чтобы наконец осознать, какая пропасть отделяет ту самую дачу Халогаландов от привычных ему шести соток. Последний отрезок дороги шёл сначала по лугу, потом по светлой кудрявой роще, и Ларс бесхитростно поведал, что всё вот это (ах да, и ещё озеро, его отсюда не видно) – владения его семьи. Лексий осмыслил услышанное и пришёл в ужас дважды: сначала – от социального неравенства (у некоторых ки-Ринов даже кота собственного нет, не то что озера!), потом – от мысли, что, будь у его матери столько земель, она бы заставила его вскопать их все под картошку…

– Я здесь вырос, – задумчиво сказал Ларс, когда их экипаж простучал по горбатому мостику через небольшую речушку. – В город мы переехали лет десять назад, после смерти отца. Мама так захотела, а её слово – закон, но всё равно иногда жаль…

Чуть позже колёса зашуршали по гравию длинного подъезда, впереди встали голубые стены, и Лексий окончательно понял, что его обманули. «Дача» подразумевала покосившийся домик с поленницей, но никак не роскошную двухэтажную усадьбу с поражающим воображение цветником у главного крыльца. Да, живут же люди!..

Пи́а-Ма́ргит Халогаланд, хозяйка всего этого богатства и по совместительству мать одного будущего волшебника, выбежала их встречать. Это была миниатюрная дама с моложавым лицом и тёмно-рыжими волосами, спрятанными под чепцом, одетая в элегантное платье цвета морской волны… и огромный брезентовый фартук, из кармашка которого кокетливо торчали садовые ножницы.

– Мама, – деликатно кашлянул Ларс, – госпожин Жано́ что, сегодня в отпуске?

Женщина посмотрела на сына так, как будто вообще не понимала, о чём это он, потом расхохоталась и принялась развязывать фартук. Бросив его прямо на дорожку, она радушно протянула Лексию руку:

– Очень-очень рада вам, господин ки-Рин. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома!

И только затем принялась целоваться с сыном, которому пришлось для этого к ней наклониться.

Лексий услышал у себя за спиной оживлённое шушуканье, но стоило ему обернуться, как шепоток, доносящийся откуда-то из-за куста сирени, немедленно стих. Через секунду безмолвие взорвалось звуком девичьего смеха и стремительно убегающих ног – только лёгкая ткань платьев прошуршала.

– Не принимай на свой счёт, – посоветовал Ларс. – Они просто дурочки. Ну же, Александра, хотя бы ты не позорь семью! Иди сюда, поздоровайся.

Очень серьёзная рыжая девочка лет десяти, которая наблюдала всю эту сцену с крыльца, спустилась по ступенькам и одарила гостя недоверчивым реверансом. Вконец смущённый, Лексий кивнул ей в ответ.

– Пойду распоряжусь насчёт обеда, – решила госпожа Халогаланд. – Лассе, ты пока покажи гостю дом.

Ларс лёгким привычным шагом вёл его по анфиладе светлых, просторных комнат, а Лексий шёл следом, озираясь, словно в музее. Великолепный паркет, тяжёлые бархатные шторы на высоких, искрящихся от солнца окнах… Интересно, каково это – вырасти в таком дворце? Какими глазами потом смотришь на всё остальное?..

Дверь в гостиной на втором этаже, выдержанной в золотистых тонах, вела на балкон таких размеров, что на нём можно было устроить скромный свадебный банкет с фотографом и оркестром. На противоположной стене висел семейный портрет: госпожа Халогаланд, с тех пор, кстати, почти не изменившаяся, стояла рядом с высоким длинноносым мужчиной, чьи волосы и элегантные бакенбарды тоже были рыжими, только немного другого оттенка. Мужчина держал на руках крошку дочь, мальчик и девочка постарше, оба коротко стриженые, в парадных костюмах, стояли подле.

– Ого, – Лексий не смог сдержать улыбки, – это что, ты? Такой трогательный.

– Ага, – весело кивнул Ларс. – Причёска как у девчонки, правда? Мне тогда было девять, Минни ещё не родилась… Один из папиных приятелей был художник. Гостил у нас в то лето.

Он мгновение помолчал, снизу вверх глядя на портрет, потом тряхнул волосами и бодро сказал:

– Пойдём, покажу тебе твою спальню.

В детстве у Лексия была своя комната, размерами больше напоминающая чулан. Комнатка в школе в Урсуле устраивала его во всём, но тоже не отличалась просторностью. Размерами гостевой спальни в загородном доме Халогаландов можно было лечить агорафобию. Потолок был таким высоким, что Лексий подозревал, что, крикнув, можно услышать эхо. На кровати с лёгкостью уместилось бы трое таких, как он. Окно выходило на идеально ухоженный сад – Лексию уже рассказали, что здесь в разное время года трудятся аж целых три садовника, но у госпожи Халогаланд всё равно руки сами тянутся к секатору, а все, кто считает, что не барское это дело, могут оставить своё мнение при себе…

Какой-то незнакомый голос у него в голове вдруг заметил: а ведь если ты останешься здесь и станешь волшебником, то когда-нибудь сможешь позволить себе собственный дом. Не такой роскошный, как этот, но настоящий и свой. А на Земле – не факт, что накопишь даже на студию где-нибудь на окраине Питера…

– Ого, – глубокомысленно и ёмко высказался Лексий.

– Нравится? – со скромной гордостью хозяина улыбнулся Ларс. – Располагайся. Не переживай, заскучать я тебе не дам.

Как истинный человек чести, он сдержал своё слово.

Городской житель, в последний раз побывавший у бабушки в деревне ещё в далёком детстве, Лексий уже успел забыть, как быстро в таких местах летит время. В какой-то момент в нём поселилось стойкое чувство, что он попал даже не в роман девятнадцатого века, а в античную идиллию – так приятно и незаметно проходили дни. Здесь было проще простого забыть все свои печали, тревоги, отчасти даже Землю и напрочь перестать о чём-либо волноваться – потому что вдруг выяснилось, что существует масса куда более приятных способов провести время. Например, верховая езда, которой Лексий вообще-то не думал когда-нибудь научиться. Но в первый же день, показывая ему окрестности, Ларс указал на синеющий вдалеке холм и заметил:

– Вон там чудесный вид. Можем как-нибудь съездить верхом, если захочешь.

Лексий боялся, что его слова прозвучат подозрительно для этого полного лошадей мира, но во избежание дальнейших недоразумений лучше было открыться сразу.

– Я не умею, – признался он.

– Ах, – кивнул Ларс, – прости, я вечно забываю, что вам, городским, это особенно и не нужно, если только не собираешься служить в кавалерии или там ещё что-нибудь… Впрочем, если тебе не лень, могу научить. У нас в конюшне смирные лошади…

За эти две трети лета Лексий не только преодолел благоговейный страх перед лошадиным племенем, но и стал вполне сносно держаться в седле. Кстати, на том холме они побывали – вид и правда был просто прелесть.

По утрам они ходили купаться на озеро, потом упражнялись в фехтовании, хотя Лексий, конечно, так ни разу и не победил Ларса в поединке. Ещё он, просто из интереса, немножко освоил стрельбу из лука и арбалета – в основном благодаря тому, что они иногда выбирались на охоту на зайцев и птиц в компании одного из халогаландовских соседей. Говорили, господина Хирви бросила жена, потому что он интересовался ею меньше, чем своими охотничьими псами, и это, в общем-то, было всё, что нужно было о нём знать. Не то чтобы Лексию доставляло большое удовольствие убивать живых существ, но он всё равно промахивался куда чаще, чем попадал, так что совесть его особо не мучила, а вот охотничий азарт стоил того, чтобы холодным ранним утром ползать по сырой от росы траве или там лезть в болото…

Когда они возвращались с прогулок, Лексий в порядке эксперимента пытался издали услышать, что сегодня подадут на обед – и здорово удивился, когда начал иногда угадывать. Кажется, он стал потихоньку понимать, в чём фокус: главное – не пытаться рассуждать логически, не взвешивать вероятности и предпосылки, а постараться… почувствовать то, что ты хочешь узнать, так же, как чувствуешь, например, запах. В этом деле, решил Лексий, много думать вредно – так, может, всё дело было как раз в том, что в гостях у Халогаландов он этим не злоупотреблял…

Ему очень нравилось в этом доме. Первое время Лексий, конечно, чувствовал себя не в своей тарелке, но искреннее и тёплое радушие, с которым его приняли, не оставляло страхам и предрассудкам ни единого шанса. Госпожа Халогаланд была из тех матерей, которые сразу от всего сердца готовы взять друзей своих детей под крыло. В ней было немножко от наседки, но эта самая наседка явно ходила в чине генерала, если не маршала. Её постоянная забота о домочадцах не выходила за рамки здравого смысла, но осуществлялась всегда в полуприказном порядке. Лексий скоро привык к тому, что дом то и дело оглашало непоколебимое «Ларс Оттар! Ты никуда не поедешь в такой дождь!» или «Все ужинать, живо!». Дети посмеивались, но слушались – даже сын, который по закону, вообще-то, был главой семьи.

Госпожа Халогаланд точно знала, что и в каком количестве хранится у неё в кладовых; если в доме случались гости – соседи изредка заглядывали на обед, – никакая сила на свете не помогла бы им сбежать ненакормленными. Она сажала цветы, поливала овощи, сама подрезала деревья, и благодаря неустанным заботам хозяйки сад не только выглядел земным филиалом рая, но и обильно плодоносил. В пору урожая, начиная с середины лета и дальше, госпожа Халогаланд лично руководила масштабной кампанией по заготовке разных варений и солений. Лексию как-то раз представился шанс одним глазком заглянуть на кухню во время священнодействия; в тот день он окончательно убедился, что эта женщина могла бы командовать армией.

Особую тургеневскую атмосферу в доме создавало наличие трёх барышень. Тогда, в первый день, Ларс был несправедлив к своим старшим младшим сёстрам. Затуманенный книжными стереотипами разум и впрямь, обманувшись, мог решить, будто шумные, резвые и никогда не расстающиеся погодки Нинни и Минни – девушки скорее красивые, чем умные… Ага, как бы не так. Четырнадцатилетняя Марина с такой лёгкостью щёлкала самые мудрёные математические задачи, что повергала в ужас домашних учителей. Пятнадцатилетняя Николетта в отсутствие матери виртуозно управляла всей многочисленной прислугой, которая беспрекословно её слушалась. Обе бегло читали выписанные из-за моря пантейские литературные новинки в оригинале и к тому же были настоящими специалистами по флоре родного края, потому что с увлечением помогали маме в саду.

Серьёзности им, конечно, и впрямь не хватало. Лексий долго не мог оставаться с ними наедине, потому что таинственные переглядывания и сдавленные смешки заставляли его краснеть и чувствовать себя ужасно глупо. К тому же ввиду отсутствия в доме какой-нибудь бабушки строгих правил или там занудного гувернёра сёстрам, кажется, забыли сообщить, что приличные девицы не бегают босиком по газонам и не сидят на полу. Но, в конце концов, кому она нужна, эта серьёзность? Иногда Лексий слушал заливистый смех средних девочек Халогаланд и втайне им завидовал. Ничего, степенными благоразумными дамами они побыть ещё успеют…

Да, ещё была Сандри – то есть так её называли свои, у Лексия не хватало дерзости. Он никогда в жизни не видел такого взрослого ребёнка. Если её сёстры казались круглолицыми лесными феями с цветами в мальчишеских волосах, то Александра была маленькой королевой – нет, статуей королевы. Вместо того, чтобы идти или смотреть, она взирала и шествовала. Шалости Нинни и Минни вызывали на её лице тень осуждения человека, который это уже перерос. Самым очаровательным было то, что она делала это не нарочно, в подражание взрослым – и поэтому не выглядела смешно. Странное дело – Лексий чувствовал себя искренне польщённым, когда эта юная прекрасная дама снисходила до него со своей башни…

Поначалу это случалось нечасто, и Лексий гадал, чем он ей неприятен, пока его не осенило: похоже, Александра просто стеснялась чужих. Она сама вряд ли в этом призналась бы, но Лексий принял невысказанный факт и, уважая её чувства, не навязывал Александре своего общества. Ну… разве что иногда тайком приходил послушать, как она играет.

Сандри училась играть на клавесине. Упражнялась каждый день хотя бы по часу, иногда дольше, и ей, кажется, очень нравилось. Посторнние в комнату не допускались, но это не мешало Лексию тихонечко слушать у дверей или под окном, когда оно бывало открыто. В один прекрасный день случилось то, что рано или поздно должно было случиться – он забылся и пропустил момент, когда инструмент смолк. Увидев незваного гостя, опоздавшего убежать, Александра застыла на пороге; её лицо сердито вспыхнуло.

– Я знала, что вы здесь, – соврала она, не глядя на него. – Поэтому нарочно плохо играла.

– Ого, – ляпнул Лексий, не успев подумать. – Если это плохо, то как же тогда хорошо?

Он чудом угадал самые правильные слова, и с того дня Сандри стала к нему чуточку более благосклонна. Как-то раз, снова без разрешения прокравшись послушать её клавесин, Лексий обнаружил, что дверь – чего раньше никогда не бывало – закрыта не до конца…

Иногда он оговаривался и по старой земной привычке называл самую младшую госпожу Халогаланд Сашей. Смешно: собственное имя уже, считай, забыл, а какая-то «Саша» сама собой слетает с языка…

Ларс без шуток был самым образцовым братом, которого Лексий встречал за всю свою жизнь. Он не упускал ни единого случая поддразнить сестёр, но это не мешало ему заботиться о них, вникать во все девичьи заботы и с неподдельным удовольствием проводить с ними время. Лишнее напоминание о том, что не стоит судить книгу по обложке…

Авгу́ста Ла́ра, единственная старшая сестра Ларса, прибыла на дачу на четвёртой декаде лета.

– Куда ты дела моего зятя? – с порога вопросила её мать.

Августа красноречиво закатила глаза.

– Я сказала господину Не́льруту, что работа без отдыха сведёт его в могилу, но он заявил, что для него будет честью отдать жизнь за благо родины, и ещё глубже зарылся в свои бумаги!

Вместо мужа она привезла с собой шестилетнего сына – ещё один прекрасный образчик рыжей халогаландовской породы, хоть и под другой фамилией.

– Бедный ребёнок унаследовал проклятие фамильного носа, – как-то заметил Ларс. – Это наверняка наложит отпечаток на всю его жизнь.

Действительно, Да́ниэль Нельрут мог похвастаться горделивым длинным носом, равно как и его мать. Августа Лара вообще была эффектным зрелищем: старше Ларса на три года и лишь немногим его ниже, худощавая, с длинной шеей, острыми локтями и выбритым на виске узором – ультра-короткие волосы были в Урсуле на пике дамской моды… Она любила оттенки жёлтого, одевалась в платья с очень открытыми плечами и курила изящную тонкую трубку с янтарным мундштуком, выставляя Даниэля с Сандри играть в сад, чтобы дети не дышали дымом. А ещё она была в курсе всего мало-мальски важного, что происходит в Сильване и в мире, и обо всём имела собственное мнение – как, наверное, и положено жене человека, занимающего высокий пост…

Впрочем, уже через пару дней общения Лексий растерял всякое желание определять женщин через их мужей. В этом обществе мало кто говорил об очевидном неравноправии полов, но Августа, несколько опережающая своё время, молчать отказывалась. Причём не только в семейном кругу: она как-то упомянула, что пишет романы – правда, пока только в стол, зато, как не преминул вставить Ларс, «по штуке в декаду». Брат откровенно посмеивался над феминизмом сестры, но Августу это ни капельки не волновало.

– Я рада, что мужчины не воспринимают нас всерьез, – как-то сказала она. – Так они хотя бы нам не мешают.

Лексий долго смотрел на Халогаландов, так не похожих на нарисованных его воображением стереотипных дворян – чопорных, гордых и скучных, – и наконец понял, в чём секрет: да просто они могут это себе позволить. Наверное, на определённой высоте ты перестаёшь оглядываться на других и делаешь то, что хочешь. Самолично копаешься в огороде, одеваешься как угодно, пишешь вольнодумские романы, ни капельки не переживая о том, что их никогда не напечатают… на целое лето притаскиваешь в гости товарища по учёбе, потому что в доме от этого точно не станет теснее.

Лексий не мог перестать удивляться тому, что как-то умудрялся быть здесь к месту. Он поддерживал беседы и даже рассказывал истории – конечно же, не забывая подгонять факты под этот мир. Восхищался гигантскими пионами госпожи Халогаланд, выучил имена прислуги и клички лошадей на конюшне, болтал с Августой Ларой о литературе (всё-таки самообразование не было пустой тратой времени!), а с Ларсом – обо всём на свете…

И ему… было здесь хорошо.

Страшно признаться, чтобы не спугнуть – иногда, в какие-то особенно летние, особенно уютные мгновения, фигура речи переставала быть просто фигурой, и он в самом деле – ненадолго, на удар сердца, но всё-таки – чувствовал себя как-…

Нет.

Жаль, что за эти мгновения каждый раз приходилось расплачиваться осознанием простой и холодной истины: ты всё равно чужой. Да, тебе здесь рады, но, признай, это место просто до того наполнено любовью, что её без разбору хватает на любого, кто переступит порог. А ты вроде как… пристроился погреться к чужому очагу. Прогонять тебя не прогонят, но ты первый понимаешь, что вечно так продолжаться не может. Что это на самом деле не твой дом.

Что, если у тебя вообще где-то есть дом, то он далеко, как никогда.

Ларс заботился о том, чтобы у гостя не было времени хандрить, обычно Лексий был для этого слишком занят, но иногда, изредка, на него находило. Ненадолго – долго грустить в этом доме, наверное, не получилось бы ни у кого, – но всё же.

Один раз тоска взяла его за горло вечером, в час, когда все домочадцы собирались в золотистой гостиной и вели разговоры за стаканом чего-нибудь, что позволял их возраст. Лексию нравились эти душевные посиделки, но сегодня он вдруг почувствовал, что больше не может. На удачу, все остальные были увлечены беседой, так что он встал и, не привлекая к себе внимания, тихонько выскользнул на балкон.

Он окунулся в тёмную тишину, как в освежающую, благодатную воду. От земли поднималась росистая прохлада; где-то в таинственном, похожем на сказочный лес саду ручейком переливалась песня соловья. Лексий обеими руками опёрся о балюстраду и глубоко-глубоко вдохнул запахи трав и листьев. Две луны, обе почти полные, смотрели с неба, будто жёлтые кошачьи глаза.

Когда дверные петли скрипнули, он не обернулся, потому что заранее знал, кто это. Услышал, наверное.

– Лексий? – в голосе Ларса мягко звучала неподдельная тревога. – Что случилось?

Как? Как найти слова, чтобы объяснить человеку, что тебе здесь настолько хорошо, что иногда даже плохо?

– Ничего, – сказал Лексий. – Не знаю, это со мной что-то… – он с изумлением почувствовал, что его голос готов сорваться. Замолчал, глубоко вдохнул, выдохнул, стало легче, но ненамного. – Ларс, у тебя прекрасный дом. Настолько прекрасный, что я начинаю по своему скучать.

Ларс бесшумно закрыл за собой дверь и встал рядом.

– Почему ты туда не поехал? – серьёзно спросил он.

Соловей в саду то ли был до смерти счастлив, то ли сходил с ума от горя – по его песне было толком не понять.

– Я не могу, – объяснил Лексий. Слова казались чьими-то чужими.

– Почему? – Ларс нагнулся, складывая на балюстраду локти скрещенных рук. – Ссора с семьёй? Долги? Что у тебя случилось?

Лексий покачал головой.

– Что-то куда более невероятное и ужасно нелепое, – сказал он. – Ты вряд ли поверил бы.

Он закусил губу, отбросил со лба волосы. Кажется, пора и ему начинать носить хвост…

– Для этого я и стал волшебником. Чтобы вернуться домой, – признался он и неловко заставил себя усмехнуться. – А вот с тобой, между прочим, совсем не понятно! Чего это тебя потянуло в магию? У тебя ведь и так всё есть…

Не самый изящный уход от темы. Плевать. Лексий просто не хотел больше говорить о себе. Он, кажется, и так едва не сказал слишком много.

Ларс помолчал.

– Хочешь, расскажу, почему я решил заняться волшебством? – вдруг предложил он. – Только учти, это довольно печальная история, а тебе сегодня, кажется, и так невесело…

В тоне этого знакомого голоса было нечто, чего Лексий никогда раньше в нём не слышал, и его сердце забилось чуть быстрее.

– Хочу.

– Только обещай не болтать. Нет, честно, если кто-нибудь ещё узнает, я убью тебя на дуэли и мне ничего за это не будет.

Угроза была очевидно несерьёзной, а вот просьба – серьёзнее некуда.

– Слово мага, – кивнул Лексий.

Ветер ласкал кроны деревьев, мягко перебирая влажные от ночной росы листья.

– Мой отец умер, когда мне было двенадцать, – сказал Ларс. – Умер совершенно внезапно. Без войн, болезней, разных несчастий. Перед смертью он был абсолютно здоров… Так мы думали. Потом, когда врачи пытались понять, что же случилось, они обнаружили разные… интересные вещи. Папин старший брат погиб в очередной Канкарской войне, по нему нельзя было судить, но их отцу, моему деду, в день смерти тоже не был и тридцати пяти. В семье считали, что это самоубийство из-за любовницы, там правда был целый скандал, но история всё равно получалась нескладная… Болезнь бы многое объяснила. В общем, после долгих изысканий нам сообщили, что эта дрянь – наследственная. Передаётся из поколения в поколение, причём только по мужской линии… – он улыбнулся. – Прямо как титул. По крайней мере, мои тётушки преспокойно дожили до почтенного возраста… А вот мне, кажется, не удастся.

Лексий слушал его, позабыв дышать. Слова вроде были понятны, но не хотели зацепляться, не давали себя осознать – мешали странно спокойный тон и эта печальная, но не вымученная улыбка. Ох, но как же это всё?..

– Я бесконечно восхищаюсь мамой, – признался Ларс. – Я не знаю, сколько нужно сил, чтобы не сломаться, когда после смерти мужа тебе говорят, что твой сын отправится следом самое большее лет через двадцать. Я-то, когда мне рассказали, особо не испугался… Сам знаешь, когда тебе двенадцать, двадцать лет кажутся целой вечностью. Такое далёкое будущее, когда там оно ещё наступит!.. Потом, когда я очнулся и понял, что половина срока уже позади, я, конечно, запел иначе.

– Неужели это не лечится? – Лексий ухватился за этот вопрос так, будто речь шла о его жизни, а не о чьей-то чужой. – Даже магией?

– Чтобы лечить, нужно знать причину, – Ларс пожал плечами. – А её так и не выяснили, хотя меня года два изучали чуть ли не лучшие доктора страны… То есть нет, они теперь знают, от чего именно я умру. Просто не понимают, почему это произойдёт. За последние годы медицина достигла новых высот и всё такое… но пока она всё равно не может мне помочь. Увы.

Какое-то время они помолчали. Лексий отстранённо думал, что, располагай земная медицина магией, она стала бы почти всесильна. Может, здешняя тоже станет – ещё лет через двести… Но кто бы мог подумать, что Ларс – всегда спокойный, весёлый и уверенный в себе Ларс – носит за пазухой такую тяжесть? Умереть молодым не так страшно – чёрт с ним, все там будем, в конце-то концов; страшно с самого детства знать, что умрёшь…

– Знаешь, – Ларс не смотрел не на него, глядя куда-то в бархатный мрак ночи, – пару лет назад, когда до меня наконец дошло, мне стало по-настоящему страшно. Постоянно, каждую секунду чувствовать, как время уходит… Как будто ты в запертой комнате, которая наполняется водой. И воды вроде как пока немного, но она прибывает с каждой минутой… а бежать некуда.

Он на мгновение прижал ладонь к груди и невесело рассмеялся:

– Иногда было так паршиво, что хоть обручи на сердце ставь…

Лексий знал эту легенду, бывшую, по слухам, не просто выдумкой. Все эти истории о том, что в старые времена таинственные мастера, одновременно маги и кузнецы, умели заковывать живое, бьющееся сердце человека в стальные обручи, чтобы оно перестало чувствовать. Чтобы жизнь продолжалась, но больше не было ни печалей, ни радостей… Что-то вроде самоубийства, если только не хуже. Так же глупо, чудовищно и непоправимо…

Людей, которые сделали с собой такое, называли генрихами – в честь героя сказки. Смешно, Лексий помнил, что на Земле был похожий сюжет про заколдованного принца и слугу, с ума сходящего от горя, вот только в сильванском варианте принц превращался не в милого лягушонка, а в обезумевшее чудовище, натворившее страшных бед… Здешнему Железному Генриху обручи понадобились затем, чтобы собраться с духом и прикончить любимого господина, пока он не убил кого-нибудь ещё. Такой вот хэппи-энд…

Лексий не знал, правда это или нет, но поговаривали, будто в Оттии, где-то в глухих деревнях, до сих пор остались люди, которые умеют сковывать сердца. Вот только расковать их обратно никому из них не под силу. Единственный способ снова стать собой подсказывала та же сказка: в ней говорилось, что обручи могут лопнуть от чувства, настолько сильного, что его не сдержит даже сталь… Вот только насколько сильным должно быть это чувство? О генрихах почти не было достоверных свидетельств, но Лексий как-то читал о состоявшейся сто лет назад казни человека, которого считали одним из них. Преступника приговорили к повешенью за то, что он убил жену и своих детей; когда его спросили, зачем, он сказал, что хотел проверить: неужели он даже теперь ничего не почувствует? На ошарашенный вопрос судьи о том, удалось ли ему, мужчина только равнодушно пожал плечами и подставил голову под петлю…

– Сначала я пытался забыться, – продолжал Ларс. – А что ещё могло прийти к голову двадцатилетнему дураку, который вдруг понял, что впереди ничего нет? Ударился в кутежи, в совершенно безобразные пьянки с женщинами… и не только – знаешь, в тот период я завёл массу… интересных знакомств… Нарывался на дуэли, надеясь, что на одной из них меня наконец убьют, но, как известно, кому суждено быть повешеным… Судьба уберегла. Опиум пробовал, думал, может, хотя бы так получится не вспоминать, кто я и что дальше, но видения от этой гадости были на редкость мерзкие, даже хуже, чем наяву…

Ларс замолчал и сделал глубокий вдох.

– И знаешь что? – сказал он неожиданно ясно. – В конечном итоге всё это ни капельки не помогло. Если, не дай Айду, у тебя когда-нибудь случится горе, настоящее горе, то вспомни, что пытаться его залить – плохая идея. Мысли, которые тебе больно думать на трезвую голову, точно не станут легче с чудовищного похмелья…

Совет звучал мудро, и Лексий решил его запомнить.

– Боги знают, до чего бы я дошёл, если бы не Августа. Она целый год вытаскивала меня из самых неблагородных мест, терпела меня у себя дома, чтобы я не пугал маму и девчонок тем, во что превратился… Слушала весь этот бессвязный бред, который я нёс в приступах жалости к себе. Но в один прекрасный день даже ей наконец надоело. Она поставила мне ультиматум: если я не перестану вести себя как избалованный ребёнок, впадающий в истерику, когда что-то получается не так, как он хочет, то могу проваливать, потому что она больше не собирается тратить силы на ничтожество, которое не желает, чтобы его спасали… Это помогло. Такие вещи отрезвляют. Не сразу, но мне хватило сил отрешиться от того, что боюсь, и задуматься, на что я могу потратить остаток жизни, чтобы это было… не зря. По воле случая, как раз тогда я познакомился со своим первым волшебником. Вернее, стать волшебником ему ещё только предстояло…

На лицо Ларса легла тень.

– Год спустя Грегор стал одним из тех семерых ребят, которые перепугали весь город своей смертью. Жаль – мы с ним были друзьями, и я до сих пор благодарен ему за то, что он подал мне идею. Я быстро решился – терять-то мне, в общем, было нечего… И знаешь, – он улыбнулся, – как-то сразу от сердца отлегло. Нет, честно, когда у тебя есть цель, и ты знаешь, что успеешь принести стране и людям хоть какую-то пользу… становится легче. По крайней мере, мне стало. Это в тысячу раз лучше, чем… доживать, считая дни…

Ларс сощурился на странно яркие сегодня луны.

– Я почти ни о чём не жалею. Вышло так, как вышло, в конце концов, над судьбой никто не властен, правда? Я давно составил завещание, все бумаги в порядке, мама и девочки справятся, тут я в них не сомневаюсь… – он вдруг замолчал, словно вспомнил о чём-то плохом. – Младшим мы не говорили. Когда представлю, сколько будет слёз, трусливо радуюсь, что я сам этого уже не увижу… Знают только мама и Августа. У неё ведь ещё Даниэль, мы никак не поймём, бояться за него или пронесёт…

Лексий попытался найти какие-то слова, правильные, нужные и уместные. Конечно же, не сумел.

– Мне очень жаль, – искренне сказал он.

Ларс вдруг рассмеялся.

– Да брось, причём здесь ты? – отмахнулся он. – Ты же не виноват. И, между прочим, если вдуматься, никто на свете вообще-то не может с уверенностью утверждать, что завтра не умрёт. В жизни всякое случается, Либрия вон и та говорит, что роду людскому приходится бродить по миру в потёмках, боясь смерти, но не ведая ни дня, ни часа… Как знать, вдруг я, например, тебя ещё переживу? Особенно если мы оба присягнём – тогда вообще неизвестно, кто из нас дольше протянет. Если что, обещаю сказать у тебя на похоронах внушительную речь.

– Нет уж, – подыгрывая его тону, возмутился Лексий, – это будет не по-товарищески! Чтобы всё было по-честному, предлагаю умереть в один день.

– Договорились, – невозмутимо хмыкнул Халогаланд.

Они пожали друг другу руки. Ларс посмотрел на друга долгим критическим взглядом и сказал:

– Мама обезглавит меня тупыми садовыми ножницами, если узнает, что я вверг тебя в уныние. Лучше забудь этот наш разговор.

– Легко сказать! – фыркнул Лексий. – Каким это, спрашивается, образом? Ты уже проходил заклинание потери памяти?

– Нет, но есть не менее действенный способ, – авторитетно заверил господин Халогаланд. – Смотри: я сейчас посылаю записку господину Хирви, и завтра с рассветом мы с ним идём на охоту. Целый день по колено в воде гоняемся за какими-нибудь утками, лазаем по кустам и продираемся через лес; потом глубоким вечером, усталые, грязные и довольные жизнью, заваливаемся к господину Хирви в имение и всю ночь пьянствуем во флигеле для слуг. Я тебе обещаю, наутро ты даже имя своё не вспомнишь. Знаю, я сам только что сказал тебе, что выпивка – не выход, но… иногда можно. В умеренных количествах. Ну что, как тебе план?

– Великолепен, – честно сказал Лексий.

Так они и поступили, и да, наутро через сутки он действительно чуть мать родную не забыл, не говоря уже обо всём, что гнетёт и печалит. И потом волевым усилием сумел не вспоминать заново – по крайней мере, до конца каникул.

Глава седьмая: Ощупью

Тополиный пух укрывал сильванскую столицу тёплым нетающим снегом.

Именно цветущие тополя были виноваты в том, что Чародей с детства ненавидел лето: в юности от тополиного пуха он начинал весьма неизящно чихать и – красноносый, со слезящимися глазами – решительно становился противен сам себе. Заклинания от этой напасти было не найти ни в одной книге – наверное, все считали, что магия слишком драгоценна, чтобы разменивать её на такие мелочи. Не беда, Чародей придумал его сам.

Смешно, что он всё ещё это помнил.

Тополя в парке Урсульской школы волшебства кутались в белый пух, как изнеженные красавицы – в дорогие риенштадские шали. Чародей поморщился, когда вид красных стен за узорной оградой всколыхнул мутный ил воспоминаний. Видит Айду, он не хотел смерти тех людей – но ещё меньше он хотел умереть сам. В его планы не входило выпивать их до дна, он думал просто занять у них немного жизни, но ошибся в расчётах. Увы – когда имеешь дело с неиспытанной магией, к такому следует быть готовым…

Он был вынужден это сделать. У него уже почти не оставалось собственных сил. К той минуте, когда он наконец нашёл способ подпитываться от других, от порога, за которым начинаются вечные сумерки, его отделял всего один крошечный шажок – одно маленькое колдовство…

А маленького колдовства ему было недостаточно.

Благодаря тому заклинанию и тем несчастным, случайно попавшимся на его пути, Чародей был способен на магию, на которую прочие никогда бы не отважились – на которую прочим никогда не хватило бы сил. Раз или два он заходил даже слишком далеко. Прошлой осенью, на Айдун, он успел было поверить, что замахнулся на то, что вне власти смертных – что разрушил саму реальность. Чародей не мог вспоминать тот день без содрогания, но время и пространство быстро зарастили прореху, и мир продолжал работать как ни в чём не бывало…

Он сохранил то заклинание – просто на всякий случай, хотя знал, что никогда не осмелится испробовать его снова.

Но он не мог вечно черпать силы у людей. Про́пасть побери, Чародей был магом, а не убийцей! От одной мысли о том, чтобы ещё раз украсть чью-то жизнь, у него руки холодели от отвращения и страха . Нет, нет и нет! Что бы ни ждало впереди, он не пойдёт на это снова…

Поэтому он искал.

Судьба вновь привела его в Урсул, не в первый раз – и, увы, едва ли в последний. Ничего, он привык. За эти несколько лет Чародей нигде не задерживался слишком долго. Такая жизнь не тяготила – он не помнил ни мест, ни людей, к которым был бы привязан. Он мало общался с другими: не так-то просто сойтись с кем-то поближе, если ты и с самим собой-то не слишком хорошо знаком…

Одно Чародей знал совершенно верно и точно: он знал, что́ он ищет. Вот только никак не мог выяснить, где это искать.

Оно не пряталось, о нет – прятаться было незачем. Чародей изо всех сил старался слушать, но присутствие того, что́ он стремился найти, было как шум водопада, на который все остальные звуки накладываются, как на фон. Услышать то, что он искал, было невозможно по той же простой причине, почему нельзя увидеть Оттию, стоя на Ференцевой площади в Леокадии.

Оно было слишком огромно.

Это было одновременно повсюду и нигде именно. Как газ, заполняющий всё предоставленное ему пространство, оно заполняло всю Сильвану – и это было единственное, что Чародей мог утверждать наверняка.

Ему нужно было найти центр. Источник. И вот уже не первый год Чародей искал его – вслепую, ощупью, наугад рыская по городам и деревням, всюду, где были люди, потому что то, что он искал, точно было где-то среди людей…

Он прекрасно понимал, что так на поиски может уйти вся его жизнь. Ничего, на самый крайний случай он знал заклинание против старения. Вдобавок ему не понаслышке было известно: иногда волшебникам везёт.

Восточный ветер, приносящий хоть какое-то облегчение от навалившейся на город жары, поднимал тополиную метель. Чародей предпочёл бы, чтобы это был настоящий снег. Наверное, он даже мог бы его наколдовать. Но, пожалуй, не сегодня.

Глава восьмая: О прекрасной даме

Конец лета вернул их жизнь на круги своя. Каникулы кончились, Лексий вернулся в школу; Элиас, к его затаённой досаде, тоже, но, к счастью, человек устроен так, что шестьдесят дней порознь способны охладить любые страсти. Пока ки-Рины вернулись туда, откуда начали: друг с другом не разговаривали, но и драться не тянуло. Правда, сколько продлится это хрупкое равновесие, Лексий не знал: он чувствовал, что выпустит когти, дай Элиас только повод, и ничего не мог с этим поделать. Но изыскания Брана в царской библиотеке пока не дали результатов, дверь на Землю была всё так же закрыта, и Лексию не оставалось ничего иного, кроме как принять тот факт, что ему предстоит прожить здесь ещё какое-то время. Если Элиасу это не нравится, это его проблемы.

Не только у них двоих не всё шло гладко. В один из дней того, что Лексий по старой земной привычке до сих пор иногда порывался назвать августом, Бран собрал троих старших студентов и сурово потребовал:

– Ну, признавайтесь, кто из вас обидел Уту? Он который день уже ходит как в воду опущенный.

Ребята недоумённо переглянулись, и Лексий сразу понял по их лицам, что никто Жеребёнка не трогал.

– Что он сам? Отмалчивается? – поинтересовался Ларс.

– Врёт, что всё хорошо, – хмыкнул Бран. – Но я, пожалуй, спрошу ещё раз.

Ларчик открывался предельно просто: Тарни признался, что переживает о том, что никогда в жизни не сможет догнать остальных в обязательных занятиях фехтованием. Это было похоже на правду – Танирэ с самого начала выглядел как один из тех детей, которым выдают освобождение от физкультуры на все одиннадцать классов. Бран решил проблему с восхитительной лёгкостью: по душам поговорил с Жеребёнком, посоветовался с госпожой Гилиар, и с того дня, пока другие махали мечами и шпагами во дворе, Тарни под её руководством изучал медицину.

Он взялся за это дело с удивительным рвением: по деревенской привычке Танирэ рано ложился и рано вставал, и приходя с утра в библиотеку, Лексий нередко уже заставал его там. Остальным троим тоже пришлось засесть за книжки по анатомии – Бран считал, что это необходимо любому волшебнику. Правда, он сразу дал подопечным понять, что базовых знаний и заклинаний первой помощи с них пока будет достаточно. Во-первых, человеческий организм – штука слишком тонкая и сложная, лишний раз в него лучше вообще не лезть, чтобы не навредить; во-вторых, для успешного врачевания магу недостаточно знаний – нужен талант. Если его нет, значит, нет – никто не собирается требовать от них того, что им не под силу…

Среди других новых предметов были метеорология (Лексий был восхищён, узнав, что волшебники взаправду могут влиять на погоду – например, вызвать в засуху рукотворный дождь) и астрономия. Они дважды в декаду ходили в астрономическую башню по соседству слушать лекции, и Лексий по опыту убедился, что астрономы недаром слывут ещё более странными, чем маги. Они явно были куда ближе к звёздам, чем к бренной земле: городские новости доходили до них в последнюю очередь, потому что никого не интересовали, зато каждый в башне был в курсе, что там творится в холодных космических просторах. Как-то раз один важный матёрый астроном, отклонившись от запланированной темы, часа полтора с апокалиптическим блеском в глазах рассказывал, что ещё через два лета наступит год Огнептицы, под созвездием которой мир ждут войны, разрушения и прочие напасти. Спасибо хоть чуму или там великий потоп не предрёк…

А ешё была философия. С ней у Лексия не сложилось ещё в универе – он никогда не мог взять в толк, почему люди гордятся тем, что их наука не только не приносит, но и в принципе не может приносить практической пользы. Да и вообще, какой смысл в том, чтобы взять что-то очень простое и сказать об этом максимально сложно? Наверное, он просто чего-то не понимал, но, как бы то ни было, пересдача по философии в своё время подло лишила его стипендии, и с тех пор они враждовали. Бран, впрочем, был непреклонен: он утверждал, что изучение философии развивает способность мыслить, а волшебник, который мыслить не умеет, едва ли протянет долго.

В обществе местных маститых мыслителей было скучно и непонятно; Лексий ловил себя на том, что заранее начинает зевать, едва переступив порог библиотеки. Однако настоящую глубину отчаяния он познал лишь после того, как одним прекрасным уже почти осенним вечером судьба свела их со Скриптором Каллиопейским.

Так уж сложилось, что Лексию нужно было до завтра постичь одну из глав его весьма пространного труда. Не просто прочесть для галочки, но ещё и хоть как-то осознать. Задание определённо было с подвохом, потому что из старинного текста сразу становилось ясно, что автор – чёртов гений, вот только понять, что именно он пытается до тебя донести, было абсолютно невозможно. Лексий потерялся уже после первого абзаца. Ну, да, он понимал отдельные предлоги и союзы, знаки препинания тоже не вызывали особых вопросов, но между ними был мрак. Полный.

Он провёл над книгой весь вечер, до тех самых пор, пока буквы не запрыгали у него перед глазами. За окном темнело, желание плюнуть и бросить нарастало с каждой минутой; перспектива Неодобрительного Взгляда от Брана пока заставляла Лексия бороться, только бой был примерно того же типа, как у спартанцев с персами в Фермопилах: сдаваться не хочется, но и надежды, сказать по правде, нет…

Когда он в тысячный раз перелистнул страницы на начало главы, чтобы попытаться заново, до зубной боли знакомый голос над ним произнёс:

– Ты что, собираешься просидеть так до утра?! Эта книга, между прочим, нужна не тебе одному!

Лексий вскинул голову: Элиас стоял перед ним, уперев руки в бока; в его прищуренных кошачьих глазах читалось раздражённое презрение.

Тише, маг. Будь выше этого, ты слышишь?

В конце концов, шансы на то, что ты поймёшь хоть что-нибудь из этого древнего опуса, всё равно стремятся к нолю. Лексий захлопнул книгу. Ох, кто бы знал, как ему хотелось швырнуть увесистый том в это бледное самоуверенное лицо. Таким, наверное, можно запросто нос сломать…

Лексий стиснул зубы и молча протянул книгу Элиасу.

Тот принял её, стиснул корешок белыми пальцами, помолчал мгновение и вдруг совершенно другим, человеческим тоном предложил:

– Помочь?

От неожиданности Лексий даже не сразу нашёлся, что ответить. Это что, шутка какая-то?

– Ты серьёзно? – уточнил он, не придумав ничего лучше. Он так удивился, что вспыхнувшая было враждебность схлынула сама собой.

– Я как-то пробовал читать Скриптора Каллиопейского, – сказал Элиас. – Иногда вообще в толк не возьмёшь, что он имел в виду. Немудрено, человек всё-таки жил проклятую тысячу лет назад, об заклад бьюсь, ещё и переводчик наверняка что-нибудь да переврал… Которая там у тебя глава? Может, вместе разберёмся.

Лексий без лишних слов подвинулся, и Элиас, развернув стул спинкой вперёд, подсел к столу. Это было ужасно странно: два парня, которые на дух друг друга не переносили, бок о бок сидели под настольной лампой и пытались объяснить друг другу текст, написанный на мёртвом теперь языке в государстве, которого больше не существует… Ещё страннее было, что им это удалось. То есть Элиасу удалось: Лексию оставалось только снять шляпу перед тем, с какой лёгкостью он – дикий волчонок, господин бастард, вроде как враг – проникает в хитросплетения сложных идей и понятий, чтобы почти без усилий перевести их на человеческий язык. Ох, Айду, и если Бран никогда его не хвалит, то кем вообще нужно быть, чтобы заслужить его похвалу?..

Если философия Скриптора Каллиопейского стала Лексию гораздо понятнее, то сам Элиас – наоборот. Тянуло заботливо осведомиться, как тот себя чувствует, не ударялся ли обо что-нибудь головой – или, может, нет ли у него случайно брата-близнеца…

Когда они добрались до конца главы, Лексий пересилил себя и сказал:

– Спасибо.

– Да не за что, – Элиас пожал плечами; его губы тронула тень усмешки. – Надеюсь, теперь ты окончательно убедился, что я умнее тебя?

Эти слова вроде как должны были обидеть, но почему-то не обижали. Нет, этот парень нынче точно болен…

Ладно. Рано или поздно всему этому так или иначе придётся положить конец. Давно уже пора было сказать.

Лексий набрал воздуха в грудь.

– Элиас, честное слово, я вовсе не рвусь стать лучшим учеником или что-нибудь в этом роде. Я здесь совсем по другой причине.

– О, – ровным, ничего не выражающим тоном произнёс Элиас. – В таком случае, я думаю, тебе небезынтересно будет узнать, что я на самом деле вовсе не рвусь тебя ненавидеть.

– Правда? – скептически хмыкнул Лексий.

– Да накой ты мне сдался? – фыркнул Элиас. Потом вздохнул и негромко осведомился:

– Скажи мне вот что, господин ки-Рин: ты когда-нибудь лично виделся с нашим общим достопочтенным папашей?

Ну вот, опять. Ох уж эти личные вопросы! Стоило Лексию расслабиться и решить, что ему больше не придётся выдумывать на них ответы, как вселенная быстро ставила его на место.

– Не имел чести, – осторожно ответил он и, в общем-то, сказал правду.

Элиас коротко рассмеялся.

– Не говори мне о его чести, – отрезал он. – Много ты о ней знаешь! Счастливец, ты не знаком с Августом Рином… А я вот вырос в его доме. И знаешь что? Очень хорошо подумай, прежде чем начинать мне завидовать.

Он вроде бы говорил почти спокойно, но что-то скрытое, едва уловимое в его голосе давало понять, что там, в этом доме, творилось что-то, чего не пожелаешь даже врагу. Что-то куда серьёзнее, чем обычные раздоры между братьями-сёстрами и взрывные ссоры родителей на кухне…

Август Рин. Лексий слышал о нём всякое. Этот господин был из людей, о которых много говорят, а ещё больше шепчутся в уголке, и, судя по слухам, по сравнению с ним Ларс Оттар Халогаланд сошёл бы за послушника в самом строгом монастыре в окру́ге…

– Что, старик – совсем неприятная личность? – уточнил он с неожиданным для себя самого сочувствием.

Элиас неопределённо повёл плечами.

– Знаешь… Из-за него я горжусь отсутствием титула и очень боюсь когда-нибудь стать богатым. Нет, он… никакой не жуткий изверг, не ест младенцев и не убивает котят, ничего такого, он просто… искренне верит, будто ему всё можно, просто потому, что он – это он. Ему никто никогда ни в чём не отказывал, понимаешь? Он привык думать, что его воля – божественный закон. Что если его желания вдруг идут вразрез с чьими-то чужими, то чужие не только можно, но и вполне естественно потеснить. Что в этом нет ничего плохого.

Лексию даже стало немного смешно. Нет, ну надо же, брат попаданец, ты мог выбирать из всех семей этого мира – и в итоге всё равно стал бастардом какого-то мерзавца. Везение – его, знаешь ли, не пропьёшь…

– Моя мать была горничной его первой жены, – Элиас усмехнулся. – Собственно, из-за всей этой истории первая жена и стала бывшей. Бедняжка находилась во власти нелепых предрассудков, её последовательница, к счастью, мыслила куда шире. Как ни странно, господин Рин не дал маме расчёт; мне всегда было любопытно, где та грань, после которой человек может позволить себе избавиться от жены, а не от служанки… В общем, мы с ней оба остались в доме. Мне кажется, Рин просто никогда не обращал особого внимания на количество живущих с ним детей, всё равно на свои деньги он мог бы прокормить хоть сотню… Кроме меня и его законных отпрысков, там жило ещё четверо бастардов разных возрастов, но я точно знаю, что на свете нас гораздо больше. Сильно сомневаюсь, что гордый папаша обо всех осведомлён. Ничуть не удивляюсь, что мы с тобой, например, даже знакомы не были.

Как же ловко этот мир всё-таки всё устроил. Так незаметно вписал в себя чужака, что даже случайно придуманная легенда и та сходится почти без натяжек…

– Нас кормили, одевали, даже чему-то учили вместе с господскими детьми, и в целом всем жилось вполне неплохо… – ки-Рин дёрнул плечом, – кроме меня. Видишь ли, моя беда в том, что я с детства не терплю, когда кто-то считает, будто я хуже, чем он. Я не выношу всех этих «лучших людей» прежде всего потому, что они якобы лучшие. Мы и с Халогаландом-то никогда не поладили бы, не останься мы в школе вдвоём… А для того, чтобы выжить в доме у Рина и тем более добиться его благоволения, нужно было льстить, пресмыкаться и заискивать. Мои, с позволения сказать, братья и сёстры очень талантливо овладели этим искусством, я – нет. Угадай, кого из нас больше любили? Господа меня презирали, слуги на всякий случай раболепствовали, и хоть бы кто-нибудь, пропасть побери, смотрел на меня как на человека. Все шалости в доме, конечно же, вешались на меня – об меня в детстве сломали столько розог, что, мне кажется, теперь меня можно бить по спине кнутом, и я ничего не почувствую. Объяснять что-то взрослым было бесполезно, никто не трудился слушать, и споры с другими детьми приходилось решать самому. За драки мне тоже влетало, но, видят ушедшие боги, оно того стоило… Знаю, знаю, насилие недостойно разумного человека и всё такое, но я никогда не был особенно хорош в выражении чувств словами. Потом, когда мы стали постарше, мои благородные братья, с которыми мы вечно собачились, как-то раз послали своих слуг потолковать со мной на заднем дворе… Блистательным господам не пристало руки марать. У меня к тому моменту уже хватало опыта, но против пятерых разом всё равно было сложновато, – он с невесёлой усмешкой потёр подбородок. – Выбитая челюсть всё ещё иногда болит, когда погода меняется. Зато братишки в итоге поняли, что не так-то просто охмурить богатенькую невесту, если у тебя в улыбке не хватает пары зубов, и что фонарь под глазом не так-то просто запудрить перед каким-нибудь важным светским балом… Потому что не ответить на их любезность тем же я, конечно, не мог. Тогда старший Рин чуть было не вышвырнул меня прочь… Как ты мог догадаться, не в первый раз и не в единственный. Жаль, что передумал, я был бы только рад, вот только мама, – тут Лексий заметил, как уголок губ Элиаса болезненно дрогнул, – зачем-то снова и снова уговаривала его сменить гнев на милость… Не знаю, почему он её слушал. Вряд ли во имя памяти о былом, разве что он под старость стал сентиментальным…

Сын Августа Рина секунду помолчал и устало провёл рукой по глазам.

– Моя мать – проклятое чудо кротости и долготерпения. У меня нет никого, кроме неё, и я очень её люблю, но, пропасть, как же мне за неё стыдно! Не знаю, куда деваться от самого себя, когда вижу, как она унижается перед теми, кого считает выше. С какой грязью готова себя смешать, лишь бы я – я и только, ей самой ничего не нужно, лишь бы мне было хорошо – всеми правдами и неправдами оставался поближе к «высшему свету». Она правда верит, что это – залог счастья. Айду и Наллен, она так гордится тем, что её ребёнок вырос в «богатом доме», что мне никогда не хватит духу открыть ей глаза на то, что это были семнадцать лет пытки…

А у какого сына хватит? Тем более – у сына единственного. У единственной надежды, единственной радости… единственного, что вообще есть своего у некогда хорошенькой стареющей служанки. Лексию вдруг невпопад подумалось: наверное, этот старший Рин чертовски привлекателен, если уж столько женщин упало – и, говорят, продолжает падать – к нему в объятия…

– Когда мне стукнуло семнадцать, я сбежал, – негромко сказал Элиас. – Сейчас, оглядываясь назад, удивляюсь, чего ради терпел так долго. Чтобы прилично овладеть хоть каким-нибудь делом, надо начинать учиться куда раньше, а я вместо этого тратил время на пререкания с гувернёрами, которые пытались исправить моё чудовищное произношение на пантеи… Когда я наконец вырвался, то обнаружил, что ничего не умею. Первую пару лет брался за любую работу, какую мог. Был грузчиком в гелльском порту, на самом деле, мне даже нравилось, но всё это приносило гроши, а я твёрдо решил, что обеспечу матери независимую безбедную жизнь. И, кроме того…

Он остановился, перевёл дух и с тихой, годами сдерживаемой где-то внутри, но так и не остывшей ненавистью продолжил:

– Кроме того, я по горло сыт тем, что меня постоянно судят по делам моего так называемого отца. Я смертельно устал слышать, что я всегда и для всех прежде всего «ах, сын того самого Рина?». Больше всего на свете я хочу, чтобы во мне видели не его, а меня. Сначала мечтал сменить фамилию, но потом понял, что имя – это просто слово, а слова ничего не значат. Значение имеет только дело, и я намерен сделать так, чтобы мои дела запомнили. Даже если ради этого придётся умереть лет через десять, плевать. Меня не волнуют благо и польза для других, я ведь не какой-нибудь милый Жеребёнок… Я прежде всего забочусь о себе, – теперь его усмешка была усталой и горькой. – Как истинный Рин. Папенька, наверное, гордился бы, если бы ему не было так плевать.

Элиас провёл пятернёй по стянутым к затылку волосам.

– Понимаешь теперь, кого я увидел, когда ты появился в этом доме? Ещё одного сына человека, который здорово испортил мне жизнь. Я терпеть не могу всех Ринов на свете, включая самого себя, так почему ты должен был стать исключением? Потом я съездил в Гелльс, посмотрел на своих любимых родичей и понял, что по сравнению с ними тебя ещё вполне можно терпеть.

Он вдруг улыбнулся.

– Прощения просить не стану, не жди. Обойдёшься. Хватит с тебя и того, что я хотя бы потрудился объяснить, что виноват кто угодно, но только не я. Отметь – опять же, истинно риновская манера.

Элиас встал, взял со стола книгу и, не глядя на Лексия, добавил:

– Если ты сейчас собираешься выдать что-нибудь вроде «почему ты не сказал раньше?» или «мне страшно жаль», то не трудись. Пойдём лучше ужинать.

Лексий подумал и снова закрыл открытый было рот. Пожалуй, никто тут и впрямь не нуждался в его сочувствии.

Кто бы знал, что Элиас – это полная форма от «Ася»? Следовало бы догадаться: в волшебники не идут от хорошей жизни, и всё же…

– Знаешь, для условий, в которых ты вырос, из тебя получился удивительно адекватный человек, – сказал Лексий, когда они выходили из библиотеки. – Я сейчас смотрю и понимаю, что могло быть гораздо хуже.

Элиас на мгновение задержался на пороге; он не обернулся, но Лексий отчётливо понял, что по губам будущего волшебника скользнула улыбка.

– Для Рина ты слишком хороший парень, – сказал Элиас. – И это сейчас был не комплимент. Ты точно не самозванец?

В тот день они негласно заключили если не мир, то хотя бы перемирие. И это было как нельзя кстати, потому что осенью у Лексия хватало и других причин для печали…

Приближался Айдун – один из пяти внекалендарных праздников и заодно напоминание о том, что Лексий пробыл в этом мире уже год. Год! Он не планировал задерживаться здесь так надолго, вот только кто-то – судьба ли, Айду ли, которой и был посвящён этот день – решил, что знает лучше. Поиски Брана были такими же безуспешными, как некогда изыскания его ученика. Он обещал продолжать и велел Лексию бросить отчаиваться, но насколько же сказать иногда проще, чем сделать…

Лексий пытался выдохнуть и пока об этом не думать. Сосредоточиться на учёбе, раз уж он всё равно потратил на неё столько времени и сил; читать древних философов, перебирать копилку хороших моментов, здорово пополненную этим летом – всё, что угодно, лишь бы не вспоминать, что он, кажется, застрял в этом мире навсегда.

И… Рада тоже не вспоминать.

«Мы всё равно вроде не собираемся разбегаться в разные стороны…»

На Айдун Лексий не выдержал и сказал Ларсу:

– Халогаланд, пойдём выпьем.

В конце концов, это ведь был день, когда Лексий появился в этом мире. В каком-то смысле почти день рождения. Нужно было то ли отпраздновать, то ли залить, одно из двух…

К вечеру семейного господина Халогаланда ждали домой на праздничный ужин, но до того момента он был совершенно свободен, о чём и объявил. И добавил, что как раз знает одно симпатичное местечко (тут он из скромности несколько приуменьшил свой опыт: Лексий не сомневался, что «местечко» этот парень знает отнюдь не одно).

По-хорошему, столица должна была бурлить и кипеть, но погода сорвала и гуляния с танцами прямо на улицах, и вызывающую у Лексия слишком живой отклик раздачу даров. Город с самого утра поливал мелкий ледяной дождь, ветер пронизывал до костей, так что народ попрятался по храмам, и традиционные уличные служения проходили под крышей.

Лексия не тянуло принять участие в торжестве в честь незнакомой ему богини, к тому же в её отсутствие, но на полпути их с Ларсом застиг смертоубийственный ливень, и им пришлось искать убежища – а ближайшим как раз оказался храм. Главный в городе, что-то вроде кафедрального собора, теоретически он был открыт всем, но на практике народ попроще выбирал места ближе к дому, а здесь обычно собиралась знать.

– Это надолго, – констатировал Ларс, выглядывая наружу из приоткрытой двери. – Пойдём пока послушаем, что ли.

Миновав полутёмный холл, они вошли в зал, и приглушённая раньше музыка полилась им навстречу полноводной рекой. Пели два хора – мужской по правую руку, женский по левую; Лексий не разбирал ни слова (он давно уже заметил, что его медальон переводит только те слова, которые понимает сам говорящий, а кордос обычно знали только служители), однако от силы голосов и звучащего в них чувства по спине невольно бежали мурашки. Просторный круглый зал был полон чинных мужчин и нарядных женщин, но Лексий с Ларсом нашли себе местечко около одной из поддерживающих свод колонн.

За весь этот год Лексий ещё ни разу здесь не был. Он с любопытством оглянулся: белые стены и купол, изнутри расписанный под нежно-розовое закатное небо, были со вкусом украшены позолотой, а окна, опоясывающие стену, объединял масштабный витраж. Фоном служила опушка леса; по ней бежала белая и почему-то двухвостая лиса, за ней – стройная босоногая девушка в красной тунике и белокурый юноша. За спиной у него вразлёт вились длинные, размётанные ветром волосы, а над плечом летел огненно-рыжий ловчий сокол. Мастерство художника изобразило их как раз такими, какими Лексий всегда их себе представлял: резвящиеся дети, всемогущие боги…

Мужской хор смолк, женские голоса поднимающейся на крыло светлой птицей взлетели под самый купол, и Лексий, заглядевшийся на цветное стекло, вдруг различил среди них всех один-единственный, самый высокий и самый чистый. Он невольно принялся искать глазами ту, что поёт, и нашёл – маленькую кареглазую девушку в самой серединке первого ряда. Бесформенное жёлтое одеяние певчей скрывало её фигуру, но вдохновенного лица сердечком и коротко стриженых чёрных волос, блестящей шапочкой охватывающих голову, уже хватило бы, чтобы влюбиться…

И скоро Лексий понял, что это «бы», кажется, было лишним.

Он давно заметил, что время умеет течь с разной скоростью – скучные полуторачасовые пары, к примеру, имели дурную привычку растягиваться на половину вечности. Он смутно помнил, что праздничная служба обычно длится часа два с хвостиком; сегодня они пролетели, как миг. Однажды увидев свою певицу, Лексий уже не мог оторвать от неё глаз. Всё было совсем как у Блока: слушая её ликующие, звонкие, серебряные трели, сверкающей нитью вьющиеся в общем узоре, он совершенно забыл, что потерялся на чужбине и хочет домой. Её голос, её закрытые от упоения песней глаза, её несомненная и твёрдая вера в непонятный Лексию текст заставляли и его верить, что – теми самыми блоковскими словами – радость обязательно будет, может, просто не сейчас, но будет точно…

Где-то там, во всём остальном мире, ставшем сейчас до смешного неважным, кончился дождь. Лучи проглянувшего солнца, раскрашенные витражом, упали на жёлтое платье и тёмные волосы певуньи – светлой, ярко выхваченной из полутёмного фона; то же самое солнце попадало и на других певчих, но для Лексия сейчас не существовало никого, кроме неё…

Он очнулся только тогда, когда, одухотворённые и разгорячённые, оба хора вместе подняли свою песнь на головокружительную высоту и – смолкли. Старший служитель, заведовавший церемонией, в заключение ещё раз сказал всем собравшимся несколько поздравительных слов, и магия отлетела: вокруг зашевелились, закашляли, заговорили, собрание не торопясь потянулось к выходу. Смешавшись, хористы скрылись где-то в дальнем конце храма, где наверняка была другая, задняя дверь, и Лексий вдруг остро понял: скорее всего, он никогда больше не увидит эту девушку. Если судьба вот так вот чудом подводит тебя близко-близко к мечте, её нужно хватать немедленно, ведь однажды упущенный момент будет упущен уже навсегда…

– Да что с тобой такое? – Ларс, опирающийся плечом на колонну, наблюдал за товарищем с самым живым интересом. – Выглядишь так, словно тебе только что было видение о втором пришествии!

Не до конца разбуженный, Лексий еле расслышал его слова.

– Девушка, – сказал он невпопад, – там была девушка…

Зал пустел, солнце за окном снова спряталось, и потухший витраж стал безжизненным и пустым. Лексий стиснул зубы, когда тоска коснулась его сердца холодной лапой. Где теперь искать её, свою девушку из церковного хора?..

– Такая маленькая брюнетка? Похожая на трясогузку?

Лексий вынырнул из тумана, в котором тонул, и уставился на Ларса.

– Она.

Халогаланд невозмутимо потянулся, возвращая себе гибкость после долгого стояния на месте, и оправил шикарную шевелюру.

– Хочешь, познакомлю?

Он взглянул на лицо Лексия и расхохотался.

– Не смотри на меня так! Она моя родственница. И вообще, лучшие люди все друг друга знают…

Ларс поймал «трясогузку» в холле, когда та уже собиралась выпорхнуть в пасмурную осень – просто подхватил её под руку и отвёл в сторонку от дверей, аргументировав это так:

– Ла́да, я хочу представить тебе одного господина, который безусловно заслуживает самого пристального внимания.

Девушка уже успела переодеться – теперь на ней был белый жакет и удивительно идущее ей ярко-розовое платье. Юбки в пол нынче теряли популярность, скроенный по последней моде подол заканчивался у щиколотки, и Лексий осознал, что даже эти простые маленькие лакированные башмачки и те повергают его в трепет восхищения…

Хорошо, что у них был посредник – сам он сейчас точно не сумел бы сказать ничего членораздельного. Не хватило бы дыхания.

– Лексий, – бойко объявил Ларс, – это Ладари́на Горн, моя двоюродная племянница по материнской линии.

– Разве? – рассмеялась Ладарина. – Я всегда думала, что троюродная сестра!..

Когда она улыбалась, у неё на щеках появлялись ямочки, от которых у Лексия вдруг закружилась голова. А он-то думал, что такое бывает только в книгах…

– Неважно, – весело отмахнулся Ларс. – В любом случае, кровь не водица и всё такое… Лада, это Лексий ки-Рин, мой коллега, – тут он многозначительно понизил голос, словно открывал ей какую-то тайну. – Между прочим, был отмечен самим царём.

Лексия всегда восхищало его умение, особо не привирая, выставлять реальные факты в выгодном свете.

– Очень рада знакомству, – сердечно сказала Ладарина и протянула ему руку. Чувстуя, как кровь бросилась ему в лицо, Лексий пожал тонкие пальчики.

– О, вон там, кажется, госпожа Фидо́, – вдруг заявил тактичный Ларс, якобы заметивший кого-то из знакомых. – Надо пойти засвидетельствовать ей своё почтение. Я оставлю вас на минутку.

И он исчез, как какой-нибудь доброжелательный джинн, который сделал свою работу и теперь не намерен мешать.

– У вас замечательный голос, – выговорил Лексий и тут же мысленно отвесил себе подзатыльник. Дурак, наверняка она слышала это уже тысячу раз! – О чём вы пели?

Каким бы неуклюжим ни был его комплимент, щёки Лады зажглись нежным румянцем.

– Это что-то вроде благодарственного гимна, – пояснила она. – Я не читаю по-кордосски, но нам переводили. Там поётся: «Спасибо за каждый день в этом прекрасном мире, потому что каждый день – это бесценный подарок; спасибо за всё хорошее, что со мной случилось, и за всё плохое, что прошло стороной; спасибо за всех, кого я люблю, и всех, кто любит меня; спасибо за то, что моя жизнь именно такая, какая есть, потому что если она сложилась так, а не иначе – значит, именно так и было нужно»…

Удивительное дело: в устах кого-нибудь другого этот оптимистический фатализм звучал бы просто смешно, но когда говорила Ладарина Горн, Лексию и в голову не пришло смеяться.

Лада оглянулась на дверь.

– Меня мама ждёт, – сказала она, словно извиняясь. – Я побегу. Но я пою здесь каждую декаду. Если вам правда понравилось, приходите послушать.

И, напоследок одарив его тёплой улыбкой, она исчезла, оставив Лексия оглушённым и зачарованным смотреть ей вслед.

С того дня он пропал. Жил словно в светлом голубоватом мареве, почти не приходя в сознание. Влюбляясь, многие страшно глупеют; Лексий, к сожалению, не был исключением, но ничто в тот момент не могло волновать его меньше. На него вдруг напало рьяное благочестие, и каждую декаду, вечером седьмого дня (о, скольких же душевных сил Лексию стоило дождаться этого седьмого дня!), он обнаруживал, что вновь стоит в храме у колонны и слышит во всём хоре один только голос…

Ларс просветил его насчёт семейства Горнов. Они носили свой новенький титул всего лишь третье поколение: дед Ладарины, удачливый торговец, заслужил его тем, что ловко организовывал военные поставки – Канкара в своё время влетела Сильване в копеечку… Знатности и благородства роду, возможно, несколько недоставало, зато новоявленный лучший человек оставил сыну в наследство завидное состояние – конечно, не халогаландовское, но более чем внушительное. И в этом крылась одна проблема.

Лексий никогда не страдал чрезмерной робостью, но у него на пути опять встали сословные границы. Он хорошо представлял, как вести себя с одногруппницей или там с какой-нибудь красоткой из интернета, но с юной дворянкой?.. Самым разумным выходом казалось прибегнуть к надёжному испытанному средству: спросить у Ларса.

– Не переживай, мы же в столице, а не где-нибудь в глубинке, – успокоил тот. – Там попытку взять девушку за руку и то могут истолковать как знак, что пора шить свадебное платье. Нет, здесь ты можешь ухаживать за ней совершенно спокойно, никто против воли тебя под венец не погонит, но всё-таки советую не делать ничего двусмысленного. Если не имеешь серьёзных намерений, то не давай поводов для ложных надежд, вот и всё, так всем будет спокойнее. Сопровождать её на прогулках – можно. Видеться на вечерах, куда вас обоих позвали – более чем. Бывать дома, если приглашают в гости – тоже. Вот у всех на глазах сливаться в жарком поцелуе уже не стоит. Но это ты, конечно, и сам прекрасно понимаешь, ты же умный парень. Да и с родителями Лады я знаком, они хорошие. А то иные благородные матери так блюдут дочернюю честь, что переходят всякие границы… Знаешь, почему Элиас, например, до сих пор водится исключительно с подавальщицами из трактиров, хотя смело может рассчитывать на большее?

– Потому что у них нет мамаш, падающих в обморок, дюжины дуэний и отцов, способных устроить тебе серьёзные неприятности, – не отрываясь от очередной книги, невозмутимо подтвердил Элиас. – Мозгов у них, конечно, тоже нет, но, если честно, я и у этих ваших лучших дам их что-то не заметил.

– Не слушай его, – успокоил Ларс. – Исключения бывают. Сам встречал.

Исключение или нет, Лада точно не была глупой. Лексий имел шанс в этом убедиться, когда узнал её получше – он провёл с ней достаточно времени той осенью и зимой. По-детски легкомысленной – да, и ещё слегка балованной, но не глупой точно. Она была единственным ребёнком в семье, родители души не чаяли в сокровище-дочке и ничего не жалели для её счастья. Её оберегали от всего плохого; Лексий, если честно, вообще сомневался, что Лада знает, что в мире существует зло. Ну, может, в книжках читала… Ей никогда не приходилось самой решать проблемы, у неё не было ни горестей, ни забот, все вокруг её любили – потому что было за что, – восхищались ею и хотели ей добра. Естественно, что она в свои двадцать так и осталась прелестной, смешливой, наивной и искренней девочкой… Лексию было с ней невообразимо легко. Он готов был поклясться, что она мерцает каким-то особым, внутренним светом, от которого печали угрюмыми пауками забиваются в тёмные углы, и от са́мой грустной осени становится не так тошно…

После служб седьмого дня Лексий ждал её в холле – и каждый раз был вознаграждён радостью, вспыхивающей у Лады в глазах. У неё были удивительные глаза: светло-карие, с золотисто-оранжевым отблеском – цвета янтаря… Иногда двое странных прихожан так увлекались беседами о какой-нибудь чепухе, что забывали уйти до тех самых пор, пока младший служитель не гасил последние свечи и не подходил к дверям, многозначительно позвякивая ключами. Девушка-трясогузка умела делать время абсолютно неважным…

Совершенно случайно узнав, что у неё день рождения в предпоследнюю декаду осени, Лексий отважился подарить Ладе цветы. Это были стройные, тонко пахнущие синие ирисы на длинных стеблях, и по её просиявшему лицу Лексий сразу понял: угадал. Вернее, услышал… Учёба пока безвозвратно вышла для него на второй план, но он всё равно сам замечал, что делает успехи. Время, когда он искал в библиотечных книгах сухой тополиный листок, давно прошло; теперь Лексий, хоть и ценой немалого усилия, находил на книжных страницах карандашные отметки – куда как более высокий уровень мастерства. Бран не хвалил его вслух, но Лексий видел по его глазам, что учитель не собирается брать назад некогда данную перед царём оценку…

Старшая госпожа Горн встречала дочь из храма на своём экипаже. В один особо ненастный день, когда на улицу даже выглянуть было страшно, они обе в один голос настояли на том, чтобы господин волшебник позволил им подвезти себя до школы. Так Лексий познакомился с матерью Лады. Позже, в редкие погожие деньки, он пару раз сопровождал их обеих на прогулках в одном из грандиозных урсульских парков; потом осень полностью взяла своё, климатические условия напрочь перестали располагать к светскому променаду, и тогда Лексия пригласили на званый ужин.

На самом деле, это, наверное, ни к чему не обязывало и ничего не решало, но Лексий всё равно словил мандраж не хуже, чем перед последней пересдачей. Шутка ли – родители дамы сердца! Нужно произвести хорошее впечатление, а ты понятия не имеешь, как вести себя в приличном доме! Вилку для омаров от десертной вилки не отличишь… Здесь-то, в школе, всё по-простому, студенты – они и в параллельном мире студенты, а там?!..

Когда глубоко сочувствующий всей этой романтической истории Ларс заботливо осведомился, всё ли у него хорошо, и Лексий поделился с ним своими тревогами, друг от души расхохотался.

– Нашёл, из-за чего изводиться! Нет, я серьёзно, дедуля моей чудесной двоюродной кузины, по слухам, всю жизнь ел исключительно с помощью карманного ножа, и его сын тоже не имеет привычки слишком усложнять. Господин Горн вообще уверен, что премудрости этикета – ненужные выдумки для тех, кому больше заняться нечем. Чтобы угодить всем у него в доме, достаточно не кидать объедки под стол собакам и не вытирать руки о скатерть. Всё пройдёт на ура, вот увидишь.

Лексий, если честно, уже устал считать, сколько раз этот человек оказывался прав.

Господин Горн был типичным отцом юной красавицы из какой-нибудь комедии: крупный, лысеющий и краснолицый, он ел больше всех, пил и того усерднее, без умолку болтал басом и пытался остроумно шутить. У него не получалось, но он сам первым так заразительно смеялся над своими же шутками, что не присоединиться смог бы только законченный сухарь. Быть может, кто-то назвал бы этого мужчину простаком и увальнем, а его супругу – толстухой, которая никак не может смириться с тем, что ей давно уже не двадцать, но Лексию они виделись самыми милыми людьми на свете. И, кажется, он всё-таки смог им понравиться. По крайней мере, приняли его ласково, а Лада, выбежавшая к столу в шуршащем голубом платье, очень просто и спокойно села совсем рядом с ним, на соседний стул… И тогда все сальные анекдоты, все ворчащие под столом собаки и все этикеты на свете точно стали совсем-совсем второстепенны.

В тот день Лексий впервые подумал, что, может быть, этот мир не так уж и плох. Нет, не для постоянного проживания, но… так уж и быть, ещё сколько-нибудь один конкретный землянин в нём протянет.

Глава девятая: Что всех нас ждёт

То ли история с загадочными смертями наконец забылась, то ли притягательность профессии перевесила страх, но в новый набор в школе появилось аж одиннадцать новеньких.

Они пришли с разными целями – это было видно даже невооружённым взглядом. В ком-то мгновенно угадывались честолюбцы, ищущие короткий путь к богатству и почёту. Ещё парочку, судя по их рассказам, кто-то взял на слабо́, и ребята банально выполняли пари («Этих надолго не хватит,» – критически заметил Элиас и, наверное, был прав). Самой загадочной птицей из всех был лучший человек по имени Бертрам Лоре́йн – хотя на птицу этот красавчик с гладко зачёсанными назад тёмными волосами и неприятной улыбкой как раз-таки не был похож. Скорее, смахивал на змею.

Как выяснилось, они с Ларсом были знакомы.

– Халогаланд! – притворно обрадовался Лорейн, впервые столкнувшись с ним в столовой. – Сколько лет, сколько зим! Как поживает маленькая госпожа Николетта? Научилась покрепче запирать окна на ночь?

Глаза Ларса опасно сузились – Лексий уже очень хорошо знал этот прищур.

– Только тронь одну из моих сестёр, – негромко сказал Халогаланд, – и кончишь жизнь навозной мухой.

После, когда Лексий полюбопытствовал, что за история кроется за этим обменом любезностями, друг только бросил в сердцах:

– Жалею, что на той дуэли не проделал в нём побольше дыр! Знаю, не мне осуждать распутников и прожигателей жизни, но этот переходит все границы. Не хочу даже гадать, какой пропасти он у нас забыл!

Впрочем, слухи разносятся быстро, и это скоро стало известно всей школе. Лорейн-дуэлянт дрался не только с Ларсом Оттаром Халогаландом: оказывается, в недалёком прошлом нахальный аристократ насмерть заколол в поединке последнего мужчину одного из лучших семейств. Вернее, как – «мужчина», похоже, и совершеннолетним-то не был, так, мальчишка… И добро бы сцепились по пьяни или там из-за девки, ослеплённые страстью, ан нет: это было убийство, хладнокровное и расчётливое, без всякой возможности примирения. Что несчастный юнец не поделил с высокородной змеюкой на десять лет старше, не знал никто, кроме них двоих, но суть от этого не менялась: Лорейн нарочно раздразнил его, спровоцировал на заведомо неравный поединок – и прикончил, а вместе с жизнью бедняги пресёкся и его род.

Семейство жертвы, вне себя от горя и гнева, требовало для преступника самого сурового наказания, но вот незадача: законодательство Сильваны, хоть и строго запрещающее дуэли, не предполагало для лучших людей смертной казни. Почему нельзя было просто швырнуть парня в тюрьму, оставалось загадкой – не иначе, спасла влиятельная родня. Как бы то ни было, после долгих и жарких переговоров всех сторон Лорейн был добровольно-принудительно отправлен учиться на мага – иными словами, то ли на исправительные работы, то ли на ту же самую казнь, только в рассрочку. Попытки протестовать привели бы к весьма нежелательным последствиям для всего клана Лорейнов, так что родители преступника ясно довели до сведения сына, что он больше не в том положении, чтобы проявлять норов.

Что бы Бертрам ни чувствовал на самом деле, он сохранял невозмутимую физиономию и делал вид, что его всё вполне устраивает. Вот других – Брана, например – устраивало далеко не всё. По слухам, узнав обо всей этой истории, господин Лейо откровенно сказал его величеству Клавдию, что его школа – не тюрьма и не каторга; монарх внимательно выслушал его – и сделал по-своему. Кажется, именно к этому сводился его особый стиль правления…

Многие новички были куда симпатичнее, чем господин Лорейн, но четвёрка старожилов всё равно держалась как-то сама по себе – благо, размеры дома позволяли при желании хоть не встречаться вовсе. Им не пришлось ревновать Брана: новенькими занимался Джозеф Стэйнфор, его коллега и бывший товарищ по учёбе. Расширение штата учителей казалось целесообразным – в школе наконец-то снова появилась хотя бы одна нормальная группа с чёткой программой и учениками, начавшими в один и тот же год. До чего же странно было чувствовать своё превосходство – пока «первокурсники» только начинали зубрить «Знамение власти», Лексий уже мог сходу расслышать, которая страница у них сейчас открыта…

Некоторое время пронаблюдав за новыми будущими коллегами, он в какой-то момент задумчиво выдал вслух:

– Хотел бы я знать, почему никому до сих пор не пришло в голову ввести для волшебников пенсионный возраст?

– Что, прости? – переспросил Ларс. Это был их очередной вечер в гостиной, и они впятером, включая Брана, почтившего непутёвых учеников своим присутствием, сидели у камина. Лексий боялся признаться себе в том, что давно уже к этому привык.

– Почему бы его величеству не издать закон о том, что каждый волшебник должен был бы отработать, ну, скажем, десять лет, – пояснил Лексий, – а потом освобождался от присяги? Смертность на службе резко сократилось бы, количество желающих – наоборот, взлетело, и всем было бы счастье.

Бран вскинул брови и посмотрел на него так, словно Лексий только что произнёс что-то очень и очень занятное.

– Хм, – сказал он, – может, мне стоит донести эту мысль до его величества? Он, правда, не скор на новшества, но, как знать, вдруг ты сейчас вот так вот запросто изменил мир?

Лексий уже смирился с тем, что никогда не может понять, шутит Бран или нет.

Эта зима прошла мирно и как-то слишком уж быстро – Лексий, спасибо учёбе и Ладе, так вообще почти её не заметил. А вот весна традиционно принесла разные обострения: Элиас, например, сломал Лорейну нос.

Лексий узнал об этом, застав господина ки-Рина посреди выволочки от Брана.

– Про́пасть побери! – говорил тот, не трудясь скрыть свой гнев. – Ты пробыл здесь два года и до сих пор теряешь голову от такой чепухи?! Ради всего святого, зачем тогда я вообще трачу на тебя время? Будь добр, не позорь меня и своих товарищей! Если ты намерен и дальше кидаться с кулаками на каждого идиота, который только того и добивается, то тебе следует подумать о другой профессии!

Когда он вышел, оставив кипящего, но невесть каким усилием воли сумевшего промолчать Элиаса думать о своём поведении, Тарни примирительно сказал:

– А мне кажется, ты оказал господину Лорейну изрядную услугу. С его лицом сломанная переносица – бесспорная перемена к лучшему.

– Я всецело одобряю твой поступок, – заверил Ларс, – но всё-таки, из-за чего весь шум?

Элиас зло сверкнул глазами.

– Никто не смеет говорить таких вещей о Луизе! – огрызнулся он.

О. Если в этой ссоре была как-то замешана Луиза Руо, то даже удивительно, что Лорейн отделался так легко. Лексий не имел чести быть знакомым с этой девушкой лично, но наслушался о ней достаточно. Их с Элиасом бурный, противоречивый и, без сомнения, весьма мучительный роман трепал пылким влюблённым нервы уже полгода. Луиза или просто Лу работала официанткой в трактире у своего дяди; длинная, тощая, как жердь, стриженая едва не под ёжик, с огрубевшими от работы красными руками и вечно сварливым лицом, она отнюдь не была красавицей, да и норов у неё был как у необъезженной лошади – если не лягнёт, то укусит. «Кобылица молодая, честь степняцкого тавра», или как бишь там было у Пушкина… Тем не менее, все окрестные парни почему-то вились вокруг неё, как коты вокруг сметаны. Луиза смотрела на них на всех свысока и выбирала кого хотела. За неё дрались и ссорились насмерть, но чаще её поклонники сохраняли что-то вроде дружеской солидарности: в конце концов, сегодня в милости у Лу Руо окажешься ты, а завтра – кто-то другой…

Всё бы ничего, но Элиас хотел быть её единственным.

Они двое друг друга ненавидели, это было бы ясно и слепому. К сожалению, это не меняло того факта, что они были друг в друга жгуче, безудержно влюблены. Катуллу с его Лесбией и не снился такой накал страстей. Иногда люди не могут быть вместе потому, что они слишком разные; тут проблема была прямо противоположной – Элиас и Лу были слишком уж похожи. Упрямые, гордые, в любой момент готовые вспыхнуть, как порох, они никак не могли притереться друг к другу и вечно бились острыми углами. Нашла коса на камень…

Они сами не сумели бы сказать, сколько раз они расходились – причём неизменно веря, что уж теперь-то это навсегда. Не тут-то было: каждый раз их снова притягивало друг к другу. Элиас распугивал прочих поклонников дамы сердца всем известной готовностью без колебаний сломать кому-нибудь пару костей и туманно-угрожающими намёками на некие заклинания, после которых его конкурентам женщины будут уже вообще ни к чему. Элиас предъявлял на Луизу права, которых у него, конечно же, не было, и называл её такими словами, которыми ни один порядочный человек не назвал бы ни свою возлюбленную, ни чужую. В ответ Луиза закатывала горе-кавалеру скандалы и с треском выгоняла его из дядиного трактира, а один раз Элиас всерьёз рисковал жизнью и здоровьем, потому что у его возлюбленной в руках невовремя оказался тесак для разделки мяса. Ещё немного, и Тарни пришлось бы приделывать на место отрубленные конечности – хотя он, наверное, сумел бы. Для юноши с внешностью человека, способного упасть в обморок от вида крови, он поразительно быстро делал успехи в изучении медицины.

В общем, с «укороченной уздой» у Элиаса явно не задалось, и у его товарищей были все основания опасаться, что эта кобылица рано или поздно копытом разобьёт ему голову – или сердце, тут уж как повезёт…

– Ого. У вас с Лу Руо всё настолько серьёзно? – притворно удивился Ларс.

– А у вас с Сесилией Ба́ри?

У Элиаса была дурная привычка применять болевые приёмы даже к друзьям. Ларс слегка побледнел и сжал губы.

– Туше́, – сказал он.

Вся столица этой весной с удовольствем смаковала вкусную сплетню о том, как Сесилия Бари не стала госпожой Халогаланд. Зимой Ларс так недвусмысленно зачастил к ней в дом, что некоторые считали их свадьбу делом решённым – однако блистательная светская красавица поразила всех, объявив о помолвке его с близким приятелем. Лексий видал её мальчика-розанчика с роскошной гривой каштановых кудрей и сделал вывод, что дамочка в детстве не наигралась в куклы. Ну, или, может, давно мечтала о собственном пони – иного объяснения, почему она предпочла Ларсу этого Эрколе, у него не имелось. По-прежнему весёлый и болтливый, Халогаланд вёл себя так, словно ничего не произошло, но Лексий уже слишком хорошо слышал людей, чтобы полностью ему поверить…

На этом нерадостном фоне Лексию было даже немножко совестно оттого, что у него самого всё было просто прекрасно.

Лада любила его. Пускай первая эйфория, лишающая влюблённых аппетита, сна и способоности мыслить здраво, уже прошла, и ему больше не хотелось во всеуслышанье закричать об этом с астрономической башни, суть от этого не менялась. У Лады хватало и других воздыхателей (кого приманивало её хорошенькое личико, кого – состояние Горнов), но Лексий знал – слышал –, что взаимностью она отвечает ему одному. Ему, и только! От этой мысли у него до сих пор кружилась голова. С ним ещё никогда в жизни не случалось ничего подобного…

Его ничуть не смущало, что за все эти полгода между ним и Ладой не произошло ничего, о чём нельзя было бы написать изящное стихотворение для альбома благородной девицы. Так странно: он с удивлением открыл, что может быть до смешного счастлив, просто украдкой держа её за руку. Быстрый поцелуй в щёку, который она, смеясь и смущаясь, подарила ему на катке, был для Лексия бесценным сокровищем. Он помнил как сейчас: её лицо разгорелось от мороза, снежинки драгоценными камнями блестели на меховой оторочке приталенной бархатной шубки, он сам от холода уже не чувствовал пальцев и здорово смахивал на снеговика, потому что уже упал раз двадцать, но был счастлив, как никогда…

Они виделись чуть ли не каждый день – даже если для этого то одной, то другому приходилось выдумывать неправдоподобные предлоги. Родители Лады посмеивались и не мешали. Лексий всё время с затаённым страхом ждал как бы невзначай заведённого разговора о том, что пора бы и о будущем подумать, но его почему-то всё не случалось. И слава Айду, потому что будущее до сих пор было жутко туманно: Лексий пока не смог заставить себя поверить, что он согласен стать волшебником и остаться тут навсегда. Что ему не так уж и хочется обратно на эту Землю – зачем, если там он никому не сдался, а тут вроде есть всё, что нужно для счастья… Лада здорово поколебала его внутренние весы, но этого всё равно было мало. Иногда Лексий сам себя не понимал: почему этот беспокойный парень никак не может наконец выдохнуть, решить, что всё, что ни делается – к лучшему, и принять свою новую судьбу? Честное слово, это страшно раздражало.

Ладно. Пусть загадывать вдаль он не мог, ничто не мешало ему хотя бы строить планы на лето – чем они с Ладой на пару и занимались. Спасаясь от городской духоты, семейство Горнов каждый год снимало дом в пригороде Урсула, среди садов и рощ, и Лексий был официально приглашён составить им компанию. Лада в полном и совершенно детском восторге взахлёб рассказывала, как здорово у них на даче; Лексий слушал её голос, не слыша слов, любовался её улыбкой и рассеянно думал: во всём этом наверняка есть какой-то подвох. Ну не может человек безнаказанно быть так счастлив…

Он то ли сглазил, то ли угадал: их летним мечтам не суждено было сбыться. Под конец весны Бран, очень серьёзный, собрал всех учеников школы и объявил:

– Каникулы в этом году сокращены. На юге эпидемия, это работа для волшебников, и вам велено отправиться с нами. Колдовать вы не обязаны, хотя сможете попробовать, если захотите. Мы с его величеством согласились, что вам будет полезно оторваться от книг и посмотреть, на что на самом деле похожа наша работа. Особенно вам четверым, – взгляд его тёмных серых глаз нашёл Лексия и его товарищей. – У меня есть предчувствие, что вам могут предложить присягнуть раньше срока. Не дело, конечно, два года учёбы – это мало, Уту, про тебя я вообще молчу… Но, увы, решаю не я. Оттия ведёт себя странно, и очень может быть, что его величество скоро захочет иметь под рукой всех магов, какие у него есть.

Чуть позже, наедине, Ларс без улыбки спросил:

– Бран, будет война?

– Не исключено, – спокойно отозвался тот. – Хотя и не прямо сейчас. Его величество делает всё, чтобы до неё не дошло, но, сам понимаешь, Регина Оттийская – это не сын старика А́льберта… Газеты пишут не обо всём, ни к чему волновать народ прежде времени, но вы имеете право знать, к чему быть готовыми.

Ну, замечательно! Эта гроза собиралась над Сильваной вот уже два столетия – и, разумеется, ей нужно было разразиться именно тогда, когда Лексий случайно оказался поблизости. Нет, спасибо, он, конечно, польщён, но, в самом деле, не стоило…

Штука была вот в чём: пару сотен лет назад Сильвана была всего лишь скромной оттийской провинцией. Но Янош Дордь, тогдашний оттийский король, оказался не в меру щедр, тем более что правитель области, Ма́рку И́ллеш, был его боевым соратником и верным другом. В один прекрасный день его величество, не иначе как в ходе какой-нибудь грандиозной попойки, просто взял и объявил кусок своей страны суверенным государством. О том, насколько страшно он ругался, когда протрезвел, история умалчивает, но брать царственное слово назад монарху было как-то не к лицу, и сделанное осталось сделанным.

Вот только и тогда, и сейчас не все были этому рады.

Разговоры о том, что широкий жест короля Яноша был ошибкой, которую не помешало бы исправить, начались с са́мого дня объявления сильванской независимости и не утихали до сего дня. Один за другим, от Марку до Клавдия, Иллеши целеустремлённо превращали свои владения в полноценное преуспевающее государство, вот только соседство Оттии, гиганта, в разы превосходящего Сильвану по территории, населению и ресурсам, всё это время нависало над страной зловещей тенью. Никому не хотелось высказывать этого вслух, но истина была проста: если бы оттийский король всерьёз решил взять дар предка назад, ему бы наверняка это удалось.

