Виктор Сапов

Среди дыма и огня

Апрель 1919 г.

1.

Утро. Первое утро дома, после госпитальной палаты. Два одеяла, которыми мама заботливо укрыла уснувшего Петю вечером, теперь лежали у него в ногах, свесившись с дивана на пол. В квартире было натоплено сверх меры, а ведь за окном – весна. Надо бы сказать истопнику, какой месяц на дворе. Чёрт!

Петя попытался встать рывком, по-военному, но вышло не очень. Организм отказывался восстанавливаться быстро, на скудном-то госпитальном рационе! Но теперь он дома, и должен пойти на поправку быстрее. Откровенно надоело быть беспомощной куклой, но что поделаешь? Тиф и так обошёлся с ним мягко, как говорили доктора. Ну да, ну да…

Сидя на диване и ища ступнями тапочки, Петя вспомнил свой сон и нахмурился. Ему приснился Государь Император, Государыня, Великие княжны, Цесаревич. Они стояли босыми на мокром, росистом лугу и смотрели печально вдаль, сквозь Петю. Он, зная, какая участь им грозит, пытался крикнуть, предупредить, но слова не шли из горла. Пытался подойти поближе – не слушались ноги. А потом наполз вдруг густой туман, и они медленно растворились в нём. Петя помнил своё бессилие, корил себя за него. Но сейчас, отряхнув с себя остатки сна, он понял, что вновь пережил тот страшный июльский день, когда, будучи на фронте, узнал о гибели Августейшей семьи.

Дома у него была купленная на какой-то ярмарке открытка, где в обрамлении вензелей и завитушек, в маленьком овальном окошечке были изображены четыре Великие княжны и Цесаревич. Княжны казались Пете какими-то эфемерными, неземными существами, сущими ангелами, опекавшими наследника. Чистота их образов рождала в детском Петином уме только одну мысль – защитить их ото всякой опасности, отдать за них жизнь. Однажды он даже тайно ото всех поклялся в этом перед алтарём. И тем тяжелее была страшная весть, облетевшая полки во время Второго Кубанского похода: Государь убит, убита и вся семья.

Однополчане Петра реагировали по-разному. Находились и такие, кто начинал философствовать на тему злого рока, вызванного действиями самого Государя. Но большинство было просто подавлено, и многие остро ощущали вину за произошедшее. Острее всех, как ему казалось, переживал он сам. Ведь не сдержал клятвы. Не защитил.

На панихиде Пётр держался стойко. Большой портрет Государя, заваленный венками, взывал к отмщению. Уже в следующем бою он заколол штыком молодого безусого красноармейца, уже бросившего наземь винтовку и поднявшего вверх руки. Петя утешал себя мыслью, что убил идейного большевика, но в глубине души понимал, что парень скорее всего был обычным мобилизованным хуторянином. Его живое испуганное лицо, а потом вдруг мёртвое, с остекленевшим, запечатлевшим обиду взглядом, некоторое время преследовало Петра. Впрочем, дальнейшие беспрерывные бои вытеснили из его головы все переживания, связанные с этим случаем. И лишь дома он вновь о них вспоминал, вспоминал и терзался.

Тяжёлые мысли юного марковца начали двигаться в направлении геройской смерти в бою, как единственном способе искупления своей вины. Но, к счастью, их прервал взрыв девичьего смеха, прорвавшийся сквозь плотно закрытую дверь между гостиной и кухней.

«Надя. Ишь, весело ей. И горя не знает», – подумал Петя и стал одеваться.

Выйдя на просторную кухню, служившую одновременно швейной мастерской, Петя застал маму и Надю за работой. Машинки попеременно отстукивали замысловатые ритмы, превращая куски ткани в юбки, блузы и жакеты.

– А вот и наш больной очнулся! – Петина мама протрубила сигнал к атаке, и острая на язык Надюша тут же подхватила:

– Ага, Лазарь наш воскрес! Как по Писанию. Только вот смурной какой-то, вроде как не рад.

– Сон дурной снился. А так я в порядке. Скоро вот совсем оклемаюсь, так сразу на фронт! – буркнул Петя и скрылся в ванной.

– Никак пугает, а Наталья Ивановна? На фро-о-онт. Нешто без него не обойдутся! На ногах вон едва держится…

– Будь моя воля, так и не отпустила бы, – вздохнула Петина мама. – Да только как его удержишь…героя?

В словах Натальи Ивановны сквозила гордость за сына, смешанная с тревогой. Но Надежда, словно заметив едва наметившуюся на горизонте тучку, тут же принялась её отгонять своими весёлым щебетом.

– А может женить его, а? Женатому вроде как отпуск положен. А там, глядишь, победит Его Превосходительство генерал Деникин большевиков, так и не придётся ему больше воевать идти.

– Мал ещё жениться. По-хорошему, так надо двадцати одного года дождаться.

– А у нас в деревне так и в восемнадцать парни женились, а кто и раньше…

– Так то у вас в деревне. А у нас в городе в восемнадцать ещё образование положено получить. Иначе как семью-то кормить?

– Так руками…

– У вас руками. А у нас – головой, – терпеливо объяснила Наталья Ивановна.

– Оно понятно. Интеллигенция… Но вы-то, тёть Наташа – всё же руками?

– То я. А то сын.

– Ааа, – протянула Надежда и задумалась. Но ненадолго.

– Тёть Наташа, а почему воевать можно хоть с шестнадцати, а вот жениться нет?

– Ещё спрашиваешь! Воевать – дело и неучу доступное. А вот семью кормить – разумение нужно.

– Так что получается, ещё три года ждать этой, как её…Ксении?

– По-хорошему – так. У неё у самой ещё ветер в голове.

– А вдруг она Петеньку-то нашего разлюбит?

– Ну, раз разлюбит, то и ладно. Другую подыщем. Чего ты вдруг эти глупые вопросы задаёшь? Давай уже работай, а то строчка вон кривая пошла.

Надя послушно умолкла, но лицо её озарилось довольством.

Тем временем Петя вышел, причёсанный, ладный. Налил себе чаю и удалился в гостиную. Надя вздохнула.

Наталья Ивановна, себе на уме, всё видела и думала о своём. Ей нравилась её работница, её жизненная сила, задор и неиссякающий оптимизм. Будучи лишена сословных предрассудков, она не видела ничего дурного, если и её Петеньке девушка придётся по сердцу. К Вериным же, и конкретно к Ксении Павловне душа у неё больше не лежала. Наталья Ивановна силилась объяснить себе эту исподволь возникшую неприязнь, но рассудок не находил внятных объяснений. Девушка ведь хорошая, душой чистая. Но материнское сердце упрямо шептало, что счастье её сына лежит в другой стороне.

Поэтому полчаса спустя она вдруг засобиралась «на свежий воздух», оставив сына с Надеждой наедине.

Ничего не подозревающий Петя сидел в гостиной за остывающим чаем и раскрытым томиком баллад графа Алексея Константиновича Толстого, когда в его обитель вторглась Надежда с пыхтящим самоваром в руках.

– Почаёвничаем? Маман ваша перерыв объявила и прогуляться пошла. Так что мне занятиев нету.

Петя кивнул. Напыщенные баллады Толстого о стародавних битвах всё равно не лезли в голову. На войне, увы, всё далеко не так героично…

Надежда установила самовар, принесла чашку и конфетницу, в которой вместо конфет были бублички.

– Угощайтесь, Пётр Александрович!

– Спасибо, Надя. Только опять вы официально ко мне… мы же когда-то договорились? Просто «Пётр»

– Просто, не просто… а вдруг вас в офицеры произвели?

– Нет, Надя, не произвели. Офицеров хватает.

– Ну, не беда. Произведут ещё! Ведь же убыль большая, да? Была вчера мимо храма, а там панихида за панихидой…жуть. Жалко так стало. Все молоденькие, как и вы.

– Нет, я в части самый молодой. Остальные – дядьки. А что убыль – так ведь война.

– Война… – согласилась Надежда, и пропела:

Солдатушки, бравы ребятушки,

Где же ваши жёны?

Наши жёны – ружья заряжёны,

Вот где наши жёны.

– А кстати, – оживился Петя, – как у вас там… с Георгием?

– Знать не знаю никакого Георгия, – выпалила Надя.

– Это как так?

– А вот так! Думала я, что благородный он человек, под венец позовёт, а он того…гулять гулял, по ресторанам однажды даже, а потом пытался приставать, руки распускать, да так противно, водкой от него разило! Я вырвалась и убежала, и с тех пор знать его не знаю, хоть он и ваш друг.

Надя обиженно надула губки и замолчала. Петя нахмурился.

– Надя, послушайте! Не могло быть у Георгия дурных намерений. Я-то его знаю. Разве что от водки что-то помутилось. Нет, простите его, умоляю!

– Так я его простила. Может и от водки… Вот только всё равно отставку ему дала. Не мой он кавалер.

– Очень жаль. Впрочем, он на фронте сейчас. Ему не до романов.

– Вот и пусть. Мне чистая любовь надобна. Как у Бунина, помните? А не шашни эти дурацкие. Честь девичью потерять легко, а восстановить невозможно. А ещё ре-пу-та-цию. Так меня учили. Так что со мной шутки плохи! Со мной не балуй!

– Так я и не собираюсь, Надежда, – улыбнулся Петя, помешивая сахар в чашке.

– Всё вы шутки шутить изволите, Пётр! Знаю, конечно, сердце ваше занято прекрасной дамой, барышней, как можно мне о вас думать? Даже подумать не могу!

Всё её раскрасневшееся лицо, и поза, между тем, отчаянно говорили о противоположном. Но Петя, смутившись упоминанием Ксении, задумался и ушёл в себя.

Его Ксения, ангел, милая и заботливая с ним, пока он беспомощно лежал на госпитальной койке, по мере того, как он выздоравливал, стала вновь отдаляться на привычную дистанцию. Словно, выполнив свою миссию по спасению его жизни, полетела на белоснежных крыльях на другое задание. Нет, Петя всё понимал, она же милосердная сестра и таких больных у неё – полная палата, но к чему опять этот холодный тон, эти тяжкие вздохи, эти недомолвки. Их счастье длилось ровно столько, сколько длилась опасность для его жизни. И всё.

Сосед по палате, тоже перенесший тиф бравый кавалерист, с закрученными по-гусарски усами, с которым Петя поделился своими сомнениями, ответил ему просто:

– А кто их, баб, поймёт! Мой метод с ними прост – шашки наголо и рысью марш! Пан или пропал!

– И как?

– Работает! Ну, иные немного поломаются, но это для виду. Женщины – они приступ любят, напор! И охотно капитулируют. Так что не робей!

Петя представил себе такой приступ в отношении Ксении. Глупо! Всё это не про неё. С ней надо только по-рыцарски: припасть на колено и предложить руку и сердце! И кольцо. Но вдруг – отказ? Таким же леденяще-чеканным тоном, как недавно:

«Пётр, ах, оставьте мою руку. Пожалуйста. Похоже, Вы думаете, что Вы тут один. Вы думаете только о себе».

Разворот. И медленное, величавое покидание палаты. И даже не обернулась. Эх…

– Пётр, вы что же, меня совсем не слушаете? – Надин голос вырвал его из царства тягостных воспоминаний.

– Простите, Надя. Я немного задумался. Что я могу для вас сделать?