Быть может, единственным, что до сих пор тормозило войну, был тот факт, что в самой Оттии не всё шло гладко. Огромное королевство только неимоверными усилиями властей не рушилось под собственным весом. Управлять всей этой громадой из столицы было невозможно, а князья дальних и труднодоступных автономных областей считали себя первыми парнями на деревне и не всегда слушались приказов свыше. Иногда, вдохновившись примером Иллеша, кто-то даже пытался отделиться, получал щелчок по носу и снова утихомиривался – на время. Да уж, быть оттийским королём, должно быть, та ещё головная боль…

Тем не менее, чуть ли не каждый оттийский правитель в своё время заговаривал о том, чтобы вернуть обратно то, что «принадлежит его стране по праву». Правда, ни один из них что-то не продвинулся дальше пафосных речей…

И только королева Регина, похоже, решила перейти от слов к делу.

Наследница знатного оттийского рода, сначала она была всего лишь супругой молодого короля Юэна и по факту не располагала никакой властью – до тех пор, пока, года три назад, его величество не скончался. Ходили слухи, будто бы Регина ему в этом помогла; впрочем, авторитетные лица утверждали, что с детства болезненный и восторженный Юэн, этакий юноша бледный со взором горящим, вполне мог справиться сам – а если и нет, то всё равно вряд ли протянул бы намного дольше.

Наследников не было. Надо полагать, Регина была не настолько глупа.

Первое время она потратила на то, чтобы как следует закрепиться на троне и заручиться поддержкой родной и знакомой ей дворянской верхушки. Сейчас её положение было на зависть устойчивым, и можно было наконец заняться делами. Например, постепенно изменить политический курс покойного мужа, склонного считать Сильвану своим добрым соседом. Чего-чего, а дружить скорбящая вдова не хотела. Нет, угрожать она пока не угрожала… Просто собиралась с силами. Так, что питать оптимистичных иллюзий что-то не получалось.

Впрочем, какое Лексию было до всего этого дело? Он-то уж точно ничего не мог изменить.

Волшебники покинули Урсул через день. Они двинулись в путь рано утром, так что Лексий попросил Ладу его не провожать. Когда они прощались накануне, она горячо обняла его, и, встревоженно глядя ему в глаза, попросила:

– Лексий, пожалуйста, береги себя!

На самом деле, беспокоиться ей было не о чем: да, борьба со вспышкой какой-то заразы у чёрта на куличках точно не входила в десятку самых приятных способов провести лето, но все участники экспедиции выучили заклинание, призванное защищать от заражения их самих. По сравнению с современной Лексию земной местная медицина была развита довольно слабо, но кое в чём она всё же преуспела – в частности, здесь имели вполне чёткое представление о природе инфекционных заболеваний и знали, как с ними бороться. С единичными случаями врачи прекрасно справлялись и без волшебства, но если инфекция распространялась через воду или воздух, угрожая стремительно расползтись на полстраны, этого было недостаточно…

Действовать нужно было быстро: пока болезнь захватила только несколько деревень, но она была крайне заразной. Собственно лечением занимались медики, с этим помогать было не обязательно; задача магов состояла в том, чтобы не пустить эпидемию дальше. В этой области были свои волшебники, они прибыли на место ещё раньше, но и поддержка из Урсула явно была не лишней: любое промедление увеличивало объём предстоящей работы…

Это лето почему-то выдалось непогожим; весь мир, придавленный низким пасмурным небом, казался сценой из чёрно-белого кино. То и дело начинал моросить противный дождь. Весь путь из столицы Лексий вздыхал и гадал, есть ли шанс, что они управятся быстро, и он сможет хоть пару декад провести там, где ему на самом деле сейчас хочется быть…

Потом ему стало не до того.

Деревня, в которую они прибыли, наверное, была довольно симпатичным местом – в другое время. Сейчас всё и все вокруг были придавлены чувством какой-то зловещей тревоги. В этом районе ввели карантин, дороги были перекрыты, здоровым приходилось мириться с соседством больных и рисковать к ним присоединиться. Народ был напуган и зол; все сидели по домам, на улицах – ни души, сельскохозяйственные работы, конечно же, тоже встали… Бран лишний раз напомнил своим подопечным, чтобы не забыли зачаровать себя против заразы, и невозмутимо добавил, что не хотел бы раньше времени их хоронить. Подбодрил, нечего сказать.

Тарни удивил их всех: прочие ещё не успели завести своих лошадей в стойла, а Жеребёнок уже отыскал главного здешнего лекаря и предложил ему свою помощь в наскоро устроенной в одном из домов больнице. Правда, зайдя туда в первый раз, он какое-то время спустя вышел обратно на крыльцо, смертельно бледный и с трясущимися руками.

– Танирэ? – окликнул его Бран. – Ты вовсе не-…

– Ничего, – быстро сказал Тарни, тяжело дыша. – Это ничего. Просто дай мне минутку…

Бран одарил ученика очень внимательным взглядом, и Лексию показалось, что в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Знаешь что? – решил господин Лейо. – Пойдём-ка вместе.

После этого и до конца их «командировки» Лексий видел Тарни довольно редко. Так, по вечерам разве.

Несмотря на голос совести, он сам не нашёл в себе достаточно мужества, чтобы сидеть у постелей страждущих – да и проку от него там было бы маловато. К счастью, других дел тоже хватало: нужно было обеззараживать колодцы, прислушиваться к тем, кто ещё считал себя здоровым, одних отправлять в больницу, а на других накладывать профилактические чары… Лексий принимал во всём этом участие – не такое значительное, как штатные маги, но, в конце концов, он ведь научился чему-то за эти два года. Предположим, героем он не был, но и равнодушным камнем – тоже. Если он мог помочь людям, он хотел помочь.

На попечении их отряда было три соседних селения; на то, чтобы о них позаботиться, ушло неполных две декады. Новенькие из урсульской школы, ещё ничего толком не умеющие, просто присутствовали и наблюдали. Вернее, как – тот же Лорейн, например, в основном грязно приставал к местным девушкам, ну да ладно, чёрт с ним, хотя бы не мешал… Бран руководил работой: никто официально ему этого не поручал, но он как-то постепенно стал главным просто потому, что умел им быть. Не говоря уже о том, что он сам делал чуть ли не больше всех…

… а потом в один прекрасный день господин Стэйнфор и ещё кто-то незнакомый под руки ввели господина Лейо в дом, где они все ночевали, и бережно уложили его на кровать.

Четверо его верных учеников повскакивали, роняя стулья, и бросились к нему, а Бран взглянул на их перепуганные лица и вполголоса рассмеялся:

– Серьёзно? Вы удивлены? Айду, я вообще хоть чему-нибудь смог вас научить?..

Позже им рассказали: это случилось, когда он дезинфецировал очередной колодец. Чёрт побери, даже если знаешь, что магия рано или поздно тебя убьёт, наверное, всё равно в глубине души ждёшь, что потратишь своё последнее заклинание на нечто большее, чем какой-то колодец, жалкий и мутный…

Словно со стороны слыша бешеный стук собственного сердца, Лексий, не вполне отдавая себе отчёт в том, что делает, судорожно попытался вспомнить слова давно заученного заклинания, позволяющего передать другому часть своей силы. Даже смешно, Бран ведь сам тогда говорил, что пригодится… Но учитель сверкнул на него глазами и приказал:

– И думать забудь! Твоя жизнь – это твоя жизнь. Я знал, на что иду… – он усмехнулся одним уголком губ. – На самом деле, по моим подсчётам, я и так прожил пару лет лишних…

Бран был бледен, но его взгляд был ясным и спокойным. Его ученики, растерянные и поражённые, толпились вокруг. Лексий чувствовал, как земля уходит у него из-под ног: да, да, конечно, они знали, что всё кончится вот так, но… знать – это не то, знать не значит верить. Ему казалось – ему казалось, что если этот день вообще наступит, то только когда-то очень, очень нескоро… Чёрт, чёрт, чёрт, почему сегодня, почему сейчас – почему мир так кошмарно несправедлив?!..

– Ладно, мальчики, – твёрдо сказал Бран. – Теперь вы сами по себе. Ничего, главному я вроде бы вас научил, так что почти спокоен… – он взглянул на Халогаланда. – Ларс Оттар, в глубине души ты и сам знаешь, что великого волшебника из тебя не выйдет, но вполне приличным волшебником ты уже стал. Не мне судить, но я думаю, что ты выбрал правильно. Элиас…

Напряжённый и собранный, северянин подался вперёд, когда Бран назвал его имя.

– Ты один из лучших учеников, которые у меня были. Извини, может быть, мне стоило сказать это раньше, но твоя обида на весь мир, не сумевший разглядеть в тебе гения, всегда была лучшей гарантией, что ты не остановишься на достигнутом… Смотрю, чем ты уже стал, и понимаю, что поступал правильно. Только, богов ради, сделай что-нибудь со своими неуёмными страстями… Я не хочу, чтобы они помешали тебе добиться того, к чему ты стремишься. Танирэ, – Жеребёнок вздрогнул, словно его внезапно разбудили, и закусил губу, – у тебя очень редкий дар, и он в хороших руках. Тебе тысячу раз скажут, что тебе будет очень тяжело… и это будет правдой. Я велел бы тебе не позволять никому себя напугать, но это лишнее. Ты и так не испугаешься, это я точно знаю.

Бран сделал паузу, чтобы перевести дух. Он выгядел очень усталым – бесконечно усталым, и всё…

– Лексий, – сказал он наконец, найдя взглядом его лицо, – мне очень жаль, что я ничем не смог помочь. Но это не значит, что никто не сможет. Не бывает дверей, которые ведут только в одну сторону. Продолжай искать… И, просто на всякий случай, знай, что, если всё-таки решишь остаться, Сильвана станет богаче на одного хорошего мага. Ты лучше многих умеешь слушать, природное это у тебя, что ли…

Он замолчал, по очереди обвёл всех четверых взглядом и ровным тоном велел:

– Ну, всё. Теперь все вон, не желаю больше вас видеть. Джозеф, останься на минуту, у меня есть к тебе пара слов…

Он умер ещё пару часов спустя. Всё это время, равно как и всю следующую ночь, его ученики провели поодиночке забившись по разным углам, не в силах говорить – не в силах даже смотреть друг на друга. Они были ошеломлены. Раздавлены. У Лексия звенело в ушах от горя и ужаса, хотя он ещё не успел их осознать до конца. Они не просто потеряли друга – учителя – человека, который значил для них даже больше, чем они сами предполагали; нет, это было ещё и слишком красноречивое напоминание о том, какая судьба ждёт их самих. Им с самого первого дня в школе твердили о том, какую цену человек платит за волшебство, но только сегодня они наконец полностью осознали – только сегодня эта истина легла на них всей своей тяжестью…

То, что случилось, потрясло даже тех, кто не был близок с Браном. На его учеников смотрели с сочувствием, но, слава небесам, молчали – Лексий сейчас не вынес бы ни слова соболезнований.

К счастью, они как раз успели закончить работу до того, как внезапный гром среди ясного неба парализовал их и лишил воли. На следующий день волшебники из Урсула уже собирались домой. Седлая свою лошадь, Лексий вдруг понял, что нигде не видит Тарни, и, обеспокоенный, пошёл его искать.

Юноша нашёлся неподалёку, за конюшней. Услышав за спиной шаги, он вздрогнул и обернулся; его чёрные глаза, полные слёз, были похожи на тёмные лесные озёра.

– Ну, давай, смейся! – с вызовом произнёс он, словно защищаясь.

Лексий стоял перед ним, искал нужные слова – и не находил.

– Не буду, – наконец сказал он.

Какое-то время – два удара сердца, добрую половину вечности – Тарни смотрел на него снизу вверх, а потом молча уткнулся лицом ему в плечо. Лексий стоял неподвижно, чувствуя, как становится мокрой рубашка; он и сам рад был бы заплакать, если бы мог, но его собственные слёзы колючим комком застряли где-то в горле.

Путь обратно в столицу был тяжёлым и печальным. Ларс, всегда готовый болтать без умолку, и тот за всё время путешествия обменялся с окружающими добро если десятком слов. Когда они, измученные и подавленные, наконец добрались до враз осиротевшей школы, господин Стэйнфор, временно назначенный в ней главным, собрал всех своих студентов и тоном утомлённой покорности судьбе сказал:

– Я должен ещё раз напомнить, что каждый из вас имеет право в любой момент прервать обучение.

Глядя на его фаталистически-тоскливое лицо, Лексий с отвращением подумал, что Бран никогда не впал бы в такое уныние. Бран бы-…

В тот день он так устал, что не мог уснуть. Тяжёлые мысли, камнем лежащие на сердце, тоже особо не помогали. В тот самый момент, когда Лексий широко раскрытыми глазами смотрел в потолок, уверенный, что ещё минута – и он сойдёт с ума, в дверь постучали.

– Спишь? – с порога спросил Ларс.

Отрицать очевидное было бесполезно.

– Если бы, – вздохнул Лексий, ероша пятернёй и без того растрёпанные волосы.

– И мы нет. Пойдём к нам, вместе веселее.

На дворе стояла глухая ночь, дом спал, и только в их гостиной пылал камин. Время от времени Элиас подбрасывал в него дров. Тарни сидел на ковре, молча глядя в огонь, и Лексий без лишних слов сел подле. Красные отсветы пламени плясали на стенах в парах с тенями, уличная темнота заглядывала в окна; они вчетвером сидели рядом, ничего не говоря, но, кажется, чувствуя одно и то же, и Лексий вдруг понял, что́ они сейчас такое: семья, лишившаяся главы. Может, не отца, но старшего брата так точно…

– Ну что, друзья, – вдруг бодро сказал Ларс и хлопнул в ладоши. – Признавайтесь, кто из вас намерен сбежать с этого корабля?

Лексий готов был биться об заклад, что в глубине души каждый из них и сам задавался этим вопросом.

– Не я, – вдруг неожиданно твёрдо сказал Тарни. – Про́пасть! – до этого Лексий ни разу не слышал от него ни одного крепкого словечка. – Я наконец нашёл что-то, что у меня получается! Нет уж, я не отступлюсь.

– И не я, – спокойно кивнул Ларс. – Меня вполне устраивает прожить столько, сколько я проживу.

Элиас фыркнул.

– Назовите ещё хоть один способ получить богатство и славу без приличного образования и родительских связей. Может быть, тогда я подумаю.

И, странное дело, стоило им троим высказаться, как Лексию почему-то сразу стало легче. Интересно, с чего бы: он ведь так и не решил для себя, хочет ли он остаться. Смерть в ближайшие лет сорок-пятьдесят не входила в его планы. Даже если он и в самом деле навсегда застрял здесь, в этом мире, куда мудрее было бы найти какой-нибудь другой способ себя прокормить – какое-нибудь дело, которое не стоило бы ему так дорого. Но…

Лексию вдруг пришло на ум: если вдуматься, а что у тебя есть, кроме этих парней? Только милая, легкомысленная, прекрасная девушка, которая по невероятной прихоти судеб тебя полюбила, да ещё один человек, которого ты, может быть, больше уже никогда не встретишь…

– Кажется, мне некуда больше пойти, – сказал он вслух.

Убедить себя в этом было проще, чем пытаться понять, хочет ли он уходить.

– Ну и славно, – заявил Элиас, вставая с кресла. – Раз уж никто из вас не собирается исчезать из моей жизни – не то чтобы мне было не всё равно, – то пойдёмте поедим. Всё лучше, чем сидеть тут и скорбеть.

И они все отправились в мародёрскую вылазку на кухню. Сейчас это казалось самым разумным, что можно было сделать.

Перед рассветом Лексий всё-таки сумел урвать пару часов сна, а наутро дворецкий удивил его, сообщив, что к господину ки-Рину гостья.

Спешно приводя себя в подобие порядка, Лексий заранее знал, кто́ будет ждать его там. Знал бы, даже если бы не был волшебником. Одетый кое-как, после событий последних дней всё ещё не до конца понимающий, на каком он свете, он вышел в холл; Лада, стоящая у входной двери, стремительно повернулась к нему и уронила перчатку, которую мучила, вертя в руках.

– Мы слышали новости, – сказала она без приветствий. В изгибе её бровей и странно бледных губ читалось сострадание, а янтарные глаза казались ещё больше и теплее, чем обычно. – Лексий, милый, мне так жаль!..

Он не успел ничего ей ответить, он даже опомниться не успел, когда Лада лёгкими шагами пробежала через холл и, встав на цыпочки, в первый раз в жизни поцеловала его в губы.

К своему стыду, в тот момент Лексий забыл о своём горе.

И… о Земле тоже забыл.

В конце концов, может, давно пора было.

Глава десятая: Оттиец

Этой осенью Лексий неожиданно для самого себя сделал Ладе предложение.

Впервые эта мысль посетила его летом, в самом конце каникул, когда он всё-таки выбрался к Горнам на дачу – и очень чётко осознал, что хочет прожить с Ладой под одной крышей не жалких три дня, а всю жизнь. Он никогда не чувствовал ничего подобного ни к одной девушке на Земле. Ни с одной из них у него никогда всё не было так… всерьёз. Так по-настоящему, что иногда от этого становилось страшно.

Лексий ночами напролёт обдумывал свои перспективы – и к утру неизменно приходил в отчаяние. Любовь Лады, делавшая его самым счастливым человеком в этом мире и всех соседних, одновременно умудрялась чудовищно всё запутать. По-хорошему, Лексий не должен был позволять себе – ей, им, неважно! – зайти так далеко. Вопросы роями гудели у него в голове, сводя с ума. Что ему дороже – Лада или Земля? Сможет ли он на всю жизнь остаться здесь ради невесты, а потом и жены? А если нет? Что он скажет девушке, смотрящей на него глазами влюблённого оленёнка, прежде чем навсегда её покинуть? Солжёт? Напугает её правдой? Просто исчезнет без объяснений, как последний трус и подлец? Ну, ладно, предположим, что он страшный эгоист и её чувствами готов пренебречь – но сам-то он как потом станет жить дальше?..

Впрочем, все эти рассуждения о высоких материях были, по сути, переливанием из пустого в порожнее – Лексий был уверен, что, даже решись он на шаг, которого так жаждет и боится, никто не дал бы ему согласия. Нет, в самом деле, гоже ли богатой дворянке выходить замуж за какого-то бастарда, который к тому же рискует прожить на этом свете всего ничего…

Лексий не мог с полной уверенностью обещать той, кто согласится связать с ним жизнь, никакого «долго и счастливо». Он много думал над тем, что сказал ему Бран… И так уж вышло, что, взвесив все за и против, Лексий решил дать присягу.

Он не один час провёл в библиотеке, вдоль и поперёк изучая её текст. Волшебник клялся, что не станет применять магию в нарушение существующих законов государства – по крайней мере, без прямого приказа царя, которым он обязуется подчиняться беспрекословно. Более того, присяга следила и за тем, чтобы маги были верны своей стране вообще во всём, что делают и говорят – к примеру, она охватывала любые попытки сотрудничать с врагом во время войны или участвовать в заговорах против властей, даже если эти преступления обходились без волшебства. В конце жизнеутверждающе сообщалось, что в случае нарушения данного ныне обещания первый же шаг по земле, на которой ты родился, тебя убьёт.

Вся соль была в том, что это не фигура речи. Витиеватая формула, написанная убийственно тёмным языком много десятилетий назад, сама по себе являлась заклинанием. И случаев, подтверждающих его эффективность, была задокументирована масса.

Две равнодушных луны в стрельчатом окне библиотеки видели, сколько времени Лексий сидел над заветной последней фразой. «Земля, на которой я родился» – туманная формулировка, очевидно, включала в себя весь этот мир, но… не другие? Лексий дорого бы дал, чтобы наверняка узнать, значит ли это, что вся присяга будет для него пустым звуком. Что законы будут писаны не для него. Что ему не придётся умирать раньше времени.

Потому что если да, то как же это всё меняло.

Интересно, добивает ли здешнее волшебство до земных границ? Было бы обидно нарушить присягу – и вернуться на родину только затем, чтобы умереть, ступив на «свою землю»…

Как бы то ни было, он решил рискнуть.

Присяга открыла бы ему двери в волшебные библиотеки, по сравнению с которыми их школьная показалась бы комнатой для игр. Бран велел ему не переставать искать, и, несмотря на полную неразбериху чувств и желний, Лексий был намерен последовать его совету. Захочет он воспользоваться путём домой или нет – дело третье; найти его в любом случае было надо. Чтобы иметь выбор, а не дрейфовать по воле волн. До тех пор все его умозрительные рассуждения были вынуждены раз за разом заходить в тупик.

А ещё… если честно, он вдруг понял, что он вовсе не прочь стать волшебником.

Дело было не в деньгах и не в статусе: незаметно для себя самого он так привык быть среди магов и – удивительно! – считать себя одним из них, что уже не представлял себе иной жизни в этом мире. И, кроме того, сказать по правде, за эти два года Лексий страшно устал не знать, чего ждать от будущего. Он вдруг остро понял, что хочет наконец хоть что-то решить, даже если потом ему придётся пожалеть об этом решении. Бросить якорь, а там будь что будет…

Всё это было одной из причин, из-за которых он однажды обнаружил, что стоит прямо посреди тротуара на одном колене и, словно со стороны, слушает свой собственный голос, спрашивающий у Ладарины Горн, не хочется ли ей сменить фамилию.

В тот день шёл первый снег – он что-то рано выпал в этом году. Воздух был тих, как сон; слова и выдохи становились маленькими облаками, схваченные холодом сумерки сквозили прозрачной синевой, и от этого пламя свечей, мерцающих в витринах лавок, казалось особенно золотым. Мокрый снег, чистый и неуклюжий, как первый робкий поцелуй, падал отвесно и густо, чтобы растаять, едва коснувшись мокрой земли, на которой ему не хотелось оставаться. Лексий смутно понимал, что нарушает все негласные правила сильванского высшего света, что такие дела делаются не на слякотной улице под фонарём, а где-нибудь в кулуарах за бокалом вина и спорами о приданом, но ему почему-то казалось, что так будет правильно. Что слова, которые он уже давно вынашивал в сердце, предназначены не для праздных гостей на светском приёме и не для тиснёных обоев в какой-нибудь гостиной, а только для Лады – для неё одной да для притихшего, замершего под этим снегом Урсула, заключившего их обоих в объятия огней и мостов…

Он выбрал для неё тонкое золотое кольцо с янтарём – с золотисто-карим янтарём цвета её глаз. Застигнутая врасплох, Лада, кажется, не сразу сумела понять, чего этот странный парень от неё хочет – но когда поняла, её невольный возглас и руки, взлетевшие к губам, были красноречивее любого «да» на свете. До того дня Лексий не заставлял ни одну девушку плакать от счастья. Сколько же всего он, оказывается, упускал в этой жизни…

Дальше было сложнее: он прекрасно знал, что, как бы Лада ни хотела, она не выйдет за него без согласия её родителей. Не потому, что боится их гнева (как будто они умели на неё сердиться!) – просто потому, что не захочет разбить им сердце непослушанием. Перспектива серьёзного разговора с будущей роднёй пугала новоявленного жениха до дрожи: в глубине души Лексий всё ещё был безнадёжно уверен, что он – не пара девушке из блоковских стихов. К его удивлению, чета Горнов приняла новость предельно благосклонн. Лексий был готов к тому, что от него потребуют отказа от карьеры мага или вообще пошлют к Августу Рину за благословением – но не к «дочь, если ты правда этого хочешь, то разве мы можем тебе отказать?». Ладин отец поставил в спорном вопросе точку: что уж там, волшебники или нет – в этом мире все смертны, причём иногда смертны внезапно. Зачем загадывать наперёд? Если дети любят друг друга, то пусть тешатся по молодости, а там видно будет. В случае чего вдовушка с лицом Лады и её деньгами под траурной вуалью точно не засидится…

Если вдуматься, звучало не больно-то утешительно, но Лексий сейчас не хотел и не мог думать вообще ни о чём. Лада, кажется, тоже. Они получили разрешение родителей – и это было единственным во вселенной, что имело значение.

Свадьба была назначена на начало лета. Если бы кто-то спросил самого Лексия, он готов был вести свою любовь под венец хоть завтра, но в Сильване перед любой приличной свадьбой полагалось сделать четыре тысячи разных строго необходимых вещей. Все эти приготовления, в котрые он был не в силах вникнуть, казались Лексию бессмысленными, но для Лады это было важно, и он никого не торопил. Тем более что нужно было ещё подыскать для них дом – свой дом! Подумать только, свой отдельный дом, чтобы Лада шила в нём у окна, или читала в кресле, или какие ещё идиллические картинки должны приходить в голову, когда женишься на героине романа… Иногда Лексий начинал всерьёз сомневаться, взаправду ли всё это. Пару раз даже пробовал, как в детстве, себя ущипнуть. Не проснулся.

Самым сложным теперь было как-то дожить до лета.

Чтобы не сойти с ума от того, как мучительно тянется время, Лексий силой заставил себя вспомнить про учёбу. Жизнь в школе потихоньку входила в колею; никто вслух не вспоминал о строгих и простых похоронах, на которые приезжали люди из Рутьи и откуда-то ещё дальше. Коллеги, ученики… И – Клавдий, один, без свиты, определённо как частное лицо, наравне с остальными пришедший помолчать о том, чего никогда и никакими словами не скажешь вслух. Не было ни музыки, ни речей, ни цветов – были только тишина, бледное летнее солнце, проглядывающее сквозь мелкую морось, и человек, который стал памятью…

Лексий уже не помнил, о чём он думал тогда, стоя в толпе других людей, чьи жизни его учитель изменил, как и его собственную. Помнил только, что кусал губы – и что это не помогало…

Исполняющим обязанности директора школы остался господин Стэйнфор, но он, кажется, и сам понимал, что не имеет среди своих старшеньких никакого авторитета. Последние ученики Брана окончательно отдалились от остальных, но стали ещё ближе друг к другу. Самый старший, Ларс как-то естественно и без усилий взял на себя функции центра их группы – должен же у неё был появиться какой-нибудь новый центр. Они продолжали зубрить заклинания, тренировались слушать, штудировали трактаты по метеорологии и медицине…

Вот только без Брана вся эта успокаивающе привычная рутина вдруг почему-то начала душить. Поэтому Лексий был даже рад, когда под конец осени их неожиданно отправили в командировку.

В одном городе в нескольких днях пути на северо-восток от столицы зафиксировали случай незаконного использования магии. Времени, которое урсульские волшебники в итоге потратили на дорогу, с лихвой хватило бы, чтобы сбежать без особой спешки, и вообще, расследованием всё равно занимались местные власти, в том числе – взрослые и опытные чародеи. Ученикам вменялось в обязанность посмотреть на предполагаемое место преступления, поприсутствовать при беседах со свидетелями и привезти обратно в Урсул официальные записи о том, что случилось, как случилось и что с этим делать. Было совершенно непонятно, почему информацию нельзя отправить с обычным посыльным, но господин Стэйнфор авторитетно объявил: так уж положено. Процедура такая. И к тому же, город этот – он ведь практически на оттийской границе, мало ли, ох мало ли… Войны́ её величество Регина, конечно, ещё не начала, но отношения между державами определённо натянулись ещё сильнее – до такой степени, что Оттия впервые за последние годы отправила к границам свои сторожевые разъезды. Можно подумать, это Сильвана спала и видела, как бы что-нибудь завоевать!..

Ларс, ничуть не удивлённый поручением, беззаботно пожал плечами и поведал, что на его памяти ребят, которым недалеко до присяги, частенько отправляли на разные несложные и не очень важные задания – чтобы они готовились ко взрослой жизни, учились действовать самостоятельно и всё такое прочее. Действительно, ведь Элиасу и Ларсу пора было присягать следующей весной… Лексия, наверное, отправили с ними просто за компанию; Тарни и тот должен был поехать, но в последний момент слёг с местной болезнью, симптомами напоминающей грипп. Она свирепствовала в городах в холодное время года, а в этом году не захотела даже ждать до зимы, оставалось только порадоваться, что здешние медицина и магия позволяют не бояться пандемии какой-нибудь «сильванки»… Танирэ было не привыкать: он ещё в свой первый год в школе тоном констатации факта рассказал, что каждую зиму, сколько себя помнит, болеет какой-нибудь гадостью. В лучшем случае – особо противной простудой, в худшем – воспалением лёгких или ещё чем-нибудь… В тот раз Лексий искренне посочувствовал и пожалел, что никому до сих пор не пришло в голову сочинить заклинание для повышения иммунитета. Некоторым не помешало бы…

В общем, два ки-Рина и один Халогаланд отправились на расследование втроём, и, положа руку на сердце, Лексий мог сказать, что это было самое скучное путешествие в его жизни. С ними не произошло ровно ничего примечательного, ни хорошего, ни плохого. Осень вела упорные бои с зимой, чередуя заморозки с оттепелями – десятки жертв из человеческого гражданского населения страдали от насморка и рисковали переломать ноги по гололёду. Свидетели незаконного колдовства в сонном приграничном городке довольно нескладно рассказывали байку о человеке, который вышел на улицу, улыбнулся и превратил дождь, без остановки ливший уже вторую декаду, в снег, а потом исчез. Или, может, на самом деле всё было не так, но Лексий, если честно, слушал вполуха. Нет, правда, что он мог поделать, если его мысли занимало совсем другое? Кольцо с помолвки – кольцо-обещание – жгло безымянный палец его левой руки, ни на минутку не давая забыть ни о грядущем счастье, ни о том, сколько ещё придётся ждать…

Городские власти понятия не имели, куда делся заклинатель погоды – все его видели, но никто не сумел поймать. Самое смешное, что в момент метеорологического преступления рядом оказался волшебник – он-то и услышал, что его коллега действует без присяги; но вот куда загадочный колдун подевался потом, добропорядочный маг сказать не мог. Это могло значить только одно – это был не простой обыватель, как-то заполучивший текст заклинания. Преступник умел скрываться и не хотел, чтобы его нашли, это не могло не насторожить. Вот только других его следов в городе не обнаружили – он больше не применял здесь чары. Нет, в самом деле, не приехал же он просто для того, чтобы досрочно превратить слякотную осень в зимнюю сказку…

Лексий не знал, что именно городские власти написали в запечатанных бумагах, врученных ребятам на третий день, когда их отправляли домой. Не то чтобы ему было очень интересно. Его дело – не расследовать, а везти, если что, спрашивать будут не с них…

Обратно они двинулись по совершенно безобразной погоде. Накануне снова потеплело, просёлки развезло, лошади вязли и молчаливо возмущались; уже к середине дня стало понятно, что, если господа волшебники не придумают, как двигаться быстрее, то не успеют до темноты добраться ни до какого человеческого жилья.

– Махнём через нейтральную территорию, – предложил Элиас. – Там можно здорово срезать.

Он был прав: они могли сократить путь по узкой полосе ничейной земли между Оттией и Сильваной, никакие законы и международные соглашения при этом не нарушались. Лексий был не в восторге от этой идеи – трусость или нет, но лишний раз сталкиваться с пограничными оттийскими разъездами что-то не хотелось. Тем не менее, перспектива ночёвки в голом, грязном поле на пронизывающем до костей сыром ветру ужасала куда сильнее, и они сменили курс. Пейзаж не баловал, плоский, осиротевший к зиме ландшафт украшали разве что голые прутья чёрных кустов, и в душе Лексий был страшно рад, что он не один – а то, наверное, с ума от тоски сошёл бы. Путь показался бы раза в два длиннее без болтовни с коллегами о всяком разном – в том числе о будущем, например…

– Как думаете, куда нас определят? – вслух полюбопытствовал Лексий. Волшебников в стране было немного, так что начальство само распределяло их по значимым городам, откуда маги, выполняя свои обязанности, в случае нужды путешествовали по округе. А вдруг придётся переезжать после свадьбы? Не то чтобы мысль очень пугала: он готов был бы отправиться хоть на край света, лишь бы Лада согласилась поехать с ним…

– Приезжих обычно отправляют обратно туда, откуда явились, – Элиас пожал плечами, – так что, скорее всего, вернусь в Гелльс. Только не говори, что будешь скучать.

Лексий промолчал – нет, а что, попросили же, – но подозревал, что шутки шутками, а скучать он правда будет. Немножко, самую капельку. С тех пор, как они с Элиасом молчаливо договорились больше друг друга не ненавидеть, Лексий успел проникнуться к этому парню симпатией. Нет, он, конечно, не питал лишних иллюзий и прекрасно понимал, почему у легендарной Луизы Руо порой руки чешутся приложить эту физиономию горячей сковородкой, но всё-таки…

Ларс вдруг поднял голову и придержал лошадь.

– Вы слышите? – спросил он без улыбки.

Когда Лексий замолчал, он правда услышал: различить на фоне пустынных ненаселённых километров других людей смог бы кто угодно. Люди наискосок двигались магам навстречу откуда-то справа. Прищурившись на уныло ровный горизонт, Лексий вскоре увидел их и глазами: группу всадников человек из пяти в красновато-коричневых оттийских плащах…

– Давайте подождём, – предложил Ларс. – Дадим понять, что не замышляем ничего дурного, и поедем дальше.

Гладя по шее переступающую с ноги на ногу лошадь, Лексий с удивлением почувствовал, что у него быстрее забилось сердце. Не от страха – от непонятного волнения. В голове вдруг что-то засвербило, словно он тщетно пытался вспомнить забытое слово, вертящееся на языке. Всадники приближались. Они были без кольчуг, до сих пор входящих в обмундирование оттийской армии, но на поясе у каждого висел меч. Могучего сложения командир верхом на добром мохноногом коне был едва не на голову выше своих спутников; глубоко надвинутый капюшон не давал толком разглядеть полускрытое тенью лицо, но это ещё ничего не значило – сильване тоже до самых носов подняли воротники, спасаясь от ветра…

Здоровяк сделал своим людям знак остаться чуть позади, а сам, приблизившись, осадил лошадь и глухо вопросил:

– Кто такие? Куда направляетесь?

И, сказать по правде, к мирной беседе его тон совсем не располагал. Равно как и суровые воины у него за спиной, по виду которых было сразу понятно, что без команды своего главного они никого и никуда не пропустят.

– На каком основании вы пытаетесь нас задержать? – фраза вырвалась у Лексия сама по себе и явно была родом откуда-то с Земли. Иные вещи въедаются так глубоко, что не вытравишь.

– На каком основании?! – грохнул командир. – Какое основание мне нужно для того, чтобы схватить нарушителей границы?!

Краем глаза Лексий увидел, как Ларс нахмурился, а Элиас побледнел и нехорошо сощурил глаза. Ох, Айду, пожалуйста, держи себя в руках и не делай глупостей, о которых мы все потом пожалеем! Второй ки-Рин был блестяще умён, но, чтоб его, искренне верил, что лучшая защита – это нападение…

Разум Лексия работал на полной скорости. Может ли быть, что они сбились с пути и на самом деле ненароком оказались на оттийских землях? Исключено, с волшебником, которого подводит чувство направления, явно что-то не так… Тогда чего они добиваются? И как дать им понять, что сильванам не нужны неприятности?

Самое странное было в том, что, несмотря на угрозу извне, он не паниковал – а вот его чутьё волшебника просто вопило, пытаясь о чём-то сообщить. Не об опасности, опасность звучала бы иначе… Нет, дело было в чём-то другом, но он был бы проклят Айду и Налленом вместе взятыми, если бы имел хоть малейшее представление, в чём именно, и это чувство дезориентировало – и злило. Лексий постарался удержать себя в руках, но тут парень в капюшоне скомандовал своим:

– Ведите их в лагерь! Там будем разбираться.

– Какого чёрта! – взорвался Лексий, сдаваясь. – Я более чем уверен, что у вас нет на это права!..

Ещё не успев выпалить последнее слово, он с изумлением услышал какой-то странный звук – и не сразу сообразил, что богатырь в седле смеётся, наклонив голову.

Лексий узнал этот смех. И вдруг понял всё – ещё до того, как человек напротив одним сильным движением руки откинул капюшон.

Едва успев спрыгнуть наземь, он оказался в медвежьих объятиях Рада. Даже их было недостаточно, чтобы до конца поверить, что всё это происходит наяву. С каждым новым ударом несущегося вскачь сердца Лексию казалось: вот сейчас он точно проснётся. Вот сейчас. Сейчас…

– Радми́л! – круглолицый молодой брюнет, поравнявшись с ними, натянул поводья. – С которой из лун ты свалился?! Ты что, хочешь войну развязать?!

– Данаи́! – беззлобно, но внушительно рявкнул Рад. – Вам известно, что такое субординация?

Юноша закусил губу и, гордо вздёрнув подбородок, утрированно отчеканил:

– Так точно, господин Ю́рье! – и, развернув коня, удалился к остальным.

– Вот и будь после этого командиром в оттийской армии, – усмехнулся Рад, кивком указывая ему вслед, – чтобы возиться с обидчивыми порученцами… Ну да про́пасть с ним, помиримся. Вы куда теперь? А, впрочем, куда бы ни было, оставайтесь на ночь. Сейчас как польёт, всё равно ни до чего уже не доедете…

До сих пор держа Лексия за плечи, он улыбнулся ничего не понимающим волшебникам.

– Я прошу прощения за эту маленькую мистерию. Мы не враги. Пожалуйста, будьте нашими гостями.

Элиас скептически вскинул брови.

– Ки-Рин, ему что, можно верить? – спросил он без обиняков.

Лексий, у которого оглушительно шумело в ушах, кивнул.

– Можно! – отозвался он, не задумавшись ни на секунду. – Это свои…

Лагерь оттийцев был разбит отсюда в двух шагах, но они всё равно едва успели укрыться от обещанного Радом дождя. Обидчивый порученец по имени Пал Данаи, к счастью, не смешивающий служебное с личным, деловито принялся исполнять приказ проследить, чтобы Элиас с Ларсом были накормлены и устроены на ночь. Лексия препроводили в офицерскую палатку. Внутри было достаточно места, чтобы стоять в полный рост – хотя Раду, наверное, всё же приходилось наклонять голову. Походная кровать, раскладной стол, жаровня в углу… Лексий разглядывал аскетичную обстановку и всё ещё не верил, что не спит. Подмывало пойти и сунуть руку в тлеющие в жаровне угли…

– Так, значит, ты теперь большой военачальник, – сказал он, просто потому, что не знал, с чего ещё начать. Слов, которым хотелось быть сказанными, за время разлуки накопилось так много, что они все застряли в дверях, когда попытались выбежать разом. Как же я рад тебя видеть. Как же я рад, что ты жив, здоров и, кажется, даже благополучен Как же я – как же – но, постой, это что, правда ты? Настоящий ты? Такое вообще возможно?..

– Ну, большой не большой, – усмехнулся Рад и запахнул полог палатки, отрезая путь промозглым дождливым сумеркам, – так, средней руки… Историю точно вершить не буду, но к этому я вроде и не стремился. Не жалуюсь. Да ты садись – вон, на кровать хотя бы.

Лексий послушно сел и принялся наблюдать, как командир оттийского пограничного отряда снимает тяжёлый плащ, расстёгивает ремень с ножнами…

– Нет, правда, извини, если из-за моей выходки потом придётся объяснять всякое твоим спутникам, – сказал Рад, бросая плащ на стол. – Не удержался от глупости – переполошил и твоих, и своих… Сам не знаю, что на меня нашло, как тебя увидел.

Он взъерошил себе волосы и поставил на решётку жаровни металлический чайник.

– Я тебя даже не сразу узнал. Сомневался до последнего, пока ты не чертыхнулся – смешно, в этом мире, кажется, только мы двое это и умеем… Ты изменился. Знаешь, я раньше никогда толком не понимал, что значит «возмужать», но с тобой, кажется, как раз вот это самое и произошло…

Лексий ни разу не задумывался, сильно ли теперь отличается от себя-прежнего – сам за собой ведь обычно не замечаешь. Да, волосы порядочно отросли, какое-то время назад он начал заплетать их в косу, чтобы не мешали… Лицо? Ну, может, скулы обозначились чуточку резче. Да и уроки фехтования, без ложной скромности, определённо пошли ему на пользу…

– Откуда шрам? – полюбопытствовал Рад. – Бандитская пуля?

– Подрался с котом, – машинально ответил Лексий. – Вооружённым бритвой. Долгая история.

Рад рассмеялся. Лексий не забыл бы его смех ни за два года, ни за двадцать.

– Как же я по тебе скучал, – вздохнул друг, – эх, если бы ты только знал, Лёшка…

От звука собственного имени у Лексия вдруг защипало в носу.

– Повтори ещё раз, – попросил он и услышал, как дрогнул голос.

Рад весело усмехнулся и поднял брови:

– Алексей, ты чего?

– Чего-чего! – горько фыркнул Лексий. – Думаешь, каково, когда все вокруг уже два проклятых года называют тебя каким-то Лексием?! И ведь приходится откликаться!

– Несладко, – сочувственно хмыкнул товарищ. – Мне вот повезло: «Рад» – оно и в Африке «Рад», а Радомир или Радмил – разница невелика… – он улыбнулся. – Ну, разве что княжичем в шутку дразнят. У нас в Оттии имена, похожие на славянские, только в древних княжеских родах и остались. Такое чувство, что из чистого упрямства – вообще-то в именах, как и во всём остальном, уже не одно столетие как пантейская мода… Перенимают всё, что только могут. Самому махнуть туда если не жить, то хотя бы учиться лет этак на десять – вообще предел мечтаний…

Лексий слушал и отстранённо любовался тем, как же естестсвенно друг вписывается в то, что вокруг. Одежда оттийского воина сидела на нём как влитая, и по палатке он передвигался так естественно, словно в ней и родился. Это был… всё тот же великан и красавец Рад, которого Лексий знал со школы – и в то же время совершенно другой. Его от природы светлые волосы выгорели на солнце, а обветренное лицо принадлежало человеку, привыкшему быть под открытым небом. Он даже говорил как-то иначе. По ушам запоздало резануло: «у нас, в Оттии»…

– Рад, – сказал Лексий, не в силах больше терпеть, – Рад, что случилось после того, как мы расстались?

Медля с ответом, друг отвернулся, чтобы снять с жаровни закипевший чайник.

– Долгая история, – ответил он. – Хорошо, что вся ночь впереди. Ты цикорий пьёшь? Это, конечно, не кофе, но, сам знаешь, когда солнца нет, и фонарь сойдёт…

Даже после двух зим в другом мире Лексий по привычке помянул бы на его рака и рыбу.

То, что Рад разлил по кружкам, смахивало на чёрный кофе только по виду. Осторожно отхлебнув, Лексий понял, что от кофейного вкуса здесь осталась только горечь. Он невесело усмехнулся про себя: идеальный ностальгический напиток. Самое то для тоски по дому…

– Я был в рабстве у степняков, – почти спокойно сообщил Рад, садясь к столу. – Точно не знаю, сколько. Где-то с полгода. Их кхану не надо земель, в Степях их и так столько, что даже самому обнаглевшему феодалу мало не покажется; если захочется золота и прочих блёсток, то вон, у шеньского императора на востоке этого добра точно больше, чем в оттийской глуши… Все их набеги на запад – ради рабочей силы. Тогда я, конечно, этого не знал, думал – убьют, и добро ещё, если сразу… – он невесело усмехнулся. – Не угадал.

Рад сделал глоток цикория и отставил кружку.

– Степь – она ведь знаешь какая? Не паркетный пол. Там холмы, кочки, овраги – и никаких дорог. Верховой проедет запросто, лошади у них привычные, а вот телега – ни в жизнь, так что, если нужно везти груз, река к твоим услугам. Вот только вверх по течению баржи сами плыть не умеют. Казалось бы, запрячь конягу и в ус не дуть, ан нет! У этих людей их лошади – не то божества, не то самая большая драгоценность в жизни. Под седлом ходить – ходят, а о том, чтобы, скажем, в арбу её впрячь – и думать не смей. Тем более – в баржу… И лошадь оскорбишь, и себя опозоришь до седьмого колена, словом, полная катастрофа духа. К счастью, кому-то хватило ума придумать выход: раз лошадь нельзя – запрягай людей…

Замолчав, Рад развязал тесёмки у ворота рубашки и раскрыл его – поперёк его плеч и груди шла отчётливая горизонтальная полоса. Памяти Лексия понадобилась секунда, чтобы высветить с детства знакомое репинское полотно, и у него по спине пробежал холодок: да это же след, натёртый лямкой…

– Скажи мне кто-нибудь раньше, что я буду ходить в бурлаках – я бы посмеялся… Описывать те дни не стану. Всё равно не смогу, ты знаешь, для того, чтобы это передать словами, нужно быть поэтом. Ещё и, чего доброго, гением… Не подумай, обращались с нами вполне сносно. Как с рабочим скотом. Кормили, потому что у голодных нет сил… Если кто-то упрямился – били, конечно, но с умом, чтобы не покалечить, хозяин же деньги за нас платил. Хотя нет, скорее, выменял за что-нибудь, степняки до сих пор всё больше обменом… – Рад допил последний глоток из свей кружки и поморщился от горечи – а может, и не от неё. – Знаешь, что было хуже всего? Не мочь говорить. Уж не знаю, кем меня считали другие, то ли глухонемым, то ли сумасшедшим… Жестами объяснялись кое-как, но, господи, какая же пытка – слышать живую речь и не понимать!.. – он закрыл глаза и, запрокинув голову, сделал глубокий вдох. – Думал, с ума сойду. Или умру раньше.

Ливень стучал по ткани палатки, просясь внутрь погреться. Лексий слушал его жалобы и пытался представить себе, каково это – шесть долгих месяцев не обменяться ни с кем ни словом. Вариться в собственном соку… Умирать от одиночества за бесконечной изнурительной работой посреди чужого мира без надежды вернуться в свой. Вообще без всякой надежды.

Ох, Айду.

– И как? – выдохнул он. – Как же ты?..

Рад усмехнулся, но как-то криво, подняв лишь один уголок губ.

– Ну, милый мой, сам знаешь: ко всему подлец человек привыкает… Читал Шаламова? Это что-то сродни –отучаешься думать о глубоком и загадывать дальше, чем на завтра… – он пожал плечами. – А куда было деваться? Разве что в реку эту, по которой баржу тащили… А что? Иные прыгали. Другим потом доставалось за то, что не углядели, и хозяин понёс убытки…

Лексий не знал, не хотел знать, чего стоит другу это подобие спокойствия – и что за ним кроется.

– К весне я совсем запутался во времени, – продолжал Рад. – В Степи, там ведь ни зимы, ни снега, ничего… И вот вдруг в один прекрасный день слышу: русские слова! Клянусь, я уже подумал было, что наконец помешался, ан нет – не показалось, кто-то и впрямь говорил по-нашему… Вот только отвечали ему почему-то по-степняцки. Тут я тебя, конечно, вспомнил – тебя и твой медальон… Подслушал и выяснил: хозяин баржи взял на борт пассажира, торговца, ведущего крупные дела с Шенем. Ну, а тот то ли не доверял толмачам, то ли тратиться на них не хотел… Вспомнить смешно: я сначала вообще не понимал, что он там говорит, просто слушал. Знаешь, так, как… пьют, умирая от жажды, из чудом найденного в пустыне родника – как дышат, когда выныривают, едва не утонув…

Он устало провёл ладонью по глазам.

– Как-то раз, когда нам позволили остановиться на отдых, я случайно увидел издали, как он хвастается кому-то своим кольцом… и, когда снимает его с пальца, я перестаю его понимать. И тогда я вдруг даже не решил, а как будто заранее увидел, что я сделаю… потому что иначе это была бы смерть, – он помолчал. – И сделал. Ночью как-то сумел пробраться на борт, найти того торговца и забрать кольцо. Вот это самое, – он показал правую руку с тонким обручем кольца на мизинце. – На другие пальцы не подходит, кочевники – они ребята маленькие…

Лицо Рада потемнело.

– У того не было против меня шансов, – сказал он. – Точно не в одиночку. Когда он попытался кричать, я выбросил его за борт. Не знаю, что с ним стало. Наездники они знатные, а вот пловцы…

Он сделал небольшую паузу и как-то рассеянно заметил, глядя в сторону:

– Знаешь, так уж вышло, что это был… не последний мой степняк, но я всё равно как сейчас помню. Ни одного другого не помню так, как его…

– А дальше? – почти шёпотом спросил Лексий.

Рад передёрнул плечами.

– Отступать было некуда. Хозяева судна хватились бы пассажира… Я не придумал ничего лучше, чем поднять товарищей по несчастью. Знаешь, пока я с ними говорить не мог, никак не понимал: почему они, чёрт возьми, не упрутся всё разом и не восстанут? Степняков на барже можно было бы просто задавить числом, только вот никто не пробовал. Привыкли заранее думать, что не выйдет, понимаешь? Все ведь говорят, что от степняков сбежать невозможно – вот они и смирялись… – он тряхнул головой. – На меня поначалу посмотрели, как на идиота. Ну, и рты пооткрывали, что вообще заговорил… Потом ничего, уразумели, к чему я веду. Боялся, что они не решатся, но, видать, не один я был сыт по горло. Мы устроили бунт; степняки так удивились самому факту, что всё вышло даже проще, чем я ожидал. Или, может, мне теперь так кажется, я… был сам не свой, плохо помню тот день. Нам повезло оказаться не так уж далеко от оттийской границы, мы сплавились до неё по реке. Никто до самого конца не смел верить, что получится, но – получилось… Мои спутники оказались оттийцами, притом земляками из соседних деревень, так что и домой отправились все вместе. Включая меня. Мы, знаешь, успели здорово сродниться – после всего, что было. И к тому же, мне тогда всё равно было некуда податься…

Он улыбнулся, словно вдруг вспомнил что-то хорошее.

– Ты представляешь себе, каково после нашего суматошного двадцать первого века пожить жизнью земледельца? Вот уж где точно самый настоящий другой мир… Какое-то время я пробыл в самом дальнем и глухом оттийском княжестве, в деревушке посреди ничего. Просто жил… Работал вместе со всеми. Учился разным вещам, которые для местных с детства знакомы. Мне были там рады – те, кто вернулся из плена, вроде как считали, что я их спас, что ли… Зря, конечно, один-то я ничего бы не смог. Я даже начал подумывать, что, может быть, вот такая вот жизнь как раз по мне. Не совсем то, чего я раньше хотел… но тоже хорошо. Только вот совесть вдруг спросила: а степняки? Знаешь, когда я своими глазами увидел, как люди трудятся изо всех сил только затем, чтобы эти проклятые дети перекати-поля проскакали и разрушили всё в один миг… Нет. Я поклялся себе, что так этого не оставлю, и вступил в ополчение. Наша королевская армия ведь не по этой части, князья отбиваются сами, благо, добровольцев хватает… Знаешь, я часто думаю, что, если бы эти боровы в своих резных палатах сообразили, что могут быть заодно, никакой степняк в их земли и носа сунуть бы не посмел. Феодальная раздробленность – гадкая вещь, когда она за окном, а не на страницах учебников. Не будь её, мы, пожалуй, с сами́м Пантеем бы потягались…

Ага, желчно хмыкнул про себя Лексий. Как хорошо, что Сильвана маленькая, и её сожрать никакая раздробленность не помешает…

– Её величество Регина, конечно же, это понимает, – словно прочитав его мысли, добавил друг. – Именно поэтому я прошлой весной оказался в столице. Она собрала некоторых из князей, чтобы попытаться их помирить. Наш Мстислав взял меня в свою делегацию, сказал, давно приметил меня на поле боя. Видишь, как в жизни бывает: из Степей – в Леокадию… И мне предложили остаться. Я согласился, не всё ли равно, где служить – в лесной армии усатого дядьки в бобровой шапке или в официальной королевской… Так что теперь живу в столице. То есть как – я всё больше в разъездах, конечно, но у меня там дом. Как-никак, своё место.

Знакомая история повторялась снова и снова: парень из глубинки в поисках счастья уезжал в большой город… Лексий вспомнил себя – того себя, который пытался пустить корни в Петербурге, но везде упирался в камень набережных и площадей. В безумно красивый, но всё-таки камень.

– Не скучаешь по той деревне? – спросил он.

– Как же не скучать, – улыбнулся Рад. – Всё-таки и там не чужие. Знаешь, как Пал попал ко мне в порученцы? Он мой старый знакомый, как раз из тех краёв. Приехал делать карьеру, неугомонная башка… Явился ко мне, конечно же. Просто повидаться, ни о чём не просил, ты не думай. При себе я его сам пристроил, без просьб. Не надо было бы, конечно, сам терпеть не могу тех, кто приберегает для друзей-родных тёплые местечки, но, честное слово, а что ещё я мог сделать, если его мать, когда мы жили по соседству, подкармливала меня и спрашивала, не нужно ли чем помочь, пока не освоюсь… Нет, иногда меня тянет назад. Но, к сожалению или к счастью, я теперь привязан к Леокадии… с того самого дня, когда её величество Регина удостоила нас аудиенции. Знаешь, я и не думал, что так на самом деле бывает, но увидел её… и пропал.

Ох. Он, должно быть, шутит. Не может же быть, чтобы Рад-… А впрочем, Лексий вдруг посмотрел на него и отстранённо подумал: в самом деле, почему бы и нет? Это вполне в его характере. Радомир из тех людей, которые не останавливаются на малом: если служить в армии – то в командирах, если влюбляться – то в королев…

– Я, конечно, не обманываюсь на этот счёт, – сам себя осадил Рад. – Сам знаю, что дело безнадёжное.

– Ну, почему же? – возразил Лексий. – Сословные границы, конечно, штука серьёзная, но всё-таки-…

– Да дело даже не в них, – отмахнулся Рад. – Ты что, совсем ничего не слышал о Регине Локки? У неё сердце из лучшей стали, чем мой меч. Ей вообще никто не нужен, тем более – я. Но это ничего. Я всё равно намерен служить ей всем, чем только смогу. Даже если она никогда об этом не узнает, плевать, – он вдруг коротко рассмеялся. – Воображаю, как глупо моя поза выглядит со стороны! Мне и самому иногда смешно, но, чёрт побери, что мне делать с тем, что сердцу не прикажешь? Хотя, – Рад бросил на друга неожиданно лукавый взгляд прищуренных глаз, – тебе ведь и самому это известно, верно? Не думаешь же ты, что я забыл, какие кольца в этих краях носят на левой руке?..

Лексий почувствовал, как встрепенулось у него внутри потревоженное счастье. Он было позабыл о нём; теперь снова вспомнил, вот только оно вдруг отозвалось острой горчинкой вины.

– Признавайся, кто счастливица? – потребовал Рад. – Или нет, знаешь что, давай лучше с самого начала… В самом деле, хватит обо мне. Тебе ведь тоже есть о чём порассказать…

Лексий рассказал Раду обо всём важном и неважном, случившемся с ним за последние два года, и сам удивился тому, как это много. Получалось, будто бы и он прошёл за это время долгий путь… Вот только путь этот лежал по книжным страницам в уютной натопленной библиотеке. Пока одни таскали баржи в Степях, другие заучивали стихи под заботливым присмотром взрослых. Рассказывая о своей школе – о товарищах, о Бране, о Базилевсе, – Лексий всё яснее осознавал, что он всего этого не заслужил. Ему не пришлось ни бороться, ни преодолевать, чёрт возьми, у него даже не осталось шрама от той полной огня и ужаса ночи, когда Рада забрали, чтобы сделать рабом…

Рад слушал его, не прерывая – лишь иногда смеялся или удивлённо поднимал брови. Ккогда Лексий довёл свой рассказ до нынешних дня и часа, друг немного помолчал и задумчиво спросил:

– Так, значит, ты теперь будешь волшебником?

– Ну да, – Лексий передёрнул плечами. – Кажется, так. По крайней мере, до тех пор, пока не найду способ вернуться на Землю…

– А ты всё ещё его ищешь?

Этот вопрос застал его врасплох. Даже не сама суть, а тон, которым он был задан: самое искреннее удивление. Как будто Лексий сморозил невероятную глупость.

– Да, – ответил он. – А ты – нет?

Рад неопределённо повёл плечами:

– А зачем? Здесь у меня есть дело, которое мне удаётся, место, которое можно считать домом, и женщина, на которую я смотрю, как на статую богини… А там? Съёмная комната у чёрта на куличках и гордая профессия грузчика? Ну нет, спасибо. У тебя на Земле хотя бы родители, а у меня – никого, о ком стоило бы жалеть… – он явно подавил смешок. – Ты-то вон тоже здесь. Так что не обижайся, но я никак в толк не возьму, чего тебе не хватает…

Чего мне не хватает? Что ты, никаких обид… Я, если на то пошло, и сам не знаю. Думал, думал, да так и не понял…

Как-то раз один петербуржский университет в порыве необъяснимой щедрости отправил группу студентов на международную конференцию. Пробыв за границей всего неделю, второкурсник Алексей Кирин в первый раз испытал то самое чувство из набившего оскомину «в гостях хорошо, а дома лучше»; здесь, в другом мире, он не мог расстаться с ним ни на минуту. Время не лечило. Казалось бы, правда, чего ещё желать, когда Сильвана дала тебе всё, что нужно для счастья – вот только душа, необъяснимо и нелогично, всё равно была не на месте, как вывихнутый сустав. Спасительная сила привычки помогала на время забыть о боли, но одно неосторожное движение памяти – и вот опять…

Он подумал всё это про себя – и вслух не сказал ничего.

– Я тебя не упрекаю, – сказал Рад. – И в мыслях не было, честно. Просто, грешным делом, подумал было, что, раз уж ты обзавёлся прекрасной дамой… Ты, кстати, в чём-нибудь ей признавался?

Лексий покачал головой.

– Только в любви. Ох, не трави душу! Не спрашивай, пожалуйста, как же я собираюсь поступить, если придётся выбирать, возвращаться или нет. Сам не знаю. Сколько голову ни ломал, ответ всё не сходится, – он раздражённо передёрнул плечами, но мгновение внезапной злости на судьбу вдруг сменилось чувством странной усталости. – Хотя чего сейчас страдать? Заклинание-то я так и не нашёл…

– Знаешь что? – задумчиво сказал Рад. – Если – даже нет, не если, а когда ты его всё-таки отыщешь, дай мне знать. Я сам думаю остаться, но тебя без прощаний не отпущу.

Это был его выбор и его право выбирать, и Лексий честно не знал, почему на мгновение ему стало так горько.

Остаток ночи они болтали. Просто болтали о чём попало: обменивались историями, делились опытом жизни в параллельной реальности, со смехом вспоминали, как думали, что их ждёт судьба героев, призванных победить какое-нибудь великое зло… Да, зла в этом мире хватало. Его было не меньше и не больше, чем на Земле, и двое смертных парней, конечно, не могли его одолеть, но хотя бы сегодня оно осталось снаружи и не могло войти…

С тех пор, как Лексий покинул Землю, он повидал некоторые чудеса, но самым большим из них было просто сидеть с Радом в полутёмной палатке и пить цикорий. Никакого иного волшебства ему сейчас было не нужно.

Он отдал бы всё за то, чтобы ночь не кончалась, но она кончилась.

Когда последние капли вялого, уставшего лить дождя смыли с неба темноту, сильванам пора было выезжать в мглистое бесцветное утро. Так скоро расстаться с человеком, случайно снова подаренным тебе провидением после долгой разлуки, казалось чем-то немыслимым, но на сей раз они хотя бы знали, как снова друг друга найти. Бояться, что натренированная благодаря Брану память не сохранит названный Радом адрес, было незачем, но Лексий всё равно повторил его про себя, наслаждаясь самим звучанием слов: Леокадия, улица Водной Заставы, дом у Бронзового моста… Прямо как в какой-нибудь сказке. Да и вы сами, если на то пошло, звучите как два сказочных героя: сильванский волшебник, оттийский воин…

Когда чужой лагерь остался позади, Элиас потребовал:

– Пропасть тебя побери, ки-Рин, может быть, ты наконец соблаговолишь объяснить, что это вообще было такое?

– Не спрашивай, – попросил Лексий, оглядываясь на виднеющиеся вдалеке палатки. – Не сейчас, ладно?

Он ни минуты не спал ночью, он чувствовал слишком много всего, чтобы вот так сразу во всём разобраться, и у него не было сил придумывать, что им сейчас сказать.

Путь до Урсула предстоял долгий.

Часть вторая: Сеющие ветер

Глава первая: Гость

Этот вечер был таким же, как и тысячи до него.

Если бы Царевна захотела, она могла бы сосчитать, сколько раз она ложилась спать в объятиях этих стен. «Ваше высочество, напомните-ка мне, сколько вам лет? Хорошо. Теперь это число нужно умножить на триста шестьдесят пять да прибавить столько дней, сколько прошло с вашего прошлого дня рождения…» Когда она была маленькой, господин Хофф, её учитель, задавал ей такие задачки.

Он был таким глупым, этот господин Хофф. Никак не мог взять в толк, что математика не даётся ей не потому, что дурочка-Царевна её не понимает, а просто потому, что ей скучно. Как-то раз в детстве, после очередного нудного урока, Царевна спросила у отца, зачем ей всё это – ведь, она надеется, в жизни ей ничего не придётся считать самой. Папа со смехом пообещал, что не придётся, если она не захочет, но объяснил, что математика развивает ум. С тех пор единственным, почему Царевна вообще пыталась слушать учителя, было желание порадовать папу. Никого на этом свете она не любила сильнее, чем его.

Сегодня он не сдержал данное ещё на той декаде обещание и к ней не пришёл.

С самого утра она жила с радостным чувством, что нынешний день будет особенным. Завила волосы – Царевна с детства поднимала такой крик при виде ножниц, что в конце концов все вокруг перестали настаивать на короткой стрижке, и отливающие золотом локоны сейчас доходили ей до бёдер. Нарядилась в роскошное платье – новое, бежевое, с кружевами на лифе, папе бы точно понравилось… А вечером он прислал записку, в которой просил его извинить. Извинить! В последних строчках были какие-то глупости про неотложные и важные дела, но Царевна, не дочитав, скомкала листок, бросила его в камин и побежала плакать к себе в спальню. По пути её коварно подстерёг резной трёхногий столик – ей вообще никогда не нравилось, как он тут стоит. Красовавшаяся на нём фарфоровая ваза качнулась, не устояла рухнула; брызнули осколки, цветы из царских оранжерей разлетелись по ковру приёмной мёртвым веером, волна разлившейся воды забрызгала новенький шуршащий подол…

Из-за двери в комнату прислуги высунулась переполошённая горничная, открыла было рот, чтобы что-то вякнуть, но Царевна в бешенстве вскрикнула:

– Бросьте разговоры! Вас не просили разговаривать! Приберите здесь, немедленно!

И, хлопнув дверью, закрылась в спальне.

Она ненавидела всю Сильвану целиком за то, что та отбирает у неё отца. Это был не первый раз, когда папа отменил одно из их редких свиданий потому, что любит свою страну больше неё. Царевна привыкла получать то, что хочет, но здесь папа был глух и к её ревности, и к её печали. Он с детства учил её, что цари не всегда могут делать то, чего им на самом деле хочется. И иногда добавлял, что править – работа сложная и неблагодарная…

Как-то раз, ещё крошкой, Царевна с деловитой серьёзностью сказала на это:

– Так попроси расчёт!

Папа так смеялся, что она даже на него разозлилась. Она хотела сползти с его коленей, убежать и спрятаться, но он удержал её, поцеловал в макушку и вздохнул:

– Если бы всё было так просто, медвежонок…

Она до сих пор страшно любила, когда отец называл её своим медвежонком. Себя самого он, вслед за заграничными газетами, со смехом величал сильванским медведем – так кем ещё могла быть его дочка?

Царевна давно уже привыкла считать себя его дочерью – его и только. Мать не имела на неё никаких прав. Она умерла так давно, что Царевна едва могла вызвать в памяти её лицо – узкое и длинное, вечно бледное, вечно печальное… Сколько Царевна себя помнила, она терпеть не могла эту женщину и всё, что с ней связано. Её голос, запах, её горестные вздохи, её «бедная моя малышка», хотя Царевна никак не могла взять в толк, из-за чего её жалеют – и даже имя, которое мать ей придумала. Амалия. Слово, холодное и противное, как ласки маминых рук… как сырая рыба. Царевна однажды трогала склизких рыбин. Как-то раз, уже давно, папа устроил ей экскурсию в кухни и кладовые; движимая любопытством, она хотела рассмотреть и потрогать всё, что попадалось ей на глаза в этой волшебной незнакомой стране, но в конце концов была рада вернуться обратно в свои покои…

С тех пор, как мама умерла, никто не называл её Амалией. Раньше пытались, но она не отзывалась. Прислуга, как ей и подобало, обходилась «вашим высочеством», а у папы хватало для неё слов, предназначенных для них двоих и только. Был ещё Эдвин, но, к счастью, они редко виделись. Они выросли порознь, и брат, слишком уж похожий на их общую мать, был просто чужим и гадким мальчишкой, к которому Царевна не чувствовала ничего, похожего на любовь…

Горничная, убиравшая осколки вазы, напевала себе под нос – это было прекрасно слышно через дверь. Кто разрешил ей петь?! Царевна хотела было выйти и накричать на неё, но передумала. Лучше она скажет папе, что девчонка прибиралась у неё в комнате, и оттуда что-то пропало. Какой-нибудь гребень или браслет… Посмотрим, как эта дура тогда запоёт!

– Южному морю голос вьюг снится, – доносилось из-за двери, -

Синяя ночь звенит…

Белая птица, алая птица

Вместе летят в зенит.

Как описать мне образ твой милый?

Сотни не хватит слов!..

Белые крылья, алые крылья,

Ветра певучий зов…

Дрожью по сердцу, дрожью по телу –

Всё позабыть, обняв,

Белым на алом, алым на белом

Вывести строки клятв…

Эти слова звучали для Царевны так странно. Она знала, что эта песня – о любви, но она не понимала. В прочитанных ею книгах любовь упоминалась лишь вскользь, как что-то слишком прекрасное и слишком сокровенное, чтобы говорить о нём во всеуслышанье – а больше узнать о ней Царевне было неоткуда. Лишь однажды, девочкой-подростком, она заглянула в случайно забытую горничной книжку. Её хозяйка вышла из комнаты, и Царевна успела украдкой проглотить две или три страницы, обжёгшие её непонятным, чуждым и неведомым ей жаром «глубоких поцелуев» и «страстных объятий». Она никогда и ни с кем об этом не говорила. Папа страшно разозлился бы, если узнал…

– Холод прощаний, пламя объятий…

Слышишь, моя любовь? -

Белое платье, алое платье -

Ты хороша в любом.

Дело к рассвету, бледные звёзды

Тают с приходом дня…

Белая роза, алая роза,

Любишь ли ты меня?..

Царевна слышала эту беззаботную песенку и раньше: горничные напевали её, когда ей в приёмную принесли новые кресла. Слуги-мужчины входили в покои её высочества только тогда, когда нужно было сделать что-нибудь, непосильное для женских рук, и девушки, кажется, были до смешного рады их компании. Царевна слышала из спальни, как мурлыкающая себе под нос нехитрый мотив служанка дошла до «…ты хороша в любом», и мужской голос вдруг добавил: «а лучше без!»; затем последовали хихиканье, шёпот и шлепки. Царевна не до конца поняла, что там произошло, но точно знала, что какая-то гадость.

Не то чтобы ей были так уж нужны эти кресла в приёмной. К Царевне всё равно мало кто приходил. Только папа, да врач, если было нужно, да господин Линдт, учивший её играть на лютне. Она сама захотела именно лютню, чтобы быть похожей на героиню книжек, задумчиво перебирающих её струны в своих высоких башнях. Господин Линдт, маленький и седой, смешно светясь от гордости, любил хвастаться, что его вызвали аж из са́мого Гелльса, потому что во всей стране осталось не так-то много тех, кто умеет играть на этом благородном и, что бы там кто ни говорил, вовсе не устаревшем инструменте…

Одно время папа приглашал к ней дочерей лучших людей, чтобы ей не было одиноко без подруг. Но они оказались ужасно скучными и вечно украдкой поглядывали на часы, так что Царевна попросила больше их не присылать. Ничего. Одной ей было даже лучше.

Час стоял поздний; в спальне уже зажгли лампы. Царевна отошла от двери и, подсев к столу, принялась распускать почти законченную вчера вышивку. Среди изумрудных ветвей на белой канве сияла багряная порфира – птица с яркими перьями и чёрным клювом. Царевна взяла картинку из книжки про животных, которую ей купили ещё в детстве; ей до сих пор нравилось разглядывать цветные рисунки зверей и птиц, которых которых она никогда не увидит в жизни. Когда она была маленькой, папа вечно дарил ей энциклопедии и атласы. Их красочные развороты рассказали ей о мире – от растений до звёзд, от древнейшей истории до вещей, изобретённых совсем недавно. Иногда Царевне казалось, что её книжные полки вмещают в себя всё, что только существует на свете, если только не больше…

Как-то раз она спросила у папы, почему ей нельзя покидать дворец, если за его стенами столько всего интересного. Тогда он сел рядом с ней, как всегда делал, когда хотел поговорить с ней о чём-то важном, и сказал:

– Девочка моя, мир очень непрост. В нём много интересного, это правда, но опасного, грустного и злого гораздо больше. Я могу тебя от него защитить. Здесь ты в безопасности, здесь у тебя есть и будет всё, чего ты захочешь, и, кроме того, так ты всегда будешь со мной. Тебе чего-то не хватает? Скажи, чего. Это поправимо.

Ей хватало всего. Она обняла его и поняла, что ей не нужен никакой глупый мир снаружи, если взамен им нужно будет расстаться.

С того момента и до сего дня папа дважды – раз в Айдун, раз в день её рождения – позволил дочери покинуть дворец, отпустив её кататься в закрытой карете. Царевна во все глаза глядела в маленькие окошки на город, беспорядочный, людный, шумный, и была страшно рада, что, в отличие от всех этих несчастных на улицах, ей не приходится жить вот так. Это, наверное, было очень сложно, раз уж от одного только взгляда со стороны у Царевны голова шла кругом…

Она вернулась к книгам, и долгое время ей было в них хорошо. Когда она выросла, на смену энциклопедиям пришли истории о достойных девушках и благородных мужчинах, о пороках и добродетелях, неизменно побеждающих в конце. Приключения на страницах раздвигали стены и сокращали время, которое мучительно тянулось, когда его было нечем заполнить… Вот только за все эти годы даже книги ужасно ей наскучили, хотя папа не забывал присылать новые. В последнее время у неё совсем не было охоты читать читать.

Летом можно было бы погулять в саду, разбитом специально для неё во внутреннем дворе. Он упоительно цвёл по весне, и Царевне было приятно, что этот сад принадлежит ей и только ей, что никому, кроме неё да садовника, нет хода под его тенистый полог, если она сама не позволит. Сейчас, ранней весной, деревья стояли полуодетыми, но летом их кроны казались отсюда, из окон верхнего этажа, то ли мягкой лужайкой, то ли зелёным озером, волнующимся от ветра. Царевна любила смотреть на сад, а ещё – на звёзды. После того, как в детстве ей показали карту звёздного неба, она узнавала их в ясные дни и радовалась им, как старым знакомым. Каждую ночь над дворцом горделиво вставало созвездие Аренарии, а вон там, правее и дальше, виднелось распластанное крыло Огнептицы…

Иногда Царевна так долго глядела на звёзды, что они являлись ей во сне. Ей снилось, что она встаёт ночью, открывает окно, чтобы подышать, и Огнептица вдруг слетает с небесного свода к ней на подоконник. Ослепительно светлая, сложив крылья, она склоняла голову Царевне на грудь – и та просыпалась, обожжённая жаром её пламенных перьев…

Птичка на канве, такая же огненно-рыжая, уже лишилась половины своего пышного хвоста. Царевна много вечеров сидела над пяльцами, и работа уже близилась к концу, но сегодня она вдруг поняла, что и вышивка тоже невыносимо ей надоела. Она упрямо продолжала распарывать стежок за стежком, когда вдруг услышала стук – в… окно.

Оно было открыто и задёрнуто лёгкими шторами, трепещущими от прохладного влажного ветра. Защищённые коваными решётками створки были распахнуты наружу – и вот кто-то учтиво постучал в стекло, словно просил разрешения войти. Что же это? До земли ведь так далеко! Мгновенно захваченная любопытством, Царевна бросила вышивку, подошла к окну – и, изумлённая, невольно отступила на шаг, потому что по ту сторону подоконника стоял человек.

Это был мужчина; кроме отца да учителей, она видела мужчин очень редко, тем более – своих ровесников, а этот если и был старше неё, то вряд ли намного. Высокий и стройный, он был безукоризненно одет и коротко подстрижен – это смотрелось непривычно, но ему шло. Красивое – ох, Айду, какое же красивое! – лицо оттеняли чёрные усы и ухоженная бородка. Но самое главное – самое главное было то, что он в самой непринуждённой позе стоял на воздухе, словно на паркете, и, кажется, это обстоятельство его ни капельки не смущало.

– Добрый вечер, ваше высочество, – сказал он с обворожительным полупоклоном, и Царевне показалось, что этот глубокий, тёмный, бархатный баритон проник ей до самого сердца, – примите мои извинения, если я вас напугал.

– Что вы, ничего подобного, – вежливо ответила Царевна, не в силах оторвать от него взгляд. Глаза незнакомца, светлые-светлые, прозрачно серые с голубой ноткой, необоримо притягивали её глаза, и, глядя в них, она забыла, что удивлена…

Она не лгала: она его не испугалась. В конце концов, это ведь не какое-нибудь чудовище, а просто человек, и, к тому же, если она закричит, горничные услышат – они тут, рядом, только через приёмную пройти…

– Ах! – воскликнула Царевна, вдруг поняв, что к чему. – Так вы, должно быть, волшебник?

Конечно! Как же она сразу не догадалась? Она ведь не раз и не два слышала от папы про его верных магов и про то, на что они способны. Почему бы и не летать? Наверняка они умеют и это.

– Вы совершенно правы, – улыбнулся мужчина, – хотя я предпочитаю, чтобы меня называли Чародеем.

Теперь Царевна точно знала, что ей нечего бояться. Она помнила, что волшебникам можно доверять: они все приносили присягу её отцу, а значит, не могут, да и не захотят её обидеть. Даже если и нет, она так и так ни за что не поверила бы, что незнакомец с такими прекрасными глазами желает ей зла…

Она сделала реверанс и сказала:

– Очень приятно познакомиться, господин Чародей. Пожалуйста, входите.

Ей не хотелось держать такого гостя на пороге, даже если он пришёл незваным.

– О, благодарю, – Чародей склонил голову в знак признательности, – но я как раз хотел пригласить вас на прогулку. Сегодняшний вечер слишком хорош для того, провести его взаперти.

Царевна понюхала волнующий, весенний ветер и вдруг поняла, что он прав. Воздух пах ночью и далью, луны на ясном, звонком небе горели, как маяки… и ей вдруг очень захотелось наружу.

– В сад? – уточнила она. – Я с радостью спущусь.

– Нет… Несколько дальше. Но если вы захотите вернуться, только скажите, и я немедленно доставлю вас обратно.

Слова Чародея, а может, сам его голос, странно манили и заставляли сердце биться чаще. Её родная и любимая спальня вдруг показалась Царевне тесной, словно тюремная камера. Папа рассердится, если она уйдёт без спроса… но он не узнает, если она успеет вернуться до утра. Это будет её маленькая тайна, вот и всё.

– Обещаете? – спросила она.

– Слово мага.

Этого ей было достаточно.

– Тогда подождите минуту, – строго сказала Царевна и направилась к зеркалу. Хорошо, что она ещё не раздевалась – не придётся звать служанку, той знать вовсе незачем… Царевна оправила волосы, надела капор и тщательно завязала ленты под подбородком. Отражение взглянуло на неё голубыми глазами, блестящими от радостного волнения. Она никогда ещё не выходила из дома ночью…

– Я бы посоветовал вам захватить шаль, – заметил Чародей. – Там, наверху, может быть свежо.

Накинув на плечи тёплый риенштадский платок, Царевна вернулась к окну. Чародей галантно подал ей руку; приняв её, она села на подоконник, деловито оправила пышный подол и свесила ноги с другой стороны. Увидев, что она колеблется, Чародей мягко сказал:

– Ничего не бойтесь. Я вас держу.

Падать до земли было далеко, но взгляд этих светлых глаз был таким спокойным, что Царевна поверила.

Глубоко вдохнув, она ступила на пустоту – и осталась на ней стоять. Было немного страшно, но Чародей бережно и крепко держал её за руку, и почему-то Царевне показалось, что, пока он не отпустит её руки, всё будет хорошо.

Они стояли там, между небом и землёй, над садом, над спящим дворцом, под распростёртыми крыльями Огнептицы, и Чародей спросил:

– Вы готовы?

Замирая внутри, Царевна ответила:

– Да.

И звёзды сдвинулись со своих мест.

Глава вторая: Пустая клетка

Проснувшись, Лексий не сразу понял, что́ его разбудило.

Он подумал было на Базилевса, который орал где-то поблизости, как потерпевший (весну толстяк почуял, что ли?), но вдруг чётко осознал, что открыл глаза ровно за миг до того, как ночь прорезал первый кошачий вопль. И что нечто, вырвавшее его из мути сна, на самом деле было гораздо тревожнее. Словно запах дыма – или нет, запах газа, который ты забыл выключить с вечера, и теперь в любой момент может рвануть…

О том, чтобы повернуться на другой бок и заснуть обратно, не могло быть и речи. Необъяснимая паника выгнала его из постели, а потом и из комнаты. Наспех одеваясь и хлопая за собой дверью, Лексий сам толком не понимал, чего он намерен искать. Помощи? Но какой, если ничего не случилось? Объяснений? Кого-то, кто поднимет его на смех и будет прав? Да, кажется, ему сейчас было нужно именно это – чьё-нибудь отрезвляющее общество. Люди, которые посмотрят на него с недоумением и скажут: «тебе что, кошмар приснился?», и он поймёт, что просто сам что-то себе выдумал…

Друзей он нашёл, вот только легче не стало. Он застал их в гостиной, куда их, кажется, в любой непонятной ситуации влёк инстинкт; встрёпанные, не до конца проснувшиеся и решительно не понимающие, что горит и куда бежать, они, не сговариваясь, собрались здесь, и при взгляде на их лица Лексий вдруг очень отчётливо понял: ему не почудилось.

Тарни, бледный и встревоженный, высказал вслух то, что вертелось у каждого на языке:

– Ребята, вы ничего не слышали?

Ларс успокаивающе положил руку ему на плечо, но он и сам, если честно, выглядел немногим лучше. Да и Лексий, наверное, тоже, потому что Элиас вдруг очень внимательно посмотрел на него и, нахмурившись, посоветовал:

– Ты если падать собрался, лучше сразу сядь.

Лексий ответил бы ему что-нибудь любезное, но у него вдруг правда закружилась голова. Со всем миром в эту самую секунду творилось что-то неладное, настолько неладное, что от этого становилось физически дурно, сердце спешило и не получалось нормально дышать. Ох, прекрати, не хватало только обмороков на ровном месте!..

Он попытался взять себя в руки и рассуждать логически. За кого и за что он может так бояться? Его друзья стояли перед ним, вполне живые и здоровые; мысли скакнули к Ладе, к Раду – но ему хватило мгновения, чтобы понять: беда, которую он смутно, но так сильно чувствует, имеет мало общего с его личными привязанностями и частной судьбой.

Она гораздо больше.

Лексий зажмурился и потёр лоб ладонью.

– Что-то случилось, – беспомощно проговорил он. – Что-то… очень неправильное…

Невесть откуда взявшийся Базилевс, переставший вопить, вдруг испытал острую потребность в общении и теперь жался к людям, беспокойно путаясь под ногами. Боги, этот бесстрашный боевой котяра никогда так себя не вёл, его не под силу было напугать ни лаю собак, ни грозе, ни взрывам фейерверков на Айдун… Когда Тарни взял его на руки – и как только поднял? эта туша же весит центнер, – зверь заискивающе заурчал, тычась мордой ему под подбородок. Нет уж, чёрт побери, весь мир – ещё ладно, но внезапно сошедший с ума кот – это уже серьёзнее некуда…

– Так, – рассудительно заявил Ларс, – вот что: не мы одни в этом городе умеем слушать. Пока господин Стэйнфор нас не поднял, не вижу смысла бегать кругами, тем более что мы с вами даже не под присягой. Если в самом деле есть из-за чего бить тревогу, нам сообщат. Идите досыпать. Лексий, в самом деле, особенно ты…

Ага, конечно, так он и поступил. Дважды.

Лексий не знал, спали ли другие этой ночью, но он лично не нашёл в себе сил. Когда все снова разошлись восвояси, он, совершенно разобранный, попытался куда-то себя пристроить и в итоге оказался в библиотеке. Там хотя бы можно было подбросить дров в ещё не погасший камин (должно быть, кто-то из младших учеников засиделся допоздна, в этот зимний набор в школе стало ещё более людно), а общество книг успокаивало – будто молчаливая поддержка кого-то надёжного, стоящего у тебя за плечом, когда тебе нужно говорить перед публикой, которой ты боишься…

Он просидел в библиотеке до утра – и потому был первым, кто услышал новости, принесённые господином Стэйнфором на рассвете: её высочество Амалия пропала.

Как?! – Да вот так. Ушла вечером к себе в комнату, а какое-то время спустя служанка, удивлённая, что госпожа не зовёт помочь ей раздеться, нашла там только открытое окно и полное, прямо-таки вопиющее отсутствие всяческих царевен. Прислуга клялась и божилась, что через дверь дочка Клавдия свои покои не покидала. Дворцовая стража не заметила ничего необычного, охрана, выставленная на ночь в саду во внутреннем дворе – тоже. Само собой, на дворце лежала волшебная защита, Клавдий точно не был ни дураком, ни человеком, привыкшим полагаться на авось, но, очевидно, кто-то как-то её обошёл. Если кто-то вообще проникал извне, потому что чужого бы уж всяко заметили…

Как бы то ни было, девушка как в воду канула. Ни следа.

Домашние знали царевнин чудной и взбалмошный нрав; поначалу её исчезновение сочли игрой в прятки. После нескольких часов поисков по дому и саду тревогу забили уже по-настоящему. Всех, кто этой ночью случился рядом с покоями Амалии, сейчас допрашивали с особым пристрастием, но никто ничего не знал. Одна из поварих с дворцовой кухни утверждала, что рано легла, а поздно вечером, проснувшись на минутку, мельком взглянула в окно и увидела человека, парящего в небе, но даже она сама не была уверена, что это ей не приснилось…

На самом деле, это звучало не так уж и нелепо. Её высочество обитала на третьем этже; как ещё она могла пропасть, если не по воздуху? Не по верёвке же из простыней, как в книжках. С другой стороны, летать способны только маги, а присяга магов уж точно знает, что делать с похитителями царских детей… А что, если этот присяги не давал? По слухам, у королей Оттии тоже были свои придворные волшебники, верные не стране, а им лично. Правда, официально оттийские монархи ни в чём подобном не признавались. Если они и держали магов на службе, то их было меньше, чем в Сильване – большую волшебную армию в мешке всяко не утаишь. Ходили, конечно, слухи, будто в оттийской глуши до сих пор не перевелись непростые кузнецы из сказок, но это вообще совсем другая история…

Для Лексия как для частного лица ситуация с царевной была предельно ясна: свинтила. А что? Подержи его кто-нибудь двадцать лет под замком, он бы точно сбежал. На мысль наводило ещё и то, что девушка не звала на помощь и в комнате не было следов борьбы. Правда, собиралась она не больно-то вдумчиво – вместо денег и драгоценностей, которые пригодились бы беглянке в пути туда, куда она собралась, из дворца пропала только шляпка. Вот они, женщины!..

Впрочем, кроме него никто, кажется, в побег не верил. Самой популярной версией было похищение, и с разных сторон уже слышалось всякое про происки гадких оттийцев и даже про заговор, вдохновлённый Пантеем. Ага, как же, сверхдержаве за морем делать больше нечего, только красть у какой-то малюсенькой страны девчонку, которая даже трон не наследует…

К полудню весь Урсул был поставлен на уши: городская стража обшаривала публичные дома, подвалы и канавы, простой люд охал и судачил, волшебники прослушивали улицы. Студентам разрешили помочь, и Лексий тоже искал – просто затем, чтобы как-то заглушить так и не замолчавшее чувство того, что в мире что-то сломалось. В успех самой операции он не верил ни на грош: если царевну правда похитили, разве кто-то рискнул бы держать её в столице? Ещё утром все выезды из города были закрыты по царскому приказу, но за ночь можно было успеть уехать хоть десять раз…

Стоило ли удивляться, что к вечеру судорожные поиски так ни к чему и не привели. Стража получила приказ продолжать и ночью, а вот волшебники почувствовали необходимость остановиться, сесть и подумать, как им быть дальше. В библиотеке школы собрался небольшой консилиум из полдесятка человек. Учеников на его заседание никто не звал, но Лексию и троим его товарищам, которых считали уже почти полноценными магами, позволялось больше, чем прочим, и они под шумок устроились в уголке, чтобы послушать. Лексий, правда, почти сразу понял, что идея была неудачной – после бессонной ночи и целого дня на ногах нерадивый будущий волшебник присутствовал в комнате только телесно. Он честно пытался сосредоточиться, но чужие голоса казались невнятным шумом прибоя, который, как назло, убаюкивал ещё больше. И почему он просто не пошёл спать? Теперь молча встать и удалиться будет уже некрасиво…

Обсуждение среди старших потихоньку скатывалось к тому, что́, с кем и с помощью каких посторонних предметов сделает его величество Клавдий, если ему в самом скором времени не вернут его дочь. Говорили, венценосный отец, разве что огнём ещё не дышащий, грозит причастным и непричастным казнями и ссылками, но Лексия монарший гнев не пугал. Он-то здесь причём? Он, в конце концов, царевну не трогал…

Он вздохнул и невидящим взглядом уставился на большую карту Сильваны и Оттии, в прошлом году повешенную на видное место на стене. Эх, вот бы ему такую в самом начале, с ней запомнить, что где находится, было бы гораздо проще…

И тут всё вдруг встало на свои места.

Чувство ужасающей неправильности, навалившееся на него прошлой ночью и никак не желающее отпускать, вдруг обрело смысл, когда Лексий ухватил его за хвост. Это было отсутствие. Пустота на месте чего-то, к чему ты так привык, что перестал это замечать…

И Лексий нашёл это снова.

Независимо от него, без всяких усилий и без всякой заслуги с его стороны, до него вдруг дошел один непреложный факт. Эта несомненная истина просто всплыла в затуманенном усталостью сознании, как будто всегда была здесь – ещё задолго до сегодняшнего дня, когда она стала правдой…

– Она вон там, – сказал он вслух, пристально глядя на карту.

Сидящий рядом Ларс вопросительно вскинул брови. Волшебники, прерванные на полуслове, воззрились на него с раздражённым недоумением, но Лексий этого даже не заметил. Едва понимая, что делает, он встал со своего стула и подошёл к стене.

– Её высочество сейчас вот здесь, – сказал он отстранённо, прикладывая ладонь к совершенно определённому для него куску нарисованной Оттии. – Ну же! Неужели только я один это слышу?

В комнате разом стало очень тихо.

– В Соляной пустыне! – нахмурился господин Стэйнфор. – Невозможно, там ведь невозможно жить, не говоря уже о том, что дотуда не один день пути!..

– Не вижу, почему человек, умеющий летать, не придумал, как с этим справиться, – возразил его коллега по имени господин Эйн.