– Для меня? Вот чего удумали! Хотя… Сводите меня в кондитерскую, где кофий с пирожным. Я вам тогда ещё стихов, и по-французски почитаю. Где же ещё читать по-французски, как не в приличном месте. А? Не могу же я в таком городе пропадать впустую!

– В кондитерскую? – Петя удивлённо посмотрел на простодушно-весёлую Надю, и потихоньку (нет бы сморгнуть!) стал тонуть в её глазах цвета чистого неба. – Хорошо, давайте…

Надежда аж засветилась от радости, и даже захлопала в ладошки. Потом пожала Петину ладонь и, что-то напевая и пританцовывая, понесла остывающий самовар на кухню. Петя расслышал слова какого-то романса:

Вам девятнадцать лет

У вас своя дорога

Вы можете смеяться и шутить…

В это время отворилась входная дверь и вошла Петина мама.

2.

Земля была холодной и влажной, и Георгий, лежавший, скрючившись за земляным валиком, ощущал её даже через шинель. Весеннее солнце было в зените, степь пахла пожухлой и прелой зимней травой, сквозь которую уже пробивались тоненькие зелёные росточки. Такие яркие и свежие, они были сейчас прямо перед глазами Георгия, и он, на мгновение отрешившись от всего происходящего, залюбовался ими.

«Может, это последняя моя весна», – успел подумать он, как вдруг ощутил толчок в бок от лежащего рядом старого казака, Ступенкова.

– Кажись скачут, ваше благородие!

Георгий припал ухом к земле. Степь отдалась нарастающим гулом. В другое ухо, открывшееся от съехавшей набекрень папахи, влетели звуки выстрелов и гиканье приближающейся конницы.

– Без команды не высовываться и не стрелять! – передал он по цепочке полусотне спешенных казаков, залёгших за придорожной насыпью.

Георгий впервые принял командование. Сотника, Ефима Крюкова, природного казака, тяжело ранило двумя днями ранее. И вот он, подхорунжий – остался здесь за старшего офицера. Георгия немного трясло. Послушают ли его, бывшего студента, «добровольца», «кадета», казаки?

Топот приближался, нарастал. Вот на насыпь вскочил первый всадник, и лихо перемахнул через лежащих ничком пластунов. Опасно! Затем второй, третий…

Это – свои. Конная полусотня заманивала красных притворным бегством. Георгий сдёрнул папаху и решился аккуратно высунуться, чтобы увидеть приближающихся преследователей. Отличить их от своих можно было лишь по красным лентам на папахах. Они дико орали и вращали шашками. Впереди нёсся здоровенный бугай с кумачовым знаменем и яростно пришпоривал коня.

«Спешите, спешите, сейчас доскачете», – мрачно подумал Георгий.

– К бою! – крикнул он осипшим от волнения голосом.

Казаки разом подались на насыпь, выставив винтовки. На правом фланге должен быть готов пулемёт. На него сейчас вся надежда.

– Пулемёт готов! – донеслось до Георгия.

Георгий прицелился в знаменосца.

– По красной сволочи! Огонь!

Знаменосец вылетел из седла и, не отпуская древка знамени, рухнул в траву. Конь встал на дыбы, заржал… дальнейшая какофония звуков разом накрыла этот маленький пятачок Донской земли. Вскоре всё стихло, если не считать ржания испуганных коней, что без всадников продолжали метаться по полю. Конная полусотня казаков, развернувшись для контратаки, преследовала оставшихся в живых красных. Георгий утёр пот со лба и сел на насыпь, завороженно, будто в трансе наблюдая, как его подчинённые без приказа двинулись цепью по полю боя, деловито достреливая бившихся в агонии коней, и докалывая штыками раненых красноармейцев.

– Стойте, станичники, не убивайте, я свой, свой! – какой-то человек с разбитым в кровь лицом встал на колени перед неумолимо приближающейся цепью, истерично кричал и махал руками. Кто-то из казаков начал поднимать винтовку…

Георгий резко очнулся, встал и побежал к своим, надрываясь на ходу:

– Отставить! Не сметь стрелять в раненых! На подводы их, в лазарет!

Несколько казаков хмуро обернулись. Среди них и Ступенков.

– Ваше благородие! А на черта нам с ними канителиться? Они разве с нами возятся?

– Они – нет. А мы – да! – Георгий решил не сдаваться. Он приблизился к стоящему на коленях красноармейцу, совсем ещё юнцу.

– Кто такой?

– Казак я, ваше высокоблагородие, природный казак станицы Каргинской, и фамилия моя соответствующая – Каргин…

– А почему с красными?

– Так мобилизовали, принудили, ироды. Сказали – мать расстреляют, деда…

Подошёл Ступенков, мрачно глянул, сплюнул…

– Ваше благородие, позвольте. Щас вернётся с преследования Архипов, он с тех мест, дознается, что это за гусь. – Встать, паршивец! Мать, говоришь? Опозорил ты её, и деда свого опозорил… За каинами этими пошёл. Али не слыхал, не видал, что они у вас по станицам творят?

Красноармеец поник головой.

– Слыхал, дядя…так ведь поэтому и страшно стало…

– Страшно? Значит ты никакой не казак! – Ступенков обернулся к Георгию. – Поступайте, как хотите, ваше благородие, но я бы его тут и прикончил, паршивое ведь семя…

Георгий остался твёрд. Парня увели в тыл, ещё полтора десятка раненых красных подняли на носилки подоспевшие санитары. На поле осталось лежать человек сорок. И тридцать коней. У казаков потерь не было.

Георгий продолжал изо всех сил отбивать натиск наползавших на его сердце жестокости и равнодушия. Как и его казаки, он прекрасно знал, что творили в захваченных станицах красные, знал, что есть даже какая-то кровавая бумажка от засевшего в Московском Кремле не то Ленина, не то Троцкого, или кого-то из их кагала, прямо предписывающая поголовно истреблять казаков[1]. Требуя от них милосердия к злейшему врагу, он требовал почти невозможного. Но понимал, что «белое дело» только оттого и «белое», что встало против зла, бесчеловечности, безбожия, дикости. А если белое знамя забрызгать кровью раненых и пленных врагов, будет ли оно по-прежнему белым?

Георгий стоял, молчал и кусал губы. Молчали и проходившие мимо казаки. Радость победы как-то быстро улетучилась от осознания того, что впереди будет новый бой, а потом ещё и ещё. Красных было слишком много.

А апрельское солнце продолжало ласково и милосердно обогревать и будить землю и всех её крохотных обитателей. Высоко в небе парил степной орёл. Позади поблёскивала широкая излучина Северского Донца, за которым Донская армия пережидала зиму, копила силы, чтобы вновь ринуться в наступление за освобождение казачьих земель. Степной ветерок опять ворошил надежды на возрождение.

Георгий очнулся от созерцания и побрёл за казаками. В глазах многих он увидел уважение, и это обнадёживало. Его чувство чужака потихоньку из него уходило, он старался сродниться со своими бойцами, понять их душу, их чаяния.

«В конце концов, ведь приходили на Дон когда-то беглые, и становились своими, отчего же мне в этом должны быть препятствия?» – так думал Георгий и потихоньку втягивался в казачий быт. Ловил себя на мысли, что ему нравится протяжное их пение, станичный говор… Но больше всего ему по душе было их спокойное чувство собственного достоинства. Отец как-то говорил, что такое чувство в Российской империи – удел в основном лишь дворянского сословия, однако у казаков оно вполне присутствовало, сочетаясь при этом порою с первобытной силой и жестокостью.

«Видимо, сама среда обитания, сама степь к этому располагает», – пытался размышлять Георгий, наблюдая краем глаза парение орла прямо над своей головой. «Орёл вот, птица благородная, но и хищная. Так и казаки…»

Ступенков задержался, дождался Георгия. Заглянул ему в глаза прямо из-под своих косматых бровей, улыбнулся щербатой улыбкой, так что на обветренном лбу собрались складки.

– Поздравляю, ваше благородие! Первый блин, то есть, бой – не комом вышел! Без потерь! Хороший знак! Казаки довольны. А что милосердие проявили, так ведь по-христиански ведь это, и благородно. Мы тут за войной, совсем об этом позабыли, я вот и к причастию уже месяц как не подходил, а проповедей год уже, почитай, не слышал… так что, не сумневайтесь!

Георгий пожал протянутую руку казака. На сердце полегчало, вернулась радость.

– Спасибо, Ступенков. Как думаешь, скоро одолеем красных?

– Если все бои будут такие же, то скоро! Переведутся!

– Хорошо, Ступенков. Седлайте коней, выдвигаемся вперёд, ночуем в станице…

3.

Достопримечательностью квартиры Вериных на Первой линии были большие напольные часы, доставшиеся им вместе с квартирой от прошлых владельцев. А прежние владельцы подались задолго до революции в Петербург, «умножать свои капиталы», и посчитали, что таких часов они там себе накупят сколько угодно, и отдали свои Вериным даром. А изделие, между тем, было дорогой, европейской работы. Если быть точным, то бельгийской, с корпусом из дуба и механизмом, дававшим исключительную точность. Ну и конечно с массивным маятником, и с боем. От них так и пахло стариной, и Павел Александрович считал, что чем старее часы, тем они точнее и надёжнее. Он поговаривал: «Сейчас так не делают. Особенно отечественные мастера. Жалкие подражатели! Другое дело – Европа: Бельгия, Швейцария… Но и там в последнее время стали делать хуже, чем было. И так – во всём. Вспомним восемнадцатый век, барокко! Какая была архитектура, живопись, музыка! А сейчас? Всё, решительно всё клонится к упадку!»

Ксении очень не хватало отца. Он уехал в Новороссийск, потом от него пришло письмо, что мол, он устроился, и всё у него хорошо, есть практика. А в квартире теперь образовалась какая-то пустота. И Георгий – на фронте. Остались они одни, с мамой. Не оттого ли часы сейчас тикают как будто бы громче, а бьют – словно поминальный колокол?

Ксении, сидевшей у приоткрытого окна, стало грустно. За окном – буйство зелени, апрельское вечернее тепло, неугомонно чирикают воробьи и происходит Жизнь. Стоят предпасхальные денёчки. А радости-то на сердце нет и нет.

Мама настояла, чтобы она взяла отпуск от госпитальной работы. Недостатка в сёстрах милосердия сейчас не было, а Елена Семёновна давно чувствовала, что её дочь эта работа выматывает и иссушает внутренне. Она так ей и сказала:

– Ксю, ты надорвалась. Я это чувствую, и папа тоже. Непосильную ты ношу на себя взяла. Мне понятно, что время сейчас такое и требует подвига, но…и подвиг требует сил. А у тебя их нет.

Ксения внешне протестовала, горячилась, но внутренне была согласна с мамой. К тому же, ей стали часто сниться сны, в которых являлись ей умершие от ран офицеры и солдаты. Они стояли над ней с печальными взорами, и молчали. То ли благодарили, то ли укоряли… Так и умом тронуться было недолго.

Зато теперь она бездельничала, если не считать учёбы, которая давалась ей легко и не требовала усилий. Да и в гимназии от учениц перестали требовать того, что было непременным и строго соблюдаемым правилом ещё несколько лет назад. Не стало ни латыни, ни греческого. Ни дисциплины. Все соученицы Ксении мечтали поскорее выпуститься и выйти замуж. Непременно за офицеров. А чего хотела она, Ксения?

Когда её подруга Валя заговорщицки сообщила ей, что Петю на фронт на вокзале провожала какая-то «бесстыжая рязанская девка», Ксения с ужасом почувствовала, что книжного «приступа ревности» у неё не возникло. И обида не закипела, и страсти не забурлили. А что же было? Какая-то пустота. Выходит, любовь ушла?

Она робко поделилась этим с мамой.

– А между прочим, он заходил попрощаться. А тебя не было.

– А вы мне ничего не сказали!

– Я? Забыла, закрутилась. Но ведь всё равно между вами охлаждение было и так заметно.

– Правда? Вот так заметно?

– Конечно. Я-то всё замечаю. Ну, у тебя-то к нему – точно.

– Мама, я не знаю, почему так! Я его любила и спасала, когда он в тифозном бреду метался, и спасла! А потом вдруг всё ушло…

– Ксю, любить и спасать – это немного разные вещи. Это мужчины любят спасать. Женщин, страну и весь мир. А женщинам присуща забота. А забота требует постоянства. И мужчины того же требуют.

– Но как я могла? Я же не жена ему, чтобы постоянно думать только о нём?

– Не жена. Но в кафе-то могла с ним сходить. Или в сад, прогуляться. Он ведь и предлагал. А ты ему отворот дала, помнишь?

– Ах, мама… Понимаете, мне тогда казалось, что он совсем мальчик. Такой маленький и наивный, хотя и повоевал уже и герой. И что мне импонируют более зрелые мужчины. С ними ведь интересней. А теперь вот – не знаю, что и думать…. Наверное, это всё? Конец?

– И я не знаю, Ксю. Мальчик он очень хороший, чистый. Вернётся – поговори с ним, выясните отношения. Надеюсь, что вернётся. Бои там сейчас страшные, вон гробы всё везут и везут.

– Мама, я ежедневно за него молюсь.

– Молись. А там – как будет, так и будет.

В дому пусто, гулко и печально, часы громко отмеряют секунду за секундой. Неумолимый бег времени. За окном – жизнь, а здесь пахнет…нет, не смертью, но одиночеством. Как же не хочется быть одинокой!

Вчера на тротуаре ей попалась навстречу ватага молодых и развязных подростков, одетых как попало. Должно быть, фабричные или грузчики, или бог их знает кто. Преградили ей дорогу, глупо смеялись, распускали руки, предлагали пойти с ними. Насилу вырвалась. Ещё долго в её ушах звенели непристойности. А был бы рядом Петя, он бы им надавал. А был бы рядом гвардейский полковник Павлов, что недавно выписался после ранения, так к ней никто и на пушечный выстрел не подошёл бы. Не посмели бы.

Ксения отошла от окна, взяла книгу. На её страницах храбрые рыцари повергали зло мечом и копьём, а прекрасные дамы дожидались их в высоких башнях, вышивая платки и гобелены. И однажды, когда уже пропадала всякая надежда, вдруг раздавался стук копыт, трубили трубы, опускался подъёмный мост, и появлялся Он, а она, вся в белом, сбегала по винтовой лестнице и падала прямо в объятия своего верного рыцаря, такого же прекрасного и молодого, как и тот юноша, что когда-то уезжал отсюда в Крестовый поход.

Глупо. Устарело. Она с ума сойдёт, дожидаясь в этой полупустынной квартире своего счастья. Надо что-то предпринять, но что? Петя… Ну, мало ли кто его провожал, может быть сестра? Кузина? Не мог же он так, бесповоротно, без объяснений…

Она вошла в свою спальню и осмотрела книжную полку. Вот рыцарские романы, вот Эмили Бронте, а вот рассказы о Блаженной Ксении Петербургской. Всё такое разное, но нужное, чтобы приуготовиться к настоящей жизни. А вот она, настоящая жизнь, в скрипе повозок и чавканьи вынимаемых из дорожной грязи калош во время Ледяного похода, в предсмертной просьбе «Воды, сестра» умирающих воинов, несомненно обретающих Царствие Божие. В восхищении достоинством бывалых офицеров, их бравадой ранениями, философской задумчивостью или искромётным юмором перед лицом страданий и смерти.

Ксения понимала, что ей никак не получится стать такой, как её мать, тихой, смиренной, привыкшей к одиночеству и томительному ожиданию под мерное тиканье часов, коротавшей время за вязанием. Жившей в томительном ожидании приезда мужа, в торопливом ожидании взросления и счастья детей, в тревожном ожидании старости…

Нет, она хотела вновь оказаться в гуще событий, среди геройских мужчин. Хотела опять быть им полезной, выхаживать и спасать. Только уже непосредственно на фронте, в атмосфере близких боёв. И там встретить Петю, и там с ним объясниться. И, может быть, пойти на решительный шаг, обвенчаться с ним, прямо перед боем, в каком-нибудь простом сельском храме. И не разлучаться с ним потом до конца жизни.

Мысли носились как вихрь, путались. Ксения то внутренне вспыхивала, то успокаивалась и вновь задавалась тысячью вопросов. Наконец она утомилась и стала молиться. Помолившись, поняла, что всё в её голове обрело ясность, и решение наконец пришло.

Сон унёс её в светлую страну фей. Больше не было никаких угрюмых солдат, ничего страшного. Только покой. Если бы сейчас кто-то посмотрел на Ксению, то увидел бы её улыбку в свете заглядывающей сквозь окно луны.

Июнь 1919 г.

Красные армии, словно льдины – смело вдруг майским половодьем. Добровольцы перешли в наступление в Каменноугольном районе, Донцы вновь нацелились на север Области Войска Донского, на помощь Вёшенским повстанцам, Кавказская армия неумолимо приближалась к Царицыну. Боевой дух белого воинства вырос, словно сама весна щедро подпитывала его теплом. Давно подмечено было – в лютый мороз имеют успех Красные, весной же и летом вся Природа стоит за Белых.

Фронт вновь стал огромным, дугой вытянувшись от Одессы до Волги, устремлённым на Север, на Москву. На его вершине наступали полки, носившие имена тех, кто зимой 1918 года с горсткой людей уходил в Ледяной поход: Корниловцы, Марковцы, Алексеевцы. И герои похода «Яссы – Дон», отважные Дроздовцы. Их вождей уже не было в живых. Не жалея себя, с полной самоотдачей и самоотречением они создавали Добровольческое, Белое дело. Теперь оно разрослось в лавину и, казалось, было близко к победе, как никогда.

Так виделось и рядовым добровольцам, таким как Пётр Теплов, и офицерам, это настроение охватило и штаб, и самого Главнокомандующего, генерала Деникина. И несмотря на многие проблемы: плохое снабжение, недостаток людей на таком огромном фронте, банды анархистов в тылу, неудачи на Восточном фронте войск адмирала Колчака, разногласия с союзниками – англичанами и французами, мало кто в начале лета 1919 года сомневался в скорой победе над большевиками.

Марковский полк, вырвавшись из лабиринта шахт, станций и посёлков Донецкого бассейна, двинулся в наступление на Белгород. Петя, вернувшийся в строй после болезни, неожиданно получил две поперечные лычки на свои чёрные погоны, означавшие младшего унтер-офицера, и был прикомандирован к штабу полка «для особых поручений», став по меткому выражению сослуживцев «Фигаро», который «то здесь, то там». Вот и пригодились навыки верховой езды, которые Петя осваивал ещё ребёнком на Ростовском ипподроме. Но иногда, в особых случаях, давали и автомобиль. Кроме того, в обязанности Пети теперь входило ведение штабной переписки. Но он отдалился от фронта, о чём, конечно, жалел.

– Вы, Пётр, юный первопоходник, вас таких на полк раз-два и обчёлся. Повыбило вашего брата. Так что не жалей, помереть геройски всегда успеешь. А тут тоже работы невпроворот, надо же кому-то и «чернильной душой» побыть.

Эти слова нового командира полка, Александра Николаевича Блейша, задели Петра. Чем он лучше других, продолжающих тянуть фронтовую лямку добровольцев-первопоходников? Только тем, что самый младший из них?

Но он виду не подал, и со смирением принял новое назначение, тем более работы оказалось действительно невпроворот. Петя порою засыпал прямо на рабочем месте в штабе, и просыпаясь, тут же принимался за дела.

Ему невдомёк было, что список зачисленных после ранений и болезней бойцов с его фамилией и указанием возраста попался на глаза самому командующему Доброармией, генералу Май-Маевскому, когда тот, находясь в высшей степени сентиментальном настроении, после выпитой бутылки хереса, спросил у командующего дивизией, генерала Тимановского:

– Кто такой этот Теплов, не знакомы? Совсем ещё мальчишка…

– Отчего же, знаком! Гимназистом записался в добровольцы ещё в Ростове, прошёл первый и второй Кубанский походы, был ранен, перенёс тиф… Один из нашей героической молодёжи!

– Да… Гибнет она, молодёжь наша, гибнет почём зря… Им бы ещё жить и жить. Вы слышали, милейший Николай Степанович, артиста Вертинского? Нет? А я слышал, в Ростове… Я не знаю зачем, и кому это нужно… Как вы думаете, зачем? Зачем гибнет молодёжь? Им ещё жить и жить, заводить семьи, воспитывать детей, возрождать Россию!

– Так если бы не встала молодёжь в самом начале, где бы мы были, уважаемый Владимир Зенонович? Только их жертвенностью, ценой их жизней и поднялось наше дело.

– Так-то оно так. Оно конечно… Но пусть хотя бы этот прекрасный героический юноша поживёт ещё на белом свете. Бои предстоят жестокие. Переведите-ка его в тыл, Николай Степанович, куда-нибудь в штаб полка…и давайте ещё махнём по маленькой!

Петя ничего об этом не знал. На судьбу он никогда не жаловался, ведь мог бы лежать в земле ещё где-нибудь под Кореновской, или под Ставрополем. А так, если рассудить, штабная работа тоже важна для победы.

По ночам ему иногда снилась Ксения. И Надя. О последней он думал и наяву, вспоминая её неожиданный жаркий поцелуй на перроне Ростовского вокзала. Тогда он, должно быть, был красный, как рак, от смущения. Когда поезд трогался, он не отрываясь смотрел на неё, стоявшую в слезах, и так мило махавшую ему платочком. И чувствовал, как что-то волнующе приливало к его сердцу.

Тогда он начинал думать о Ксении, укорять себя за «измену». Ведь только её заботой и молитвами он был спасён от коварной болезни. Но почему она была потом с ним так холодна? Возможно, у неё роман с кем-то из офицеров? Мало ли блестящих, образованных, героических офицеров прошло через её заботливые руки? А он, Петя, кто? Мальчишка…недоучившийся гимназист.

А Надя… Она простая, добрая, понятная. Что на уме, то и на языке. Он чувствовал, что она любит его, но сказать не решается. Ждёт его слова. Господи, как же всё сложно с этими женщинами!

Внезапно Петя осознал в себе недостаток решительности. «Надо будет что-то предпринять, объясниться! Написать письмо? Кому? Ксении или Наде? Нет, потом. А сейчас всё надо отдавать делу, борьбе! Победа близка!»