– Предлагаете пойти и предложить его величеству поверить в слепую догадку ученика? – фыркнул Стэйнфор.

– Стойте, – вдруг сказал Лексий, не отрывая взгляда от карты, – а почему я это слышу?

Момент ясности прошёл, и уверенность схлынула так же легко, как и накатила, но что-то во всём этом явно не складывалось.

Они должны были рассмеяться и напомнить ему, что нельзя расслышать одного маленького человека в огромной стране. Волшебники не умели охватывать такой масштаб. Вот только, споря о том, не ошибся ли Лексий местом, никто почему-то не усомнился в том, что это вообще возможно.

Он обернулся и увидел, как старшие волшебники виновато переглядываются, словно заговорщики, пойманные с поличным.

– Кажется, мы с вами сболтнули лишнего, – с кривоватой улыбкой заметил господин Эйн.

Кто-то третий, волшебник, которого Лексий не знал, вздохнул и сказал:

– Расскажите им, Стэйнфор. Я думаю, им можно. Эти двое на днях присягнут, а третий, если сумеет сложить два и два, всё равно догадается сам.

– К тому же Лейо за них ручался, – кивнул господин Эйн.

Господин Стэйнфор без всякой радости посмотрел на учеников. Он недолюбливал их четверых – словно вечно ждал неуважения, вызова, мятежа, открытого обвинения в том, что ему никогда не сравниться с Браном. Ему правда никогда было с ним не сравниться. Они все знали это слишком хорошо.

– Он с вами об этом не говорил? – устало уточнил он.

Лексий молча покачал головой.

Губы учителя изогнула тусклая полуулыбка.

– Удивительно: я наконец-то смогу объяснить вам что-то, чего не объяснял Бран, – пробормотал он, и, вздохнув, потёр переносицу. – Ладно. Слушайте. Её высочество Амалия ничем не больна. Причина, по которой её всё это время скрывали от людей-… Всё несколько сложнее. Такого раньше никогда не случалось, по крайней мере, нам о таком не известно… Когда она появилась на свет, вместе с ней родилась какая-то сильная магия. Некое мощнейшее заклинание, которое в неё встроено… вживлено… словом, от неё неотделимо. Его-то вы и слышите. Не спрашивайте меня, как это возможно, никто из наших предшественников не имел дела ни с чем подобным. Суть в том, что у этой девушки гигантские запасы магии, пусть пока и спящей… Но мы боимся, что рано или поздно она проснётся.

– Подождите, – уточнил Ларс. – Вы хотите сказать, что её высочество может колдовать лучше, чем обычный человек?

Господин Стэйнфор покачал головой.

– Не лучше, чем я или вы. Даже, скорей всего, хуже – вы ведь учились, а она нет. Были разговоры о том, что, может быть, стоило бы преподать ей хотя бы основы осознанного колдовства, но его величество опасается, что это может спровоцировать вспышку…

– Да как же ты не понимаешь?! – вдруг вмешался Элиас. – Она сама – как будто заклинание, ведь так? Произнесённое целиком, кроме последнего слова, которому не хватает самой малости, чтобы вступить в полную силу… И вы считаете, что это самое слово рано или поздно может произнестись само по себе. Ясно как день, что она не может собой управлять! Вы ведь это имели в виду?

Господин Стэйнфор посмотрел на него с чем-то вроде уважительного удивления.

– Именно. Да, пожалуй, очень хорошо сказано… Загвоздка ещё и в том, что никто так до сих пор и не сумел выяснить, что это за заклинание и что оно делает. Нет гарантий, что освободившаяся сила не причинит больших разрушений… Мы знаем только, что, когда и как она бы себя ни проявила, девушке этого не пережить. Эти чары точно не из тех, которые по плечу одному человеку.

Он вздохнул.

– Нам неизвестно, из-за чего может сработать эта магия и сработает ли она вообще. Амалия не то что ею не управляет – она о ней и не подозревает. Его величество принял решение ей не рассказывать. Именно поэтому он так её оберегает: мы боимся, что слишком сильные чувства могут стать той самой последней каплей. В конце концов, бережёного боги берегут…

Айду, что за бред.

Лексию потребовались титанические усилия, чтобы не позволить себе саркастически фыркнуть. О да! Лучший способ защитить дитятко от жизненных невзгод – вырастить его в теплице! Вот только никто почему-то не сообразил, что даже царь едва ли сможет продержать нежный росток за стеклом всю жизнь, и шок от столкновения с реальностью в итоге будет куда сильнее, чем у нормальных детей, выработавших к ней иммунитет…

Следующая мысль вдруг его отрезвила: девица с устрашающей силой, назначения которой никто не знает, сейчас находится в Оттии. В стране, которая даже особо не скрывает, что у неё на уме война…

Кажется, Ларс подумал о том же.

– Это заклинание нельзя спровоцировать нарочно? – спросил он.

– Едва ли, – Стэйнфор покачал головой. – Если и можно, то мы не знаем, как, а над… вопросом её высочества, между прочим, два десятка лет бились лучшие маги страны…

Лексий снова перевёл взгляд на карту. Могут ли оттийцы знать что-то, чего не знают они? Что, если они хотят использовать Амалию как оружие? А если нет, то на что она вообще им сдалась? И… им ли? То, что она в Оттии, не значит, что она в оттийских руках…

Область на карте, которую он нашёл бы с закрытыми глазами, приходилась на изрядный лоскут печально известной Соляной пустыни. Стэйнфор прав: в ней же совсем ничего нет, она для жизни не пригодна… Для жизни – ладно, а для того, чтобы кого-то спрятать? Интересно, сколько километров сплошной мёртвой пустоши попало под его ладонь? Даже если другие волшебники услышат то же самое и подтвердят посетившее его озарение, то сколько же кому-то придётся обшаривать эту пустыню – вручную? Потому что – он вдруг ясно это понял – точно расслышать то место, где находится Амалия, никому не удастся. То ли её собственная магия создаёт помехи, то ли похитителю, если он и вправду волшебник, хватило ума замести следы…

– Ладно, – решил господин Стэйнфор. – Ки-Рин, мы примем к сведению то, что вы нам сообщили. Но тогда будьте готовы отвечать на вопросы – если нас с вами вообще воспримут всерьёз, то, будьте уверены, вам их зададут множество.

Он снова вздохнул и беззлобно велел:

– А теперь знаете что? Убирайтесь, все четверо. Вам, по-хорошему, вообще не следовало тут находиться.

Лексий не обиделся. Он был страшно рад, что ему наконец можно пойти и лечь спать.

Уже закрывая за собой дверь, он успел уловить чей-то вопрос:

– Это о нём господин Лейо отзывался как о толковом слушателе?.. – и Лексий усмехнулся про себя и подумал: может быть, судьба наконец даёт ему шанс повлиять на сюжет, хоть и несколько позже, чем у Рада в книжках…

Глупая шутка, конечно. Нет, в самом деле, кто ему поверит?

Но, впрочем, это уже не его дело. Он сказал то, что знал – дальше пусть сами решают.

Глава третья: Забытый дом

Несколько лет назад, Царевна пожаловалась папе, что устала вечно смотреть в окно на одно и то же. Она просила его отвести ей другие комнаты, с видом на улицу, а не в сад, но он сказал, что ей скоро наскучит глядеть на площадь, где нет ничего интересного, и поступил иначе: скоро в столовой Царевны появились окна-картины.

С просторного морского пейзажа на неё веяло запахом соли; пушистые, как облачка, овечки на мирной холмистой пасторали выглядели совсем живыми, загадочный лес с противоположной стены так и манил отдохнуть на пахучем, прохладном мху… Но больше всего Царевну завораживало висящее во главе стола полотно Яна Мейера с видом на горы. Огромные, туманные, голубовато-серо-зелёные сквозь дымку расстояния, они блестели снежными вершинами, чистыми и далёкими; поросшие ржавым лишайником валуны на переднем плане были как зачарованные ворота, ведущие куда-то в неведомое и невыразимо манящее, на прозрачном небе чернели росчерки птиц…

За обедом Царевна всегда садилась так, чтобы видеть картину, хотя, если смотреть на неё слишком долго, от высоты нарисованных пиков могла закружиться голова. Иногда она мечтала о том, что когда-нибудь поедет в путешествие и увидит настоящие горы – взаправду, наяву. Но это было одно из тех мечтаний, которые хороши сами по себе. Их не обязательно исполнять, и Царевна и не думала, что оно исполнится…

До этого дня. Вернее, до этой ночи, принесшей с собой чудеса.

Они летели – совсем как во сне. Царевне было разом и жутко, и весело, как тогда, когда папа водил её на крышу дворца, и они вдруг оказались выше всего мира. Господин Чародей предоставил ей свой локоть, и она держала его под руку, крепко-крепко вцепившись обеими руками в его предплечье. Так было почти совсем не страшно, даже если смотреть вниз – сначала на Урсул, ночной, с высоты похожий на свой собственный план, который Царевна усердно изучала в детстве, только живой; потом – на начавшиеся за городом рощи, поля, едва белеющие в ночи просёлки… Встречный ветер трепал ей волосы, но не был сильным – странно, ведь земля там, внизу, неслась так быстро. Впрочем, чему удивляться, если на прогулке тебя сопровождает волшебник! Поэтому Царевна только плотнее запахивала на груди шаль, жмурилась, подставляя ветру лицо, и никак не могла поверить, что это происходит с ней. Именно с ней, не с героиней какой-нибудь новой книги, ещё пахнущей печатным станком…

Она не знала, сколько длилось их путешествие – время исчезло, как иногда бывает, если потеряться в собственных мыслях. Царевна читала о мореплавателях, которые умели определять час по лунам и звёздам, но сама она знала о лунах и звёздах только то, что они красивы. Несколько раз господин Чародей учтиво спрашивал, не замёрзла ли она, не устала ли, не наскучил ли ей их полёт – но разве он мог наскучить, если был так волшебен? Царевне было неведомо, далеко ли они забрались от дома, но сейчас это было неважно. И стало совсем уж неважно, когда она с замиранием трепещущего сердца разглядела на фоне синего бархата неба силуэты горных вершин…

Горы! Чародей привёл её в горы! Царевна поверила было, что грезит, задремав над пяльцами, но каменистая почва крошечной долины, куда они опустились, казалась слишком настоящей, чтобы быть сном. Ветра не было; в мягкой, полнозвучной тишине отдавался едва слышный отсюда шёпот далёкой реки. Успевшая отвыкнуть от тверди под ногами, Царевна покачнулась, и Чародей поддержал её под локоть.

– Вы, должно быть, совсем замёрзли, – сказал он. – Скорее пойдёмте внутрь.

Царевна подняла голову: прямо перед ними тёмной громадой стоял дом. Голубоватого света двух лун хватало на то, чтобы рассмотреть красивое, но давно не крашеное крыльцо с двумя колоннами, густой вечнозелёный плющ, почти сплошь обвивший фасад, закрыв пустые тёмные окна… Незнакомый, коренастый, тихий – этот дом не пугал, скорее, он выглядел… грустным.

– Какой одинокий дом, – с искренней жалостью сказала Царевна.

– Немудрено, – отозвался Чародей, – ведь он столько лет провёл в горах, где нет ни души. Давайте составим ему компанию.

У них не было фонаря, и он вёл её за руку, чтобы она не оступилась в темноте. Лунный полумрак скрадывал его красивое бледное лицо, но в какой-то момент Царевне показалось, будто губы Чародея беззвучно произносят какие-то неведомые ей слова. Она хотела было спросить его, но он уже ввёл её на крыльцо, и она увидела за приоткрытой двустворчатой дверью свет. Неужели он всё время там горел, а она не замечала?..

Прекрасный холл был отделан резными панелями, изображающими сцены охоты; яркий и тёплый свет настенных ламп казался особенно приятным после прохладной и тёмной горной ночи. Никто из слуг почему-то не вышел их встречать – только пара невесть откуда взявшихся кошек поспешила к заглядевшейся на стены гостье, чтобы потереться об её подол. Айду, какая же прелесть! Царевна тут же схватила одну из них на руки – рыже-белая красавица муркнула что-то вместо приветствия и вдруг без всяких церемоний лизнула её в щёку шершавым горячим язычком. В полном восторге Царевна прижала пушистый комок к груди и с горящими глазами повернулась к Чародею. Тот улыбался.

– Я рад, что вы так быстро нашли общий язык. Если они станут вам докучать, только скажите. Не желаете посмотреть дом?

Конечно же, Царевна желала. На первом этаже не было ничего особенно интересного – кухни, гардеробные, комнаты прислуги… На второй нужно было подниматься по крутой лестнице с зелёным, как трава, ковром. Вдоль неё на стене красовался ряд портретов. Мужчины и женщины с круглыми, розовыми лицами и широко расставленными глазами, все без исключения носили явное семейное сходство. Царевне почему-то сразу понравились их улыбки – не то что огненно-чёрные глаза, сжатые губы и кустистые брови на лицах прошлых Иллешей в их собственной галерее…

– Это, наверное, ваши предки? – вежливо осведомилась она.

Чародей вполголоса рассмеялся.

– Не исключено, – сказал он, – может быть, и мои.

И Царевна втайне восхитилась тем, каким его род, наверное, должен быть древним, если он даже не помнит всех своих предков…

Вслед за гостями по ступенькам взбирались три пушистых кошки. Ещё парочка встретила их в спальне, за галантно открытой Чародеем дверью.

Комната была обставлена совершенно прелестно. Кровать под нежно-голубым балдахином казалась пышным уютным облаком, золотистые узоры на обоях дивно гармонировали с её оттенком; не слишком большая, спальня почему-то казалась просторной – может, потому, что её удваивало зеркало над изящным туалетным столиком. Тёплый воздух пах чем-то неуловимым, но очень приятным.

– Здесь вы можете отдохнуть, если устали, – сказал Чародей. – До утра ещё есть время, и, в конце концов, мы никуда не торопимся…

– Но я совсем не хочу спать! – возразила Царевна, опуская на постель прикорнувшую у неё на плече кошку.

– Хорошо, – Чародей учтиво наклонил голову. – Тогда я могу приказать подать завтрак… – он улыбнулся. – Или ужин – как вам будет угодно его назвать.

Пока для них накрывали на стол, Чародей показал ей гостиную. Наверное, она должна была стать самым уютным местом на свете, если затопить этот огромный мраморный камин и с ногами забраться в большое, старое кресло с тёмно-красной обивкой… Кошки – чёрные, рыжие, пёстрые – следовали за ними по пятам, взбудораженные прибытием незнакомки, но Царевна была рада их компании. Из-за прикрытой двери в столовую тут же, за стеной, доносился приглушённый звон посуды. Чудно́ – слуг в этом доме слышно, но не видно…

Дело своё они, тем не менее, знали: стол был сервирован ничуть не хуже, чем у них во дворце. У Царевны потекли слюнки от запахов – она и сама не подозревала, как проголодалась, пока не увидела серебряное блюдо с горой румяных блинчиков и пушистые персики в тонконогой вазе. Скатерть и салфетки сияли белизной, на серебряных приборах не было ни пятнышка, а среди хрустальных бокалов в высоком прозрачном стакане стоял букет синей горечавки и нежно-лиловой горной лаванды. Неужели здесь уже распустились цветы?..

Чародей привычным движением отодвинул для неё стул, и Царевна села, оправив платье. Её спутник занял место рядом, во главе стола; на некоторые из оставшихся свободными стульев запрыгнули кошки. По этикету двое за столом должны были сидеть друг напротив друга, на разных его концах, но слуги, закончив с приготовлениями к завтраку, словно в воздухе растворились, и Чародей, похоже, был намерен ухаживать за ней сам. Ну и здорово, Царевна никогда не понимала этой глупой моды – сидеть так далеко друг от друга, что приходится кричать, будто в лесу…

Пока она уписывала блинчики с клубникой, мёдом и листочками мяты, Чародей откупорил тёмную зеленоватую бутылку.

– Вино! – обрадовалась Царевна. – А можно мне попробовать? Папа мне никогда не разрешал…

– Я ему не скажу, – улыбнулся Чародей и взялся за её бокал. Царевна зачарованно смотрела, как золотисто-прозрачная струя, хлынувшая в хрусталь, загибается в нём гребнем крошечной морской волны. Она осторожно пригубила – у вина был кисловато-сладкий вкус разом цветов и рождённого из них мёда. Царевна осушила бокал до дна – и сама рассмеялась над тем, что, наверное, ведёт себя как девочка. Взрослые ведь пьют вино совсем иначе – задумчиво рассматривают его на свет, качают в бокале и рассуждают о каких-то непонятных тонкостях букета…

Чародей, кажется, совсем не ел – лишь иногда щипал свесившуюся из фруктовой вазы кисть винограда да второй раз наполнил свой бокал.

– Скоро рассветёт, – заметил он. – Если вы любите дикую красоту девственной природы, мы можем пойти посмотреть окрестности.

И правда, ночь за прозрачной балконной дверью уже снимала со спрятанного до поры до времени мира своё покрывало. Отсюда, со второго этажа, открывался чудесный вид на приютившую дом маленькую долину, группу суровых торжественных елей в её глубине и две голубеющие вдали вершины, похожие на кошачьи ушки. Небо между ними бледнело от волнения перед близким рассветом. Если бы Мейер сейчас был здесь, какую картину он написал бы!..

Царевна ещё никогда в жизни не гуляла в горах. Воздух был таким чистым, что им дышалось непривычно легко. Стоя на крыльце, она запрокинула голову, разглядывая обступившие долину каменные стены, и вслух спросила:

– Но где же снег? Почему у них наверху нет снега?

– Недостаточно высоки, – пояснил Чародей. – Если хотите заснеженных вершин, как-нибудь попросите его величество отвезти вас в Канкару – Канкарский хребет раза в два выше, чем наши… скромные холмы, – он усмехнулся. – Здесь тоже есть ледники, но они прячутся в ущельях, их не видно. Хотите, отведу вас к озеру? Но только если вы не боитесь высоты.

Как она могла бояться – после их полёта, когда звёзды были совсем близко? Царевна доверилась Чародею и позволила провести себя известной ему дорогой. Когда они поравнялись с елями, с их разлапистых ветвей с граем поднялась стая потревоженных воронов. Застигнутая врасплох, Царевна вздрогнула от их хриплых криков, и заметивший это Чародей мягко проговорил:

– Простите наши горы за такую музыку. Я знаю, вороны – не самые сладкоголосые птицы, но ничего не поделаешь, здесь и их дом тоже.

– Ничего, – сказала Царевна. – Они мне нравятся. Во всех легендах они всегда такие мудрые! Вы знаете сказку про короля-ворона?

– Может быть, знал когда-то в детстве… – улыбнулся Чародей и пожал плечами.

Он недаром предупреждал о высоте: часть пути, который им предстояло преодолеть, шла по тропе, льнущей к высокой скале – словно в ужасе от открывающейся по правую руку пропасти. Тропинка была достаточно широкой, чтобы шагать, не боясь сорваться, но Царевна всё равно не решилась приблизиться к краю, хотя любопытство и подзадоривало её взглянуть вниз, туда, где мерно рокотал горный поток.

– Сюда, наверное, ужасно сложно забраться, – предположила она.

Чародей спокойно кивнул:

– Да, сложновато, если не уметь летать.

– Но зачем тогда кто-то построил здесь дом? – этот вопрос занимал Царевну с тех самых пор, как они прибыли.

– Говорят, один очень богатый господин – и к тому же до неприличия ревностный рыболов – считал, что в этих местах ни с чем не сравнимый воздух и самая жирная на свете форель, – Чародей усмехнулся. – Вы ведь сами знаете, что может случиться, если у человека слишком много времени и некуда девать деньги… Да, этот господин регулярно сюда приезжал, но после его смерти семейство забросило это имение, потому что путь до него слишком долог и труден. Разные поколения наследников пытались его продать, но покупателя всё не было, так что мне он достался почти даром. Удачное приобретение, вы не находите?

Царевна была полностью согласна – ей очень-очень здесь нравилось. Реальность оказалась лучше любых картин. Утро зрело, лучи поднявшегося солнца приласкали серые камни, на которых, вцепившись корнями в трещины, тут и там росли корявые, но упорные сосны; звонкий и ясный день обещал быть прекрасным. Подумать только, а ведь она могла всю жизнь провести в своих покоях и никогда не увидеть всех этих чудес!..

Озеро, цель их пути, было круглым, как монета, и таким прозрачным, что Царевна могла разглядеть каждый камушек на дне. Подбежав к самому берегу, она сбросила туфельку (Царевна только теперь сообразила, что она без чулок – сняла их вчера вечером, а снова надеть, отправляясь гулять, позабыла; ну и ладно, всё равно под длинным платьем не видно!), подобрала подол и потрогала воду ногой – но тут же отдёрнула её: ледяная!

– Это озеро питают ледниковые реки, – объяснил Чародей, подавая Царевне руку, на которую та оперлась, пока, стоя на одной ноге, обувалась обратно. – Поэтому оно холодное даже в жару. И, между прочим, очень глубокое.

– Но как же так? – удивилась Царевна. – Дно же совсем близко!

Чародей вполголоса рассмеялся.

– Не стоит всегда верить глазам, – сказал он. – Вода такая прозрачная, что легко их обманывает. Горные озёра коварны – их настоящей глубины не узнать, пока в них не утонешь…

На обратном пути усталость наконец взяла своё, и бо́льшую часть дороги они прошли в молчании. Только когда впереди снова показался увитый плющом дом, на крыльце которого радушно намывала гостей толстенькая серая кошка, Царевна решилась высказать вслух то, что давно уже было у неё на сердце.

– Можно мне остаться здесь погостить? Хотя бы на несколько дней? – взмолилась она. Мысль о том, чтобы вернуться обратно во дворец, в эту секунду казалась просто невыносимой. Конечно же, потом она соскучится и захочет домой, но сейчас!..

Чародей наклонил голову, словно покоряясь её повелению.

– На столько дней, на сколько вы захотите.

– Ура! – Царевна радостно захлопала в ладоши, но её радость тут же притушил холодок тревоги. – Вот только папа будет беспокоиться… Я напишу ему письмо, хорошо? О том, где я и почему?

– О, – произнёс Чародей отстранённо, – конечно, если вы не боитесь, что он сразу же захочет забрать вас назад…

Царевна нахмурилась.

– Да, вы правы, а я и не подумала. Какая я глупая! Тогда я просто напишу ему, что у меня всё в порядке и что я сама потом к нему вернусь. Так ведь можно?

– Разумеется, можно, – Чародей помог ей подняться по ступеням крыльца. – Будьте уверены, ваше послание доставят адресату.

Она с благодарностью улыбнулась ему.

– Спасибо за вашу заботу. А теперь я пойду спать.

Чародей почтительно коснулся губами её руки.

– Добрых снов, – сказал он. – Я рад, что вы моя гостья.

Царевна отправилась в свою голубую спальню с каким-то странным счастливым теплом в груди. Она даже на минутку остановилась на лестнице, боясь ненароком его расплескать…

Закрыв за собой дверь своей комнаты и сняв капор, она вдруг задумалась: ведь ей не раздеться самой! Кошки, спящие одна на кровати, вторая – на пуфике у туалетного столика, были безумно милы, но в этом помочь не могли…

Одна из них проснулась, спрыгнула на пол и потянулась, выгнувшись дугой.

– Мне нужно позвонить, ведь правда? – спросила у неё Царевна, оглядываясь вокруг. Она обернулась, ища звонок – и вдруг почувствовала, как кто-то, неслышно подошедший сзади, ловко расстегнул ей платье. Не успела Царевна понять, что к чему, как лёгкие руки, мягкие, словно кошачьи лапки, принялись привычно расшнуровывать ей корсет…

Звук, сопровождающий это действо, напоминал разом песню, которую служанка, работая, бездумно напевает себе под нос, и мурлыканье кошки.

Никакое чудо сегодня не было слишком невероятным, но Царевне всё равно было сложно поверить в свою догадку. Она попыталась было повернуть голову, чтобы посмотреть, но благодушное мурлыкание предостерегающе смолкло, и Царевна поняла: это секрет. Она терпеливо дождалась, пока руки невидимой горничной закончат со шнуровкой, и выскользнула из платья. На кровати лежала ночная сорочка – как раз ей по размеру, пышную, лёгкую, почти до пола длиной. Надевая её, Царевна слышала сквозь шуршащую ткань, как кто-то поднимает её платье, брошенное на пол, и аккуратно вешает его в шкаф. Когда она наконец вынырнула из ворота, у закрытой дверцы гардероба, как ни в чём не бывало, сидела белая зеленоглазая кошка.

– Так вы здесь не просто так, а на работе! – вслух сказала Царевна. – А платят вам, наверное, сливками и рыбкой…

Кошка, конечно же, ничего не ответила – вместо этого она снова запрыгнула на кровать и, подумать только, улеглась там на одной из подушек! У себя дома Царевна ни за что не потерпела бы от прислуги такого нахальства, но, в конце концов, ни одна из прислуживавших ей дурёх и не была такой славной.

Как только Царевна забралась в ласковые объятия пухового одеяла, кто-то заботливо потушил в комнате лампу. Проваливаясь в тёплый и тёмный сон, она ещё успела почувствовать, как вторая кошка устраивается у неё в ногах. Интересно, какие ещё чудеса Чародей умеет?..

Дочь Клавдия Иллеша заговорила с ним о снежных шапках на горах, и слова о Канкаре, которая в два раза выше, вылетели у Чародея как-то сами собой. Забавно – значит, он когда-то изучал землеописание. Впрочем, он наблюдал за собой и понял, что, скорее всего, родился и рос в родовитом семействе, а там его, наверное, чему только не учили. Удивлял же он себя иногда фразами на чистейшем пантеи, невесть откуда приходящими на ум…

Чародею казалось, что этот день никогда не кончится. Царевна щебетала что-то, смеялась, неумело пила вино, с открытым хорошеньким ротиком заглядывалась на воронов и на камни, сверкала голой щиколоткой на берегу озера, а он прикладывал все душевные силы к одному – чтобы у него не дрожали руки. К тому, чтобы быть вежливым, предупредительным и спокойным, к тому, чтобы оставаться здесь и не отвечать невпопад – к тому, чтобы не сойти с ума от нетерпения. От осознания: то невозможное, что ты так долго искал, наконец найдено. Вот оно. Так близко – руку протяни…

Лишь на таком расстоянии он мог колдовать её силой. Длина вытянутой руки – вот и поди пойми теперь, достаточно этого или нет. Скоро ли ты сойдёшь с ума, если сможешь чародействовать только прикованным к ней – к этой говорящей кукле со скучно-прелестным лицом, к героине дурного сонета с шаблонными золотыми локонами, лазурными глазами и умишком глупого ребёнка… Снаружи фарфор, красивый и хрупкий, внутри – пустота.

Чародей пообещал себе: если у него когда-нибудь вдруг появится дочь, дарить ей кукол он не станет.

Но до чего же всё-таки смешно смотреть, какой пай-девочкой эта Амалия стала на воле! И это – избалованная царская дочка, которая – Чародей наблюдал за ней у неё дома, чтобы понять, как к ней подступиться – капризничала и кричала на служанок за малейший промах… Признайся, пичужка, тебе просто до смерти надоела клетка, построенная любящим отцом. Когда сходишь с ума от скуки, даже мелочи начинают злить до слёз…

Плевать. Он её нашёл. На всё плевать.

Волшебнику, не умеющему отличать правду от фантазий, может прийтись трудно; Чародей точно знал, что не грезит, но знать и верить – не одно и то же. Он её нашёл. Теперь он волен был делать то, чего не мог позволить себе ни один волшебник на свете – без оглядки тратить магию на что попало. На сладости, на платья, на цветы, для которых сейчас не время – да что уж там, пожелай царевна, Чародей готов был бы наколдовать ей единорога, хотя несчастное животное переломало бы на горных тропах все ноги. Всё, что угодно, лишь бы она была довольна…

Лишь бы не вспоминала, что её ждут дома.

Она была нужна ему – нужна живой, здоровой и лучше всего счастливой. Он ненавидел саму мысль о том, чтобы кого-то удерживать силой, и был намерен сделать всё, чтобы до этого не дошло. Вот только…

Про́пасть, про́пасть, про́пасть, когда он искал источник силы, которой так жаждал, мог ли он знать, что найдёт его в царской дочери! Насколько проще всё было бы, окажись он какой-нибудь судомойкой или престарелым лавочником, которых никто не хватится… Чародей, стоящий у окна, толком ничего за ним не видя, закусил губу. Девчонке нравится дом? Ну и славно, ведь заклинание, которое снова вернуло ветхой развалюхе её былой блеск, подпитывается от её же собственной персоны. Равно как и защитные чары, которые он первым же делом наложил и на куклу, и на себя. Ничего. От неё не убудет – Чародей не смог бы вот так навскидку сказать, что же такое он должен наколдовать, чтобы от неё убыло. Но о чём же он думал?..

Ах да. Дом.

Интересно, она начнёт брыкаться, когда им придётся его покинуть? «Когда», не «если» – Чародей с самого начала знал, что они не смогут остаться здесь надолго. Даже горы посреди ничего – плохое убежище, если речь об особе царских кровей… Которую к тому же прекрасно слышно. Про́пасть, почему жизнь так несправедлива? Он вынужден был искать её столько лет, а магам её папаши, скорее всего, понадобятся считанные декады. Пичуга была надёжно спрятана, пока не колдовала. Теперь, когда её сила творит чудеса, пусть даже такие глупые, её слышно хоть в Урсуле, хоть ещё дальше…

Единственное, что они могут с этим сделать сделать – оставить между собой и теми, кто станет её искать, как можно больше расстояния. И воды́ – да, воды, за водой их сложнее будет расслышать… Чародей в тысячный раз перебирал вдоль и поперёк обдуманные варианты: заморский Пантей? Оттийские колонии в Лидии? Сдавленный льдами холодный Бирг?.. Насколько далеко от дома царевна согласится забраться по доброй воле?..

Мудрее всего было бы попытаться как можно скорее сделать то, зачем он вообще всё это начал, и вернуть девчонку отцу. Просто так, не требуя ни выкупа, ни тем более руки и сердца, хотя какой-нибудь король-ворон из её сказки, чего доброго, так бы и поступил… Но он так и не нашёл нужное заклинание – не нашёл и пока не создал.

А ещё он ловил себя на том, что он не знает, сможет ли отказаться от того, что оказалось у него в руках.

Отпустить её. Получить то, чего он хочет, и отпустить. Это было бы честно: она вернётся домой, а он…

Останется без магии. Навсегда.

Чары, позволявшие Чародею забирать чужую силу себе, не работали на дочери Клавдия Иллеша. Без неё он был просто человеком. Волшебником, который умрёт, если произнесёт одно-единственное заклинание. От этой мысли его пробирала дрожь. К магии привыкаешь.

Он не хотел быть никем.

Чародей заставил себя сдержать рвущийся наружу вздох и устало провёл рукой по глазам. Девчонка, наверное, проспит до вечера. Кто бы знал, как ему хотелось прямо сейчас спуститься в винный погреб и запереться там до тех самых пор, пока она не проснётся.

Глупая кукла.

Отсюда, из гостиной, было слышно, как в столовой убирают со стола. Он даже не ожидал, что из кошек получатся такие толковые слуги. Последний хозяин этого дома, должно быть, привёз парочку, чтобы они боролись с мышиным племенем в кладовых; эти-то прародители, предоставленные сами себе, и положили начало разросшемуся на свободе семейству… В последние несколько десятилетий кошки были здесь единственными жильцами. Они успели одичать, но капелька волшебства, простите за невольный каламбур, творит чудеса…

Он мог бы привезти сюда пару девиц из какой-нибудь ближайшей деревни. Возможно, это было бы проще, но на кошек точно можно положиться в одном, самом главном – они не станут болтать. Единственное – на них теперь нельзя было смотреть, пока они делали человеческие вещи. Просто потому, что можно было невесть что увидеть: в полноценных людей он их не превращал, кошками они в такие моменты тоже не были, а чем были – да про́пасть их разберёт. Боги с ним, не то чтобы Чародей горел желанием подглядывать за пушистыми дворецкими и камеристками. Его и так каждый раз передёргивало, когда он представлял себе, как на кухне, за готовкой, они по старой кошачьей привычке украдкой жуют обрезки сырого мяса…

День был чист и звонок; над верхушками елей там, поодаль, тёмной стаей носились вороны. Чародей мог бы навсегда прогнать их, но не стал: когда мимо их гнёзд проходил чужой, они поднимали такой грай, что пробраться к дому незамеченным той дорогой было невозможно.

Не то чтобы сюда не было других путей.

Знать бы, сколько времени у них в запасе…

Чёрная кошка с белой манишкой вопросительно мурлыкнула и, ласкаясь, потёрлась об его штанину. Первым порывом Чародея было грубо оттолкнуть её ногой, но он вовремя осадил себя. Будь с прислугой спокоен и вежлив – терять самообладание значит выставлять себя самого в невыгодном свете. Надо же, наверное, эту истину вдалбливали ему в голову с изрядным упорством, раз уж он запомнил…

Он всё-таки вздохнул и наклонился погладить новую горничную её высочества Амалии Сильванской.

– Будь добра, сообщи мне, когда она проснётся, – попросил он.

Кошка не ответила: посуду мыть она умела, а разговаривать – нет. Идеальная прислуга. Такую не стыдно нанять в приличный дом.

Глава четвёртая: Горечь и соль

Уже на следующий день Лексий успел пожалеть, что вообще рот открыл.

Наутро, выспавшись, он первым делом решил, что вёл себя как дурак. Нет, это ж надо – придумать, будто ты услышал что-то за чёртову тысячу километров отсюда!.. Каково же было его удивление, когда его слова начали подтверждаться: его более опытным старшим коллегам, ничего не знающим о вчерашних беседах, дали карты, и после вдумчивого прослушивания они независимо друг от друга указали примерно на одно и то же место.

Господин Стэйнфор сухо посоветовал ученику не спешить начинать считать себя самым умным. Замутнённое сознание, объяснил он, само по себе бывает более восприимчивым, чем здоровое и ясное. Другое дело, что сосредотачиваться и отделять нужное от ненужного у него получается куда хуже, так что в подпитии, в полусне или в бреду иногда чего только не услышишь…

Да ладно, Лексий и сам не был склонен преувеличивать свои заслуги. Он бы не расстроился, если бы Клавдию вовсе не раскрывали имя изначального автора версии о том, где сейчас его чадо. Но его величеству, конечно же, сообщили, и – разумеется! – тот немедленно повелел, чтобы следопыт-самоучка непременно вошёл в поисковый отряд. Только этого Лексию и не хватало – за считанные декады до свадьбы!..

Ладно, предположим, он так и так должен был принести присягу уже в конце этой весны, вместе с Элиасом и Ларсом, делающими это в свой законный срок. Бран боялся зря, никто его не заставлял – Лексий просил об этом сам, потому что не видел смысла оставаться в школе без этих двоих, и ему не терпелось наконец получить свободу продолжать свои поиски. Он осмелился обратиться к господину Стэйнфору с просьбой; его экзаменовали и нашли готовым.

Никто из магов Урсула, похоже, слишком этому не удивился: от парней, с которыми Бран занимался лично, готовы были ждать всяких чудес. Настоящим сюрпризом стал Тарни: он тоже пожелал пройти проверку – и выдержал её. Нет, он, конечно, работал как проклятый и сидел над книжками в часы, когда остальные махали шпагами во дворе, но всё равно не каждый день видишь, как «бракованный жеребёнок» из глухой деревни кончает школу волшебства в два раза быстрее, чем прочие…

Нет, Лексий не боялся, что не справится с задачей: он без ложной скромности сознавал, что звёзд с неба не хватает, но всё-таки ничем не хуже других выпускников. Но как, скажите на милость, он должен был сообщить об этом Ладе?

Поиски могли затянуться, дату, которой они ждали всеми силами сердца, возможно, пришлось бы перенести неизвестно на сколько, а одна только мысль об отсрочке была заранее мучительна для них обоих. Лада – та уже сейчас не находила себе места от предвкушения: сияющая, как китайский фонарик, ездила к портнихе на примерки свадебного платья и по-детски ревностно следила, чтобы жених не увидел его раньше срока… Будь это чья-нибудь чужая невеста, Лексий, наверное, втайне покрутил бы пальцем у виска, глядя, как эта смешная девушка ссорится с матерью по поводу каких-нибудь оборок или кружев, тайком плачет из-за того, что подол ей сделали на два пальца длиннее, чем она хотела, или объезжает все магазины в городе в поисках идеальных перчаток. Но Лада была Ладой. Она была его, и если бы выяснилось, что эти перчатки охраняет злой дракон, Лексий без колебаний отправился бы точить свой меч…

В последний раз, когда Лексий был приглашён в их дом к обеду, Лада, как раз вернувшаяся с очередной примерки, с порога бросилась ему на шею, разом смеясь и едва не плача, выдохнула:

– Чудо!.. Лексий, это чудо! Тебе точно понравится!..

На что он честно ответил:

– Ты была бы лучше всех на свете, даже если бы вышла ко мне в мешке из-под картошки.

Она со смехом спрятала лицо у него на груди, и Лексий, который всю жизнь посмеивался над героями дамских романов, то и дело с наслаждением «вдыхающими запах Её волос», обнял невесту, уткнувшись носом ей в макушку, и мысленно попросил у них прощения.

И вот теперь старый сильванский медведь хотел, чтобы Лексий бросил всё и помчался спасать его глупую дочь. Блеск!

Рассказывая Ладе о непредвиденных обстоятельствах, Лексий клятвенно обещал ей вернуться совсем скоро, к тому же не меньше чем национальным героем и почётным спасителем дам в беде. В тот момент он пообещал бы ей хоть перо Огнептицы, лишь бы не видеть, как она кусает губы, пытаясь улыбаться сквозь закипающие у неё на глазах слёзы. Боги, приятель, каким вообще надо быть злодеем, чтобы своими руками разбить девушке, которую любишь, мечты об идеальной свадьбе?..

Но куда было деться? Нынешние настроения Клавдия ясно давали понять, что торг сейчас неуместен. Лексию и всей Сильване оставалось только радоваться, что их монарх способен сдерживать себя и думать в перспективе: другой на его месте давно объявил бы Оттии войну – хотя бы за одно волокитство её дипломатической службы. Немедленно начатые переговоры о том, чтобы отряду сильван разрешили искать Амалию в чужой стране, безбожно затянулись, и даже мгновенное магическое сообщение – такие дела не делаются по обычной почте – не могло их ускорить. Лексий подозревал, что Регина нарочно тормозит процесс, предельно уточняя условия и цепляясь к мелочам – просто чтобы позлить брата по королевской крови. «А откуда вы знаете, что её высочество Амалия находится в оттийских землях? А не намекаете ли вы часом, что мы её похитили? А вдруг это предлог для того, чтобы заслать к нам шпионов?» – и так далее, и так далее, и так далее. Клавдий скрипел зубами так громко, что наверняка было слышно в Рутье, если только не в Гелльсе, но, слава разным несовершеннолетним богам, держал себя в руках – потому, что здраво оценивал свои силы. Сильвана уж точно не была самоубийцей. Приходилось терпеть.

Казалось бы, что может быть проще – попросить у соседа позволения заглянуть к нему в гости для поиска похищенной царской дочери. Ага, щаз – на то, чтобы выторговать у Регины её высочайшее разрешение, потребовалось без малого три декады. Три декады! Ну вот как Рада угораздило влюбиться в столь бессердечную особу? За это время царевну могли убить столько раз, склолько захотели; оставалось только надеяться, что у похитителей были на неё другие планы…

Среди прочих условий королевы был пункт о том, что сильване имели право находиться на территории её державы исключительно в сопровождении отряда бравых оттийских воинов, призванных проследить, чтобы никто не воровал столовое серебро и государственные тайны. Было тому причиной его умение слушать или что-то другое, но Лексий почему-то почти не удивился, когда узнал, что командиром отряда назначен некий Радмил Юрье. Ну слава Айду, хоть что-то хорошее…

Вот Элиас оказался более непредсказуемым, чем оттийцы: едва услышав имя Рада, он заявил, что намерен вызваться в спасательную экспедицию добровольцем.

– Что это тебе вдруг в голову пришло? – удивился Лексий.

– Не нравится мне этот парень, – хмуро хмыкнул второй ки-Рин. – И с чего ты вообще вздумал ему доверять? Ты, между прочим, так и не рассказал. Кто он тебе?

Лексий неопределённо повёл плечами.

– Друг детства, – сказал он без всякой охоты вдаваться в подробности – и понял, что́ ляпнул, только после того, как Элиас вскинул брови и заметил:

– Интересное у тебя, оказывается, детство.

Лексий чертыхнулся про себя и прикусил язык, но, к счастью, Элиас был не в настроении цепляться к словам.

– Я бы никогда не стал дружить с оттийцем, – припечатал он. – Знаешь, почему? Потому что им нужен Гелльс. Если они наконец затеют войну, то только ради него. Да вся эта заросшая репейником страна не стоит столько, сколько один мой город! Ты думаешь, Регине нужны паршивые пахотные земли и кусок Канкары? Да ей плевать. Всё, чего она хочет – это незамерзающий порт, чтобы удобно торговать с её драгоценным Пантеем, а не добираться до него третьей дорогой.

Он зло взд      ёрнул подбородок и отвернулся.

– Если бы её чаячье величество намеревалось просто подёргать старика Клавдия за бороду, то я сам показал бы ей в сторону столицы и пожелал счастливого пути, но, пропасть побери, никто не смеет покушаться на Гелльс! Так что, милый братец, я отправлюсь с тобой и присмотрю, чтобы ты ненароком не сболтнул «другу детства» чего-нибудь лишнего.

Такого поворота Лексий, если честно, как-то не предвидел.

– Ты что, считаешь меня предателем? – уточнил он, даже позабыв оскорбиться.

– От Ринов можно ожидать чего угодно. Не принимай на свой счёт.

Лексию оставалось только пожать плечами и попытаться радоваться в пути знакомому лицу.

В конце концов международный компромисс был достигнут, состав экспедиции утверждён, и Лексию предстояло вот уже в третий раз за последние два года выдвинуться из Урсула навстречу неведомым приключениям. Прощаясь с ним, Лада храбро держалась молодцом, обнимала его и уверяла, что она им гордится. Лексий надеялся, что хотя бы часть её слов была искренней – это помогало приглушить жгучее чувство вины и бессильной злости. Чего Клавдию стоило получше следить за дочкой?! Он пытался вызвать в себе сочувствие к пропавшей Амалии, но выяснил, что сложно по-настоящему тревожиться о судьбе человека, которого ты никогда не видел. Нет, девушка попала в беду, и Лексий безусловно соглашался, что нужно приложить все усилия, чтобы её спасти – вот только, хоть убей, не мог взять в толк, почему этим приходится заниматься именно ему. У Клавдия что, нет других вариантов? Например, кого-то, кто присягнул стране и короне не на прошлой декаде?

Было сложно поверить, что это правда случилось: они принесли присягу. Она была назначена на последний день весны, но планы изменились, и начальству пришлось поторопить события. Лексию смутно представлялось что-то, исполненное патриотического пафоса, но жизнь в очередной раз обманула его ожидания: присяга оказалась формальностью, простой и совсем не торжественной. Выпускные экзамены они все уже сдали раньше: комиссия из нескольких авторитетных магов беседовала с кандидатами и решала, достаточно ли он знает и готов ли ко взрослой жизни. Лексий шёл вторым, после Ларса – и потом, покинув комнату, не мог вспомнить, о чём его спрашивали. С утра перед процедурой они четверо, должно быть забавно смотрелись со стороны: Ларс являл завидный пример безмятежного умиротворения, поддельный ки-Рин не вполне понимал, где он и что происходит; настоящий всем своим видом выражал насмешливое «Айду, они что, серьёзно думают, что могут ещё хоть чему-то меня научить?», а Тарни трясся, как первокурсник перед зачётом. Немудрено – но он сам захотел попробовать, и Лексий, не кривя душой, за это им восхищался…

В день присяги им больше не нужно было ничего доказывать. Ребята предстали перед своими прежними экзаменаторами, но в тот день ролью старших было проследить, чтобы новоиспечённые маги прочитал текст присяги правильно, чётко и целиком. Сжульничать не было шансов – не то чтобы Лексий планировал попытаться. С замирающим сердцем ожидая своей очереди в коридоре, он заставил себя глубоко вдохнуть и сказал себе: будет то, что будет. Если окажется, что присяга не действует на землян – хорошо. Если вдруг умрёшь раньше времени – ну, что уж там, после этого у тебя точно не будет ни проблем, ни претензий… Ты решил? – ну вот и всё. Теперь будь добр исполнять.

В тот день они, все четверо, наконец стали настоящими волшебниками. Если честно, праздновать как-то не тянуло. Не из-за печальных перспектив будущего, на которые они подписались по доброй воле – скорее, из-за того, что в случившееся пока не верилось: мы столько готовились, и вот наконец свершилось… Было так странно больше не думать о себе как об ученике. Знать, что отныне тебе самому придётся принимать решения. Осознав это в первый раз, Лексий ощутил мутную волну тоски по Брану. Тот точно нашёл бы слова, от которых его непутёвому студенту стало бы не так страшно… Вот господин Стэйнфор на напутственные речи что-то поскупился. Наверняка он был тайно рад избавиться от своих непокорных подопечных. Что ж, взаимно!

Как бы то ни было, на исходе весны Лексий ки-Рин, отныне штатный сильванский волшебник, в компании нескольких коллег отправился покорять бескрайние оттийские просторы.

Назначенные Региной сопровождающие, как и было условлено, встретили их на са́мой границе. Магов среди них Лексий не расслышал – отряд состоял из обычных воинов, вооружённых тяжёлыми мечами и не менее тяжёлыми взглядами. Открытой враждебности они не выказывали, но весь их вид давал понять, что тёплого приёма чужеземцам ждать нечего. Попытки знакомиться, заводить беседы и в целом снижать градус напряжения разбивались об их недоверчивую неприязнь, как о скалы. Да уж, поездка обещала быть весёленькой…

Единственным лучом света во всём этом унынии был Рад, но даже с ним Лексий вынужден был играть роль: тот разговор с Элиасом напомнил ему, какими глазами посторонний может увидеть их дружбу. Это было уже ну совсем не смешно: в кои-то веки ехать с Радом конь о конь и не сметь перекинуться словом из страха, что кто-нибудь подслушает вас и поймёт не так…

Элиас, конечно, за ними не шпионил. Если на то пошло, Лексий с самого начала не испугался его угрозы – он давно понял, что для таких низостей его сводный братец уж точно недостаточно Рин. И всё-таки в присутствии других Лексий старался держаться от Рада на расстоянии – просто на всякий случай. Тот понимал и принимал правила игры: кивал как получужому, если что-то говорил – то коротко и по делу… Им удавалось побеседвать разве что на ночных привалах, когда остальные засыпали, а Раду была очередь оставаться в дозоре. То есть, конечно, не каждую ночь…

В Оттии было куда больше места, чем она могла заселить: чем ближе к их цели, тем меньше на пути попадалось жилья, а потом оно кончилось вовсе. После всех выматывающих из сильван душу переговоров Регина, как ни в чём не бывало, любезно предложила экипировать экспедицию, и у Рада и его людей был небольшой обоз с провизией и прочим необходимым. Они основательно подготовились и поступили мудро: по слухам, в Соляной пустыне не было ни воды, ни травы, ни зверей – вообще ничего живого, кроме сбившихся с пути птиц, которые не задерживаются надолго…

Через несколько дней дороги через оттийское безлюдье Лексий заметил, что по низкой колючей траве вьётся белая позёмка. Увидев её, Рад нахмурился:

– Соль!..

И действительно – это была чистая, крупная соль, Лексий сам убедился в этом, когда спешился. На первых порах лошади лизали её на отдыхе, потом, должно быть, приелось – то, чего так много, перестаёт радовать. Чем дальше они забирались, тем больше становилось соли: она хрустела под лошадиными копытами, сверкала в траве, как иней, потом – собиралась в небольшие сугробы… Чем дальше, тем больше попадалось засохших деревьев и меньше становилось травы: мало что могло рости на просоленной почве. Как ни странно, дольше всех их попутчиками оставались невысокие, скромные белые цветы – нежные чашечки на тонких чёрных стебельках. Они пробивались сквозь соляной слой, будто сквозь снег, кивали ветру и, кажется, чувствовали себя как дома…

– Так странно! – вслух сказал Лексий. – И как они здесь выживают?

Элиас, случившийся рядом, как-то странно на него покосился.

– Это же морянки, – указал он, как будто это был самый очевидный факт на свете. – Названы так потому, что могут расти хоть на морском песке – соль их вообще не смущает. Куда более стойкие, чем любые другие цветы… Таких в Гелльсе и окрестностях пруд пруди. Странно, что ты не знаешь.

Лексий отвёл глаза, делая вид, что распутывает зацепившийся за что-то повод, и пожал плечами.

– Наверное, просто не обращал внимания.

Элиас посмотрел на него долгим, очень внимательным взглядом, но не сказал больше ничего.

Соль, подползавшая всё ближе, заставляла нервничать даже оттийцев, а сильване (из них шестерых Лексий как следует знал только себя и Элси, остальные были куда старше и не больно-то до них снисходили) и вовсе тайком шептались о том, что подданные недружественного государства заведут их куда-нибудь в глушь и там бросят. Лексий на это только плечами пожимал: он-то знал, что, пока оттийским отрядом командует Рад, им не сделают ничего дурного. Если чего и стоило бояться – то, пожалуй, разве только того, что они заблудятся все вместе, но с их умением слушать это им вряд ли грозило, и, в конце концов, у них был проводник. Седеющий коренастый дядька из последней деревни, попавшейся им на пути, он авторитетно утверждал, что бывал в этой пустыне уже раз сто – что ж, очень хотелось бы в это верить.

На одном из привалов проводник придумал развлечь их легендой о происхождении места, куда они направлялись – как многие уже подозревали, себе на беду. История была немногим лучше той, про железного генриха. Говорили, что всё это началось давным-давно, столетия назад, когда соль, которую долго и трудно выпаривали из морской воды, порой бывала дороже золота. Уже тогда на свете, конечно, водились люди, жаждущие богатства, но не выносящие работы; один из таких и придумал, как грести деньги лопатой, не потея. Такое, как известно, бывает только в сказках, и без магии, конечно, не обошлось. Тот человек отправился к кузнецу – одному из тех, кто мог выковать хоть замок на абмар, хоть обручи на сердце…

Кузнецы. В Сильване их давно уже не осталось, потому что первый же коронованный Иллеш, призвав верных ему магов, устроил в своей новенькой державе жестокую чистку – и, наверное, был прав. Для кузнецов, появившихся ещё до того, как магия стала искусством и наукой, она была и осталась ремеслом. По слухам, они не подчинялись власти королей – только воле заказчика, который платил, и какой-то своей, никому другому не ведомой воле. Никто не знал их чар – мастера из сказок тщательно выбирали учеников, а подмастерья не болтали. На самом деле, никто доподлинно не знал даже, существовали ли они до сих пор – в большой и лесистой Оттии хватало места, чтобы спрятаться. Многие верили, что они до сих пор по одному живут в дальних деревнях, где никому не придёт в голову искать. Не высовываются, не замышляют против королей, просто живут и куют для местных плуги, подковы и дверные петли…

Но не только.

Те, кто знал пр кузнецов хоть что-то, объясняли, что этим людям нет дела до ушедших из мира богов – что кузнецы верят только в Надзирателей, которые остались… и стремятся быть на них похожими. Не судить, не делить мир на хорошее и плохое – просто равнодушно смотреть. Поэтому они берутся за любой заказ, нимало не интересуясь, как его используют и какие последствия это может повлечь. Вся ответственность лежит на плечах заказчика – лишь бы он готов был платить…

А цену они могут назначить разную. Куда чаще – не деньгами.

К такому-то колдуну и отправился герой соляной сказки. И попросил его вот о чём: сковать ручную мельницу, которая из ничего молола бы соль – не золото и не хлеб, как похожая вещь из земной легенды, а просто соль, и всё. Когда мастер попросил в качестве платы то ли жену хитреца, то ли дочь (за древностью лет некоторые подробности были неясны), тот, если и смутился, то не слишком. Он согласился, и заплатил, и получил заказ, и мельница и вправду без устали молола соль – даже ручку сама поворачивала. Дочь или жену после этого никто больше не видел ни живой, ни мёртвой, но, в самом деле, кому тогда было дело до таких мелочей…

О том, насколько спокойно герой потом спал, легенда умалчивала, но он добился своей цели: стремительно разбогател, мимоходом разорив десятки солеваров с побережья. Ясное дело, что цена драгоценности упала, как только та перестала быть редкостью, но торговец, ставший, по сути, монополистом, убытков не терпел – кроме него, покупать было не у кого. Умер он вполне счастливым, в роскоши, богатстве и блаженном неведении о том, что он натворил…

А мельница не прекращала. Вообще. Совсем. Какое-то время спустя наследники соляного магната вдруг обнаружили, что хранилища набиты, сбывать товар не успевают – а его всё больше. Колдовское устройство пытались разбить, переплавить, заклинить ему ручку – всё тщетно. Обращались даже к другим кузнецам, но уничтожать или как-то менять творения собратьев по ремеслу было не в их странных обычаях, какие бы деньги им за это ни предлагали. Вскоре люди были вынуждены покинуть затопленный солью дом, затем – деревню, затем, с течением лет, и всю округу, ставшую непригодной для жизни… А соль медленно, но верно прибывала, отравляя воду, делая землю бесплодной, заставляя зверей и людей бросать обжитые места и искать счастья на чужбине. Десятилетия сплавлялись в века, века сменяли друг друга, и вот на месте некогда плодородных и привольных земель раскинулось соляное море… Нет, не так. Соляная пустыня.

И самым жутким было, что она и не думала останавливаться.

– Это правда, – подтвердил на этом месте один из оттийцев. – Картографы делают замеры каждые лет двадцать, соврать не дадут – ползёт!

– Да ладно, – хмыкнул кто-то другой, – когда доползёт ещё! Уж мы-то свой век доживём…

Тут он был прав – ни ныне живущим, ни их детям, пожалуй, нечего было бояться. Но вот лет через сто? Через двести? Если в легенде была хоть капля правды, рано или поздно соль должна была добраться до центральной Оттии. До главных земледельческих районов, до столицы… и дальше. Следующей на пути будет Сильвана, затем – и без того солёное море, но надолго ли оно её задержит?.. Лексий вообразил, как весь мир задыхается под мёртвой белой тяжестью, и у него мороз пробежал по спине.

Оставалось только напомнить себе: ты ведь с самого начала знал, что вас ждёт не увеселительная прогулка…

В тот момент Лексий не знал, что это ещё мягко сказано.

Если честно, у него до самого конца не укладывалось в голове, что пустыня, настоящая огромная гибельная пустыня, только с солью вместо песка, вообще может существовать. Что ж, он поверил, когда увидел. Они все поняли, на что подписались, только тогда, когда в последний раз пополнили запасы водой из ручья, которую и то пришлось опреснять волшебством, и наконец вступили в Соляную пустыню во всей её красе.

Что есть, то есть – она и впрямь была прекрасна, словно пейзаж с чистым, только-только выпавшим снегом; белые барханы сияли на солнце, совершенно нереальные и ни на что не похожие… Вот только любоваться всей этой роскошью что-то не тянуло. Здешним воздухом было трудно дышать, лошади и колёса вязли в соли, как в песке, соль слепила глаза, сушила кожу и трескающиеся губы, и, чёрт побери, соль везде была одинакова. Кое-где из неё торчали полупогребённые деревья, а то и останки древнего человеческого жилья, но легче не становилось – из всего отряда хоть как-то ориентироваться в соляном ландшафте мог только проводник.

Не то чтобы это так уж мешало, если вспомнить, что никто из них всё равно не знал, куда им надо.

Лексий слушал изо всех сил, тем же самым занимались и остальные сильване – не преуспел ни один. Через пару дней Элиас вслух высказал то, что давно уже знали все.

– Прячется! – зло выплюнул он. – Кроту понятно, что мы ничего не услышим, даже если это место окажется у нас перед носом! Про́пасть, прятаться мерзавец умеет…

Похоже, им не оставалось ничего иного, кроме как смириться с поражением и перейти к плану «Б» – то есть прочёсывать пустыню наугад. Если честно, затея была так себе. Но элиасов крот и тот бы догадался, что без Амалии, живой или мёртвой, в Урсуле их не ждут. Запасы экспедиции, конечно, были не бесконечными, но предполагалось, что в крайнем случае нужно будет вернуться, пополнить их – и продолжать. Уже к концу первой декады в просоленном кошмаре одна мысль об этом стала вызывать у Лексия что-то вроде ужаса.

Посовещавшись, они сообща решили, что логичнее всего будет искать в бывших деревнях: какие-нибудь из сохранившихся в них построек ещё могли оказатся пригодными для жилья – и содержания узников. Славно – так у них была хоть какая-то цель; день за днём бессмысленно преследуя горизонт, можно было свихнуться. Хотя, впрочем, вид заброшенных сёл душевному равновесию тоже не способствовал: от вида почерневших, покосившихся домов с провалившимися крышами, похожих на призраки, даже в немилосердно отчётливом дневном свете становилось не по себе. Зато какой-нибудь из них можно было разобрать на дрова – хоть какая-то польза, это было проще, чем рубить для костра торчащий из соляных барханов сухостой…

Наверное, потрудись Лексий считать дни, он ещё не успел бы сбиться со счёта, но он давно махнул на это рукой. На очередном закате сидя у костра, непутёвый маг не сказал бы наверняка, который это уже был вечер – он мог с точностью утверждать только, что он устал. Оттийцы до сих пор держались собранно, гордо и отчуждённо, но Лексий прекрасно слышал, что и им несладко. Было бы чему удивляться – соль, кажется, вытягивала из мира вокруг не только воду, но и силы…

Зигзагом, от одной до другой, они прошли четыре больших деревни и встретили по пути несколько отдельных дворов – пустых, как и всё вокруг. Ни следа человека… Вообще ничьего следа. Иногда Лексий, просто от безысходности, возобновлял попытки хоть что-то расслышать – тщетно. Еды и воды ещё хватало, но и конца у путешествия, как-никак, пока не предвиделось…

Сегодня Рад с вечера оставался в дозоре, и это было единственной причиной, почему Лексий не отправился отдыхать вместе со всеми. Оставшись у костра, он бездумно смотрел на них: на подчинённых Рада, завернувшихся в свои красновато-коричневые плащи, на Элиаса, лежащего на спине, закинув руку за голову – у него даже во сне не исчезала маленькая вертикальная складка между привыкших хмуриться бровей…

Рад, сидящий подле, проследил за его взглядом и заметил:

– Я помню этого парня. Вы с ним вместе учились, ведь так?

– Ага, – хмыкнул Лексий. – Мой якобы сводный братец, помнишь, я рассказывал? Пообещал, что поедет со мной, чтобы не оставлять нас наедине, а то я выдам тебе все сильванские секреты, – он усмехнулся. – Знаешь, если бы я значил для него хоть что-нибудь, подумал бы, что он просто к тебе ревнует…

– Сводный брат, говоришь? – повторил Рад и вдруг весело хмыкнул. – Знаешь, а ведь и правда – вы с ним чем-то похожи. Тёмные волосы, светлые глаза, даже ли́ца немного…

Они помолчали, и Лексий сказал:

– Он считает, что на его городе свет клином сошёлся. Что Оттии нужен один только Гелльс, а вся остальная Сильвана – то ли приятный бонус, то ли ненужный хлам…

Рад почему-то смотрел не на него, а на огонь, грызущий обломанные с мёртвого дерева ветки.

– Он прав, – спокойно проговорил он через какое-то время. – Оттия и так слишком большая. Нам не нужны просто земли – мы и свои-то не знаем, куда девать. Но Гелльс – это даже не торговля с Пантеем. Это дружба и союз с Пантеем, если повезёт. Не знаю, есть ли что-то, чего её величество Регина хочет больше…

Лексий прикусил губу.

– Почему же она до сих пор не напала? – спросил он. С этим пора было кончать. Он и так жалел, что не задал вопросы, которые должен был задать, ещё тогда, прошлой осенью. Рад наверняка знал ответы. Не мог не знать. – Мы ждём уже второй год. Или вы делаете ставку не на тот эффект неожиданности, когда ещё не ждут, а на тот, когда уже не ждут? Чёрт побери, что у вашей королевы на уме?!

Это, кажется, прозвучало слишком резко. Лексий не хотел ссоры, но у него накипело. Должно быть, Рад так и понял.

– Она не хочет становиться агрессором, – просто сказал он. – Это плохо отразится на международных отношениях. Если бы Сильвана первой дала повод… Но ваш Клавдий, конечно, умён. До сих пор на провокации он не поддавался.

Ах, так вот оно что. Её величество Регина желает сохранить перед могучими соседями честное лицо…

– О, – желчно фыркнул Лексий, – как будто в мировой истории это кому-то мешало! Войну с Финляндией хоть вспомни… Давно бы уже сама подстроила «нарушение границы бессовестными сильванскими захватчиками» и не теряла времени зря!

Рад палкой поворошил угли, потрескивающие в костре. Ночь была ясной и тихой, ни ветерка…

– Я расскажу тебе, потому что это вряд ли чем-то поможет вам и нам навредит, – наконец сказал он. – Война, конечно, будет. Её задерживают переговоры с кочевниками. Я знаю – я был на военных советах. Сама по себе ваша армия, даже с волшебниками, не представляет для нас по-настоящему серьёзной угрозы, я думаю, ты это и сам понимаешь, но мы не можем заняться Сильваной и открыть тылы степнякам. Они упрямы, но и Регина не отступит; переговоры затянулись, однако они движутся. Как только нам удастся добиться хотя бы временного перемирия на востоке, мы наконец повернёмся к вам. Не позже следующей весны. Скорее всего, раньше.

Лексий слушал его молча, растеряв не только слова, но и самый голос, и не знал, от чего ему больнее – от неизбежной ясности будущего или от того, как естественно и привычно Рад говорит это «мы».

– А ты? – наконец сумел выговорить он. – Что ты? Ты будешь во всём этом участвовать?

Рад опустил голову, но тут же вновь резко её поднял; тряхнув волосами, бросил свою палку в костёр.

– Лёшка, это ведь будет просто маленькая быстрая война. Ничего страшного. Клавдию Иллешу хватит ума понять, что сдаться – единственный выход, он немного пообороняется для виду и пойдёт на переговоры. Регина не собирается разорять вашу Сильвану и убивать младенцев – она просто снова сделает её своей провинцией, вот и всё. Вы даже останетесь при своём царе, с той лишь разницей, что официально он будет наместником оттийской королевы…

Ничего страшного?!

Лексий смотрел на него и не верил тому, что слышал. Не верил, что эти губы, этот голос, знакомый ему целую вечность, если не две, могут произносить такое. На мгновение ему стало страшно – как во сне, когда разговариваешь с близким человеком и вдруг понимаешь, что это не он. Не чудовище, не призрак – просто кто-то другой, чужой и незнакомый…

Рад провёл ладонью по лицу.

– Пойми меня, – сказал он, словно прося, и эта нотка мольбы снова вернула Лексию его-прежнего, – я не могу… дрейфовать без якоря. Не могу жить, если ни к чему не привязан. Однажды я выбрал себе корону, и я буду ей служить. Я клянусь чем хочешь, мне очень – мне безумно жаль, что мы с тобой оказались на разных сторонах. Всевидящие, эти два года порознь мне слишком тебя не хватало, чтобы после них мы стали врагами… Алексей, пожалуйста, что бы там ни было дальше, не держи на меня зла.

Лексий моргнул, глядя в костёр. Насквозь просоленное дерево горело тёмным красным пламенем.

– Не буду, – пообещал он.

Пусть так. Если придётся, он будет ненавидеть Оттию, королеву Регину, может быть, даже оттийца Радмила Юрье. Но не Радомира. Айду, разве может вообще так случиться, чтобы он правда назвал Рада своим врагом?..

Той ночью Лексий очень старался и не мог уснуть. Тишина мешала: было слишком тихо, так тихо, как не бывает в нормальных, живых местах, где жужжат насекомые, чирикают птицы, лают невесть в какой дали псы… Безмолвие давило мягко и невыносимо, как толща воды. Не в силах закрыть глаза, Лексий смотрел на звёзды и вспоминал Экзюпери: в пустыне небо и правда было куда ближе, настолько близко, что человек казался себе совсем маленьким…

Сегодня была не обычная ночь. Преподаватели астрономии ещё полтора года назад рассказывали будущим магам о чрезвычайно редком и красивом явлении: раз в несколько десятилетий две здешние луны, чьи орбиты лежали в разных плоскостях, случайно – на одну лишь ночь – пересекались в одной точке. Меньшая луна частично затмевала бо́льшую, превращая её в кольцо голубоватого света – или в круглый глаз с чёрным зрачком. Потому-то этот каприз природы издавна и назывался «лисьим оком»…

Лексий долго смотрел на вставшую над гребнем соляного холма удивительную, как будто единственную луну, а она – на него. Что и говорить, зрелище было великолепное, но он был даже рад, что на своём веку больше его не увидит. В конце концов он проиграл, не выдержал пристального лунного взгляда и сел. От желания и невозможности заснуть хотелось скрипеть зубами. Лексий собирался было снова окликнуть бдящего у костра Рада – но замер с открытым ртом, когда заметил сияние, мерцающее за барханом.

Этот свет не был беспокойным отсветом пламени – скорее смахивал на электрический, хотя и неяркий. Добросовестно развитое чутьё волшебника не предупреждало об опасности – напротив, Лексий вдруг поймал себя на том, что ему очень хочется пойти посмотреть. Он украдкой бросил взгляд на Рада – тот сидел к нему спиной и не шевельнулся, когда Лексий поднялся на ноги. Хорошо. Лишние вопросы сейчас ни к чему…

Соль скрипела под ногами, как снег в мороз; она текла, по ней было сложно ходить, но Лексий уже привык. Он обогнул тихо шуршащую маленькими оползнями соляную гору и увидел… лису.

В первое мгновение он по привычке горожанина подумал было, что это собака, но роскошный хвост не дал ошибиться – вернее, ни один из хвостов, потому что их было два, один другого краше. В холке зверь доставал Лексию до колена, но вовсе не выглядел грозным. Его шкура, не ослепляя, мягко сияла изнутри, словно сотканная из золотисто-белого света; на заострённой мордочке с ушами торчком темнели глубоко-синие, ночные глаза.

Заметив Лексия, невиданное создание отпрянуло и замерло. Маленькие лапы не оставили на соли следов.

В этот долгий, странный момент, глядя на всё это безобразие, Лексий подумал, что наконец свихнулся. Удивиться не удивился, лишь почувствовал краткий укол разочарования: надо же, так скоро?.. Лиса стояла поодаль, настороженно изогнувшись, готовая при малейшем признаке опасности броситься прочь. А ведь ему говорили, что в этой пустыне не осталось совсем-совсем ничего живого…

А потом он услышал голос, который сказал ему:

‘поверни. ещё можно повернуть… если завтра пойдёшь дальше, то не вернёшься. домой. не вернёшься.’

Так. Всё, приехали. Лексий достаточно долго учился, чтобы сразу понять, что к нему обращаются не извне. Мягкий голос, шелестящий прямо у него в голове, говорил со странными паузами и придыханиями, словно сам язык был ему чужим. Немудрено! Сколько лис на этом свете способны изъясняться на отти без акцента?

Можно было крикнуть парням в лагере и позвать кого-нибудь проверить, увидят ли они то же самое. Можно было просто развернуться и уйти обратно к костру – Лексий почему-то был уверен, что стоящее перед ним чудо не станет его преследовать. Разные духи и прочая нечисть обычно не любят внимание толпы, галлюцинации – тем более.

– Какого чёрта ты имеешь в виду? Пытаешься меня напугать? – фыркнул Лексий. Если это была угроза, то она не действовала. Лис-светлячок смахивал на хрупкий и красивый мираж, но уж точно не на кровожадного монстра.

‘не хочу пугать. не хочу зла. знаю – поэтому говорю.’

Лексий хотел было скептически хмыкнуть, но передумал. Он никогда особо не верил в зловещие предсказания, но, надо признать, они звучали совсем иначе посреди бесконечной пустыни, в которой к тому же прячется опасный и знающий своё дело враг…

Про́пасть вас побери, господин ки-Рин, какова вероятность того, что лисий призрак, который, скорее всего, просто чудится вам от усталости, нервов и дурного влияния сумасшедшей луны, в самом деле обладает даром предвидения?

– Кто ты такой? – спросил Лексий, пристально вглядываясь в миловидную синеглазую морду.

‘не помню имени. нет хозяйки… некому называть. вы зовёте иначе. как ночной свет…’

«Лисье око» смотрело на них двоих со своих космических высот, и у Лексия вдруг закружилась голова, потому что он вспомнил. Вспомнил, как один его знакомый по имени Алексей Кирин наизусть читал своему строгому учителю «Знамение власти» – и кто́ выходил в нём на небесный луг. Лунолис, бывший спутник богини Айду, брошенный ею в этом мире вместе с огненной птицей её брата! Ну конечно! Лексий вспомнил далёкий Урсул и витраж в храме: на нём у Лунного лиса было два хвоста – ведь и луны тоже две…

– Ух ты, – сказал он вслух. – А я думал, что ты выдумка…

‘люди не слышат… если слышат, не понимают. люди говорят: «мне, должно быть, почудилось». люди говорят: «я видел странный сон»… ты слышишь, потому что научен слышать. ты понимаешь, потому что у тебя камень. не зови других. не поверят.’

Камень? Ах да… Лексий коснулся медальона, к коротому привык, как к своей неотделимой части. В тысячный раз в нём шевельнулся страх: а что, если ты когда-нибудь его лишишься? – и, тут же, внезапное осознание: а ведь, выходит, существо перед тобой – мыслящее существо! – уже кто знает сколько лет провело наедине с самим собой…

– Тебе не одиноко? – не успев подумать, спросил он.

‘слишком долго. перестаёшь чувствовать. ничего.’

Он сказал это так спокойно и просто, что у Лексия мороз пробежал по коже.

Медленно, осторожными шагами, Лунолис приблизился к нему и поднял голову, чтобы заглянуть человеку в лицо.

‘возвращайтесь… нужно вернуться. ещё можно. пока можно…’

Вот ведь заладил.

– Да нельзя! – Лексий досадой дёрнул плечом. – Не можем же мы просто взять и повернуть назад! У нас есть приказ. Нам нужно кое-кого найти. Хотя, – он невесело фыркнул, – скорее мы все в итоге останемся здесь в насквозь просоленном виде, благодаря чему хорошо сохранимся на долгие годы в назидание потомкам…

Какое-то время Лунолис молча смотрел на него снизу вверх. У него были удивительные глаза – тёмно-синие, но с золотистыми крапинками в глубине. Если вглядываться в них долго и пристально, начинало казаться, что смотришь на звёзды…

‘очень-очень нужно?’ – наконец спросил он.

Лексий вспомнил его величество Клавдия. Вспомнил Регину Оттийскую, которая ждёт удобного случая начать войну и закричать, что сильване первые начали…

– Очень-очень, – сказал он и не солгал.

Лунный лис опустил голову.

‘тогда слушай птиц. если согласен, что будет… так, как будет… слушай воронов.’

Лексий набрал в грудь воздуха, чтобы – поблагодарить? возразить? рассмеяться? – он, если честно, и сам ещё не решил, но тут сзади окликнули:

– Алексей? У тебя всё хорошо?..

Ах, про́пасть, он ведь говорил вслух, ещё, чего доброго, перебудил половину лагеря… Лексий вздрогнул и обернулся, чтобы увидеть показавшегося из-за дюны Рада, а когда снова бросил взгляд на то место, где только что стоял Лунолис, там было пусто. Мягкий свет погас.

И чего только это странное создание от него хотело?..

– Да, – рассеянно отозвался Лексий. – Я просто… Мне кажется, я что-то услышал, – и, не оборачиваясь, спросил:

– Ты, часом, не знаешь, где в этих краях водятся во́роны?

– Так на Вороньем кряже и водятся! – вмешался голос проводника. А этот-то тут откуда? Должно быть, проснулся и был приведён сюда любопытством – за время их знакомства Лексий успел выяснить, что данный господин частенько лезет туда, куда не просят. Ничего, сейчас это пришлось как раз кстати.

– Тогда вот туда нам и надо, – решительно сказал Лексий.

Рад чуть нахмурился.

– Ты уверен?

– Более чем.

Даже если Лунолис был бредом, Лексий чувствовал, что видение возникло не на пустом месте. В конце концов, господин Стэйнфор ведь сам говорил, что здравый ум иногда способен проглядеть всё на свете…

Рад внимательно посмотрел на него и коротко кивнул.

– Хорошо. Если сможешь убедить своих, то утром я отдам приказ. А сейчас, пропасть побери, иди наконец спать.

Лексий ещё со школы знал, что Рад всегда даёт самые верные советы. Хотя бы это осталось прежним.

Глава пятая: Сумрак

В доме в горах не было календарей, но Царевна не испытывала в них нужды. Ей было очень хорошо в гостях у Чародея, а счастливым, как когда-то сказал поэт, ход часов неведом. Вечнозелёный плющ, затянувший окна первого этажа, не сбрасывал листьев, ёлки, обиталище воронов, тоже были одинаковы круглый год… Наверное, Царевна очнулась бы только тогда, когда снова выпал снег, а до этого знать не знала бы, одна декада прошла или десять. Какая разница? Она написала папе, он пока за ней не присылал – значит, торопиться было некуда.

Дни были похожи один на другой – совсем как дома. Царевна быстро привыкла к их простым и приятным радостям. Она и раньше любила допоздна валяться в постели, но теперь выяснила, что из плена пухового одеяла вообще никак не выбраться раньше полудня, если у тебя под боком мурлычут тёплые клубочки. Кошки приходили спать у неё в ногах, на подушке, а иногда и на груди. Порой она вспоминала, что это всё-таки слуги, и пыталась стать с ними построже, но спящие мордашки и розовые подушечки лапок обезоруживали. Ну вот что ты будешь с ними делать!

После вкусного завтрака она любила почитать. В гостиной было два книжных шкафа; правда, почти все книги там были про рыбалку или охоту, но Царевну это вполне устраивало. Это ведь так интересно! Она, например, никогда не подумала бы, что радужную форель ловят на мышей. А ещё она нашла в ящике стола в своей комнате чей-то дневник. Пожелтевшие траницы стали хрупкими от старости, а чернила выцвели, но разобрать слова было ещё можно. Хозяйка дневника жаловалась на своего мужа Хэмиша, который каждое лето бессердечно волок её в эту ужасную глушь прочь от приличного общества – правда, почему-то иногда называла его Генрихом. Странная какая-то. Неужели ей здесь не нравилось?

Если чтение надоедало, всегда можно было посмотреть в окно. Царевна часами наблюдала за птицами: вороны строили в елях гнёзда, выводили там птенцов, и всё это было ужасно интересно. На улице уже стало совсем тепло, и, чтобы ей было удобнее, Чародей распорядился вынести на балкон одно из кресел. Ясным вечером можно было завернуться в плед и смотреть на звёзды…

Иногда Чародей просил разрешения к ней присоединиться. Ещё бы она не разрешала! Царевна сама не заметила, с каких пор каждая минутка с ним стала для неё драгоценной. Ей нравилось гулять с ним по горным тропинкам – они были такими узкими, что двоим волей-неволей приходилось идти близко-близко друг к другу. Крутые подъёмы и шаткие камни дарили Царевне предлог коснуться его руки, протянутой ей в помощь, и когда он бережно сжимал её пальцы, её бросало то в жар, то в холод…

За обедом, сидя за столом, Чародей мог вдруг задуматься о чём-то своём, словно вовсе забыв о гостье. Поступи так кто угодно другой, Царевна запустила бы в него тарелкой. Но это был Чародей, и она умолкала на полуслове и просто любовалась им – его точёным профилем, светлыми глазами, изящным разворотом плеч…

Они каждый день обедали вместе. Вот завтракал Чародей один, когда она ещё спала. Однажды Царевна спросила, чем он занимается по утрам, и он ответил, что ему нужно закончить некую работу. Любая работа интересовала Царевну крайне мало, и поначалу она не придавала ей особого значения – до тех пор, пока загадочные труды Чародея не стали отнимать его у неё по вечерам.

Нет уж! Она и так была по горло сыта неведомыми и совершенно безразличными ей папиными «делами», из-за которых она в последние годы видела его добро если раз в декаду! Нет, папа был не виноват, он же не нарочно родился царём, но, в самом деле, Чародей ведь не мог не понимать, что поступает невежливо, бросая её одну! Она и так всю жизнь была одна –только вот, странное дело, до Чародея одиночество почему-то не было ей в тягость…

Несколько дней Царевна мужественно сносила обиду, давая ему возможность исправиться, но любому терпению приходит конец. Очередным одиноким вечером она не выдержала и пошла стучаться к Чародею в дверь.

Его комната была разом спальней и кабинетом: кровать стояла в глубине комнаты, напротив двери располагался письменный стол, а между ними горел камин. Царевна никогда здесь не бывала. Она с любопытством заглянула внутрь, и Чародею, вставшему на пороге, пришлось посторониться, чтобы дать ей войти.

– Простите меня, – сказала Царевна. – Вы очень заняты?

– Самую малость, – Чародей ответил так, как ответил бы на его месте любой воспитанный человек. – Ничего страшного.

– Покажите мне, над чем вы работаете, – попросила Царевна. – Должна же я знать, ради чего вы мной пренебрегаете!

Она направилась было к заваленному бумагой столу поближе взглянуть на раскрытые на нём книги, но Чародей как будто случайно оказался у неё на пути.

– Магия – ужасно скучная штука, – возразил он. – Вам будет неинтересно.

Так он ещё и прячется от неё!

Царевна гордо вскинула голову:

– Раз она так скучна, то почему вы предпочитаете её моему обществу?

– Есть вещи, которые необходимо сделать, – примирительно сказал Чародей, касаясь её руки.

Царевна смягчилась. На самом деле ей не хотелось ссориться. Только не с ним.

– Побудьте со мной, – сказала она. – Я сегодня почти вас не видела.

– Я выйду к вам через час.

Ну что за наказание!

Царевна свято верила, что стоит ей попросить – и он подчинится. До сих пор все люди вокруг неё поступали именно так, даже папа, хотя и не сразу. О, если его медвежонок чего-то хотела, она умела этого добиться. Достаточно было заплакать – она ещё в детстве выяснила, что непреклонный волевой царь совершенно беззащитен против её слёз…

Но нет, лить слёзы она не станет.

Царевна гневно отняла у Чародея руку и порывисто отвернулась.

– Я вижу, что отвлекаю вас от важных занятий, – холодно проговорила она, едва не дрожа от злости. – Я прошу прощения и не стану больше докучать вам своей назойливой компанией. Спасибо за гостеприимство. Будьте добры сегодня же отвести меня домой.

Она ждала, что он рассыплется в извинениях. Ждала, что он примется уговаривать её остаться – не сразу и нехотя, она, так уж и быть, поддалась бы на уговоры. Но вместо этого Чародей склонился над столом, опираясь на него одной рукой, и, поправляя брошенные в беспорядке бумаги, негромко и очень спокойно сказал:

– Боюсь, пока я не могу на это пойти.

Царевне показалось, что она ослышалась.

– Что?! – выдохнула она.

– Я хочу, чтобы вы остались, и вы останетесь. Дальше посмотрим.

Это было не предложение и уж точно не просьба. Это был звук, с каким ключ поворачивается в замке – снаружи.

И вот тут ей вдруг стало очень страшно, так страшно, как не было ещё никогда в жизни. Они были одни в доме – и в этих горах. Вокруг не было ни души, кроме бестолковых безгласых кошек. Неожиданно Царевна поняла, что, если ей понадобится помощь, ждать её будет неоткуда.

– М-мой отец знает, где я, – выговорила она, сама толком себя не слыша. – Рано или поздно он-…

– Знает? – Чародей взглянул на неё с непониманием, потом, кажется, вспомнил и вполголоса рассмеялся. – Айду! Конечно, нет! Извините меня, вы ведь на самом деле не думаете, что я настолько глуп?

Царевна задохнулась, чувствуя, как кровь бросилась ей в лицо.

– Вы меня похитили!..

Чародей взял в руки стопку листов и выровнял их.

– Получается, что так, – бесстрастно сказал он. – И нечего так бледнеть! Глупая вы девчонка, неужели вы никак не поймёте, что если бы я желал вам зла, то давно бы его причинил?

Царевна невольно сделала шаг к двери.

– Но з-зачем? – у неё к глазам подступили слёзы, и голос не слушался. – Зачем я вам нужна? Что вы собираетесь со мной сделать? Вы ведь волшебник моего отца! Вы не должны-…

– К моему безмерному счастью, я никогда не присягал вашему отцу, – прервал Чародей. – Это… несколько усложнило бы дело. Но прошу вас не падать в обморок от ужаса: вы здесь, потому что мне нужна ваша помощь с одним заклинанием, и когда я её получу, я постараюсь вернуть вас домой. Не бойтесь. Больно не будет.

– Но я не волшебница, – беспомощно пролепетала Царевна. – Я не умею колдовать!

Чародей вскинул брови и посмотрел на неё с чем-то вроде жалости.

– О, так вас не сочли нужным посвятить в вашу собственную маленькую тайну, – хмыкнул он. – Что ж, у меня для вас новости: вы особенная. Чары, которые убили бы меня на месте, отнимут от ваших сил только каплю. Не спрашивайте меня, почему. Суть в том, что без вас мне не заставить моё заклинание заработать… даже если я наконец его напишу.

Это всё было каким-то безумием. Страшным сном. Царевна не понимала, о чём он говорит. Папа не мог от неё ничего скрывать, он слишком её любит, это всё какая-то ошибка – какой-то бред…

– И что же это за заклинание? – фыркнула она, чувствуя, как страх на грани отчаяния на миг перерождается в гнев. – Нет, молчите! Не хочу знать! Что бы ни было, я в этом участвовать не стану!

Она злым движением перебросила за спину распущенные волосы и на каблуках развернулась к дверям. Сердце билось, будто во время болезни, когда начинаешь терять сознание от жара. Уйти. Просто уйти. Плевать, что бежать было некуда – она должна была сохранить остатки достоинства. Запереться у себя в комнате. Сбежать в горы и попытаться найти дорогу вниз. Если не получится, спрыгнуть. Неважно, что, неважно, куда, лишь бы не оставаться…

Уже взявшись за дверную ручку, Царевна услышала, как Чародей у неё за спиной опустился на стул и устало позвал:

– Амалия.

Она яростно закусила губу, потому что знала: он это нарочно. До этого дня, до этой минуты, он никогда не произносил ненавистного ей имени. Это было подло, низко, просто недостойно мужчины-…

– Я знаю, что вам не нравится ваше имя, – сказал Чародей. – Я бы с вами поменялся. Я своего не помню.

Его голос звучал иначе, чем минуту назад. Настолько иначе, что пальцы Царевны, стиснувшие ручку, разжались сами по себе.

– Как так? – спросила она растерянно. И страх, и гнев как-то разом схлынули, словно их и не было.

Она снова повернулась к Чародею и увидела, что тот сидит у стола, боком к ней, и смотрит в сторону.

– Кто-то сделал что-то с моей памятью, – сказал он отрешённо. – Я помню только последние несколько лет… не знаю, сколько именно, потому что из них тоже постоянно что-то ускользает. До этого – полный мрак. Ни одного связного воспоминания, только какие-то обрывки… сохранившиеся слова, привычки… и магия, – он горько усмехнулся. – Это всегда меня смешило: я помню десятки заклинаний, но понятия не имею, когда и где я родился. Настоящий волшебник. Мои учителя, кем бы они ни были, мной бы гордились…

Чародей помолчал, словно раздумывая.

– Это волшебство. Нет, я точно не знаю, быть может, мне стоило бы искать помощи у медицины, а не у магии, но это куда больше похоже на чары, чем на болезнь. И я даже думаю, что знаю, на какие. Только вот это знание всё равно ничего мне не даст…

Казалось, что он говорит не с Царевной, а с самим собой, но она всё равно ловила каждое слово, и у неё мучительно сжималось сердце. Так вот оно что! Она знала, с самого начала знала, что он – не злодей! Ну, может, на минутку поверила, и только…

– Кто же сделал это с вами? – взволнованно проговорила она.

Чародей передёрнул плечами.

– Откуда мне знать? Я ведь даже понятия не имею, кто я. Может быть, преступник, бежавший из тюрьмы, может быть, оттийский принц, чем пропасть не шутит!.. Я и друзей-то не помню, что уж говорить о врагах. Как знать, может быть, это вообще сделал я сам, потому что хотел забыть… Если так, то мне лучше вовсе не вспоминать дурака, которым я был. Любой приличный волшебник знает, что нельзя лезть человеку в голову!..

Царевна передумала убегать. Вместо этого она приблизилась к Чародею и села на пол у его ног. На столе горела лампа, в камине краснели уголья; из незашторенных окон в комнату заглядывали сумерки.

– Почему? – спросила она. – Я думала, волшебники могут всё…

Он слабо улыбнулся её наивности.

– Не совсем. Многое, но не всё. Мы можем обманывать законы природы и делать много чего с неживыми вещами… Но живые куда сложнее, особенно люди. Менять их тела, при этом не вредя, и то очень трудно, редкий волшебник решается быть врачом… А с нетелесным и того хуже. С душой, разумом, называйте как хотите – с тем, что делает человека собой. Если неосторожно их коснуться, можно случайно распустить разум по нитке. Все эти приворотные чары в детских сказках – полный бред: по-настоящему и рыцарь, и прекрасная дама скоро сошли бы с ума. Без вреда волшебство может разве что замутить мысли жертвы и что-нибудь ей внушить, но лишь на короткое время. Точно не на всю жизнь.

Царевна смотрела на него снизу вверх, и ей на ум не к месту и не ко времени пришло, какой же у него всё-таки красивый голос – тёмный бархатный баритон с непривычным выговором… Оттийским. Она поняла это только сейчас: так же говорил один знаменитый актёр, приезжавший в Урсул из Леокадии. Интересно, а сам Чародей знает?..

– Никакой магии, конечно, не создать человеческий разум. Это пока удалось только богам. Наши с вами слуги – не люди: они научены выполнять работу, но они не мыслят, по крайней мере, не так, как я или вы… – он вдруг поднял голову и посмотрел на неё. – Поэтому вы так мне необходимы. Потому, что разрушать проще, чем создавать. Чары, лишившие меня памяти, под силу одному человеку, а вот попытка её вернуть точно меня бы убила, даже будь у меня что тратить… О, я не сказал? Я сам – полный банкрот. Без вас я уже не сотворю никаких чудес. Разве что одно последнее, но, честно, мне бы не хотелось.

Он вдруг коротко рассмеялся.

– Но это всё совершенно неважно. Знаете, почему? Потому что нужного мне заклинания не существует. Это поправимо, то, чего нет в книгах, всегда можно написать самому, но у меня не выходит. Я бьюсь над ним уже целую вечность, но я не рискну испробовать его на себе, пока не буду уверен до конца… а я никогда не буду. Вы ведь понимаете: стоит мне допустить хоть одну крошечную ошибку – и я своими руками уничтожу то, что от меня ещё осталось. Порой мне начинает казаться, что это было бы… не худшим выходом, но, пропасть побери, я не готов. Может быть, ещё лет через десять… Но не теперь.

Царевна прижала руки к груди.

– Неужели нет другого пути?..

– Некоторые чары забвения разрушаются сами, если жертве удаётся вспомнить о себе хоть что-то, – Чародей неопределённо повёл плечом. – Иногда это правда случается, и что-нибудь самое важное всплывает в памяти… Но здесь почти никогда не обойтись без кого-то, кто хорошо тебя знал. Обшаривать весь мир в поисках близких и друзей, если я даже не знаю, где их искать – и есть ли они у меня? Нет уж, увольте. Тем более что очень может быть, что меня-прежнего не помню не только я. Если это то самое заклинание, о котором я думаю, меня сейчас не узнает даже мать или жена…

Царевна представила себе женщину, которая могла бы быть женой этого человека. Представила её в его объятиях, целующей его в губы – и с изумлением ощутила короткую, злую боль ревности. Она не отважилась себе в этом признаться, но, втайне от себя самой, ей отчаянно захотелось оказаться на месте выдуманной, но уже ненавистной соперницы…

– И это всё? – сказала она вслух. – Вспомнить? Это всё, чего вы хотите?

Чародей запрокинул голову и закрыл глаза.

– Хочу? О, я этого не хочу. Желания ничего не значат. Мне это нужно. Клянусь, я… больше так не могу. Ваше счастье, что вы понятия не имеете, на что это похоже. Знаете, иногда говорят, что человеку нужно побыть наедине с собой? Так вот, у меня нет этого «себя», с которым я мог бы быть. Если вы думаете, будто вам известно, что такое одиночество, поверьте, это не так. Одиночество – это когда у тебя нет даже тебя. Полная пустота. Весь мир – всё на свете, совершенно всё – полностью теряет смысл… Ох, боги, я молчу про то, что за все эти годы ни разу по-настоящему не разговаривал с живым человеком! Как я могу вести с кем-то беседы, если я не знаком с самим собой? Я могу придумать себе имя, могу лгать другим – но не себе, а если так, то какой вообще смысл воображать себе жизнь, которой нет? Какой вообще хоть в чём-то смысл?..

Царевна сидела на полу в ворохе своих пышных юбок и пыталась вообразить, что он чувствует. Ей всегда хватало быть просто Царевной – почему и он не мог быть просто Чародеем? Она видела: он страдал – страдал по-настоящему. Слёзы можно было подделать, но этот взгляд, эти сдержанные, против воли прорывающиеся в голосе ноты!..

– И только, – проговорила она, чувствуя себя странно пустой. – Конечно, я вам помогу. Конечно, я… Простите меня, я просто испугалась, что вы задумали что-то плохое…

Чародей устало прикрыл глаза.

– Милое ваше высочество, – сказал он, – что же ещё вы могли подумать, если я обманом выкрал вас из дома!..

Он встал, подошёл к окну и оперся обеими руками о подоконник. Царевна ещё ни разу не видела его таким. Сейчас он выглядел так, словно у него на плечах лежала невыносимая, непосильная тяжесть…

– Это очень больно? – тихо спросила она.

Чародей провёл ладонью по зачёсанным назад волосам и попытался улыбнуться, словно ему не было до всего этого дела.

– Иногда, – отозвался он, пытаясь звучать небрежно, но за этим коротким словом она ясно услышала: «Очень».

Царевна сама не заметила, как встала. Не заметила, как сделала шаг к окну… Она очнулась только тогда, когда оказалась с Чародеем совсем рядом – и порывисто его обняла. Это был первый раз, когда она обнимала кого-то – папа не в счёт; Царевна прижалась щекой к плечу Чародея, слушая тяжёлые, гулкие удары сердца и не понимая, чьё это сердце – его или её.

– Я буду с вами столько, сколько понадобится, – прошептала она.

На какое-то мгновение он застыл, не дыша, а потом вдруг шумно, судорожно выдохнул – и крепко-крепко прижал её к себе.

Царевна подняла голову, широко раскрытыми глазами глядя ему в лицо. Глаза Чародея были прозрачными горными озёрами: обманчиво светлыми, такими глубокими, что сделай неосторожный шаг – и пропадёшь…

А потом он поцеловал её. Поцеловал в губы, горячо и жадно, и Царевна наконец узнала, что такое жаркие поцелуи, о которых она читала в запретной книжке. И мир перестал иметь значение, как будто и она тоже забыла своё имя.

То, что было дальше, было сумбурным сном, сказкой про короля, злым колдовством превращённого в ворона – чем-то ещё менее настоящим, чем сказки. Царевна уже ничего не решала. Какая-то сила, чуждая ей и одновременно до самой глубины, до самых корней её, огненной волной подступила к самому сердцу, не давая дышать, отнимая её у неё самой… Царевна помнила, что её била дрожь, что было очень страшно – но страх был чей-то чужой. Своим было только то, чего она, сама не подозревая, хотела всем существом – то, на что она шла, неожиданно ясно, неожиданно неприкрыто сознавая, на что́ идёт…

Она мечтала больше никогда себя не вспоминать.

Никогда больше.

Её высочество Амалия Иллеш уснула у него на плече. Чародею очень хотелось встать – хотелось открыть окно, выйти из этой комнаты, но он боялся, что одного неосторожного движения будет достаточно, чтобы нарушить её чуткий сон. Чародей не знал, что стал бы делать, проснись она сейчас.

Её тонкая рука лежала у него на груди. Чародей прекрасно знал, какие изъяны порой искусно скрывают корсеты и пышные юбки, но здесь в обмане не было нужды. У неё было безупречное тело: мягкость округлых форм, совершенная кожа… Тело куклы, оживлённое нежданной, не предвиденной им страстью.

Как? Как это с ними случилось? Боги с ней, с царевной: чего ещё можно было ждать от девицы с умишком девочки – и плотью здоровой, созревшей женщины? Старый Иллеш просто дурак, что ещё лет шесть назад не выдал её за какого-нибудь верноподанного, самого родовитого, послушного и тупого. Была бы сохраннее – насильно против природы не пойдёшь… Нет, с царевны взять было нечего – но он сам?! Ведь зеркало каждый раз исправно показывало ему не пылкого мальчишку, а взрослого тридцатилетнего мужа. Он мог бы-…

Не мог. Он потерял голову. Сегодня он ещё меньше, чем когда-либо, принадлежал самому себе. Её первый наивный шаг стал последней каплей, и одиночество сломило его рассудок. Чародей был один с тех самых пор, как забыл, кто он. У него были деньги, и он знал, что хорош собой; он мог бы иметь женщин – хотя бы тех, которым не важно ни имя, ни то, что за ним. Но он не хотел. Он никогда не хотел такого.

Ему вдруг стало смешно: мог ли он подумать, что какая-то девушка окажется с ним в постели из жалости? Наверное, гордость должна была заставить его её возненавидеть, но Чародей не помнил, был ли он когда-нибудь гордым, и сейчас он ненавидел только себя. Чувствуя, как губы сами кривятся в брезгливой усмешке, он подумал: если бы он знал, что его печальная история привяжет беспечную птичку лучше любых цепей, то рассказал бы её с самого начала…

Нет.

Лучше бы Амалия до сих пор считала его злодеем-похитителем – даже это было бы не так стыдно. Какое жалкое зрелище он являл! И как пленнице только не стало противно?.. Хотя ей, наверное, стало бы, будь на его месте кто-нибудь постарше да поплешивее. Как хорошо, что Чародей с незапамятных для себя времён сохранил привычку следить за собой. В последние годы она казалась бессмысленной, но он упорно цеплялся за неё, чтобы сохранить хоть что-то…

Вот, пригодилось.

Царевна спала, прильнув тёплой щекой к его обнажённой коже, и, небо видит, это прикосновение было более доверительным и близким, чем те, которые они дарили друг другу в мареве страсти. Чародей осторожно обнял её белые плечи. Амалия не шевельнулась; её длинные опущенные ресницы были влажными от слёз. Чародей не помнил, бывал ли он раньше у девушки первым.

Что они натворили?

Отныне они были связаны. Словно во сне, Чародей вспомнил, как намеревался побыстрее закончить заклинание, произнести его – и сбежать, просто оставив царевну здесь. Её бы нашли: он знал, что её ищут прямо сейчас, и ищут опасно близко. Он ещё в первый день наложил на эту долину чары, способные водить кругами, но они лишь выиграют им время…

Он этого не хотел. Этого не было в его планах. Но он не сумел предугадать, как поведёт себя, когда после бесконечных лет пустоты рядом окажется человек. Человек, который будет смеяться, болтать ерунду, сиять красотой и восторгом перед незнакомым ему миром… Который незаметно, исподволь, станет чем-то, без чего ты уже не сможешь жить дальше.

Подумать только, а ведь ему казалось, что он её презирает.

Чародей не знал, что со всем этим делать. В ту минуту он чувствовал так много, что почти ничего. Голову ломило от пустоты; сердце было так полно, что едва могло биться.

Амалия вздохнула во сне и прижалась к нему ещё тесней. Чародей не знал, что он скажет ей, когда она проснётся, и молился, чтобы она проспала подольше.

Глава шестая: Слеза ребёнка

Едва появившись вдали, Вороний кряж одним своим видом придал им сил. Туманная полоса гор у горизонта была воплощённой надеждой на то, что они уже близки к цели – что у них хотя бы есть цель. Отвечая своему имени, невысокая гряда встретила их вороньим граем – и твёрдой землёй. Боги, надёжный камень под ногами после зыбкого соляного песка казался почти что счастьем. Как же мало всё-таки человеку для него надо…

Лексий никак не мог привыкнуть к мысли, что они идут туда, куда он сказал. Да что уж там – что, по сути, именно из-за него этот поход и начался… Подумать только! Он всю жизнь был обычным парнем, который охотнее подчинялся, чем решал, а сейчас ему доверили дела государственной важности. О том, что́ с ним сделают, если Лексий в итоге окажется кругом неправ, думать не хотелось. По ночам он просыпался и вглядывался в темноту, но Лунолис больше не приходил. Было бы чертовски обидно терять время на пустые блуждания по милости призрака…

Они подошли к подножию гор под вечер и, разбив лагерь, собрались обсудить дальнейшие планы. Сошлись на том, чтобы обшаривать местность в парах: мало ли, что там встретится на пути. Приняв решение, отряд с чистой совестью разбрёлся отдыхать, а Лексий решительно сказал Раду:

– Радомир, плевать, что о нас подумают, я хочу идти с тобой.

Как ни противоречиво это звучало, волшебников учили быть реалистами, и Лексию не нравилась мысль о том, что Рад, не знакомый с магией, может встретиться с похитителем Амалии один на один. Нет уж, так Лексию было спокойнее и за друга, и за себя – всё-таки само присутствие Рада при любых обстоятельствах придавало ему уверенности в завтрашнем дне…

В теории Лексий, конечно, вполне мог постоять за себя сам, и не только с помощью чар. За время своего обучения в школе он успел наиграться со шпагой и взяться за боевой меч – в этом походе волшебники тоже были вооружены такими. Правда, с настоящим врагом Лексию сходиться ещё не доводилось: до сих пор его единственным противником был Элиас. Мечи для тренировок были тупыми («Совсем как ты», не преминул прокомментировать Элиас), но Лексию ни разу не удавалось выйти из поединка без пары-другой синяков. Даже в бою ради забавы его соперник был не согласен играть в поддавки – впрочем, как и всегда.

– Хочешь дельный совет? – как-то раз сказал Элиас после очередной разгромной победы.

– Валяй, – хмыкнул Лексий, поднимаясь с земли. Братец и не подумал ему помочь: он давно объяснил, что – ещё чего не хватало! – сроду не подавал руки́ разным Ринам.

– Если когда-нибудь окажешься в настоящем бою, лучше сразу беги.

По зрелом размышлении Лексий даже не нашёлся, что ему на это возразить.

На рассвете поисковый отряд разделился, условившись снова встретиться в лагере вечером. Не каждому оттийцу в пару достался волшебник, но Лексий был за них спокоен: при взгляде на этих бравых парней верилось, что, если одного из них и можно одолеть, то уж вдвоём-то им точно никто не страшен. Если вдуматься, для сильванина мысль не самая светлая…

Им с Радом досталась живописная горная тропа, полого идущая вверх вдоль говорливой быстрой реки. Её крутые берега становились всё выше, и какое-то время спустя гул потока, умноженный эхом, уже доносился со дна глубоко врезавшегося в камень ущелья. Признаться честно, Лексий не слишком любил высоту. Он шагал, лишний раз не смотрел вниз и пытался прислушиваться, но слышал только реку. В конце концов Лексий рассердился на себя: само собой, так у него ничего не выйдет! Он слишком много думал. О пропавшей царевне, о том, что там ждёт в неизвестности, навстречу которой они шагают, о том, какие заклинания похититель мог использовать, чтобы скрыть своё убежище, и о том, существует ли оно вообще… Мысли мешали. Они были слишком громкими. Нужно было не думать, а чувствовать…

Лексий так глубоко задумался о том, что надо поменьше думать, что аж вздрогнул, когда у него над головой, шумя крыльями, пронеслась пара воронов. О да, приятель, да ты настоящий пример концентрации и собранности! Образцовый волшебник!

Подняв голову, Рад проводил чёрных птиц взглядом.

– Знаешь сказку про короля-ворона? – задумчиво спросил он.

– Никогда не слышал. Что за сказка? – чтобы услышать хоть что-то, нужно было отвлечься, и Лексий с готовностью ухватился за разговор на постороннюю тему.

– Здешние Амур и Психея. История про девушку, которую позвал замуж говорящий ворон. Он поставил ей условие, что в течение определённого срока будет приходить к ней только по ночам, и она ни в коем случае не должна пытаться его увидеть. Разумеется, в итоге она погубила всё своим любопытством – раньше времени зажгла лампу… Ворон оказался заколдованным королём; потерпи его жена ещё один только день, заклятие бы спало. Потом она, конечно, проходила через разные приключения, пытаясь всё исправить… Конец довольно забавный: расколдовать никого не удаётся, ворон остаётся вороном, но его жена, нисколько не смущённая, со словами «Если ты не можешь спуститься ко мне, то я сама к тебе поднимусь» тоже превращается в птицу. И они, как водится, живут долго и счастливо.

– Ого, – глубокомысленно высказался Лексий. – Почти хэппи-энд. Я думал, в здешних сказках всегда все умирают. Ну, как в истории про парня, ставшего монстром…

– В той про железного Генриха? – уточнил Рад. – Да, помню… – он вдруг умолк, и его взгляд стал странно далёким. – А знаешь, мне кажется, я даже как-то раз встретил одного такого.

От неожиданности Лексий даже отстал на полшага.

– Генриха? Настоящего?

– Ну, я точно не знаю. О таком ведь напрямик не спросишь, – Рад пожал плечами. – Но было похоже. Я тогда ещё служил в княжеском ополчении… Потом много думал о том человеке. О том, что, может быть, у него и нет никаких обручей на сердце, просто таким становишься, когда очень долго воюешь… – он невесело усмехнулся. – Не самая радостная мысль. Не хочется думать, что и я, не ровен час, когда-нибудь таким стану…

Лексий снова вспомнил о следующей весне. О времени, когда Радмил Юрье поведёт своих людей в бой против страны, которой он, Лексий ки-Рин, присягнул на верность.

Боже, как же далеко они забрели от дома.

Над деревьями впереди кружили вороны. Лексий мимоходом подумал, что у них, наверное, гнёзда вон в тех жмущихся друг к другу неприветливых елях. Он без особого интереса проследил за птицами – и резко остановился, когда его взгляд зацепился за что-то белое. Не такое, как мёртвая соль или высохшее на корню дерево без коры – белое, как покрашенная стена.

Не оборачиваясь, Лексий вытянул руку, останавливая Рада. Там был дом. Прелестный двухэтажный особняк в архитектурном стиле, вышедшем из моды лет сто назад, столь же неожиданный и неуместный в скалистом безлюдье, как свадебное платье на похоронах, но явно обитаемый. Лексию сообщило об этом сердце, которое вдруг гулко и отрывисто стукнуло: нашли. Он глубоко вдохнул и приказал безмозглой мышце биться ровно. Тише, маг. Если тебе сейчас что-то нужно, то это спокойствие…

– Там? – Рад прищурился на белый фасад, как будто им обоим и так не было понятно, что больше негде. Лексий молча кивнул, но удержал друга, когда тот собрался сделать шаг в том направлении.

– Не так быстро, – предупредил он. – Видишь, сколько на ёлках воронов? Сейчас как заорут…

Лексий добрым словом вспомнил Брана, заставлявшего его снова и снова учить стихи: натренированной памяти понадобилось совсем немного, чтобы вспомнить чары, делающие тебя незаметным. Они миновали птиц без потерь – ни один из пернатых не обратил на них внимания и не подал голос. Эта удача не успокоила, наоборот, Лексий занервничал только больше. Что-то слишком уж просто…

Двустворчатая дверь не была заперта. Переступая порог, Лексий отметил, что основной строительный материал этого здания – волшебство: без него дряхлые стены держались на честном слове. Мысль о том, что кто-то тратит драгоценные жизненные силы на люстры и обои, вызывала странные чувства. Должно быть, человек среднего достатка ощущает нечто подобное, услышав сплетню о том, как какой-нибудь самодур-богач купил себе остров. Такие поступки принято осуждать, чтобы не признаваться самому себе, что ты завидуешь…

Незваных гостей с порога встретили ленивые взгляды полдесятка кошек. Родственницы Базилевса возлежали на любых горизонтальных поверхностях и даже ухом не повели, когда чужаки принялись обыскивать их дом. Если кто-то пытался использовать котеек в качестве сторожевых собак, то план определённо провалился.

Первый этаж был пуст, но плита на кухне ещё не успела остыть. Лексий с Радом переглянулись и, не говоря ни слова, направились наверх. Толстый ковёр на лестнице и в коридорах глушил шаги. Может быть, никого нет дома? Может быть, просто ловушка? Иначе почему так тихо?..

Первые две двери на втором этаже вели в спальни. Лексий заглянул в подчёркнуто дамский голубой будуар – ни души. Дверь в следующую комнату была приоткрыта; он сразу услышал, что в ней тоже никого нет, и хотел было пройти мимо, но что-то внутри вдруг шепнуло ему: стой.

Отворённая им дверь скрипнула – совсем тихонько, но в безмолвии этот звук и тот казался пушечным выстрелом. Внутри были потухший камин, брошенная в беспорядке постель и письменный стол, на котором, растянувшись во весь рост, вкушала дневной сон чудовищных размеров рыжая кошка. Лексий без особого интереса поднял несколько бумаг, которые мог взять, её не потревожив, просмотрел ту, что сверху – и чуть не уронил остальные. Заклинания! Он перебирал листы и не верил своим глазам – это точно были черновики какого-то заклинания, правда, ещё не законченного…

Кошка зевнула, сладко потянулась и демонстративно перевернулась на другой бок. Лексий посмотрел на место, которое она только что занимала – и вдруг разучился дышать, как золотоискатель, заметивший красноречивый блеск на каменистом речном дне. Медленно, не отводя глаз от стола, словно боясь, что находка может исчезнуть, если выпустить её из виду, он отложил взятые им черновики, и, очень осторожно протянув руку, вытащил из-под кошачьего пуза один-единственный лист бумаги. Лексий понятия не имел, что на нём, он ещё не успел прочитать, но он вдруг ясно, очень ясно понял: ему это нужно. Нужно всерьёз, как никогда и ничто другое.

Стоячую воду тишины вдруг прорезал высокий женский крик. Кошка вскочила с поднятой дыбом шерстью и опрокинула чернильницу, залившую полстолешницы чёрным морем. Лексий вздрогнул, сунул лист в карман и бросился на звук.

Влетев в гостиную, откуда кричали, он увидел, как Рад, ушедший вперёд, держит за плечи цветущую юную женщину. Лексий резко затормозил на пороге. Неужели нашли! Так вот она какая, царевна… Стоп, а что, если гендерные штампы играют с тобой злую шутку? Вдруг это не она? Ты же никогда не видел царскую дочь в глаза, и кто сказал, что похититель не может быть похитительницей…

Чушь. Здесь не ошибся бы даже не-волшебник: при всём несходстве молодого белого личика с одним знакомым Лексию царственным ликом в Амалии всё равно отчётливо виделось что-то от Клавдия. Но, в самом деле, если это – несчастная жертва, то почему она ведёт себя не так, как полагается? Вместо того, чтобы броситься спасителям на шеи, одновременно или по очереди, она билась у Рада в руках, будто кролик в силке. Тщетно: его хватка была бережной, но всё равно стальной.

– Она пыталась убежать, – сказал Рад, словно оправдываясь.

Лексий глубоко вдохнул и осторожно приблизился к царевне. Может, с перепугу она просто не поняла, кто друг, а кто враг? Мало ли, через что ей пришлось тут пройти. Хотя, если честно, она не кажется ни измученной, ни уставшей, вон, даже платье чистое…

– Ваше высочество, – он постарался, чтобы его голос звучал ровно и успокаивающе, – меня зовут Лексий ки-Рин, я – подданный вашего отца…

С тем же успехом он мог заговорить с ней по-русски. Царевна не потрудилась к нему прислушаться – она была слишком занята борьбой за свободу. Даже это выдавало в ней тепличную домашнюю девочку: любая другая девушка давно догадалась бы пустить в ход ногти или зубы…

Не теряя надежды, Лексий предпринял ещё одну попытку:

– Мы здесь, чтобы-…

Амалия оглянулась через плечо и снова вскрикнула, как перепуганная птица. По крайней мере, в первую секунду Лексий подумал, что она испугалась – потому что в другом конце комнаты появился человек. Всё-таки не похитительница. Похититель. Этот темноволосый мужчина в том возрасте, когда сознательные волшебники уже на всякий случай пишут завещания, не мог быть никем иным. Он застыл на пороге, вцепившись рукой в косяк; подслушать его мысли было непросто, он хорошо их защитил, но его выдало его собственное лицо – потому что это точно не было лицо загнанного в угол преступника.

Это было лицо человека, у которого отнимают самое дорогое, что только есть у него в жизни.

Лексий понял, что́ это значит, ещё до того, как увидел, с какой страстной мольбой Амалия устремила на вошедшего полные слёз глаза. Как будто просила его о спасении.

Одной «пропасти» тут было маловато, но от полноты чувств Лексию в голову не пришло ничего покрепче. Боги! Неужели он всё это время был прав? Добровольный побег, причём не иначе как ради тайного венчания! Только слепой не заметил бы, что эти двое влюблены друг в друга, как школьники! Айду, в самом деле, а почему нет – Клавдий никогда не дал бы родной дочке добро на мезальянс с каким-то волшебником, а девице, которая знает мир в лучшем случае по книжкам, проще простого наделать глупостей «во имя любви»…

Лексий предостерегающе вскинул руку и громко сказал:

– Эй, на вашем месте я бы не двигался с места!

Ну, предположим, он не двинется, и что с того? Очнись, приятель, это же волшебник – ему всё равно, с какого расстояния превратить тебя в жабу! Лексий ещё с утра произнёс над собой и над Радом защитное заклинание, но оно спасало отнюдь не от всего. Иногда единственным способом обороняться было понять по первым словам из уст противника, что он задумал, и успеть сообразить, чего бы такого наколдовать ему в ответ…

Только поможет ли это с врагом, который может позволить себе колдовством чинить дома? Откуда у него вообще столько силы?

Мужчина в дверях, бледный как смерть, молча кивнул и сделал полшага назад, показывая, что приблизиться он не посмеет. Странный какой-то. Лексий на его месте давно уже применил бы к вторженцам что-нибудь самое неприятное из своего арсенала, но сжатые губы незнакомца не произносили ни единого звука. Лексий искренне понадеялся, что не пропустил никакого важного открытия в мире магии, позволяющего колдовать молча.

Амалия разрыдалась в голос.

– Да отпустите же меня! – всхлипнула она. – Вы что, не видите, что я хочу остаться!..

Только боязнь отвлечься и дать противнику шанс помешала Лексию смачно выругаться вслух. Небо, как же эта дамочка в беде всё усложняет!

– Правда? – вдруг спросил Рад.

Этот серьёзно, без издёвки заданный вопрос застиг царевну врасплох. От удивления она даже перестала плакать, шмыгнула носом и кивнула.

– Этот человек не держит вас здесь силой? И вы по своей доброй воле хотите остаться с ним?

Она бросила взгляд на мужчину в дверях и с ноткой вызова сказала:

– Хочу.

– Даже зная, что ваш отец ищет вас и ждёт дома?

Он задел нужную струну: царевна заколебалась и поникла. Ещё бы, когда у тебя под боком красавчик-чародей, об оставленном позади папаше, наверное, думаешь в последнюю очередь… Лексий не сводил взгляда с незнакомца и видел, как тот впился в девушку своими светлыми, отчаянными глазами. Почему? Почему он не пускает в ход своё волшебство? Боится за судьбу заложницы?..

Наконец переставшая биться, обмякшая у Рада в руках, царевна тихо проговорила:

– Но я люблю его.

Рад глубоко вздохнул.

– Хорошо, – сказал он спокойно. – Тогда я сейчас вас к нему отпущу.

Лексия словно ударили по затылку чем-то тупым и тяжёлым.

– Нет, – резко вмешался он. – Ты этого не сделаешь.

– Пожалуйста, не говори за меня.

Когда Рад начинал говорить таким тоном, Лексий сразу понимал, что спорить бесполезно. Он мог хоть захлебнуться своей злостью – ни одной косе было не одолеть этот камень.

– Мы должны вернуть её отцу, – напомнил он, стараясь не терять рассудок. – Ты понимаешь, что если мы этого не сделаем, то развяжем войну? Да, я знаю, Регина этого хочет, но ты! Неужели и ты тоже?!

Амалия переводила затравленный взгляд с одного горе-спасителя на другого. Сказать по правде, вся эта сцена с самого начала пошла как-то не так…

– Алексей, – произнёс Рад ровно и твёрдо, – ты ведь понимаешь, что, если большие люди хотят войны, война будет. В любом случае. Если есть причины, то повод всегда найдётся. Мы всё равно на вас нападём. От того, останется эта девушка тут или будет силой водворена домой, ровным счётом ничего не изменится – не считая того, что она будет несчастна. Лично я не вижу смысла её мучить. Ты ведь читал Достоевского, правда? Если высшую гармонию нельзя построить на одной-единственной слезинке ребёнка, то я тем более не хочу пытаться строить её на чьей-то сломанной жизни. Ты сам поступай как знаешь, но, правильное или нет, это моё решение.

Он посмотрел в глаза Амалии и обратился к ней:

– Только пообещайте мне взамен одну вещь. Всего одну, но твёрдо, ладно? Ваш отец очень о вас тревожится. Дайте слово, что вы лично свяжетесь с ним и всё ему объясните.

Глаза царевны вновь обратились к её возлюбленному; тот ответил ей коротким кивком.

– Обещаю, – сказала она.

Рад удовлетворённо кивнул.

– Хорошо.

Айду! Он же это не серьёзно! Он не может-!..

Лексий набрал в грудь воздуха, чтобы сообщить другу, что тот сумасшедший, но не успел: Рад выпустил Амалию из объятий.

Лексий ещё мог бы схватить её. У него было мгновение, которого хватило бы на то, чтобы произнести заклинание – или дотянуться до неё просто так. Он даже протянул руки, чтобы перехватить беглянку…

Но они вдруг отдёрнулись сами. Так пальцы безотчётно отдёргиваются от горячего чайника – ещё до того, как ты поймёшь, что обжёгся.

Лексию вдруг стало очень ясно, что если он попытается удержать её по пути к тому человеку, она взорвётся. Что заклинание, о котором им говорили, сработает – прямо сейчас, стоит ему только схватить её за руку. Это знание было таким же простым и верным, как знание о том, что человеку нужно дышать.

Царевна ветром в шуршащем платье пробежала через гостиную и бросилась к незнакомцу в объятия. Тот обнял её так крепко, словно больше не прожил бы без неё ни минуты. Амалия спрятала лицо у возлюбленного на груди, а тот поднял голову, и Лексий увидел, как изменилось выражение этих глаз: теперь в них серой сталью блестела угроза.

– Уходите, – глухо произнёс мужчина, и что-то в его голосе говорило, что теперь этот человек не будет просто стоять и смотреть.

Лексий мгновенно приготовился защищаться, но Рад сказал:

– Да, мы сейчас уйдём.

Его непоколебимое спокойствие обезоруживало, оглушало, лишало всякого шанса на сопротивление. Когда Радомир в самом деле развернулся и направился к дверям, Лексию не оставалось ничего иного, кроме как совершенно машинально пойти за ним следом. Если честно, в тот момент он на минуту перестал ясно понимать, что он делает. Доля абсурдности происходящего явно в разы превышала допустимую норму.

Когда Рад уже переступал порог, мужчина вдруг окликнул его:

– Подожди!

Рад обернулся.

Незнакомый волшебник смотрел на него, плотно сжав губы, и, кажется, напряжённо размышлял.

– Что мне для тебя сделать? – наконец спросил он дрогнувшим голосом. – Я могу колдовать… больше, чем другие. Я должен тебя отблагодарить.

Лексий чувствовал, что этот человек не блефует. Если на то пошло, при таком раскладе дать им уйти живыми уже само по себе сойдёт за благодарность… Лексий решительно не мог понять мотивов этого чудака: если он такой великий волшебник, то что мешало ему магией вырвать свою драгоценную Амалию из вражеских лап? Разве что…

Разве что он колдует за счёт её сил. У девицы ведь их немерено, им говорили, а он… Что, если без неё он просто-напросто не способен на волшебство? Чёрт! Почему самые нужные и важные догадки всегда приходят, когда уже поздно?!

Какое-то время Рад молчал. Когда тебе предлагают желание, всего одно, но любое, выбирать, наверное, непросто…

– Если сможешь, – наконец сказал Рад, – останови эту проклятую мельницу.

Человек одарил его внимательным взглядом и молча кивнул.

Тогда Рад развернулся и вышел.

Лексию ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Он понимал, что он побеждён. У них был шанс, они его упустили, и пытаться что-то исправить было бы самоубийством.

Ему дали задание, и он бездарно его провалил.

Незваным гостям дали беспрепятственно покинуть дом. По пути их провожали безразличные кошачьи взгляды. На крыльце дневной свет ударил Лексию по глазам и вернул его в реальность. Обогнав Рада, он резко остановился прямо перед ним, заставляя друга оказаться с ним лицом к лицу.

– Зачем? – с трудом выдохнул Лексий. – Чёрт тебя побери, зачем ты это сделал?

Рад без труда выдержал взгляд друга; ни один мускул у него на лице не дрогнул. Лексий ещё со школы знал, как любой гнев и любая обида разбиваются об его спокойную холодную броню.

– Я, кажется, уже объяснил, – бесстрастно сказал Рад.

Лексий устало опустил плечи и провёл ладонью по лицу.

– Ты хоть понимаешь, что́ это значит? Ты хоть понимаешь, что ты-…

И тут до него дошло: а ведь Рад не понимает. Он не знает самого главного. Не знает, что оставил в руках у неизвестно чего добивающегося колдуна не просто влюблённую в него дурёху, а существо, у которого больше волшебной силы, чем у кого бы то ни было из ныне живущих.

Лексий хотел было раскрыть Радомиру глаза на истинный смысл его поступка – но потом передумал. Человек перед тобой, несомненно, благородный и прекрасный, как показала жизнь, даже чуть более благородный и прекрасный, чем хотелось бы… Но он не только твой друг. Он подданный оттийской королевы. Лексий не был самым пылким сыном Сильваны, он вообще не был ей родным сыном, но он точно не хотел бы, чтобы тайна его страны попала в руки к Регине Локки…

Регина. Он вспомнил о ней, и у него по спине пробежал холодок.

– А что скажет на это твоя обожаемая королева? – спросил он вслух. – Что Пантей и прочие скажут, когда узнают, что её видный подданный саботирует поиски пропавшей сильванской царевны? Как, по-твоему, ей понравится, что ты выставляешь её в невыгодном свете?

Рад пожал плечами.

– Если она сочтёт нужным меня наказать, она это сделает.

Он говорил об этом так хладнокровно, словно ему было всё равно.

– Ладно, – сказал Лексий, сдаваясь. Пусть этот странный человек думает и делает что хочет. В конце концов, он выбрал сам. Некоторым другим сегодня не дали такой роскоши. – А что Клавдий сделает со мной?

– А при чём здесь ты? – хмыкнул Рад. – Ты же не виноват, что какой-то дурной оттиец всё сделал не так. Ты, конечно, изо всех сил старался спасти положение, но не вышло, вот и всё. Кстати, если попытаешься рассказать, как всё было на самом деле, я буду настаивать, что ты был под чарами и ничего не понимал, так что лучше даже не суйся. Я сам начал это дело, и, клянусь чем угодно, я не хочу, чтобы ты пострадал из-за того, в чём не виноват.

Не виноват? Ага, как же. Как будто Лексий не мог ничего сделать. Как будто он не мог-… Лексий вдруг вспомнил ощущение, которое ударом тока поразило его рядом с Амалией Иллеш. Как будто стоишь у парового котла, который вот-вот взлетит на воздух…

– Так не пойдёт, – отрывисто сказал он. – Господи, Рад, я никак не пойму, ты герой или идиот, но это нерпавильно, должен быть другой выход…

А какой? Сделать вид, будто они вообще ни с кем не встречались? Что они не нашли ничего, кроме камней и птиц? Лексий ухватился было за эту мысль – и с отвращением её отбросил: кроту понятно, что Рад не согласится лгать. Для какой-нибудь благой цели – может быть, но не для спасения собственной шкуры…

– Ки-Рин! Это вы?

Он вздрогнул, узнав голос господина Ренки. Они были немножко знакомы ещё в Урсуле, до этого странного похода. Коллега уже был в преклонных для волшебника годах, ему перевалило за тридцать семь, и, поговаривали, он всеми правдами и неправдами избегал необходимости лишний раз колдовать… Сейчас он был вот вообще некстати. И как только его сюда занесло – уходил вроде совсем в другую сторону? И куда он дел напарника-оттийца? Не иначе, под шумок столкнул с ближайшего обрыва…

– Ого! – господин Ренки с удивлением воззрился на дом, виднеющийся у Рада за спиной. – Что это там? Вы уже были внутри?

Рад закусил губу и мотнул головой.

– Про́пасть! – в его голосе очень правдоподобно звучала смесь злости, досады и стыда. – Я всё объясню…

И он объяснил. До конца дня он повторил свою историю раза три, чтобы все в лагере точно услышали. Даже после третьего раза Лексий так и не сумел уловить детали. Всё было как в тумане. Он странно рассеянно слушал, как Рад убедительно играет человека, который волей-неволей вынужден признать свою ошибку, погубившую всё дело. Даже не пытался вникнуть в доносящийся в ответ ропот недоверия, недоумения и гнева. Односложно отвечал на вопросы, которые задавали единственному очевидцу, и вспоминал, как когда-то очень давно, совсем в другой жизни, прогуливал уроки ради каких-нибудь глупостей, а Рад выгораживал его перед учителями. Он всегда был таким честным, что, когда приходилось лгать, ему верили…

Лексий не был знаком с оттийским уставом, но процедура, кажется, требовала разоружить допустившего столь серьёзный промах и доставить его в Леокадию к начальству для дальнейших разбирательств. Рад безропотно отдал подчинённым свой меч. Его не охраняли, не ограничивали его передвижения – на него теперь просто смотрели так, будто не узнавали. Никто от него такого не ожидал. Ещё бы! Лексий знал его куда дольше, но тоже никогда не подумал бы, что сегодняшний день кончится вот так…

Пока лагерь, гудя от возбуждения, на разные голоса обсуждал, как быть дальше, Лексий улучил минутку и ускользнул от костра. Лист бумаги, подобранный в доме на горе, обжигал его сквозь карман. Может, после всего, что сегодня случилось, было уже поздно, но он должен был узнать, что же он нашёл…

На пустыню спускались сумерки, разобрать текст без огня было нелегко, но первые же строчки заставили Лексия забыть, как дышать. Не веря сам себе, он залпом прочитал страничку до конца и безвольно опустил руку, с трудом переводя дыхание. Судьба, должно быть, так шутит. И… это не смешно. Если и смешно, то только ей одной.

Это было заклинание, открывающее портал. Лексий был уверен – то самое, по вине которого они здесь оказались. То самое, которое он два года тщетно искал в библиотеках и за которое в своё время отдал бы что угодно…

Он снова уставился на листок, и его сердце пропустило удар: около первой строчки было начертано до боли простое и знакомое «1<».

Ну конечно. Он мог бы и догадаться. Разорвать ткань реальности и выйти вовне – это вам не шуточки… Вот только легче от логичности этого факта не становилось. Последняя капля для этого сумасшедшего, в порошок стирающего дня.

Так, значит, пути на Землю нет. Не может же он попросить кого-нибудь пожертвовать ради него жизнью. Да пусть даже только частью, всё равно не может. Когда чары неподъёмны для одного, можно объединить усилия, но никогда не знаешь, какое заклинание станет для тебя последними. Даже если бы они поверили в его историю, Лексий не готов был рискнуть судьбами своих друзей.

Ему вдруг захотелось разорвать лист и пустить по ветру. Какой в нём смысл? Лунолис был прав. Ему никогда не вернуться домой…

– Ки-Рин?

Элиас приблизился так бесшумно, что Лексий едва успел спрятать листок обратно в карман.

– С тобой всё нормально? – осведомился братец.

– Да, – неловко солгал Лексий, отворачиваясь, чтобы Элиас не видел его лица, но тот вдруг взял его за плечо и развернул обратно.

– Про́пасть, да что же на самом деле произошло с вами в том доме?! – потребовал он.

Наверное, Лексий был совсем уж не в себе, потому что за раздражённым подозрением в этом резком голосе ему послышались нотки тревоги.

– Ты сам слышал, – горько фыркнул он. – Этот… оттиец всё испортил. Ты был прав. Какая уж тут с ними дружба…

У него так не болело сердце за «этого оттийца» с тех самых пор, как того похитили степняки.

Две голубоватых чужих луны бок о бок вставали из-за соляных волн.

Чародей не мог поверить, что на этот раз судьба дала им поблажку.

Амалия дрожала у него в объятиях – да что уж там, его и самого, признаться, здорово трясло. Ничего, он заслужил, чтобы его как следует встряхнули за шкирку. Он оплошал. Да, прошлой ночью обстоятельства… выбили его из колеи, но он не мог позволить себе терять хватку. Только не сейчас. Не сейчас, когда он ближе, чем когда-либо, подошёл к своей цели…

На какое-то мгновение он поверил, что Амалию отнимут. Поверил – и сам не понял, что́ боялся потерять больше: любовницу или магию…

«Я люблю его!..» Айду, да что эта пичуга, бросившаяся на шею первому встречному, понимала в любви! Чародей хотел бы быть хоть вполовину так же уверен. Он понятия не имел, любит ли он её, но это было не важно. Точно не сейчас.

– Нам надо уходить, – сказал он, отстраняя её от себя, чтобы посмотреть ей в лицо.

Царевна снизу вверх уставилась на него мокрыми от слёз глазами.

– Почему? – спросила она. – Неужели ты не сможешь нас защитить? Я ведь здесь. Возьми мою силу!

Чародей поморщился.

– Не всё так просто, – вздохнул он. – Если за нами придут, я не суметь в одиночку дать отпор многим, особенно волшебникам. У магии своя математика. Магия – это искусство. Она не предназначена для войны. Какой бы у тебя ни был запас сил, если врагов слишком много, тебе может не хватить собранности или просто-напросто времени произносить заклинания… Нелепо, я знаю. Но что есть, то есть. К тому же, – он внутренне передёрнулся, – мы ведь с тобой не хотим никого убивать, правда? Я бы предпочёл обойтись без этого, а ты?

Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом от одной мысли об убийствах. Всевидящие, да она ведь ещё совсем дитя. Глупое, балованное, не видевшее жизни дитя. После их странной, похожей на жаркий сон прошлой ночи он чувствовал к Амалии совсем не то, что раньше, но на секунду ему снова захотелось, чтобы – ради её же блага – на её месте оказался кто-нибудь другой.

Чародей знал заклинания, специально созданные для того, чтобы убивать людей. Он с радостью поменял бы их все на пару хороших воспоминаний из детства. Нет уж. Пока боя можно избежать, он приложит к этому все усилия.

Амалия шмыгнула носом.

– Куда же мы пойдём?..

Чародей ненавидел этот вопрос. Он так и не придумал для них надёжного убежища. Никакая глушь не казалась достаточно мёртвой. Клавдий Иллеш наверняка нескоро успокоится, пытаясь вернуть единственную дочь. Клавдий Иллеш…

Не остановится даже перед войной.

Юноша, которого Чародей почти не запомнил на фоне того, второго, говорил что-то о том, что сильванский царь собрался воевать с королевой Оттии. В последние годы Чародей был далёк от политики, но эти слова навели его на мысль.

Он сжал плечи Амалии и серьёзно посмотрел ей в глаза.

– Ты не передумала? Ты будешь со мной до конца?

Та кивнула, храбро сжав губы.

– Буду!..

В этот момент Чародей был отвратителен сам себе. Он вырвал это обещание обманом – потому что умолчание тоже обман. Но Амалия была ему нужна. Амалия была нужна ему, как никто и ничто… даже если её отцу очень не понравилась бы компания, в которую Чародей намеревался её втянуть.

У них не было выбора. Нужно было бежать. Нужно было попытаться.

Чародей пообещал себе, что сполна отдастся мукам совести как-нибудь потом, когда у него будет на это время.

– Хорошо, – сказал он вслух. – Хорошо.

Вскоре они покинули дом. Остались только кошки да вороны.

Глава седьмая: Лазурь и золото

Бран не учил Лексия и его друзей связываться с людьми на расстоянии: такая магия разрешалась только избранным в особом порядке. Тем не менее, из пяти волшебников в этом походе ею владели двое. Лексий подозревал, что их отправили сюда именно затем, чтобы держать Клавдия в курсе. Тряслись ли они, сообщая царю плохие новости, история умалчивает – хочешь-не хочешь, уведомить Урсул о случившемся было нужно, и ответ из столицы был зловеще краток: «Возвращайтесь».

И они, кажется, были не в том положении, чтобы обсуждать приказы.

Говорят, обратный путь всегда короче – так вот, Лексий выяснил, что это ложь. Он готов был поклясться, что они провели в пустыне без малого вечность, но на то, чтобы выбраться оттуда, ушло целых две. Когда отряд наконец впервые смог напоить лошадей в пресном ручье, ему на глаза едва не навернулись слёзы – от усталости и от счастья. Никто не знал, что теперь ждёт их дома, но, что бы ни было, они наконец вырвались из этого ада. Лексий поклялся себе, что больше никогда туда не вернётся.

Оттийцы проводили сильван до границы, словно желая убедиться, что те точно убрались восвояси. Чужаков конвоировала только часть отряда – другая отправилась прямиком в Леокадию, чтобы доставить Рада пред светлы очи его королевы. С той самой злополучной встречи в доме в горах Лексию не выпало шанса поговорить с другом наедине. Когда на полдороги от соляных земель им пришла пора разделяться, Рад, не прощаясь, молча улыбнулся ему – мол, брось за меня бояться, смотри, я же спокоен… Похоже, он сам ни капельки не волновался о своей судьбе. Лексий завидовал его уверенности.

Он так и не успел рассказать Раду про свою находку. Листок с заклинанием лежал у Лексия во внутреннем кармане, и обычная бумага казалась тяжелей свинца. По ночам – ему всё равно толком не спалось – он зачем-то учил слова, которые не мог использовать, и гадал, какие ещё сокровища нашёл бы на том столе, если бы успел поискать… И что помешало ему развернуть эту несчастную бумажку до встречи с волшебником, который её написал? Можно было попытаться спросить у него, как он открыл свой портал, пока у него под рукой ещё не было никаких царевен… Ведь если ему удалось, значит, есть какой-то способ! Вот только вы позволили человеку, который мог о нём рассказать, раствориться в воздухе. И вряд ли стоит надеяться, что теперь он даст найти себя во второй раз.

Надо же. Лексий успел забыть, как сильно он скучает по дому.

В последний год он редко думал о Земле. Жизнь шла своим чередом, у него появились друзья, невеста, новые дела, не оставляющие времени скучать. Тоска по родине вела себя как зубная боль: утихала, если тебе удавалось себя отвлечь. Зато стоило вспомнить – и она не пренебрегала случаем наверстать упущенное…

Были минуты, когда Лексий жалел, что вообще нашёл тот дом и тот стол. Он был почти уверен: ещё пара лет, и надежда вернуться на Землю угасла бы сама собой, безболезненно и незаметно. Сейчас её растревожили – и вырвали с корнем. Он – сын Августа Рина, волшебник его царского величества, будущий муж наследницы лучших людей – вдруг снова почувствовал себя растерянным попаданцем, как будто последние три зимы ему приснились. Ничего не изменилось. Этот мир всё так же был ему чужим, и деться из него было некуда.

Когда они въехали в Урсул, Лексий впервые за много декад снова увидел в Хлебном мосте Дворцовый, и у него больно заныло сердце.

Вернувшись в город, Лексий первым делом отправился к Ладе. Не только потому, что страшно по ней соскучился: он резонно полагал, что Клавдий вскоре пожелает ограничить свободу перемещения горе-подданного, промухавшего его дочь. Нужно было успеть. Лада, выбежавшая встречать жениха в переднюю, поцеловала его, встав на цыпочки, и вдруг рассмеялась:

– Какие у тебя губы сухие!..

– Там везде была соль, – бездумно отозвался Лексий.

Даже здесь, в Урсуле, полном жизни, пустыня не хотела его отпускать, и он чувствовал себя оглушённым и растерянным. Город, люди, суматоха и шум – всё это было так странно. Ко всему приходилось привыкать заново… Лексию нужно было за что-то держаться, и он взял руки Лады в свои. Знакомые пальцы были тёплыми даже сквозь тоненькие перчатки.

– Мы не выполнили приказ, – серьёзно сказал он, не зная, понимает ли она, что это значит. – Задание провалено.

– Неважно, – ни секунды не колеблясь, ответила Лада. – Главное, что с тобой всё в порядке, – она вдруг взяла его лицо в ладони и тревожно вгляделась ему в глаза. – Ведь в порядке?..

Лексий поднёс к губам её узкую, спрятанную кружевом перчатки руку.

– Да. Не переживай.

Должно быть, Лада почувствовала, что у него нет сил ей лгать, и ни о чём больше не спрашивала. Лексий мысленно её поблагодарил – он предчувствовал, что совсем скоро ему зададут мно-оого вопросов…

Конечно, так бы и случилось, если бы тем же вечером с Клавдием не заговорило зеркало.

Это вряд ли было наваждением – свидетели видели то же самое. Вместе с царём в комнате находилась несколько высокопоставленных лучших людей и кто-то из слуг, которых под влиянием момента забыли выгнать. Должно быть, благодаря последним новость и разлетелась так быстро. Скоро даже Луиза Руо в грязном кабаке своего дяди наверняка была в курсе, что в девятом часу вечера в зеркале в кабинете его величества, занятого важными государственными беседами, вдруг отразилась её высочества Амалия. Живая и с виду здоровая, она просила у отца прощения, горячо уверяла, что никто её ни к чему не принуждает, что «так нужно» и что потом когда-нибудь она к нему обязательно вернётся… только не сейчас.

Комната на фоне была хорошо обставленной и безликой – такая могла находиться в доме любого лучшего человека в Сильване, Оттии или Пантее. Вот только занавески на окне были задёрнуты недостаточно плотно, и сквозь щёлку между складками тяжёлой ткани виднелись крона дерева и кусочек шпиля из редкого розового камня. Сам Клавдий был слишком занят, чтобы обращать внимание на детали, но кто-то из присутствующих в не дал заморочить себе голову – и узнал часовую башню в Леокадии.

Что ещё Амалия говорила отцу, история умалчивала, но он ни на грош ей не поверил. Волшебный сеанс связи закончился так же внезапно, как и начался, после того, как молча слушавший монарх вдруг без единого слова разбил зеркало сокрушительным ударом кулака. Повернувшись к застывшим в ужасе подданным, он, не повышая голоса, отчётливо и ровно сказал: его дочь в беде. Она не могла так говорить, её подменили, околдовали, приворожили, заморочили ей голову.

А уж когда разглядевший в зеркале леокадскую башню отважился заметить государю, что его дочурка не только в беде, но ещё и в Оттии…

Короче говоря, на какое-то время Клавдий забыл о тех, по чьей вине Амалия не вернулась домой. Наказания и разбирательства для своих пока откладывались. Начинались срочные переговоры с Региной Локки. Хотя, впрочем, в самом деле, о чём там было говорить, когда и дурак бы понял, что всё произошло по её коварному приказу! Самоочевидную догадку подвтерждала и очень вовремя добравшаяся до Урсула сплетня о том, что её величество Регина не только не наказала, но и очень даже наградила некоего Радмила Юрье. Командира неудавшейся спасательной экспедиции мало того что повысили в звании, но и доверили ему проводить смотр объединённых княжеских войск в Рутингаре, на северо-западе Оттии. Зачем собирались войска, конечно, давно уже ни для кого не было тайной…

Когда Лексий услышал новости, он, к своему стыду, первым делом подумал не о Раде – о безымянном волшебнике. Если тот правда был с Амалией в одной связке, он был просто обязан находиться там же, где она. В Леокадии. В чёртовой столице чёртова вражеского государства, которому разъярённый Клавдий, того и гляди, сам объявит войну, не дожидаясь весны.

Ох, про́пасть.

Соваться в Оттию сейчас значило если не рисковать жизнью, то нарываться на серьёзные неприятности. Элиас и так подозревал Лексия в шпионаже – что о нём скажут, в такое время он вдруг пропадёт из страны? Нет, можно попробовать замести следы – но успеет ли Лексий вернуться отбратно в Сильвану до того, как дела станут совсем плохи?.. А впрочем, в самом деле, зачем так цепляться за Сильвану? Это ведь даже не его страна. Он здесь не родился и ничего ей не должен, есть ли разница, на какой стороне он будет в этой драке, которая вообще его не касается? Да, в Сильване есть его друзья и Лада – но в Оттии, если на то пошло, Рад… и, может быть, ключ от дверей туда, где дом. Настоящий дом.

Но стоит ли призрачный шанс вернуться на Землю такого безрассудного риска? У Лексия ведь не было ничего похожего на план. Да по́лно, и так ли уж он хотел обратно? Дружище, ты ведь собирался здесь жениться. Карьеру мага он оставил бы без сожаления, но Лада – Лада!..

Это всё было слишком сложно. Настолько, что, задумываясь об этом, Лексий приходил в отчаяние. Почему именно сейчас? Ему было достаточно паршиво и без разных судьбоносных решений. Он вернулся из их провального похода выжатым, как лимон, и никак не мог отдохнуть обратно, да и в школе, раньше такой родной, что-то изменилось. Наверное, дело было в том, что они здесь больше не учились. Здание всё ещё было слишком большим для тех, кто в нём жил, комнат хватало, и выпускникам официально разрешили остаться ещё на какое-то время, если они хотят, но это ведь уже совсем не то…

Это место больше не было их домом. Да, конечно, это было правильно, они стали взрослыми, и каждого ждали своя судьба и свой путь, но эта мысль всё равно была как забирающийся под кожу осенний холод.

У будущих магов ещё не кончились каникулы. Многие разъехались по домам, и гулкая столовая была такой же пустой, как в ту, первую осень. Танирэ гостил у семьи в деревне, Элиас, судя по всему, пропадал в объятиях своей Луизы…

В один из вечеров, сидя у камина в их гостиной, Лексий вдруг осознал, что сейчас взвоет от одиночества.

И тогда он наконец решил. Вернее, это его тоска решила за него, так что от этого решения не стало ни капельки легче.

Вечером накануне побега Лексий обнаружил себя стучащимся в комнату Ларса. Он не был уверен, что поступает правильно, но, в конце концов, не мог же он просто исчезнуть, не сказавшись людям, которых давно не считал чужими. Кроме того, если честно, он остро нуждался в сочувствии. Если бы он ещё хоть немножко поварится в собственном соку, то точно сошёл бы с ума.

Ларс открыл ему и опёрся плечом о дверной косяк.

– Привет, – кивнул он. – Чего тебе?

Лексий понял, что пришёл не вовремя, но сегодня это не имело значения.

– Халогаланд, – сказал он, – ты сейчас в настроении для серьёзных разговоров?

Ларс вскинул брови.

– Ну, если для серьёзных, то входи. Только не пугайся.

Он пропустил его внутрь, и Лексий почти не удивился, увидев выпотрошенный платяной шкаф и ворох одежды на кровати и стуле.

– Тоже сбегаешь? – хмыкнул он.

– Ну да, – Ларс подвинул гору своих несомненно модных и прекрасно сшитых вещей – других он и не носил, – чтобы присесть на постель. – Мы ведь всё-таки своё отучились. Никто не гонит, знаю, ноставаться дольше как-то… неправильно, как по мне. Пройденное надо оставлять в прошлом, так что перебираюсь обратно к матери. Она, кстати, спрашивала о тебе. Беспокоилась, как ты там, такой героический спаситель дам в беде, и приглашала на обед, когда вернёшься.

Лексий коротко вспомнил своё первое здешнее лето: Пиа-Маргит Халогаланд, пионы в её саду, вечера в её гостиной. Как же отчаянно ему тогда хотелось, чтобы эта семья была его семьёй. Он запретил себе думать об этом.

– Сбрось этот хлам и садись, – пригласил Ларс.

Но Лексий поглядел на тонкие белоснежные рубашки на спинке стула и вместо этого сам уселся на пол.

Какое-то время оба молчали. Потом Лексий глубоко вдохнул и объявил:

– Ларс, я еду в Оттию.

Халогаланд ответил не сразу.

– С ума сошёл? – наконец уточнил он без улыбки.

– Ничуть, – ответил Лексий, хотя, если честно, на своём месте он не был бы так уверен.

– Что ты там забыл?

Хороший вопрос. Наверное, чтобы ответить на него, не хватило бы целой ночи. И ты всё равно бы не поверил, так что я не буду даже пытаться.

– Личные дела, – просто сказал Лексий.

Ларс пристально изучал его, сощурив глаза.

– В такое время? – недоверчиво хмыкнул он.

Лексий запрокинул голову, зажмурился и провёл рукой по волосам. Чёрт с ним, с Элиасом – Лексий привык к его риновским повадкам, но Ларс был совсем другим делом. Лексий вдруг понял, что сносить его подозрения выше его сил.

Нужно было как-то объяснить ему – как-то высказать, вот только слова вдруг предали и разбежались. Айду, и какой чёрт вообще толкнул его затеять весь этот разговор?!..

– Лексий, – вдруг негромко, совсем другим тоном заговорил Ларс, – скажи прямо, ты попал в беду?

Лексий попытался сдержать невесёлый смех, но не сумел.

– Да, – признался он. – Уже очень давно. Ты себе не представляешь.

– Чем мне тебе помочь?

Этот вопрос был спокойным, серьёзным и деловым. Больше никакого недоверия. Никакого упрёка.

Лексий вздохнул, собираясь с мыслями.

– Скажи что-нибудь остальным, – попросил он. – Нашим. Не знаю, что именно. Что хочешь. Если меня станет искать кто-то ещё, отвечайте, что понятия не имеете, где я и что я, а я потом как-нибудь разберусь. Не хочу, чтобы у вас были неприятности. И… Ладе что-нибудь скажи. Если я сам к ней пойду, клянусь, я потом не уеду.

Зелёные глаза Ларса были пытливыми и пристальными.

– Это из-за неё?

– Нет, – честно сказал Лексий. – Это из-за меня.

Он оставил Ларсу адрес Рада в Леокадии. На самом деле, он не был уверен, что туда попадёт, но это были единственные координаты, которые он вообще мог сообщить. Может, лучше было не говорить друзьям вообще ничего – то, чего они не знают, не сможет им повредить, – но остаться без всякой связи отчаянно не хотелось. Ему и так было до смешного тошно от того, что он уходит, ни с кем не попрощавшись…

– Ты ведь ещё вернёшься? – спросил Ларс. Наверное, волшебники всё-таки, сами того не желая, читали мысли. Профессиональная деформация или что-то вроде того…

– Не знаю, – честно ответил Лексий.

Так странно было видеть Ларса Халогаланда без улыбки.

– Удачи, – сказал он очень серьёзно. – Береги себя.

Пожимая ему руку, Лексий очень хотел верить, что навсегда прощаются как-то не так.

На следующее утро он снова двинулся в путь. Плана не было, были только лошадь под седлом и пункт назначения – Рутингар.

Да, укравший Амалию чародей находился в Леокадии. Вернее, многие думали, что он там. Были и такие, кто заявлял, что их всех нарочно сбивают с толку, потому что человек, похищающий царских детей, не должен быть настолько глуп, чтобы так себя выдать. Но Лексий верил говорящему зеркалу. Решая, ехать ему или оставаться, он смотрел на карту и понимал: в Леокадии или нет, Амалия точно где-то в Оттии. Исчезни она оттуда, он бы услышал.

Если честно, Лексий пока не придумал, в каком тоне намерен обратиться к незнакомому магу при встрече. Попробовать шантаж? Если догадка Лексия верна, тому вряд ли захочется, чтобы все узнали, что он не может колдовать сам по себе. Или просто заговорить по-хорошему? Вдруг это сработает? «Привет, я вовсе не хочу мешать вашим загадочным планам, просто, такое дело, может, вы помните портал, который открыли пару лет назад? Забавная вышла история…»

В любом случае, чтобы сказать чародею хоть что-нибудь, до него нужно было добраться. Тот факт, что Регина не обрушила на Рада свой гнев, ясно намекал, что она довольна – и вряд ли просто потому, что ей представилась возможность позлить венценосного соседа. Если тот волшебник и его заложница и впрямь были в Леокадии, то Регина точно об этом знала – как минимум. И Лексий был уверен на все сто два процента, что найти господина похитителя и встретиться с ним незамеченным будет совсем не легко. Он едва ли справится с этим один, в незнакомом городе чужой страны. Ему нужен был совет человека, который знал, что к чему, и которому можно было довериться – иными словами, совет Рада. Даже если ради него придётся сделать приличный крюк.

Главные трудности во всей этой истории причиняли пространство и время: в сравнении с уютно компактной Сильваной Оттия была безобразно большой. Международная обстановка привела к усилению контроля на границе, но волшебнику не составляло особого труда на время убедить человека, не умеющего защищаться, что ты ему совершенно не интересен. Лексий надеялся, что сильванин в нём и дальше не будет особо бросаться в глаза – лишнего внимания не хотелось. Можно было не беспокоиться хотя бы за акцент: судя по всему, его медальон в любой ситуации делал выговор хозяина наиболее нейтральным.

Лексий путешествовал верхом; не лучший выбор для оттийского лета – он сбился со счёта, сколько раз в дороге попал под дождь. Айду, за всеми этими приключениями Лексий и не заметил, как быстро летит время – вон, осень уже не за горами, и когда только успела…

Путь был на удивление гладок – Лексий добрался до Рутингара небыстро, но без происшествий, и этот факт сам по себе вызывал подозрения. Не нужен был дар провидца, чтобы догадаться, что это неспроста. Как всегда, у судьбы был в запасе сюрприз, и она преподнесла его после того, как Лексий под вечер прибыл в одну из рутингарских гостиниц. Он спустился в ресторанчик на первом этаже, мечтая о горячем ужине, и случайно подслушал разговор двоих господ за соседним столом. На самом деле, подслушивать-то было особо и нечего, речь шла не о каких-нибудь государственных тайнах, а о неинтересных приезжему местных сплетнях. Лексию и в голову не приходило вникать в чужую беседу, пока один из мужчин не спросил между прочим:

– Так что, этот Юрье приедет?

Лексий вздрогнул и едва сдержался, чтобы не повернуть голову в его сторону.

– Что? Да нет, конечно, – небрежно фыркнул второй.

– Я слышал, он должен был проводить тут смотр, – заметил первый.

– Ну да, был такой разговор, – кивнул его собеседник. – Но её величество передумала. Решила оставить своего нового героя при себе. В столице такие, как он, нынче якобы нужнее – тем же сейчас сплошные военные советы, стратегия, тактика, фураж, сколько времени понадобится, чтобы Сильвана признала поражение – декада или полторы… А до нашего захолустья никому дела нет. Смотр проводит Деккет.

– Точно?

– Ну да. Ты что, забыл, где я служу? Сведения из первых рук.

И они, как ни в чём не бывало, продолжили перемывать косточки общим знакомым. Лексий сидел, рассеянно смотрел на полупустой зал и размышлял, как он поступит дальше. Первая внятная мысль была о том, как же жаль, что в этом мире ещё нет телефона. Или что он не умеет звонить людям через зеркало, как Амалия. Насколько бы всё стало проще…

Делать нечего – на следующее утро Лексий выдвинулся в сторону Леокадии.

Он не знал, из каких таких «первых рук» тот человек получал свои сведения, но оставалось только поверить ему на слово. По крайней мере, Лексий слышал, что тот не лгал. Другое дело, что незнакомец мог искренне заблуждаться, но, в самом деле, раз уж Лексий начал это путешествие, не возвращаться же было в Урсул? В конце концов, если на то пошло, до Леокадии уже было банально ближе.

Медленно, но верно раскисающим от дождей просёлкам было далеко до скоростных шоссе, и дорога потребовала больше времени, чем он предполагал. Лексий уже успел почти привыкнуть к здешней жизни, но, что ни говори, всё-таки у двадцать первого века при всех его бедах были свои преимущества… Стоило ли удивляться, что, когда усталый путник наконец добрался до оттийской столицы, они сразу друг другу не понравились? После утомительной дороги у Лексия не было сил как следует вглядеться в её красоты, и Леокадия показалась ему шумной, пёстрой и надменной. Он несколько часов безнадёжно блуждал по людным бестолковым улицам и успел окончательно увериться, что этот город просто издевается, прежде чем нашёл заветный дом у Бронзового моста через невозмутимую тёмную Сумь. Даже смешно, волшебники, по идее, вообще не должны теряться, но, видит небо, после всего, что произошло с прошлой весны, он был совершенно не в форме. Вот что значит всю жизнь заниматься каким-то, простигосподи, интеллектуальным трудом – выносливость ни к чёрту…

Лексий позвонил у дверей, и ему открыл одетый в чёрное мужчина с непроницаемым лицом. Почему-то вспомнился тот далёкий-далёкий день, когда Лексия впервые встретил на пороге их школьный дворецкий…

– Добрый день, – сказал Лексий и глубоко задумался над своими же словами. – … вечер. Господин Юрье дома?

На всякий случай он постарался морально подготовиться к любому ответу. К тому, что Рад занят, женился, уехал в Лидию обустраивать новую колонию, вообще здесь не живёт. Но слуга ровно и учтиво осведомился:

– Как о вас доложить?

Ой. Спроси что полегче.

– Он меня знает, – просто сказал Лексий. Возможно, лучше, чем кого бы то ни было другого в этом мире, и уж точно дольше.

За эти годы привычка отвираться укоренилась в нём так крепко, что, услышав на лестнице шаги Рада, Лексий, ждущий в холле, поймал себя на том, что судорожно пытается придумать, как объяснить своё появление. «Привет, знаешь, я тут случайно проезжал мимо Леокадии и решил завернуть по дороге…»

Он вспомнил, что перед этим человеком оправдываться не нужно, только после того, как Рад, не утруждая себя приветствиями, заключил его в объятия.

– Слава Всевидящим, вот и ты! Наконец-то! Мы так волновались…

Странно, они вроде бы виделись совсем недавно, но сердце у Лексия частило не хуже, чем тогда, в первый раз после долгой разлуки. Обескураженный и растерянный, он отступил на шаг, пытаясь перевести дыхание, и тупо переспросил:

– «Мы»?

Ответ не заставил себя ждать.

Цокот каблучков по звонкому паркету был знакомым до головокружения – и оттого невозможным, как неожиданный поворот в сюжете сна. Лада с её птичьим росточком почти ничего не весила, но, налетев на Лексия с разбега, она чуть не сбила его с ног. Тот не успел опомниться, как его уже крепко-крепко обхватили родные руки; Лада уткнулась лицом ему в грудь, он ни с чем бы не спутал её тепло и её запах, вот только…

Лексий мягко, но решительно отстранил её от себя и крепко взял за плечи.

– Кто ты такая? – полушутя, полусерьёзно потребовал он. – Потому что, клянусь, Ладарину Горн я оставил в Урсуле!

Лада рассмеялась, вывернулась из его хватки и снова прильнула к нему, прижавшись щекой к его рубашке.

– Долгая история, – счастливо выдохнула она.

Рад улыбнулся, глядя на них, и положил руку Лексию на плечо.

– Дайте ему отдышаться, – обратился он к Ладе. – Алексей, ты прямо с дороги?

Лексий кивнул.

– Ты никогда не угадаешь, откуда, – честно сказал он.

– За обедом расскажешь, – решил Рад. – Лестер, – он повернулся к слуге в чёрном, – приготовьте для гостя комнату. И подайте умываться, – мужчина кивнул и бесшумно исчез. – Приводи себя в порядок и спускайся. Тогда и поговорим.

Полчаса спустя они собрались за обеденным столом, и Лексий решительно потребовал объяснений. Ладин двойник воззрился на него невинными карими глазами и заявил:

– А что ещё мне было делать, когда ты вот так вот пропал?! И мне – ни слова! Знаешь, как я за тебя переживала!..

Наверное, нужно было попросить прощения за то, что он её напугал, но Лексию было как-то не до того. Ну вот что это такое! У всех девушки как девушки, и только у него – героиня авантюрного романа…

– Откуда ты узнала, куда я поехал? – спросил он.

– Мне Лассе сказал. До последнего отмалчивался, но я его уговорила…

Ах, Лассе! Лексий поклялся себе по возвращении в Урсул дать Халогаланду в лоб. Уж от кого-кого, а от Ларса он не ожидал. У того ведь трое младших сестёр, должен соображать!..

– И он вот так вот тебя отпустил?! – не поверил своим ушам Лексий. Если этот рыжий болтун не умеет держать язык за зубами, ему следовало бы по крайней мере взять на себя ответственность за последствия! Какой нормальный человек вообще позволит юной девушке ехать так далеко одной?!

– Не сердись на него, – Лада примирительно накрыла его руку, лежащую на столе, своей. – Он взял с меня слово, что я никуда не поеду. Велел мне не глупить и сказал, что тебе меньше всего хочется, чтобы я, чего доброго, попала в беду… Он меня убедил, и я пообещала. Но потом, ночью, мне всё никак не спалось… и я вдруг поняла, что не могу так. И утром сбежала, – она виновато улыбнулась. – Это, конечно, очень глупо, я знаю. Но я оставила маме и папе записку! Я же не как её высочество…

Записку, значит. Лексий постарался не думать о том, что некую дворянскую чету в Урсуле, возможно, в тот день одновременно хватил удар. Ладно, Халогаланда, наверное, нельзя винить в том, что он поверил Ладиному честному слову – странно только, что, когда она пропала, он не сообщил её родителям, куда она могла деться. Или сообщил? Почему они тогда не попытались перехватить её по дороге? Не послали в Леокадию ждать в засаде? Тёмная история…

Но ты только не забывай, пожалуйста, что сам всё это начал. И последствия, какими бы они ни случились, будут на тебе.

Сегодня, после долгой дороги и неожиданной встречи, у Лексия не было сил думать обо всём этом слишком долго.

– Дура, – устало сказал он. – Ну кто же так поступает?

Горячие тонкие пальчики сжали его руку.

– Но всё ведь кончилось хорошо, – возразила Лада, заглядывая ему в глаза. – Мы оба здесь. Ради этого стоило сбежать из дома.

Лексий вдруг очень захотел взять её руку и прижать к своей щеке. Не здесь. Не при Раде, хотя у Лексия не было от него секретов. Есть моменты, предназначенные только для двоих, и ни для кого больше.

– Как ты досюда добралась? – спросил он вслух.

Ответом стал восторженный рассказ об увлекательном путешествии на почтовой карете. Лексий слушал, как Лада взахлёб расписывает разные невинные приключения в пути вроде маленькой взяточки на таможне или эпизода, когда у них на дороге посреди ничего сломалась ось («но там рядом нашлась лесопилка, на ней были люди, которые нам помогли, у них у всех такой забавный акцент, а вот у господина Юрье нет, удивительно, правда?»), и чувствовал, что к концу этого обеда у него точно прибавится седых волос. Его воображение по очереди в красках расписывало ему все опасности, которые лишь чудом обошли девушку, в одиночку путешествующую в почтовом дилижансе. Среди неизвестных чужих людей. Посреди лесов и полей, где на день пути в любую сторону нет человеческого жилья. Притом, что её выговор с головой выдаёт в ней чужачку…

Самое смешное, что Ладе было хоть бы что. Эта дурёха, похоже, даже не подозревала, как рискует –всё это было для неё необычной и захватывающей долгой прогулкой. Какие-то высшие силы определённо за ней приглядывали…

Ларсу хватило ума не называть Ладе точного адреса, но он выболтал имя Рада, а отыскать Радмила Юрье в Леокадии оказалось не так уж и сложно – этим летом о нём узнали все. Рад, самый милый и радушный хозяин на свете, принял невесту друга тепло, вот только он понятия не имел, где её пропавший возлюбленный, и вот тогда-то, впервые за всё своё путешествие, Лада испугалась. Как они вдвоём о нём переживали! Боги, как же хорошо, что Лексий наконец нашёлся и с ним всё в порядке, пусть он обещает больше никогда-никогда так с ней не поступать!..

Возбуждённая, с горящими глазами, она щебетала без умолку, а Лексий смотрел на неё и думал о том, как нереально всё происходящее. Айду, они сидят здесь втроём. Он не смел и мечтать о том, что два человека, которых он так сильно любит, когда-нибудь окажутся рядом с ним одновременно…

Рад не вмешивался в беседу, просто сидел рядом и слушал, явно не желая мешать. В какой-то момент Лада внимательно на него посмотрела и вдруг сказала:

– Ты знаешь, я, наверное, сегодня пораньше спать пойду. Устала!

И, поцеловав его в щёку, она пожелала им обоим спокойной ночи и убежала на второй этаж, тактично предоставляя друзьям вести свои мужские разговоры один на один.

Рад проводил её взглядом и улыбнулся.

– Может быть, ты хоть теперь чего-нибудь поешь? – мягко предложил он.

– Прости, что так вышло, – вместо ответа сказал Лексий. – Тебе ведь, наверное, сейчас не до того. Пари держу, у тебя и без нас забот хватает…

Рад посмотрел на него долгим взглядом.

– Это не она дура, – сказал он наконец. – Это ты дурак. Даже не пытайся ещё раз подумать, что ты и дорогие тебе люди можете быть мне в тягость.

Он потянулся за начатой бутылкой красного вина и наполнил им обоим бокалы. Если честно, даже после всех этих лет Лексий предпочёл бы просто чашку чая.

– А теперь, будь добр, объясни мне, что это на тебя нашло, – попросил Рад. – И, главное, как госпоже Горн, стартовавшей с опозданием в несколько дней, удалось тебя опередить. Ведь не заблудился же ты в Ваймерском лесу…

Лексий рассказал ему всю историю, начиная с кошки на письменном столе. О зеркале Клавдия и о путешествии в Рутингар. О заклинании и о том, что он не может просто смириться. О том, что если в мире есть человек, который способен произнести эти слова и остаться в живых, то Лексий, чёрт побери, хочет его найти.

– Так вот оно что, – сказал Рад, когда тот закончил, и коротко рассмеялся. – Милый мой землянин!..

Этот смех почему-то заставли Лексия вспыхнуть.

– Если помнишь, я здесь не один такой! – резко возразил он, но на оскорблённые чувства у него не было сил, и он спросил куда тише и ровнее:

– Ты так и не передумал?

Рад помолчал и сделал глоток вина.

– Моё место здесь, – просто сказал он. – И, знаешь… – он взглянул на лестницу, по которой удалилась Лада, – мне на минутку почему-то показалось, что и твоё тоже. Но тебе видней. Скажу честно, я не знаю, где сейчас твой чародей и в каких он отношениях с нашей королевой. Я не настолько доверенное лицо, чтобы меня посвящали в подобные вещи, но, если ты хочешь, я постараюсь выяснить… Вот только одна просьба. Важная.

– Да?

– Давай без самодеятельности. Не лезь никуда. Я сам этим займусь. Мне просто-напросто будет проще, я кое-кого знаю… и кое-кто знает меня. Даже если я начну спрашивать, меня не заподозрят.

Без сомнения, звучало очень резонно – как, в общем-то, и всё, что говорил Рад. Но Лексий всё равно хмыкнул:

– Так что же, мне просто сидеть и ничего не делать?

Друг невозмутимо пожал плечами.

– Можешь посмотреть Леокадию, осенью она особенно хороша. Или вон свою даму в театр своди, они как раз открывают новый сезон…

– Издеваешься? – уточнил Лексий.

– Ничуть, – спокойно сказал Рад.

Он вдруг посерьёзнел – Лексий хорошо знал это его выражение, когда его широкое лицо вдруг омрачалось, и короткая жёсткая складка залегала между бровей.

– Знаешь, я понятия не имею, что случится в будущем. Даже гадать не берусь. Очень может быть, что сейчас… затишье перед бурей. И мне кажется, самое умное, что вообще можно сделать, пока оно длится – это отдохнуть. Мало ли, сколько нам потом понадобится сил…

Он отодвинул пустой бокал.

– Вы, я надеюсь, будете жить у меня? Я совершенно серьёзно, оставайтесь на сколько угодно. По меркам столичной верхушки у меня, конечно, не дом, а так, скромная лачуга, но для меня одного он всё равно слишком большой, – он задумчиво усмехнулся. – Помнишь нашу с матерью крошечную двушку?.. Приёмов я не устраиваю, так что вас никто не побеспокоит. Разве что коллеги порой заезжают, исключительно по делам… – он коротко рассмеялся, – знаешь, хотел добавить «и друзья иногда», но, если честно, на самом деле, настоящих друзей я здесь так и не завёл…

Рад откинулся на спинку стула.

– Но как же здорово, что ты здесь, – сказал он. – Знаешь, я с той нашей первой встречи на границе всё думал, что… неправильно это. Встречаться и разбегаться снова. Нет, я всё понимаю, мы взрослые люди, и жизнь у каждого своя, что верно, то верно, но всё равно…

– Ты прав, – отозвался Лексий. – Но я не знаю, что теперь с этим делать.

В какой-то момент этот мир решил за них. Наверное, любую судьбу можно переломить, но Лексий никогда не был сильным и храбрым. Всё случилось так, как случилось. Он слишком долго покорялся течению.

– Я тоже, – негромко сказал Рад.

Улыбнулся и уже совсем другим тоном добавил:

– Ничего. Не будем пока об этом думать. Объявляю прямо: на следующую декаду вы – мои пленники. А там посмотрим…

Лестер, единственная прислуга в доме, не считая женщины, заведующей кухней, проводил Лексия в его комнату. Оглядывая высоченные потолки и дубовые двери «скромной лачуги», Лексий невольно задумался, что сказала бы на всё это Радомирова тётьМаша. Лексий хорошо её помнил. Если бы дома Рада ждала мама, он вряд ли был бы так уверен, что его судьба – остаться здесь…

Жизнь всё-таки ужасно забавная штука – в прошлый раз, когда Лексий ночевал у Рада, тот снимал узенькую комнату где-то на окраине Питера… Устраиваясь на ночь, он вдруг почему-то вспомнил и другие ночёвки – очень давно, когда они оба были ещё школьниками. Родители тогда ещё не развелись, но уже были к этому близки; Алексею порой становилось невмоготу, и тогда Рад с матерью предоставляли ему политическое убежище. Если бы кто-нибудь в тот момент показал ему портал в другой мир, Алёшка Кирин поскакал бы в него галопом, просто чтобы не оставаться в этом. Бодро и задорно прошёл бы все испытания, победил всех драконов, тиранов и огнептиц и вернулся обратно умудрённым и повзрослевшим…

Но как же Рад умудрился прожить в этом мире без малого три года – и не завести друзей? Так странно, Радомир никогда не сторонился людей, и, видит небо, он был человеком, к которому тянешься, безотчётно и необоримо. Да что там дружба – будь его сердце свободно, он мог бы без шуток осчастливить какую-нибудь девицу на всю её жизнь. Жаль только, что поговорка про козла снова оказалась права, и его избранница грезит не о принце на белом коне, а о незамерзающем порте на море…

Уже засыпая, Лексий осознал, что Лада даже не спросила у него, чего ради он сбежал из Сильваны.

Она не сделала этого и на следующий день. Кажется, когда они были вместе, такие мелочи мало её тревожили. За завтраком они вдвоём написали Ларсу письмо о том, что они живы, здоровы, нашлись и просят прощения, что втянули его в свою нелепую комедию положений. Потом, когда они вернутся в Урсул – рядом с Ладой Лексию как-то невольно верилось, что они туда вернутся, причём вместе, – придётся как-нибудь объясняться с её родителями… Сказать им, что жених в порыве молодого нетерпения схватил возлюбленную в охапку и неожиданно для себя увёз её в преждевременное свадебное путешествие? За такую безответственную наглость Горны, чего доброго, ещё заберут обратно своё благословение…

Ну и боги с ним. Что сделано, то сделано, а чем всё кончится, покажет время. С Ладой под боком у Лексия не получалось сомневаться, что всё как-нибудь устроится и будет к лучшему. В конце концов, теперь они хотя бы точно знают, что они идеальная пара – даже если это пара импульсивных недальновидных дурачков. И, честное слово, стоит ли роптать на судьбу, если в конечном итоге она – пусть без твоего желания! – устроила тебе и твоей невесте внезапный медовый месяц в городе, в котором ты бы, может быть, иначе и не побывал?..

В театр Лексий и Лада не пошли: им не хотелось куда-то, где скучно, людно и нужно прилично себя вести. Невелика потеря – в их распоряжении была вся остальная Леокадия. Рад был слишком занят, чтобы показать гостям столицу, но он отыскал в своей домашней библиотеке карту, и это, если честно, было даже лучше. Лексий помнил, как он приехал в Питер, не с одноклассниками на пару набитых экскурсиями недель, а уже как студент – с намерением остаться. Первое время он просто знакомился с городом – сам, один на один, без путеводителей и советов местных, просто гулял там, куда несли ноги, и глядел во все глаза. Всё незнакомое казалось таким волшебным. Тогда он впервые понял, что ты видишь гораздо больше, когда никто не говорит тебе, куда смотреть…

Леокадия, которая при знакомстве не подала Лексию руки́, сменила гнев на милость. У этого города не зря было женское имя. Восьми сотен лет от роду, пережившая набеги и бунты, трижды опустошённая чумой и бессчётное количество раз – пожаром, воочию видевшая легендарных королей и смены династий, она была не ветреной девчушкой, но зрелой дамой – прекрасной, внушительной, как военный галеон, полной достоинства и знающей себе цену. Её благосклонность дорогого стоила.

Этой осенью её наряд, подпоясанный чёрной лентой Суми, был лазурным и золотым. Промозглые ветры заставляли столицу целыми днями кутаться в серую накидку из облаков и тумана, но в ясные минуты, всегда наступавшие неожиданно, рано пожелтевшие листья казались прихотливым золотым тиснением на голубом бархате неба. В Плейоне, огромном городском парке, носилась в воздухе паутина. Городской житель, Лексий никогда ещё воочию не видел этой приметы осени, хоть и читал о ней в книгах…

Это было такое странное и сказочное чувство: будто двое смешных влюблённых сильван во всём городе одни, а люди вокруг – не более чем тени. Лексий и Лада бродили по Леокадии, стояли на набережной, глядя на проплывающие по Суми лодки, обедали каждый раз в новом месте, прятались от внезапно прыскавшего дождя под деревьями или балконами… Один раз ливень загнал их в магазин часовщика. Пока Лада была занята представлением, которое разыгрывали фигурки в огромных музыкальных часах, Лексий вдруг увидел что-то такое, от чего ненадолго потерял дар речи.

– Ого, – сказал он наконец, придя в себя, – их что, носят на руке?

В отдельной витринке у продавца за спиной красовались самые настоящие наручные часы. С десяток, не меньше.

– Да, вы правильно догадались, – кивнул продавец. – Необычно, правда? Один чудак в Сильване начал делать такие пару лет назад. Понятия не имею, как он до них додумался, но, вы удивитесь, они пользуются спросом. Думаю, на них скоро будет большая мода.

– Какая прелесть! – Лада появилась рядом и, подхватив Лексия под руку, с восторгом воззрилась на витрину. – Вот бы мне такие!..

Лексий купил ей хорошенькие маленькие часики на тонком золотом браслете – ей очень шло золото. Он отдал за них куда больше, чем в своё время выручил за собственные земные, но ему было не жалко. Кажется, какой-то круг замкнулся, и они оба – Лексий и этот мир – в итоге остались при своём…

В другой день они с Ладой случайно набрели на старую пожарную каланчу, которая подрабатывала на пенсии смотровой площадкой. В воздухе пеленой, не падая, стояла мелкая морось, и даже дома на другой стороне улицы уже расплывались во влажной дымке, но они всё равно поднялись наверх. В хороший день отсюда, наверное, открывался чудесный вид, но сегодня Леокадия была похожа на неясный волнующий сон. Ветер гнал белые волны тумана, и здания выступали из него, как тёмные острова. Величественный византийский купол университета, опоясанный рядом окон строгий храм, узнаваемо европейский шпиль той самой часовой башни… Столица державы, дышащей разом ветрами далёкого Пантея и лежащей за дикими Степями империи Шень, Леокадия примиряла запад и восток. Когда-нибудь – закрыв глаза, Лексий мог ясно себе это представить, – через пару столетий, когда старые войны забудутся, уступив место новым, которые ведут не мечами и даже не волшебством – когда в здешнем мире, как на Земле, народы смешаются так, что не разделить, в этом городе построят степняцкие молельни. И они впишутся в него, как влитые, словно стояли здесь испокон веков…

Они вдвоём смотрели на распростёртое у их ног море тумана, и, когда Лада прижалась к Лексию, положив голову ему на плечо, он обнял её и впервые не испугался давно зреющей в нём мысли: а может, ну её, эту Землю? Может быть, попросить Рада не утруждать себя? Земля всё ещё была родиной и всё ещё была домом, печаль по ней обещала полностью не утихнуть никогда – но в этом мире были все-все дорогие ему люди. Какая радость в возвращении домой, если тебя некому ждать?..

Вечера они проводили втроём. Правда, у Рада в кабинете перед камином было всего два кресла, но в школе волшебства Лексий обзавёлся привычкой сидеть на полу. Лада забиралась в своё кресло с ногами и ещё больше, чем обычно, становилась похожа на маленькую птичку в гнезде. Они пили пряный глинтвейн и разговаривали о разном. У Рада, успевшего здорово попутешествовать и много что сделать за последние три года, была в запасе масса историй – наверное, всяких, но рассказывал он только забавные и с хорошим концом. Лада заливалась смехом, а Лексий смотрел на друга, такого же, как тогда, в палатке на границе, разом и прежнего, и совсем другого, и думал: каким же особенным человеком надо быть, чтобы, пройдя через рабство и войну, вынести оттуда и доброе тоже…

Он хотел бы узнать Рада заново. Того человека, которым он стал – с которым Лексий был едва знаком, хотя любил его, как раньше. Не разбегаться по разным странам, чтобы в лучшем случае писать письма, а в худшем – просто друг друга забыть…

Вечерами, когда они все были вместе, Лексий не вспоминал, зачем он приехал в этот город. Это было неважно. Ничто не было.

В один из дней, когда Рада задержали дела, и гости коротали время без хозяина, Лада постучалась к Лексию в спальню что-то спросить, да так там и осталась. Лексий сидел на застеленной кровати, Лада, отодвинув опущенную штору, смотрела в окно на тянущий к нему ветки клён. Ливень заставлял стёкла плакать, и тепло полутёмной комнаты казалось ещё уютнее.

– Всё-таки здорово, что ты исчез тогда, – вдруг сказала Лада. – Папа с мамой никогда бы меня сюда не повезли, а здесь ведь так хорошо. Надо будет потом приехать ещё раз, как считаешь? – она улыбнулась ему через плечо. – Уже не тайком… Тем более что у тебя здесь господин Юрье. Пусть все болтают, что хотят, но я ни за что не поверю, что страна, чьей армией командуют такие люди, может пойти на нас войной.

Она опустила занавеску и отошла от окна.

– Куда мы завтра пойдём?

Когда Лада проходила мимо него, Лексий удержал её, поймав её руку.

– Куда захочешь.

Она рассмеялась и проворно забралась к нему на колени. Такого поворота Лексий не ожидал, но его руки, соображающие быстрее мозга, с готовностью обняли её тоненькую гибкую талию.

Прильнув к возлюбленному, Лада заметила шнурок его амулета и игриво потянула, вытаскивая из-за ворота жёлтый камешек с белыми прожилками.

– Я давно заметила, что ты всегда его носишь, – шутливо заметила она. – Это, наверное, подарок от какой-то другой дорогой тебе женщины…

– Ага, – хмыкнул Лексий. – От моей двоюродной бабушки. Мы с ней были очень близки. До сих пор не могу оправиться от её смерти в возрасте девяноста семи лет с половиной…

Лада вполголоса рассмеялась, но тут же посерьёзнела снова.

– Нет, правда, – сказала она, – ты никогда толком не рассказывал мне о своём прошлом.

Лексий усилием воли сдержал вздох. Рано или поздно этот момент должен был настать.

– В нём нет ничего интересного, – он обнял её ещё крепче, стараясь звучать небрежно и беззаботно.

Лада оставила в покое шнурок и принялась перебирать пальцами кончик его косы.

– Как мне может быть неинтересно, когда речь идёт о тебе?

Он мог рассказать ей историю, которую она бы приняла. За годы своего существования Лексий ки-Рин из Дильта обзавёлся биографией, состоящей наполовину из перелицованных фактов, наполовину – из чистого вымысла, но всё-таки вполне пригодной для употребления. Но сейчас он меньше всего на свете хотел лгать. Только не теперь, когда они были так близко друг к другу посреди холодного ливня – когда они вдвоём качались на волнах этой осени, не зная, что будет дальше. Если бы только Лада позволила ему сохранить молчание, не разбивать их тёплую, тихую скорлупу…

Лексий наклонился к ней и поцеловал её долгим, нежным поцелуем.

Это помогло. Лада больше ни о чём не спрашивала. Когда-нибудь, скоро, он обязательно ей расскажет… но только не сегодня.

В будущем было ничего не разглядеть, как в тёмном окне, но окна можно зашторить, и какое значение имело завтрашнее зябкое утро, несущее с собой невесть что, если сегодня тёплая маленькая рука касалась его лица, и, когда он целовал ту, кого любил, её ресницы трепетали так же, как его собственное сердце?..

Клён за окном, напоминающий о чём-то полузабытом, невидимо и неслышно ронял свои мокрые листья.

Глава восьмая: Её величество

Служанки-кошки нравились Царевне куда больше людей.