Чтобы отвлечься совсем от мыслей «о тыле», Петя в свободные минуты налёг на самообразование. Раздобыв в полуразбитой гимназии освобождённого города Волчанска гимназические учебники, Петя стал проходить программу своего года, особо налегая на языки.

В штаб иногда наведывались союзники, офицеры английской и французской армий, в новеньких, с иголочки мундирах. В такие мундиры переодевалась потихоньку и Добровольческая армия. У них появилось последнее чудо военной техники – танки, грозные клёпаные чудовища, одно появление которых на поле боя оказывало на красных деморализующий эффект.

Петя стал штудировать языки, видя, как старшие штабные офицеры ловко шпарят по-английски или по-французски, легко переходя с одного на другой. Ещё он листал учебники по тактике, по топографии, по артиллерийскому делу. Мечта стать офицером, настоящим, грамотным, всесторонне обученным, его не оставляла. Но времени на всё это было исчезающе мало.

Между тем марковцы вошли в Белгород. Жители встречали их с неподдельной радостью. Пожив при большевиках, провозглашавших лозунги о свободе, равенстве и братстве, а на деле несущих жестокость к нелояльным, бытовой беспорядок, полное подавление свободной торговли, реквизиции, беззаконие и как итог – голод, большинство обывателей было радо возвращению «старого режима». Именно так они понимали идею Белой борьбы. К сожалению, «идею белой борьбы» плохо понимали и сами добровольцы, не исключая и генералитет.

Ждали визита Деникина. Он должен был всё разъяснить.

И вот, в ясный июньский день, при огромном стечении народа, в звуках полковых маршей, в обрамлении безукоризненного строя марковцев и других частей на главную площадь Белгорода явился Главнокомандующий. В автомобиле, украшенном трёхцветным русским флагом, в окружении свиты из известнейших соратников, он под несмолкаемое «Ура!» въехал на площадь, прошёл перед строем, приветствуя воинов. Все, в том числе и Петя, стоявший чуть поодаль командира полка, и всё прекрасно слышавший и видевший, были невероятно воодушевлены. У Пети комок подкатил к горлу, на глазах блестели слёзы. В воздухе был разлит и ясно ощущался величайший коллективный народный дух.

Отслужили торжественный молебен. Городское священноначалие тоже воспряло. Большевики имели обыкновение врываться в храмы прямо во время служб, глумились над обрядами, хватали священников. Разгул террора не пощадил многих из них. Более двух десятков служителей церкви, во главе с епископом Белгородским Никодимом, было расстреляно местной «ЧеКой».

И теперь, казалось, Господь Бог вновь водворился в городе. Петя с благоговением слушал литургию, губы шептали знакомые строфы молитв. Внимая ангельским звукам хора, его ум не омрачался мыслями о тленном и земном. На мгновение предстал перед его взором лик отца Афанасия, смотрящий строго и с одобрением. Где он сейчас? Жив ли?

Речь Главнокомандующего часто прерывалась громким и восторженным «Ура». Из неё было ясно одно: армия идёт освобождать сердце России – Москву.

Июль 1919 г.

1.

Едва Миша Одессит заметил впереди людское скопище, как сердце его упало, и он понял, что опоздал. На Таганрогском проспекте, средоточии театральной жизни Ростова, прямо на тротуаре, прилегающем к Машонкинскому театру, разворачивалась житейская драма, принимать в которой участие Мише ни за что не хотелось. Он отчаянно терпеть не мог нервных людских толп, собирающихся за чем-либо, чего на всех точно не хватит. Обычно нахождение в таких скопищах травмировало нежную душевную организацию Миши. Давиться, толкаться, ругаться с пытающимися влезть без очереди, – нет, это было не для него. Хотя он очень хотел вновь увидеть Вертинского, послушать так тронувшие его бродячую душу песни, стоять «как все» в кассу театра Миша наотрез себе отказал.

Конечно, он мог бы набраться наглости и, выяснив, где остановился артист, прийти к нему в номер и напомнить, что он, Миша Одессит, одним зимним вечером лично находился с Вертинским на одной сцене и аккомпанировал ему, но… такого рода наглость не была свойственна Мише. Он имел обыкновение никогда ничего ни у кого не просить. Это правило сильно облегчало ему жизнь. Поэтому он просто решил разыскать чёрный ход, и пройти на концерт без билета. Это решение вполне соответствовало его свободолюбивой натуре, и он начал без промедления претворять его в жизнь.

Аккуратно обойдя торчавший из здания театра наружу внушительный хвост очереди, всех этих потеющих под немилосердно горячим июльским солнцем дам и господ, Миша свернул на Сенную, и затем ещё раз свернул во дворик театра. Здесь тоже суетились какие-то люди, что-то вносили и выносили из неприметной дверцы. Напустив на себе важный деловой вид, Миша направился туда же.

– Постойте, господин хороший, вы куда? – услышал он окрик позади. Обернувшись, он понял, что перед ним всего лишь местный дворник. А бдительность была свойственна дворникам, не случайно при «старом режиме» они являлись по совместительству «нижними чинами» городской жандармерии.

– Вы спрашиваете, куда я? – Миша натурально изобразил возмущение. – Может, вы ещё спросите, кто я такой?

Дворник просто так не сдался.

– А действительно, хто вы такой? Почём знать, может вы большевицкий агент? Или эсер какой-нибудь? Ходють тут всякие…

– Милейший, – со всем возможным презрением в голосе заявил Миша, – вы видите, что у меня в руке? Это, изволите знать, музыкальный инструмент! А знаете, зачем он мне? Как вы думаете, зачем?

– Зачем? – натурально удивился дворник.

– Чтобы играть, дубина ты стоеросовая! Это же театр, не так ли? Здесь ведь дают концерты? Так вот, я аккомпаниатор самого Вертинского! И мне надо на сцену!

– Да не серчайте вы, господин музыкант! – дворник всё-таки смутился и пошёл на попятную. – Теперь вижу, что вы со струментом. А…а…паниатор. Милости прошу, сюда, по лестнице вверх и направо. Аккурат к сцене и подойдёте.

Гордо вскинув нос, Миша прошествовал мимо к двери. В руке у него был действительно кофр с гитарой. На всякий случай.

На первом этаже пахло мышами, в тёмных углах был свален поломанный реквизит. Владельцы театра, наследники почившего в бозе известного ростовского купца Алексея Машонкина, содержали здание неважно. Впрочем, Миша их понимал. Сейчас, когда в стране происходила смута, все жили одним днём, и было просто замечательно, когда этот день приносил что-нибудь «на хлеб с маслом».

У Миши на хлеб пока хватало. Город давно наводнила состоятельная публика. Впрочем, у них был выбор. Послушать обычный ресторанный оркестр, или столичных виртуозов, играющих Листа или Паганини? Услышать пошловатый несвежий романс или новое творение какого-нибудь новоявленного кумира из Санкт-Петербурга? Поэтому ресторан кормил Мишу, но не делал богачом. А впрочем, много ли Мише надо было для счастья? Всего-то на билет до Парижа. А лучше – до Нью-Йорка.

Погруженный в свои мечты, Миша поднялся по узкой кованой лестнице на второй этаж, где уже было посветлее. Здесь тускловато горели электрические лампы. Дальше был коридор, и Миша свернул налево. Коридор сделал ещё два поворота и упёрся в тупик. Миша понял, что заблудился, и побрёл обратно.

Увидев блеклый свет за одной из приоткрытых дверей, он аккуратно заглянул в комнату. Здесь тоже всё было заставлено деревянными ширмами и коробками, на полу валялось тряпьё, с потолка свисали тяжёлые занавеси. Это была обычная кладовка, и Миша направился было дальше, как до его слуха донеслись чьи-то тонкие ломающиеся голоса.

– Вот тут и запалим. Сразу займётся, не потушишь. Только бы самим успеть убежать.

– Ага. А буржуев прокоптим. Будет им музыка, кровопийцам!

Голоса показались Мише неприятными, вроде тех, которые он слышал в том памятном дворике на Богатяновке. Тогда обладатели подобных голосов хотели расплющить ему руки кувалдой. И сейчас они затевали тоже нечто скверное. Миша аккуратно прислонил к стене кофр и достал из внутреннего кармана купленный на чёрном рынке карманный револьвер системы «Бульдог». После того случая он решил больше не полагаться на случайных спасителей. Аккуратно ступая, он шагнул в полумрак кладовой.

За ширмой угадывались две скрученные на полу тени. Они продолжали свой страшный разговор, одновременно разматывая какой-то свёрток.

– Слушай, а почему всё-таки здесь? Надо было Палас-Отель или Асторию подпалить, там больше беляков собирается.

– Комитет сказал, что театр надо. Панику, понимаешь, создать. Чтоб возмущение у гражданских вызвать, мол, власть белая порядок держать не может. Смекаешь?

– А то! Ловко придумано! Товарищи молодцы.

– Всё, готово, давай, разматывай «бикфорд» до двери!

Едва Миша услышал слово «товарищи», как гнев обжег его лицо. Он решительно оттолкнул ширму, и вскинул в руке револьвер.

– А ну, руки вверх, босяки!

За ширмой обнаружились двое подростков, шкетов в мятых ситцевых рубахах. Они испуганно смотрели на дядю с револьвером. Между ними, на полу, в развернутой тряпке валялась самодельная, сделанная из динамитной шашки адская машина, с примотанным бикфордовым шнуром.

Миша сам немного опешил. Он никак не ожидал, что злодеи окажутся так юны. Им было лет по тринадцать-четырнадцать. Один – тёмно-русый, бледный лицом, второй – напротив: загорелый, чернявый.

– Ну, что шкеты, попались в руки правосудия? Таки хотели взорвать театр? Вы знаете, что вам за это прямо сейчас будет?

Юные злодеи испуганно таращились на дуло револьвера. Наконец один, чернявый, со вхлипом взмолился:

– Дядя, не убивай!

Второй зло сжал губы. Тело его сжалось, как пружина, затем стремительно распрямилось. Он рванулся мимо Миши к двери.

Ему повезло, что Одессит уже убрал палец с курка. Иначе бы грянул выстрел. Взамен этого крайнего средства Миша успел ловко подставить ногу. Шкет споткнулся, и растянулся на полу, ударившись головой о сундук.

– Лежать, адиёт! А ты, – обратился он к парализованному страхом чернявому, – ну-ка, заворачивай свою адскую машину обратно!

Парень повиновался. Второй лежал смирно и всхлипывал, пока Миша водружал свою ногу ему на шею. Одессит думал, и думать надо было быстро.

С одной стороны, мальчишек следовало было вместе с машинкой сдать в контрразведку. Если бы он им не помешал, произошёл бы форменный террористический акт, были бы жертвы. С другой стороны, из контрразведки шкеты бы почти неминуемо отправились бы на виселицу. С большевиками и их агентами белые совсем перестали церемониться, и в ответ на «красный террор» развернули свой. Миша насмотрелся уже на висящих на фонарях «агентов», сильно портящих облик «столицы белого Юга».

– Вот, что, злодеи, слушай меня сюда! Выбор у вас простой: или я вас сейчас отведу в контрразведывательное отделение, и оттуда вы отправитесь прямо на фонарь, где будете, задыхаясь, смешно дёргать ножками в петле, а потом за вашими душонками придут настоящие красные черти. Или вы мне, как честные шкеты, расскажите о «товарищах», от которых получили задание и адскую машинку, местонахождение комитета, и я тогда подумаю… Ну, кто первый?