Здешние горничные позволяли себе шушукаться у неё под дверью. На их счастье, Царевна не слышала, что именно болтали эти гадюки, но – о! – могла вообразить! Дома она запустила бы в них чем-нибудь, но здесь, во дворце её величества Регины Оттийской, Чародей и Царевна были гостями. Причём, похоже, не самыми желанными…

Их приняли спокойно и прохладно, и её величество даже не сразу нашла время, чтобы удостоить их личной беседой. Царевне думалось, что монархам, величающим себя братьями и сёстрами по королевской крови, пристало проявлять друг к другу больше любезности, но Регину, наверное, можно было понять. У папы и то не оставалось ни минутки свободной от всех этих противных государственных дел, а ведь Оттия размером как три Сильваны…

Чародей предупреждал свою спутницу: они могут рассчитывать только друг на друга. Он велел ей ничего не бояться, всегда быть настороже – и лишний раз от него не отходить. Напоминать было не обязательно. Даже забудь Царевна, что он не может колдовать, когда они порознь, она всё равно льнула бы к нему – до того неуютно было одной в чужих и гулких сводчатых залах. Не то чтобы это место её пугало, но здесь она чувствовала себя даже не лодкой, а щепкой, маленькой щепкой в открытом море, которую несут волны…

Чародей был её якорем. Если никто не видел, она брала его за руку, и это помогало.

Первым делом в Леокадии Царевна отправила весточку отцу. Вина точила её, как капающая вода точит камень – тихо, но непрерывно. Какая она гадкая, гадкая девчонка! За всё это время ни разу не вспомнила о папе – не подумала, что он может о ней волноваться… Когда отец в гневе разбил своё зеркало, Царевна отшатнулась и закрыла лицо руками, но не от страха. Она заслужила. Она сама это заслужила. Он не терпел неповиновения, и на сей раз его любимая дочь, кажется, перешла черту…

Царевна не знала, сможет ли он её простить. Она так привыкла к тому, что папин маленький медвежонок всегда получал то, что хотел… Но, в конце концов, папа ведь не собирался держать её взаперти всю её жизнь! А если и собирался – что ж… тем хуже. Потому что она была не согласна.

Она вовсе не хотела расставаться с отцом навсегда. Эта мысль сама по себе была такой тяжёлой, что могла раздавить. Но, хоть и выросшая на наивных сказках, Царевна слишком хорошо понимала: Чародею нельзя в Сильвану. Им ни за что не позволили бы быть вместе; вернуться домой значило расстаться с ним навсегда. Выбор между отцом и любимым напоминал какую-то старую трагедию, в конце которой героиня глотает яд или бросается с водопада, но Царевне не пришлось страдать и метаться. Вина и совесть были бессильны – её сердце и её тело выбрали за неё.

Её сердце и её тело хотели быть с Чародеем.

Сегодня её величество Регина наконец соизволила их принять. Истинная женщина, она понимала, что Царевне не хотелось бы предстать перед ней в неподобающем виде, и позаботилась с утра прислать ей куафёра и новое платье. Прекрасный наряд винно-красного цвета был таким узким в талии, что Царевне показалось, что горничная просто-напросто пытается задушить её корсетом. И распущенных волос, как ей объяснили, в Леокадии давно уже никто не носил, так что напудренный мастер гребня и ножниц, на разные лады расхваливая её «великолепные, чу́дные локоны», сложил их в высокую причёску. Белокурая башня выглядела прелестно, но оказалась неожиданно тяжёлой, воздух холодил непривычно открытую сзади шею, и Царевна вдруг поняла, что тоскует по своему капору и по старому дому в горах…

Конечно же, говорить всё, что нужно, предстояло Чародею; от Царевны требовалось только присутствовать. Он ещё раз напомнил ей: никто не должен знать, что друг без друга они бессильны. Им нужна была защита Регины – но нужна была и защита от неё, потому что только в сказках королевы раздают свою помощь просто так…

Белый и строгий, лишённый всякой роскоши, кабинет её величества смотрел на набережную реки, и дневной свет в окнах без штор казался жёстким и голым. Должно быть, под таким как раз хорошо подписывать указы и решать судьбы людей, которых ты сама никогда не увидишь… Царевне почему-то вспомнился её сад. Она чувствовала себя так, словно с тех пор, как она покинула дом, прошло уже сто тысяч лет. Она не знала, жалеет ли.

Регина Локки появилась на свет всего на несколько лет раньше, чем Царевна, но властительная осанка и гордо сжатые губы с крохотной презрительной морщинкой в уголке заставляли её казаться старше. Чёрные волосы, блестящие, как металл, оттеняли снежную белизну кожи; коса обвивалась вокруг головы, словно корона. В кабинете не топили – Царевна мельком услышала от прислуги, что у её величества есть свои маленькие странности, – и поверх узкого серого платья плечи женщины обнимала белая накидка с горностаевой опушкой. Царевна всё смотрела на неё и вдруг поняла, на кого похожа эта женщина – на чайку. На черноголовую, белокрылую чайку с герба её семьи…

Что сказал бы папа, знай он, где сейчас его дочь?..

Когда посетители вошли, Регина стоя просматривала какие-то бумаги за своим столом и не повернула к ним головы. Прежде, чем она обратила на них внимание, Царевна успела оглядеть просторный, почти пустой кабинет. Приоткрытая дверь в его дальнем конце вела в смежную комнатку; там на кушетке сидели две девушки. У одной были короткие вьющиеся русые волосы; одетая в серебристый жилет и облегающие штаны до колен, словно юноша, она скучающе смотрела в окно, по-мужски закинув одну ногу в белом чулке на другую. Вторая, в бледно-голубом платье с плоёными оборками на груди, вышивала бисером. Дворцовая прислуга была одета совсем не так, да эти двое и не походили на простых горничных. Кто же они тогда? Приближённые королевы? Та, что в брюках, посмотрела на вошедших; Царевна попробовала ей улыбнуться, но девушка лишь скользнула по ней равнодушным взглядом и отвернулась снова. Другая, с пяльцами, даже глаз не подняла.

– Мне доложили о цели вашего визита, – заговорила Регина без приветствий. – Вы хотите стать моими… союзниками. Что ж, я готова это обсудить. Что вы мне предлагаете? Только, пожалуйста, покороче. Без лишних слов.

Чародей был чуть бледнее, чем обычно, но выглядел совершенно спокойным.

– Я могу колдовать, не боясь умереть, – просто сказал он.

Её величество слегка приподняла брови.

– Рада за вас. Откуда мне знать, что это не ложь?

Чародей пожал плечами.

– Если я лгу, то едва ли смогу скрывать это долго, правда?

Женщина, стоящая перед ним, была королевой, но в его тоне не было ни капли робости, и Царевна невольно залюбовалась тем, какой он храбрый.

– Действительно, – прохладно сказала Регина. – Ладно. Насколько мне известно, взамен вы двое просите защиты от сильванских властей?

– Именно, – кивнул Чародей.

Её величество скрестила красивые руки на груди. У неё были остро отточенные, ничем не покрытые бело-розовые ногти.

– Вам не приходило в голову, что я могу не захотеть укрывать человека, которого ищет Клавдий Иллеш? Отношения наших держав сейчас несколько… натянуты, но это не повод думать, что я хочу усугублять дело ещё больше.

Чародей вполголоса рассмеялся.

– Больше уже некуда, – сказал он. – Перестаньте, все и так давно уже знают, что вы ждёте этой войны.

Регина вздохнула с тенью раздражения – лишь с тенью.

– Пусть так, – спокойно согласилась она. – Но победить я могу и без вас. Иначе не стала бы нарочно подливать масла в огонь, правда? Несложная арифметика. Даже со всей вашей предполагаемой магией, зачем вы мне?

Она пристально смотрела на Чародея, но тот не отвёл глаз.

– Для экономии, – ответил он. – Хороший монарх не бросает на ветер людей и деньги, ведь так?

Женщина улыбнулась.

– Вы, кажется, вздумали учить меня, как быть королевой? – хмыкнула она. – Я вас умоляю, боги давно дезертировали, но побойтесь вместо них хоть кого-нибудь, господин… Да, кстати, как вас зовут?

– Это важно?

Её величество повела плечами.

– Нисколько. Мне всё равно.

Она снова отвернулась и занялась документами на столе. Чёткий очерк её красивого лица был как край лезвия – как холодная и острая кромка тонкого льда…

– Если вам правда очень хочется за меня воевать, – равнодушно сказала Регина, не глядя на них, – то, так уж и быть, я найду для вас работу. Если вы принесёте мне пользу, не умрёте и не сбежите, то после заключения мира мы посмотрим, что я смогу для вас сделать… и что захочу.

Чародей сжал губы.

– Какая… изящная формулировка, – проговорил он. – Но мне хотелось бы иметь гарантии.

– Не сомневаюсь, – кивнула королева. – Мне бы тоже хотелось. На вашем месте. Но я – на своём, и я собираюсь заключить тайный союз с человеком, которого вижу впервые в жизни. Вы не хуже меня понимаете, что ни о каких гарантиях не может быть и речи. Если это вас не устраивает, то я вас не держу. Охрана у дверей стоит только на случай, если вы вдруг кинетесь на меня с ножом для бумаг.

Чародей ответил не сразу. Какое-то время он пристально, напряжённо смотрел, как Регина невозмутимо, словно она здесь одна, разбирает корреспонденцию на своём столе…

– Какая вы гордая и важная, – вдруг сказал он вполголоса, словно сам себе. – Пари держу, вы не были такой гордой и важной, когда в пятнадцать лет шлёпнулись в грязный пруд…

Что он имел в виду? Царевна в недоумении воззрилась на возлюбленного. Регина на миг застыла и резко, слишком резко обернулась к нему.

– Откуда?!.. – потребовала она, и её голос дрогнул от сдержанной ярости. – Откуда ты это знаешь?! Ты не мог этого видеть, там ведь никого не было, кроме-…

Она побледнела и с невольным вздохом отступила на шаг назад. Её лицо выразило растерянность и испуг, в изломе беспомощно взлетевших бровей на секунду проглянуло что-то, похожее на страдание…

– … Гвидо!.. – выдохнула Регина, смотря на Чародея широко раскрытыми неверящими глазами.

Когда она произнесла это имя, Чародей судорожно вздохнул и покачнулся, словно его ударили. Перепуганная, Царевна метнулась было к нему, но голос королевы остановил её на полпути.

– Вы… пока свободны, – её величество уже взяла себя в руки и теперь обращалась к девушкам за дверью. Те подняли головы, но с места не двинулись. – Ну! Вы слышали, что я сказала! Вон отсюда. И проводите барышню в её комнату. И… велите страже у дверей ждать в конце коридора, пока я не позову, – Регина глубоко вдохнула, расправила плечи и властно объявила:

– Я хочу наедине поговорить… с моим братом.

Девушка в платье отложила пяльца и беззвучно проследовала к двери, явно ожидая, что Царевна к ней присоединится. Растерянная и встревоженная, та с немым вопросом обратила глаза на Чародея, которого ей было страшно оставлять здесь одного, но он поймал её взгляд и чуть заметно кивнул. Тогда Царевна сжала губы и вышла, подчиняясь приказу.

Она шагала по коридору, не чувствуя пола под ногами, не видя, куда идёт.

Гвидо. Неужели это было его имя? Оно звенело у Царевны внутри, как колокол на башне – Гви-до, Гви-до, эхом откликаясь на каждый удар её взбудораженного, несущегося вскачь сердца…

За всю дорогу до отведённых гостям покоев девушки по обе стороны от неё не проронили ни слова, сопровождая её бесшумно и неотступно, как тени.

Чародей давно знал, что на свете есть два вида людей. Бывают люди-самородки, которые верят, что им не нужен резец мастера; такие бросают себя другим как есть, со всеми прожилками и сколами, и именно в этой яркой, природной безыскусственности – их сила и красота… Но бывают другие. Те, кто обтачивает себя и шлифует – кто точно знает, какие стороны они хотят показать остальным, какими гранями ослепить. И остаётся только гадать, что прекраснее и страшнее: дикий лесной пожар – или тонко отточенное перо, которым можно подписать помилование и приговорить к смерти…

Он смотрел на её величество и гадал, во сколько той приходится просыпаться. Причёска, полировка ногтей, умащивание кожи – всё это наверняка занимало целую вечность. Чародей по опыту знал, сколько сил приходится вкладывать в то, что кажется людям лицом, данным тебе от рождения. Нельзя быть красивым от природы. Привлекательным, обаятельным, здоровым – можно, но таким красивым, как эта женщина – никогда. Регина выстраивала себя, как ледяную башню – как войско, готовое к бою. Не из тщеславия, но потому, что понимала: куда сложнее благоговеть перед своей королевой, если у той плохо сидит платье…

Чародей много слышал о Регине Локки – как и любой бездетной вдове, оттийский закон вернул ей девичью фамилию. Для королевы её величество была страшно молода, но она успела достаточно проносить свою корону, чтобы все поняли, что́ она за птица. Эта чайка знала, чего хочет, и её коготки держали добычу крепче соколиных. О ней говорили разное, и говорили много: одни хмыкали, что женщине место на кухне, а не на троне, другие сквозь зубы шипели «выскочка! интриганка!», но нередко можно было услышать: «Хвала небесам, что нами правит она, а не Юэн Дордь!».

Оттия была непосильной ношей для слабых рук – Юэн бы не удержал. Его молодая жена приструнила продажных чиновников и заставила князей, мечтающих о привольной жизни при изнеженном короле, со злости подавиться своими бородами. Недовольных хватало, но её величество надёжно опиралась на лучших людей, из которых вышла. Жёсткая и непреклонная, зато – и поэтому! – способная не дать стране развалиться на куски – многие считали, что именно такая королева им и нужна…

Проситель не тешил себя пустыми надеждами: в жилах Регины не было ни капли щедрой крови Дордей, один из которых когда-то подарил другу и соратнику целую провинцию. Можно было не сомневаться: им с Амалией ничего не достанется даром.

Принимая особых гостей, её величество не доверяла обычной охране, и в соседней комнате скучали две королевских волшебницы. Колдовать в Оттии дозволялось только по особому разрешению монарха; Чародей мог биться об заклад, что где-то далеко, в лесах и степях, это правило нарушается сплошь и рядом, но в городе с преступившими закон разговор был короткий. Сама Регина, конечно, держала у себя сколько-то отменно обученных магов – по слухам, исключительно женщин. Чародею, признаться честно, не слишком улыбалось стать первым мужчиной в этом цветнике. Он очень надеялся выторговать себе право не давать ей никаких присяг.

Девушки за открытой дверью едва ли были старше Амалии. Поговаривали, будто одно из условий их присяги налагает вечный обет молчания…

Правильно ли он поступил, когда пришёл сюда? Что́ Регина попросит у него взамен за защиту от разъярённого медведя? Не то чтобы Чародей сейчас мог выбирать. Этой женщине единственной было под силу построить мир, в котором один маг, зашедший слишком далеко, и одна глупенькая кукла смогли бы жить, не скрываясь. Печальная правда всё равно оставалась правдой: теперь, когда всё обернулось вот так, они не смогут вздохнуть спокойно, пока Сильваной правит Клавдий Иллеш…

Чародей не знал, понимает ли это его дочь. Он не молчал об этом нарочно, но и не говорил напрямик – потому что боялся, что, если до Амалии дойдёт, она его покинет. Молчать было так же мерзко, как и лгать, если только не хуже, но…

Он не мог объяснить, почему то, что случилось, случилось. Просто Регина отвернулась, и Чародей вдруг услышал что-то в её резном профиле, в том, как идёт белое к её белой коже… и, словно чужими глазами, увидел одряхлевший сад, чёрный пруд и коварную наледь на плитах дорожки.

А потом его сестра его узнала, и этого хватило, чтобы он сам узнал себя.

Это было как падать с лошади, напуганной молнией, ударившей в вершину Малльморского холма. Это было как первая ночь, которую он провёл с женщиной – как первая пощёчина, полученная от женщины – как свет, внезапно от стены до стены озаривший сумрачную библиотеку, когда Галль, красуясь перед приятелем, никогда не видевшим магии, зажёг люстру хлопком ладоней…

Если то, что говорили про смерть, было правдой, то это было похоже на смерть – вот только вся его жизнь не пронеслась перед ним с начала до конца, а полыхнула разом, как сухая трава, ослепила, выбила воздух из лёгких. Жизнь Гвидо Локки, брата правящей королевы. Тридцать один с лишним год, уместившийся между двумя ударами сердца…

Чародей – Гвидо – не знал, как остался стоять на ногах. Как нашёл в себе силы вспомнить об Амалии и сделать ей какой-то знак – если честно, ему сейчас было не до её испуга. Слава богам, Регина отослала всех посторонних, ему сейчас даже самого себя и то было слишком много…

Когда они остались одни, Регина длинно выдохнула и оперлась обеими руками на спинку своего стула.

– Значит, я всё-таки не единственный ребёнок в семье, – сказала она. – Я знала. Всегда знала, что дальновидные папенька с маменькой просто не могли не принять мер на случай, если Юэну взбредёт в голову родиться Юиной… Всевидящие! Мой брат – зачарованный принц! И что, скажите на милость, мне теперь с этим делать? Пойти уколоться веретеном? – королева глухо рассмеялась. – Про́пасть! Этот нелепый старик Альберт даже не смог заколдовать тебя как следует! Не устаю удивляться, как эти Дорди вообще сумели триста лет продержать свои задницы на троне…

– Альберт, – тупо повторил Гвидо. Он не знал, сколько времени ему придётся заново привыкать к тому, что у него есть имя. – Так это сделал сам Альберт?..

Он мог бы и не спрашивать. Теперь-то он вспомнил: Гвидо Локки стал магом без королевского позволения. Двадцатилетний дурак благородных кровей, не знающий, к чему себя применить, плевал на все обещанные наказания, а магия затягивала. С того самого дня, как Риггет Галль, маг к личным услугам его величества, по секрету рассказал будущему Чародею, что́ может волшебство, оно не давало Гвидо покоя. Он сам не заметил, как через год-другой начал писать свои заклинания по образу и подобию десятков, вычитанных из книг. Королевскую библиотеку ревностно охраняли от посторонних, но именно тогда он выяснил, что деньги родителей и приятель-волшебник открывают любые двери…

Откуда Альберт узнал? А, впрочем, какая теперь разница. Мало ли, откуда – Риггет, такой же молодой и безголовый, признался сам, библиотекарь проболтался, слуги подслушивали под дверью… Это должно было случиться, не раньше, так позже. В то время Гвидо Локки не утруждал себя лишней осторожностью. Он, помнится, имел очаровательную привычку считать себя самым умным…

Но, боги, подумать только, неужели его прежнее величество умудрился так ошибиться в формуле? Все знали, что старина Альберт и сам приколдовывает на досуге, но, Всевидящие, кем надо быть, чтобы пытаться стереть у человека память о чарах, которых тот знать не должен, и случайно уничтожить всё, кроме них? В сильванских волшебных школах давным-давно додумались до способа лишать магических знаний, не разрушая лишнего. Вряд ли Альберт знал это заклинание, сильване держали свои изобретения в тайне, но всё-таки, всё-таки!..

Регина выпрямилась.

– Я скажу тебе больше: он намеревался казнить тебя на пару с этим твоим Галлем, – хмыкнула она. – Но Юэн просто на руке у него повис. «Отец, но как же так, ведь он брат моей невесты, ведь она не простит, будь милосерден!» – она язвительно фыркнула. – Не могла же я сказать ему, что мне совершенно всё равно, жив ты или мёртв, лишь бы ты не расстроил мне свадьбу!

Его сестра. Совсем не изменилась.

Теперь, когда вся его жизнь снова свалилась на него разом, Гвидо мог сказать, что счастливого времени в ней было года три – до рождения Регины. Всевидящие, как же они ненавидели друг друга с самого детства. Гвидо тоже не раз посещала мысль, что их благоразумные родители завели сына и дочь просто потому, что хотели непременно надеть корону не на одну, так на другого; с тех пор, как на свет появился принц Юэн, Регина стала их маленьким сокровищем. Из неё с детства лепили королеву. Девушку, которая сможет очаровать наследника престола. Старший брат как-то потерялся на её фоне.

Регина как никто умела портить кровь. Она возвела это в тонкое, виртуозное искусство. Ребёнком будущая королева доводила Гвидо до бешенства, пока он не поумнел настолько, чтобы перестать ей подыгрывать. Бежать к родителям за справедливостью было бесполезно – одна возмущалась: «Не смей обижать сестру! Она же девочка!», другой хохотал: «Ты сносишь такое от девчонки? И не можешь за себя постоять?». Мать искренне считала, что старший брат должен защищать сестричку от всего на свете. Гвидо не мог взять в толк, как она не понимает, что это весь свет надо защищать от Регины…

Заклинания памяти вели себя весьма сентиментально – чаще всего их ненароком разрушали любящие. Мало кто знал, что любовь здесь ни при чём: сойдёт любое чувство, достаточно сильное, чтобы разбудить уснувшие воспоминания. Для Регины это было унижение, и, всевидящие, честное слово, Гвидо даже не был удивлён.

Госпожа Совершенство с самого детства ненавидела проигрывать. Если на свете существовало хоть что-то, способное вызвать отклик в её ледяном сердце, то это был страх выставить себя на посмешище. В тот день она должна была ехать на званый обед, который собирался почтить своим присутствием юный наследник престола. Ей было пятнадцать, и она поскользнулась на обледеневшей дорожке. Мутная вода, на которой дремотно качались осенние листья, не достала бы ей и до колена, но Регина упала в неё в полный рост – в новеньком белом платье… Гвидо случился рядом и всё видел. Он тогда хохотал как ненормальный, но утопленница посмотрела на брата с такой ненавистью, что у него мигом пропала охота смеяться. Регина добилась, чтобы отец приказал закопать тот пруд и разбить вместо него клумбу с гладиолусами. Садовник, вероломно забывший посыпать дорожки солью, был уволен с таким скандалам, что мог и не надеяться когда-нибудь снова найти работу.

Соль… Она напомнила Гвидо о юноше со светлыми глазами, отказавшемся своими руками рушить чужие судьбы. Они с Амалией сдержали данное ему слово и нашли в сердце пустыни её исток. Гвидо хорошо помнил почерневший от времени металл мельницы и опоясывающий её чеканный узор. Ручка крутилась сама по себе, медленно, непрерывно, с негромким, но постоянно слышным скрипом, и, когда он велел ей остановиться, стало так тихо, как будто разом замолчал целый оркестр…

– Так, значит, ты теперь королева, – сказал он вслух, просто чтобы сказать хоть что-то.

Регина насмешливо приподняла брови.

– Как видишь, – кивнула она. – Кстати, зависть – плохое чувство.

Гвидо открыл было рот, чтобы сообщить, что видал все короны на свете в гробу, но её величество невозмутимо продолжила:

– Если тебе непременно хотелось стать зятем сильванского царя, ты мог бы не красить его дочь, а просто попросить её руки, – она улыбнулась такой улыбкой, от которой у Гвидо по спине пробежал противный холодок. – Ты правда думал, что я не знаю, кто это с тобой? Стоило вам появиться у меня в доме, как его медвежье величество поднял крик, что я – я! – похитила его сокровище. Представляешь себе? Делать мне больше нечего! Да, ты всё услышал правильно, он знает, что она здесь. Понятия не имею, где и как вы двое себя выдали, но я довольна. Наконец-то ты сделал хоть что-то достойное рода Локки: поздравляю, ты развязал для меня войну. И – кстати, спасибо, – сделал это очень вовремя. Давно пора было начинать.

Она усмехнулась, словно вспомнила что-то весьма забавное.

– А этот Юрье с таким покаянным мужеством признавался мне, что вас упустил! Бедняга точно не думал, что его промах обернётся так удачно, и вы сами явитесь ко двору без конвоя! Или он что-то знал? А, впрочем, какая разница! Даже если это была глупость, то глупость блестящая. Пожалуй, он заслужил награду. При следующей встрече подам ему руку или что-нибудь в этом роде… Этот медведь хотя бы иногда моет свои лапищи – и откуда только манеры взялись? Ты удивишься, от скольких его земляков из княжеств глупо ждать даже этого…

Она вздохнула.

– Увы, его преданность не бескорыстна. Всевидящие, да каждый взрослый человеческий самец, случившийся со мной в одной комнате, свято верит, будто я только того и жду, чтобы растаять у них в объятиях. За кого они меня принимают? За снежную бабу? – Регина презрительно фыркнула. – Небо видит, я никогда в жизни не полюблю мужчину. Юэн, впрочем, им и не был… Только вообрази, каким он стал бы королём, если даже в спальне мне всё приходилось делать самой!..

– Айду! – не выдержал Гвидо. – Чего ради ты мне всё это рассказываешь?!

– Накипело, – просто пояснила Регина. – Ты хорошо представляешь себе жизнь королевы? Я надеюсь когда-нибудь стать тираном, который может позволить себе не выдавливать улыбку перед подданными, но пока я вынуждена считаться с их никому не нужным мнением. Если ты не знал, репутация куда важнее, чем корона. Поэтому я изображаю примерную девочку и, пропасть побери весь этот город, уже тысячу лет ни с кем не разговаривала по душам. Я очень тебе рада, потому что ты знаешь, какая я на самом деле, но, что самое прелестное, никто тебе не поверит. Так что терпи.

Чародей выдохнул и сжал зубы. Его сестра. Боги, если бы он помнил её раньше, он охотнее сунул бы руку в мешок со змеями, чем явился к ней во дворец…

– В каком-то смысле Радмил Юрье, пожалуй, даже трогателен, – отвечая какой-то прерванной на середине мысли, заметила Регина. – И он мне ещё пригодится. Он утверждает, что выучил в плену язык Степей, так что у меня будет для него одно особенное задание. И я знаю, что он не откажется, потому что он влюблён в меня, как сказочный свинопас в принцессу. Хорошо, что у меня нет отца-самодура, который поклялся бы выдать меня замуж за первого встречного…

Она сделала паузу.

– Ах да, ты ведь не знаешь, верно? Папенька ещё два года назад изволил выйти за порог. Скончался от удара. Он сам, честное слово, я его не доводила. Юэна, кстати, тоже – милый мальчик любезно избавил меня от хлопот, с ним давно уже ясно было, что долго он не протянет. Такое иногда случается, когда твоя мать выходит замуж за собственного кузена. А вот наша с тобой матушка до сих пор живёт и здравствует в Локки-линн. Надеюсь, мы с ней больше никогда не увидимся, хотя она непрестанно донимает меня письмами…

– Ты ведь понимаешь, – прервал Чародей, – что была бы совершенно ей неинтересна, не будь ты королевой?

Регина запрокинула голову и без стеснения рассмеялась.

– Всевидящие! – весело выговорила она. – Ты что, пытался меня этим расстроить? Ради всего сто́ящего, милый, чтобы горевать из-за мамочкиной нелюбви, нужно быть тобой!

Она была неуязвима, потому что ей было плевать. Гвидо так за всю жизнь и не научился заслоняться этим щитом. Пытался, но не вышло.

– Так чего ради тебе всё-таки понадобилась Амалия Иллеш? – вдруг в лоб спросила Регина.

Чародей не позволил себе растеряться.

– Для заклинания, – коротко пояснил он, не вдаваясь в подробности. – Чтобы вернуть память.

Королева передёрнула плечами.

– Странный выбор. А другая бы не подошла? Нет, я поняла бы, пожелай ты вызвать демонов, которые сожрали бы твоих врагов, или там ещё что, но… похитить не кого-нибудь, а целую царевну, чтобы вспомнить свою довольно бессмысленную жизнь? Тебе не кажется, что игра не стоит свеч? Боги, да Альберт, кажется, и впрямь что-то в тебе сломал. Ты же сумасшедший. Может, тебя теперь лучше не оставлять без присмотра? Я что-то переживаю.

Она говорила это, откровенно издеваясь, но Чародей вздрогнул и похолодел. Его сестра всегда умела находить у людей больные места, чтобы безжалостно на них надавить. Откуда она знала, что Гвидо и сам втайне от себя не гадал, не тронулся ли он умом? Когда магия вмешивается в человеческий разум, она никогда не проходит даром…

Что, если он и в самом деле сумасшедший? Просто не замечает? Просто до самой смерти не будет замечать?

Ему вдруг очень захотелось ударить эту женщину, но он мог позволить себе такое только когда ему было семь, а ей – четыре, и она была слишком мала, чтобы дать сдачи.

– Впрочем, да, – невозмутимо продолжала Регина, – если тебе, как в книжках, нужна была девственница, то в наши дни такую, пожалуй, и впрямь найдёшь только в башне под замком… Но теперь-то её высочество не годится для этой роли в ритуалах, я права?

Чародей был взрослым человеком. Честное слово, он не мог объяснить самому себе, почему от этого вопроса кровь бросилась ему в лицо. Он промолчал.

– Если нет, то тебе же хуже, – спокойно заметила сестра. – Я бы на твоём месте давно затащила её в постель. Но не тревожься, у тебя ещё будет такая возможность. Ты на ней женишься.

Гвидо открыл рот и закрыл его обратно.

– С чего бы вдруг? – осведомился он наконец.

Королева красноречиво закатила глаза.

– Да с того, что она – дочь Клавдия, а ты – мой брат. Тебя ведь теперь вспомнят все, не только я, верно? По положению ты как раз сгодишься в мужья для царевны. Как думаешь, кого сильванам будет приятнее видеть наместником – негодяя-захватчика или любимого мужа своей родной и знакомой Амалии? Ты поможешь им привыкнуть к… новому положению дел. Не хочу подавлять восстания, от них одна головная боль.

– Но по законам своей страны она даже не наследует трон, – машинально возразил Гвидо. – Женщинам в Сильване нельзя.

– Я уверена, что Клавдий будет душкой и слегка изменит заведённые порядки. Нет, в самом деле, не могу же я женить тебя на Эдвине! Впрочем, если мальчишка тебе больше по вкусу, то, пожалуйста, давай обсудим. Правда, маменьке в этой жизни так и не доведётся понянчить внуков…

– Перестань бредить, – отрезал Чародей. – Я не собираюсь в этом участвовать!

– О, правда? – хмыкнула Регина. – Брось. Я знаю, ты не пришёл бы ко мне, если бы мог сам защитить себя и свой… трофей. Нет, повторяю, вы вольны уйти хоть сейчас, но если после победы ты хочешь жить в моей стране, то сейчас и впредь ты станешь делать то, что я тебе скажу.

Она нежно улыбнулась ему.

– Не бойся, это будет совсем не трудно. Всё, что от тебя потребуется – это быть представительным, красивым и вовремя подсказывать возлюбленной супруге, когда ей махать ручкой с балкона. Судя по её лицу, она даже до этого сама не додумается. А всем остальным, конечно же, займусь я.

– Сначала выиграй эту войну, – не удержался Гвидо.

Регина сделала пренебрежительный жест изящной рукой.

– А куда она от меня денется? Тем более теперь, когда на моей стороне, – её губы скривились в насмешливой улыбке, – великий волшебник. Кстати, как ты смотришь на то, чтобы научить моих благородных девиц заклинаниям, за которые на тебя так взъелся старина Альберт? Раз уж он был так зол, те книги наверняка были интереснейшим чтивом.

– Научить? – фыркнул Гвидо. – А сами они не справятся? Вся альбертова библиотека теперь твоя. Говорить они у тебя, может, и не умеют, но уж читать-то уметь должны!

Ему показалось, что серые глаза Регины нехорошо сверкнули.

– У меня нет его библиотеки, – сказала она вполголоса. – Этот проклятый безумец приказал её уничтожить! Я не знаю, есть ли здесь какая-то связь, может, судьба, но с тех пор, как он заколдовал тебя, он и сам начал терять рассудок. Пропасть побери, он додумался сжечь свои книги, чтобы никто больше не прочитал их без спросу! Пропасть знает, выполнил ли кто-нибудь этот приказ, но если библиотека и уцелела, то я понятия не имею, где она. Несчастный самодур! Слава всевидящим, он быстро умер, но, видит небо, под конец он совершенно не соображал, что творит. И оставался королём, потому что в этой дремучей стране нет законов, разрешающих отстранить выжившего из ума правителя от дел! Ничего, я скоро это исправлю. Это будет один из моих первых указов. После того, который разрешит правящему монарху самому выбирать себе преемника…

Она вздохнула, быстрым лёгким движением провела пальцами по волосам, словно поправляя причёску, и скрестила руки на груди.

– Ты же не думал, что я стала королевой только потому, что этого хотели мама с папой? Пперестань, ты ведь так хорошо меня знаешь. Я стала королевой потому, что у меня сводит зубы, когда я смотрю, во что Дорди превратили эту страну. Про́пасть, у Оттии столько богатств, столько людей, столько сил – а она тратит их на грызню княжеств, бюрократию и лень! Клянусь, она способна на большее, чем просто смотреть в рот Пантею! Ей просто нужна твёрдая рука, и не её вина, что ни у одного мужчины у власти за последние четыреста лет таковой не нашлось…

Она глубоко вздохнула, и Гвидо вдруг понял, что никогда раньше не видел её такой.

– Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. Что ж, я сделаю.

Её величество мотнула головой и снова одарила брата своей царственной, совершенно не человеческой улыбкой.

– А ты мне в этом поможешь, – сказала она совсем иначе. – Я ведь могу на тебя рассчитывать? Разумеется, могу, мы же семья. Мы с тобой ещё поговорим, а пока… Возвращайся к своей юной медведице. Нехорошо заставлять женщин ждать в тревоге.

Чародей уже переступал порог, когда Регина окликнула его:

– Дуччо!

Гвидо передёрнуло. Он с детства терпеть не мог это прозвище, похожее на кличку для левретки. Сдерживая гнев, он обернулся.

– Не оставляй свои игрушки без присмотра, – почти весело сказала королева. – Она мне нравится. Если будешь плохо за ней следить, гляди – заберу себе!

Он молча закрыл за собой дверь.

Один из стражников, послушно ожидающих в конце коридора, то ли проводил, то ли отконвоировал гостя до его комнаты. Гвидо немного помедлил у дверей. Там, внутри, ждёт Амалия. Что он ей скажет? Как объяснит, что человек, в которого её угораздило влюбиться – не учёный, не великий волшебник, а легкомысленный самоучка, который занялся магией от скуки и заигрался? Что его сломал толком не смыслящий в волшебстве старик, слишком безумный, чтобы просто правильно прочитать заклинание? Что его проклятая жизнь, как выяснилось, была такой бессмысленной, что, если на то пошло, её и вспоминать-то не стоило… И что начатого уже не остановить, и пути назад нет. Они развязали войну. Подумать только, как звучит!..

Он набрал воздуха в грудь и вошёл, готовясь объяснять и оправдываться, но Амалия, сидящая на кровати, встала ему навстречу и чирикнула:

– Гвидо!..

И это имя из её уст было последней каплей. Последней соломинкой, которая всегда оказывается слишком тяжёлой.

Он не сказал ей ничего из того, что хотел, потому что у него не осталось слов. А она вгляделась ему в лицо кукольными глазами из голубого стекла, тревожно улыбнулась и спросила:

– Теперь ты счастлив?..

Что он мог ей ответить? Что имя, которое он так искал, приносит ему ровно столько же боли, сколько забвение? Что он любит её, но будет воевать против её отца? Что они с ней поженятся, вот только не так, как обычно мечтается девушкам, начитавшимся сказок…

Либрия говорила: тот, кто посеял ветер, пожнёт бурю.

Амалия прижалась к его груди, и, обнимая её, Гвидо – Гвидо Локки, волшебник её величества Регины Оттийской – смог найти силы запретить своим рукам дрожать.

Они вдвоём были в самом сердце бури, набирающей силу. В обманчивом затишье в центре ревущего, беснующегося, неостановимого шторма, которое продлится ещё мгновение, а потом разобьётся – как стекло, как безмолвие, как жизнь, не прожитая до конца.

Глава девятая: Вдребезги

Нынешний Айдун был их четвёртым.

Осознание этой истины разбудило Лексия рано утром; он лежал, глядя в сумрачный потолок, и не верил: три года. Три года! Он ведь будто вчера решал, прогулять ему пару или нет – так почему сегодня это кажется бредом? Такой же бессмыслицей, какими показались бы парню из Питера призрачный лис и вторая луна…

Айдун был для него самым особенным днём в году – не только потому, что именно в этот день покинувшая мир богиня своей издалека идущей милостью подарила ему его девушку из церковного хора. Лексий давно потерял связь с земным календарём и постепенно, наполовину в шутку, привык считать именно Айдун своим днём рождения. В голову вдруг пришло: тогда уж и днём рождения Рада тоже. Вот уж ничего не скажешь, братья-близнецы!..

Господин попаданец хмыкнул, улыбнулся темноте и сел. Больше, кажется, уже не уснуть… Айдун всегда будоражил его. Напоминал о вещах, от которых получалось отмахнуться в другое время… Предлагал задуматься. Оглянуться, хотя Лексий ловил себя на том, что прошлое с некоторых пор кажется ему далёким миражом соляной пустыни.

Пока он одевался, за окном светало. Лексий задержался под дверью Лады и прислушался: спит. Ну и славно. Как ни банально это звучало, в такой день, как сегодня, ему хотелось побыть одному.

Уже на пороге он осознал, что опять сбегает, не сказавшись. Пришлось вернуться и оставить в столовой записку, что он вернётся (причём сегодня). Так, просто на всякий случай.

Рада уже не было дома. Ох, бедняга, во сколько же он встал? Хозяин не докучал гостям рассказами о своих делах, но, похоже, забот у него хватало. Он никогда не выглядел уставшим, но Лексий знал: это ровным счётом ничего не значит. В своё время Рад умел не выглядеть уставшим даже после того, как целый день затаскивал на восьмой этаж шкафы и диваны…

Мир вступал в новый круг года особенно прекрасным. Блестящая глазами окон, Леокадия улыбалась сквозь слёзы по безвозвратно ушедшему лету. Лексий полной грудью вдохнул самый осенний, самый пронзительный на свете запах – запах влажной опавшей листвы. Об осени не философствовал только ленивый, но что уж поделать, если каждый год она всё так же отчётливо напоминает: ничто в этом изменчивом мире не повторяется…

Он шагал по городу пешком, не слишком заботясь о том, где окажется в итоге. Мирные улицы вдруг напомнили ему слова Рада о затишье перед бурей, но Леокадия была полна солнца, цветов в витринах и нарядных людей, и Лексию не верилось ни в какую войну и ни в какие беды. Только не здесь, только не сейчас. Не когда Рад, настоящий, живой и иногда совсем такой же, как раньше, по вечерам смеялся, и подливал себе вина, и точно не был никаким Радмилом Юрье, оттийцем и врагом, о котором Лексий запретил себе думать…

Неподалёку от Ференцевой площади его поманило до боли знакомое пение, и Лексий пошёл на зов. За три года он почти наизусть выучил слова песнопений на Айдун. Это было несложно после того, как Лада – не только словами – объяснила ему их смысл…

Хор, славящий богиню на широких ступенях храма, был одет не в беззастенчиво счастливый канареечный, как певчие в Сильване, а в более разумный и тёмный горчичный, да и слушателей собралось не так уж много. В Оттии привыкли почитать Надзирателей – не тех, кто ушёл, а тех, кто остался… Лексий нашёл себе местечко у постамента Ференца Отти, грозно возвышавшегося над своей площадью в развевающемся каменном плаще. Если о легендарном и, может быть, вовсе никогда не жившем на свете Гэйноре из «Знамения власти» впору было писать эпические поэмы, то первый оттийский король вдохновлял на сказки, от которых кровь стынет в жилах. Столетия бережно хранили предания о том, как он сажал неугодных на кол, смеха ради кормил любовниц собачьим мясом или, набрав в своих вечных войнах пленных, выпускал их в лес, чтобы, на потеху соратникам, устроить охоту… А ещё о том, как он сшивал из лоскутьев щерящихся друг на друга княжеств огромное целое, которое назвал своим именем. Оттийцы считали этого человека великим. Король-варвар для варварской страны, потерявшейся – потерявшей себя – среди лесов, где-то между Степью и морем… Не тяжела ли Регине его призрачная корона? Или нет, не корона – шлем, вон тот самый, который Ференц держит на локте…

Хор пел вдохновенно и стройно, но ни у кого в нём не было такого чистого голоса, как у Лады. Прикрыв глаза, Лексий слушал с уже давно привычным, глубоко-глубоко вросшим чувством сосущей тоски по чему-то далёкому… пока с изумлением не понял, что сегодня его тянет не в Питер. Что сегодня он вспоминает не земной Новый год – не куранты, не утомительные посиделки за семейным столом, не обманутое ожидание чуда, – а Ларса, который два года назад прятался с ним от дождя в храме с витражами. Или тот, прошлый Айдун, когда господин Стэйнфор решил, что в школе уже достаточно людно, чтобы устроить настоящий торжественный ужин, а ученики Брана одни сбежали на кухню и были в тот вечер только друг с другом…

На мгновение Лексию показалось, что если бы вселенная предложила исполнить любое его желание, и он сказал бы «хочу домой», то оказался бы именно там.

Он больше не напоминал Раду о том заклинании и человеке, который его написал. Другу было не до того, и Лексий решил, что и ему самому, кажется, всё-таки не к спеху.

Хор закончил одну песнь, дал людям мгновение тишины, чтобы вздохнуть, и начал новую. Девушки с распущенными волосами, непривычно длинными по оттийской моде, двинулись по площади, осыпая её бумажными цветами из пёстрых мешков. Где-то в отдалении, слева, большие башенные часы начали бить, напоминая о другом городе и другой башне. Урсульские астрономы предупреждали: сегодня над миром раскрывал свои крылья год Огнептицы, сулящий горе и смуту. Бумажные лепестки падали на брусчатку, как ранний снег; Ференц смотрел, нахмурившись, и спящий в камне ветер раздувал его плащ…

Лексий простоял на площади до тех самых пор, пока последний отзвук последней песни не замер, подхваченный эхом арок и улиц. Хоть что-то оставалось таким же, как прежде: будущее, туманное, как и три года назад, не прояснилось ни на йоту, да, наверное, оно и не могло…

Ничего.

Он хотя бы точно знал, что должен сделать сейчас. Пойти домой, поцеловать невесту и поздравить брата с днём их прихода в этот мир. А там – а там будет видно.

Он вернулся в дом на улице Водной Заставы, когда над Леокадией уже синели прозрачные звонкие сумерки. Свет в гостиной и столовой был потушен, но Лексий всегда издали слышал, дома ли хозяин. Сейчас Рад был у себя в кабинете, и Лексий с лёгкой душой поспешил наверх. Стоя перед дверью, он уже поднял было руку, чтобы постучать, но тут голос друга там, внутри, произнёс:

– …хорошо. Ладарина, так о чём же вы хотели со мной поговорить?

По совести, честный человек должен был бы постучать. Должен был бы кашлянуть, скрипнуть половицей – так или иначе дать им понять, что он здесь и их слышит. Лексий не знал, почему он этого не сделал – просто его сердце вдруг замерло, а костяшки пальцев застыли в сантиметре от двери, её не касаясь.

Он вовсе не хотел подслушивать. Всё вышло как-то само собой.

– Радмил, – сказала Лада голосом, звонким от волнения, – я не могу больше. Уже нет сил молчать. Вы… вы особенный. Вы, наверное, это и так знаете, но… Я никогда не встречала никого, похожего на вас. С самого первого дня здесь я всё думаю… пытаюсь перестать, но никак не могу… Айду!.. – она рассмеялась коротким нервным смешком, – Какая же я глупая, ужасно, правда?.. – пауза, будто она переводила дыхание, и снова её голос, решительный, как у человека, головой вниз бросающегося в омут, – Радмил, вы мне очень нравитесь! Н-не как друг. Хотя и это, конечно, тоже, но… последние дни втроём были чудесными, но я всё время… всё время вспоминаю те первые, когда мы с вами были одни…

Лексий стоял под дверью, и её слова были чудовищно далёкими, словно доносились сквозь туман или воду. Единственное, что сейчас можно было сделать – это уйти, просто развернуться и молча, тихо уйти, но он не мог двинуться с места. Он окаменел, и живым осталось одно только сердце, остервенело бьющееся об каменные рёбра. Его стук был таким оглушительно громким, что Лексий едва различил, как Рад сказал:

– Ладарина, прошу вас, не спешите делать то, о чём потом пожалеете. Вспомните, что вы обручены с человеком, которого любите и который очень любит вас. Больше всего на свете я желаю счастья вам обоим. Не позволяйте мимолётным чувствам всё разрушить…

Он говорил с ней мягко и рассудительно, как с ребёнком, который залез опасно высоко и может случайно упасть, если напугать его криком. Рад – его Рад – всегда спокойный, что бы ни случилось…

– Да, – потерянно отозвалась Лада, – Лексий… он очень хороший, правда, и, честное слово, я очень хочу его любить… но он всегда такой чужой! Я не жалуюсь на то, что он вечно пропадает из города, это всё-таки его работа, но он никогда не рассказывает мне ни о чём важном, и я иногда не понимаю, нужна ли я ему вообще, и… Верите или нет, мы уже год как обручены, а мне порой кажется, что я его совсем не знаю! Я… пыталась делать вид, что всё хорошо, что я всё так же счастлива, что я… и он, кажется, верит, но… С вами я знакома считанные дни, но, клянусь, я иногда чувствую себя ближе к вам, чем к нему. И с вами… так хорошо. Вы, наверное, думаете, я совсем не понимаю, что творится в мире, а я понимаю, и мне страшно. Только, когда вы здесь, я совсем ничего не боюсь…

Она снова замолчала, и, закрыв глаза, Лексий как наяву увидел, как Лада в отчаянии заламывает руки.

– Я совсем запуталась, – беспомощно сказала она. – Знаю только одно – я чувствую то, что чувствую. Честное слово, я пыталась перестать, но я – я не…

Скрип отодвинутого стула выдал, что Рад встал. Лексию показалось, что он сейчас выйдет из комнаты, но, должно быть, друг всего лишь шагнул к окну.

– Что же мы с вами будем делать? – негромко проговорил он, будто обращаясь больше к самому себе.

– Я н-не знаю, – ответила Лада и шмыгнула носом. – Я… не хочу делать Лексию больно, но не могу же я и дальше его обманывать…

Да. В этом она была права.

Лексий открыл дверь.

Заговорщики – сообщники – его самые близкие на свете люди застыли там, где стояли. Лада, белая, как полотно, прижала руки к губам, и безжалостная память напомнила: она точно так же вскинула их в день, когда Лексий просил её стать его женой…

Не отводя от неё взгляда, Лексий снял с пальца своё кольцо. Постоял, сжав его в подрагивающем кулаке, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь… Буря, бушующая у него внутри, хотела бросить кольцо наотмашь, швырнуть на пол, чтобы оно зазвенело и покатилось, но затопившая комнату мёртвая тишина взяла верх, и Лексий просто аккуратно положил его на стол.

Потом, ни говоря ни слова, он развернулся и вышел.

Он не помнил, как спустился вниз, как покинул дом, куда пошёл дальше. На середине Бронзового моста он остановился, чтобы вдохнуть – кажется, впервые с тех пор, как услышал у Рада за дверью Ладин голос. Суми, текущей внизу, было всё равно. Её вода была тёмной и мутной, как дурной сон.

Почему? Почему это должно было случиться?! Ведь он был так счастлив! …Если вдуматься, настолько счастлив, что ни на миг не сомневался, что и Лада чувствует то же. Ничего не замечал, ничего не слышал – потому что был слишком занят собой. Айду, ему и в голову не могло прийти, что ей с ним плохо, что она…

Со стороны, с её слов, Лексий наконец взглянул на себя её глазами. Он не уделял ей внимания, которого она заслуживала. Он не доверял ей до конца – пусть у этого были причины, плевать! Он… принимал её как должное. Айду – господи, – какой же он идиот. Конечно, он сам виноват… Но почему она молчала?! Почему не могла заговорить о том, что её тревожит, не с Радом, а с ним? Про́пасть, да, он волшебник, но это, чёрт побери, не значит, что он может понимать людей без слов!..

Лексий шумно выходнул и тяжело опёрся на парапет. Он чувствовал себя так, словно его предали, и самое худшее, обидное, мерзкое было в том, что он это заслужил. Вот только от этого не становилось ни на йоту, ни на пылинку легче. Они с Ладой оба были виноваты, и, по сути, ни один из них не был виноват, но это ровным счётом ничего не меняло. Уже ничего.

– Алексей!

Рад возник рядом с ним, тяжело дыша. Бежал? Неужели боялся, что горе-влюблённый попытается прыгнуть с этого самого моста?..

– Всевидящие, вы двое друг друга сто́ите, – выдохнул Рад. – Оба ужасно торопитесь… Лёшка, она ведь просто барышня, воспитанная гувернанткой и книжками о любви. Мало ли, что может прийти ей в голову! Это вовсе не значит, что всё, что она себе напридумывала – правда. Вернись к ней. Поговорите. Ты не хуже меня знаешь, скольких бед можно избежать, если просто вовремя сесть и обсудить всё, как взрослые… Не верю, что того, что случилось, хватит, чтобы разлучить вас навсегда.

Знаю. Даже не будь сама суть такой правильной, тон Рада убедил бы кого угодно. Лексий понимал, что Лада просто сглупила, потому что больше не могла молчать. Что ей сейчас ещё больнее и паршивее, чем ему самому – что, на самом деле, если эта девушка действительно что-то для него значит, ему нужно сейчас пойти к ней. Обнять её – утешить её и пообещать, что он изменится, и у них всё будет хорошо…

– Я не могу, – тихо сказал Лексий.

Он правда не мог. Что-то хрупкое разбилось – порвалось, – и никакому желанию, никакому усилию воли было не под силу это исправить. Ты больше не сможешь быть с ней счастлив – зная, что она не счастлива с тобой. Ты больше никогда до конца ей не поверишь, потому что осознал, насколько мало ты её знаешь. Понял, насколько ты слеп.

И нет, ты не изменишься. Хотя бы себе не лги.

На открытое лицо Рада набежала тень.

– Я клянусь тебе чем хочешь, – твёрдо сказал он, – между нами ничего не было. Она впервые заговорила со мной об этом. Никогда, ни разу до сего дня она не давала мне повода подумать о ней плохо.

Лексий закусил губу и судорожным жестом запустил пальцы в волосы.

– Я знаю, – вздохнул он. Конечно, между вами ничего не было! Ведь Лада – прекрасная девушка из прекрасной семьи, не способная на низость, а ты – ты вообще всегда был рыцарем, принцем из сказки, каких не бывает взаправду. И вы меня любите. Я точно знаю, что любите. И я тоже люблю вас, люблю изо всех сил, какие у меня есть, вот только…

Слов было слишком много, обжигая, они клокотали в перехваченном спазмом горле, и Лексий не сумел сказать ни одного из них вслух. Смог только горько, мучительно рассмеяться.

– Господи, – выговорил он, – как же гадко! Если бы ты только знал!.. Честное слово, хоть обручи на сердце ставь…

Рад взял его за плечи, словно хотел встряхнуть – так крепко, что Лексию стало больно.

– Даже шутить так не смей, ты слышишь?!.. – друг сверкнул глазами, но тут же разжал руки и, вздохнув, сказал негромко:

– Не бывает непобедимого горя. Почти из любой беды есть выход, но даже если нет… время лечит. Ты поверь, уж я-то знаю, я проверял… Главное – пока всего больнее, не наделать глупостей, которые потом не исправить. Оно того не сто́ит…

Лексий провёл рукой по лицу, заставил себя глубоко вдохнуть речную сырость.

– Можешь сделать для меня одну вещь? – устало попросил он.

– Да?

– Отправь её, – Лексий не чувствовал в себе сил вслух назвать Ладу по имени, – домой. Как-нибудь… чтобы с ней ничего не случилось в пути.

Так смешно. Всего какой-нибудь час назад ты был уверен, что сам проводишь её до родительского порога…

Рад посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, как будто хотел много чего сказать, но произнёс лишь:

– Хорошо.

Вот только ничего на самом деле не было хорошо.

Река равнодушно струилась между опор моста, и первая ночь нового года была холодной, как тень от крыла Огнептицы.

Часть третья: Огнептица

Глава первая: Лёд

В дом Рада Лексий не вернулся. Разве он мог?

Потоки дождя на окнах гостиницы смывали с мира последние краски, но Лексия не хватало даже на то, чтобы грустить. Что-то было кончено. Он не настолько обезумел от горя, чтобы заламывать руки и трагически восклицать, что кончено «всё», но что-то определённо было, непоправимо и безнадёжно. Что-то очень, очень важное, для чего не существовало отдельного слова – что не вмещалось в набившее оскомину «любовь», потому что укореняло его в этом мире, где для него после всех этих лет до сих пор не было места.

Так странно было не чувствовать кольца на пальце.

Апатия уничтожала чувство времени, и Лексий не смог бы точно сказать, сколько дней прошло до того, как Рад разыскал его снова.

Визит, как выяснилось, был не праздный.

– Я отправил госпожу Горн в Урсул с сильванским посольством, – сообщил Рад. – Там трудится мой хороший товарищ, он пообещал, что доставит её родителям прямо в руки.

– Хорошо, – бесцветно отозвался Лексий. – Спасибо.

Настоящая, главная суть слов Рада дошла до него не сразу. Сильванское посольство покинуло Леокадию. Значит, всё. Значит, уже воюем… Мысль должна была ужасать, но ему почему-то захотелось сказать: «наконец-то». Все так этого ждали, давно пора…

– Так твоя королева всё-таки уломала степняков на мир? – спросил он просто потому, что молчать было неловко.

Рад ответил не сразу.

– Да, – сказал он наконец. – Всё обговорено и решено. Степняцкий кхан и его люди скоро прибудут лично, чтобы подписать договор. И он обещал её величеству свою конницу. Наша армия и так справилась бы, даже без дополнительных призывов, но тех ведь ещё и не жалко… Они подойдут попозже. А мы… оттийцы готовы перейти границу уже сейчас. Я сам скоро еду.

– Что-то ты, кажется, не слишком рад, – сказал – и только потом понял, что́ ляпнул. Такой глупый каламбур. Даже самому не посмеяться.

Рад с досадой сжал губы.

– А с чего бы мне быть? – неожиданно горько хмыкнул он. – Перестань, мы же сто лет знакомы. Я что, похож на человека, который радуется войнам? С кочевниками разговор особый, они первые лезли, а тут… Защитник из меня ещё около дела, но захватчик!.. Я уж не знаю, кто там двести лет назад был прав, кто неправ, и имел ли король Янош вот так вот дарить землю направо и налево. Я знаю только, что в вашу Сильвану нас никто не звал. Что я пойду в бой против людей, которые сражаются за свой дом… и что я его у них отниму. Знаешь, фанфары и белый конь как-то немного не из этой истории.

В этих словах звучал настоящий, прежний Рад с Земли, и его голос заставил Лексия очнуться.

– Но если так, – спросил он, – то почему ты во всём этом участвуешь?

– А что ты предлагаешь? – фыркнул друг. – Дезертировать? Но я давал присягу. Сам, добровольно, это был мой выбор. Подать в отставку? Чтобы какой-нибудь идиот, пришедший на моё место, по глупости отправил моих людей на смерть? Ну уж нет. Назвался груздём – полезай в кузов… – он невесело усмехнулся. – Её величество ещё и намекнула, что намерена дать мне повышение… На что оно мне? Мне и так неплохо с моей тысячей…

Он тряхнул головой, провёл рукой по светлым волосам.

– Но я-то ладно… Лёш, а ты что решил?

Лексий пожал плечами.

– А что я должен был решить?

– Ты в курсе, что этот твой волшебник на самом деле брат королевы?

Живи они в каком-нибудь мексиканском сериале, на этом самом месте должны были бы начаться финальные титры.

– Ты шутишь, – только и смог выдать Лексий.

– И в мыслях нет, – Рад был серьёзен. – Гвидо Локки, родной брат её величества Регины. Он, кажется, куда-то пропадал, а теперь вот… нашёлся. Сейчас тебе к нему точно не попасть, она охраняет его так, словно боится, что его снова кто-нибудь украдёт… Но Регина намерена лично командовать армией, и он отправится с ней. Так что, возможно, если ты последуешь за ними, вам выпадет шанс встретиться наедине…

Он помолчал.

– Если хочешь, поехали со мной. Затеряешься в моей части, благо, народу хватает; в бой тебя гонять не стану, а там посмотришь… Первое время это всё равно на войну толком похоже не будет. Спешить особо некуда.

– Это ещё почему? – удивился Лексий.

– Вы как вообще в своей школе, изучали местную военную историю? – у Рада на губах мелькнула невольная улыбка человека, коснувшегося любимой темы. – Тут войны ведут не как у нас – потому что пороха нет. То есть в Шень-то его уже давно изобрели, но они свой секрет хранят так, что не отвоюешь, даже с магией. Да и мне ли тебе объяснять, что волшебство придумали не для войны? Им драться – всё равно что косой, или нет, цепом: оружие страшное, вот только и для того, кто им машет, тоже… Поэтому Оттия старается воевать пореже: пока перережешь всех врагов мечами, без артиллерии и ружей – забудешь, зачем начинал… Война – неэффективная трата времени и денег, если, конечно, противник достойный. Опрокинуть того, кто слабее – ещё куда ни шло, а вот с Пантеем, например, мы бы точно бодаться не стали. И он с нами. Там другие пути – экономические в основном…

Рад умолк, словно нарочно останавливая себя.

– Короче говоря, – подытожил он, – если война случается, то в начале сто́роны обычно выматывают друг другу душу перемещениями туда-сюда и боями, которые ничего толком не решают. А потом, когда всем уже вконец надоедает и хочется домой, устраивают генеральное сражение, и у кого в итоге останется больше армии, тот и победил. Нет, ясное дело, что играют роль ещё и ресурсы, деньги там, снабжение, пополнения армии… Но в самых общих чертах – как-то так.

– Тебе никогда не приходило в голову открыть начальству шеньский секрет? – хмыкнул Лексий. – Нет, серьёзно, ты же с детства читаешь приключенческие книги, и по химии у тебя была пятёрка. Об заклад бьюсь, ты не только cможешь им рассказать, из чего и в каких пропорциях делать порох, но при необходимости и принцип работы пушки объяснишь… Уж после этого-то твоя Регина точно бросится к тебе на шею!

Если только не прикажет казнить, чтобы ты никому больше не разболтал, конечно. Но Рад только головой покачал.

– Кто я такой, чтобы взять и изменить всю историю этого мира? Нет уж, пусть она течёт как течёт, а то как бы ненароком всё не сломать… Да и, знаешь, мне что-то совсем не хочется своими руками умножать число жертв. Ну, нет тут огнестрела – может, и к лучшему… Если воевать станет удобнее, то воевать станут больше, а я за это отвечать не хочу.

Словом, как-то так Лексий попал в Радову тысячу.

В самом деле, а почему бы и нет? В гущу событий его, правда, особо не тянуло – ни Оттия, ни Сильвана, ни весь этот мир целиком не сдались ему настолько, чтобы рисковать за них жизнью. Но какой у него был выбор? Остаться зимовать в Леокадии значило сойти с ума от тоски, но и в Сильвану было не вернуться – его уже наверняка успели десять раз счесть изменником и оттийским шпионом… Лексий взвесил альтернтивы и сказал себе: ладно. Чёрт с ним. Война так война.

Он снова сделал то, что умел лучше всего: отдался течению. Он понятия не имел, как всё обернётся и чем кончится. Он изучал историю, но из всех её войн в памяти осталась только одна – Канкарская, да и та по рассказам Брана… Лексий был в курсе, что Радмил Юрье – хи́льен, командующий десяти сотен, во главе каждой из которых стоит свой экато́н; что десятью тысячами заведуют просто стратеги, а всей армией целиком – главный стратег. На этом его знания и кончались. Такая же система досталась в наследство и Сильване, в своё время можно было бы потрудиться в ней разобраться, но Лексий как-то не думал, что будет нужно…

Рад достал ему лошадь – прекрасную буланую кобылу с золотистой шкурой, тёмными ногами и гривой, чёрной, как ночь. Эта красота заслуживала лучшего седока: Лексий до сих пор ездил верхом как неуклюжий горожанин, спасибо Ларсу за то, что вообще хоть из седла не падал… Гладя новую знакомую по крутой шее, Лексий вспомнил то своё первое лето, и у него вдруг так закололо внутри, что на мгновение стало больно дышать. Почему человек всегда понимает, что был счастлив, только постфактум?..

Словно разворачивая свёрнутый трубкой ковёр, воспоминание о Халогаландах потянуло за собой другие. Как-то они там – остальные трое последних учеников Брана Лейо? Лексий до сих пор наизусть помнил текст присяги: когда речь шла о войне, волшебникам нечего было и думать отсидеться в сторонке…

Они с Радом покинули Леокадию в тот день, когда выпал первый снег. Сумь глотала тяжёлые крупные хлопья так, как глотают слёзы.

Путь до границы слился в один длинный день на стыке зимы и осени. Подчинённые хильена Юрье то ворчали, то шутили о том, что их королева могла бы дотерпеть до весны, а ещё лучше – до лета, когда воевать, как известно, гораздо приятнее. Все эти люди, кажется, давно привыкли к походной жизни с палатками и кострами, но и Лексий, к счастью, уже не был таким неженкой, как на Земле. Неудобства дороги не давили и вполовину так сильно, как одиночество. Лексий время от встревал в чужие разговоры, чтобы не привлекать внимания своей нелюдимостью, но это не считалось. Из всей этой тысячи человек он знал двоих – вторым был Пал Данаи, круглое лицо которого неизменно маячило где-то недалеко от Рада. Порученец ничем не выдавал, что они с Лексием знакомы – то ли не узнал, то ли командир не велел… Наверное, второе, потому что на людях Рад и сам не его узнавал. При посторонних они делали вид, что друг другу чужие. Сказать по правде, в последнее время это стало гораздо легче, чем раньше.

Тысяча Рада принадлежала к той части армии, которая вошла в Сильвану в её западной части. Говорили, будто вторгшиеся в чужую страну с востока уже дрались, потому что там, в степях, было где развернуться; на западе предстояло прежде выбраться из сковывающего движения леса. По сути, это было всё, что Лексий уловил из планов оттийских стратегов. Не то чтобы старался узнать побольше – даже в чужие разговоры особо не трудился вслушиваться. Если честно, ему было неинтересно. Здравый смысл мог говорить сколько угодно умных вещей, но сердцу было всё равно, что там будет дальше и чем всё это кончится. Оно словно покрылось прозрачной коркой льда, как реки, попадавшиеся им на пути. Даже перемена мест не помогала – облетающие сильванские леса были ни на йоту не веселее оттийских…

На самом деле, в тот момент Лексия даже не занимало, встретится ли он когда-нибудь с этим Гвидо Локки. Он уже не верил, что это к чему-нибудь приведёт. Всё, чего он пытался добиться в этом мире, провалилось, так почему эта затея должна кончиться иначе?..

Он слышал, что численный перевес Оттии над сильванским войском сейчас не так уж огромен –пока она отправила воевать только свою регулярную армию, для размеров страны довольно небольшую. Во всеобщей мобилизации не было необходимости; да даже позвать княжеские ополчения с границ со Степью Регина и то не сочла нужным. Сильвана – та, наверное, уже подняла по тревоге всех, кого могла, чтобы силы были хотя бы сопоставимы… Вот только Лексий, который ни черта не смыслил в том, что вообще происходит, и тот не верил, что это поможет. Он то и дело слышал от оттийцев вокруг: «на что эти сильване вообще надеются?!». Как-то раз собеседники пришли к выводу, что об этом надо бы спросить у них самих, и Лексий едва не брякнул, что понятия не имеет. Сильванин, чёрт побери, нашёлся…

Иногда он и сам начинал гадать: а правда, на что? Неужели Клавдий в самом деле сошёл с ума от предательства драгоценной дочки? В версию с приворотной магией Лексий не верил: любой волшебник знал, что такой не бывает. Видимо, клавдиевы методы воспитания всё-таки… дали осечку. Н-да, вот уж удивительно, кто бы мог подумать…

Рад считал, что сильванская армия встретит их на выходе из леса, к которому она попытается прижать врага, чтобы лишить его свободы манёвра, но сильване появились раньше – нападая на оттийские обозы. Докладывали, что это были маленькие, лёгкие на подьём конные отряды лучников. Отбить обоз и уж тем более его удержать они не могли, а вот поубивать кого сумеют, отвлечь охрану на погоню и что-нибудь учудить, например, поджечь – вполне. Тактика себя оправдывала, потому что доставка припасов и прочих важностей по лесным дорогам была медленной и неудобной – действенный способ досадить врагу без лишних затрат… Исчезали всадники так же быстро, как и появлялись, оставляя оттийцев озадаченными и взбешёнными. В оправдание последних, стоило помнить, что неуловимые сильване были на своей земле – разных мелких речек, оврагов и прочих проблемных деталей рельефа на оттийских картах не рисовали…

Рад отрядил часть своих людей для усиления обозной охраны, но это не возымело должного эффекта. В этом походе весьма средняя внешность Лексия определённо играла ему на руку – на него особо не обращали внимания, и он иногда слушал чужие разговоры. Одним из таких стал отрывок рассказа о стычке с сильванскими вредителями от непосредственного участника событий.

– … да это всё одни и те же, – говорил тот. – Отвечаю – я некоторых уже в лицо узнаю́! Совсем страх потеряли…

– Вы что там, кучку партизан приструнить не можете?! – хмыкнул кто-то из слушателей.

– Партизан!.. – рассказчик негодующе сплюнул себе под ноги. – Для кучки партизан они уж больно хорошо построены!.. Да и откуда у партизан волшебники?!

Аудитория ахнула. Предсказуемый эффект – живой волшебник для оттийца, наверное, был сродни какой-нибудь мифической твари.

– Брешешь, – постановил кто-то, и Лексий был согласен. Посылать мага партизанить в леса было всё равно что вскрывать консервные банки драгоценным старинным кинжалом – слишком уж высоко ценлись волшебные кадры…

– Сам видел! – обиделся рассказчик. – Одного. Длинный такой рыжий парень, издалека узнаешь…

Лексий вдруг очень-очень отчётливо услышал очередной удар собственного сердца, подпрыгнувшего к горлу. Да-да-да, понятно, что глупо делать поспешные выводы из байки какого-то оттийца и всё такое, но… подумай сам, сколько в сильванской армии длинных рыжих волшебников?

Айду, это ведь была их с Ларсом самая долгая разлука с тех самых пор, как они встретились в первый раз, и Лексий и не осознавал, как… скучал. И не только по одному Халогаланду…

О волшебнике-партизане скоро судачила едва не вся тысяча, и в один прекрасный вечер, когда Лексий с Радом одни сидели у костра, Рад задумчиво произнёс в пустоту:

– Догнать бы их.

Лексий даже оглянулся, чтобы убедиться, что он обращается именно к нему. Если честно, в последнее время они редко разговаривали как друзья. Рад был слишком занят – немудрено, когда у тебя две тысячи людей и лошадей, и нужно следить, все ли здоровы, не отстал ли кто-нибудь и не расковался ли… Помочь Лексий не мог, поэтому предпочитал хотя бы не мешать. Но раз уж Рад заговорил первым…

– Кого? – уточнил он.

– Да этих, которые воду мутят. Сильван твоих.

«Твоих». Лексия почему-то покоробило от этого словечка. Таких же моих, как и твоих, милый мой оттийский воин! И незачем лишний раз напоминать, какая между нами трещина, если только не про́пасть…

– Чего ради? – хмыкнул он. – Только зря лошадей утомишь. Всех всё равно не переловишь, а если кого и поймаешь, думаешь, другие не объявятся?..

– Всех и не надо, – спокойно возразил Рад. – Если один из них правда волшебник, то его будет достаточно.

Лексий уставился на Рада поверх костра. Хотелось в лоб спросить: «Чёрт побери, а Ларс-то тебе на что сдался?». Даже если это на самом деле никакой и не Ларс вовсе…

– Я помню, что ты рассказывал мне о вашем обучении и присяге, – пояснил Рад. – Если сильванские волшебники все без вариантов служат государству, то эти ребята портят нам кровь не сами по себе, а по распоряжению свыше. Схватим этого – новых начальство сюда не пошлёт. Сообразит, что выходит себе дороже и магию лучше приберечь для настоящих боёв… А с обычными партизанами как-нибудь разберёмся.

Лексий заставил себя проглотить горечь. А чего ты хотел, отправляясь на войну, приятель?

– Логично, – кивнул он. – Кому поручишь ловить?

Рад задумчиво посмотрел в огонь, сощурил глаза.

– Да сам займусь, – отозвался он. – Возьму людей, кто порасторопнее…

– Тогда я с вами, – быстро сказал Лексий. – И не спорь.

Друг вскинул брови.

– Это ещё зачем?

– Если он и правда волшебник, то ты точно станешь для него первой целью. Потому что ты командир, такое в людях очень хорошо слышно. А кольчуга от магии не особо помогает.

Лексий попытался убедить самого себя, что говорит правду. Что беспокоится за Рада, а не за… кого-то другого. Что внезапное решение о том, что обязательно должен быть там, продиктовано разумом или, на худой конец, интуицией мага, а не дурацким нерациональным желанием увидеть, правда ли-…

– Да ты вообще хоть раз в жизни бывал в бою? – Рад звучал откровенно ошарашенно.

– Ты не хуже моего знаешь, что нет, – фыркнул Лексий. – Даже в армии на Земле не служил, потому что в университет поступил вовремя. Но, в конце концов, я же маг.

Друг нахмурился.

– Ты уверен, что это хорошая идея? Я меньше всего на свете хочу, чтобы из-за меня ты-…

– Уверен, – прервал Лексий.

Рад посмотрел на него долгим-долгим взглядом. Он часто делал так, когда соглашался с тем, с чем на самом деле не был согласен. Словно взвешивал свои слова, тщательно, дважды, чтобы потом не винить никого, кроме себя…

– Ладно, – сказал он. – Как знаешь.

Не то чтобы Лексий правда знал, но он сам поставил себя перед фактом, и с этим оставалось только смириться.

Новой встречи с сильванами не пришлось ждать долго – она случилась через два дня, утром, когда оттийцы поднимались с ночёвки. Обоз, среди охраны которого сегодня были Лексий, Рад и отобранные им люди, ждал, пока пройдут конница и пешие. Утро стояло ясное; прежде, чем первая повозка наконец двинулась в путь, успело рассвести, и вот тогда откуда-то из хвоста раздались крики и посвист стрел.

Проинструктированные заранее бойцы Рада бросились к лошадям. Вскакивая на спину своей буланой, Лексий словил непонимающий взгляд от оттийца в кольчуге и при щите у седла, потому что сам был без них. Ой, про́пасть, да кому охота таскать всю эту тяжесть? Переть без щита против стрел, конечно, грустновато, но только если ты не волшебник. У Лексия в арсенале имелось заклинание, которое защищало не хуже; правда, это была одна из тех неудобных формул, которые действуют только тогда, когда ты их произносишь, так что, если хочешь остаться целым, придётся бормотать её, как мантру или молитву… Вот интересно, ведь должен же быть более удобный способ? В Урсульской библиотеке точно нашёлся бы. В голове промелькнуло: а ведь все нормальные волшебники наверняка готовились к этой войне, выбирая чары, которые могут пригодиться…

Словно в ответ на эту мысль одна из повозок вдруг полыхнула. Прямо мигом, с хлопком и столбом пламени, словно облитая бензином, которого в этом мире не придумали. Про́пасть, даже если не слышишь, как волшебник, такое колдовство сложно проглядеть! Лексий заметил серого в яблоках жеребца Рада, скачущего в ту сторону, и повернул следом свою кобылу. Значит, про мага всё-таки не врут…

Обогнувших горящую повозку оттийцев встретили стрелы, но луки всё-таки не годятся для ближнего боя, так что сильване и не собирались подпускать противника близко. Судя по крикам у Лексия за спиной, какая-то часть осталась позади, там, где пытались потушить не думающий униматься огонь, но остальные, не изменяя своей обычной тактике, дали дёру.

У календарей был свой счёт, но природа давно раскрыла объятия зиме. Снег, пусть пока неглубокий, уже не собирался сходить до весны. Лошади оттийцев, устремившихся вслед за незваными гостями, взрывали копытами рыхлые сугробы. Сильване, конечно, тут же свернули с дороги в лес, но здесь он, к счастью, уже не был таким густым, как там, у самой границы, хотя расслабиться всё равно не давал: выбыть из строя, потому что тебя вышибло из седла веткой – даже не смешно…

Самой яркой разумной мыслью, которую Лексий успел ухватить, была мысль о том, что он наконец занимается вещами, приличествующими попаданцу из книжки. Магия, погоня, опасность, все дела – с тем лишь отличием, что, когда смотришь экранизацию очередного фэнтази-бестселлера, тебе открываются более впечатляющие ракурсы, чем сплошные конские крупы. Коктейль из чувств был ужасн странный –почему-то, с непривычки, что ли, Лексий никак не мог осознать этот бой как бой, хотя стрелы летели только так. Было, конечно, страшновато, но самой большой опасностью в ту секунду казался риск врезаться в кого-нибудь или сверзиться с седла чужому коню под копыта – прежние мирные путешествия верхом к такому его не готовили. Краем глаза Лексий видел, как рядом кто-то падал – правда, не успевал заметить, в кого попали, в лошадь или в седока; видел, как часть их отряда резко свернула, уходя в сторону, чтобы, по плану, попытаться обогнать неприятеля и окружить… В какой-то момент разлапистая ель у них на пути вдруг сама ни с того ни с сего стряхнула на проносящегося мимо всадника гору снега, его конь шарахнулся, налетев на чьего-то чужого и создав хаос. Едва не попав в возникшую свалку, Лексий даже не успел ни о чём подумать, но чутьё мага само развернуло его в сторону того, кто колдовал – и защитное заклинание замерло у него на губах на полуслове.

Конечно, Лексий его узнал. Даже если бы человек там, на расстоянии полёта стрелы, нетерпеливо мотнув головой, не сбросил капюшон, мешающий смотреть, Лексий узнал бы это длинное, стремительное движение, которым он доставал из-за плеча стрелу – потому что столько раз видел это движение до́ма, там, на площадке за школой…

Лексий натянул поводья так резко, что его буланая взвизгнула и заплясала, оторвав передние копыта от земли. Не глядя в его сторону, Ларс выпустил стрелу, попав чьему-то скакуну в шею, развернул лошадь и поспешил догонять своих. Лексию пришлось закусить губу, чтобы вслух не выкрикнуть его имя…

– Ты там заснул?! – на скаку рявкнул кто-то из оттийцев, и Лексий, очнувшись, дал своей кобыле шпор.

Был ли тому виной снег или что-то другое, но хвалёные быстрые сильване никак не могли толком оторваться от погони, пока не выбрались на открытое место – большую поляну или что-нибудь вроде того. Как только деревья впереди расступились, непонятные партизаны прибавили темпа и порскнули в разные стороны, оставив оттийцам только расходящиееся веером следы копыт на снегу. Ничего, и справа, и слева их должны были встретить и оттеснить обратно, а тут вроде как раз достаточно просторно для того, чтобы поговорить по-мужски… Оттийцы, не успевшие затормозить сразу, с разбегу вылетели на середину пустыря и только там сумели немного сбавить скорость. Оказавшийся в серединке отряда, Лексий видел, как Рад там, во главе, не останавливаясь, привстаёт в стременах, чтобы оглядеться…

А потом его приметный серый жеребец споткнулся, но как-то странно, на ровном месте, и, ещё не успев осознать, Лексий почему-то заорал:

– Стойте! – и только потом сам понял, почему кричит. Вообще всё понял, только поздно…

Потому что лошадь Рада не споткнулась. Она провалилась. Провалилась копытом под лёд.

Это была не поляна, а озеро, спрятавшееся под обманчивым снежным ковром. Всё сразу встало на свои места: сильване не удирали. Они заманивали.

Нет. Ну нет же! Они ведь сами как-то проскочили! Даже пятиклашкам рассказывают в школе, что сказки о Ледовом побоище – всего лишь сказки. Что, если уж лёд выдержал Александра Невского, то выдержал бы и ливонцев, потому что вес доспехов не играет роли… В мозгу вдруг щёлкнуло: вот только у русских князей на службе вряд ли были волшебники. Чёрт. Чёрт, чёрт…

Всё это галопом успело пронестись у Лексия в голове за ту бесконечно долгую секунду, пока до других доходило. Спереди началась сумятица, кто-то закричал «Назад! Назад!», но зловещий треск льда, прогибающегося под людьми и конями, был красноречивее любых предупреждений. Лексий резко осадил лошадь, на него тут же налетели сзади, так что он едва удержался в седле; народ в другой части отряда смекнул, что к чему, и теперь пытался развернуться, наседая на тех, кто был в хвосте. Кто-то, кажется, уже тонул – ох, господи, там же Рад, там же-…

Теперь кричали уже со всех сторон. Кому-то удалось развернуться, но добраться до берега уже не вышло: лошади проваливались одна за другой, сначала задними ногами, передние пытались найти опору, но кромка льда не держала. Отряд смешался. Лексию не повезло оказаться в самой гуще панической толкотни. Никто не мог разобраться, куда бежать, что делать, от ржания звенело в ушах, или звенело бы, если бы в них, заглушая всё остальное, так отчаянно не отдавался стук сердца… Лексий зажмурился, запрокинул голову и заставил себя вдохнуть. Соберись! Соберись, маг! Разве не за этим тебя учили держать себя в руках, какие бы мрак и апокалипсис ни творились вокруг? Раз уж ты смог не потерять контроль из-за кота с бритвой в свой самый первый год, то сейчас точно справишься. Представь себе, какими глазами посмотрел бы на тебя Бран, будь он здесь – спорим, он бы решил, что зря тратил на тебя время? Ну, пришёл в себя? Вот и славно, а уж заклинание для замораживания воды ты точно вспомнишь, это же элементарно, проще некуда…

Он выдохнул сквозь сжатые зубы и начал произносить нужные слова – беззвучно, одними губами, как привык, хотя никто всё равно не расслышал бы посреди этого безумия человеческий голос. Сразу всё озеро не заморозить, значит, будем по частям – начиная оттуда, где Рад. Не потому, что он друг и землянин, чёрт с ними, с привязанностями сердца – просто потому, что он командир, и без него хоть кто-то из этих нескольких десятков вряд ли снова окажется на твёрдой земле. Оттийцы, не оттийцы, свои, не свои – всё это почему-то мгновенно стало неважно. Людям грозит гибель. Этого нельзя допустить.

Сдерживая всхрапывающую кобылу, которую со всех сторон теснили другие, Лексий мысленно поблагодарил Ларса за тренировки со стихами и шпагой. Он привстал в стременах, выискивая глазами Рада, и с облегчением увидел, что тот сумел вывести свою лошадь на укреплённый лёд. Друг словно почувствовал чужой взгляд и обернулся; их разделяла беспорядочная толпа, но они как-то умудрились встретиться глазами, и Лексий закричал про себя: «Пожалуйста, ради кого-нибудь, приведи их в чувство и доставь на берег, потому что я понятия не имею, на сколько ещё хватит меня и льда!». Он окликнул бы его вслух, но заклинание нельзя было прерывать, и Лексий только мотнул головой, указывая подбородком налево, туда, где уже сделал лёд безопасным. Рад понял. Закусил губу, кивнул, перекрывая шум, скомандовал что-то людям вокруг себя – Лексий не слышал, что́…

Его словно толкнули, и, обернувшись через плечо, он увидел за деревьями на берегу силуэты сильван. Остались добивать уцелевших? Или просто поглазеть? В первых рядах рыжела яркая шевелюра Ларса. Он без всякого интереса обвёл взглядом кошмар на льду, отвёл глаза – но вдруг резко развернулся обратно и уставился прямо на Лексия, определённо именно на него. Неужели наконец узнал?

Вся абсурдность ситуации просто криком требовала помахать ему рукой. Лексий правда сделал бы это, не будь у него более насущных проблем. Его лошадь, доведённая до предела, взбрыкнула, и он только чудом успел спрыгнуть прежде, чем она его сбросила. Как ни странно, он приземлился удачно, на ноги; схватил кобылу за узду, не давая ей встать на дыбы. Ну же, девочка, не надо брыкаться, не убей меня раньше времени… Уже в который раз начиная заклинание заново для нового кусочка льда, ещё каким-то чудом держащего людей, Лексий краем глаза заметил, что кто-то уже целым и невредимым преодолел полпути до берега. Слава богу – слава богам, – хоть кто-то-…

Кобыла дёрнула повод, вырывая его из рук, Лексий всё-таки сбился на полуслове, хотел было начать заново и вдруг почувствовал, что теряет опору.

Он ещё успел отстранённо подумать: Айду, никакой ты не волшебник, ты дурак. Укрепить прежде всего тот участок, на котором стоишь сам, было бы разумнее и вернее с любой точки зрения, так нет же, ты ведь, чтоб тебя, альтруист!.. Нет, если бы Бран был тут, он точно взял бы назад все слова, которыми тебя хвалил…

Лёд подался у Лексия под ногой, и он не успел даже вскрикнуть, как оказался в полынье по грудь. Онемевшие от холода руки тщетно искали опоры, обжигающе ледяная вода сжала лёгкие, не оставляя места даже для дыхания, не то что для мыслей и памяти, разом растерявшей волшебные слова, и Лексий отчётливо понял: всё. Господи, в каком-то смысле это было даже смешно: он всего лишь хотел вернуться обратно на Землю, а в итоге утонет, как последний тевтонец в учебнике по истории для младших классов. Кажется, книжки про попаданцев обычно заканчиваются как-то не так…

Небо было безупречно голубым, шум вокруг давно перешёл ту грань, после которой он кажется тишиной, рядом с Лексием тонули люди и лошади, до последнего борющиеся в обречённой битве за жизнь, которую он не смог для них выиграть… Его буланая, не успевшая убежать, била копытами подле и, кажется, ненароком лягнула бывшего седока под рёбра, но Лексий, хлебнувший чёрной воды, не почувствовал удара. Потому что ничего уже не чувствовал. Только холод…

А потом не стало и его.

Глава вторая: Трус

Гвидо ненавидел себя за трусость.

Регина говорила ему, чего хочет, и он выполнял. Она велела наложить на свою бесценную королевскую персону защитные чары – что ж, он это сделал. Почему нет? Иногда Гвидо казалось, что Амалии хватило бы на то, чтобы сделать неуязвимой хоть всю оттийскую армию. Интересно только, знала ли королева, что раз он произнёс заклинание, то мог его и отменить? Мог убить Регину, если бы захотел – если бы вообще умел хотеть убивать. Или превратить её в змею. А что? Это даже не было бы метаморфозой, Гвидо просто показал бы миру её истинный облик. Или нет, не в змею – в веретеницу. В ящерицу без ног, которой даже кусаться нечем…

Он мог бы это сделать. И на какой-то момент, пока он ещё не опомнился, он был бы счастлив.

Но королевские волшебницы следили за ним и Амалией. Ни одна из них так и не раскрыла рта, но Гвидо постоянно ловил на себе их взгляды – не одной, так другой. Кто-нибудь из них неизменно оказывался рядом, хоть и не слишком близко. Открытой охраны не было – зачем? Гвидо шутя справился бы с любой из этих девчонок поодиночке, но вряд ли сдюжил бы, встань они против него впятером. В самом начале пути, который привёл его сюда, на сильванские равнины, он узнал одну простую истину: волшебник – это перемычка песочных часов. Сколько бы у тебя в запасе ни было сил, они могут течь лишь тонкой струйкой. Так глупо: смотрите, я великий колдун, и я сотворю вам любые чудеса – но только если не станете мешать…

Честь и мораль были ни при чём. Магия не предназначена для войны – так же, как прялка не предназначена для того, чтобы ею пахать, вот и всё. Это знал любой волшебник, вот только не-волшебникам было всё равно. Регина намеревалась использовать вновь обретённого брата где только сможет. С паршивой овцы – а кто, скажите, пожалуйста, всегда был в семействе Локки паршивой овцой? – хоть шерсти клок…

Разумеется, Регина его не боялась.

Гвидо понимал: он сам виноват. Он выдал свою слабость в тот самый момент, когда явился в королевский дворец, признавая тем самым, что не обойдётся без помощи… Но факт оставался фактом: Регина была уверена, что он ничего не сможет ей сделать, и самым мерзким, самым отвратительным было то, что она была права. Потому что он знал, что вряд ли станет даже пытаться. Потому что какая-то часть Гвидо – упрямая, трусливая часть – с детства раз и навсегда уяснила: всё на свете всегда и непременно устраивается так, как хочется твоей блистательной сестре. Сопротивление только всё усложняет. Иные уроки запоминаются надолго: даже осознавая, насколько он смешон и жалок, он не мог преодолеть сам себя.

Итак, ему было тридцать, у него в руках была огромная волшебная мощь, и он был не в состоянии пойти против женщины. Он страшно устал ночами напролёт лежать в объятиях бессонницы и с кривой усмешкой думать: а стоило ли вообще вспоминать, кто он такой? Загадочный даже для самого себя Чародей уж точно являл куда более приличное зрелище, чем неприглядная фигура Гвидо Локки…

Регина умела путешествовать с комфортом. Каждый раз, входя в её палатку, Гвидо не мог отделаться от мысли, что какой-нибудь оттийский бедняк за всю свою жалкую жизнь и мечтать не смел о такой роскоши. А входить ему приходилось часто, потому что Регина звала его, когда ей хотелось поговорить. Именно поговорить, а не побеседовать – в осмысленных ответах и тем более в возражениях она особо не нуждалась. Порой Гвидо недоумевал, на что ей сдался он, если с тем же успехам она могла обратиться к своим колдуньям, немым, как мебель…

Сегодня сестра вызвала его к себе и с порога сунула ему под нос какую-то бумагу.

– Ты слышал? – потребовала она. – Эту историю про озеро? Айду, я так смеялась, нет, честное слово, эти сильване – просто прелесть, какая фантазия! Но Юрье всё-таки умница, что не утонул, это была бы до обидного бессмысленная трата…

Вполуха слушая её болтовню, Гвидо пробежал глазами вручённое ему письмо.

– У тебя что, до сих пор на него большие планы? – уточнил он.

– Ну да, – королева даже не разозлилась, что он позволил себе её перебить; она, кажется, вообще считала его слишком ничтожным поводом для злости. – Дам ему командование над степняцкой конницей, как только она прибудет. А что, ты против?

Ну, как бы тебе сказать. Начать хотя бы с того, что несколько немилосердно приказать человеку, которого степняки держали в рабстве, воевать и жить с ними бок о бок, но, милая сестрица, когда такие мелочи всерьёз тебя волновали…

– Он же позволил утопить своих людей в озере, – Гвидо бросил донесение на складной письменный стол.

– Впредь будет умнее, – беззаботно отмахнулась Регина. – Спорим, зато теперь он никогда в жизни не забудет, что всегда нужно делать поправку на магию? И, кроме того, судя по тому, что там пишут, если бы не он, до берега не добрался бы вообще никто. А он спас больше половины.

– Даже если так, он же всего лишь хильен, – напомнил Гвидо.

Королева фыркнула.

– Как ты думаешь, я стала бы приглашать просто хильена на все эти военные советы? Он как-то раз принял командование над ополчением своего князя и выиграл ему битву на Юоме, – она поймала ничего не выражающий взгляд брата и усмехнулась. – Ты со своим беспамятством пропустил много всего интересного, правда? Короче говоря, я точно знаю, что Юрье может лучше. И будет. Особенно если я скажу ему пару подходящих слов. Я даже готова изобразить, будто испугалась за его жизнь, уверена, это его вдохновит. И, как бы то ни было, он до сих пор мой единственный командир, который понимает язык Степей. Командовать степняками другому степняку я, конечно же, не доверю…

– Ты и так слишком им доверяешь! – вставил Гвидо. – Почему ты вообще так рассчитываешь на армию их кхана? Ему-то от твоих войн какая польза?

– Как?! – притворно ужаснулась Регина. – Ты смеешь думать, что благороднейший солнцеподобный кхан не окажет военной помощи своей невесте?..

До Гвидо даже не сразу дошло.

– Кому? – тупо переспросил он, когда снова обрёл дар речи.

– А, я тебе не сообщила? – её тон звучал спокойно и равнодушно. – Поздравь меня, я снова выхожу замуж.

Гвидо попытался осмыслить то, что услышал.

– Ты пошла даже на это, чтобы добиться заключения мира?!

Регина пожала плечами:

– Вполне, знаешь ли, обычное дело у нас, монархов.

Гвидо провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. Вот уж точно, сестрёнка всегда умела огорошить…

– Ты понимаешь, что Оттия этого не потерпит? – выходнул он наконец. – Ты с ума сошла. Народ ненавидит кочевников. Тебя сбросят с престола, не успеешь ты поцеловать своего кхана на вашей свадьбе. Такое могли бы простить какому-нибудь восьмипудовому Дордю с полной галереей надменных предков, но не Локки, которая сидит на троне всего три года!

Чужому человеку могло бы показаться, что лицо Регины осталось неподвижным, но Гвидо знал её слишком хорошо. Он заметил, как она стиснула зубы.

– Четыре, – сказала она голосом, в котором зазвучало что-то смертельно опасное, пускай пока и посаженное на цепь. – И Надзиратели видят, что за эти четыре года я уже сделала больше, чем иной Дордь за всю свою никчёмную жизнь! Если моя страна со мной не согласна, что ж, пусть брыкается сколько угодно, я готова. Но, клянусь, я добьюсь того, что меня запомнят как королеву, которая после сотен лет страданий и горя наконец избавила Оттию от угрозы из Степей. И, пропасть побери, я готова выйти замуж хоть за кханского коня, если этот брак поможет мне добиться того, чего не добился ни один из хвалёных прошлых королей!..

Она гордо вскинула голову и обворожительно улыбнулась.

– Мы поженимся сразу, как только прибудет мой жених. Да-да, прямо здесь, служитель у меня с собой, платье – тоже. И, добром или нет, этот день точно запомнят – королевы сотни раз выходили замуж в роскошных залах, а в поле я буду первой. Ай, нет, второй после Финнавар, они с этим… Гэйнором тоже, помнится, соединились браком где-то в лесу под раскидистым дубом, или какой ещё чуши там насочинял Шаумдорф…

– О, – сказал Гвидо без выражения, – так вот, значит, как. А я-то всё гадал, почему кочевники пошли на переговоры… Степняк-оттийский король! Бьюсь об заклад, о таком они и мечтать не решались. А этому своему мужу ты наследника всё-таки родишь? Стой, или у кочевников в ходу многожёнство и можно не переживать, что он останется бездетным?

– Ого! – Регина воззрилась на него любопытством. – Айду, кажется, новости задели тебя за живое. Ведёшь себя как настоящий старший брат, которому не нравится кавалер сестрёнки. Ревнуешь, что ли?

Кажется, она испытала искреннее удовольствие от кислого выражения, исказившего его лицо. Чего бы Гвидо ни дал за то, чтобы наконец научиться сохранять перед ней спокойствие!..

– А теперь убирайся, – уже совсем другим тоном велела её величество. – Мне работать надо.

Гвидо сдержал вздох и молча вышел из палатки. Что ж, пора признаться хотя бы самому себе: он стал для королевы никак не придворным магом – скорее, придворным шутом…

В самом деле, почему новости так его взволновали? Какое ему дело до того, что будет со всей этой проклятой страной и особенно с её королевой? Если сестричка хочет провести войска кочевников через Оттию, чтобы по всей длине их пути вспыхнули бунты – пусть. Если она намерена и впрямь стать женой варвара из диких и грязных земель – что ж, скатертью дорога, он первым поздравит молодожёнов, может, ради такого случая даже выучит пару слов по-степняцки…

– Гвидо!..

Он так увяз в своих мыслях, что заметил Амалию только после того, как она пискнула его имя. Оно почему-то ей нравилось, и она не упускала случая произнести его вслух – без злого умысла, вот только Гвидо всё равно каждый раз передёргивало…

– Что ты здесь делаешь? – выдохнул он, пожалуй, слишком резко. Но, в самом деле, сколько раз он просил её не гулять одной! Она никак не могла взять в толк, что здесь не роскошный сад из её рассказов о доме, а военный лагерь, полный мужчин, у которых боги знают что на уме. Впрочем, какое там – что все предупреждения значат для женщины, которая честно не знает, что её красота может вскружить самую благородную голову? Амалия была красива до замирания сердца – даже сейчас, с лицом, серо-бледным от тягот похода, которые были плёвым делом для Регининых бойцов и целым подвигом для девочки, выросшей взаперти. И красная меховая накидка, подарок королевы, очень ей шла. Регина одевала дочь Клавдия, как свою куклу, словно в детстве не наигралась вдоволь, но уж в чём-в чём, а в отменном вкусе у королевы не было недостатка…

– Я тебя искала, – Амалия, схватившая его за руки, снизу вверх смотрела на него тревожными синими глазами. В последнее время они казалсь Гвидо ещё больше; за весь путь от Леокадии он ни разу не видел в них слёз, и от этого ему становилось страшно. – Не сердись.

Всевидящие!.. Когда я вообще на тебя сердился? Вот на себя – да, но на себя есть за что…

Он обнял её, закрыв глаза. Амалия прижалась щекой к его груди, а её тонкие пальцы стиснули ткань рубашки у него на плечах.

– Ну, что стряслось? – мягко спросил Гвидо, ласково гладя царевну по спине.

– Они говорят, папа лично собрался возглавить сильванскую армию, – Амалия шмыгнула носом, уткнувшись лицом ему в грудь, и он едва смог разобрать её слова. – И я вдруг поняла, что это уже всё, что это навсегда теперь… что я никогда больше… больше никогда… Гвидо, я его очень люблю! Я не хотела! Я не думала, что так будет!..

Гвидо почувствовал, как его сердце падает куда-то, где холодно и глубоко. Он стиснул зубы и крепче прижал Амалию к себе.

Думал ли он, что так будет? Он просто хотел вернуть себе себя. Как вышло, что существо, которое в жизни не видело бед страшнее плохого конца в книжке, воюет ради него против собственного отца? Как вышло, что он любит её и не может защитить?..

Если бы только её сила выбрала кого-нибудь другого.

– Прости меня, – шепнул он. – Нам лучше было бы никогда не встречаться…

Амалия чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо – совершенно сухими глазами. И того, что она произнесла потом, Гвидо никак не ожидал от неё услышать.

– Нет, – сказала она. – Ты не виноват. Остаться с тобой… Это был мой выбор. Я сама решила. Я ни о чём не буду жалеть.

Он не придумал, что ей ответить. Смог лишь погладить свою царевну ладонью по щеке, любуясь её храбростью. Жаль только, что она сама не знала, о чём говорит. Боги, пичужка, да разве у тебя был выбор? Ну, разве что между тем, чтобы остаться в руках сумасшедшего мага, и прыжком со скалы… И я знаю, что ты бы не прыгнула. Кто бы там ни был на моём месте.

– Я ни о чём не жалею, – повторила Амалия. – Я ведь люблю тебя.

Перестань. Ты влюбилась в Чародея. Просто пока ещё не поняла, что он и Гвидо Локки – не одно и то же. Интересно, что будет, когда поймёшь…

– Я тоже тебя люблю, – сказал Гвидо, и, хотел он того или нет, хотя бы это не было ложью.

Хотя бы это.

Глава третья: Блудный сын

Лексий очнулся, не имея ни малейшего понятия, где он и как сюда попал.

Когда он пришёл в себя, над ним был низкий деревянный потолок, а он сам лежал на спине, укрытый чем-то вроде тёплого тяжёлого одеяла, и чувствовал себя страшно разбитым. Всё тело ломило, как – он сказал бы, «как после хорошей драки», но, если честно, Лексий не припоминал за собой ни одной драки, которая была бы настолько хороша. Ну, ладно, тогда как после тренировки с Элиасом, после них он вообще разогнуться не мог…

Память вдруг вернулась, как бумеранг, который зазевавшйся метатель поймал лицом. Точно. Элиас… школа волшебства… параллельный мир с королями, войнами и волшебством. Спасибо хоть без говорящих единорогов. Уф. А как хорошо всё начиналось.

Но где же он всё-таки? На дно замёрзшего озера что-то не похоже.

Преодолевая тошноту, подступающую к горлу от слабости, Лексий заставил себя сесть. Закрыл глаза, пережидая приступ головокружения…

– … Лексий? Лексий!

Ох, боги. Он тысячу лет не слышал этого голоса, от волнения звенящего, как детский.

Лексий не успел и глазом моргнуть, как Тарни оказался у него на постели и порывисто его обнял. Рёбра тут же отозвались новой болью, Лексий стиснул зубы, сдерживая невольный стон; опомнившись, Танирэ тут же отстранился и, подогнув одну ногу, боком сел на край кровати.

– Ох, извини, – смущённо сказал он. – Я не хотел сделать тебе больно. Тебе… здорово досталось, ты прямо на са́мом пороге стоял. Всё опасное я вылечил, но все эти ушибы – уж не обессудь…

Тяжёлая голова Лексия соображала крайне неохотно, но до него всё же дошло: человек, спасший тебе жизнь в обмен на часть своей, просит прощения за то, что не избавил тебя от пары синяков. Про́пасть, какое же этот мир всё-таки чудно́е место…

– Айду и её дурной брат! Ты что, всерьёз перед ним оправдываешься?!

Элиас стоял у дверей, скрестив руки на груди с таким видом, словно видал весь этот старый прогнивший мир в гробу. Должно быть, Лексий немного бредил, потому что он вдруг понял, что рад видеть даже это его лицо.

– Благодари маленького праведника за то, что ему не терпится умереть поскорее! – с отвращением выплюнул Элиас. – Лично я вот точно не стал бы тратить силы на починку изменника вроде тебя!

Он порывисто развернулся и вышел, хлопнув дверью, пусть и не слишком громко.

Лексий подавил рвущийся из груди вздох. Что ж, почему он не удивлён?..

Тарни проводил Элиаса долгим взглядом и тихо улыбнулся чему-то.

– Не слушай его, – посоветовал он. – С тех пор, как тебя привезли, он места себе не находил, – он легонько провёл ладонью по тому, что служило Лексию одеялом. – И плащ, кстати, тоже его…

Жеребёнок тряхнул головой и пристально вгляделся Лексию в лицо.

– Как ты? Я точно ничего не проглядел? У тебя нигде не болит особенно сильно? – он потрогал его лоб; в прикосновении тёплой узкой руки было что угодно, но только не деловитая отстранённость врача. – Всё ещё горячий… Ничего, если жар не спадёт к утру, там разберёмся…

Лексий просто молча слушал, а потом сказал:

– Спасибо.

Тарни улыбнулся ему, чуть сощурив глаза. Его пушистые волосы ореолом золотились в свете очага, согревающего полутёмную комнату.

– Перестань, – мягко сказал он. – Не мог же я просто сидеть и смотреть, как ты умираешь.

– Лексий!..

Чуть ли не настежь распахнув дверь, Ларс прямо с порога шагнул к кровати и обнял его, бережно, но горячо. Вернувшийся с холода, он и сам был холодным; Элиас, молча вошедший следом, так и остался стоять поодаль, всем своим видом показывая, что он в этой нежной сцене не участвует.

– Слава богам! – облегчённо вздохнул Ларс. – С возвращением… – он невесело усмехнулся, – во всех смыслах. Честное слово, я из-за тебя чуть не поседел!

– Что ты вообще там забыл?! – Айду, можно подумать, этот вопрос сейчас был самым важным. – Чем у вас тут вообще думают, если посылают магов партизанить? Бран бы сказал всем пару ласковых…

Ларс улыбнулся.

– Я сам попросился. А что ещё мне было делать? Сложа руки, ждать, пока эти ребята спокойно погуляют по лесу и будут готовы надавать нам пинков? Ну уж нет, спасибо! О ратных подвигах я, положим, никогда не мечтал, но раз уж мы воюем, то я намерен участвовать.

– Да как скажешь, – устало вздохнул Лексий, – ничего не имею против. Ребята, а где мы?

– В месте, откуда сейчас комндуют сильванской армией, – Ларс вдруг помрачнел. – Ах да… Лексий, его величество Клавдий хочет тебя видеть.

Ох, чёрт.

Лексий закрыл глаза. Он слишком хорошо представлял себе, какого рода будет встреча. Едва ли Клавдий распахнёт блудному подданному отеческие объятия…

Ларс сжал губы.

– Я понимаю, чем ты рискуешь, – сказал он, – но не привези я тебя сюда, ты бы не выжил. Моих талантов к врачеванию точно не хватило бы, чтобы тебе помочь.

Лексий провёл рукой по лицу. Голова болела какой-то гулкой, пустой изнутри болью.

– Ты спас меня, – напомнил он. – Я этого не забуду. И не смей просить у меня прощения.

Он глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями.

– Когда Клавдий ждёт меня к себе?

– Завтра к полудню, – сказал Тарни. – Он повелел было доставить тебя, как только ты очнёшься, но я сделал непреклонное лицо и объявил, что они себе там как хотят, а я не позволю трогать больного до утра. И знаешь что? Он послушался! Наверняка из-за одной только оторопи, но!.. – он вполголоса рассмеялся. – Айду, дома бы точно не поверили…

Ещё бы.

– И сбежать мне не удастся, да?.. – рассеянно проговорил Лексий, размышляя вслух. Встреча с его царским величеством не привлекала. Вообще. Если честно, будь один непутёвый маг сейчас в более тесном контакте с реальностью, перспектива повергла бы его в ужас. Ух, вспомнить бы, что там по сильванскому законодательству полагается за государственную измену…

Тарни и Ларс обменялись странными взглядами.

– Если у тебя есть причины считать, что это единственный выход, – наконец сказал Ларс, – то, чисто теоретически, может быть…

Лексий посмотрел на них, сначала на одного, потом на другого.

– Я здесь под вашу ответственность, так? – догадался он. – Но вы, конечно, не хотите, чтобы Клавдий меня казнил, поэтому не станете меня останавливать, если я попытаюсь улизнуть… – он шумно выдохнул. – Ох, про́пасть. Не бойтесь, никуда я не денусь. Я не такой подлец и трус, чтобы подставлять ваши головы под удар вместо своей…

– Ещё бы ты попробовал! – едко фыркнул Элиас. – Айду, парни, неужели вы с ним заодно? Чего вы так с ним носитесь? Он предатель!

– Помолчи, – негромко велел Ларс, и, странное дело, Элиас подчинился.

Халогаланд вздохнул и сжал пальцами переносицу.

– Послушай, Лексий, – сказал он, – я не буду спрашивать тебя о том, что ты забыл там, в лесу, и о том, где ты пропадал всё это время… Это твоё дело. За других говорить не имею права, но я всё ещё считаю нас друзьями, поэтому мне хватит твоего честного слова. Обещаю поверить в то, что ты скажешь. Серьёзно, даже мысли читать не буду. Слово волшебника. Просто ответь: ты желаешь Сильване зла?

Лексий не отвёл взгляда. Даже не моргнул.

– Нет, – сказал он без колебаний, и это была чистая правда. Ларс мог бы заглянуть к нему в голову – хотя бы тут скрывать Лексию было нечего.

Но Халогаланд сдержал обещание просто взять и поверить.

– Вот и славно, – улыбнулся он. – В таком случае, добро пожаловать домой.

Лексий вдруг почувствовал, что у него даже нет сил ответить ему улыбкой. Он тяжело вздохнул, закрыл глаза и откинулся на подушку.

– Всё, хватит, – сказал Тарни. – Дайте ему отдохнуть. Обо всём остальном завтра договорите.

Погружаясь в тяжёлый сон, чёрный, как озёрная вода, Лексий успел подумать о чём-то ужасно важном, но уже не сумел ухватить, о чём.

Когда он проснулся снова, в безлюдную комнату заглядывало серое утро. Голова оставалась всё такой же тяжёлой, но хотя бы болеть перестала. Заставить себя подняться было настоящим подвигом. Он сел, спустил ноги с кровати, провёл рукой по встрёпанным волосам… Ну же, маг его величества царя славной и доблестной Сильваны, возьми себя в руки! И причешись, что ли. Правда, зеркала в доме, кажется, нет – только кровать, стол да лавки…

Почему-то Лексий заранее знал, чью упрямую спину он увидит, выйдя на крыльцо. Услышал случайно, наверное.

– Спасибо, – коротко сказал он, протягивая Элиасу его плащ.

Волшебник взял его, не глядя. Благодарность, кажется, и вовсе пропустил мимо ушей.

– Я здесь только затем, чтобы проследить, что ты не попытаешься дать дёру, – сообщил он.

– Само собой, – устало согласился Лексий и отвернулся, чтобы уйти. В конце концов, нужно было выяснить, куда именно ему до́лжно явиться к полудню…

Стояла неприятная, гниловатая оттепель. Гнетуще низкое небо спрятали тучи; отвратительный ветерок, которым тянуло между бревенчатых домов, был не тёплым и не холодным. Как раз идеальный день для того, чтобы откатиться на два года назад, в те далёкие дни, когда Бран забавлялся, глядя на своих нелепых учеников, не способных находиться друг другом в одной комнате… Так смешно. Лексий в последнюю очередь ждал, что ему будет жаль, но если Элиас так хочет… Что ж, пожалуйста. Поступайте как знаете, господин бастард.

– Ки-Рин!

Лексий оглянулся.

– Ты что, собираешься явиться к его величеству в таком виде? – язвительно осведомился Элиас. – Ты вообще себя видел? В гроб и то краше кладут.

Как всё-таки хорошо, что Бран научил их контролировать свой гнев.

– Ну спасибо, – фыркнул Лексий без особого чувства. Да отвяжись уже, честное слово, и без тебя тошно…

– Тебе надо поесть.

Лексий, который уже двинулся было прочь, замер на середине шага.

Это было как в тот день в библиотеке. Когда их было только трое – два ки-Рина и Скриптор Каллиопейский, – и Лексий впервые в жизни услышал, что этот парень умеет разговаривать как человек.

– Я серьёзно, – сказал Элиас. – Пойдём завтракать.

Лексий улыбнулся.

– Ну раз уж ты приглашаешь…

По пути им не попалось ни души, хотя где-то поодаль ржали лошади. Местечко смахивало на обычную деревню, только вот её жители куда-то делись. То ли поспешили подобру-поздорову убраться с дороги у войны, то ли получили приказ освободить жильё для армии… Один из домов, из трубы которого многообещающе валил густой дым, оказался чем-то вроде столовой. Длинные столы пустовали – похоже, время завтрака уже закончилось, а до обеда было далеко. Человек над большущим котлом посмотрел на припоздавших гостей с неодобрением, но они всё же получили по тарелке степнячки с мясом – к своей гордости, Лексий давно уже, забывшись, по старой памяти не называл её гречкой…

Удивительно, до сего дня он и не знал, что горячая еда может действовать как самый настоящий эликсир жизни. После третьей ложки Лексий наконец перестал чувствовать себя утопленником. Даже аудиенция у Клавдия и та на минутку перестала слишком его тревожить.

Какое-то время они ели молча, а потом Элиас отложил ложку.

– Послушай, – сказал он, не глядя на Лексия, – мне как-то даже странно говорить такое, но, чтобы ты знал, смотреть на твою казнь не доставит мне никакой радости. Так что ты уж постарайся как-нибудь отовраться, ладно? Вообще-то мне всё равно, но нас и так мало осталось. Те, кого учил не Бран – это уже совсем не то.

Ого! Лексий воззрился на братца, пытаясь понять, точно ли он сегодня уже проснулся. Из уст второго ки-Рина эти слова звучали почти как признание в любви. Интересно, он это всерьёз? О том, что смерть родственничка и вроде как изменника будет ему не в ра-…

Радость. Лексия словно ударили по затылку. Он вспомнил, о чём успел подумать ночью, прежде чем уснул.

– Рад!.. – выдохнул он вслух.

– Что? – Элиас непонимающе нахмурился. – Стой… этот твой здоровяк-оттиец? Он-то тут причём?

Конечно, он, кто же ещё! Не я же рад твоим внезапным тёплым чувствам! Какое мне до них дело, когда Рад там-…

– Господи! – в ужасе сказал Лексий в пустоту. – Он ведь даже не знает, что я не погиб!..

– И что с того? – холодно заметил Элиас. – Переживёт.

Лексию захотелось застонать.

– Ты не понимаешь!..

Братец зло фыркнул.

– Да куда уж мне!.. – но Лексий его толком не слышал.

– Мне нужно дать ему знать, – сказал он.

– Не советую.

Лексий почувствовал себя так, словно разбежался, чтобы выбить дверь плечом, и в этот самый момент её открыли изнутри – потому что Элиас произнёс это совершенно спокойно. Не запрет, не угроза – именно что совет, и только. Хочешь – слушай, хочешь – нет, хозяин барин.

– Это ещё почему? – растерянно осведомился он.

Элиас вздохнул, как учитель, которому приходится разжёвывать тупоголовым школьникам самые простые вещи.

– Даже если Клавдий почему-нибудь простит тебе выходку с исчезновением, я почти совершенно уверен, что за тобой станут присматривать. По крайней мере, какое-то время. Не слишком разумно будет вести себя… подозрительно. Если вероятный изменник начнёт переписку с вражеским командиром, пусть и не ахти каким, это любого заставит насторожиться, как считаешь?

Про́пасть, Лексий. Дурак, а не волшебник, теперь уже однозначно.

– Ты прав, – устало сказал он. – Айду, я и не подумал.

Элиас равнодушно дёрнул плечом.

– А стоило бы хоть иногда! Ты уже большой мальчик, пора учиться работать головой, пока она у тебя ещё есть. Так что, ты наконец готов? Я понимаю, опоздание у Ринов не считается за грех, но мне нужно доставить тебя его величеству, пока тебя не сочли беглецом, а нас – твоими пособниками. Честное слово, у нас с парнями и без тебя хватает забот.

Ветер, встретивший их за дверью, определённо стал холодней. Лексий закрыл глаза, прислушался и понял, что эта зима будет суровой.

Их путь лежал через более оживлённую часть деревни, превращённой в военный лагерь. Погружённый в свои мысли, Лексий рассеянно скользил взглядом по встреченным лошадям и людям в одинаковых плащах – наверное, форменных… У Элиаса был такой же, он почему-то нёс его под мышкой.

– Оденься, – машинально сказал Лексий, – на тебя смотреть холодно.

Мама всегда так говорила, когда он уходил гулять без шапки. Лексий вдруг понял, что не вспоминал о матери уже лет сто.

Элиас посмотрел на него, приподняв брови, и даже не потрудился фыркнуть.

По дороге они не обменялись ни словечком. Лексия не мучал безысходный страх перед чем-то неизбежно плохим – скорее, так мутно бывает на сердце, когда директор школы вызывает тебя к себе, а ты не помнишь, в чём провинился…

Что Клавдий захочет с ним сделать? О его величестве говорили, что он разумный человек, но ещё о нём говорили, что от него можно ожидать чего угодно…

Их целью оказалось здание деревенской гостиницы. У жизни определённо имелось чувство юмора – на выцветшей вывеске ещё можно было различить название: «Царское подворье». У коновязи не осталось свободных колец. Зачем столько народу сразу? Там, внутри, наверное, какое-нибудь совещание. Ещё, того и гляди, заставят до ночи ждать в приёмной…

Приёмной тут, конечно, оказалось не предусмотрено; её роль играла небольшая полутёмная прихожая, и какой-то человек, сидевший на сундуке, встал им навстречу. Элиас сказал ему нечто, чего Лексий не расслышал, человек кивнул и скрылся за внутренней дверью. Должно быть, пошёл доложить.

На удивление, ждать не пришлось совсем – слуга открыл перед Лексием дверь и посторонился, давая посетителю войти. При этом не проронил ни звука, но посмотрел что-то не слишком приветливо. Да что ж такое, в этом лагере что, все до последней кошки уже знают, что Лексий ки-Рин предал Родину? Которая ему, если хотите знать, вообще и не родина никакая…

Столы в зале были сдвинуты вместе и едва не сплошь завалены картами и бумагами. Люди, сгрудившиеся вокруг и сидящие на лавках у стен, скорее создавали впечатление напряжённой планёрки в каком-нибудь офисе, чем чинного военного совета. Клавдий стоял спиной к двери, опираясь могучими руками о стол, но даже сзади его было не спутать ни с кем другим.

Когда Лексий вошёл, обсуждения поутихли, и часть глаз рассеянно обратилась к нему. Ладно, ладно, хорошо, каков шанс, что приказ о казни будет отдан при таком количестве посторонних? Странно вообще, что Клавдий позвал его, не доведя до конца своих дел, ненадёжный волшебник всё-таки не такая уж важная птица и даже вроде как не слишком опасный преступник…

Его величество выпрямился и повернулся к вошедшему.

– Опять ты, – сказал он. Все знали о его привычке тыкать подданным, особенно тем, кто младше; что интересно, обиженно кричать про субординацию никому и в голову не приходило. – Почему я не удивлён? Странно только, что ты вернулся так скоро. Успел продать Оттии ещё какие-нибудь тайны? Кстати, давно хотел спросить: Регина хотя бы прилично заплатила тебе за то, что ты нашёл для неё мою дочь?

Говорят, сухим летом торфяники могут тлеть месяцами. Огня, спрятанного в глубине, не видно, и поверхность выглядит обманчиво целой, вот только если ступишь – провалишься. Лексию вдруг стало страшно даже дышать. Клавдию вовсе не обязательно было орать, чтобы внушать ужас – о нет, хватало одного его тона, такого обманчиво спокойного…

– Ваше величество.

Звук знакомого голоса заставил Лексия вздрогнуть. Заговорил Ларс – до этого он молча стоял в углу, и Лексий его не заметил. Обычно господин Халогаланд был первой вещью, которая бросалась в глаза, как только вы входили в комнату, но сейчас вся его нарочито эксцентричная харизма куда-то пропала. Раболепия перед монархом, впрочем, тоже не было ни капли: сдержанная серьёзность – и только. Наверное, так могут только настоящие лучшие люди – не самые богатые или самые родовитые, а именно настоящие…

Клавдий сверкнул на Ларса тёмными глазами.

– Чего тебе, Халогаланд? – грозно буркнул он.

– Если мне будет дозволено высказаться, я хотел бы напомнить, что, соверши господин ки-Рин хоть одно из деяний, в которых вы его обвиняете, его присяга не позволила бы ему остаться в живых.

Ох, чёрт побери, а ведь и правда. Присяга ведь карает за любое нарушение закона – и за государственную измену, уж конечно, тоже…

– Ты правда думаешь, что я не знаю текста вашей присяги?! – громыхнул Клавдий. – Но если он ни в чём не виноват, то какой пропасти ради сбежал из страны и потом нашёлся во вражеской армии? Или, – он вновь обратил взгляд на Лексия, – ты так боялся меня из-за моей дочери?..

Он задумался и несколько спокойнее прибавил:

– Хм, может быть, и правильно делал…

Лексий почувствовал, что непременно должен сказать что-нибудь в своё оправдание.

– Я надеялся получить сведения о планах Оттии, – выдохнул он, не успевая толком подумать. – Есть один человек, располагающий ими… – его мозг работал на полную, придумывая ложь лишь немногим быстрее, чем её произносил язык. – Я познакомился с ним во время поисков в пустыне. Разумеется, нарочно, с целью разведки.

Айду, слава всем богам на свете, что непредсказуемый второй ки-Рин остался за дверью, с него сталось бы припомнить Лексию его оттийского «друга детства»…

Клавдий, впрочем, так и так особо не поверил.

– Да ну? – скептически хмыкнул он. – И что же тебе удалось выяснить?

Лексий открыл рот, судорожно ища что-нибудь стоящее. Мне удалось выяснить, что моя невеста не была со мной счастлива, а в Леокадии страх как красиво. Так, что ли?

– Её величество Регина заключила мир с кочевниками, – наконец сказал он и понял: да, вот оно. Ропот, пронёсшийся над столом, подтвердил, что в Сильване об этом ещё не знали, а если и знали – то не верили… – И намерена получить от них значительные подкрепления.

Клавдий посмотрел на Лексия как-то странно – словно сквозь него.

– Халогаланд, – произнёс он, – ваша присяга охватывает ложные донесения?

Чувство было такое, словно он сам прекрасно знал ответ, просто хотел, чтобы кто-то другой произнёс его вслух.

Ларс звучал всё так же безукоризненно спокойно:

– Разумеется, ваше величество.

– Разведка приносила мне похожие вести, – задумчиво проговорил Клавдий, не обращаясь ни к кому в особенности, – но я думал, что они все посходили с ума… Связалась с кочевниками! Пропасть побери, это ведь невозможно… – он упёр руку в бок и хмыкнул, – И о чём девчонка только думает! Если это всё правда, то я погляжу, как эта лиса потом станет вытаскивать голову из кувшина!..

Его величество помолчал с минуту, словно обдумывая что-то про себя, а потом объявил:

– Ладно, господа, я предлагаю нам вернуться к теме.

Он хотел было вновь обратить всё внимание на лежащие на столе карты, когда его взгляд упал на Лексия.

– А, ты всё ещё здесь? Ступай. Халогаланд, проследи, чтобы его приставили к делу. Крей, о чём бишь ты говорил?..

– … и всё?

Лексий прикусил язык, но, видит небо, слишком поздно. Боги! Разве тебя не учили, что всегда надо думать, прежде чем сказать! Но, честное слово, он ожидал чего угодно, но только не… этого. Готовился к худшему, а тут…

Клавдий вскинул брови:

– А тебе этого мало?

Вот так вот. Это всё равно, что спросить у учителя: «А что, ничего не задано?».

Но монарх устало вздохнул и пояснил:

– Если присягу ты не нарушал, то какой вообще с тебя спрос? Ты какой-то странный, но за это го́ловы не рубят. Небо видит, сейчас не до тебя. Думаешь, у меня нет других забот, кроме суда над парнем, который и так успеет раза три погибнуть, пока довоюем? Убирайся и займись чем-нибудь полезным. И да, чтобы я больше о тебе не слышал! Лучше даже хорошего. Я не шучу, учудишь ещё что-нибудь, даже ничтожное – и мигом окажешься за порогом.

И, снова отвернувшись к столу, добавил вполголоса:

– И за что только Лейо тебя хвалил…

Так вот оно что.

«Нас и так мало осталось…»

Это было как прикосновение руки Брана к плечу. Привет от человека, который давно умер…

На мгновение Лексий забыл, как он сейчас смешон и жалок. Бывают такие моменты – будто жизнь вдруг целует тебя в щёку, и всё, что давило и не давало дышать, на мгновение становится лёгким, как голова после обморока…

Каким человеком всё-таки надо быть, чтобы одно твоё имя защищало твоих учеников, даже когда ты сам уйдёшь? Бран всегда говорил, что они с Клавдием не были друзьями, Бран-…

Лексий смутно помнил, как выбрался из гостиницы. Он просто вдруг обнаружил себя стоящим на её крыльце и почему-то совершенно, до эха, опустошённым. Бестолковые мысли разбегались. Ладно. Ладно. Смотри, как всё хорошо, течение опять провело тебя через опасный порог, а не разбило в щепки…

– Ну что, живой? – осведомился Элиас, сидящий на ступеньке.

Лексий не нашёл для него остроумного ответа.

– Как видишь.

– Жаль, – беззаботно отозвался братец. – Я передумал, по-моему, хорошая казнь – как раз то, что всем нам сейчас нужно.

Пару секунд они молча смотрели друг на друга, а потом Элиас подвинулся, давая ему место.

Лексий вздохнул и сел рядом.

Если уж один этот день казался таким отчаянно долгим, то что уж было говорить о всей зиме целиком?

Глава четвёртая: Зимой

Лексий знал, что запомнит эту зиму на всю жизнь.

Морозы щадили, но любая стужа была бы лучше давящей смури, в которой с са́мой осени не набралось бы и десятка ясных дней. Тяжёлый, слежавшийся снег давил на грудь земли, солнце как будто вовсе не вставало, и что на душе, что вокруг было одинаково стыло, серо и тоскливо. Тут и в мирную пору взвоешь, а уж сейчас…

Восточная и западная части сильванской армии отступали друг другу навстречу, увлекая врага вглубь чужой страны, чтобы соединиться и дать ему отпор. Оттийцы наконец выбрались из леса, и где-то там вовсю кипели бои – без волшебства. Даже Ларс после сурового предупреждения начальства и тот перестал лезть на рожон. Магам пока вовсе запретили соваться в драку, припечатав: «успеется!». И то правда: распоследний гражданский понял бы, что всё только начинается. Нечего было и мечтать управиться до весны…

К Клавдию приезжал посланец от Регины, великодушно предлагавшей Сильване сдаться, но монарх, не приняв, отослал его обратно. Ларс, на правах волшебника и отпрыска знатного рода как-то оказавшийся одним из царских приближённых, был там и подтверждал, что слухи не лгут. В том, что парламентёр приехал с миром, сомневаться не приходилось – Ларс расслышал смысл привезённого им письма, вот только условия этого мира были так себе. Стать частью Оттии. Принять её законы. Отказаться от собственной власти и ничего не решать. Нечего было и надеяться, что Клавдий пойдёт на такое.

Что самое смешное, народ поддержал царя единодушно. Байка о том, как оттийской гонец вернулся к своей госпоже ни с чем, вызвала в сильванской армии волну восторга. Лексий ловил тени тревоги и недовольства на лицах иных командующих, но большинство единогласно соглашалось: мир, который предлагает Регина, им не нужен. Вот ещё! Самим смиренно надеть на себя ярмо! Размечталась! Нет уж, пусть убираются восвояси, своего мы не отдадим. Стоять до конца, чего бы нам это ни стоило! Насмерть!

Слушая этот патриотический шум, Лексий мрачно думал, что Сильване следовало бы бояться своих желаний. Интересно, сколько из кричащих «умрём, но не сдадимся!» действительно готовы умереть, лишь бы не сдаваться? Всё это говорило только об одном – о том, что Клавдий, знающий толк в жизни, в своё время позаботился о пропаганде. Интересно, чего такого им всем наговорили? Не сбеги Лексий вовремя, глядишь, и сам наслушался бы и первым ринулся рубить оттийцев направо и налево…

Сбежать. Забавно, он столько раз пытался сбежать, если не в другой мир, то в другую страну, но судьба упорно возвращала его в Сильвану – так незадачливый беглец в немецкой книжке каждый раз вновь возвращается к мельнице, с которой дал дёру… Может быть, всё дело было в присяге? Лексий так и не понял, действует она на него или нет, но слова всё равно были слишком волшебными, чтобы оказаться пустым звуком. Он присягнул – теперь он сильванский маг и будет таковым до смерти, когда бы она ни наступила. Если уж назвался груздём…

Не то чтобы сейчас был смысл ломать над этим голову.

Дни текли, один бесконечнее другого, сильванская армия двигалась; Лексий ни капельки не интересовался ни маршрутом, ни стратегией – просто делал то, что ему говорили, и всё. На удачу, самые крупные и важные города лежали ближе к побережью, и Оттии пришлось бы пролить порядочно своей и чужой крови, вздумай она прорваться к ним прямо сейчас, но Регина никуда не торопилась. Пока она методично прибирала к рукам то, что попадалось ей по пути. Именно что прибирала, без погромов, без грабежей, без лишней пыли – как будто заранее считала эти земли своими. Рачительная хозяйка понимала: всё, что разрушат сейчас, будет её собственным убытком… Лексий равнодушно слушал новости о городах, в которых никогда не бывал: Идора опустошена чудовищным пожаром, Хонгас и Эгарт под контролем оттийцев, Арниалла пока держится, но окружена со всех сторон… Половина магов Рутьи не была призвана в армию, чтобы не оставлять город беззащитным, потому что в его библиотеке и волшебных архивах хранились вещи, которые ну никак нельзя было давать в руки врагу. Интересно, а библиотеку школы в Урсуле кто-нибудь охраняет? Лексий вспомнил о школе, и у него заныло сердце. Почти дом. Как ни крути, на два с лишним года она почти стала его домом…

Они вставали лагерем в полупустых деревнях – не желая подставлять себя под удар, многие жители покидали родные места, хотя кое-кто так и не смог расстаться с честно нажитым. Деревянные избы в любом случае были лучше палаток, а магов, даже ничем не отличившихся, почему-то старались наравне с командованием устроить под крышу. Если честно, этот комфорт делал Лексию только хуже. Он не ожидал от себя такого, но какая-то его часть вдруг назвала его трусом. Было что-то мерзкое в том, чтобы вот так вот отсиживаться в сторонке, пока другие воюют. Плевать, что Лексий никогда не был героем и по доброй воле не рвался в бой – собенно после того, как увидел, в каком разобранном виде иные из него возвращаются…

Оставалось только поблагодарить небеса за то, что в этой войне в ход не шла артиллерия, но оттийцы орудовали своими мечами как заправские мясники. Тарни, единственный из товарищей по учёбе ставший настоящим врачом, сутками пропадал в лазарете. Лексию оставалось только восхищаться издали – хотел бы он быть хоть вполовину таким храбрым…

Как-то раз, когда они стояли в очередном селении, пока ещё ближе к границе, чем к Урсулу, куда-то спешащий Тарни буквально влетел в случайно встретившегося ему Лексия на полном ходу. Был бы сам чуток потяжелее, наверное, с ног бы сбил.

До этого Лексий совсем не видел друга дня два и уже начинал беспокоиться. Он хотел сообщить ему об этом, но Тарни не дал.

– Ох, прости! – выдохнул он. – Извини, бегу. Всё потом, ладно?

Впрочем, далеко не ушёл – поэтому, когда его качнуло и повело, Лексий успел подхватить его за плечи и усадить на ступеньки удачно подвернувшегося рядом крыльца.

Снежно-бледный, Жеребёнок закрыл глаза, тяжело дыша, прижал ладонь ко лбу.

– Я в порядке, – выговорил он почти твёрдо.

Да уж, Лексий видел. Хотелось спросить: «Когда ты в последний раз отдыхал?», но одного взгляда на этого парня было достаточно, чтобы понять: не время для таких каверзных вопросов.

Айду, он же выгорит. Загонит себя насмерть, как лошадь.

– Послушай, – сказал Лексий, – ты ведь помнишь, что по нашей присяге мы не обязаны лечить никого, кроме командиров? Я всё понимаю, но… про́пасть, вспомни, что говорил Бран. Нельзя всегда думать только о других.

Тарни упрямо закусил губу.

– Я здесь не для того, чтобы сидеть сложа руки! – отрезал он. – Если уж я… не могу всё это остановить, то я хотя бы спасу… хоть кого-то. Кого успею. Спасибо за заботу, конечно… но нет.

Лексий заставил себя выдохнуть, побеждая поднимающуюся внутри злость. Ладно. Хорошо. С Браном эти чары не пригодились, но здесь будут в самый раз.

Слова заклинания, передающего твою силу другому, вспомнились легко. Для него нужно было прикоснуться, кожа к коже, и, не давая Тарни опомниться, Лексий завладел его рукой. Как только Жеребёнок понял, что к чему, он попытался освободиться, но этому парню было не осилить даже девчонку, если та в детстве кушала много каши, и он смирился.

– Хватит, – устало сказал он через какое-то время. – Пожалуйста, хватит.

Лексий выпустил его пальцы.

– Ты ведь всё равно раздашь всё тем, кому нужнее, – вздохнул он. – Тоже мне, Робин Гуд…

К счастью, Танирэ ещё не до конца пришёл в себя и потому не спросил, кто это такой.

Ладно. Лексию было совершенно ясно по меньшей мере одно: если этот человек что-то решил, отговаривать бесполезно. Оставалось если не помочь, то не мешать.

– Куда ты шёл? – вздохнул он. – Пойдём, провожу.

Тем же вечером Тарни наконец вернулся в дом, где разместились они четверо. Вошёл, не раздеваясь, лицом вниз упал на кровать, да так и остался. Встревоженный, Ларс поднялся было, но Лексий прислушался и вполголоса успокоил:

– Не трогай. Он просто спит.

Элиас на другом конце стола, сидящий на стуле, развёрнутом спинкой вперёд, задумчиво посмотрел на Танирэ, встал и тихо присел на край его кровати. Пальцы второго ки-Рина осторожно, чтобы не разбудить, коснулись руки Жеребёнка, и нетрудно было догадаться, какое заклинание безмолвно произносят его губы.

Похоже, Тарни было никуда не деться от того, что он всегда был чьим-нибудь младшим братом. Но, в конце концов, из них четверых только он один по-настоящему умел лечить…

Элиас тоже пытался. Слушать он умел, нужные чары тоже были при нём – впрочем, чего ещё следовало ожидать от лучшего ученика Брана? Вот только для врачевания этого было недостаточно. Требовалось ещё что-то, необъяснимое и неосязаемое, без чего колдовать над живым, не вредя, становилось предельно сложно. Элиас мог поставить на ноги умирающего – вот только его физическим пределом было всего несколько человек в день.

Это страшно его бесило. Война припасла для каждого откровения о самом себе; для Элиаса оно заключалось в том, что он был не таким сильным, каким себя считал. Он уставал, он простужался, его не хватало на трудную магию – не самые приятные истины для того, кто требует от себя безумно много. Часто этот парень добирал чистым упрямством, но всё-таки…

– Что за про́пасть! – зло высказался он однажды. – Неужели я и впрямь слабее, чем вот этот ягнёнок?! Без обид.

– Какие уж тут обиды, – печально улыбнулся Тарни, который ежедневно латал людей едва не десятками и, судя по всему, научился вовсе обходиться без сна.

Понять чувства второго ки-Рина было несложно: на кону стоял его Гелльс. Элиас поднимал раненых не из человеколюбия, а для того, чтобы было кому воевать, раз уж ему самому пока не дают. Ему, в общем-то, было плевать и на столицу, и на жертвы – он просто не выносил мысли о том, что Гелльс окажется в руках у Регины. Вот уж точно не в этой жизни.

Если честно, порой Лексий был даже рад, что у него нет ничего настолько родного, чтобы так за это ненавидеть.

Он сам чаще всего работал посыльным. Его величество велел приставить бестолкового мага к делу – что ж, теперь тот курсировал между командованием и отдельными тысячами, возя приказы и донесения. Вроде как считалось, что волшебник хотя бы точно не заблудится, а если на него вдруг нападут, сможет защитить себя и доверенные ему письма. Лексий понятия не имел, что там, под их печатями. При желании он мог бы подслушать, послания от такого вроде не заговаривали, но, честное слово, ему даже не было интересно. Не его собачье дело, он рядовой сильванин, он ничего не решает. Да и напасть на него не попытались ни разу – правда, может быть, из-за того, что Лексий слышал оттийские разъезды издали…

Ещё ему несколько раз поручали разбирать мосты. Не то чтобы это могло задержать оттийцев всерьёз, но нужно же было сделать что-нибудь, чтобы жизнь не казалась им мёдом. На самом деле, Лексию даже нравилось: нужно было внимательно прислушаться, нащупать в опорах самое слабое место и легонько ударить по нему, а потом наслаждаться зрелищем. По камню бежали трещины, и он, поднимая тучи снежной пыли, рушился сам собой, ломая лёд на реке… На Земле этот несчастный мост просто взорвали бы, и дело с концом. Шум, грязь и никакого изящества.

Лучше всего было то, что эта зима, мелькающая у него перед глазами, как бессвязные эпизоды фильма, в котором ты давно потерял нить, не давала думать о слишком глубоком. Мотаться туда-сюда с важным пакетом за пазухой и заниматься демонтажем стратегических переправ через речку Канаву значило не вспоминать о леокадской осени, о двери в кабинет Рада и о самом Раде где-то там. Просто смешно, как это всё умудрялось делать Лексию больно даже посреди войны, мёрзлого снега и общей бестолковости бытия. Расстроенная помолвка, разлука с другом – казалось бы, какая мелочь перед лицом момента, в котором вершится история…

Как же Лексию порой хотелось плюнуть в это лицо.

В один прекрасный вечер, когда они обустраивались в чьём-то доме на ночлег, Ларс ни с того ни с сего сказал:

– У меня тут письмо из дома. Мама пишет, у Лады всё хорошо, только она с тех пор, как вернулась, сама не своя…

Лексий вздрогнул: этот разговор застал его врасплох. Он давно забыл, что Ларс причастен к их с Ладой истории – в конце концов, это было уже неважно. Сам Халогаланд, как ни странно, тоже не напоминал об этом раньше, и теперь, когда он наконец заговорил, Лексий понял, почему: ему было стыдно.

– Прости меня за неё, – сказал Ларс, и в его голосе зазвучало незнакомая нотка раскаяния. – Она пообещала, а я, дурак, поверил. Всё бы ничего, но в тот же день его величество отправил нас к армии в Гётебор. На следующее утро и выехали… Она, наверное, не упомянула меня в своей записке, потому что её родители за мной не посылали. Я бы рассказал им, куда она делась, вот только я узнал о том, что Лада пропала, только из маминых писем, буквально за декаду до того, как она сама вернулась назад. Никогда бы себе не простил, если бы с ней что-нибудь-…

– Перестань, – без выражения сказал Лексий. – Чего теперь? Всё ведь обошлось.

Ларс посмотрел на него долгим и очень серьёзным взглядом.

– Лексий, что между вами случилось? Я же не слепой. У тебя на руке нет кольца.

Лексий был рад, что стоял к нему спиной, расстёгивая пряжку плаща. Пальцы замерли, не закончив начатое.

– Она не виновата, – сказал он, не поворачиваясь.

Ларс с досадой мотнул головой.

– Ничего не понимаю. Я знаю тебя уже не первый год, ты не из тех, кто мог бы…

– Я тоже не виноват.

– Кто же тогда?

Лексий стиснул зубы. Ларс просто беспокоился о них, это было понятно и похвально, но, Айду! – пожалуйста, не надо, ты что, правда не видишь, когда лучше переменить тему?..

– Халогаланд!

Лексий вздрогнул и обернулся к Элиасу, незаметно для них возникшему на пороге.

– Тот факт, что у тебя нос в локоть длиной, ещё не даёт тебе права совать его в чужие дела! – жёстко бросил Элиас. – Отстань от него.

Ларс ничего ему не ответил, однако замолчал. Лексий посмотрел на второго ки-Рина с благодарностью, но тот даже не повернул к нему головы.

Этой зимой они все были на нервах. Пускай сильванской армии пока не приходилось хуже разумного, кочевье по холодам выматывало. Сильване пытались сохранять бодрость духа, напоминая себе, что оттийцам так же несладко, а они к тому же на чужой земле, так что подкреплениям и обозам с припасами до них тащиться и тащиться. Что исход войны вовсе не предрешён… Но помогало не каждый раз. Не срываться друг на друге становилось всё сложнее…

Ларс, например, поскандалил с Клавдием.

Ученики Брана честно старались быть полезными, и у Халогаланда это получалось лучше всего. Лексий не знал подробностей истории о том, как монарх приблизил его к себе, но факт есть факт: участвуя в обсуждениях разных важных дел, Ларс мог иногда сказать что-то, что будет услышано царским ухом. И его величество очевидно был им доволен… до тех самых пор, пока вдруг с треском его не прогнал, запретив показываться ему на глаза.

Лексий поначалу ушам своим не поверил. Ладно какой-нибудь взрывной Элиас ки-Рин, но умный господин Халогаланд, который, без всякого сомнения, прекрасно знал, когда стоит говорить, а когда держать язык за зубами?..

– Что такого ты ему сказал?! – спросил он у Ларса.

– Правду! – всё ещё кипя, фыркнул тот. – О том, что сильванская корона надета на трухлявый пень вместо башки! Потому что хоть кто-то должен был! Нет, ну это же надо!.. – он сердито тряхнул головой; выдохнул, беря себя в руки. – Тебе известно, что́ выдумал наш с тобой блистательный и мудрый повелитель, пусть он живёт вечно?

Лексию известно не было, и рассказ друга в самом деле заставил его усомниться в том, всё ли у Клавдия хорошо в личной жизни.

Причина, по которой его величество бережёт профессиональных магов, не была тайной: любой понял бы, что от них будет больше пользы в генеральном сражении, которое непременно случится, чем в мелких стычках. Но, как выяснилось, совсем отказываться от магии на поле боя царь не желал. Поэтому добровольцам из обычных людей предлагалось выучить одно-единственное заклинание, принести специально укороченный вариант присяги и идти с этим в бой. Собственно, последний, потому что большинство из тех, кого не пыряли мечом при попытке сосредоточиться посреди драки, всё равно выгорало.

– Как? – удивился Лексий. – С первого раза?

– Да ты бы видел ту формулу! – фыркнул Ларс. – Она совершенно… неразумна! Да, нарочно короткая, да, предельно простая, но, чтобы ты представлял себе, это примерно то же самое, что пытаться потушить свечу, уронив на неё Гейрангский ледник! И знаешь, что Клавдий сказал мне на это? «Зато они точно её запомнят!» От этих несчастных дураков даже не скрывают, что они едва ли переживут свой подвиг. Наоборот, все делают вид, будто так и надо – впишешь своё имя в анналы истории, удвоенная пенсия для вдовы или матушки, нужное подчеркнуть… И идут ведь! Да, конечно, забирают с собой десяток врагов, имевших несчастье оказаться рядом, что есть, то есть, но пропасть побери!..

Он вздохнул, уже не столько со злостью, сколько с безнадёжной досадой.

– Лексий, напомни мне в следующий раз добивать всяких гадов на дуэлях!

У Лексия в голове что-то щёлкнуло.

– Это Лорейн, да? – догадался он. – Его идея?

– Он самый, – кивнул Ларс. – Змеюка же присягнула осенью – попробовал бы не присягнуть… Но, честно, кроту понятно, что он не успокоится. Ему уж точно не улыбается умереть молодым, и он из кожи вон лезет, лишь бы заслужить одобрение монаршей особы – чтобы его не заставляли драться. Лично я на месте Клавдия давно уже прогнал бы его в шею. В пропасть таких магов, честное слово…

Он повёл плечами, словно признавая, что бессилен.

– Я сказал его величеству, что́ я обо всём этом думаю. Что это нечестно по отношению к его собственным людям, что это нечестно по отношению к магии как искусству, в конце концов, что это неправильно, что так нельзя. Всё, что я получил в ответ – «война есть война». Что ж, пусть.

И по его упрямому взгляду Лексий отчётливо понял, что даже если бы случилось невозможное, и Клавдий первым попросил о примирении, Ларс не пошёл бы навстречу.

Вот только скоро они получили новости, разом затмившее все внутренние раздоры: её величество Регина Локки вышла замуж за степняцкого кхана Темира. Только что. Взаправду.

Это было громом среди ясного неба, ошеломляющим, невозможным. До того дня сильване никак не могли поверить даже в то, что Регине вообще удалось заключить с кочевниками какой-то договор, не говоря уже о том, что он продержится долго. Испокон веков степняки были только врагами. Жестокие уроки истории научили и оттийцев, и сильван: с такими не помиришься. Когда-то Оттия пробовала, но её парламентёров отправляли домой по частям…

И только одна Регина поняла, что времена меняются.

Говорили, она стала женой своего кхана прямо в чистом поле, под снегом и ветром; её гостями были сотни её воинов, а служитель Айду не мог толком произнести нужные слова, напуганный беснующимся подле степняцким шаманом…

А свадебным подарком молодой жене стала отменная степняцкая конница, которую кхан привёз с собой. И вот это уже было поводом начинать бояться по-настоящему, потому что о степняцких всадниках ходили легенды. Оставалась надежда на то, что кочевники, привыкшие к морозным, но бесснежным зимам в Степи, растеряют свою прыть на сильванских сугробах…

Но она не оправдалась.

Донесение о первой деревне, сожжённой дотла, казалось слишком диким, чтобы быть правдой. Второе селение, стёртое с лица земли через несколько дней, уже не оставляло места для недопонимания. Они выреза́ли гражданских. Целенаправленно, не щадя женщин и детей, сжигая всё, что нельзя убить – и сильванская армия не могла помешать, потому что просто не успевала опомниться. Степняки окружали деревни, не оставляя ни лазеек, ни времени для бегства, и наутро позади оставалось одно пепелище.

Королева Регина давала понять, что она не шутит.

Она не скрывала, что это её приказ. Она хотела напугать и сделать больно; что ж, ей удалось – не только сильванам. Её подданные наверняка были ошеломлены ничуть не меньше. Здесь воевали не так. Никто никогда хладнокровно не уничтожал мирных; тронуть женщину или старика считалось непростительно подлым. На это были способны только степняки. Ни один оттиец в здравом уме не пошёл бы на такое… кроме того единственного, который, по слухам, был поставлен королевой по главе её страшной конницы. Лексий понятия не имел, кто это, но не сомневался: он чудовище.

Что ж, Клавдий ведь сам сказал: война есть война.

Регина во второй раз прислала к нему человека, чтобы напомнить, что сдаться ещё не поздно. Клавдий его не принял.

– Это уже вообще ни на что не похоже! – заявил Ларс. – Нет, верность своим убеждениям – похвальная штука, и, видит небо, мне не больно-то хочется в оттийские подданные, но неужели никто, кроме меня, не видит, что этот человек намерен потопить всю страну из-за своей дочери?!

– Может, всё-таки не только из-за неё? – предположил Лексий, потому что мысль была на редкость неуютная.

– Забыл, сколько я проторчал с ним рядом? – фыркнул Ларс. – Нет уж, я слышал. Его Амалия – это камень, об который ломаются все косы здравого смысла. Он не простит её Оттии. Ни-ког-да. Нет, честно, я всегда считал его величество разумным человеком… до сих пор. Пропасть! Паршиво прожить в родной стране двадцать лет и вдруг выяснить, что твой монарх – из тех, кто в один прекрасный день производит коня в министры! Слава Айду, честно, я рад, что он больше не желает меня видеть…

Боги! Для полного счастья Сильване не хватало только монарха, упёршегося рогом – или это дурное влияние года Огнептицы? Спасибо большое, Лексий и так уже почти не спал по ночам…

У него из головы не шёл Рад. Айду, ведь он был влюблён в свою королеву – смог ли он смириться с тем, что она будет принадлежать другому? Одно дело смотреть на недосягаемо прекрасную даму издали и совсем другое – видеть её в чужих руках… В руках степняка. Оттийцам теперь придётся сражаться с заклятыми врагами бок о бок. Раду придётся. Лексий так и не смог забыть след от лямки у него на плечах.

Про́пасть, если уж на то пошло, ты ведь даже – снова – не знаешь, жив ли твой друг. Сколько декад вы не виделись? Сколько всего могло случиться?..

Часть армии, к которой принадлежал Лексий, продолжала движение с запада на восток. Соединение со второй половиной было не за горами, а значит, наверное, и развязка. Командование вовсю планировало генеральное сражение. Лексий не имел не малейшего представления об этих планах.

Очередной ночью они встали на ночёвку у большого озера. Было уже темно, стареющие луны в мокром небе расплывались в дымке, как размытая акварель, и Лексий вдруг почувствовал, что сейчас сойдёт с ума от этой суматохи. Остальные устраивались на ночь, ставили палатки, разводили костры, а он, повинуясь неодолимой жажде тишины, бросил всё и пошёл на берег.

Озеро спало. Спал бугристый лёд, спали укутанные снегом валуны на берегу, спали бурая осока и маячащий поодаль голый березняк… Лексию вдруг вспомнилось, как в свои самые первые дни в Сильване он любовался ею из окна дилижанса. Интересно, он скоро перестанет видеть сны о том, что тонет? Или любое озеро будет до конца жизни напоминать ему треск льда под ногами?

‘забудешь. всё забывается.’

Лексий вздрогнул, но тут же выдохнул снова. Он узнал этот голос, звучащий прямо у него в голове.

Лунолис застенчиво выглянул из-за большого камня.

‘прости. не хочу пугать. не хочу зла…’

Айду, да кого ты вообще такой напугаешь, красота потусторонняя?..

– Я думал, ты живёшь в пустыне, – сказал Лексий, чувствуя себя довольно глупо.

‘не там… нигде. повсюду. нет тела… нечему привязывать к месту.’

Ах, вот оно как.

– Так ты, значит, за мной следишь? – хмыкнул Лексий. – И зачем же, скажи, пожалуйста, я тебе сдался?

Лунолис робко приблизился, обвился вокруг ног человека и по-кошачьи потёрся о его колени.

‘тот, кто понимает. единственный, кто понимает…’

До чего же часто ты всё-таки думаешь только о себе, Лексий ки-Рин.

– Точно, – сказал он. – Прости, я совсем забыл.

Немудрено, конечно – вокруг всё-таки происходит столько всего, что имя своё забудешь, но…

‘я знаю, что страшно,’ кажется, Лунолис иногда читал его мысли. ‘всем вокруг страшно. но ты не бойся… он жив… он цел… тот, за кого тебе больно.’

В этот момент Лексий даже не задумался, откуда Лис знает.

Рад! Ох, Айду, хвала небесам, с Радом всё хорошо, он-…

‘Рад? но я не о Раде.’

Он похолодел.

– Но о ком же тогда?

‘о Генрихе.’

Лексий сел. В самом буквальном смысле, на камень.

– Нет, – сказал он, не слыша своих слов. – Этого не может быть.

Наверное, именно так это и бывает. На тебя всей своей тяжестью рушится небо, и ты из последних сил цепляешься за своё «не может быть», как будто если ты произнесёшь это достаточно твёрдо, всё снова станет хорошо. Как будто что-то изменится от силы твоего нежелания верить.

Лунолис смотрел на него своими ночными, звёздными глазами.

‘но это есть. я видел сам… видел его. там, среди пепла.’

И тут до Лексия дошло.

Кто ещё стал бы выполнять жестокие приказы чокнутой королевы? Только степняки, у которых другое понятие о том, что хорошо и что плохо… И человек с сердцем, которое не чувствует.

– Господи, – произнёс он в ужасе.

Мысли путались. Рад – его Рад – самоубийца-генрих – бессердечный слуга Регины Оттийской…

Это было всё равно что услышать, что он погиб в бою. Слова были другими, но говорили то же: его больше нет и никогда не будет.

Лексий попытался было ухватиться за последнюю соломинку: Лис лжёт. Лжёт, перепутал, оговорился, и это всё неправда, это чей-то другой лучший друг сделал с собой непоправимое и ужасное, это-… Вот только не верить призрачному зверю не получалось. Помнишь? Он указал вам, где искать пропавшую царевну. Если он говорит, значит, он знает.

‘чем я тебя расстроил?’

В огорчённом нездешнем голосе звенело искреннее непонимание. Ох, пушистик, святая простота, ты, кажется, и в самом деле мыслишь не так, как люди…

– Ты не виноват, – сказал Лексий и вспомнил Ладу. Это его чёртово проклятие: всё летит к чертям, и никто не виноват. Просто зима, просто война, просто так получилось, никто ведь не в ответе за то, как получается…

Когда он вернулся в лагерь, ему словно сделали укол анестезии. Сердце чувствовало то же, что окоченевшие на морозе пальцы – как будто было не его.

Никто из его друзей ни о чём его не спросил. Может быть, просто не заметили, потому что у каждого хватало своей усталости, своей боли и своих невзгод… Тем более что внешне Лексий продолжал функционировать почти как всегда – наверное, по инерции. У него никогда никто не умирал. Ни бабушки с дедушками, ни любимые собаки… Один только Бран, но тогда Лексий чувствовал, что у многих других куда больше права на горе, чем у него. Не близкого, не друга, просто одного ученика из тысячи, к тому же не самого лучшего…

А здесь был Рад. Его Рад, с которым они были знакомы полжизни… который напоминал себе и другим, что любая боль проходит. Господи, он ведь всегда был таким сильным. До чего же страшно, когда тот, кто казался сильнее тебя, сдаётся первым…

Однажды Лексию довелось побывать в выпотрошенной степняками деревне.

Это было первое разорённое селение на пути западной части армии – та уже зашла достаточно далеко на восток, где и бесчинствовали новые Регинины воины. Словно издеваясь, степняки нанесли очередной удар прямо под носом превосходящей, но неуклюжей и неповоротливой силы. Боя, естественно, не навязывали – и не ждали, когда им навяжут: сильванские конные попытались было их догнать, но какое там…

Одной сотне приказали отстать, чтобы помочь: кто-нибудь мог остаться под обломками сгоревших домов. Четверо неразлучных волшебников отправились с ней. Пока экатон строил своих людей на подступах к свежему пепелищу и отдавал приказы, Лексий с остальными, не дожидаясь, направились в деревню посмотреть, есть ли там вообще кого спасать.

Они наткнулись на первые трупы, даже не доходя до домов. Тела чернели на взрытом копытами снегу, как брёвна – по крайней мере, Лексий предпочитал думать о них именно так. Он сам пока не бывал в бою, но успел повидать поля сражений, так что от вида мёртвых людей падать в обморок уже не тянуло – если смотреть издали. Вся штука была в том, чтобы особо не приглядываться. И стараться не думать. Вот и сейчас он велел себе сосредоточиться на дороге перед собой… Пока одна из тёмных фигур слева от него не застонала.

Айду, живой! Лексий рывком обернулся к нему – и отшатнулся, как обожжённый, разглядев на плоском лице узкие полузакрытые глаза. Степняк лежал навзничь со стрелой в боку – не боевой, в армии пользовались другими, а с такими обычно ходят на охоту… Ох. Выходит, здесь не хотели сдаваться без боя…

Они разделились на пары – Ларс с Элиасом входили в деревню с другого края, так что Лексий в растерянности посмотрел на Тарни… и замер. Танирэ, не отрываясь, глядел на лежащего, и Лексий ожидал увидеть на его тонком, усталом лице ненависть, отвращение, ужас… что угодно, но только не это.

Не сострадание.

Здешние врачи не давали ничего похожего на клятву Гиппократа, но некоторые в ней и не нуждались.

Лексий вдруг почувствовал то же самое, что чувствовал там, на озере. Перед ним умирал человек. Сильванин, оттиец, степняк, который наверняка убил бы их, если бы мог – неважно. Почему-то именно сейчас совершенно неважно.

Лексий быстро огляделся, чтобы убедиться, что никто не видит.

– Послушай, – окликнул он, – если ты хочешь ему помочь, то давай. Я никому не расскажу.

Тарни закусил губу и покачал головой.

– Я не могу, – глухо сказал он, не глядя на него. – Присяга не даст. Содействие врагу и всё такое – это тебе не шутки…

Он зло тряхнул волосами и вздёрнул подбородок.

– Идём. Хватит глазеть.

Сотня сильван плюс четыре волшебника до ночи разбирали завалы и ворошили пепел. К счастью, это место только казалось вымершим – кое-кто уцелел. Пока самые храбрые отвлекали степняков отчаянной и обречённой попыткой дать им отпор, часть селян успела убежать в примыкающий к краю деревни лесок; видя, что бояться больше нечего, они вышли и помогали искать выживших. Маги с их умением слушать здорово облегчали работу – можно было зря не ворочать обгорелые брёвна там, где под ними точно не было никого, кто ещё дышит. Лексий отыскал под рухнувшей стеной вход в погреб, в котором пряталась целая семья. Степняки, которые ненавидели даже лес, закрывающий небо, не сунулись за беглецами под землю, но погреб завалило наглухо, и они ни за что бы не выбрались сами. Ничего, их откопали, целыми и невредимыми. Очень многим, увы, повезло меньше…

Обожжённые и задохнувшиеся от дыма, разрубленные саблями степняков, иссечённые бичами, попавшие под копыта коней, погребённые под обломками собственных домов. Лексий усилием воли заставил себя не считать погибших. Мёртвыми занимался не он, он искал ещё живых, иногда помогал относить их в наспех поставленные палатки врачей… и старался не смотреть в лица. Потому что иначе ему некуда было деться от вопроса, почему три года назад вместо бесполезной шпаги, годной разве что для шутовских дуэлей, он не взял в руки справочник по анатомии. Чтобы тоже научиться спасать. Чтобы не быть сегодня таким убийственно, кошмарно бесполезным.

Лексий не помнил, когда он в последний раз чувствовал себя настолько беспомощным.

Вечером экатоны отдали приказ разжигать костры и готовить ужин. Все, кого можно было найти, кажется, были найдены, и те, кто остался от целой когда-то деревни, собралось на её окраине. Эти люди лишились семей, припасов, крыши над головой, защищающей от серой и злой зимы. Их нужно было хотя бы накормить.

Интересно, думал ли хоть кто-нибудь из них о том, как быть дальше? О том, что сейчас время остановилось, но завтра наступит новое утро, и, раз уж ты выжил, жизнь пойдёт дальше, и её волей-неволей придётся жить. Искать, где поселиться заново, думать, как дотянуть до весны и до мира…

Тарни вынырнул из вечерней темноты и подошёл погреться к костру. Трое его друзей уже были там.

– Как ты? – без предисловий спросил Ларс.

– Жить буду, – устало отозвался Жеребёнок и улыбнулся. Где только силы нашёл…

В костре уютно трещали остатки чьего-то дома, пахло мирным, кухонным дымом. Где-то неподалёку рыдали в голос – кажется, даже не в один. Лексий так устал, что смог подумать только: немудрено.

Никто из них не заметил, откуда взялась эта женщина. Она просто появилась из ночной темноты, а когда Тарни обернулся, наотмашь ударила его по лицу – с такой силой, что он едва устоял на ногах.

Она ударила бы снова, если бы Ларс и Лексий, не сговариваясь, не оттащили её, схватив под руки. Элиас заслонил держащегося за щёку Тарни плечом.

– Ты обещал, что с ним всё будет хорошо! – задыхаясь от ненависти, выкрикнула женщина. Неверные тени от костра искажали её лицо, пряча истинный возраст, тёмные волосы в беспорядке падали на грудь. – Он умер! Умер! Т-только что, у меня на руках, он умер, ты слышишь?!..

Танирэ прижал ладонь к белым губам.

– Ваш сын? – выговорил он, узнавая. – Нет, стойте, не может быть, он же-… Ох, Айду, он, наверное-… Проклятье!..

Женщина сверкнула глазами – так, что было видно даже в темноте.

– Зачем? – выдохнула она с болью. – Зачем было врать? Если бы ты не дал мне надежду!..

Тарни отступил на шаг и отвернулся. На его бледном лице ярко пылал след от пощёчины.

– Отпустите её, – негромко сказал он далёким, чужим голосом. – Вы что, не слышали? У неё только что умер ребёнок.

Лексий и Ларс переглянулись с сомнением, но подчинились. Женщина покачнулась, словно собираясь упасть ничком, закрыла лицо руками и с рыданиями бросилась прочь.

Когда она опрометью, с головой нырнула во тьму и исчезла, на какой-то миг стало очень тихо.

Не глядя на друзей, Танирэ поднял руки и принялся развязывать шнурок, стягивающий его волосы.

– Я что-то упустил, – тихо сказал он; тряхнул головой, и его пушистая светлая грива рассыпалась по плечам. – Слишком торопился и что-то недолечил, потому что не заметил. Всего-то и нужно было, что послушать ещё раз. Это заняло бы минуту. Вот только мне никуда не деться от мысли о том, что у кого-то этой минуты нет. Что, пока я сомневаюсь, рядом умирают…

Он говорил отрешённо, не им – в пустоту, а красивые, как у девушки, руки машинально скручивали золотистые волосы в жгут, чтобы снова завязать их хвостом. Некоторые вещи делаешь по инерции, просто потому, что привык. Потому, что иногда тебе нужен хоть какой-то якорь, чтобы вообще остаться в здравом уме…

– Я знаю, что всёх на свете не вылечить, – сказал Тарни. – Но не могу же я просто сказать себе: «ты сделал хоть что-то, хватит с них» и успокоиться. Клянусь, я намерен продолжать до са́мой-… пока могу. Я… знаю, что давно уже умер бы, если бы вы со мной не делились, хотя, пропасть побери, вам не кажется нечестным, что ни один из вас ни разу не спросил моего согласия?..

Ошеломлённые и подавленные, они слушали его молча. Жеребёнок покончил с причёской, провёл рукой по лицу.

– Но это всё слишком… просто слишком. Мне… сто тысяч раз говорили, что будет трудно… но я и представить себе не мог, насколько. Я н-не подписывался на войну и безумие. Я больше не-… Я так-… – он стиснул зубы и зябко обхватил себя руками. – Я просто мечтаю проснуться в школе и обнаружить, что через полчаса Бран ждёт меня на проверку по физике, к которой я не готов. Чтобы… всего этого не было. Просто не было. Я больше так не могу.

Что они трое могли ему сказать? Что вообще можно было сказать, чтобы стало легче? У них не было ни слов утешения, ни сил, чтобы утешать, и мир вокруг них был бесконечно пустым и холодным.

Так и не взглянув на остальных, Тарни тряхнул головой и пошёл прочь. Никто из старших не попытался его догнать. Они просто постояли ещё немножко и тоже разошлись – молча и поодиночке.

Лексий сбежал от костров, света и людей в безмолвие зимней ночи. Ветер гнал позёмку по гребням сугробов, открытое небо наваливалось безысходно чёрной громадой. Он зажмурился и запрокинул голову. Когда же всё это кончится…

– Ки-Рин!

Элиас стоял у него за спиной, поодаль, и не пытался подойти ближе.

– Не вздумай сломаться, – сказал он очень серьёзно. – Я знаю, паршиво, и, помяни моё слово, дальше будет только хуже, но ты всё равно не вздумай, слышишь?

Наверное, он был прав. Наверное, впереди и в самом деле не ждало ничего хорошего.

Лексий сделал глубокий вдох и выдохнул. Ты точно не доберёшься до конца этой войны, если не будешь сильным. Возьми себя в руки. Или хотя бы возьми руку, которую протягивает тебе этот человек.

Лексий заставил себя усмехнуться.

– Ещё чего! – фыркнул он. – Нет уж, только после тебя!

Элиас улыбнулся, щуря кошачьи глаза.

– Ну, в таком случае я за тебя спокоен.

Так или иначе, из этой игры им всё равно было не выйти.

Глава пятая: Тот берег

Половины сильванской армии почти успели объединиться, когда оттийцы спутали им все планы.

Шли первые декады весны – то, что на Земле было бы концом марта. Реки рано вскрылись, под копытами коней хлюпала снежная каша, и все знали, что, чем бы ни кончилась эта война, конец не за горами. Отступать ещё глубже сильване не хотели: Урсул оказался бы опасно близко. Оставалось только объединить силы и принять решающий бой – в конце концов, в глубине души каждый понимал, что ради него всё и затевалось. Стратеги Клавдия уже выбрали для битвы удобное место – поле у местечка под названием Партала. По расчётам, у сильван должно было хватить времени как следует закрепиться на удобных позициях. Регина не проводила дополнительных призывов; с подкреплениями, прибывшими из Оттии, её армия всё ещё превосходила сильванскую числом, но не настолько, чтобы из-за этого стоило отчаиваться. Никто не мог бы поручиться за исход этого сражения. Будущее качалось на весах мастерства стратегов, усталости бойцов, капризов весенней погоды – удачи, которая могла улыбнуться и одним, и другим…

А потом оттийцы, взявшиеся решительно ниоткуда, налетели на западное крыло сильванской армии, когда то снималось с ночёвки. Враг застал их врасплох, и потери были велики до смешного – по крайней мере, об этом говорили со всех сторон, и приходилось верить. Лексий ничего не видел своими глазами: в то утро он находился при тысяче хильена Каллио, бывшей далеко от других и примчавшейся на место только после того, как первая волна боя схлынула, и наступило затишье. Всю дорогу до поля битвы у Лексия в голове колотилась только одна мысль: как, пропасть побери, как это произошло?! Сильванские стратеги учли всё, что можно и что нельзя – так как же, ради всего святого, они умудрились проглядеть, что оттийцы на самом деле вдвое ближе, чем они думали?! Ведь не может же целая чёртова армия незаметно подкрасться к тебе по кустикам…

Если только у кого-то в ней не хватит сил её спрятать.

Как выяснилось, так оно и было. Это явно было дело рук волшебника, и врага в самом деле не замечали, пока он не оказался совсем близко, да и разведка какое-то время приносила неверные сведения. Кто-то фыркнул: «Так что же это, все сторожевые разъезды поголовно предали? Эпидемия какая-то!». Ему объяснили: нет, люди были заколдованы. Причём так искусно, что никто из сильванских магов не услышал подвоха до тех пор, пока этой ночью многие разведчики вдруг разом не сошли с ума – магия всегда берёт за шутки с человеческим разумом свою цену… Вот только для озарений было уже слишком поздно.

По пути Лексий ещё не осознавал, какой катастрофой обернулось для сильван это утро, не предвещавшее дурного. Факты ударили обухом по затылку: западное крыло оказалось здорово прорежено и разбросано в беспорядке, а ведь оттийцы не отступили насовсем – просто отошли, чтобы перестроиться и атаковать снова. Восточное крыло всё ещё было отсюда в дне пути и никак не успевало помочь.

Если бы плохие новости на этом и кончались.

Клавдий. Его величество Клавдий был тяжело ранен, если только вообще не убит – слухи, перепуганными птицами носящиеся из уст в уста, никак не могли найти общего знаменателя. Не то чтобы это было так важно прямо сейчас. Жив царь или уже нет, армия осталась без командующего, и, видят боги, она была в беде.

Конечно, Клавдия защищали в бою его волшебники, но чародеи Регины – вернее, один конкретный её чародей – вскрывали любой магический щит, как консервную банку. Вообще, судя по рассказам, в этом бою Гвидо Локки наконец сполна показал, на что способен…

А ещё поговаривали, что там, на поле битвы, видели Амалию Иллеш. Что это из-за неё Клавдий пришёл в такое бешенство, что сам бросился в драку. Те, кто не видел её своими глазами, не верили – какого чёрта женщине, тем более такой, делать посреди крови, грязи и смерти? Вам всем, наверное, почудилось со страху…

Вот только Лексий знал, что не почудилось.

Догадка, посетившая его ещё на Вороньем кряже, как-то незаметно превратилась в уверенность. Этот человек не может без неё колдовать. Он готов был дать руку на отсечение, что господин Локки не способен даже на самое крошечное колдовство, если царевны нет рядом.

Вот только чем это знание могло помочь? Разлучить этих двоих теперь было ничуть проще, чем силой желания сдвинуть гору.

В остатках сильванского лагеря, который с утра не успели свернуть, царил хаос – ржали кони, кричали друг на друга люди, взгляд всюду натыкался на раненых. Лексий, отставший от Каллио, остановил свою лошадь и спешился, отчаянно пытаясь понять, что делать и куда бежать ему самому. Самым умным было бы получить от кого-нибудь какие-нибудь распоряжения, вот только волшебниками формально командовал всё тот же Клавдий. Вот чёрт…

– Лексий!..

Голос Тарни звучал посреди всего этого так неуместно, что Лексий даже не сразу его узнал. Юноша стоял у входа в большую палатку – без плаща, с закатанными до самого локтя рукавами рубашки. Лексий хотел было подойти, но Танирэ сам подбежал к нему и взял его лошадь за повод.

– Как хорошо, что ты здесь, – сказал он. – Послушай, ты куда-нибудь очень спешишь?

Именно странная обыденность этого вопроса почему-то заставила Лексия осознать, что у Тарни нет ни кровинки в лице.

– Танирэ, что случилось? – нахмурился он. Айду, ну и сказанул! Как будто ты сам не знаешь, что здесь случилось…

Жеребёнок вздохнул, провёл пятернёй по волосам, убирая за ухо выбившиеся из хвоста пряди, и вдруг ни с того ни с сего спросил:

– Ты знаешь сказку про Ту́рина и Тру́ди?

Определённо, этот разговор с самого начала пошёл не туда.

– Нет, – опешив, признался Лексий.

Не глядя на него, Тарни задумчиво погладил поводящую боками лошадь по носу с белым пятном.

– Нам в Шелби её часто рассказывали в детстве. Это история о том, как мальчик и бездомная девочка-сиротка пытались победить злого колдуна. Не спрашивай меня, почему этим не могли заняться взрослые, я не знаю. Но меня всегда занимало другое… Ужасно странное. Само собой, там было длинное путешествие с кучей разных приключений, всё как положено… и в один прекрасный момент эти дети набрели на колодец, который мог исполнить желание… но только одно.

Он замолчал и пристально посмотрел на Лексия.

– Зато любое. Понимаешь? Они могли пожелать, чтобы этот колдун сгинул. Они могли хотя бы пожелать переместиться в его жуткий замок, до которого им было ещё идти и идти… Но вместо этого Турин попросил для Труди пару хороших башмаков, потому что на дворе стояла осень, а она бегала босиком. Эта проклятая сказка с самого детства не даёт мне покоя. Я до сих пор хожу и думаю: что это было – прекрасное благородство или чудовищная глупость? И где вообще кончается одно и начинается другое? И неужели «моё» правда значит больше, чем «важное»? Мораль, конечно, наверняка в том, что нужно заботиться о ближних и всё такое, но, видит небо, история получилась совсем не об этом…

Тарни вдруг сам оборвал себя на полуслове и рассмеялся звенящим, каким-то лихорадочным смехом.

– Ты, наверное, понять не можешь, к чему это я, – сказал он. – Про́пасть, клянусь, я и сам не понимаю. Я уже не помню, когда в последний раз спал дольше двух часов за ночь. По-моему, прошлой осенью…

– Тарни-… – начал было Лексий, но тот перебил:

– Видишь вон ту палатку? – он кивком указал себе за спину. – Он там. Клавдий.

На мгновение Лексий позабыл дышать.

– Что с ним? – наконец выговорил он. – Он правда серьёзно ранен?

– Смертельно, – просто ответил Тарни. – Не смотри на меня так! Я могу его спасти. За этим меня и позвали. Вот только…

Жеребёнок умолк и быстро оглянулся – словно проверить, не услышит ли кто-то лишнего.

– Лексий, – сказал он твёрдо, – как ты думаешь, если его величество… погибнет на войне, то Эдвину там, в Урсуле, хватит ума попросить у Регины мира?

Лексий почувствовал, как земля ухнула у него из-под ног.

Эта зима перемолола их всех. Разумный монарх отказался мириться со слишком сильным врагом, сказочный принц стал железным генрихом – и вот теперь самый кроткий, самый светлый юноша из всех, кого ты знаешь, задумал убить своего царя. Это было последней каплей. Последней соломинкой, способной свалить не то что верблюда – целый караван.

– Айду, ты сам послушай, что ты говоришь!.. – выдохнул он. – Вспомни хотя бы о присяге, она ведь тебя убьёт!..

Тарни кивнул.

– Да. Я знаю. Но я почти уверен, что успею. И меня никто не остановит, потому что волшебникам верят. Когда они опомнятся, будет уже поздно, – уголок его губ дрогнул, словно он хотел усмехнуться и не смог. – На самом деле, по сути, колдовать нет необходимости. Я мог бы просто дать ему умереть, но так будет верней… и ему не придётся страдать слишком долго.

Лексий постарался собраться с мыслями. Не смог.

– Послушай, тебе вообще довелось убить хоть кого-нибудь на этой войне? – уточнил он.

Танирэ закусил губу и покачал головой.

– Я ненавижу саму мысль о том, чтобы лишать жизни, – признался он. – Но, клянусь, я не вижу другого способа остановить это безумие! Если ничего не сделать, умрут ещё тысячи. Один – не такая уж и большая цена… и двое тоже. К тому же, – он слабо улыбнулся, – мне ведь потом уже будет всё равно…

Господи боже, какие же черти все эти годы прятались в этом омуте?

Лексий глубоко вдохнул и взял руки Тарни в свои. Не столько затем, чтобы поддержать и утешить, сколько потому, что ему вдруг стало страшно от мысли, что́ этот парень сейчас может натворить, если его руки будут свободны.

Танирэ смотрел на него снизу вверх; его глаза были тёмными до черноты, очень серьёзными и совершенно разумными. Лексию было бы легче, пойми он, что Тарни просто сошёл с ума. А что? Раз уж весь мир свихнулся, чем мы хуже?

– А теперь послушай меня, – сказал он, стараясь совладать с голосом. – Ты хотел знать, что я обо всём этом думаю, верно? Так вот, неужели ты правда веришь, что Эдвин помирится с женщиной, отнявшей у него сестру и отца? И что после… красноречивых ответов Клавдия Регина пожелает ещё раз заговорить о мире? И, самое главное, пропасть побери… – он перевёл дыхание и твёрдо закончил, – честное слово, старый Иллеш не сто́ит такого человека, как ты. Я не согласен на то, чтобы ты умирал. Слишком неравный обмен.

Танирэ хотел было ответить, но из палатки позади него вдруг высунулась чья-то голова.

– Господин Уту! – встревоженно и как будто виновато окликнул человек. – Я прошу прощения, но не могли бы вы-…

Лексий отчётливо различил, как Тарни сделал глубокий-глубокий вдох.

– Я иду, иду! – откликнулся он раздражённым и властным голосом, которого Лексий никогда от него не слышал. – Не торопите меня! Вы ведь не хотите, чтобы я допустил ошибку, правда?

Он на секунду задержал взгляд на лице Лексия, словно говоря «прости, ты видишь, мне пора», улыбнулся ему и, с коротким благодарным пожатием высвободив руки, поспешил в палатку.

Лексий остался стоять неподвижно, глядя ему вслед. Никто в этой армии никогда не пытался называть его самого «господином».

Танирэ позвали к умирающему монарху. «Волшебникам верят»… Ох, господи – Айду – кто-нибудь, Жеребёнок, что с тобой будет?..

– Ки-Рин!

Он вздрогнул, словно разбуженный. Элиас, как всегда, выглядел насмешливым и уверенным в себе, но Лексий сквозь рукав услышал свежую повязку у него на плече, и сердце почему-то стукнуло тяжелее обычного. Всё-таки дорвался до драки, дикий кот…

– Как всегда, пережидал опасность в сторонке? – хмыкнул братец. – Зря. Пропустил всё веселье. Ну да наплевать, ещё наверстаешь. Бежим подслушивать на военном совете! Не знаю, как ты, а я лично хочу знать, насколько глубоко мы увязли…

Командование собралось в рощице на краю лагеря. Народу было порядочно: к стратегам присоединились и хильены, которым хотелось наконец получить внятные приказы. Когда два приблудных волшебника затесались в толпу, никто ничего им не сказал – нашивки магов служили как пропуска. Лексий разглядел над чужими головами знакомую рыжую макушку, и они с Элиасом пробрались к Ларсу, поприветствовавшему их молчаливой улыбкой.

Люди полукольцом стояли вокруг замшелого ствола поваленного дуба, на котором, совершенно не по-официальному, сидел главный стратег Магнус Крей. Лексий не был знаком с ним лично, но им доводилось встречаться, и вот что он давно заметил: рыжебородое лицо было совсем другим, но чем-то Крей очень напоминал Брана. Наверное, тем, что выглядел так, будто привык не спать ради дела, и ещё глазами, по которым было сразу видно: человек перед тобой никогда не рвался к власти, но раз уж она попала к нему в руки, он удержит. От этого взгляда становилось спокойнее…

Но, пожалуй, только самую капельку.

Лексий слушал разговоры всех этих умных взрослых людей и постепенно убеждался: на самом деле, никто понятия не имеет, что делать. До сего дня всё шло по плану, но теперь планы пришлось менять, и быстро. Идеи выдвигались только затем, чтобы не молчать. Что, если в обход неспособного помешать Клавдия попросить Регину о перемирии? Но такие полномочия по сильванским законам были у одного только царя. Попытаться продержаться до подхода восточного крыла армии? Увы, даже завзятый оптимист должен был признать: ему не успеть. Самым дурацким была неопределённость Клавдиевой судьбы. Выживет ли он? Стоит ли ждать его приказов – или решать всё равно в итоге придётся самим? Пропасть! Проклятые оттийцы! Да ещё и этот регинин волшебник, зачем-то явивший на поле боя видение её высочества Амалии, которое здорово взбудоражило даже тех, кто сам её не видел…

Когда вокруг заговорили о царевне, Лексий наконец не выдержал. К чёрту сомнения. О таком не молчат.

– Если мне будет дозволено сказать, – произнёс он без лишних предисловий, отчётливо и громко, – без её высочества этот волшебник бессилен!

Прочие голоса разом смолкли, и все с удивлением воззрились на него. Даже на лицах Элиаса и Ларса было написано непонимание.

Главный стратег нашёл его взглядом.

– Назовитесь, – велел он.

Лексий набрал воздуха в грудь, чувствуя на себе десятки взглядов.

– Лексий ки-Рин. Я участвовал в поисках её высочества в Соляной пустыне, – и безбожно их провалил, но, пожалуйста, давайте не будем об этом; он заставил себя успокоиться и продолжить. – Уже тогда у меня появилось подозрение, что похититель черпает свои силы именно из жертвы. Сегодня оно подтвердилось. Её высочество слишком ценная пленница. Я не думаю, что Регина позволила бы вытащить её на поле боя, если бы это не было необходимо.

Крей задержал внимательный взгляд у него на лице, и Лексий вдруг впервые задумался, не стоило ли ему рассказать об этом гораздо раньше.

– Будьте добры, дайте мне пройти!

Голос Тарни звучал отнюдь не как просьба, и мужчины, командующие тысячами других людей, послушно расступились, давая ему дорогу. Жеребёнок уверенно направился к дубу, и – Лексий только потом осознал этот момент – главный стратег Крей встал ему навстречу.

– Что там? – просто спросил он, и в уточнениях никто не нуждался.

Лексий знал ответ заранее. Жизнь царя не могла волновать его меньше – он просто был безумно рад видеть Тарни живым. Слава богу… Слава богам. Ты выбрал правильно, честное слово, он тебя не стоил…

– Жить будет, – сказал Тарни, и Лексий кожей почувствовал пронёсшийся над собранием вздох облегчения. – Но вряд ли встанет раньше завтрашнего вечера, – он повысил голос, бесстрастно перекрывая поднявшийся было ропот. – Ничего не могу поделать! Не я создал человеческое тело таким нелепым!

Крей медленно обвёл расшумевшихся подчинённых спокойным тяжёлым взглядом, и постепенно те замолчали без окрика. Тишина, повисшая над рощей, была немым вопросом: «и что же дальше?».

– Я надеюсь, всё помнят, что по уставу в… отсутствие его величества армией командую я? – ровно и внятно произнёс главный стратег.

Он выждал, давая несогласным возможность высказаться. Никто не проронил ни звука.

– Вот и хорошо, – подытожил командир. – Мы отступаем за Флёд.

Это была подножка не хуже утренних вестей.

Сразу с нескольких сторон раздалось явно вырвавшееся против воли: «Что?!», «Безумие!», «Невозможно!», но Крей невозмутимо продолжил:

– Встретимся с восточным крылом на том берегу. Если волшебники свяжутся с ними немедленно, они смогут перейти реку у Флака.

Нет, в самом деле, он это серьёзно? Лезть в реку? Сейчас?

– Послушайте, Крей, – возразил один из стратегов, – может быть, восточное крыло и сможет переправиться через Флёд под Флаком – но мы-то?! Снега́ тают, там сейчас, должно быть, по горло воды!

– Я посылал проверить, – спокойно отозвался Крей, – уровень воды довольно низок. Наверное, выше по течению образовался затор. Легко не будет, но мы пройдём.

– Да плевать на воду! – послышалось откуда-то сбоку. – Там же рукой подать до Урсула! Подставлять столицу под удар?!..

– Господа маги могут построить переправу! – невпопад выдал кто-то.

– Быстро не получится, – нахмурившись, предупредил Ларс.