Миша смотрел на чернявого. Тот стоял на коленях и испуганно молчал.

– Ну?

– Только не надо в контрразведку, добрый дядя!

– Дядя пока добрый. Говори.

Второй юный террорист замычал что-то, но Миша сильнее придавил его ногой.

– Говори!

– На Верхненольной они собираются! Верхненольная, дом…

Миша внимательно смотрел чернявому в глаза. Он практически безошибочно мог отличить, врёт человек ему или нет. Парень не врал.

– Молодец, хороший, рассудительный юноша. А теперь оба таки встаньте и идите!

Миша сопроводил их до выхода. Во дворе всё так же суетился дворник.

– Эй, как там тебя, подойди!

– Чего изволите, господин музыкант?

– Как звать-то?

– Митрофанычем кличут.

– Вот, Митрофаныч, безбилетников поймал. Как они мимо тебя-то проскочили? Безобразие! Запри их пока в чулане, а вечером, если я не вернусь за ними, отпусти, понял?

– Ааа?

– Дело государственной важности! – шепнул Миша на ухо дворнику, и сунул ему пятачок.

– Понял, господин…э?

– Ротмистр, – соврал Миша.

Внешне Миша никак не походил «ротмистра». Но дворник реагировал на металл в его голосе и гипнотический взгляд чёрных цыганских глаз. Не иначе как в предках Миши были умелые шувани[2].

– Слушаюсь, Ваше Благородие! А ну-у, пошли, черти полосатые!

Миша вернулся наверх за кофром и адской машинкой. Затем, с грустью подумав, что Вертинский ему сегодня не споёт, зашагал в отдел контрразведки, который располагался совсем рядом[3].

Начальник отдела, ротмистр Маньков, попыхивая папироской, вежливо и задумчиво выслушал рассказ Миши Одессита.

– Очень интересно! И куда же вы изволили деть мальчишек? Ведь если они убежали или вы их отпустили (слово «отпустили» он произнёс с нажимом), то толку от вашего появления здесь никакого! Они уже предупреждены, вы понимаете?

– Понимаю, господин ротмистр. Поэтому, не извольте безпокоиться, они крепко заперты. Но где, я вам не скажу.

– Это почему же?

– Потому что вы их повесите. Ну, или расстреляете. А мне вот хочется, что бы дети остались жить. Они ведь дети, понимаете?

– Понимаю. Но, во-первых, мы здесь никого не вешаем. А передаём арестованных в Судебную исполнительную комиссию. То есть делаем всё по закону. Во-вторых, вы знаете, что с первых дней Добровольческой армии к нам записалось много молодёжи, практически детей?

– Да, слышал.

– Слышали. А вы слышали, что с ними делают красные, попади такие юные добровольцы к ним в плен? Нет? Могу рассказать…

– Ой, господин ротмистр, только без подробностей! Но ведь вы – не они?

– Нет, не они. Но. Если бы их «шалость» удалась, могли погибнуть десятки людей. Представьте, как огонь и дым охватил бы театр, битком набитый публикой! Представили?

– Господин ротмистр, у меня богатое воображение. Но я прошу Вас их помиловать. Один из них точно никогда не повторит подобного. Я разбираюсь в людях, поверьте. Второй – если хорошо припугнуть, тоже… Я же не могу видеть, как такой замечательный и культурный город превращается в чёрт-те что, когда идёшь и видишь висельника, а присмотревшись, понимаешь, что это молодой человек, которому ещё…

– Хорошо! – оборвал Мишин монолог Маньков. Даю вам слово офицера, что к ним не будет применена высшая мера. Это всё, что я могу вам обещать. Мы должны всё расследовать, вытянуть из них подробности, имена, явки, пароли? Чтобы предотвратить гибель людей в дальнейшем! Вы меня понимаете?

– Понимаю, – упавшим голосом произнёс Миша.

Возвращался Миша вечером, с тяжёлыми мыслями. То, что он предотвратил преступление, это было хорошо, но героем он себя не чувствовал. Почему- то всё заслоняло чувство брезгливости, вызванном общением с «этими».

«Всё у них по полочкам. Но живую душу загубить для них – раз плюнуть».

И смачно сплюнул на тротуар.

Через месяц по городу прошёл слух, что в Нахичевани, в Балабановской роще[4], на деревьях густо развесили пойманных большевиков-подпольщиков. Миша побледнел и помчался туда смотреть.

«Его» мальчишек там не было. Но потом целую неделю Миша не мог играть, пил горькую и не выходил из квартиры. В нём твёрдо созрело решение уехать.

2.

Впервые в жизни Петя летел на самом настоящем аэроплане. При взлёте у него так захватило дух от восторга, что хотелось кричать, чтобы непременно перекричать шум мотора и свист воздуха. Но он сдержался, распираемый важностью порученного ему дела.

Петя должен был доставить пакет срочных донесений командующему Добровольческой армией генералу Май-Маевскому от командующего их дивизией, генерала Тимановского. В донесениях были данные разведки: красные готовили сильное наступление на Купянск, в стык Добровольческой и Донской армий. Командовал красными бывший царский генерал, а ныне «военспец» Селивачёв.

Быстро уменьшались в размерах дома Белгорода, Северский Донец превратился в синюю ленточку. Облака, напротив, быстро приближались, и вот уже их стремительный «Ньюпор» летел между ними. Пете так и хотелось «потрогать» белые громады, выглядящие совсем иначе, чем с земли.

«Как же здорово летать! Надо непременно выучится на лётчика!» – пело его сердце в унисон с мотором.

Позади Пети сидел пилот – знаменитый штабс-капитан Бафталовский[5]. А знаменит он был своим прошлогодним перелётом из красного тогда ещё Харькова в Новочеркасск. Там он сформировал свой авиаотряд, и его «Сопвичи» и «Ньюпоры» стали страшной грозой для красной конницы.

Казалось, прошло совсем немного времени, и не успел ещё уняться восторг свободного полёта, как они начали быстро снижаться. Внизу лежал Харьков, большой губернский город. Пете было любопытно побывать в городе большем, чем его Ростов. С высоты Харьков и вправду казался огромным, окаймлённым ленточками двух речек с юга, и зелёными коврами лесов – с севера.

Бафталовский ловко, словно рукой, посадил аэроплан на аэродром, представляющий собой специально скошенное и утоптанное ровное поле. Их уже ждал роскошный автомобиль «Руссобалт». Бафталовский, отдав «Ньюпор» механикам, словно коня – конюхам, ловко заскочил на переднее сидение, рядом с водителем. Петя устроился на заднем сиденье, рядом с поручиком Смирновым, встречавшим их. Заурчал мотор, и «авто» быстро помчало их в штаб. Петя вновь испытал восторг, и теперь уже подумывал о том, что не мешало бы ему освоить и профессию «шоффэра».

Их экипаж шумно ворвался на улицы Харькова. Замелькали добротные каменные дома, так похожие на ростовские. Петя спросил поручика:

– А как называется эта улица?

– Пушкинская!

«Точно, как в Ростове. Только дома повыше, посолиднее».

– Это главная?

– Нет, главная – Сумская. Мы сейчас въедем на Николаевскую площадь[6], туда же и Сумская выходит. Там штаб. Как пакет передадите, можно прогуляться. Вы же не сразу назад?

Петя пожал плечами и кивнул на Бафталовского.

– Ну, мы вас так просто не отпустим! Обязательно гульнём!

Весёлый поручик Смирнов был «дроздом» т.е. служил в Дроздовском полку. Они и «корниловцы» взяли город в июне, и сейчас на тротуарах то и дело мелькали малиновые фуражки «дроздовцев» и чёрно-красные «корниловцев». Офицеры прогуливались под ручку с дамами. Дамы были в нарядах ослепительно белых, бежевых и иных светлых тонов. В городе царила атмосфера праздника.

Въехали на площадь. Автомобиль остановился у длинного белоснежного здания с колоннадой. Это и было Дворянское собрание, в котором генерал Май-Маевский развернул свой штаб.

Петя быстрыми движениями поправил ремень, воротник, пригладился, приосанился. Бафтоловскому этого делать было не надо – его кожаный лётный костюм не мялся и смотрелся на нём как влитой. Они быстро взбежали по лестнице на второй этаж. Там их встретил адъютант в чине капитана, молодой человек немногим за двадцать, «прилизанный», с участливым взглядом, и сразу затараторил:

– Из Белгорода? От Николай Степановича?[7] Как обстановочка? Его превосходительство ожидает вас.

Пете он отчего-то сразу не понравился. Было в его манере держаться и говорить что-то наигранное, театральное.

Его Превосходительство, генерал Владимир Зенонович Май-Маевский, сидел в кабинете над какими-то бумагами. Его крупное лицо блестело от пота – в кабинете было душно. Прямо на столе среди бумаг стоял штоф водки и большой лафитник. Когда командующий поднял глаза на вновь прибывших, Петя отметил его усталый вид и большие мешки под глазами. Тем временем его пилот выступил вперёд и лихо отрапортовал:

– Штабс-капитан, командир пятого авиаотряда Бафталовский, младший унтер-офицер Теплов из штаба Первой пехотной дивизии, со срочным донесением!

Май-Маевский устало и тяжело вздохнул.

– Что там у вас?

– Красные планируют наступление. Здесь, в пакете – данные авиаразведки и нашей агентуры у красных.

– Ну и славно! Пусть полезут, мы их всех наделим землёй, по справедливости. О вас, господа – наслышан. Теплов? Не вы ли уходили из Ростова в первый поход?

Петя смутился. Это было неожиданно.

– Так точно, Ваше Превосходительство. Принимал участие в 1-м и 2-м Кубанском походах.

– Герой! И вы тоже, Бафталовский. Где устроились?

– Пока нигде, ваше превосходительство. Нас встретил поручик Смирнов из 1-го Дроздовского полка, и сразу доставил сюда. Ждём дальнейших распоряжений.

– Отдыхайте. Завтра в десять утра – у меня.

– Слушаемся!

Смирнов отвёз их в гостиницу на Сумской. Там, за обеденным столом, словоохотливый поручик с совершенно простым, открытым русским лицом, под стать своей фамилии, продолжил засыпать их последними и не очень новостями.

– Вы, господа, даже не представляете, какой здесь ад царил при большевиках. Всем управляла «чрезвычайка». Они устроили пыточную на Чайковской улице, брали цвет Харькова, пытали и убивали с размахом. Палачествовал бывший столяр, Саенко. Форменный садист. А подручными, говорят, были китайцы. Снимали скальпы, «перчатки» с кистей рук. Мы поймали нескольких, так их мещане чуть на куски не разорвали. А Саенко скрылся[8].

– Нелюди, – резко обронил Бафталовский. – Ненавижу.

Петя промолчал. Таких рассказов он наслушался достаточно и давно перестал удивляться той жуткой пене, что выплеснула война на всеобщее обозрение. Но он был твёрдо убеждён, что каждому палачу, каждой сволочи непременно воздастся по заслугам, если не в этой жизни, то за гробом. Когда же порой накатывала лютая злоба, то Пете снился или представлялся наяву отец Афанасий и грозил ему кулаком.