– Знаю, – кивнул главный стратег. – А времени нет. Господа, боюсь, нам всем придётся промочить ноги, – он оглядел собравшихся и, как показалось Лексию, сдержал вздох. – Я осознаю, во что нам обойдётся этот манёвр, но я хочу, чтобы все здесь понимали: сейчас, именно в эту минуту, нам остаётся только отступать. Если мы немедленно не окажемся вне досягаемости оттийской армии, продолжения войны вообще может не случиться. Нас сметут, а восточное крыло в одиночку не выстоит в решающем сражении. Я уверен, что королева Регина никуда не торопится. Она не погонит своих людей за нами следом до тех пор, пока не обустроит переправы. У нас будет несколько часов, чтобы собраться с силами. Лучшего выхода я не вижу. Если кто-то может его предложить, ради всего святого, мы все с радостью выслушаем.

Ответом было молчание. Приказ придавил их всех, как камень, не оставив сил ни спорить, ни думать. Неужели правда – отходить за Флёд? Это всё точно происходит на самом деле?..

Когда Лексий впервые увидел реку, ему на ум пришёл поэт. Нет, не Твардовский, хотя это, наверное, было бы логичнее всего, а Бродский. Потому что, глядя на мутный серый поток, с ворчанием и ропотом несущий ветки и прочий мусор, Лексий смог подумать только одно: как же так вышло? Ведь он ничего особенно не просил у судьбы и не желал никому дурного. Он просто пошёл с другом на концерт, вот и всё! Даже смешно: останься он дома и посвяти вечер примерной учёбе, ничего этого не случилось бы…

В тот момент Лексий ужасно разозлился на Клавдия. Нечего сказать, это он здорово придумал: довести свою армию боги знают до чего, а потом выйти из игры и сказать: «Разбирайтесь сами»! Поневоле поймёшь чувства Тарни – хотя от воспоминания о том, каким взглядом Жеребёнок смотрел утром, у Лексия по спине бежали мурашки…

Больше всего переправа была похожа на ночной кошмар, и Лексий был рад, что запомнил её очень смутно. Самым отчётливым чувством было отстранённое осознание того, до чего же это странно – лезть в реку в самую гадкую пору весны, добровольно, одетым, да ещё и такой толпой. Вода доходила до груди, люди, с плеском пробирающиеся сквозь мутные волны, оскальзывались и падали, течение сносило лошадей, тщетно ищущих опоры на шатких камнях… В довершение всего, словно издеваясь, пошёл дождь, и весь мир вдруг оказался сделанным из серой, до отчаяния холодной воды. От такого кого угодно потянуло бы утопиться, и сделать это, к сожалению, было даже слишком легко…

После своего личного Ледового побоища Лексий чувствовал себя неуютно вблизи больших водоёмов, и, когда вода серо-бурым вихрем сомкнулась вокруг его сапога, им овладело только одно острое желание – снова оказаться на берегу. Вот только в итоге дурной волшебник неожиданно для себя проторчал в реке до последнего – помогая другим. Рядом то и дело оказывался кто-то, рискующий захлебнуться, если его не выловить, а Лексий, в конце концов, хотя бы знал заклинание, приглушающее холод. Он чувствовал ледяную воду, от которой немели ноги, даже сквозь чары и меньше всего на свете хотел знать, каково же тогда остальным. Чётких мыслей почти не осталось, и единственной, которую он запомнил, было: слава богам, что у них нет артиллерии, потому что перетаскивать орудия было бы сущим адом…

Последние сильване выбрались на твёрдую землю уже после заката. Командиры собирали и пересчитывали своих людей, всадники успокаивали коней, дрожащих от усталости; Лексий не придумал ничего лучше, чем пойти искать главного стратега, и нашёл его отдающим приказы.

– Найдите мне кого-нибудь из магов, – говорил Крей своему порученцу, – и велите разжечь костры. Здесь есть дерево, но, пропасть побери, всё такое мокрое, что не загорится без чуда. Если мы срочно всех не согреем, то, боюсь, завтра господам оттийцам уже не с кем будет воевать…

– У нас точно есть на это время? – нахмурившись, уточнил один из стратегов, стоящий тут же. – Почему вы так уверены, что Регина не прикажет нас догонять? С этой женщины станется…

– Да будет вам, Карлсен, – вздохнул Крей. – Раз уж она дала нам спокойно отойти, значит, решила поберечь своих людей. За ночь её волшебники построят хорошую переправу, раньше рассвета, я думаю, можно даже не ждать…

Лексий рассеянно слушал их разговор, который, само собой, не имел права перебивать, и вдруг, как с ним иногда случалось, неожиданно для самого себя сказал вслух:

– Выше по течению в самом деле затор.

Военачальники прервались на полуслове и оглянулись на него: Карлсен с недовольством, Крей – явно ожидая продолжения.

– Его можно разобрать, – пояснил Лексий. – Уровень воды поднимется, и никто уже точно не пройдёт без моста.

Он сам толком не знал, что именно расслышал в шуме речного течения. Скрип переплетённых корней и веток? Вздохи воды, которой тесно? Но он словно воочию увидел узкое место, где течение перекрыло нагромождением поваленных стволов. Это даже не было так уж далеко…

Крей одарил его внимательным взглядом.

– Ну вот и займись, – постановил он. – Возьми людей. Сколько тебе надо?

Лексий оглянулся на невидимый в сумерках Флёд и пожал плечами.

– Да нисколько. Сам справлюсь.

С ним всё равно отправили пятерых – спрашивается, зачем? Любой волшебник был бы вполне способен и разобраться с заданием, и постоять за себя. Они отправились вдоль берега верхом и довольно быстро нашли то, что искали. Дождь пока перестал, косматые тучи разошлись, и громада затора темнела в голубоватом свете двух показавшихся лун, словно туша выброшенного на берег кита. Несколько деревьев, намертво сцепившихся сучьями, стали его скелетом, а намытый сверху мусор прочно встал у реки поперёк горла.

– Такое вовек не разобрать! – присвистнул один из провожатых.

– Лучше лошадь подержи, – отозвался Лексий, спешиваясь и бросая ему повод.

На земле как раз валялась подходящая толстая ветка. Подобрав её, маг перепрыгнул с берега на кучу брёвен, чуть не провалился ногой в щель и только тогда спросил себя: скажи на милость, какого чёрта ты это делаешь? Это что, какой-то особый шик – погеройствовать перед незнакомыми людьми на груде мусора в темноте, в которой не видишь, куда ступаешь? Ровно с тем же успехом можно было бы наколдовать всё, что нужно, с безопасного берега!.. Лексий осознал это, и ему стало смешно – потому что любой нормальный волшебник на его месте, не задумываясь, поступил бы точно так же. Они все со школьных лет усвоили: если можешь сделать что-то руками, лучше сделай. Никогда не знаешь, когда тебе пригодится та самая капелька волшебства, потраченная даром…

Он прислушался и направился вперёд. Брёвна под ногами скрипели и стонали, вода плескалась там, внизу, как-то особенно хищно, но, видит небо, эта зима сделала Лексия ки-Рина куда храбрее. Чутьё мага безошибочно подсказало ему, куда воткнуть рычаг; Лексий поддел своей веткой одну из застрявших в заторе, нажал, выворачивая её с места, и почувствовал, как громада у него под ногами задрожала. Он едва успел соскочить обратно на берег, когда вода, упругой струёй хлынувшая из проделанной им прорехи, расширила её, полилась потоком, разнося преграду на куски…

Этому их учили. Найти слабое место. Разрушить один камень, чтобы стена рухнула сама собой.

Пенящийся поток с рёвом перекатился через остатки затора, ломая их, унося брёвна, словно соломинки. Волнуясь, захрапели лошади. Лексий успокаивающе потрепал свою по шее и, вскочив в седло, поймал на себе восхищённые взгляды попутчиков. Он готов был поклясться, что в этот момент они жалеют, что не выучились на магов.

Когда они вернулись к своим, на берегу Флёда вовсю ставился лагерь и горели манящие издалека костры. Рощу на склоне ближайшего холма потихоньку разбирали на дрова, пахло дымом; косматые тучи волками рыскали в вышине, небо прояснялось, и оттуда насмешливо подмигивало созвездие Огнептицы.

Лексий отправился доложиться главному стратегу Крею.

– Сделано! – сообщил он, отыскав его на краю лагеря.

– Видел, – устало отозвался тот. – Хорошо. Молодец. Теперь отдыхай. Приказы будут позже…

Свободное время пришлось очень кстати: у Лексия было одно важное дело этой ночью.

Когда ему пришла эта идея? Он сам не понял, но знал, что не успокоится, пока не сделает то, что задумал. Самый прямой путь обратно на берег лежал через лагерь, и, проходя мимо одного из костров, Лексий заметил краем глаза знакомый ореол золотистых волос, подсвеченных пламенем. Тарни грелся, протянув руки к огню; как и утром, он был без плаща. Очень опрометчиво для парня, который каждую зиму норовит заболеть чем-нибудь жутким! Без лишних слов Лексий подошёл и набросил ему на плечи свой.

– И только попробуй отдать его кому-нибудь, кому нужнее! – предупредил он сурово. – Обижусь до конца своих дней! – и только потом осознал, насколько неуклюжей вышла шутка – если вспомнить, что конец его дней может быть куда ближе, чем ему бы хотелось…

– Но-… – начал было Тарни, но Лексий прервал:

– Никаких возражений! Мне он пока всё равно не нужен.

Он уже собрался было пойти дальше, но Жеребёнок вдруг понял что-то и схватил его за руку.

– Постой! – выдохнул он. – Правда? Ты правда собираешься обратно на тот берег? В их лагерь! Зачем? Это же безумие!

А вот подслушивать чужие мысли нехорошо! Разве Бран тебя не учил?

– Безумие? Это ты мне говоришь?! – фыркнул Лексий. Какого чёрта! Человек, который не далее как сегодня утром решался на цареубийство, будет учить его, что безумие, а что нет!..

Выпустив его руку, Тарни отступил на шаг назад, и Лексий мысленно дал себе затрещину. Чу́дно. Как будто на этой войне и так не хватает боли…

– Прости, – вздохнул он. – Но я ничего не могу поделать с тем, что командир их проклятой степняцкой конницы – мой друг. Мне нужно его увидеть.

Тёмные глаза Жеребёнка наполнились неподдельным сочувствием.

– Лексий, милый, – сказал он мягко, – мне страшно жаль говорить это вслух, но ведь он же генрих! Все уже знают. Он больше не тот человек, которым был. Не рискуй понапрасну.

Лексий зажмурился и выдохнул. Он сотню и тысячу раз повторил себе то же самое. Брось. Перестань. На что ты надеешься? Твой друг умер. И, чёрт побери, если тебя поймают в оттийском лагере, ты точно ненадолго его переживёшь. Останься. Отдохни перед боем. Согрейся, здесь, у этого костра, так хорошо…

Но ведь это был его Рад.

Его брат, его лучший друг, единственный человек, который всегда оставался с ним, когда даже семья и та оказалась чужой. Его Рад, которого он знал с шестого класса, с которым вместе переехал в Питер с полным чемоданом мечт, ни одна из которых не сбылась, с которым вместе спустился в этот чёртов переход… который никогда, никогда, никогда не станет врагом, будь он хоть трижды оттийцем и четырежды генрихом. Потому что так не бывает. Плевать на то, что пишут в книгах – не бывает, и всё.

– Я должен попытаться, – сказал он твёрдо.

Тарни посмотрел на него долгим-долгим взглядом и закусил губу.

– Пожалуйста, будь осторожен.

Лексий был благодарен ему за то, что кто-то станет ждать его назад.

Вздувшийся Флёд с плеском катился сквозь ночь, подступая под самые берега. Какое-то время Лексий играл с ним в гляделки. Кажется, эта проклятая река ещё долго будет являться ему во сне…

Лексий упрямо вздёрнул подбородок. Он решил. Ему нужно на тот берег.

Он уже успел поломать голову о том, как туда попасть. В теории, существовало заклинание для левитации, но для перемещения оно было бесполезно – как ни крути, люди не самые аэродинамичные существа на свете. Была ещё одна идея, но и она… А впрочем, ладно. Раз уж он всё равно не придумал ничего лучше, стоит попробовать.

Лексий сделал глубокий вдох, собрался с силами и побежал.

Немного изменённое заклинание замораживало воду там, где её касалась его нога. Вся штука была в том, чтобы не останавливаться. Если честно, Лексий до самого конца не верил, что это сработает – и в один прекрасный момент просто вдруг обнаружил себя хватающим воздух на другом берегу. Его здорово отнесло вниз по течению, но река осталась позади – во второй раз. Ох, знать бы, случится ли третий…

Лексий запретил себе трусить и двинулся вперёд.

Оттийский лагерь можно было найти и без волшебного чутья – по мерцающим вдалеке кострам. Лексий запоздало задумался о том, что вражеская армия велика, и он понятия не имеет, где именно стоит Радова конница, но удача, не раз и не два выручавшая его в этом странном сюжете, снова преподнесла ему подарок: лунный свет выхватил из темноты странные силуэты, непохожие на палатки оттийцев. Лексию понадобилось какое-то время, чтобы понять, что это островерхие степняцкие шатры.

Говорят, Надзирателям всё равно, но кто-то там сверху точно за ним присматривал.

Лагерь уже спал. Немногочисленные полуночники без песен и разговоров сидели у костров, всхрапывали дремлющие кони; караульные честно несли свою службу, но Лексий проскользнул мимо, невидимый за завесой чар. Лишь бы поблизости не оказалось Регининых волшебниц…

Он быстро нашёл палатку командира: она единственная была привычной сильванскому глазу. И, в конце концов, Лексий расслышал бы Рада среди тысячи человек. Даже с обручами – расслышал бы…

Прокравшись между шатров, он замешкался у входа. Что, если Рад просто поднимет тревогу, поймав «лазутчика»? Что, если-…

Лексий заставил своего внутреннего труса замолчать и откинул полог.

Внутри было тепло. Горела знакомая жаровня. Рад писал, сидя за раскладным столом, и Лексий почему-то застыл на пороге. Мгновение растянулось в вечность, а потом Рад, так и не услышав доклада, поднял голову, посмотрел на пришельца и без всякого удивления сказал:

– Лексий?

И тот почувствовал, как это чужое, так никогда и не ставшее полностью своим имя холодной рукой сжало его сердце.

– Так ты всё-таки жив, – бесстрастно констатировал друг. – Что ж, я рад.

Не лги. Никакой ты не Рад.

Лексию вдруг показалось, что вокруг стало очень-очень темно. Так, значит, всё-таки правда. Оказывается, какая-то его часть всё это время упрямо не хотела верить… Но Рад не смотрел бы так равнодушно и холодно. Рад назвал бы его Лёшкой, как тысячу раз до…

– Не стой там, – сказал человек за столом. – Войди. Тебя кто-нибудь видел?

Бездумно повинуясь голосу, привыкшему отдавать приказы, Лексий послушно шагнул внутрь и опустил за собой полог.

– Рад, – сказал он, вернее, попытался и не смог, потому что дрогнувший голос сорвался, – Рад… зачем? Зачем ты это с собой сделал?

Рад – генрих – отодвинул чернильницу. Отложил в сторону незаконченное письмо.

– А что ещё мне оставалось? – спокойно ответил он. – Ты понятия не имеешь, чего мне стоила нынешняя зима. Моя совесть с самого начала была против этой проклятой войны, а потом моя любимая женщина вышла замуж за степняка. Не вижу смысла жаловаться постфактум, но мне было… несладко.

Только генрих мог выбрать такое слово, чтобы описать свою боль. Страдание, нестерпимое настолько, что единственным спасением было перестать чувствовать вовсе…

– Но последней каплей, конечно, был ты, – словно между делом заметил Рад.

Лексий вздрогнул.

– Я?!

Рад равнодушно повёл плечами.

– Как ты думаешь, каково это – не только ненароком расстроить свадьбу лучшего друга, но и втянуть его в войну, на которой он и погиб – по твоей же собственной глупости? Всевидящие, я никогда и ни перед кем больше не чувствовал себя таким виноватым. Разве что перед мамой, когда она умерла, и я понял, что так теперь навсегда и останусь со всем, что сказал ей и что не сказал…

Он говорил обо всём этом так спокойно. Так кошмарно спокойно.

– Ох, господи, – проговорил Лексий, потому что других слов у него не было. – Я-…

Что он хотел сказать? «Прости меня»? Но за что? Айду, честное слово, ты ведь не был виноват в том, что едва не умер…

Незнакомый голос у него внутри повторил: за что? Может быть, за то, что ты не дал ему знать, что спасся? За то, что позволил своему другу верить, что твоя смерть – на его совести?

Слушать этот голос было выше его сил.

– И… к-каково это? – хрипло спросил Лексий.

– Не знаю, как объяснить, – Рад задумчиво потёр подбородок. – Когда ты закрываешь глаза, ты ведь осознаёшь, что перестаёшь видеть, правда? Здесь… что-то в этом же роде. Поначалу было… неудобно. Первые три ночи почему-то совсем не мог спать. Но потом ничего – привык.

– Не жалеешь?

Лексий произнёс это – и только потом отчётливо понял, что не смог бы придумать вопроса глупее.

Взгляд Рада говорил о том же самом.

– Я теперь не могу жалеть, – напомнил он. – Да даже если бы и мог, что бы это изменило? Ты же знаешь, что это навсегда. Я тоже слышал вашу историю про парня, который убил жену и детей, и ему не помогло, а мне даже убивать-то некого. Тебя вон разве что… – он взглянул на выражение лица гостя и улыбнулся, если только это чересчур осознанное, искусственное движение губ можно было назвать улыбкой. – Да брось. В конце концов, я ведь бесчувственный, а не сумасшедший…

Рад помолчал и добавил:

– Так хотя бы не больно. Знаешь, если уж мне было настолько плохо, что я пошёл на такое… то это точно того стоило.

Лексий молчал: ему нечего было ответить. Рад встал из-за стола, чтобы поправить решётку жаровни.

– Откуда ты вообще здесь взялся? – спросил он без угрозы и без любопытства. – Шпионишь?

Лексий заставил себя разжать стиснувшиеся челюсти. Брось, какое право ты имеешь обижаться – что ещё можно подумать о человеке, тайком пробравшемся в лагерь к врагу?..

– У меня есть разговор, – сказал он, слыша, как гулко бьётся его собственное сердце. – Просьба.

– О, – Рад даже на него не взглянул. – Ещё одна?

Лексий не ожидал такого ответа.

– Прости, что?

Генрих выпрямился и повернулся к нему.

– Ты ведь постоянно о чём-то просишь, – спокойно пояснил он. – Что тебя так удивляет? Или ты уже привык настолько, что не замечаешь? Всё время, что я тебя знаю, ты ждал чего-то от всех вокруг и злился, если не получал того, что хочешь. Да, не припомню, чтобы ты хоть кому-то что-то давал взамен. Может быть, поэтому у тебя так и не заладилось ни с одной из твоих девиц, я удивлён, что госпожа Горн продержалась так долго…

Лексий слушал его, как громом поражённый. Боги, неужели это правда? Но они – они ведь дружили столько лет, так почему он молчал?..

– Ты и меня всё это время воспринимал как должное, – заметил Рад. – Мне иногда хотелось поговорить с тобой об этом, но я так и не решился… Боялся обидеть. Глупо, наверное. Знаешь, я проходил в обручах всего ничего, но и то уже понял, что чувства заставляют людей вести себя как идиоты… Но ты правда был мне очень дорог. Не знаю, почему. Почему люди вообще начинают любить друг друга?

Господи, если бы ты только знал, как ты дорог мне. И если бы я только догадался сказать об этом тогда, когда ты ещё смог бы услышать.

Лексий никак не мог найти слов. Неважно – ком в горле всё равно не дал бы ему произнести ни звука. Вина легла ему на плечи такой невыносимой тяжестью, что он не знал, сколько её удержит. Неужели он в самом деле думал только о себе и видел только себя? Лексий не поверил бы словам Рада, выплюнь он их в запале ссоры, но самым кошмарным было то, что генрих не мог ляпнуть лишнего в гневе. Он говорил то, что думал, вот и всё. То, что думал уже очень давно, а ты и не подозревал…

– Мне-то сейчас уже всё равно, – сказал Рад, – но, может быть, ты станешь лучше обращаться со своими друзьями. Они ведь у тебя есть?..

Он провёл рукой по волосам и буднично осведомился:

– Так о чём ты хотел поговорить?

Соберись, маг. Не дай себе забыть, зачем ты здесь.

– На сей раз дело не во мне, – твёрдо сказал Лексий. – Это касается чёртовых тысяч людей. Рад, пожалуйста, услышь меня, это очень важно, – он перевёл дыхание. – Завтра вы навяжете нам генеральное сражение, ведь правда? Ты командуешь своей степняцкой конницей. Ты можешь повлиять на его исход. Или… сделать так, чтобы боя не случилось вовсе. Я спорю на что угодно, ты сумел бы сказать степнякам что-нибудь такое, чтобы они полыхнули. Регина не сможет вести свою армию в бой, если в ней будет раздор…

Рад слушал его внимательно и бесстрастно.

– Ты предлагаешь мне устроить мятеж? – уточнил он. – Пойти на измену?

Да. Чёрт побери, да, именно об этом я и прошу.

– Пойми, – Лексий поймал себя на том, что в его голосе звучит едва ли не мольба, – если это сражение состоится, жертв будет в разы больше! С обеих сторон! Айду, ты ведь сам знаешь, что то, что вы делаете, неправильно! Сильвана не ваша!

– У вас был выбор. Вам дважды предлагали мир, и вы дважды его отвергли.

Это спокойствие было как стена. Толстая крепостная стена, сплошной камень, холодный, глотающий звук – не докричишься.

Дыши. Просто не забывай дышать, ладно?

– Рад, – сказал Лексий, – мы ведь не враги. Мы с тобой так заигрались в солдатики, что, кажется, оба забыли, кто мы такие. Ты не оттиец. Ты землянин. Ты сам говоришь, что чувства теперь не мешают тебе видеть ясно – так посмотри на всё это со стороны. Ты можешь сделать так, что люди не погибнут. Рад, пожалуйста.

Светлые глаза Рада были серыми, как сталь.

– Я верен своей королеве, – просто ответил он.

Лексий вдруг почувствовал себя кошмарно уставшим.

– Но ты ведь больше её не любишь.

Как же по-дурацки это прозвучало. Словно о девочке в средней школе.

– Ты не понимаешь всей сути, – возразил Рад. – Ты представить себе не можешь, на что это похоже – остаться без чувств. Никто не сможет, пока не попробует сам. Знаешь, что значат эти обручи? Что ты перестаёшь испытывать что бы то ни было. В том числе страх смерти. И всё на свете вдруг мгновенно теряет всякий смысл. Помнишь, ты сам рассказывал мне, как вам объясняли на философии, почему бессмертие сделало бы жизнь совершенно пустой? Если тебе всё равно, умрёшь ты или нет, то ровно с тем же успехом можно не делать вообще ничего. Сесть и сидеть. Потому что ничто больше… не необходимо, понимаешь? Единственный способ продолжать жить – нарочно придумать себе подобие цели. Я решил, что буду служить своей стране. Мне это не в тягость. Я ничего не боюсь и ничего не хочу, и я давал присягу. Поэтому я буду выполнять приказы. Завтрашнее сражение состоится. Если ты боишься за свою жизнь, что более чем понятно, ты всегда можешь дезертировать. Ты прав: мы родились не здесь, и нас ничто не держит на этой войне, кроме нас самих. Тебе не за что будет себя осуждать.

Лексий упустил тот момент, когда чувства захлеснули его с головой и утопили разум.

Он ударил Рада по лицу – вернее, попытался ударить, но в следующую секунду обнаружил себя на полу, задыхающимся от боли и ненависти. Рад ударил без души, вполсилы, вот только пора было наконец найти в себе волю перестать называть его Радом. Это существо украло лицо и голос его друга, и Лексий ещё никогда и никого так не ненавидел. Генрих. Чудовище. Чёртово чудовище с холодным сердцем. Рад никогда не предложил бы ему сбежать, бросив своих. Рад бы никогда-…

– Успокоился? – поинтересовался генрих. – Вот и славно. А теперь ты встанешь и уйдёшь отсюда. Я не забыл, что мы были друзьями, но, если тебя здесь поймают, я не стану тебя выгораживать.

И он протянул ему руку. Как ни в чём ни бывало, протянул ему руку, чтобы помочь подняться.

Лексий хотел было её оттолкнуть, но передумал и принял.

– Если нужно, я отзову одного из караульных, чтобы ты мог выйти, – предложил тот, кто уже не был Радом.

– Спасибо, я сам, – не глядя на него, сказал Лексий.

Он ушёл без прощаний. Тихо опустил за собой полог палатки, оглянулся, не смотрит ли кто, и двинулся к краю лагеря, избегая догорающих костров. Когда дозорные остались позади, и можно было не опасаться, что тебя заметят, он побежал.

Нужно было убраться подальше отсюда, пока Рад не заметил пропажу зачарованного кольца, которое Лексий сумел снять у него с пальца.

Он сделал это не задумываясь, повинуясь минутному порыву и мучительно жгущей злости. Нет уж, милый мой, по-твоему всё равно не получится. По-хорошему или нет, но завтра свою конницу в бой ты не поведёшь.

Когда Лексий добрался до берега, его первой мыслью было бросить кольцо в воду, но он почему-то сдержался и положил его в карман. Звёздная Огнептица у него над головой летела сквозь космос, ущербные луны смотрели вниз, как недобрые улыбки.

Что ж, он хотя бы попытался.

Пора было возвращаться к своим.

Глава шестая: Жемчуг из стекла

Свой берег встретил Лексия мелким, выматывающим душу холодным дождём.

Сильване разбили лагерь у подножия холма, и, кроме него, Лексию некуда было идти. Тучи снова сомкнули ряды, стало ощутимо темнее, под насквозь сырыми ногами всхлипывал грязный снег, и запах дыма, издалека донесённый ветром, совсем как в его первый день в этом мире, почему-то заставил Лексия остро ощутить своё одиночество. Как никогда отчаянно захотелось домой – вот только дома не было. Ни здесь, ни на Земле, нигде.

А потом что-то магнитом притянуло его взгляд, и Лексий увидел звёздочку костра в отдалении от других, чуть выше по склону. Конечно, он знал, чей это костёр.

Он пошёл туда просто потому, что этой ночью ему больше нигде не было места. Потому, что он устал. Это была усталость, похожая на неутолимую жажду – усталость, сжимающая виски и горло, от которой не хочется жить. Он сделал всё, что мог, во всём проиграл и больше не хотел пытаться.

Раскидистая крона одинокой сосны защищала пламя от дождя. У огня сушилась груда деревяшек, чуть дальше под прямым углом лежали два толстых бревна, и Лексий издалека узнал силуэты сидящих на них людей. Элиас смотрел в костёр, подтянув к груди одно колено, Тарни кутался в плащ…

И Лексий вдруг понял, что не сможет больше сделать ни шагу. Что он там, где должен быть, и дальше не пойдёт.

Элиас поднял голову, сощурился, чтобы разглядеть лицо пришельца, скрытое ночью.

– А, это ты, – весело сказал он. – Ну, как там поживают господа оттийцы?

По правилам игры Лексий должен был ответить, но он не смог. У него не было сил ни сострить, ни огрызнуться, не было сил даже попросить его перестать. Когда-то на первом курсе ребята с кафедры скандинавской филологии рассказали ему, что после долгого трудного дня швед скажет о себе: «Jag är helt slut». Дословно это значило что-то вроде «Я закончился», «Я весь вышел» или попросту «Я всё». Так вот, Лексий почувствовал, что он – всё.

Элиас одарил его долгим взглядом и сдержал вздох.

– Иди уже сюда, – сказал он неожиданно мягко. – Не стой там, как неродной.

Лексий опустился рядом с ним на бревно, и Тарни поприветствовал его молчаливой улыбкой, без слов сказавшей: «Я рад, что ты цел». Жеребёнок был слишком милосерден, чтобы добивать его своим «я же говорил», и, в конце концов, Лексий и так сполна получил своё. На что он вообще надеялся?..

Разговаривать не тянуло – только костёр трещал о чём-то своём, но они не понимали. Лексий сидел, обхватив себя руками, и пытался согреться. Элиас потянулся за деревяшкой из лежащей перед ним кучи, пробормотал что-то, и от неё повалил пар.

– И охота тебе тратить жизнь на это полено, – знакомым голосом заметили сумерки.

Элиас даже головы не повернул.

– Холодно, – спокойно объяснил он и подбросил высушенную полешку в костёр.

– Есть новости? – тревожно спросил Тарни.

Ларс вошёл в круг тёплого оранжевого света и шумно плюхнулся на бревно.

– Регина строит переправу выше по течению. Говорят, управится до утра. Оттия явно не хочет затягивать с финалом. Всё действительно случится завтра.

– Восточное крыло успеет подойти? – осведомился Элиас.

– Да, – успокоил Ларс, – они должны быть здесь через несколько часов. Ещё сегодня ночью ждём обоз с припасами и немного подкреплений из Урсула…

Урсул. От того, что́ стоит на кону, темнело в глазах. И завтра. Всё решится уже завтра…

– Я и вы, господа ки-Рины, завтра в числе прочих будем разбираться с оттийскими волшебниками, – продолжил Ларс. – Хотелось бы, конечно, разлучить этого господина Локки с его, то есть нашей, Амалией, но там уж как пойдёт… Танирэ, – он взглянул на Жеребёнка, – главный стратег Крей намерен оставить тебя при себе. Будешь защищать командование.

– Серьёзно? – спросил Тарни. – Он даже сейчас не пустит меня в бой?

Остальные посмотрели на него с удивлением.

Элиас вскинул брови:

– А тебе что, непременно хочется подраться?

Танирэ передёрнул плечами.

– Чего мне точно не хочется, так это трусливо отсиживаться за чужими спинами!..

– Ты – трус? – фыркнул Элиас. – Расскажи кому-нибудь другому. Про́пасть, если Крей велит тебе остаться при нём, значит, там ты принесёшь больше пользы. Сегодня мы все видели, какой хаос начался без Клавдия. Кроту понятно, что Регина попытается первым делом прикончить наших командиров. Обезглавленная армия много не навоюет…

– Трусость – меньшее, из-за чего тебе стоит тревожиться, – невесело улыбнулся Ларс. – Поверь мне, завтра у нас у всех будет более чем достаточно шансов пасть как герои…

Задумываться об этом было так странно. Сидеть здесь и понимать: ты не знаешь, кого из этих людей ещё увидишь завтра вечером. Увидишь ли ты сам завтрашний вечер…

– А вы часом не забыли, что нет большой разницы, умрём ли мы завтра? – беззаботно заявил Элиас. – Не для нас с вами. Мы все слишком много колдовали на этой войне. Если не выгорим в этом проклятом сражении, ждать долго всё равно не придётся. Так что, честное слово, я бы на вашем месте вообще не страдал без толку.

Нечего сказать, утешил так утешил.

Ларс ничего на это не ответил, Тарни плотнее закутался в плащ и стал похож на нахохлившегося воробья. Лексий смотрел в огонь и думал о Раде и его тётьМаше, которую тот вспомнил даже сквозь железо, сковавшее сердце. И ещё почему-то о своей маме, которой он сам, если вдуматься, тоже когда-то очень многое сказал и не сказал… Которую вспоминал ужасно редко, хотя и не генрих.

Какие всё-таки люди нелепые существа.

– Послушайте, – проговорил он хрипло, ни ни кого не глядя, – если кому-то из вас есть что друг другу сказать… или спросить что-то важное… то, наверное, надо сейчас.

Он учился на ошибках. Хотя бы пытался. До чего же непривычно было осознавать, что, если промолчишь сейчас, скоро действительно может стать слишком поздно. Что иногда «слишком поздно» – это следующее утро.

– Ой, началось! – Элиас красноречиво закатил глаза. – Нет уж! Никаких предсмертных речей! Иначе мы наговорим друг другу такого, что завтра точно придётся пойти и пасть смертью храбрых. Чтобы не было стыдно друг другу в глаза смотреть.

– Да будет тебе, – миролюбиво заметил Ларс, – зачем такие крайние меры? Если мы все уцелеем, ты, например, сможешь сколько угодно высмеивать нас за то, какими сентиментальными дурнями мы все выставили себя этой ночью. Как тебе такой угол зрения?

Элиас сделал вид, что тщательно взвешивает его предложение.

– Уговорил, – постановил он. – Идёт. Тогда ты и будешь первым отдуваться. Расскажи-ка мне вот что: той весной, когда Сесилия Бари дала тебе от ворот поворот, ты ведь грустил не из-за неё, правда?

Ларс невесело улыбнулся.

– Не из-за неё, – мягко подтвердил он. – Я думал, ты сам знаешь. А что, есть разница?

Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза, словно молча говорили. И, кажется, пришли к соглашению.

– Ровно никакой, – спокойно сказал Элиас. – Просто было любопытно.

Лексий глядел на друзей и думал, о чём таком хочется их спросить ему самому. Какой вопрос потом будет терзать его всю жизнь, если так навсегда и останется без ответа? Как всегда в такие моменты, первое, что пришло ему в голову, было бессмысленной глупостью. Но, чёрт побери, кто и по какому праву постановил, что глупое не может быть важным?

– Тарни, – сказал он, – мне очень нужно знать: ты точно не переодетая девица?

Танирэ вытаращил на него свои невероятные глаза.

– Что?! Айду! Конечно, нет! – он рассмеялся ошарашенным смехом человека, которому рассказали что-то ужасно дикое. – Боги, только не говори мне, что всё это время ты думал, будто я-…

– Ну, всё не всё, но даже у меня порой возникали сомнения, – невозмутимо вставил Элиас.

– Не слушай их, если они не могут отличить женщину от не-женщины, это их проблемы, – возразил Ларс. – Меня лично волнует другое. Послушай, Тарни, ты что, правда никогда ни с кем не встречался? Ни в школе, ни до, ни после? Вообще-вообще?

Ну конечно. О чём ещё мог спросить Ларс Оттар Халогаланд?

Тарни фыркнул.

– Боги, да что у вас за вопросы!.. – он вздохнул, помедлил и, словно нехотя, признался, – Нет. Никогда, ни с кем. Вообще-вообще.

– Серьёзно? – Элиас казался искренне изумлённым. – А почему? Что за странный обет целомудрия? Да любой здоровый человек в твоём возрасте обязан по крайней мере уметь целоваться с девчонками и втихаря хватать их за колени под столом!

– А почему тебя это так задевает?! – парировал Тарни. – Ты что, мечтал сам за мной приударить?

– Отстань от человека, – вмешался Лексий. – Может, ему просто не нужен кто попало. Вдруг он ждёт любви-звездопада…

– Красивая метафора, – заметил Ларс. – Это откуда-то из Ха’Арди?

Лексий улыбнулся памяти о недостижимо далёком.

– Почти. Есть… один восточный поэт. По имени Аль-Асад…

И тут Элиас, который до этого смотрел на Лексия странным, пристальным взглядом, негромко сказал:

– Ки-Рин, в конце концов, кто ты такой? Мы с тобой оба прекрасно знаем, что ты не из Гелльса.

Это было как гром среди ясного неба. Над костром повисла тишина; дождь, казалось, и тот примолк. Опустив голову, Лексий кожей чувствовал, что остальные смотрят на него.

Что он им солжёт?

Это было одно из тех мгновений, когда время замирает, и ты видишь, что мир даёт тебе шанс самому качнуть чашу весов.

Что он потеряет, если расскажет? Может быть, завтра это всё будет уже неважно.

Лексий поднял голову. Элиас смотрел на него, не отрываясь, и в его зелёных глазах не было ни вызова, ни угрозы – только желание наконец услышать правду, вот и всё.

В конце концов, эти трое – всё, что у тебя есть. Твой мир далеко. Твой учитель умер, твой друг – тоже, твоя невеста осталась где-то в полной дождя и солнца прошлой осени. Они – твои братья, ты сам не заметил, как это случилось, но это так, и сейчас они думают о тебе невесть что и хотят знать, кто ты.

Если бы только Лексий сам знал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Если вы правда хотите, я расскажу. Вы, скорее всего, не поверите, но обещайте не подавать виду, пока я не закончу, ладно?

Было так странно спустя снова вытаскивать всё это наружу. Сдувать пыль с воспоминаний, раскладывать их по порядку… смотреть, как на чужие. Лексий вспоминал свою историю с самого начала – и на середине понял, что говорит о ком-то другом. Что Алексея Кирина отнесло от него течением, как относит бывших одноклассников, друзей детства, старых знакомых, ли́ца которых ты уже не можешь как следует вспомнить. Я где-то тебя видел, я точно помню, вот только где?..

Они слушали его не перебивая – совсем как Бран когда-то. И так же, как с Браном, под конец рассказа Лексий снял медальон и устало сказал:

– Видите? Вы ведь не словечка не понимаете, правда? Это называется русский язык. А меня, кстати, зовут Алексей. А-лек-сей, честное слово, не так уж и сложно, но этой штуке обязательно надо было всё переврать…

Когда он закончил, они какое-то время сидели молча. Лексий никого не торопил. На самом деле, ему вдруг стало всё равно, что они скажут. Поверят ему или нет, станут ли смеяться… Они хотели правды. Они получили правду. И не его вина, если она оказалась не такой, какой они ждали.

А потом Элиас коротко глухо рассмеялся и сказал:

– Да уж, лучше бы не спрашивал…

– Почему ты молчал? – вполголоса спросил Ларс.

Лексий пожал плечами.

– Не хотел прослыть сумасшедшим.

– И… каково это? Жить в другом мире? – странно зазвеневшим голосом проговорил Тарни. В его чёрных глазах золотились отблески огня.

Лексий всерьёз задумался над его вопросом. Каково это? Ну, поначалу я был в ужасе. В растерянности. В уверенности, что просто брежу, и это всё не всерьёз. А ещё было нелегко привыкнуть жить без электричества и телефонов. Но, знаешь, глупо жаловаться, если вспомнить, что в это время мой друг был бурлаком в Степи. Этот мир был ко мне добр. Не знаю, почему. Мне кажется, я не заслужил.

– Ко всему привыкаешь, – сказал он. – Я нашёл себе занятие. Я нашёл себе вас. Честно, могло быть намного хуже.

– Но ты всё ещё хочешь вернуться домой?

Лексий сам не знал, почему этот вопрос застал его врасплох, но у него словно выбили землю из-под ног. Хочу ли я—..?

– То заклинание, – пояснил Тарни. – Я не знаю, как завтра всё обернётся и… сколько от меня останется, но если вдруг… Послушай, Лексий, если это для тебя важно, если ты до сих пор тоскуешь по дому и хочешь вернуться, то я попробую помочь. Может быть, нам двоим твои чары будут по зубам…

– Троим, – поправил Ларс.

– Эй, – возмутился Элиас, – а я? Честное слово, я первый с радостью помогу этому самозванцу убраться туда, откуда пришёл!

Лексий закрыл глаза.

Он сидел у костра с людьми, которые так любили его, что готовы были отдать по кусочку своей и без того короткой жизни, чтобы ему помочь.

А он-то полагал, что ещё сложнее всё стать просто не может.

На Земле были Пушкин, интернет и чай. Там были Питер, и мама, и другая луна, там он родился и вырос, и этого нельзя было забыть просто так. Тоска, которая всё эти годы занозой сидела у него внутри, никуда не делась.

Но Лексий смотрел на своих друзей и понимал, что согласен жить с ней сколько придётся.

Хочу ли я вернуться? Но как я смогу быть где-то, где нет вас?

Подумать только, а ведь совсем недавно он чувствовал себя таким чудовищно одиноким.

– Спасибо, – сказал он хрипло, потому что это было единственное слово на свете, которое могло вместить хоть каплю того, что переполняло его сейчас. На минуту всё остальное вдруг стало неважно. Дождь, холод, усталость, мокрые ноги… даже завтрашний день, который закончится неизвестно чем. Неважно. Не теперь.

Элиас шумно вздохнул и резко встал – как будто сдерживался до последнего, но больше не смог.

– Но это всё-таки слишком, – сказал он, не обращаясь ни к кому из них в особенности. – Я не могу так сразу-… – он раздражённо тряхнул головой, сделал движение, словно собирался уйти от костра, но передумал. – Знаешь что, Уту? Пойдём-ка со мной. Я всё равно с самого начала собирался сказать тебе пару слов наедине…

Тарни послушно поднялся, и их обоих скрыла промозглая темнота.

Оставшиеся двое какое-то время сидели молча. Лексий грелся и чувствовал странную лёгкость. Неужели это правда случилось? Неужели он взял и отпустил всю эту ложь, которая опутывала его, оберегая и сковывая? В которую он сам, кажется, ненароком успел поверить…

– Так значит, вот что не давало тебе покоя тогда, у меня на даче, – вполголоса сказал Ларс. – Я всё гадал, что не так, а это просто было твоё первое лето…

Зачем он напомнил? Сейчас, холодной ночью на рассвете весны, на пороге будущего, в котором было темно, воспоминание о том лете причинило Лексию боль.

– Ларс, – сказал он, – ты представить не можешь, как я тебе благодарен. За всё. Если бы не ты, я бы ни за что не разобрался, что делать и как жить дальше.

– Да брось, – отмахнулся Халогаланд. – Не могу оставаться равнодушным, когда кто-то рядом одинок и растерян. И, в конце концов, – он улыбнулся, – мы ведь с тобой не чужие, правда? Подумать только, я двадцать лет жил и знать не знал, как здорово иметь братьев…

Он вздохнул, и его улыбка померкла.

– Жаль только, что ты неудачно выбрал время. Боги, сколько я себя помню, этот мир был совершенно прекрасным местом, и именно сейчас, когда ты здесь, ему вздумалось взбрыкнуть! Не слишком гостеприимно с нашей стороны, как считаешь?..

Лексий помолчал, глядя в огонь.

– Ты всегда точно знаешь, что происходит, – наконец заговорил он. – Скажи, насколько всё паршиво?

Ларс неопределённо повёл плечами.

– Люди покидают Урсул, – просто сказал он. – Кто-то даже готов, пока не поздно, бежать в Пантей, лишь бы не оставаться под каблуком у Регины Локки. Ни здесь, ни в Леокадии никто уже всерьёз не верит в другой исход…

Он кивнул в сторону виднеющихся поодаль огней.

– Там, внизу, полно тех, кто кричит, что бежать из столицы, пока она не сдана – предательство и трусость, но я не боюсь признаться: мне спокойнее оттого, что моя семья больше не в Урсуле и, если понадобится, сможет быстро оказаться где-то ещё… – Ларс выпрямил спину, потянулся и совсем другим тоном добавил, – Надо будет написать им письмо. Если обоз из Урсула до нас доберётся, они всяко заберут почту…

– Передавай от меня привет, – сказал Лексий. – Хотя твои, наверное, меня уже и не помнят…

Халогаланд рассмеялся, запрокинув голову.

– Шутишь? Да после встречи с тобой Александра до сих пор отзывается только на Сашу!..

Он замолчал на минуту, запустил пальцыв в волосы и вдруг негромко сказал:

– Знаешь, мне не страшно. За себя так точно. За последние годы я столько думал о смерти, что мне до тошноты надоело её бояться. Если честно, в каком-то смысле мысль о том, чтобы умереть завтра, кажется не такой плохой… потому что это лучше, чем не знать. Лучше, чем дотянуть до тридцати, понимая, что всё равно не увидишь старости. Каждый день метаться между «пожалуйста, пожалуйста, лишь бы ещё не сегодня» и «я больше так не могу, поскорее бы»…

Ларс вдруг улыбнулся чему-то.

– Если я и жалею, то только об одном. Мама выписала из Пантея луковицы каких-то совершенно потрясающих тюльпанов, девочки сажали их перед домом… Обидно было бы не успеть увидеть, как они зацветут.

Лексий хотел сказать ему, что восхищается его мужеством. Восхищался с того самого лета. Что-…

– Ох, извините, надеюсь, я не прервал вас на самом трогательном месте?

У Элиаса ки-Рина было множество талантов – например, говорить «извини» таким тоном, словно он с радостью сделал бы всё, за что просит прощения, ещё раз.

– Сказал Жеребёнку всё, что хотел? – осведомился Ларс.

– Возможно, даже больше, – хмыкнул Элиас, устраиваясь с ним рядом. – И знаешь что? Ты следующий, – он искоса взглянул на Лексия. – Ки-Рин, иди пока поразвлекай Уту. Я обещал прислать тебя, а то что он там один.

И правда, не дело.

Лексий без споров и ревности оставил ребят беседовать наедине. Он нашёл Тарни там, откуда костёр казался не больше свечки, около огромного камня, в незапямятной древности оставленного здесь ледником. Закутавшись в плащ, Жеребёнок стоял, прислонившись к валуну плечом, и смотрел на мутное небо.

Когда Лексий приблизился к нему, Тарни даже не повернул головы.

– Повержены боги, – произнёс он вполголоса, – у нас больше нет царей, и миром теперь владеет седой борей среди сосен и скал. Здесь каждый сам за себя или против всех, и ночью от чёрной крови дымился снег…

– … и рассвет не настал, – негромко продолжил за него Лексий.

Он узнал бы эти слова, даже разбуженный среди ночи. «Знамение власти». Он вдруг вспомнил: их гостиная в школе тогда, два года назад, и Танирэ, звенящим, как струна, голосом декламирующий вот эту самую предпоследнюю песнь. В тот день Жеребёнок сдавал свой экзамен; Лексий спросил у Брана, можно ли ему остаться послушать, и Бран сказал: «Тебе стоит спрашивать не у меня», а Тарни покраснел и кивнул…

Единственный из них четверых, он рассказал всю поэму до конца с первой попытки. Лексий помнил, как слушал его голос, не разбирая слов, и переживал, не споткнётся ли он, сильнее, чем некогда за себя…

Он всё ещё помнил эти стихи наизусть. Стоило только позвать – и они приходили. Знакомые строфы из шести строк, вьющаяся узором рифма…

– Снаружи, за лязгом мечей и за громом лир, – сколько раз на этом самом месте Халогаланд убивал его в учебных поединках! – за дверью в огромный, холодный открытый мир ждёт великое зло…

– Судьба всего мира лежит на моих плечах, – так странно, сегодня в голосе Тарни не было ни капельки волнения, – но их обнимает мех твоего плаща… – Жеребёнок поднял голову и улыбнулся Лексию своей особой улыбкой, разом и печальной, и светлой. – … и мне так тепло.

Они постояли, слушая, как стихи растворяются в ночной тишине.

– Але́ксий… – начал Тарни. – Нет, стой, подожди, я скажу… – он выдохнул, вдохнул и почти твёрдо выговорил, – Алексей. Ведь так? Так тебя на самом деле зовут? Айду, не хочу думать, каково это, когда все вокруг называют тебя чужим именем…

Жеребёнок устало провёл рукой по лицу.

– Тебе, наверное, было так одиноко. Мой дом в двух днях пути от столицы, и я… не был там очень счастлив, но мне и то бывает…

Лексий посмотрел на низкие тучи, на марево дождя, растворяющее мир в туманной дымке.

– Только не с вами, – честно сказал он.

Жеребёнок ответил ему улыбкой, но она быстро погасла.

– Так, значит, и твой Рад тоже оттуда? – спросил он. – С… вашей Земли?

Мой Рад. Ваша Земля. Смешно.

– Да, – не глядя на него, кивнул Лексий. – Но, знаешь, он… всё равно не планировал возвращаться.

Кажется, Тарни хотел сказать что-то, но не сказал. Он просто положил руку Лексию на плечо, и тот вдруг почувствовал, что никакие слова сочувствия, утешения и поддержки не помогли бы так, как бережное касание этой маленькой, лёгкой руки…

Он повернул голову, встретился с Тарни взглядом и отстранённо подумал: как же он вырос. Айду, и куда подевался неуклюжий застенчивый мальчик, который пришёл в их школу четвёртым одной далёкой весной? Кто тогда мог подумать, что «этот ягнёнок» не дрогнет перед испытаниями, стерпит любую усталость и будет готов, не колеблясь, отдать свою жизнь, лишь бы спасти чужие?..

Лексий вдруг понял, что уменьшительные имена теперь будут здесь неуместны.

– Танирэ… – начал он.

– Серьёзно? Почему тогда уж сразу не «господин Уту»? – рассмеялся Тарни. – Перестань, это ведь всего лишь я…

– Ты не «всего лишь», – твёрдо сказал Лексий. – Ты слышишь? Обещай мне больше так о себе не говорить.

Тарни закусил губу и кивнул. Минуту он казался погружённым в свои мысли, а потом окликнул:

– Алексей?

– Да?

– Спасибо.

– За что? – искренне не понял Лексий.

– За то, что подал мне руку… тогда, в мой первый день. Веришь или нет, до этого я ни разу не покидал свою деревню, и… Урсул напугал меня до ужаса. Такой большой, все куда-то спешат, и никому до меня нет дела. Никогда больше не чувствовал себя таким потерянным. И потом, в школе, когда вы начали смеяться… я подумал: дурак, как же глупо было надеяться. Я всё равно ни на что не гожусь.

Тарни повёл плечами, плотнее запахнул полы плаща.

– Знаешь, мне до сих пор иногда не верится, что всё это правда, – сказал он. – Что я делаю то, что делаю, и стал тем, кем стал. Клянусь, когда-то я и мечтать не смел о том, чтобы стать волшебником. Сражаться на войне… спасать жизнь царя. Звучит как что-то из «Знамения власти», правда?

Он улыбнулся, но тут же снова стал очень серьёзным.

– Я ненавижу войну, и мне сейчас очень страшно. За вас. За себя. За мою страну. Но как же хорошо встречать этот страх не с пустыми руками. Всё, чего я когда-то хотел – найти место, где я смогу принести пользу. Это место здесь.

Он говорил, и у Лексия была одна отчётливая мысль: ты точно больше не Жеребёнок. Ты очень взрослый – и очень храбрый, но, честное слово, в этом я и так не сомневался…

– Я не ожидал, что выдержу, – признался Тарни. – Хочешь посмеяться? Эта зима – первая на моей памяти, когда ко мне не прицепился даже какой-нибудь жалкий насморк. Не хочу думать, чего это будет мне стоить. Я читал про то, что бывает, когда тело разом использует все запасы сил, какие есть. Потом, когда снова можно остановиться и не бежать дальше, приходится платить с процентами…

В окрестностях соляной пустыни растут такие цветы – морянки. Они очень хрупкие на вид, но выживают там, где засыхают могучие деревья…

– Может быть, ты просто сильнее, чем тебе кажется, – предположил Лексий.

Они услышали шаги Ларса одновременно. Не подходя близко, Халогаланд остановился, чтобы дать им договорить.

– Опять смена партнёров, – улыбнулся Тарни. – Как в танце… Ты хотел сказать что-нибудь ещё?

Нет. Да. Наверное. Забавно, в такие моменты тебе вдруг начинает казаться, что тебе нужно сказать ещё тысячу ужасно важных вещей… вот только ты не можешь ухватить ни одной из них.

– Я подумаю, – пообещал Лексий. – До утра. А пока, пожалуй, пойду погреюсь…

– Айду, ты же не одет! – похоже, Тарни осознал это только сейчас. – Хочешь свой плащ назад?

Лексий фыркнул.

– Вот ещё!

Он не закончил важные разговоры. Оставался ещё кое-кто.

Элиас сидел у костра, один, и его угловатые плечи были устало опущены. Когда Лексий подошёл и остановился в шаге позади, Элиас, не оборачиваясь, произнёс:

– И как мне теперь тебя называть? Ты ведь определённо не ки-Рин.

Лексий сел рядом с ним на другой конец бревна.

– Вообще-то, я уже три года как отзываюсь на «Лексия».

– Звать тебя по имени?! – фыркнул Элиас. – Серьёзно? Может, ещё и обнимемся?

Лексий не ответил, и минуту они сидели молча. А потом Элиас негромко сказал:

– Так, значит, мы всё-таки не братья.

– Не значит, – твёрдо возразил Лексий. – Ерунда. Мы братья, и это не изменится, слышишь?

Элиас подтянул колени к груди и обхватил их руками.

– А толку? – зло бросил он. – Зуб даю, ты ведь всё равно сбежишь обратно в свой мир…

И снова молчание. Запрокинув голову, Лексий рассматривал небо. То даже не потрудилось взглянуть на него в ответ.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Элиас, я честно не знаю.

Братец искоса взглянул на него своими узкими, кошачьими глазами.

– У тебя там кто-нибудь есть? Семья?

Лексий пожал плечами.

– Только мама. Но мы с ней давно не ладили…

И, может быть, причина была в тебе и больше ни в ком.

«Ты всегда ждал чего-то от людей и злился, когда не получал того, что хочешь…» Был ли он паршивым сыном? Делал ли ей больно? Лексий привык думать, что матери всё равно – так было проще не чувствовать себя виноватым…

– Знаешь, – признался он, – я так и не смог решить, что хуже: мысль о том, что никто там, на Земле, и не заметил, что я исчез… или о том, что меня искали и плакали.

– Она не могла не заметить, – сказал Элиас. – Айду, это же мама.

Они сидели здесь словно каждый сам по себе, строя мостики из слов через тёмную воду. Элиас никогда не подпускал к себе слишком близко, но Лексий вдруг подумал: может быть, он сам просто старался недостаточно сильно…

Другой ки-Рин вдруг рассмеялся.

– Нет, но это ж надо! – сказал он в пустоту. – Пришелец из другого мира! Подумать только!.. Честно, я был готов ко всему, кроме этого. Ждал признания, что ты шпионишь на Оттию или что-нибудь в этом роде… – он пристально поглядел на Лексия. – И знаешь, что самое нелепое? Я внезапно понял, что, даже будь это правдой… мне было бы всё равно. Оттийский шпион, чужак неизвестно откуда – неважно… если речь идёт о тебе. Потому что ты – это ты.

Он усмехнулся.

– Как думаешь, это и есть та самая дружба, о которой столько говорят? Я просто не разбираюсь.

Лексий всё ещё созерцал небо. В крошечном разрыве между туч робко блестела единственная звезда.

– Не исключено, – отозвался он. – Симптомы похожи.

Они помолчали ещё минуту, думая каждый о своём, а потом Лексий сказал:

– Элиас… Спасибо.

Тот вскинул брови.

– За что?

– За всё.

Элиас улыбнулся.

– Брось. Если я когда-то и делал тебе что-то хорошее, то только по чистой случайности.

Лексий посмотрел на него. Они встретились глазами и какое-то время друг друга не отпускали.

– Не верю, – сказал Лексий.

Элиас подбросил в костёр подсохшую у огня ветку и сделал вид, что ничего не слышал.

– Ки-Рин, – вдруг сказал он, – когда вся эта ерунда закончится, хочешь поехать со мной в Гелльс?

Это было так неожиданно, что Лексий не сразу осознал всю суть момента.

– Ты это серьёзно? – уточнил он.

Элиас пожал плечами.

– Ну да. Нужно же тебе хоть разок… побывать на родине. Хотя бы научишься получше о ней врать, – он пошевелил палкой угли в костре. – Я бы показал тебе лучшие портовые кабаки. Может, познакомил бы тебя с мамой, если, конечно, тебе интересны необразованные постаревшие горничные…

Лексий не верил своим ушам. Ты правда зовёшь меня к себе домой? В свой обожаемый Гелльс, знакомиться с матерью, которую, я знаю, любишь как никого? Ох, Айду, ну и странная же сегодня ночь!..

– Сто лет её не видел, – задумчиво сказал Элиас. – Надеюсь, она хорошо примет новость, что тоже переезжает в столицу…

– Стой, – удивился Лексий, – разве ты не хотел после учёбы вернуться в Гелльс?

Другой ки-Рин передёрнул плечами.

– Планы меняются, – хмыкнул он. – Так уж получилось, что у меня появились причины остаться.

Лексий взглянул на него с любопытством.

– Какие же?

Элиас сокрушённо тряхнул головой.

– Луиза. До встречи с ней ни за что не поверил бы, что со мной может происходить такое – из-за женщины! Честно, я и помыслить не мог, что… это всё всерьёз. Что у меня вообще хоть с кем-то всё может быть всерьёз. Я думал… мне всё это не нужно. Вся эта любовь и прочая чушь из романчиков на дрянной бумаге. Какое там, я ведь всё это время был занят куда более важными вещами вроде попыток смыть клеймо папенькиного имени… А потом в один прекрасный день вдруг понял, что любая фамилия покажется мне самой прекрасной на свете… лишь бы Луиза Руо согласилась её носить.

Лексий слушал его, как зачарованный. Он ещё никогда не видел Элиаса таким.

– Знаешь, – братец смотрел в огонь, – у нас в Гелльсе говорят, что нужно уметь отличать жемчуг от стекла. Сам не знаю, почему так долго любовался фальшивками. Мечтал о славе и прочей чуши… Мы с Лу не виделись с осени, и если этой зимой я вообще что-то понял, то только одно: всё, чего я по-настоящему хочу – это она.

– Ты собираешься сделать ей предложение? – спросил Лексий.

– Издеваешься? – фыркнул Элиас. – Да она поднимет меня на смех! И вообще, иногда мне кажется, что я её ненавижу. И что она меня ненавидит… – он тихо вздохнул. – Здесь я на неё не в обиде. Я и сам знаю, что меня не за что любить…

Ой, началось.

– А я бы на твоём месте сделал, – заявил Лексий. – Нет, в самом деле, это просто смешно: ты не успокоился, пока не сдал «Знамение власти» с пятой попытки, а здесь не хочешь попытаться даже разок? Откуда тебе знать, вдруг она согласится? Вы поженитесь и будете жить долго и счастливо. Заведёте десяток детей…

Элиас рассмеялся:

– Добрых, как она, и красивых, как я? Боги, этого мир точно не выдержит!..

И Лексий вдруг понял, что вечно слушал бы вот такой его смех. Искренний, без горечи и без издёвки – протяни руку, не уколешься…

– А какое тебе дело до мира? – хмыкнул он. – Вы будете… злой счастливой семьёй. По-моему, не такой уж плохой расклад.

Элиас улыбнулся.

– Может быть, ты и прав, – негромко сказал он. – Должен же ты хоть когда-то быть прав, верно?

Как раз в этот момент что-то начало происходить в лагере там, внизу.

Звуки досюда не долетали, но Лексий и Элиас оба увидели, как беспокойно задвигались вдалеке огни фонарей. Элиас настороженно выпрямился, Лексий прислушался, тщетно щурясь в темноту. Чутьё волшебника ничего не объяснило, но успокоило: в лагере сильван и не пахло паникой или страхом. Ладно, значит, не внезапное нападение среди ночи, спасибо и на том…

Элиас встал.

– Я пойду посмотрю.

– Сходить с тобой? – предложил Лексий.

– Зачем? – ки-Рин пожал плечами. – Сам же слышишь, спасать никого вроде не надо. Отдыхай, пришелец. Завтра оба ещё набегаемся.

Он ушёл, и Лексий остался в ночи один.

Ларс и Тарни не возвращались – похоже, им было о чём поговорить, а может, они тоже пошли разведать, что творится внизу. На самом деле, прямо сейчас Лексий был даже рад немного помолчать. Усталость действительно брала своё, и ему было хорошо просто оттого, что вокруг тепло, и прямо сейчас можно никуда не идти. Мысли притихли, страхи и сожаления до поры до времени осели на дно…

Он не знал, сколько времени прошло до того, как он заметил знакомый свет, не похожий на свет огня.

– Привет, – сказал Лексий.

Робко, как и всегда, Лунолис приблизился к нему из теней.

‘привет.’

Почти без удивления Лексий понял, что рад его видеть.

– Ты был прав, – сказал он просто для того, чтобы сказать хоть что-то. – Там, в пустыне. О том, что домой я, кажется, уже не вернусь.

Слова Ларса эхом отдались в голове: ни в Леокадии, ни в Урсуле уже не сомневаются в том, за кем будет победа. И, в конце концов, Элиас был прав. Мечтать можно о чём угодно, но сколько в каждом из них ещё осталось жизни?

‘разве?’

Лис подошёл ближе и сел у его ног.

‘любовь здесь. братья здесь… почему дом не здесь?’

Он задал этот вопрос таким невинным, таким серьёзным тоном, что Лексий неожиднно спросил себя: а правда, почему?

– Но этот мир мне чужой, – напомнил он.

‘ты бы не стал воевать за чужое.’

Лунный зверь склонил голову, обернул пушистые хвосты вокруг лап.

‘я знаю… знаю, что чувствуешь. я родился не здесь… далеко. но не всегда остаёшься там, где родился. не это важно.’

И Лексию показалось, что он его понял.

– Ты скучаешь по своей хозяйке?

Сколько одиночества могло поместиться в этих бездонных синих глазах? Сколько никому не нужной любви? Сколько тоски, отвергнутой преданности, воспоминаний о том, чего больше нет?

‘всё ещё помню её запах. чую её во сне. как будто здесь. как будто совсем рядом…’

Лексий искал слова и ответил не сразу.

– Ты знаешь, – наконец сказал он, – там, откуда я родом, есть книга… один из героев которой ужасно похож на тебя… и в ней говорится, что, когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать.

‘да. правда.’

Какое-то время они сидели в тишине и слушали треск костра. А потом Лунолис ни с того ни с сего сказал:

‘дай мне свой камень.’

Лексий не сразу сообразил, о чём он. Ах да, медальон…

‘да. его. не бойся. всего на минуту…’

И зачем Лису вдруг понадобилась эта вещица? Лексий пожал плечами, но послушно снял шнурок и надел его на подставленную лисью шею. Стоило медальону коснуться золотисто-белой шёрстки, как светлые прожилки в камне засветились мягким светом – и снова погасли.

‘готово… возьми.’

Всё ещё ничего не понимая, Лексий подчинился.

‘завтра колдуй без опаски. когда… если… исчерпаешь себя, он поможет. силы, которую я передал, хватит на долгую жизнь…’

Лексий застыл. Он не был уверен, что не ослышался. Что правильно понял.

Этот двухвостый призрак подарил ему возможность не выгореть. Дойти до своего предела – и выжить. Это не защищало от оттийских мечей, но…

Ох, боги.

– Но как же ты сам?.. – выдохнул он.

‘мне не жалко. в нас жизни хватит на тысячи людских… не убудет. ты слышишь. ты отвечаешь… не исчезай. хочу, чтобы ты остался.’

Вот ведь как оно бывает.

Лексий проглотил вставший в горле ком.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил он. – Или… дать взамен?

Лунолис поднял голову и заглянул ему в лицо.

‘тепло. можно мне? не нужно много. чуть-чуть… только капельку тепла. ничего больше…’

Лексий ки-Рин, когда ты успел дать себя приручить? Почему тебе хочется заплакать над чужой болью?..

Тепло. Немножко тепла… Лексий задумался, как его отдать, и сообразил: обнять. Горло вдруг сдавило, когда он вспомнил, кого обнимал ещё так недавно. Человека, не выдержавшего груза боли. Девушку, у которой только брал, ничего не давая взамен…

– Забирай хоть всё, – горько улыбнулся он. – Кажется, оно всё равно никому уже больше не пригодится…

Он раскрыл объятия, и, встав на дыбки, Лунолис положил передние лапы ему на грудь, а голову – на плечо. Это было как… обнимать большую призрачную собаку, добрую и тёплую, когда ты всё время немного боишься, что, если сожмёшь её слишком сильно, руки пройдут насквозь. Ощущения были непривычными и непонятными, но, странное дело, пока Лунолис щекотал ему щёку своей шерстью, Лексий чувствовал себя… хорошо. Наверное, вот это и называют миром в душе…

‘неправда,’ сказал Лис. ‘тебя любят сильнее, чем ты думаешь. пусть даже кольца на сердце. пусть даже палец без кольца…’

– Лексий!..

Это был Элиас, и он был не один.

Лексий вздрогнул и выпустил Лунолиса из объятий. Тот бросил быстрый взгляд в сторону звука – и пропал, словно его и не было.

Второй ки-Рин ввалился в круг света, обнимая за талию… девушку. Ростом почти с него, тощая, с узким бледным лицом и серовато-русыми волосами, подстриженными короче, чем у иного мальчишки с Земли… Лексий никогда её не видел, но узнал сразу.

Бывают ли вообще такие чудеса? Когда говоришь о своём самом большом желании – и оно сбывается, хотя казалось невозможным? Но как иначе можно было объяснить тот факт, что в объятиях у Элиаса была его Луиза?

Ошеломлённый, Лексий встал им навстречу.

– Там-… прибыл обоз из Урсула… – выдохнул Элиас, – и ты… тебя… – он зажмурился и сжал переносицу пальцами, – боги, я-…

Диагноз не вызывал особых вопросов: парень был совершенно не в себе от счастья. Похоже, он пытался сообщить что-то важное, но находился слишком не здесь, чтобы внятно облечь свою весть в слова.

– Про́пасть, ты ж мой оратор! – Луиза закатила глаза. – Пусти, я сама.

Она отпихнула Элиаса локтем в грудь и, уперев руки в бока, встала перед его обескураженным другом.

– Ты Лексий ки-Рин? – осведомилась она без предисловий.

Лексий растерянно кивнул.

– Ну так слушай: тебя там ищет какая-то девица. Мы ехали вместе, и она всю дорогу от города ревела в три ручья. Понятия не имею, кто она такая, но лучше поди к ней, пока вся округа не превратилась в болото, – она повернулась к Элиасу. – Ну всё? Теперь твоя совесть спокойна? Можем мы наконец пойти куда-то, где никого нет?

Лексий уже не слышал, что он ей ответил. Он точно знал, что́ это за девица. Сердце понеслось галопом, и почему-то подумалось: сейчас проснусь…

Элиас и его дама едва ли заметили его невежливость, когда, не прощаясь, он бросился прочь. Им было не до него, и их можно было понять. Лексию тоже вдруг разом стало не до них.

В лагере суетливо разгружали вытянувшуюся вдоль его края вереницу повозок. Лексий увидел ту, кого искал, издали, потому что знал, куда смотреть. Она стояла, прижав руки к груди, одинокая и потерянная среди этих мужчин и лошадей, ящиков, мешков, теней, мечущихся туда-сюда…

– Лада!.. – крикнул Лексий.

Они побежали друг другу навстречу. Едва ли выглядело красиво, жизнь – не фильм, где возможен эффектный кадр, но, честное слово, ничто на свете сейчас не значило меньше. Лексий прижал Ладу к груди и почувствовал себя так, словно всей этой зимы не было. Просто не было, и всё. Он забыл, из-за чего они расстались, забыл, что не хотел больше о ней вспоминать. Лада дрожала, как перепуганный зайчонок, и, закрыв глаза, Лексий слушал своё заходящееся сердце, не верящее, боящееся поверить своему счастью…

– Я знаю, ужасно глупо было сюда приезжать, – Лада подняла заплаканные глаза; её лицо опухло от слёз, но, пропасть побери, это было самое прекрасное лицо на свете. – Но я д-должна была… должна была тебя увидеть…

Думал ли ты когда-нибудь, что у тебя появится человек, который последует за тобой и в столицу чужой страны, и на войну, где страшно даже самым сильным?

– Я так рад, что ты здесь, – выдохнул Лексий.

– Лексий, прости меня, – всхлипнула Лада. – За… всё, вообще за всё, и… за то, что тогда случилось, я… я тогда всё испортила, я знаю, я ужасная, но я-… я-…

Лексий обнял её ещё крепче.

– Тшшш, – шепнул он, – ты ни в чём – ты слышишь меня? – ни в чём не виновата. Всё хорошо. Всё хорошо… Ничего этого не было. Давай просто забудем, и всё.

Лада шмыгнула носом, отстранилась и огляделась кругом.

– Как у вас тут всё… – сказала она, пытаясь улыбнуться. – К-как будто в «Знамение власти» попала… – она снова устремила взгляд Лексию в лицо. – А правда, что уже завтра… всё решится?

– Наверное, – сказал Лексий. – Так говорят.

Лада опустила голову, и из её глаз хлынули новые реки слёз.

– Так страшно, – выговорила она. – А что, если я больше тебя не увижу? Что, если ты-… если я-… из невесты – сразу вдовой… – её голос прервался; она закусила губу, покачала головой, словно чего-то не понимала, старалась, но никак не могла понять. – Айду, зачем вы все вообще затеяли этот кошмар? Зачем люди воюют? Вот ты – ты ведь здесь ради чего-то… Ради чего?

Она спросила, и Лексий не сразу нашёл слова, чтобы ответить… потому что ответ стоял прямо перед ним.

Всё вдруг разом стало так понятно и просто.

Ради тебя, дурочка. Ради твоих родителей и их гостеприимного дома, на порог которого я, может быть, больше не ступлю. Ради Халогаландов, которые всё ещё меня помнят и сажают тюльпаны в саду. Ради деревни, по которой Тарни до сих пор скучает, хотя его место не в ней… Ради матери моего брата там, в Гелльсе, из-за которого всё и началось. Ради того, чтобы те, кто бежал, могли вернуться в Урсул. Домой.

Раньше ему казалось, что он попал на эту войну случайно. Что его самого она не касается. Но это было неправдой. Эта война с самого начала была его войной. Просто жемчуг и стекло иногда так похожи.

– За нами Урсул, – сказал он мягко.

Урсул не был просто столицей. Он был городом, который приютил тебя, когда ты потерялся и не знал, куда идти. Городом, где ты нашёл друзей. Городом, где признавался в любви и предлагал руку и сердце. Там похоронен твой любимый учитель; там ты, сам, по собственной доброй воле, давал присягу стране, которая стала твоей страной. Не Родиной, потому что Родина в этой жизни может быть только одна, но… домом. Тем самым домом, который ты так искал… Тем самым домом, куда ты не вернёшься, потому что ты уже там.

Лексий взял Ладу за руки.

– На следующий Айдун, когда вы будете петь благодарственный гимн, передавай богине моё «спасибо». Как там? За всё, что случилось и не случилось… и особенно за тебя. Не знаю, кем и где я бы сейчас был, если бы не ты…

Лада сжала его пальцы, высвободила руки и сняла что-то с шеи.

– Лексий, – сказала она странно ломким голосом, – это то самое… Оно твоё. Я хочу, чтобы оно снова было у тебя. Можешь даже не надевать на палец, пусть просто…

Это было кольцо. До боли знакомое ему кольцо на тонкой золотой цепочке. Лексий склонился к ней, и Лада надела его ему на шею. Потом она обняла его так крепко, как только могла. Лексий прижал её к себе; он был так счастлив, что ему было от этого больно.

Где-то сбоку от них заржала лошадь, что-то упало, кто-то отозвался на это потоком брани. Некоторые повозки уже разгрузили почти до конца. Освободившись, они наверняка повернут обратно в Урсул. Можно держать пари, никому не хочется слишком долго торчать у врага под носом…

Лада проследила за его взглядом.

– Это наш, – сказала она безжизненно, кивнув на одного из возниц, который как раз запрягал лошадь. – Ну, который согласился довезти… меня и ещё двоих. Мы договорились, что я и обратно тоже с ним. Он вроде хороший, а других я боюсь…

Лексий ничего не ответил.

Что он должен был сделать? Удержать её? До утра морозить в военном лагере, полном чужих людей? Затащить в сырую холодную палатку? Ни за что. Об этом не могло быть и речи.

– Я лучше пойду, – тихо сказала Лада, и её губы были совсем белыми. – Не могу так. Т-только больнее…

Лексий кивнул.

Долгие проводы – лишние слёзы.

Он притянул её к себе, крепко обнял, шумно вдохнул запах её волос. Выпустил.

Пожалела ли она, что вообще приехала?

– Обещай, что вернёшься ко мне, – попросила Лада. – Или нет, стой, не обещай ничего, я знаю, я не имею права тебя просить, это ведь… никто ведь не знает, что завтра будет, и…

Лексий поднёс к губам её маленькую, холодную руку.

– Я постараюсь, – ответил он.

Лада шмыгнула носом.

– Я так люблю тебя, – сказала она.

– И я тебя. Ты и представить себе не можешь, как.

Она встала на цыпочки и поцеловала его долгим поцелуем, мокрым и солёным от слёз. Отстранилась, в последний раз пристальным, долгим взглядом посмотрела ему в глаза – и, порывисто развернувшись, побежала прочь. И ни разу не оглянулась.

Лексий смотрел ей вслед и думал: правильно ли он поступил? Что, если это и впрямь их последняя встреча? Что, если-..?

Нет. Об этом он думать не станет.

Он вдохнул, выдохнул и пошёл назад к их костру.

На окраине лагеря Лексий чуть было не стал третиьм лишним, лишь чудом успев притормозить у угла палатки, за которой ссорились Элиас и Луиза. К счастью, они его не заметили. Луиза что-то говорила, запальчиво и зло, а когда второй ки-Рин ответил – с размаху ударила его ладонью по лицу; резко развернулась, хотела было уйти, но Элиас удержал её за руку. Лу рванула её раз, другой – он не выпустил, и тогда она вдруг сдалась и упала ему в объятия, пряча лицо у него на груди. Элиас обнял её, мужественно и крепко, словно хотел и мог укрыть её от ночи и от войны, защитить её от всего на свете…

Лексий улыбнулся и зашагал дальше.

Костёр на холме почти погас, но Лексий подбросил в тлеющие угли дров, и скоро по ним снова весело заплясало пламя. Он просто сидел у огня и думал о разном – честное слово, сегодня ему было о чём подумать. Спать не хотелось, усталость вообще как рукой сняло – уж не после Лунолисовых ли объятий? Или, может, Тарни был прав, и скоро второе дыхание сполна потребует своей платы…

Время текло мимо, как тихая, тихая река. Клонились к западу туманные луны…

Какое-то – неведомое – время спустя Элиас приземлился рядом с ним на бревно.

– Ну как ты? – осведомился Лексий. Мог бы и не спрашивать, потому что блеск в глазах второго ки-Рина без шуток делал ночь чуточку светлее.

– Видел бы ты, как она меня приложила! – совершенно счастливый, Элиас потёр щёку. – И знаешь, что она сказала? Что если мне взбредёт в голову погибнуть завтра, то она выучится на волшебницу, воскресит меня и убьёт снова! – он блаженно вздохнул. – Как думаешь, ведь это значит, что она всё-таки меня любит?..

– На свадьбу позовёшь? – улыбнулся Лексий.

Элиас рассмеялся.

– Посмотрим, – пообещал он. – Как будешь себя вести…

Чуть позже к ним присоединился Ларс, потом пришёл и Тарни, какой-то совершенно потерянный и почему-то с распущенными волосами, которые тут же принялся приводить в порядок. Они не разговаривали, но молчание не было тягостным –самое главное уже было сказано, и теперь хорошо было просто побыть вместе. Посидеть рядом, вот и всё.

Где-то там, в сумерках, шумел Флёд. Песок ночи струился в нижнюю колбу часов, и недалеко было до рассвета.

Глава седьмая: Книжные дети

Сильван подняли ещё до восхода солнца.

Когда в лагере протрубили сбор, Тарни вздрогнул, словно разбуженный. Волшебники у догоревшего костра молча переглянулись, и каждый понял: пора. Ночь, которая прятала их под крылом, кончилась. Начался новый день, и нужно было идти.

Никто из них сегодня не спал, но Лексий так и не почувствовал усталости. Ларс встал и потянулся, такой же спокойный, как когда-то перед присягой. У поднявшегося Тарни на лице была написана решимость; Элиас хмурился, и это, наверное, было понятно. Каково это – идти навстречу возможной смерти, когда у тебя вдруг появляется что терять?..

Впрочем, об этом Лексий мог бы спросить у себя самого.

Землянин, не вернувшийся домой. Сильванин, который уже дома…

Они спустились с холма все вместе. У подножия Тарни остановился, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал; посмотрел на остальных долгим, неподвижным взглядом тёмных глаз, закусил губу – и без прощаний убежал искать главного стратега. Лексий немного постоял, глядя ему вслед. Удачи, Жеребёнок. Пожалуйста, ты только не становись героем посмертно…

Рассвет был сумеречным и серым. Обложенное тяжёлыми тучами небо давило на плечи. Те из магов, которым предстояло пойти прямо в бой, вместе с тысячей обычных воинов сегодня были под началом хильена Ренваля. Оба ки-Рина попали в одну и ту же сотню к экатону Вири, Ларс – в другую. От мысли о том, чтобы расстаться прямо сейчас, начинало противно ныть сердце, но кто ты такой, чтобы оспаривать приказы?..

Всё должно было случиться на ровном участке земли, окружённом холмами. Человеческое ухо уже не могло различить отсюда реку, но Лексий слышал её как волшебник, и от этого звука у него по спине до сих пор бежали зябкие мурашки. Сильване выстраивались в боевой порядок, и, пока они это делали, можно было сквозь светлеющие сумерки поглазеть на оттийцев, занятых тем же самым на другом краю поля. С ночи заметно похолодало, и крепчающий ветер развевал их знамёна. Множество знамён. Как ни крути, одно дело говорить о численности врага на словах и совсем другое – увидеть своими глазами…

– Ого, – глубокомысленно высказался Лексий.

Люди Ренваля ждали, пока пройдут другие части, и у него хватало времени проникнуться масштабом. Может быть, дело было просто в том, что он ещё ни разу не участвовал в настоящем сражении, но от увиденного ему стало… неуютно.

– Да брось, – хмыкнул Элиас, – все эти люди вообще не должны тебя тревожить. Они – не твоя забота.

Он был прав. Задачей тысячи Ренваля были вражеские волшебники. Лексий не знал, сколько их; если слухи правдивы, и всё, что есть у королевы – это её личные маги, то вряд ли слишком много. Другое дело, что Лексий имел весьма смутное представление и о том, сколько в строю осталось способных на колдовство сильван…

Разговор как-то не клеился. Лексий молчал и смотрел туда, где над строем конных среди бело-голубого моря оттийских флагов реяли знамёна степняков. Знать бы, кто сегодня ведёт их в бой… Он поймал себя на том, что тщетно пытается рассмотреть – расслышать – там, в первых рядах, знакомую фигуру. Рада, генриха, неважно. Само собой, не нашёл. Какой прок от командира, который не может отдавать приказы…

Его рука сама, без разрешения, коснулась кармана, нащупала сквозь ткань кольцо. Лексий старался запретить себе вспоминать о том, что обрёк человека, который был его другом, на участь не говорить и не понимать. На вечное одиночество в этом мире, на жизнь безумца… Лексий стиснул зубы и сжал пальцы в кулак. Ничего. Он генрих. Ему уже всё равно. Ему уже всё равно…

В роще на холме, словно издеваясь, гомонили дождавшиеся весны птицы.

Ларс запрокинул голову и прислушался.

– Снег пойдёт, – сказал он в пустоту.

Лексий был бы рад снегу. Пускай он превратится в мерзкую слякоть, которая сейчас хлюпает под ногами, но, Айду, честное слово, снег лучше, чем дождь…

– Я тебя умоляю, – фыркнул Элиас, – нашёл время для светских бесед! Может, ещё о поэзии поговорим?

– Давайте, – Ларс лукаво взглянул на Лексия. – Например, об Аль-Асаде…

Этот парень был неисправим.

Улыбка Ларса на миг угасла.

– Моя сотня сейчас пойдёт, – сказал он. – Мне пора.

Он посмотрел на друзей и улыбнулся снова, так же ярко, как и всегда.

– Удачи, мальчики. Будьте хорошими храбрыми сильванами, чтобы мне не пришлось за вас краснеть, хорошо? Встретимся, когда всё это закончится.

Ладно. Как скажете, господин Халогаланд.

Когда они остались вдвоём, Элиас неожиданно серьёзно спросил:

– Боишься?

Лексий как следует обдумал вопрос. Боится ли он? А что изменится от его страха? В конце концов, теперь, когда всё зашло так далеко, варианта у него только два – сражаться или бежать. И он точно знал, что бежать он не хочет.

Это было похоже на утро перед экзаменом. В Питере, в школе у Брана – неважно, некоторые вещи не меняются. Ночью тебя трясёт, а утром ты чувствуешь себя так, словно готов принять всё, что не в силах изменить.

Боюсь ли я? Да. Только не смерти – поражения. Оттийцев в Урсуле. Того, что вечером пойду искать вас и пойму, что вас нет…

– Не очень, – сказал он честно. – А ты?

Элиас усмехнулся.

– Уж точно не больше тебя!

Так смешно. Наверное, что-нибудь в этом духе книжные герои могли бы сказать друг другу за пару страниц до кульминации, решающей, будет ли у этой истории счастливый конец.

Нет, правда, разве фэнтази часто не кончается именно так? Финальной битвой, от которой зависит судьба всё. И хорошие парни обычно побеждают, хотя поначалу в это трудно поверить. Популярная литература любит хэппи-энды… Лексий в тысячный раз пожалел о том, что не читал фантастики. Айду, Рад, как же тебя не хватает, уж ты-то мигом разъяснил бы, что кому причитается по законам жанра и стоит ли главному герою бояться за свою шкуру…

Только знать бы ещё, кто из нас главный герой – ты или я. Наверное, читатели любят таких, как ты – красивых, храбрых, честных… запутавшихся и сломанных, но не позволяющих никому решать за себя. Ты здорово смотрелся бы на обложке. А из меня, может быть, вышел бы годный второстепенный персонаж…

– Ки-Рин? – окликнул Элиас.

– Чего тебе? – рассеянно отозвался Лексий.

– Постарайся сегодня не умереть, – он вздохнул, – … пожалуйста.

Кажется, это было первое «пожалуйста», которое Лексий услышал от него за эти три года.

Он вдруг отчётливо ощутил вес амулета, который давно перестал замечать. Ничего не обещай. Эта штука не защитит тебя ни от стали, ни от чар. И… нечего чувствовать себя виноватым за то, что тебе дали шанс, которого нет у твоих друзей. Ты об этом не просил, а подарки не возвращают.

Лексий пожал плечами.

– Я ведь собираюсь прийти к тебе на свадьбу, забыл?

Он не сумел не вздрогнуть, когда оттийцы протрубили атаку. Так странно: иногда ты готовишься к чему-то и, кажется, уже совсем готов, но когда всё случается – оно всё равно случается «вдруг»…

Ладно. Хорошо. Соберись, маг. Пришло время делать свою работу.

Лексий раз за разом напоминал себе: две вооружённых толпы под разными флагами тебя сейчас не интересуют. Пусть большие ребята играют друг с другом, им есть чем заняться, а твоя цель – волшебники. В данный конкретный момент – эти, у подножия вон того холма, на который указало начальство… Лексий хорошо слышал их отсюда: трое магов и их охрана, сколько именно – пока непонятно, но несколько десятков. Вон, видно даже отсюда: стоят полукругом, готовые к обороне… Расчёт Регины был ясен: волшебники могут защитить себя сами, но у них есть дела поважнее, и им нельзя распыляться. Ничего. Сильване тоже надеются не только на свои мечи…

Экатон Вири дал своей сотне приказ атаковать охрану – бесхитростно, в лоб, не столько в надежде на настоящую победу, сколько затем, чтобы отвлечь. Ки-Ринам в это время полагалось действовать на своё усмотрение. Они двое решили не разделяться – хотя бы потому, что так можно было вместе произносить заклинания, которые одному могли оказаться не под силу. Начало казалось простым донельзя: невидимыми подобраться к магам, позаботившись о том, чтобы тебя не услышали раньше времени… Немного удачи – и первый из троих не должен был стать проблемой. А дальше…

Дальше оставалось только одно – действовать по обстоятельствам.

Пока они пробирались к своей цели, Лексию казалось, что стук сердца выдаст его с головой. Страх не был паникой, мешающей соображать – хороший волшебник умеет держать себя в руках, – но, честное слово, он не генрих, и так уж вышло, что это был его первый бой. Клавдий допустил ошибку, слишком долго не пуская магов в драку – опыт сейчас бы не помешал…

Люди Регины самозабвенно дрались с ударившими по ним сильванами. Один из волшебников отвлёкся, чтобы помочь своим; двое других, казалось, не обращали на близкий лязг мечей никакого внимания. Бран бы одобрил… Интересно, что они там колдуют? Какое задание дала им их королева?

Лексий остановился, чтобы прислушаться. Разумеется, на всех троих была волшебная защита. Про́пасть, вот бы вызнать у кого-нибудь их заклинание! Оно явно куда удобнее, чем его собственное – то самое, что работает только до тех пор, пока ты, как дурак, раз за разом его повторяешь… Впрочем, этот механизм тоже придумали не просто так: защитные чары трудоёмки, если окружить себя ими слишком надолго, сам не заметишь, как выгоришь. Значит, эти ребята защищаются не сами. Могла ли Регина попросить братца-волшебника позаботиться о других? Хорошо бы так – если этот Гвидо Локки колдует над множеством целей, он не может сосредоточиться на всех разом. Его приоритеты наверняка он сам, Амалия и, может, его венценосная сестра, а рядовые волшебники – дело десятое… И сильванам это очень на руку. Эту броню не пробьёшь в лоб, но в ней неизбежно должны быть слабые места. Если только как следует поискать…

Да. Вот оно.

Оттийский маг вздрогнул, когда с него сняли невидимый доспех. Умнее всего было бы просто произнести защитное заклинание снова, но, к счастью, он поступил как обычный человек: рефлекторно попытался найти, откуда бьют. На это Лексий и рассчитывал. Теперь важно было не упустить момент. Зная, что через пару секунд его точно расслышат, Лексий шагнул вперёд, обнажая меч…

И замер.

Растерянно озираясь, волшебник повернулся к нему – и оказался волшебницей.

Мужская одежда обманывала, но, в самом деле, какой дурой нужно быть, чтобы сунуться в бой в юбке? Лицо – чёрт с ним, у Тарни тоже лицо девочки, вот только вблизи вдруг стало очень ясно, что и тело у неё женское. Люди такие смешные существа – до последнего не видят то, чего не ожидают увидеть…

Лексий оторопел настолько, что на миг забыл, зачем он здесь. Меч вдруг стал неподъёмно тяжёлым. Ещё секунду назад его задача казалась вполне понятной, хоть и мерзкой донельзя, но… женщина? Убить женщину? Айду, о таком его не предупреждали, он-…

Элиас, бесшумно возникший рядом, ударил волшебницу рукоятью меча в висок. Девица обмякла, даже не пикнув, и хлюпнула в грязь.

– Да что с тобой такое? – зло бросил Элиас. – Вспомнил, как мама учила, что девочек бить нельзя?

Чёрт побери, Лексий и сам знал всё, что Элиас мог бы ему сказать. Да, эта женщина была врагом. Да, она сама убила бы его, не задумываясь, и штука тут лишь в том, кто оказался быстрее. Вот только…

Вот только сейчас было не время препираться, потому что их заметили.

Это было неизбежно: убить одну из волшебников было всё равно что зазвонить в колокол. Воины были слишком заняты битвой, но двое её коллег, конечно, услышали. Лексий приготовился отражать атаку волшебством, но вместо этого осознал, что с них с Элиасом сняли чары, делающие их незаметными для других. Да, верно – зачем тратить на пришельцев свои драгоценные силы, если можно указать на них охране и подождать, пока парни в кольчугах со всем разберутся?..

Ни капельки не напуганный, Элиас хмыкнул и уверенно поднял меч. Лексий выдохнул и крепче сжал рукоять своего. Тише, маг. Самое худшее, что ты сейчас можешь сделать – это запаниковать. Что с того, что ты, как Тарни, ещё никогда никого не убивал своими руками? Это война. И… в конце концов, всё когда-то случается в первый раз.

Кажется, это было то самое, о чём пел Высоцкий. Когда ты наконец должен лицом к лицу встретиться с тем, о чём раньше читал только в книгах. Когда бой – настоящий, и смерть в нём настоящая… и всё, что тебе остаётся – это понять, из чего ты сделан. Разобраться, трус ты или избранник судьбы.

Когда первый противник попытался пронзить его мечом, Лексий даже удивился, что смог отразить удар. На самом деле, самым главным было не задумываться. Весьма живые и совершенно не настроенные погибать люди имели мало общего с соломенными чучелами для тренировок, но Лексий вдруг выяснил, что два года фехтования с Элиасом не прошли даром: тело запомнило. Всё, что он мог делать – это ему не мешать. Кажется, ему удалось кого-то ранить, возможно, некоторых даже тяжело; противников всё равно было слишком много, чтобы перевести дух и осознать, насколько хорошо у тебя получается. Время от времени кто-то из оттийцев ни с того ни с сего падал как подкошенный, и это значило, что Элиас всё-таки был чертовски хорош, если посреди всего этого он умудрялся ещё и колдовать – сам Лексий дышать-то едва успевал. Его не хватало даже на то, чтобы вспомнить слова защитных чар. Слишком быстро, слишком шумно, слишком-…

А потом он поскользнулся на талом снегу, потерял равновесие и открылся для удара.

Его противник замахнулся рубящим движением – Лексий успел отстранённо подумать, что ему предстоит ни много ни мало расстаться с головой, что ж, ладно, это хотя бы будет эффектно, кровь фонтаном и все дела… В следующую секунду у самых его глаз сверкнул чей-то клинок, заскрежетала остановленная сталь, и Элиас, отразивший удар, вонзил свой собственный меч оттийцу в грудь.

– Я же говорил, что ты никогда не научишься, – выдохнул он.

Новый враг, не заставивший себя ждать, помешал Лексию ответить, но ему очень хотелось сказать: «Знаешь, ты бы лучше дрался, а не болтал»…

Вот только он опоздал со своими советами.

Всё случилось так быстро. Так ошеломляюще быстро. Наверное, всё самое страшное в жизни происходит за секунды. Рушится в один миг, а ты остаёшься стоять среди развалин, кашляя от пыли.

Пока Элиас был занят парой оттийцев перед собой, третий нанёс ему удар в спину.

Лексий обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как он упал. Без стона, без крика – единственным, что Лексий ещё услышал в разом онемевшем мире, были судорожный выдох и звук, с которым клинок вытаскивают из тела, а оно, простояв ещё мгновение, безвольно падает, уже ни на что не годное…

Мёртв. Это было как удар сердца в висках: мёртв. Лексий почувствовал, что не может дышать. Пускай врача из него так и не вышло, будь у него хотя бы минута чужой жизни, он мог бы попытаться – и только мёртвым не поможешь уже ничем. Айду. Господи. Господи…

Лексий не услышал, закричал ли он сам. На мгновение ему показалось, что он тонет. Что это его убили.

Это было как кошмарный сон… Нет. Это было как жестокое пробуждение, когда наконец осознаёшь, что кошмар не кончится с рассветом. Никакие песни, никакие книги о войне не готовили его к такому. К такому вообще нельзя быть готовым.

Если бы он мог посмотреть на себя со стороны, он бы ужаснулся. Тому, как боль заставляет жаждать сделать больно другим. Тому, как горе, которое парализует, выбивая воздух из лёгких, может в следующий миг придать тебе сил, которых ты за собой не знал.

Меч, испачканный кровью Элиаса, полетел на землю – вместе с отрубленной рукой. Разлучённый с ней бывший владелец не успел даже выругаться, когда Лексий распорол ему живот. Подумать только, а ведь совсем недавно ты сомневался, что сможешь убить человека. Доводы рассудка и морали, сомнения, этика – всё враз куда-то делось. Наверное, потом они вернутся, ты успокоишься, и осознаешь, что творил, и никогда больше не сможешь уснуть. Но здесь и сейчас Лексий не колебался. Видит небо, эти люди напросились сами.

Он перевёл дыхание и оглянулся. Враги окружали его кольцом. Не бессчётные полчища, как в песнях, так, человек двадцать, но этого вполне могло хватить за глаза. Не то чтобы сейчас это имело значение. Страх вырвали из него с корнем. Страшнее, чем то, что случилось, уже не будет.

Лексий не собирался умирать. Он с ними со всеми ещё не договорил. Боль горячо клокотала где-то у самого горла.

И тогда он вдруг осознал. Впервые осознал, что́ значит волшебство Лунолиса, подаренное ему прошлой ночью.

Про́пасть, их слишком долго учили экономить. Взвешивать каждое слово, трястись над магией, как скупец – над жалким грошом. Любой маг всегда зажат в тисках страха смерти… но ты-то сегодня свободен.

Долго же до тебя доходило.

Это было как сбросить с плеча тяжёлый мешок, который ты таскал уже очень давно. И выпрямить спину.

Оттийцы казались озадаченными тем, почему их вроде как обречённый противник спокойно стоит на месте, опустив меч. Лексий поднял глаза, встретился взглядом с парнем, стоящим перед ним – безбородый, скуластое лицо не сулит ничего хорошего – и беззвучно договорил своё заклинание. Два десятка человек вокруг, все до единого, повалились, словно выключенные. Пусть Клавдий учит кого попало заклинаниям, способным прикончить не только других, но и тебя самого – настоящие волшебники знают чары получше…

Новые противники на место прежних что-то не спешили. Неужели до сих пор не сообразили, что к чему? Боги, ну эти оттийцы и тупые. Впрочем, нет, на самом деле всё, наверное, просто произошло очень быстро, только ты один застрял в своей дурной вечности… А охране и без тебя есть чем заняться. Спасибо сотне экатона Вири.

Что ж, так даже лучше.

Он должен был сделать то, зачем он сюда пришёл.

В сердце укололо: Элиас. Ты ведь не можешь просто оставить его так. Нельзя на земле, нельзя, чтобы наступали грязными сапогами, чтобы-… Лексий запретил себе думать. Он запретил себе даже смотреть вниз. Если посмотришь – уже никогда снова не соберёшь себя из осколков. Нужно закончить начатое. Возьми себя в руки, маг. Нужно.

Сжимая рукоять меча, Лексий перешагнул через кого-то, лежащего под ногами, и направился к двум оставшимся в живых волшебникам. Волшебницам, но и это тоже было уже неважно.

На сей раз они ждали, откуда ждать нападения, и, само собой, усилили свою защиту, наложив собственные чары поверх чужих. Найти в таких трещину было почти невозможно.

Лексий не стал даже пытаться.

Он ударил по их магическому щиту самым сильным заклинанием, которое смог вспомнить. Зачем выискивать в стене слабое место, если можно как следует садануть по ней тараном? Это было варварским нарушением неписанных правил практической магии, за подобную выходку Бран поставил бы его коленями на горох, и именно поэтому те двое оказались к такому не готовы. Эффект превзошёл все ожидания: Лексию удалось не только пробить защиту волшебниц, но и оглушить их обеих. Слаба́чки, и как они вообще дотянули до конца войны?..

Когда он приблизился к одной из лежащих, первого взгляда на белое лицо со струйкой крови из носа хватило, чтобы понять: эта готова. С чего бы это она? Вроде не должна была. Наверное, изначально была какая-то хлипкая. Проблемы с сердцем или что-нибудь, такое тут пока лечат плоховато… Лексий решил, что если вдруг встретит Регину лично – мало ли, вон, реял же с утра там, на поле, её личный штандарт, – то посоветует ей заставлять подчинённых проходить медкомиссию. И ещё скажет, что выставить на поле боя волшебниц-женщин было чертовски умно. С ним самим почти сработало. Почти.

Вторая, хоть и лежала пластом, особо не пострадала и через пару минут должна была прийти в себя. Ну уж нет, госпожа коллега, эту битву вы проиграли, теперь отдыхайте. Лексий направился к ней…

– Эй, ты!

Голос был неожиданно знакомый. И лицо тоже.

Запыхавшийся и встрёпанный, Пал Данаи только-только вырвался из общей драки. Его одежда была запачкана кровью, в крови был и меч, и, кажется, оттиец тоже узнал того, с кем судьба решила свести его снова.

Вот так встреча.

Какое-то время, не приближаясь, они молча смотрели друг на друга. Лексий рассматривал миловидное круглое лицо, чёрные волосы; этим светло-карим мягким глазам больше пошёл бы блеск веселья, чем исполненный ненависти прищур… Интересно, сколько ему? Лет двадцать? На ум некстати пришло, что слегка неуклюжая с виду фигура Пала, наверное, была бы пухлой, не вступи парень в армию. И… что он чем-то похож на Рада. Только моложе.

Его мать заботилась о Раде, когда тому больше не к кому было пойти…

Лексий стиснул зубы. Кого-то другого тоже ждёт домой мама. Там, в Гелльсе. Почему госпожа Данаи должна дождаться, а она – нет?

Он заставил себя проглотить клокочущий гнев и продолжил путь к лежащей на земле женщине. Он дал Данаи шанс не вступать в бой – но Пал решительно шагнул вперёд, преграждая ему путь. Дурак. Ему что, так не терпится умереть?..

Но потом Лексий вгляделся в полные решимости карие глаза и понял: оттиец рвётся защитить эту женщину не только из чувства долга.

Именно это почему-то стало последней каплей. Какого чёрта! Пропасть побери, какого чёрта, ладно ещё дурная царевна, влюбившаяся во врага-чародея, ладно ещё Рад со своей королевой, мимоходом разбившей ему сердце, но, видит небо, Радов порученец, влюблённый в волшебницу Регины – это уже слишком! В конце концов, в реальности мы или в комедии Лопе де Веги, где слуги комедийно повторяют любовную линию господ?! Айду и Наллен, местный амур или знатный трикстер, или пьёт, не просыхая, потому что иначе весь этот проклятый балаган ничем не объяснить…

Когда ты полон почти до предела, одной маленькой капли хватает, чтобы хлынуть через край.

Лексий зарычал сквозь зубы и атаковал первым – с таким напором, что Пал едва сумел защититься. Конечно, его любовь к кому бы то ни было была его личным делом. Просто злость Лексия на этот мир – за Рада, за Элиаса, в конце концов, за себя, за всю усталость, всю неприкаянность и всю боль – вдруг стала ненавистью к этому парню из далёкой оттийской деревни, который ни в чём не был виноват. Наверняка Данаи точно так же не хотел никому ничего плохого – просто искал работу и грезил о подвигах, как все мальчишки, которые понятия не имеют, на что на самом деле похожа война. Оттиец… Враг. Это слово отдавало солёным привкусом крови. На страницах книг оно было совсем не таким.

Данаи был куда более опытным воином, Данаи был просто-напросто сильнее, но движущая Лексием ненависть заставляла противника отступать. Пытаясь переломить ход стычки, Пал сделал движение рукой, держащей меч…

И время остановилось.

Лексий знал этот трюк. Обманный манёвр. Элиас делал его тысячу раз, и Лексий всегда попадался.

«Айду и её брат, ты держишь эту штуку, как девчонка!». «Знаешь что? Если когда-нибудь окажешься в настоящем бою, лучше сразу беги». «Я же говорил, что ты никогда не научишься»…

Лексий не дал обмануть себя в тысяча первый раз.

Данаи отшатнулся, зажимая ладонью рану в боку. Видимым усилием воли попытался остаться на ногах, не смог, упал на одно колено; кровь ручьями струилась у него между пальцев. Лексию было всё равно, встанет он когда-нибудь снова или нет. Лишь бы сейчас не мешал.

На удачу, последняя волшебница всё ещё не пришла в себя. Лексий не разглядывал её лица – почему-то запомнил только длинную косу, змеяющуюся в грязи. Он хорошо слышал, где в этой груди бьётся сердце. Не бойся, ты даже не заметишь, как умрёшь, мучить тебя я не стану…

Его рука не дрогнула, когда он поднимал меч, и едва ли дрогнула бы, нанося удар.

Только он не успел.

Потому что потом всё случилось.

Глава восьмая: Белая птица, алая птица

Царевна чувствовала, что разваливается. Погибает, исчезает, как этот снег вокруг – искалеченный сотнями конских копыт, полусъеденный грязной, недоброй весной…

Это всё было слишком. Она не была ни сильной, ни храброй. Её не учили держать удар. Никто и никогда не говорил ей, что в жизни может быть трудно. Всё это было так нечестно, так страшно нечестно, что раньше Царевна пришла бы от этого в бешенство, но сейчас у неё не было сил.

Война, походы, палатки… То, что было для других привычным делом, казалось ей пыткой. Книги учили, что человек способен привыкнуть к чему угодно, но ужас, который она испытала в самом начале, никуда не делся – просто стал каким-то тупым. Больнее всего было то, что не получалось плакать. Раньше она ревела над чем попало, слёзы облегчали гнев и были орудием, чтобы добиться своего, но именно тогда, когда они стали по-настоящему нужны, они иссякли.

Ей ещё никогда не было так тяжело.

Царевна старалась держаться ради Гвидо, потому что чувствовала: ему не легче. Ей хотелось, чтобы он защитил её, спрятал, спас, но в какой-то момент она поняла: он не может. Она всё так же любила его – может, даже больше, чем раньше. Она сама выбрала его и свою судьбу, вот только от этой мысли почему-то становилось только больнее. Она сама была виновата. Только она одна и больше никто.

Царевна не знала, как дотянула до весны. Её приход всё равно ничего не изменил – только снег превратился в грязь.

Она чувствовала себя выпитой. Последние силы, которые у неё ещё остались, со вчерашнего дня уходили на то, чтобы не думать – нет, нет, не думать, не думать!.. – о папе. Царевна как-то догадалась: если она позволит себе осознать, что случилось, это будет последним, что она сделает в своей жизни. Сильванский царь погиб в бою. Гвидо пытался уберечь возлюбленную от страшных вестей, но не услышать того, о чём говорила вся армия, мог бы только глухой или мёртвый.

Она убила своего отца.

Когда Царевна узнала, она впала в оцепенение. Закрылась внутри себя, лишь бы не признавать, не понимать, не соглашаться – но сделанное было сделано. Она не просто предала свою страну – если честно, на страну ей было плевать, Царевна видела Сильвану только из окна и не чувствовала с ней связи. Но она убила своего папу. Единственного человека на свете, которого любила до Гвидо. Единственного человека на свете, которого любила всегда.

Она не могла об этом думать. Это было слишком страшно. Слишком, слишком, слишком.

Когда над сильванскими холмами встал день самой главной битвы, Царевне было уже всё равно. Она давно перестала толком спать, запутавшись в обрывках бессвязных видений, и наутро никогда не была уверена, что действительно проснулась. Сегодня было ещё хуже: им с Гвидо пришлось полночи строить мост. От Царевны требовалось всего лишь быть рядом, но к концу она устала так, словно сама рубила и таскала брёвна. Мир был тёмным и таким холодным. Красивая алая накидка на пушистом меху, подарок её величества Регины, не спасала – Царевну немилосердно трясло. Само её тело не выдерживало. Пока оттийская армия переходила на тот берег, у них двоих осталась пара часов на отдых, но Царевна не сомкнула глаз до утра. Ночь тянулась, как пытка.

На рассвете, когда они выходили из палатки, Гвидо взял Царевну за плечи, посмотрел ей в глаза и сказал:

– Потерпи. Скоро всё закончится, я обещаю.

Царевна послушно кивнула. На самом деле, она уже не верила, что всё это правда когда-нибудь кончится.

Гвидо закусил губу, и Царевна увидела в его глазах боль. Она знала, что он за неё боится, но ничего не могла с этим поделать. Не могла солгать ему, что с ней всё в порядке – могла только собрать то, что от неё ещё осталось, и терпеть. Она слишком хорошо помнила: друг без друга они ничто. Нельзя было его подвести.

К восходу почти все оттийцы уже были на другом берегу. Регина и её приближённые должны были перейти реку последними.

– Послушай, как тебе такое с утра пораньше? – ещё издали крикнула королева вместо приветствия. – Мой Юрье сошёл с ума!

– Я знаю, – без всякого интереса отозвался Гвидо. – В здравом уме тебя никто не полюбит. Ты только сейчас поняла?

– Я тебя казню как-нибудь, хоть и не сегодня, – пообещала Регина. – Но я серьёзно: он, похоже, перестал понимать не только по-степняцки, но и по-людски. Несёт какую-то околесицу, – она равнодушно пожала плечами. – Ужас, чего только с людьми не сделает война. Уж от него-то я не ожидала, он казался крепким парнем, но вы, мужчины, все такие…

Королева вдруг усмехнулась.

– Но знаешь, что удивляет меня больше всего? Как раз за разом получается, что провалы Юрье в итоге играют мне на руку. Я всё ломала голову, выдумывая предлог, чтобы услать моего дражайшего супруга с глаз долой. Я бы не вынесла, если бы он путался под ногами и мешал мне командовать сражением. А тут – такой чудный случай: командир его конных выбыл! Так что сегодня бесстрашный кхан Темир лично ведёт своё войско в бой. Надеюсь, он повеселится как следует…

Потом была переправа и другой берег. Потом были сильванские знамёна вдалеке и холм, на который Регина поднялась в окружении телохранителей и магов. Все волшебники, кроме Гвидо, были девушками. В Леокадии по углам шептались о том, что её величество не любит мужчин. Наверное, лгали, ведь вышла же она замуж… Царевна задумалась об этом, но только на секунду. Её это не касалось, и она слишком устала.

Эта битва не была её первой. Даже та, вчерашняя, первой не была – Регина с осени не давала Гвидо сидеть без дела. Царевна навсегда запомнила, как беспомощны были сильване, застигнутые врасплох там, на другом берегу, вчера, когда папа-…

Она не видела его своими глазами. Она даже не знала, что он там. Если бы знала, она бы никогда-…

Эта битва не была её первой, но легче от этого не становилось. Пускай Царевна больше не кричала от вида смерти – разве это что-то значило? Как-то раз на привале при ней затеяли драку. Одни небеса ведали, что не поделили эти страшные грязные мужчины, но несколько человек набросились на одного и повалили его наземь. Поначалу тот отбивался и сыпал проклятиями, но потом скорчился, закрыв голову руками, и только вздрагивал от ударов… Царевна была совсем как он. Всё, что она сегодня могла – это спрятать лицо у Гвидо на плече и молиться, чтобы эта пытка наконец кончилась, неважно, как…

Гвидо бережно прижимал её к себе, обняв за талию, но был где-то далеко. Затуманенный взгляд, сосредоточенное лицо и беззвучное шевеление губ выдавали, что он колдует; Царевна не знала и знать не хотела, кого убьют и что разрушат сегодня его чары. Она принесла в мир столько зла и уже ничего не могла исправить. Она была виновата во всём, во всём. Были минуты, когда ей отчаянно, до крика, хотелось стать кем-то другим. Сбежать от себя, потому что быть собой стало невыносимо…

С холма открывался безжалостно широкий вид на поле боя, залитое кровью, полное ужаса и смерти. Царевна зажмурилась, как ребёнок, не желая смотреть, но порывы ветра доносили досюда крики и лязг мечей. Рука Гвидо была отстранённой, спокойной и совсем не грела. Царевне хотелось, чтобы он обнял её по-настоящему, крепко, помогая хоть на миг забыть обо всём, что творится вокруг, но он был слишком занят. По ночам она была его любимой, сейчас – только орудием.

К королеве то и дело спешили посланцы, она выслушивала доклады, кивала, отдавала приказы, щурясь, глядела вниз с холма; в своей белой накидке посреди всей этой грязи, красивая, как всегда, она выглядела как человек, удовлетворённый своей работой. Ни капли сомнения, ни капли жалости, ничего. Смотреть на неё было страшней, чем на битву.

А потом один из её охранников неуверенно кашлянул и осторожно сказал:

– Ваше величество, мне кажется, что здесь не место для юной женщины.

Царевна не сразу поняла, что он это о ней.

– Я тебя не спрашивала, – холодно заметила Регина. – Давай, скажи, что женщины вообще должны держаться подальше от войны, и я отправлю тебя туда вниз доказывать, что мужчины смыслят в ней больше!

Охранник сжал губы, но не отсутпил.

– Посмотрите, ей дурно. Скажите только слово, и мы доставим её в безопасное место.

Регина повела плечами.

– Предложи это её жениху, – хмыкнула она. – Эй, Дуччо, может, всё-таки расстанетесь хоть ненадолго? Обещаю, никто её не украдёт. Не будь таким ревнивцем.

– Не будешь ли ты так добра не отвлекать меня, чтобы я смог выполнять твои же приказы? – не глядя на неё, с раздражением отозвался Гвидо. Едва ли он услышал, что она ему сказала.

– Смотри на меня, когда я с тобой говорю, Гвидо Локки!

Её величество не повысила голос, но в нём зазвучала какая-то особая нотка, заставившая Гвидо вздрогнуть и наконец обернуться к сестре.

– Твоей женщине явно не по душе всё это веселье, – довольно миролюбиво повторила королева. – Мой бравый защитник предлагает увести её и спрятать. Может быть, он прав, на бедную девочку жалко смотреть даже мне, а ты меня знаешь. Что скажешь?

Рука у Царевны на талии напряглась.

– Она останется здесь, – сказал Гвидо, и Царевна почувствовала, что хочет умереть.

Трусиха. Гадкая трусиха. Ты же знаешь, что не можешь, не можешь уйти – но что делать, если трепещущему сердцу так безумно, отчаянно хочется оказаться где угодно, лишь бы не здесь?..

Тогда-то всё и случилось.

Регина смерила их двоих странным, долгим взглядом прищуреных серых глаз – а потом вдруг рванула Царевну за плечи. Ни она, ни Гвидо этого не ждали, и, не успевая опомниться, он выпустил её из объятий. Царевна вскрикнула и протянула к нему руки, но охрана королевы, повинуясь неуловимому жесту своей госпожи, схватила Гвидо и оттащила назад.

– Отпусти её! – выдохнул он.

Королева сжала запястье Царевны так, что той стало больно. Вырываться было бесполезно: тонкие пальцы держали крепче, чем когти хищной птицы.

– Попробуй отними, – жёстко бросила её величество. – Ну же, великий чародей, почему бы тебе не превратить меня в жабу? Я же знаю, тебе давно хочется. Не стесняйся.

– Отпусти её, если всё ещё хочешь, чтобы я помог тебе выиграть эту битву!

Регина усмехнулась.

– Ты правда думаешь, что я не справлюсь без тебя? Ты вообще слушал, какие донесения мне возят? Главный стратег сильван – умница, но это ему не поможет. Их обороны хватит на какое-то время, но шансов у них нет.

Гвидо стиснул зубы и сжал кулаки. В его глазах горела ненависть – жгучая и беспомощная. Царевне было до него не дотянуться, и она поняла: всё. Они проиграли и погибли. Сметены с пути бурей, которую сами подняли…

– Ну наконец-то, – в голосе Регины звучала возбуждённая дрожь. – Дело не в тебе! Дело в ней! Я знала! Пропасть побери, я с самого начала это знала! Знала, что ты не можешь быть великим магом, ведь это же ты. Ничтожество! Всевидящие, твоя трусость заразна, я с самого первого дня хотела проверить и не могла решиться. Боялась, что, если ошибаюсь, ты правда во что-нибудь меня превратишь…

Она замолчала, видимым усилием беря себя в руки, и заговорила снова, теперь почти спокойно:

– Значит, наша госпожа Иллеш всё-таки особенная. Чу́дно. Тебе я, конечно, больше её не доверю. Ты расскажешь моим волшебницам, как её использовать. Да, и наконец запишешь для меня заклинания Альберта, все до единого. Не забывай, когда-то я пыталась попросить об этом по-хорошему.

Гвидо сверкнул глазами.

– Никогда, – бросил он.

– Я припомню тебе твой ответ, когда мы вернёмся в Леокадию, и я приведу тебя в… своё тайное место, – улыбнулась королева. – Знаешь, там даже самые упрямые соглашаются побеседовать по душам. Если непременно хочешь быть моим врагом – ладно, будь, – она притянула Царевну поближе к себе. – И Амалия, конечно, составит нам компанию, ты ведь ей всё-таки не чужой. Ты, наверное, никогда в жизни не видала, как пытают людей, правда? Бедная девочка. Многое потеряла. Но ничего, я тебе всё покажу…

Это было последней каплей.

Отчаяние, беспомощность и чувство, что это всё нечестно, нечестно, нечестно, переполнили её и сломали, и Царевна разрыдалась в голос –

вот только вместо слёз у неё из глаз брызнул огонь.

Огонь вспыхнул у неё в груди, обжигающей волной подступил к горлу; захлёбываясь, Царевна рванула ворот, но пламя вмиг объяло её целиком. Она уже не видела, как Гвидо вырвался из хватки держащих его людей, не видела, как Регина отшатнулась, выпустив её руку – она горела. Это было бесконечностью боли – невыразимым, непонимающим ужасом сгорающего в пламени свечи мотылька…

А потом её руки стали крыльями.

Бой остановился. Люди забыли драться, когда над холмом полыхнул огненный столп. Землянин сказал бы, что это было как взрыв, только без звука.

А потом Огнептица, свободная, наконец-то свободная, оторвалась от тела, в котором так долго была заперта.

Она взмыла в небо, а Царевна осталась на земле. Умирающая, уничтоженная… Разбитая, словно скорлупа.

Никому нет дела до пустой скорлупы, ведь так?

Глава девятая: Снег и пепел

Лексий выронил меч и закрыл уши руками.

Это не помогло и не могло помочь, но его тело должно было сделать хоть что-то со всем этим ужасом, который на него свалился. На самом деле, было удивительно, что Лексий вообще устоял на ногах. Будь он способен соображать, он услышал бы, что многих волшебников на этом поле на какое-то время просто выбило, как пробки.

Это было слишком громко. Убийственно громко и ошеломляюще больно. Боль, дезориентация и паника – будто от близкого взрыва, только физического удара не было, и звука тоже. Был только…

Огонь, взмахнувший крыльями и устремившийся ввысь.

Даже оглушённый и переполненный, Лексий узнал. Он читал Либрию. После Лунолиса стоило быть готовым к тому, что всё в этой чёртовой книге может оказаться правдой…

Исполинский, с доброго дракона, сокол – Лексий не был знатоком ловчих птиц, но книга говорила, что это именно сокол – взмыл под самое небо, пропорол тяжёлые низкие облака… Его чудовищное тело было соткано из пламени – из плотного огня. Что это бред, это же невозможно чисто физически… Впрочем, кого волнует физика? Лексий всем телом ощущал: это существо – сплошная магия. Оно сделано из волшебства, пропитано им насквозь, от когтей до кончиков крыльев…

Так вот почему все его чувства кричат о хаосе и гибели! Человеку просто не выдержать столько магии разом. Её слишком много – её вообще не может и не должно быть в мире в таких количествах, она же нарушит все равновесия и законы, затопит всё, утопит-…

Знать бы, другие тоже это чувствуют? Не-волшебники? Беднягам, наверное, ещё хуже – они ведь даже не понимают, что происходит…

А происходило чистой воды безумие.

Огнептица с витража в урсульском соборе заложила по небу широкий круг и ринулась вниз, прямо на мечущихся по полю людей. Кто-то пытался убежать, но разве можно обогнать смерть на крыльях? Огненный сокол пронёсся над землёй на бреющем полёте, поджаривая и испепеляя, оставляя за собой полосу растаявшего снега – и никого живого. Взмахнув крыльями, вновь взвился ввысь – и снова упал, как, должно быть, падал на добычу, чтобы принести её хозяину в когтях…

Примороженный к месту, неспособный думать, Лексий тупо смотрел на то, как это чудовище, не разбирая, убивает людей, и чётко понимал: оно нарочно. Он наконец расслышал главный тон в какофонии неслышных звуков, которые гремели у него в голове, сводя с ума: ненависть. Ненависть и жажда уничтожить. Виноватых, невинных, неважно – лишь бы живых, лишь бы они успели почувствовать боль и ужас…

Господи боже, Айду, Наллен, Надзиратели, все сразу, что же это? Какой-то кошмар? Спит он или бредит?

Людям на поле, конечно, стало уже не до битвы. Ряды смешались, армии превратились в дикие толпы, не знающие, куда бежать и где спасаться. Кое-кто из командиров умудрился не потерять головы, но их попытки сохранить порядок выглядели просто-напросто жалко. Отряд лучников, Лексий даже не разглядел, сильванских или чужих, выпустил в пикирующую Огнептицу тучу стрел, но они сгорели, не успев долететь до цели. Эта штука, должно быть, адски горячая… и она вряд ли сильно уязвима. Нет, в самом деле, а что с ней станется? Даже если бы стрела смогла её настичь, какой вред она причинит существу из огня – ни плоти, ни крови? И магия – Лексий сразу понял, что магия тоже бессильна. Пытаться заколдовать существо, порождённое волшебством – всё равно, что тушить огонь бензином…

Лексий судорожно сглотнул, закрыл глаза и приказал себе дышать. Во рту пересохло, ватные ноги отказывались держать, руки дрожали так, что он не удержал бы свой меч, даже если бы о нём вспомнил. Сейчас он не боялся за свою жизнь – он был слишком занят тем, что старался не сойти с ума. Господи, как же много ненависти! Как будто кроме неё во всём мире вообще ничего не осталось. Ненависти, и боли, и страха тех людей вдалеке, и…

Чего-то ещё, звенящего над самым ухом, как настойчивый комариный писк.

Поначалу оно едва пробивалось сквозь царящий вокруг шум, но вдруг стало кристально ясным и больше не хотело умолкать. Что-то важное. Ужасно важное. Лексий вдруг отчётливо понял: надо идти. Плевать на смертоубийственную тварь, методично выжигающую поле, она подождёт. Ему нужно что-то отыскать. Кого-то. Что-то. Он не знал, кого и что, не знал, где, и вообще, если честно, плохо понимал, кто он такой и как сюда попал, но он был должен.

Занятая смешавшимися, забывшими о вражде войсками, Огнептица не обратила внимания на одного-единственного человека, спешащего куда-то по краю поля. Взаимно: Лексий тоже о ней почти забыл. Он понятия не имел, куда идёт, и очнулся на вершине холма. Здесь не было ни души; на шесте сиротливо и жалко болтался опалённый лоскут знакомого штандарта.

Белое чаячье крыло королевы Регины. Сломанное крыло.

Он сделал два шага вперёд, не чувствуя запаха горелой плоти. У разбросанных в беспорядке обугленных тел больше не было лиц; на самом деле, сложно было поверить, что когда-то они вообще были людьми. Лексий на них не смотрел.

Она лежала там, в круге чёрной голой земли, на которой подчисто растаял снег и сгорела сухая трава. Должно быть, именно там был эпицентр… именно она была эпицентром.

Лексий совсем не удивился, увидев её.

Так вот какое заклинание все эти годы скрывалось в вас, ваше высочество. Кто бы мог подумать.

Амалия Иллеш тщетно пыталась приподняться на локте, и Лексий узнал эту бледность и этот беспомощный взгляд.

Выгорела.

Лексий осознал эту мысль и чуть не расхохотался. Боги, Айду, ну и каламбур!.. Неуместная весёлость схлынула так же быстро, как и пришла, когда он осознал: его звало именно сюда.

Что ж, он нашёл.

Царевна не понимала, что происходит.

Не понимала, что только что случилось и почему. Не понимала, что с ней сейчас и почему так трудно дышать.

Она помнила только, что ей было так больно, что боль больше не помещалась у неё внутри, а потом мир вдруг полыхнул… и она сгорела.

Внезапно она поняла, что умирает. Она была цела, у неё не шла кровь, но ей почему-то вдруг стало очень ясно, что она сейчас умрёт, и от этой мысли её трепещущее сердце забилось, как птица в силке. Гвидо нигде не было. Никого не было. Царевна осталась совсем одна, и ей было так страшно. Она заплакала было, сухо, без слёз, одними глухими рыданиями в горле, но даже на это у неё не хватало сил…

А потом под чьими-то ногами зашуршал пепел.

Царевна подняла голову и встретилась с взглядом чужих глаз. Таких же голубых, но, видит небо, не тех, в которые она хотела бы смотреть в последнюю минуту своей жизни…

– Ну хватит вам, – сказал человек, опускаясь перед ней на колени и снимая что-то с шеи. – Будьте храброй девочкой. До свадьбы заживёт, или как у вас тут говорят…

Что им двигало?

Лексий не смог бы объяснить. Да, перед ним умирала девушка, на такие вещи сложно смотреть равнодушно, вот только нечестно было забывать, что он только что убил точно такую же там, внизу. Ворвавшаяся в мир Огнептица разом изменила всё, что могла, Лексий пока забыл о своём горе и о своей мести, но всё-таки…

Наверное, какая-то часть него поняла: это не просто женщина. Это Амалия Иллеш. Дочь царя, который не хочет мира, не хочет победы – который просто хочет вернуть своё. Ларс был прав: каким бы невозможным ни казалось продолжать войну, Клавдий не сдастся, пока снова не обнимет дочь. Амалия может быть хоть сто раз виновата сама, но её смерть будет значить ещё сотни смертей. Напичканные патриотическими речами, сильване не оставят свою царевну в когтях укравшего её оттийского дракона. Это будет всё равно что предать родину. Господи, они все правда верили в свои слова, когда кричали, что умрут за свою свободу…

На самом деле, ничто из этого не было правдой. Война не начинается из-за одного человека и не может из-за него закончиться. И, в конце концов, сполохи огня у Лексия за спиной смутно напоминали, что у Сильваны, появились проблемы куда серьёзнее, чем раздор с соседом…

Но в тот момент он никак не мог толком прийти в себя, и женщина, лежащая на земле, почему-то вдруг показалась ему ужасно важной.

И тогда он встал перед ней на колени и надел свой медальон ей на шею.

Может быть, потом он об этом пожалеет. Может быть, даже не успеет пожалеть. Как знать. Сделанное в любом случае уже было сделано.

Коснувшись груди Амалии, золотистая подвеска полыхнула, раскаляясь добела, мигом прожгла платье, впилась в белую кожу. Царевна даже не вскрикнула – немудрено, у выгоревших обычно и говорить-то нет сил, – лишь застонала. Но сияние уже погасло, и медальон снова стал просто камушком – только больше не солнечно-жёлтым, а потускневшим, с оплавленными краями. Пустым.

Лунный лис не обманул. Его подарок сработал, как и было обещано.

Под чьей-то ногой хлюпнула слякоть, и появившийся непонятно откуда человек шумно упал на колени рядом с Амалией и прижал её к себе. Всхлипнув, царевна зарылась лицом в его перепачканную землёй одежду…

Лексий узнал и его. Ещё один старый знакомый. Забавно, господин Локки, я так мечтал с вами встретиться, но теперь уже, кажется, незачем. Я знаю ваше заклинание наизусть, но чем вы мне поможете, если вам больше неоткуда черпать силы…

Чародей поднял бледное, ни кровинки, лицо и сказал что-то на отти. Лексий, не забывший уроки Брана, разобрал: «спасибо».

– Да не за что, – сказал он на чистом русском и, не выдержав, расхохотался, глядя на круглые глаза оттийца, хотя ничего смешного в этом не было. Господи боже, да он ведь тебя не понимает. Изуродованный медальон на шее у царевны не оставлял сомнений: забирать его назад бесполезно, эта вещь сделала всё, что могла, и больше работать не будет. Что ж, теперь вся надежда разве что на Ладино кольцо да на то, что сила любви – тоже магия…

Кольцо. Кольцо Рада у него в кармане. Он совсем забыл.

Лексий отвернулся от парочки на земле и, заслонив глаза ладонью, прищурился на небо. Огнептица кружила над полем, и от её огня облака горели красным, как на закате.

Странно, но, стоило Лексию найти Амалию, и ему стало легче. Может, он успел попривыкнуть, может, спасение принцессы в самом деле вправило в нём какой-то внутренний вывих, как знать; но он вдруг понял, что, если постарается, сможет сосредоточиться на том, где он и что делать дальше. Сердце оставило попытки выскочить из груди, а разуму больше не нужно было тратить все силы на то, чтобы остаться целым.

И Лексий вдруг понял, что он может предпринять.

Мысль, дикая и безумная чуть больше чем полностью, пришла как-то просто, сама собой, и даже не удивила, словно чужая – может быть, потому, что мозг отказался так сразу в неё поверить. Вот только Лексий подозревал, что ничего лучше ему – и, возможно, вообще никому – уже не придумать.

Он вовремя вспомнил о кольце.

Регина с умом выбирала место для своего штаба: с этого холма всё поле было как на ладони. Лексий всмотрелся в десятки лежащих тел, в толпы людей, бестолково мечущихся внизу. Почему он не был напуган? Почему там умирали, а он смотрел, не содрагаясь? Похоже, избыток магии в окружающем мире что-то сломал в его чувствах. Интересно, это обратимо или-…

Он закрыл глаза, выдохнул и снова открыл. Хватит. Не смотри. Слушай. И прекрати думать. Ты сам себе мешаешь.

Ему нужен был кто-то, кого, скорее всего, здесь не было. Какой дурак добровольно полезет в бой, если не может ни отдавать, ни понимать приказы? Кто вообще-…

Конечно, Рад.

Лексий расслышал его так ясно, словно увидел, но поверил не сразу, потому что толком не надеялся. Этот парень сказал, что намерен до конца служить своей стране – что ж, Рад или генрих, он всегда был человеком слова. И – Лексий коснулся этой мысли и тут же отогнал её прочь – как знать, в конце концов, бой – шанс не только прославиться… но и умереть. Мечтают ли генрихи о том, чтобы их бессмысленная жизнь кончилась поскорее? Прошлой ночью, тысячу лет назад, Рад совсем не казался счастливым…

Лексий прислушался ещё раз, поискал Рада глазами и нашёл. Лица было не разглядеть, слишком далеко, но, честное слово, эти плечи и светлую гриву он узнал бы хоть слепым.

Не оглядываясь на царевну и её принца, он побежал вниз по склону холма.

Первым, что Гвидо увидел, открыв глаза, было алое зарево на небе.

С минуту он не мог понять, почему лежит на земле и что там горит, а потом вскочил как подброшенный, потому что вспомнил. Его словно обожгло: Амалия! Боги, ведь она же-…

Был ли он к этому готов? Всевидящие! Конечно, нет! Он просто нашёл женщину, в которой было больше магии, чем в ком-либо из живущих. Причин он не знал, и ему, если честно, было всё равно. В конце концов, рождаются же в мире ягнята с шестью ногами; природа – странная вещь, и в ней случаются ошибки. Но он не ждал… такого. Он и представить себе не мог, что эта магия… живая. И что она захочет свободы.

Наверное, он мог бы гордиться тем, что в эту минуту думал вовсе не о том, что больше не сможет колдовать. Он думал только о том, как найти Амалию. Он знал одно: она где-то здесь, и она умирает. Гвидо слышал это даже сквозь оглушительный крик мира, в котором всё пошло наперекосяк.

Увидев рядом с ней человека, навещавшего их в доме в горах, Гвидо не сразу понял, что тот не желает ей зла. Как будто горе-чародей мог помешать ему, если пришлось бы. Гвидо вдруг окаменел, вспомнив: колдовать нельзя. Каким бы ни было твоё следующее заклинание, оно тебя убьёт.

До чего же это сейчас было неважно.

Только обняв Амалию, живую, плачущую, с сильно и хорошо бьющимся сердцем, Гвидо почувствовал, что снова может дышать. Сильванский волшебник, который помог, хотя не был должен, смотрел на них без интереса, и Гвидо вдруг стал нестерпимо противен сам себе оттого, что его любимую женщину пришлось спасать кому-то другому.

Но и это тоже было неважно.

Он был трусом и лгуном с растоптанной гордостью, проигравшим всё на свете, но сейчас это не имело абсолютно никакого значения.

– Спасибо, – сказал он.

Парень ответил что-то совершенно бессмысленное и рассмеялся. Гвидо вспомнился утренний разговор с сестрой. Второй сумасшедший за день? Да и второй ли? Про́пасть, вот только эпидемии безумия им и не хватало…

Гвидо подумал об этом и снова забыл. В мире были только он и Амалия, дрожащая у него в объятиях, больше никого и ничего.

Баюкая её на руках, он едва заметил, как сильванин, стоявший подле, развернулся и ушёл, так ничего и не объяснив. Время остановилось, Огнептица могла сколько угодно крушить и жечь; Гвидо просто обнимал ту, кого любит, и не мог поверить, что судьба сжалилась над ними – снова…

Одно из тел в грязи зашевелилось.

Что? Неужели выжил ещё кто-то? Опалённые трупы королевских телохранителей и волшебниц и так заставляли Гвидо ломать голову, как это удалось хотя бы ему самому…

Уцелевший сел, тяжело опираясь рукой о землю, и оказался Региной Локки.

Гвидо скрипнул зубами. Оказывается, глубоко внутри он успел решить, что сестрёнка лежит где-то там, среди человеческих угольев – и, признаться, совершенно по ней не горевал. Первой мыслью было, что эту змеюку ничем не убить; второй – что чары, которые он наложил на себя и на неё, действовали до последнего и успели защитить их обоих. Их просто отбросило и оглушило…

Третьим пришло осознание: женщину, которую ты ненавидишь, больше не охраняет никакая магия. Вы здесь одни, и никто ничего не узнает – уж Амалия-то точно тебя не предаст. Мало ли, вон, сколько тут мертвецов – одной больше, одной меньше…

Гвидо поиграл этой мыслью и равнодушно её отбросил. Он всё ещё помнил учеников урсульской школы. Проклятье, он и так слишком много убивал на этой войне, а ведь с этим как-то придётся жить дальше…

Регина неуверенно поднялась на ноги. Её белая накидка была вся в проталинах пятен, к левой щеке прилипли комья грязи. Гвидо выпустил Амалию и встал, готовый защищать её, если придётся.

Сестрица даже не посмотрела в его сторону: её затуманенный ошалевший взгляд был прикован к Огнептице. В серых глазах отражался недобрый блеск огня.

– Ты знал, что она так может?! – восхищённо выдохнула Регина. – Про́пасть! Тысяча пропастей! Мы ведь с тобой снова союзники, правда? Конечно, ты же мой брат, ты точно меня не-… Постой, но что она творит? Всевидящие!.. Ты можешь ей управлять? Скажи ей, чтобы жгла не моих людей, а сильван! Ты ведь-…

И тут Гвидо сделал что-то, о чём мечтал уже много лет: он размахнулся и влепил этой женщине звонкую пощёчину.

– Заткнись! – рыкнул он, и, ошеломлённая, Регина и впрямь замолчала. Даже не попыталась гневно заорать или ударить его в ответ. Должно быть, она пока не до конца пришла в себя – что ж, правильно сделала. На то, что творилось вокруг, в здравом уме лучше было не смотреть…

Гвидо ударил Регину не только потому, что больше не мог её терпеть. Он пытался думать, а её болтовня мешала. В нём наконец проснулся волшебник, собранный и логичный. Неважно, как они к этому пришли; важно, что у мира появилась большая проблема. И нужно было что-то с ней сделать.

Вот только он был бы проклят, если бы знал, что.

Лексий увидел его издали. Он был… как скала в штормящем море: вокруг кричали и куда-то бежали, а Рад стоял и, запрокинув голову, смотрел на кружащую в вышине Огнептицу – равнодушно, словно на чайку над Невой…

Лексий тысячу раз повторил себе, что генрих не заслуживает имени его друга, но сейчас, здесь, его нужно было позвать, и, вопреки всем доводам рассудка, у волшебника всё равно вырвалось:

– Рад!..

Тот обернулся, посмотрел без удивления и пошёл ему навстречу. Лексий остановился и, пытаясь отдышаться, принялся шарить по карманам. На мгновение он подумал было, что потерял кольцо, и его сердце пропустило удар, но оно нашлось. Лексий кинул кольцо Раду, и тот поймал, почти не глядя. Ни о чём не спросил. Впервые в жизни Лексий был счастлив, что он генрих, которому всё равно, и что не надо никому ничего объяснять.

– Это твоё, – сказал он. – Послушай, ты сможешь успокоить этих людей? Хотя бы часть? Их нужно собрать вместе и соврать, что всё под контролем. Честное слово, вот это всё совсем никуда не годится.

Рад кивнул.

– Я попробую, – ответил он так невозмутимо, словно каждый день занимался утихомириванием паникующих толп. Иногда он бывал таким и до обручей. Какой смысл поддаваться чувствам, когда дело не ждёт?..

Да. Лексию тоже стоило это помнить.

– Рад, – сказал он, – можно мне попросить тебя о чём-то? Да, я… помню, что за время нашей дружбы и так уже превысил все лимиты просьб… Но это последняя. Самая-самая. Обещаю.

– Валяй, – пожал плечами генрих.

Ну же, давай. Это нужно сделать, чтобы идти дальше со спокойным сердцем…

– Лада, – выдохнул Лексий. – Я очень боюсь за Ладу. Пожалуйста, если ты сможешь… да, знаю, ты будешь в Оттии, а она-… Но если всё-таки сможешь, пожалуйста, присмотри за ней, ладно?

Рад одарил его долгим, бесстрастным взглядом.

– Что ты задумал? – наконец спросил он.

Лексий посмотрел на небо.

– Мне кажется, я знаю, что делать с этой штукой.

Слава богам, Рад не спросил «И что же?». Лексий не был готов произнести это вслух.

– Хорошо, – просто сказал Рад. – Удачи.

Когда он развернулся, чтобы уйти, Лексий вдруг до боли ясно понял: если не сейчас, то уже никогда. Если не сейчас, то уже всё, уже-…

– Постой! – окликнул он раньше, чем подумал.

Рад остановился и взглянул на него с немым вопросом.

Лексий выдохнул сквозь пересохшие губы и понял, что все слова куда-то делись. Так бывает. Иногда ты так устаёшь, что не можешь уснуть. Хочешь сказать столь многое, что теряешь дар речи.

Послушай, я не буду ни за что просить прощения. Я сейчас не хочу говорить о своей вине. Я хочу говорить о тебе.

Пожалуйста, ты просто знай, что ничего не изменилось, ладно? Что ты всегда был моим лучшим другом и всегда будешь. Что с того, что последнюю пару лет мы были далеки? Это часто случается с друзьями детства. Дети растут, у каждого своя судьба, и это правильно. Просто знай, что ты не стал значить для меня меньше. Даже теперь. Я пытался перестать думать о тебе как о тебе, потому что так было бы куда проще, но, в конце концов, даже мёртвых забывают не сразу, а ты ведь-…

Не знаю, может, я кажусь парнем, не помнящим добра, но, клянусь, я помню всё. Помню, как мальчишки изводили меня в первые дни в новой школе, а ты сказал им: «Оставьте его в покое», и они оставили. Помню, как весной, когда становилось тепло, мы гуляли допоздна, и ты всё равно успевал сделать уроки и дать мне списать. Помню, как ты читал какого-нибудь «Хоббита» или «Хроники Нарнии», а я смеялся, потому что тогда чтение казалось мне на редкость бестолковым занятием… Как ты думаешь, наверное, филфак стал моей кармической расплатой, да? Я помню, как ты не давал мне отчаяться, когда я проваливал экзамены, расставался с подругами, ошибался и уставал. Помню, как… мы вместе ехали в Питер, и мне казалось, что вот сейчас-то начнётся жизнь… и как твоя мама провожала нас на вокзале и обняла меня так, как уже много лет не обнимала моя. И как потом ты сказал мне, что её больше нет, сказал так ровно, как может только человек, горе которого способно разорвать любые обручи, и как я отчаянно искал слова, от которых тебе стало бы не так больно… и как их не было, этих слов.

Слова – такая странная штука.

Например, там, где мы с тобой выросли, у мужчин не принято говорить, что они друг друга любят. Ладно, я тоже не буду. Просто… ты знаешь, я рад, что мне не придётся возвращаться на Землю без тебя. Честное слово, это было бы уже совсем не смешно. Ты знаешь, я-…

Рад терпеливо ждал, глядя на него спокойными, холодными глазами генриха, и Лексий понял: уже нет никакого «сейчас».

– А впрочем, неважно, – сказал он. – Забудь.

И, развернувшись, пошёл прочь.

Рад не остановил его. Лексий и не ждал.

День был таким пасмурным, что не было даже толком светло. Но ветер улёгся, и наконец пошёл обещанный Ларсом снег. Он падал тяжёлыми крупными хлопьями, отвесно, как зимой… очень тихо. В мире почему-то вообще почти не осталось звуков. Лексий слышал их словно сквозь толщу воды, текущей мимо него, не задевая.

Мёртвые лежали, не шевелясь. На склоне холма по левую руку догорала молодая роща. Огнептица, кружащая над полем, высмотрела что-то внизу, плавной спиралью скользнула вниз и – опустилась на землю, сложив крылья.

Неужели всё поняла? Неужели… ждала его?

Там, на холме под Регининым флагом, Лексий услышал самое важное.

Расслышал за ненавистью боль.

Их так легко спутать. Этим утром он испытал на себе, как быстро одно может стать другим. Когда тебе делают больно, кто станет винить тебя за то, что тебе хочется передать эту боль дальше?..

Лексий смотрел на Огнептицу и видел бездонные, печальные глаза Лунолиса. Он хорошо помнил Либрию. Даже Книгу ухода, пусть детям в деревенских школах её и не преподавали.

Каково это – когда человек, которого ты любишь больше всего на свете, уходит? Не попросив прощения, не попытавшись ничего объяснить, просто бросив тебя, как надоевшую игрушку? Каково это – тысячу лет провести прикованным к небу? Каково это, когда крылья, привыкшие к полёту, каменеют на звёздном холоде, и всё, что ты ещё можешь – это смотреть вниз на людей? Конечно, ты не станешь разбираться, виноваты они или нет. Ведь ты сам не был ни в чём виноват. Справедливости нет; так почему бы просто не выместить ярость на тех, кто попался тебе на пути?..

Лунолис смирился, но Лунолис был свободен. Да, чертовски одинок, но он мог бегать по лесам, смотреть на луны, валяться в сырой от росы траве… и в конце концов даже нашёл кого-то, с кем мог говорить. Не сравнить со столетиями небесного плена.

Какой же вечностью Огнептице, должно быть, казались последние двадцать лет в человеческом теле…

И всё-таки так смешно. До чего часто те, кто причиняет зло другим, оказываются не злыми по своей натуре. Вот только от этого ещё хуже. Потому что так страдают все.

Интересно, что она собирается делать дальше? Хватит ли двух армий, чтобы остудить её пылающий гнев? И даже если ей расхочется убивать, где она будет жить? Этот мир слишком тесен для огромного создания, губящего всё, до чего дотронется, и он определённо слишком непрочен для её волшебства. Лексий чувствовал: если ничего с ним не сделать, оно начнёт размывать реальность. Разъедать пространство, нарушать законы физики… Сама того не ведая, Амалия сдерживала всю эту мощь, не давая ей выплеснуться разом. Кто-то из мудрецов прошлого сравнивал волшебника с перемычкой песочных часов…

Лексий не брался гадать, какие беды Огнептица способна вольно или невольно принести миру. Он знал одно: этому нужно положить конец.

Пустые ножны мешали; не останавливаясь, он на ходу расстегнул и отбросил пояс. Меч всё равно остался там, рядом с Данаи. Запоздало подумалось: надо было сказать Раду, чтобы его подобрали, может быть, парень ещё дышит, и, в конце концов, он такого не заслужил… Вылетело из головы. Ладно, пусть. Теперь уже всё равно. Что чья-то чужая смерть значит в шаге от своей?

Лексий о ней не думал. Он помнил уроки Брана и дал себе приказ сосредоточиться на цели. Нужно сделать то, что нужно сделать. Обо всём остальном будешь беспокоиться потом. Или уже не будешь.

Он шёл по полю, и всё остальное оставалось позади. Рад, Лада, Элиас где-то там. Чувства, кажется, всё ещё не включились, потому что ему так и не стало страшно. И… боль возвращаться тоже не спешила. Наверное, в нём что-то здорово сломалось – чем ещё объяснить, что количество трупов вокруг не ужасало даже вблизи? Нормальный человек давно убежал бы с воплем, а он просто смотрел на них, будто на картину Васнецова. Как бишь там её? Что-то про половцев…

Сильванские плащи, оттийские кольчуги, запрокинутые обожжённые лица. Кому-то повезло погибнуть до того, как начался весь этот бред, кто-то ещё успел его увидеть. Лексий шагал через поле напрямую, не трудясь обходить павших – просто переступая. Ну и что с того, что их столько. Ну и что с того, что у человека, лежащего вон там вниз лицом – а может, всё-таки показалось? – такой знакомый рыжий затылок. Не смотри туда. Перешагни и через это. Просто иди дальше. Надо идти.

Снег падал на землю белыми перьями.

Лексий не чувствовал себя героем. Чем дальше он шагал, тем меньше вообще чувствовал хоть что-то. Ни страха, ни тоски. Как будто уже испытал всё, что мог, и теперь ничего не осталось.

Огнептица сидела, склонив голову набок, и косилась на него любопытным глазом. Само собой, она не боялась. Кого? Вот этого муравья? Она могла бы испепелить его на месте, если бы захотела, но она сидела и ждала. Ждала, что же он ей скажет…

Она совсем не была похожа на Жар-птицу из земных сказок, с длинной шеей и резным хвостом. Огненный сокол… Соколы красивые ровно до тех пор, пока не решат выклевать тебе глаза. От неё волнами исходил жар, словно от дома, подожжённого степняками, и воздух вокруг дрожал, как над костром. Снег таял, не успев долететь до пламенных перьев.

Её было не убить. Лексий перебрал десятки способов и не нашёл ни одного, который мог бы сработать. Может быть, к лучшему. Он сумел бы прикончить кровожадного монстра, но не… вот это. Не существо, которое любило и было обмануто. Не существо, которое ненавидело хозяина за предательство и всё равно не могло перестать по нему тосковать. Здесь, рядом, он слышал чувства Птицы, словно свои собственные. Иногда, когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать…

Она была такой горячей, что Лексий не смог подойти слишком близко. Что ж, придётся попробовать докричаться.

– Послушай, – сказал он так громко и отчётливо, как только мог. – Я… понимаю, что ты чувствуешь. Я родился в другом мире и так и не нашёл дороги обратно. Клянусь, я знаю, каково это – тосковать по чему-то, что очень далеко, и спрашивать себя: за что? Чем я это заслужил?..

Айду, он пытался говорить с ней и даже не знал, понимает ли она. Лунолис говорил, что не смог бы беседовать с человеком без его амулета, но Лексию почему-то показалось, что Птица его слушает. Слушает и понимает – может быть, не слово в слово, но чувствует, что́ и как он хочет ей сказать…

Лексий облизал пересохшие губы.

– Прости, но я не смогу показать тебе дорогу к твоему хозяину. Я не знаю, где он. Но я постараюсь… открыть для тебя дверь, а дальше дело за тобой. Мне не известно, сколько во вселенной миров, но точно больше, чем один. Я уверен, рано или поздно ты его найдёшь.

Повернув голову, Огнептица всё так же смотрела на него одним глазом, и Лексий ничего не мог прочитать в её взгляде.

Ну же, прекрати сомневаться. Если бы она не была согласна с тем, что ты предлагаешь, ты давно бы стал горсткой пепла…

Лексий сделал глубокий вдох, вспомнил нужные слова и начал.

Заклинание подходило почти идеально. Пришлось только самую капельку его изменить, чтобы проделать ход не насквозь, из одного мира в другой, а куда-то в «между»… Быть может, как раз туда, куда попадаешь, когда выходишь за порог. Непрошенной пришла мысль: если тебе повезёт, твои братья, раньше покинувшие пир, называемый жизнью, догадаются подождать тебя на крыльце…

Что ж, ладно. Наверное, умереть за свой дом – не худший способ закончить свою историю. Умереть за свой дом… Звучит как что-то, на что способен не каждый. Чем можно гордиться.

Он мог бы попытаться найти ещё одного волшебника. Может, даже не одного. Но они не знали нужных слов. Пришлось бы на чём-то их писать, как-то учить, а на это отчаянно не было времени. Лексий чувствовал: минута, в которой Огнептица готова его слушать, не продлится вечно. Упусти момент – и второго шанса не будет.

Так странно – кажется, ещё ни одно заклинание не давалось ему так легко, как это. Лист, вынесенный с Вороньего кряжа, давно сгинул в водах озера, но Лексий помнил текст даже не как «Отче наш» – лучше.

Знал ведь, что пригодится.

Царевна наконец сумела подняться на ноги, когда Гвидо запустил руку во взъерошенные волосы и, не отрывая взгляда расширенных глаз от чего-то на поле, в отчаянии простонал:

– Самоубийца!..

Договорив последнее слово, Лексий вдруг очень отчётливо понял: приятель, эти чары были твоими последними.

Но они сработали.

Портал не был виден человеческому глазу, но Лексий хорошо слышал его тут, совсем рядом – и Огнептица слышала тоже. Она встрепенулась, расправила крылья – и порывом огненного ветра ринулась в открывшуюся в мироздании брешь. Лексий проводил Птицу взглядом, и, когда его обдало поднятым ею горячим вихрем, ему показалось, что он разглядел, как в невидимой двери скрываются два знакомых пушистых хвоста.

Удачи тебе, лисёнок. Найди свою хозяйку и как следует укуси, она заслужила… А потом, так уж и быть, люби дальше – я же знаю, ты всё равно будешь. Бьюсь об заклад, она по тебе скучала…

И это всё длилось один только миг, а потом портал закрылся, и без Огнептицы поле в чаше холмов разом стало пустым и холодным.

Кажется, Лексий только что сделал то, что делают все попаданцы: спас мир. Ну… в какой-то мере. Наверное, большего от него нельзя было требовать.

Взгляды всех, кто ещё остался в живых, были прикованы к исполинской птице – и к человеку перед ней. Зачарованные, парализованные изумлением и страхом, они смотрели и ждали, что же будет дальше…

Всё поле выдохнуло в один голос, когда Огнептица вдруг метнулась куда-то в пустоту и – исчезла.

А человек постоял ещё минуту, глядя ей вслед, и упал. Сначала на колени, потом повалился на бок…

Где-то среди оттийцев и сильван, на время забывших, кто из них кто, рослый светловолосый мужчина схватился за грудь, изменившись в лице, и заорал кому-то:

– Лёшка!..

Придя в себя, Лексий немного удивился тому, что до сих пор жив, но сразу понял: это ненадолго.

Бран был прав: это было совсем не больно. Просто каждый вдох вдруг стал требовать осознанного усилия.

Первым, что он увидел, открыв глаза, было лицо Рада – Рада, не генриха, страдальческая морщинка между его бровей не давала ошибиться. Это было так хорошо, что Лексий даже не стал спрашивать себя, как так получилось. Главное – получилось, и слава богам…

Одной рукой Рад обнимал его за плечи, другой – бережно поддерживал голову. Подумать только, ты умираешь на руках у друга. Совсем как в книгах…

Лексию очень хотелось сказать ему: «Я так по тебе скучал». Сказать: «Как я рад снова тебя видеть». Но говорить уже не было сил, и он просто улыбнулся. На это его ещё хватило.

Надо же, у него получилось. Если честно, он сам до конца не верил. Он никогда не был героем. Кем-то, кто готов пожертвовать собой.

Лексий вдруг понял, что ни о чём не жалеет.

Ему почему-то всегда казалось, что, когда умираешь, мир меркнет. Сейчас он понял, как ошибался. На самом деле мир белеет. Бледнеет, пока не становится неразличимым, словно смотришь на яркий свет… Но как же громко всё-таки бьётся сердце, освобождённое от обручей! Или это твоё собственное?..

Лексий устало вздохнул и закрыл глаза.

Он ещё успел почувствовать медвежьи объятия Рада.

В конце концов, если подумать, кончилось всё не так уж и плохо.

Когда человек на поле упал, Гвидо, не говоря ни слова, бросился туда. Могла ли Царевна не побежать за ним? Не спрашивая, куда, не спрашивая, зачем, она поспешила следом.

Дорога была неблизкой, но они ещё успели застать его в живых. Царевна видела, как он закрыл глаза. Видела, как красивая темноволосая голова безвольно запрокинулась, как мужчина, державший друга на руках, стиснул зубы и прижал его к груди…

Вокруг собрался народ, но никто не решался подойти слишком близко. Царевна успела повидать то́лпы, беспорядочные, галдящие; над этой царила тишина. Их было пятеро в круге пустоты: двое друзей, Царевна с Гвидо и Регина, пытающаяся отдышаться после бега. Они трое были здесь такими чужими. Вообще все были – кроме этого большого оттийца и человека у него в объятиях.

Сбоку произошло смятение, и сквозь толпу прорвался хрупкий светловолосый юноша с нашивками сильванского мага на одежде. На ходу закатывая рукава, он поспешил к двоим на земле, но Гвидо мягко удержал его за плечо, и его взгляд, полный сострадания, был понятней любого «поздно». Юноша отшатнулся, словно ужаленный, впился в волшебника широко раскрытыми неверящими глазами, чёрными от горя – и, будто сломавшись, покачнулся и спрятал лицо в ладонях…

Они собрались здесь такой странной компанией. Оттийский воин, сильванский волшебник, жестокая королева, чародей, который больше не может колдовать, она сама, чем бы она ни была… и человек, который их всех спас. Стоя вокруг него, они забыли о вражде и просто пытались осознать. Царевна не знала, что чувствуют другие. Если честно, она даже не знала, что чувствует она сама, поэтому она просто прижалась к Гвидо, и он обнял её за плечи. Небо видит, на этой войне вокруг них было столько смерти, что обоим с избытком хватило бы на всю жизнь…

Так закончился этот бой.

Груз облаков давил на землю, и снег, похожий на пепел, падал отвесно и тихо, и таял, долетев до земли.

Эпилог: Кто ушёл и кто остался

Когда Танирэ очнулся, снова была весна.

Этот год мелькнул как в бреду, когда открываешь глаза и не знаешь, «ещё» на дворе ночь или «уже». Иногда ему чудилось, что война случилась в другой жизни и совсем не с ним. Иногда – что он стоял под дождём на кладбище всего какую-то декаду назад…

Между сражением, обманувшим все ожидания, и похоронами уместилось всего несколько дней. Танирэ так и не смог понять, как это было возможно: неужели среди хаоса изменившихся планов у них у всех не было дел поважнее, чем с почестями хоронить троих? Но новости разносились быстро. Можно было не сомневаться, что Урсул, а за ним и вся Сильвана вскоре заговорят о волшебнике, который всех спас. Его величество Клавдий всегда думал о том, что скажет народ; герой, переломивший ход последней битвы, заслуживал пышных проводов. Если бы их не случилось, люди бы не поняли.

Церемонию устроили так быстро, как только смогли, в Урсуле – благо, от Флёда до него было рукой подать. Только по пути в столицу до Танирэ полностью дошло, как же близко Регина подошла к своей цели. Он ужаснулся бы, если бы вообще мог испытывать чувства. Говорят, оцепенение – защитная реакция организма, он где-то об этом читал, вот только забыл, у кого…

Сейчас, отсюда, те дни казались сном, нелепым и страшным. В спешной подготовке к церемонии кто-то вспомнил о нём – последнем ученике Брана, друге человека, победившего Огнептицу, – и спросил, не говорил ли Лексий чего-нибудь о том, как хотел бы быть похоронен. Боги, да кому это вообще в голову пришло! Первым порывом Танирэ было пожелать вопрошающим сгинуть в пропасти, но он вдруг вспомнил голос Элиаса и улыбку Ларса, и ему не хватило дыхания.

– Он не хотел бы, чтобы их разлучали, – сказал он. И тут же понял: не он – ты. Ты не хотел бы, чтобы их разлучали.

Только даже не их. Вас.

К нему прислушались, и ребят хоронили вместе.

Элиаса убили ударом в спину – в спину, Айду, как же подло! Ларс был совершенно цел. Выгорел… Танирэ знал, как они умерли, потому что сам отыскал их на поле боя. Надеялся найти живыми. Не нашёл.

Они оба не успели сделать в этой битве ничего по-настоящему великого. Неважно. Танирэ не стал бы горевать по героям сильнее, чем по друзьям.

Иногда ему казалось, что горевать ещё сильнее просто нельзя.

Он остался один.

Он мог бы догадаться, чего ждать. В последние три года он был слишком, непростительно счастлив. Это не могло продолжаться вечно. Теперь Танирэ точно знал: если судьба даёт тебе то, о чём ты всегда мечтал, она делает это только затем, чтобы потом со смехом вырвать дар у тебя из рук.

В одном из своих трактатов о памяти Эри Гален писал, что человек безотчётно стремится забыть то, что причиняет ему боль. Танирэ помнил похороны почти хорошо – но словно со стороны. Помнил, каким серым, безысходно серым был мир, словно целиком одевшийся в траур, помнил мелкую морось, пронизывающий ветер, треплющий цветы… и холод. Ему никогда в жизни не было так холодно. Ни в выстывшей палатке на ночёвке где-нибудь среди снежной равнины, ни по пояс в ледяной воде Флёда… Никогда.

Проводить его друзей пришли многие. Танирэ мало кого знал. Если честно, он с трудом узнавал даже их самих. По царскому приказу кто-то из других магов позаботился о том, чтобы тела не тронуло тление – так смешно, тратить свою жизнь на мёртвых, которым, в общем-то, всё равно, но да, люди ведь смотрят, вон сколько людей… Лица ребят были точно такими же, как раньше – и совершенно чужими. Как будто не они – а правда, они ли? Знакомые имена и те звучали как пустое, гулкое эхо: Ларс Оттар Халогаланд, Элиас и Лексий Рины…

Это было идеей госпожи Халогаланд. Она сказала: «Бедные дети заслужили хотя бы это». Право не оставаться у людей в памяти как чьи-то бастарды. Право на собственное имя.

Наверное, Элиас был бы рад.

Пиа-Маргит Халогаланд была безумно храброй. Там, на кладбище, у неё были твёрдые плечи и сухие глаза, и, встретив Танирэ, она ободряюще сжала его руку. Он не знал, откуда она берёт силы. Его самого не хватило даже на благодарность.

Он едва ощутил тепло её пальцев.

В тот день Танирэ стоял в первом ряду, среди десятков людей, и был совершенно один. Не видел, не чувствовал других, словно закутанный в мягкий кокон пустоты. Наверное, если бы не этот кокон, он давно разбился бы на части.

Он помнил тех немногих, кто действительно имел право на прощание.

Он помнил Ладарину Горн, которая оставалась на ногах только благодаря тому, что Радмил Юрье держал её под руку. Радмил… Радомир. Лексий называл его так, когда говорил о нём как о чём-то ужасно важном. Танирэ не знал, как вышло, что вражеский командир вот так запросто приехал в Урсул – и остался здесь жить. Как ни странно это звучит, наверное, после войны им всем было уже не до ненависти. Сам Танирэ не винил этого человека ни в чём – не мог, когда вспоминал, как далеко тот забрёл от дома. Не так давно он слышал от кого-то, что Лада собирается выйти за господина Юрье замуж, когда закончит носить свой траур. Что ж, пусть – если им обоим так станет легче…

Он помнил Халогаландов, сбившихся в осиротевшую стайку, словно серые воробьи. Зарёванные девочки в объятиях матери, Августа Лара, как будто и не горюющая – просто отрешённая и серьёзная… Она привела с собой сына, и, Айду, как же Даниэль был похож на дядю. В последнюю ночь перед последним боем Танирэ и Ларс разговаривали много о чём – и о Даниэле тоже. Танирэ дал слово, что постарается разобраться, что́ убивает Халогаландов молодыми, и сделать так, чтобы этот мальчик мог не трястись от страха, считая дни… Он не забыл обещания, но за этот год так и не нашёл в себе сил нанести визит Августе. Ему было тяжело говорить с людьми, и он не знал, пройдёт ли это когда-нибудь.

К Элиасу пришла его Луиза. Одна, в своёй поношенной серой накидке, она казалось чужой среди всех этих лучших людей, но ей, кажется, было всё равно. Смертельно бледная, она кусала губы, и по её лицу реками струились слёзы… Не боли – злости. То ли на судьбу, то ли на человека, посмевшего уйти вот так, то ли на себя саму…

Мать Элиаса приехать не успела, и Танирэ был очень этому рад. Кроме сына, у неё не было никого. Сильвана наверняка взяла на себя заботу о том, чтобы она ни в чём не нуждалась, родным магов полагаются хорошие пенсии, но дело было не в деньгах. Элиас был её единственным. Стой эта женщина там, у гроба, Танирэ не смог бы смотреть в её сторону. Это было бы выше его сил.

Ещё он помнил себя.

Помнил, как стоял под дождём, обхватив себя руками, и слушал одетый в серые робы хор. Танирэ понимал слова – на втором году в школе у Брана он изучал кордос, просто так, для себя. Девушки в сером пели о том, что жизнь человека – это шумный пир в высоком, ярком, дымном зале, полном гостей, где весёлые шутки могут смениться дракой, а драка – объятиями, где без устали ходит по кругу чаша, вот только ты никогда не знаешь, будет ли вино в ней горьким или сладким… И о том, что в своё время каждому настанет пора уйти. Встать из-за стола и выйти за порог, на сумеречную дорогу, по которой мы все шли до того, как заглянули на манящий огонь в окне… и которая ждёт нас, чтобы увести дальше. Куда? Как знать! Может быть, ты вспомнишь это, когда сделаешь первый шаг, может быть, узнаешь, лишь когда дойдёшь…

За этот последний год Танирэ тысячу раз казалось, что он больше не в силах дышать чадом и слушать чужой пьяный хохот. Что с него хватит залов и пиров. Были минуты, когда ему нестерпимо хотелось выбежать прочь прямо сейчас, хлопнув дверью… и попытаться догнать тех, кто ушёл раньше него.

Нечестно, что они не взяли его с собой.

Он раз за разом спрашивал себя: как вышло, что он не умер? Не выгорел, хотя колдовал как проклятый? Что такого важного, пропасть побери, ему предначертано совершить, если его пощадил чудовищный год Огнептицы?

Когда Танирэ пришёл в себя и, словно в первый раз, огляделся вокруг, он увидел, как быстро его страна залечивает раны.

Если быть честными, Сильвана и мечтать не смела о таком конце. Армия Регины Оттийской была грозным врагом – кто бы мог подумать, что по странной прихоти судьбы именно она понесёт больше всего потерь от мифической Огнептицы? Регина продумала всё, как лучший стратег, и блестяще исполнила собственный план, но даже она не могла предвидеть такого: в шаге от цели ей вдруг оказалось не с чем продолжать войну. Ей оставалось только отступить. Зимой ни в Оттии, ни в Сильване не смогли бы в такое поверить…

Если мерить успех войны потерянными землями, то каждый остался при своём. Сильвана всё ещё принадлежала самой себе. Убытки и смерти не в счёт – тем более что со средствами на восстановление помог Пантей. Он с са́мой осени наблюдал, не вмешиваясь, а когда всё закончилось, поспешил высказать свой строгий упрёк оттийским захватчикам и пожать руку маленькой, но храброй Сильване… Кто бы ни дарил коня, наверное, ему всё-таки не смотрят в зубы. Стране нужны были эти деньги.

Клавдия любили, как никогда. Год Огнептицы заметно посеребрил его некогда чёрные волосы, но после войны народ чествовал его, как победителя – как человека, чья непоколебимость спасла страну от оттийского рабства. Вот видите, как славно всё кончилось? А вы вон сдаваться предлагали… Нет уж! Знайте наших! Да здравствует Клавдий Иллеш!..

Иногда Танирэ жалел, что спас этому человеку жизнь.

Несмотря на все испытания и потери, царь всё-таки добился своего: он вернул себе дочь. Её высочество Амалию нашли на поле боя, рядом с человеком, который её похитил. Танирэ не знал, что стало с ними дальше, но поговаривали, будто царь спрятал обоих где-то в глубинке, и они не были против – по слухам, и царская дочь, и оттийский волшебник сполна хлебнули горя, и единственным, чего они хотели, был покой. Клавдий не наказал похитителя и не стал разлучать влюблённых – наверное, понял, что царевна этого не вынесет, и всем будет только сложнее. Для безопасности страны и прежде всего для его собственной Гвидо Локки подправили память – на сей раз безопасными сильванскими чарами, хотя предсказать, как со временем поведёт себя разум, некогда покалеченный магией, всё равно было нельзя…

Регина не интересовалась судьбой своего брата – похоже, он не был ей нужен, если не мог колдовать. Ей хватало других забот: пускай кхан Темир не имел в Оттии настоящей власти, этой стране было не видать покоя со степняком у трона, да и княжества не спешили брататься с бывшими врагами. Кроме того, недавно оттийские газеты сообщили, что королева скоро подарит мужу наследника. Танирэ пожелал бы ей родить самого уродливого ребёнка на свете, жёлтого и кривоногого, как его отец, но от ненависти становилось только больнее. Пусть.

Жизнь, вышедшая из берегов прошлой зимой, вошла в своё русло, и люди заново строили разрушенное паводком. Бежавшие из Урсула вернулись домой сразу, как только миновала опасность, и сейчас, год спустя, город совсем забыл, что лишь чудом не стал центром новой оттийской провинции. Он снова бурлил и кипел, и кутил, и собирался на дачи наступающим летом, и наконец случилось то, что рано или поздно должно было случиться: в окружении царя заговорили о том, чтобы снова открыть Урсульскую школу волшебства.

Война едва не оставила Сильвану без магии. Больше всего волшебников осталость в Рутье – оттийцы так и не дошли до города, и отбивать его не пришлось. Рутьинская школа не прекращала работы и сейчас готовила новых магов на смену ушедшим. Урсульская стояла пустой, потому что в ней некому было учить. Лишь год спустя у Клавдия наконец дошли руки вспомнить о ней и позвать туда нескольких магов из Рутьи…

А ещё он позвал Танирэ.

Танирэ винил Клавдия во всём, что произошло. Во всём. В том, что он не сдался, когда ему предлагали, и это стоило жизней тысячам. В том, что царское упрямство лишило одного нелепого волшебника всего, чем тот дорожил. Разумом Танирэ понимал, что войны редко случаются по вине правителей. Что течения истории закручиваются в водовороты, что, если колесо войны набирает ход, остановить его может только чудо, что, в конце концов, Клавдий точно не хотел своему народу зла…

Но сердце – сердце никак не могло перестать ненавидеть.

И всё-таки, когда Клавдий предложил ему работу в школе, Танирэ согласился.

Он мог бы отказаться, если бы захотел. Это предложение не было приказом, но Танирэ принял его, потому что понял, что совершенно не знает, что ещё может сделать со своей жизнью. Чего хочет, что ещё может и, главное, зачем.

Школа была его единственным домом.

Он понял это, когда поехал повидать родителей в свою забытую Надзирателями Шелби-на-Руне, и мама со слезами обнимала его, приговаривая: «Ну и пусть, плевать на других, главное, что ты жив!..», а Танирэ, стиснув зубы, из последних сил держался, чтобы не вырваться из её объятий. Он слишком хорошо слышал: она боялась потерять не самое любимое дитя, а самое успешное. Когда он принёс присягу, его семья наконец поняла, что всё это время ставила не на тех коней. Что никто из его братьев и сестёр и мечтать не может о городском доме и положении почти как у лучших людей…

Когда в его семье поняли, что ошибались, думая, будто от бракованного жеребёнка не будет проку, они заговорили с ним совсем иначе. Жаль только, что волшебники слишком хорошо слышат ложь.

День, когда Танирэ собирался впервые наведаться в красный дом за кованой оградой, был безумно важным днём.

Танирэ пытался смотреть на себя глазами врача. Он не раз говорил себе: ты не можешь прожить в этой пустоте до конца своих дней. Я понимаю, тебе до сих пор больно, но рано или поздно придётся выйти из кокона и вспомнить, где ты. Книги по медицине учили, что восстановление начинается с момента травмы; как-никак, прошёл уже целый год, года должно было хватить… Горе никуда не делось, но Танирэ чувствовал, что, если не проснётся сейчас, то может не проснуться вовсе. Задание Клавдия пришлось как нельзя кстати. Нужно было хотя бы попытаться.

Здание школы пустовало больше года, и в нём нужно было навести порядок. Проверить библиотеку, отдать распоряжения слугам, проследить за уборкой, чтобы не пришлось краснеть перед гостями из Рутьи, прибытия которых ждали к началу лета. А потом… Клавдий дал Танирэ понять, что возраст, чересчур юный даже для мага, сполна окупается опытом прошлой зимы, а новым учителям понадобится помощник. Пока это казалось хорошим планом, а загадывать вдаль Танирэ не хотел и не мог.

Работая в школе, он получал право там жить, и это тоже было ему очень нужно. Как же он устал снимать комнаты где-то около Фонарной площади! Танирэ так к ним и не привык. Они были почти уютными – и всё-таки совершенно чужими. Всё равно что ночевать в чьём-то брошенном доме, зная, что завтра снова в путь по холоду и грязи…

Встречаться с прошлым лицом к лицу было страшно, но он не мог прятаться вечно.

Стоя перед зеркалом, Тарни-…

Не Тарни. Он запретил себе так себя называть. Ты мог быть Тарни и Жеребёнком в компании старших, всегда готовых позаботиться и помочь. Теперь ты сам по себе. Пора повзрослеть, господин Уту.

Стоя перед зеркалом, Танирэ поправил последнюю шпильку в волосах, ракушкой свёрнутых за ухом. Он давно уже не носил хвост: после всего, что случилось, казалось странным видеть в отражении того же человека, что и раньше. В своё время в порыве злости на весь этот проклятый мир он чуть было не обстриг волосы выше подбородка, но вовремя вспомнил, что это значило бы окончательно превратиться для каждого близорукого встречного в «милую девушку»…

Взглянув на своё отражение, он вдел запонки в петли манжет. Запонки помогали от привычки закатывать рукава, с которой Танирэ всё ещё не мог расстаться. Он злился на себя: Айду, вот уже несколько лет портной шьёт тебе одежду по твоей собственной мерке, а ты никак не перестанешь думать как мальчик, донашивающий рубашки за старшими братьями. Вот уж точно, человека можно вывести из деревни, а вот деревню из человека… Он покинул Шелби-на-Руне четыре года назад – и всё равно до сих пор чувствовал себя неуютно, надевая украшения. Запонки были совершенно необходимой частью столичного гардероба, но, подчиняясь моде, он выбирал самые простые пары из серебра. Может быть, золото смотрелось бы лучше, но для Танирэ это было бы слишком.

Боги, разве нелепый деревенский парнишка вообще мог помыслить о том, что станет носить белоснежные рубашки, и люди старше него будут называть его «господин Уту»? В Шелби он мог бы с годами рассчитывать разве что на «папашу», в тех краях это сходило за почтение…

Иногда Танирэ гадал, как сложилась бы его жизнь, если бы он струсил и не поехал в Урсул. Тогда в ней не было бы ни войны, ни потерь, ни кошмаров о степняке со стрелой в боку – Танирэ лишь недавно вновь научился нормально спать по ночам. Его вряд ли призвали бы в армию – без волшебства ему удалось бы разве что здорово насмешить оттийцев и быть убитым. Может быть, в шутках Брана правда была лишь доля шутки, и Танирэ смог бы стать служителем – служители всегда нужны. Или… учителем в их маленькой школе. Он пытался бы научить твердолобых детей пахарей и кузнецов хоть чему-то, и, как знать, вдруг среди них нашлась бы пара мечтающих о великом, которые, не слушая смеха и уговров, отправились бы покорять столицу. Может, потом они приехали бы повидаться – важными чиновниками, учёными, писателями… волшебниками.

И он ни о чём не жалел бы… потому что просто не знал, о чём жалеть.

Нет. Он стал именно тем, кем должен был стать.

И… хватит всего этого. Мыслей о том, что было и что могло бы быть. Пора идти.

Танирэ спустился по лестнице и вышел в прохладный и ясный весенний день. На высоком небе с лёгкими перистыми облаками виднелись бледные очертания лун.

Отсюда было недалеко, и он пошёл пешком по набережной канала. С каждым шагом сердце билось всё тревожнее – как будто идёшь на экзамен… на свидание… на казнь. Невидимые, где-то щебетали птицы – так же неистово, как там, на берегу Флёда, целую жизнь назад.

А потом Танирэ увидел кованую ограду школьного парка и понял, что прийти сюда было ошибкой.

Он переоценил свои силы. Войти в эти ворота было всё равно что стучаться в ставни дома, видя, что дверь болтается на одной петле, и за ней темно.

Какое-то время он просто стоял, как заколдованный, не в силах ни сбежать, ни идти дальше. Школа смотрела пустыми окнами, без укора и без радости, не видя его и, наверное, вообще ничего уже не видя, и Танирэ вдруг вспомнил, как стоял перед ней в свой самый первый раз, и страх так же подкатывал к горлу, как сейчас – горечь, и так же не давал ему войти.

Деревенский мальчик, напуганный шумом города. Волшебник, обожжённый крылом Огнептицы…

В этот раз некому будет подать тебе руку и сказать, что всё будет хорошо.

Танирэ сделал глубокий вдох и открыл ворота.

Он сразу понял, что ему не хватит сил войти с парадного входа. Вместо этого Танирэ прошёл по дорожке, ведущей к крыльцу, и свернул за угол, в парк. Лгать самому себе не было смысла: он просто тянул время. С этим местом было связано слишком много всего. Слишком много памяти. Слишком много счастья. Он не был уверен, что выдержит это сейчас. Что вообще когда-нибудь сможет выдержать.

Тополя́ в парке стояли окутанные зелёным туманом. Горько и свежо пахло едва распустившейся клейкой листвой. Что-то зашуршало в сочной траве, и, взглянув туда, Танирэ поймал мелькнувший среди зелени кончик хвоста. Базилевс, нисколечко не похудевший с тех пор, как они виделись в последний раз, учил трёх упитанных и свирепых на вид котят охотиться на ничего не подозревающего воробья, выискивающего на земле что-нибудь съестное.

Должно быть, если хоть что-то в этом мире – правда, то одно лишь то, что жизнь не остановить. Даже если ты останешься в стороне, она будет течь мимо, и ей будет всё равно.

Танирэ помнил, как читал на скамейке вон под тем деревом, и вечером Ларс приходил спросить, не холодно ли ему.

Как? Как он войдёт в этот дом? В их гостиную, где до сих пор звучат голоса тех, кого нет и больше не будет? В столовую, где они сидели за длинным-длинным столом только вчетвером, болтая и смеясь? В библиотеку, откуда Элиас тайком таскал для Танирэ книги, пока тот болел, и где Лексий, если нужно было, до глубокой ночи помогал ему разбираться в астрономии и физике?..

Нельзя наполнить разбитое. Этот дом – больше не твой дом. Никто тебя в нём не встретит.

Путь к задней двери шёл мимо площадки для фехтования, и Танирэ до последнего чудился на ней звон шпаг. Айду, очнись, кроме тебя, здесь никого нет…

Он вздрогнул, почувствовав на себе чей-то взгляд.

Пришелец стоял по другую сторону ограды парка, выходящей на заднюю стену дворца. Голубые глаза, чёрные волосы, родинка на левой скуле, совсем как у умершей королевы с портрета… Танирэ уже видел это лицо. Пока они с ребятами были простыми учениками, ещё не давшими присягу, его высочество Эдвин порой навещал их, когда ему становилось скучно. Они привыкли считать его раздражающим глупым мальчишкой, искренне считающим себя центром вселенной… но сегодня он был другим. Наверное, дело было во взгляде, куда более осмысленном, чем раньше. Или, может, в том, что его вечная ухмылка куда-то исчезла…

Когда Танирэ посмотрел в его сторону, Эдвин, кажется, смутился. Это было совсем на него не похоже.

– Привет, – неуверенно сказал он.

– Привет, – отозвался Танирэ, равнодушно, но не враждебно. В этот раз царевич не начинал первым, и, в конце концов, нельзя отказывать человеку в праве измениться.

Войны умеют оставлять свой след даже в тех, кто сам не брал в руки меч.

Прошлой зимой Эдвин не покидал столицу. Трусость была ни при чём: ни один монарх в здравом уме не пустил бы воевать единственного наследника; вот только эхо того, что творилось на полях битв, было слишком хорошо слышно в столице. Танирэ знал: страшно было не только тем, кто дрался. И больно тоже.

– Это правда? – спросил Эдвин. – Вы снова откроетесь?

Тебе-то какое дело? Неужели скучал?

Танирэ пожал плечами.

– Царский указ, – сказал он.

Эдвин не ответил, глядя на громаду школы снизу вверх, как будто видел её впервые.

И тогда Танирэ вдруг сделал что-то, чего не ожидал от себя сам.

– Ты когда-нибудь бывал внутри?

Это «ты» получилось как-то само собой, наверное, потому, что они с Эдвином были ровесниками. Царевич едва ли заметил его случайную вольность.

– Нет, – отозвался он.

Танирэ вздохнул. Айду, господин Уту, что на тебя нашло?

– Хочешь зайти?

Взгляд голубых глаз оторвался от здания и устремился на него.

– А можно?

Это прозвучало так странно по-детски. Можно ли? На самом деле, наверное, нет. Внутрь редко водили посторонних. Эта школа была семейным очагом, крепостью, хранилищем тайн, и чужим в ней было не место…

Вот только Танирэ знал, что не сможет войти туда один.

Ему нужен был якорь. Человек, при котором стыдно будет сломаться. Кто-то… хоть кто-то. Лишь бы не входить в пустоту разорённого гнезда в одиночку.

Призраки прошлого сторонятся чужаков. Может быть, хоть так они оставят его в покое.

– Третий прут от угла можно вынуть, – сказал Танирэ. – Думаю, ты пролезешь. Только не забудь потом поставить его на место.

Шагая к дверям, он слышал, как Эдвин у него за спиной возится с оградой.

Этот прут когда-то был их тайной, но пора наконец было принять, что нет больше никаких «их».

Говорят, жизнь – это пир в высоком и шумном зале, где ты не выбираешь ни своё место за столом, ни соседей, ни музыку, которую играют с галереи…

Когда Танирэ поднимался на крыльцо, у него под ногами хрустели прошлогодние листья.

…и в один прекрасный день каждому придётся встать, стряхнуть крошки с одежды и выйти за сумеречный порог, и за ним не будет ничего, кроме тумана и дороги, которая, может быть, вовсе никуда не ведёт…

В эту дверь давным-давно не входили, но ключ повернулся в замке легко, словно этого ждал.

…рано или поздно этот день настанет для каждого, и для тебя тоже…

но ещё не сегодня.

И от этого тебе никуда не деться.

Пока ты жив, придётся жить дальше.

Танирэ открыл дверь и шагнул через порог.

Content

Лиат Натанариэль Сильванские луны

Пролог: Скоро

Часть первая: В чужом краю

Глава первая: Переход

Глава вторая: Степняки

Глава третья: Медвежий угол

Глава четвёртая: Течение

Глава пятая: Жеребёнок

Глава шестая: Ни дня, ни часа

Глава седьмая: Ощупью

Глава восьмая: О прекрасной даме

Глава девятая: Что всех нас ждёт

Глава десятая: Оттиец

Часть вторая: Сеющие ветер

Глава первая: Гость

Глава вторая: Пустая клетка

Глава третья: Забытый дом

Глава четвёртая: Горечь и соль

Глава пятая: Сумрак

Глава шестая: Слеза ребёнка

Глава седьмая: Лазурь и золото

Глава восьмая: Её величество

Глава девятая: Вдребезги

Часть третья: Огнептица

Глава первая: Лёд

Глава вторая: Трус

Глава третья: Блудный сын

Глава четвёртая: Зимой

Глава пятая: Тот берег

Глава шестая: Жемчуг из стекла

Глава седьмая: Книжные дети

Глава восьмая: Белая птица, алая птица

Глава девятая: Снег и пепел

Эпилог: Кто ушёл и кто остался