– Зато, господа, как нас встречали! – продолжал свою речь поручик, уже захмелевший от рюмки водки. – Это было невероятно! Звонили колокола, дамы забрасывали нас цветами, юные гимназистки просто визжали от восторга. И до сих пор местные дамы не дают нам, офицерам, проходу. То и дело приходится наносить визиты. Желают-с послушать о геройствах. А иногда-с, если дама оказывается одинока… Ну, вы понимаете. Советую не пренебрегать-с.

После перекуса Пете захотелось прогуляться, в то время как поручик с Бафталовским всерьёз нацелились на вторую бутылку «Смирновской». Выйдя на Сумскую, Петя зашагал куда глаза глядят, любуясь храмами и зданиями, и нарядными харьковчанами, наслаждаясь и солнцем, и свежим воздухом с лёгкой примесью лошадиного амбрэ от многочисленных экипажей.

Осматривая великолепный Никольский храм, Петя внезапно ощутил на себе чей-то взгляд. Осмотревшись, он заметил юную, лет двенадцати-тринадцати, гимназистку, со слегка растрёпанной куделью светлых волос и удивительно умными, проницательными глазами. Именно она смотрела на Петю. Рядом с ней стояла высокая дама, она держала зонт от солнца и была, должно быть, мамой девушки. Заметив, что и он теперь смотрит на них, они подошли. Дама заговорила с ним мелодичным, располагающим к себе голосом.

– Простите, господин офицер, какого полка будете? Такая у вас немного необычная форма…

– 1й офицерский генерала Маркова полк. Я не офицер. Младший унтер-офицер, Пётр Теплов, к вашим услугам.

– Мария Владимировна Кнорринг, а это моя дочь, Ирина[9]. Мы удивились, увидев как вы юны! Сколько же вам лет?

– Девятнадцать.

– Откуда вы родом?

– Из Ростова.

– Ах, да это совсем рядом. Мы как-то проезжали Ростов по пути на воды. Это было как в другой жизни. Но ведь у вас давно возстановлена нормальная жизнь, не так ли?

– Да, уже больше года без большевиков. Но я редко бываю дома. На фронте с февраля восемнадцатого…

– Ой, боже мой! Ира, вот настоящий герой! Вы не голодны? Нанесёте нам визит? Мой муж, директор гимназии, будет рад общению с вами. Ведь по возрасту вы ещё гимназист!

Петя посмотрел в молящие глаза юного ангела – девочки Иры, и не смог отказаться.

Кнорринги жили на Чайковской. У них оказалось мило и уютно. Угостились чаем с лимоном. Его, конечно, засыпали вопросами, на которые он отвечал коротко, по-военному.

– Пётр, скажите, а вам бывало страшно в бою? Страшно умереть? – спросила Ира, думая о чём-то своём.

– Я уже умирал. От тифа. И видел ангелов. Одного… Так что теперь умирать не так страшно. Страшно согрешить.

Все помолчали.

Потом Ира читала стихи, которые писала с восьми лет. Стихи были хороши. Петя вспомнил, что блокнотик со стихами при нём, в полевой сумке, «на всякий случай». Открыл, краснея и запинаясь прочёл последнее:

Взлететь!

И пусть душа моя парит.

Над миром, схваченным войной и злобой лютой.

Туда умчусь я, где огонь горит

Приюта горнего, последнего приюта.

Огонь не обжигает, всё приняв

В себя: мои грехи, мои утраты.

И с облегченьем, боль свою уняв,

Оставлю меч, сниму с себя я латы.

И на колени упаду перед крыльцом.

И буду счастлив встрече я с Творцом.

Кнорринги захлопали в ладоши. Глава семьи, Николай Николаевич, веско резюмировал:

– Прекрасно, возвышенно. Однако рано вам, молодой человек, думать о встрече с Творцом! Вы живите, живите! Рано отбрасывать меч. Не дайте злу победить!

Юная Ира не могла сдержать слёз. Петя посмотрел на её милое личико и с чувством произнёс:

– Ради победы не пожалею жизни!

Переполненный благодарностью, Петя пригласил их в Ростов. Обменялись адресами. Обнялись. Обратно в гостиницу Петя летел, воодушевлённый. Обстановка у Кноррингов ему напомнила счастливые посиделки у Вериных в Ростове.

«Какие прекрасные люди! И как тяжело пережили они красных. Как много таких чистых, возвышенных душою людей, таких неземных созданий, как Ирина, страдает сейчас по всей России. За что, Господи? За что?»

Сентябрь 1919 г.

«Какая-то печенежская орда, после успешного набега» – с невесёлой усмешкой подумал Георгий, наблюдая с холма растянувшуюся на многие вёрсты колонну Четвёртого Донского корпуса, обременённого многочисленными подводами «с добром». Его сотня замыкала колонну, находясь в арьергарде. Позади остался Воронеж и красные, впереди – тоже красные. Ситуация напоминала Ледяной поход, вот только на подводах были не раненые, а «подарки» – рулоны с тканями, посуда, серебро, драгоценная церковная утварь. Гурты племенного скота понуро продвигались рядом с колонной. В колонне брели и беженцы из «Совдепии». Казаки были в приподнятом настроении и в предвкушении от того, как встретят их и «подарки» в станицах и хуторах казачьи жёны и матери-казачки.

О бое никто не думал. Рейд проходил удивительно легко, без особых боестолкновений и потерь. Генерал Мамантов, природный казак под пятьдесят, с тронутой сединой большой головой, огромными усищами и пронзительным взглядом, ловко командовал вверенным ему почти десятитысячным корпусом, наведя страх на красных и пройдя по их тылам, громя склады и штабы. Комиссары едва успевали выскакивать в одних подштанниках из изб, где казаки потом находили награбленное ими добро. Но вместо того, чтобы попытаться вернуть это добро их владельцам, казаки грузили его на свои подводы, утяжеляя марш. В конце рейда Мамантова и казаков стал заботить не столько военный успех, сколько сохранение в целости и сохранности обоза. Пожалуй, что и красные были счастливы удалению лихой казачьей конницы из контролируемых ими губерний. Лишь в Воронеже пришлось столкнуться с их упорным сопротивлением. Рейд близился к завершению.

Георгий с тоской вспоминал разочарованные лица мещан и крестьян тех городов и деревень, в которые они с триумфом входили, и которые так же спешно оставляли.

– Как, не на Москву разве идёте?

– Пошто нас бросаете? Опять комиссарам на съедение! Лучше бы и не приходили!

– Братья казаки, да что же это вы? Красные придут – грабят. Белые пришли – тоже грабить?

Народ тамбовский, липецкий, воронежский, которому туго жилось под красными, тем не менее выжидал, и не спешил примыкать к белым. Многие верили слухам, что белые вновь принесут им «царя, помещиков и крепостное право». Так или иначе, но казаки Мамантова не казались им надёжной силой. Через три-четыре дня «побелевшее» пространство центральной России вновь «краснело» и заполнялось бронепоездами, ЧОНовцами и комиссарами в пыльных шлемах, с их повальными реквизициями хлеба и скотины, с мобилизациями, со взятием заложников. Одумаются крестьяне, возьмутся за обрезы, но станет уже слишком поздно[10].

Георгий, произведённый до похода в хорунжие и заместители сотника, отличившийся во многих боях и стычках, приобретший уважение казаков, никак не мог примириться с узостью их мышления. Всё, что лежало за пределами казачьей земли, было для них чужим, чуждым и недостойным борьбы. «Россия? Нам того не надобно. Пусть вон Деникин освобождает. Нам бы свою, казачью республику, атамана, и жить как прадеды жили», – такие или схожие мысли Георгий часто слышал и от рядовых казаков, и от казачьих офицеров. Отчаянно храбрые в боях за «тихий Дон» станичники, войдя в пределы центральной России, весь свой пыл растратили на добычу «подарков», воскресив к жизни старинную казачью психологию «ходоков за зипунами».

«Но ведь в тысяча шестисот двенадцатом в самой Москве именно казаки помогли воцариться Романовым!» – пытался приводить свои аргументы Георгий, в начале рейда мечтавший дойти до первопрестольной.

«Помогли…на свою голову», – возражали начитанные офицеры из казачьей интеллигенции. И припоминали Георгию жестокое подавление Петром Первым Булавинского бунта, и уничтожение им казачьей выборной власти, которую только сейчас с большим трудом удалось возродить.

На крупном вороном подъехал сивоусый сотник Крюков.

– Что, Георгий Александрович, не весел? Буйну голову повесил?

– Да так. Спросить хочу… Домой что ли двигаемся?

– Домой! Устали казаки…

–Так, а как же красные? Будут ждать, пока отдохнём?

– Дерзок ты стал, хорунжий. Повоюй с моё, с четырнадцатого года, тогда узнаешь. В германскую в окопах сидели, теперь здесь, на Гражданской два года, почитай в седле. Нельзя нормальному человеку, христианину столько воевать. Христианин, он-то кровь проливает только по необходимости.

– Так есть же необходимость! Победить большевиков, полностью их из России прогнать! Они-то вон, воюют, не останавливаясь. Мобилизовывают народ поголовно, в атаки безжалостно гонят, а сзади латыши с пулемётами, чтобы подневольные назад не побежали.

– Так оно понятно. Сатана их гонит. Троцкий ли, Ленин, всё едино – Сатана. Безбожники они, никаких правил войны не признают.

– Да! И поэтому добить их надо! И пока не добьём…

– Пусть другие добивают. Кадеты твои. А у меня рука рубить устала. Кого ведь рублю? Русского мужика, дубину стоеросовую, что под комиссарскую дудку пляшет. Значит нравится ему плясать? Нравится? Почему они не восстали, когда мы через их деревни проходили? Почему к нам в строй не встали? И оружие бы мы им дали, и припас. Вот кабы встали, мы бы тогда вместе на Москву и пошли. А нет – ну и пускай себе живут под комиссаром. Как были крепостными, так и остались. Не знали воли и не узнают. Тьфу!

Георгий смолчал. Своя правда была и за словами Крюкова.

На следующий день к ним на встречу прорвались лихие кубанцы Шкуро. Вместе они отошли на за линию фронта на юг, к Новому Осколу, прочно занимаемому белыми.

Генерал Мамантов не мог не видеть, что его корпус утратил всякую боеспособность. Казаки ждали приказа: «В отпуск, по станицам!». И негласно полковникам было разрешено партиями отпускать казаков «в охранение обозов», а фактически – по домам.

Сотня Георгия таяла на глазах. Многие уходили самовольно, презрев дисциплину. Решив, что с него хватит, Георгий тоже написал прошение об отпуске. Ему разрешили.

Решил ехать верхом до Белгорода, а дальше поездом, через Харьков в Ростов.

Первое, что поразило Георгия в Белгороде – образцовый порядок, чистота и отлично экипированные воины-добровольцы, цветущая, возстановленная мирная жизнь, изобилие товаров, работающие рестораны. И всё это несмотря на пролегающий рядом фронт. От всего этого он отвык в Совдепии, где даже в крупных городах царило серое запустение.

Залюбовавшись бирюзовыми стенами Свято-Троицкого собора[11], он внезапно услышал, как кто-то окликает его по имени.

– Гоша! Георгий!

Удивлённый, он опустил глаза и увидел перед собой молодого унтера в чёрной, марковской форме. Это был Петя.

– Петюня! Господи, вот так встреча!

Они кинулись обниматься. Потом Петя отстранился и заглянул другу в глаза.

– Гоша, у меня для тебя новость. Только не пугайся.

– Что стряслось?

– Ничего. Ксения здесь.

– Как???

– Сестрой милосердия. Уже месяц тому назад она прибыла с санитарным поездом.

Известие тяжелой гирей упало Георгию на грудь.

2.

Миша Одессит всё видел, всё чувствовал, всё предусмотрел. Всё – да не всё…

Сказать по правде, ему до смерти надоела ростовская публика. Эти сытые, довольные физиономии господ, эти дамы в шелках и перьях боа. Эти их бесконечные, за рюмкой водки и под балычок, обсуждения «будущего обустройства России». Доходящие до оскорблений и драк споры между либералами и монархистами, между «непредрешенцами» и сторонниками «жесткой руки». То, что власть большевиков доживает считанные дни, считалось само собой разумеющимся. Все безоговорочно верили ОСВАГу[12], и не сомневались в том, что до Москвы белым армиям осталось преодолеть считанные вёрсты.

«Ленин смертельно болен!», «Ленин и Троцкий враждуют, и вот-вот скоро друг друга поубивают!» «В тылу Совдепии действует законспирированная организация, она только и ждёт сигнала к восстанию», – эти и им подобные слухи питали умы респектабельной публики, предпочитающей ничего не делать для победы (которая была у них уже в кармане), проедая и пропивая очередной миллион в ростовских ресторанах.

Всё это не могло смутить Мишу, потому что у Миши было Чутьё. И чутьё говорило ему, что пора сматывать удочки. Денег на дорогу до Парижа он скопил, и никаких других причин оставаться в опостылевшей столице Доброволии у него не было.

Простившись с оркестрантами, написав прощальные письма дамам, Миша, облачённый в новенький элегантный костюм, с гитарой и небольшим чемоданом, в котором уместилось всё необходимое, сел на поезд до Таганрога, а в Таганроге пересел в тарантас, едущий через Мариуполь в Крым. В Крыму у Миши был зарыт маленький фамильный клад, шкатулочка с парой пустяков, за которые в Европе дали бы немалые деньги. Это было тётино наследство, нажитое непосильным трудом. Тётя, единственная родная душа, которая у Миши оставалась, решила помереть аккурат перед революцией.

– Миша, я буду не в силах вынести тот бардак, который начнётся, – говорила она ему перед кончиной. – Поэтому отдаю тебе эти побрякушки. На то, чтобы ими владеть, я напрасно потратила полжизни, и отсидела за них в остроге. Они не сделали меня счастливой, ибо счастье приносит только свобода. Поэтому на, возьми, и поступи с ними, как вольный ром – продай их, и устрой пир, на котором ромалэ будут петь песни и вспоминать меня, твою бедную тётю.

Миша взял и поступил иначе. Начался предсказанный бардак, и с пиром в честь тёти пришлось повременить.

И вот второй день он трясётся в тарантасе по Приазовской степи, и его одолевают смутные предчувствия, которых не было, когда он покидал Ростов. Вскоре предчувствия эти облекаются в ватагу всадников, показавшуюся на гребне близлежащего холмика. Всадники делают пару выстрелов в воздух, с гиканьем приближаются и у Миши возникает лишь один вопрос: где ты было раньше, моё чутьё? Почему не предупредило?

– Эй, ямщик, тпру, стоять! Приихалы, буржуи, вылазьте!

Попутчики Миши, двое мужчин средних лет, в штатском, на буржуев походили меньше, чем он. Это были обыкновенные конторские служащие, спешившие по своим делам из Мариуполя в Бердянск. Его же выдавал проклятый костюм. «Надо было быть скромнее, Миша, скромнее…»

Тарантас окружил десяток всадников самого опереточного вида: в жёлтых шароварах, или в малиновых гусарских лосинах, в матросских тельняшках, английских френчах, в папахах и картузах. Голова одного воина, особо попугайской внешности, была украшена шляпой с пером, а один глаз был закрыт чёрной повязкой. Он и оказался предводителем.

– Господа, вас остановил разъезд Революционной повстанческой армии Украины[13]! Предъявите пачпорт и багаж для досмотра! – официально-напыщенным тоном произнёс «пират» и пригладил топорщащиеся чёрные усы. И доверительным тоном добавил: – Да вы нэ хвылюйтесь, подывымось трохи, и если усе в порядке, отпустим.

Попутчики Миши стали наперебой объясняться, кто они и откуда. Миша молчал, и изучал человеческие экспонаты, по всей видимости бывшие ранее бедными селянами, а сейчас вознесённые смутой до «повстанцев». Он слышал о махновцах, но треклятый ОСВАГ трубил о том, что они были-де полностью разбиты. Да и в Мариуполе никто ни словом не обмолвился о том, что в пути может быть неспокойно. И вот тебе на, как снег на голову…

– Кто будешь? Пачпорт есть?

Миша выпал из задумчивости, нырнул рукой во внутренний карман пиджака и достал мятый паспорт, протянув его «пирату». Другой махновец, весь опоясанный пулемётными лентами, нагло рылся в его чемодане. Там были только чистые, выглаженные, аккуратно сложенные вещи: сорочки, жилетки, галстук-бабочка… И сейчас они вылетали из чемодана и падали в дорожную пыль. Мишу душил гнев. Ему хотелось выхватить револьвер, однако выхватывать было нечего – револьвер он продал в Ростове. «За ненадобностью». Хотя, разве помог бы ему тут револьвер?

– Кто будешь по жизни, я спрашиваю?

– Я бедный музыкант. Еду на заработки в Крым.

– Музыкант! Оце гарно! Ничого, теперь поедешь с нами! В Малиновку, тут недалеко. Будешь играть на свадьбе у нашего атамана, пана Грициана.

В другое время Миша, возможно, и поехал бы, не рискуя понапрасну. Но во-первых – его не попросили, как следует. Ему по-хамски приказывают. Во-вторых, глядя на их безнадёжно тупые, небритые и синие от беспробудного пьянства физиономии, он испытывал столь резкую к ним антипатию, что, возможно, помимо своей воли, ответил:

– Никуда я с вами не поеду.

– Що сказав?

– Не поеду и петь не буду. Репертуар у меня не для ваших ушей.

– А ну слазь, спивак, щас я те покажу «пертуар»!

Очнулся Миша один в степи. Вдали едва розовел закат. Его распухшее лицо страшно болело. Ещё болели рёбра – похоже, его били сапогами. Он с трудом поднялся и осмотрелся. Рядом лежала разбитая в щепки гитара. Верная подруга, мастеровой немецкой работы, многолетняя неразлучная спутница его странствий. Её больше не было. Дорожный чемодан тоже исчез. Но хуже того – с него сняли пиджак, в подкладке которого были зашиты деньги на заветный билет до Парижа. Миша сел и горько заплакал.

Уже в сумерках его подобрал тарантас, едущий из Бердянска обратно в Мариуполь. Разговорчивый и сердобольный ямщик угостил его глотком самогона и сообщил, что махновцы «подняли голову» и вновь «життя от них нету» и в «Крым уже не проехать». А у Миши в голове крутился лишь один вопрос: «Ну и где ты, моя цыганская чуйка? Где ты была, родная?»

Через неделю он, не без помощи добрых людей, вновь оказался в Ростове. Смиренный, но с гордо сияющим на лице «фонарём» он направился в «Большую Московскую». Выдержав добрые насмешки оркестрантов, он был принят, и уже вечером, припудривши лицо, играл на чужой гитаре, для до боли родной, своей публики. Похоже, весь зал уже знал его историю, и аплодировали ему в этот вечер по-особому, сочувственно. Ах, как же она была хороша, эта ростовская публика! Как же была хороша!

3.

В кафе на улице Преображенской, за маленьким столиком, сидели трое – Георгий, Ксения и Пётр, пили дрянной кофе и негромко разговаривали. Ксения, в сереньком платье сестры милосердия, больше молчала, а Георгий напротив, вещал, словно гласный государственной Думы. Петя изредка вставлял пару реплик. Разговор шёл больше семейный, между братом и сестрой.

– Ксения, ну как ты могла так поступить? Оставила мать одну!

– Я не оставила, я дождалась приезда папы. Вернее – уехала, когда он должен был приехать. Мы с ним не виделись.

– Но почему?

– Я не хотела с ним объясняться. В письме он настойчиво просил нас готовиться к переезду в Новороссийск. Я не хотела в Новороссийск…

– Не хотела! Ты не понимаешь! Папа заботился о вас, хотел увезти подальше от фронта, от возможных трудностей, лишений!

– Георгий, извини, каких лишений? – встрял Петя. – Разве в Ростове кто-то терпит лишения? Фронт отодвинут далеко, здесь, под Белгородом мы недавно в пух и прах разбили целую армию красных[14], сейчас ведём успешное наступление! Наши передовые части уже берут Курск! На западе мы взяли Киев, Одессу!

– Петя, друг, боюсь развеять твои розовые мечты! Но увы, должен тебя огорчить. Казаки в массе своей, похоже, надломились, устали воевать. Их интересует лишь оборона Области Войска Донского. Оттого на Волге мы топчемся на месте, между тем Колчака оттеснили за Урал. Атаман наш не сильно популярен в войсках… Между тем жители центральных губерний не спешат нас поддерживать. Похоже, им больше мил кнут большевизма, чем наш пряник.

– Георгий, прошу, хватит! – Петя покраснел от досады на друга. – Мы тут побеждаем, и победим! Если уж в Ледяном походе…

– В Ледяном походе с нами, в нас был дух! Вспомни, как легко переносили мы лишения! Какая была дисциплина, спайка! А сейчас? Зашёл я в местную комендатуру, а там все офицеры пьяны в стельку. Ещё и мне предлагали!

– И ты отказался?

– Представь себе, да! Меня просто воротит от водки. В последнее время.

Ксения поправила воротничок, отпила кофе, вздохнула и спокойно, но решительно сказала брату:

– Гоша, я тут на своём месте. Встретила ещё нескольких сестёр из Николаевской больницы, и одну первопоходницу. Нам тут хорошо, и раненые с нами выздоравливают лучше и быстрее. А в Новороссийск пусть едет мама, если захочет.

– Они тебе писали?

– Нет.

– Ладно, скоро я буду в Ростове. Думал их повидать, а теперь и не знаю, что делать.

Петя, чьи чувства к Ксении вспыхнули было с новой силой, внимательно смотрел на её совершенное спокойствие, устоявшее под натиском брата, и любовался ею.

Вот только ровно тоже спокойствие Ксения излучала и в его отношении.

О её зачислении в полевой подвижный госпиталь при 1-й пехотной Дивизии Петя случайно узнал из штабных приказов. И тут же, сломя голову, кинулся искать. И выяснил, что она уже две недели была тут, под боком, на территории Богородице-Рождественского женского монастыря.[15]

Петя, набравшись «житейской мудрости» у старших офицеров и опытных бонвиванов, собрал все силы для решительной кавалерийской атаки, купил букет цветов… Но атака была отбита с большим для него уроном. Цветы Ксения поставила в вазу и отнесла в палату, приглашение в ресторан не приняла – «не время сейчас». Заявила, что любит всей душой всех доблестных марковцев, не исключая и его, Петра.

Петя тогда горько пошутил, что ради того, чтобы вновь завоевать её особую любовь, ему придётся вновь оказаться на госпитальной койке.

Между тем ему пришло письмо от Нади. Оно пахло духами (флёрдоранжем!), в письме Надя торопливым почерком писала о том, что дела у Петиной мамы и у неё идут отлично, пересказывала пару городских слухов, вставила стихи, наверное, господина Бунина, и конечно о любви. И в конце приписала: «Жду с победой, ваша Надежда».

После этого Петя перестал донимать Ксению, Наде же написал ровное бесстрастное письмо, и сосредоточился на исполнении своих штабных обязанностей. А в итоге рассказал всё как есть Георгию.

– Ну ты и «непредрешенец»![16] Если честно, то мне понравилась Наденька. Бойкая такая, смешливая, живая! И с достоинством. Вот только я ей нагрубил, чем себя и погубил. Дурак! А ты не будь дураком! А сестру мою, барышню тонкой организации, но решительной воли, нам с тобой главное сберечь, а там посмотрим. Может, и приглянется ей кто-то…

И после этого разговора у Пети стало легче на душе.

Георгий задержался в Белгороде на три дня, а потом отбыл в Ростов.

А Петя со штабом «Железного Степаныча» Тимановского переехал в освобождённый Курск. Накануне там развернулась грандиозная битва в духе Западного фронта Великой Войны. На закопавшихся глубоко в окопы и блиндажи, заслонившихся рядами колючей проволоки красных накатывались танки и бронепоезда, броневики и аэропланы. Но всё решили старая добрая артиллерия и бесстрашные цепи «корниловцев» и «марковцев».

Потери были немалыми. Без вести пропал новый Петин друг, бесстрашный лётчик Бафталовский…

Пленных красных было взято столь много, что это представляло проблему. Решили их просто, забрав оружие, отпустить на все четыре стороны, тем более что большинство из них были насильно мобилизованными крестьянами. Они разбрелись по своим деревням, а вот желающих встать в «белые» ряды оказалось совсем немного.

Впрочем, куряне устроили освободителям восторженный приём, такой же, как до этого в Харькове, Белгороде… Офицеры закрутились с дамами на балах, рекой лилось шампанское, невесть откуда взялся кокаин. Командир корпуса, генерал Кутепов был сильно озабочен моральным состоянием войска, стремительно теряющего боевой дух, и приказал наступать дальше. В городе остался штаб, разместившийся, как и до этого в Белгороде, в здании дворянского собрания.

Петя, улучив свободное время, отправился за город. Ему хотелось побыть одному и послушать знаменитых курских соловьёв. Вечером, на закате он выехал верхом, доехал до ближайшей рощицы, спешился. В роще стояла тишина. Ему, городскому жителю, было невдомёк, что осенью соловьи не поют. А в здешних местах уже стояла настоящая золотая осень, тянуло холодком. Было тихо и пустынно. На Петю нахлынула внезапная грусть. Ему подумалось, что вот так же скоро пройдёт лето его жизни, оно уже проходит, – а дальше будут только увядание, облетающие листья, пожухлая трава, серое небо, запустение и холода…

Тряхнув головой, словно отгоняя налетевший морок, Петя отправился в обратный путь. Проехав мирно спящих часовых, осматривая по пути силуэты незнакомых зданий чужого города, освящённые луной и тускло горящими фонарями, он ощутил сильную тоску по родному дому.

Ноябрь 1919 г.

1.

Пётр стоял неподвижно, как камень, и пытался разглядеть хоть что-нибудь в кутерьме снежинок, бросаемых ветром. Метель сегодня была союзницей большевиков, она летела впереди их атакующих цепей, слепила и колола в лица добровольцев. Вокруг, с севера, с востока и юга доносились пальба и гром орудий, частый стрекот пулемётов, грохот разрывов. Красные, взяв Касторную в полукольцо, настойчиво атаковали, не давая продыху немногочисленному отряду белых. Бой длился уже несколько дней, покамест безуспешно для атакующих. Но силы защитников таяли и были на исходе.

Среди них был и Второй Марковский полк, под командой капитана Образцова. К нему Петю послали из штаба с приказом: выдвинуться в Касторную на помощь шкуринцам[17].

Касторную надлежало держать изо всех сил, не только как важный железнодорожный узел, но и как ключевой пункт обороны всей Добровольческой Армии. Не случайно, получив приказ, капитан Образцов сказал своим офицерам: «Здесь решается судьба белой борьбы!». Пётр остался при полку, так как приказа возвращаться не получил. Видимо, возвратиться надлежало после выполнения задачи.

Он кутался в простую солдатскую шинель, ежился от холодного, пронизывающего ветра и вспоминал события прошедшего месяца, размышляя о том, как же случилось, что белые армии перешли от эйфории наступления на Москву и предвкушения скорой победы к отчаянным боям за сохранение фронта от развала, а армии – от полного окружения.

Петя был в штабе и видел карты, со стрелками и пунктирами, обозначающими движение линии фронта. Линия выгнулась дугой к северу, к Орлу и Ельцу, а затем в неё с боков вонзились две красные стрелки, обозначающие фланговые движения противника. Он слышал нервные реплики командующего корпусом и старших офицеров:

– Господа, положение критическое! Наш правый фланг под угрозой. Казаки оставили Воронеж и отступили за Дон. Будённый поворачивает нам во фланг.

– Нужны резервы!

– Резервы? Где их взять? Кавалерия ушла на Юг, на борьбу с Махно. Там тоже несладко. Махновцы угрожают Таганрогу и Ставке Верховного!

– Фронт растянут, на тридцать вёрст – пара батальонов без патронов.

– Солдаты мёрзнут. Тёплого обмундирования нет.

– Склады в Мелитополе захвачены.

– Надо отступать, господа. Иного выхода не вижу…

– Куда? Сдать кровью добытые города? Вы представляете себе моральный эффект?

– Надо было проводить мобилизацию…

– Момент упущен…

– Ничего, Марковцы выстоят. С божьей помощью отобьёмся.

Петя слушал, но понимал не всё. Откуда у разбитых многократно красных новые силы? Он сам видел длинные колонны пленных, радовавшихся, что они в плену. Сам присутствовал при допросе красного «военспеца»:

– Ну, господин хороший, как вас звать-величать?

– Краском энской дивизии Иванов.

– А в императорской армии какой чин имели?

– Полковник.

– Зачем пошли к красным, господин полковник?

– Воевать за отечество.

– За отечество? И где же ваше отечество? В захваченной жидами и комиссарами Москве?

– Моё отечество… Да, в Москве. По всей России! Я воюю против вас, продавших Россию иностранцам, Антанте…

– Текс. Интересно. Значит, так поют вам большевики… Мы значит, продаём… а они, дескать, не продают. Полстраны немцам отдали по Брестскому миру! Это как, по-вашему? Это сделали Ленин и Троцкий. И как же вам живётся бок о бок с товарищем Троцким?

– Тот ещё фрукт. Но Троцкие и Ленины – временно. А Россия останется…

– Да нет, это вы временно. Вы, полковник, инструмент в их чёрных руках. Они вами пользуются, а потом выбросят. Поставят к стенке. Неужели вы не понимаете?

Таких «полковников Ивановых» Петя насмотрелся достаточно. Большинство раскаивались и вступали в ряды добровольцев. Но были и упорствующие, те, чьи умы оказались полностью загипнотизированы красной пропагандой. Таких можно было «разбудить» только одним способом – поставить к стенке.

Тысячи таких «военспецов» воевали за красных. Многие по принуждению, из страха. Многие делали карьеру: как же, из прапорщиков – в командармы! Но воевали на совесть. Благодаря им Красная армия стала проводить операции «по науке». И только тогда к ним пришли успехи.

Петя был рад, что уехал из штаба и попал в настоящий бой. Руки чесались взять винтовку. Но пока он очутился при штабе уже полковом, в качестве одного из ординарцев.

Он сразу отметил отпечаток безмерной усталости на всех, кто его окружал. От Ельца, безуспешно штурмуемого в середине октября, и до Касторной в начале ноября люди капитана Образцова были в боях непрерывно. Редко удавалось нормально поесть, горячая пища была как манна небесная. Солдаты были одеты кто во что горазд, многие ещё в летнюю полевую форму, изрядно поношенную. Шинели приходилось снимать с убитых красных, к слову, отлично экипированных.

Однако у кубанцев Шкуро дела были ещё хуже. Исхудавшие кони, люди голодные и с потухшими глазами. Казаки порывисты, легко воодушевляются победами. Но непрерывные неудачи сломили их быстрее марковцев.

– Шкуринцы подались назад…

– Смоленский полк отходит! Нужна помощь!

Капитан Образцов, «первопоходник», невозмутимый, как спартанец, посылает в бой последний резерв – офицерскую роту.

– Смоленцы бегут!

Капитан и все, кто с ним, несколько человек, включая Петю, понимают, что настал критический момент. Они седлают коней и мчатся к месту прорыва. Петя захвачен лихорадкой боя. На улицах Касторной – массы бегущих. Это Смоленцы…[18]

– Смоленцы, стой! Занять оборону!

Солдаты как будто бы послушались. Образцов и Петя едут дальше по улицам села. Ищут офицерскую роту. Внезапно прямо на них выкатывается красная кавалерия, человек двадцать – разгорячённые боем будёновцы, в островерхих суконных шлемах, с горящими алыми пентаграммами на них, и с лицами чертей, вырвавшихся из преисподней.

Петя останавливает коня и стоя стреляет из револьвера. Удачно! Но тут же вражеские пули попадают в его коня, и тот с жалобным ржанием начинает заваливаться набок. Петя успевает соскочить, вжимается в стену деревенского дома, пятясь назад. Краем глаза он видит, как капитан Образцов хладнокровно отстреливается посреди улицы, но затем его окружают несколько будёновцев, и он падает от сыплющихся на него ударов шашками. Мимо Пети проскакивают два кавалериста, но впустую рубят оконные ставни – ему удаётся чудом увернуться. Внезапно он проваливается в отворившуюся калитку. Крестьянин, бородатый мужик с рябым лицом, в овчинном тулупе, втаскивает его внутрь дворика, захлопывает калитку перед носом красных, задвигает крепкий засов и указывает Пете на соседний забор.

– Туда, ваше благородие, там ваши!

Петя перемахивает через один забор, затем через другой, и оказывается на параллельной улице, где нет красных, но зато есть люди из офицерской роты, в поисках которой они с капитаном так трагически свернули не туда.

Задыхаясь, он произносит:

– Капитан Образцов убит. Красные справа, обходят…

И видит, какое тяжелое впечатление производят его слова. Рота начинает отходить на запад, к единственному оставшемуся выходу из села, отстреливаясь во все стороны. Рядом с Петей оказывается мужик, спасший его. Он вооружился обрезом, выглядит воинственно и громко подсказывает командиру роты направление. Видя неминуемый захват села красными, он решается уйти с Марковцами. «Мочи нет снова терпеть их поборы и издевательства!»

Эх, где же ты был раньше, русский мужик? Где вы все были раньше?

2.

Ростов потускнел, как старая фотография. Пришел ноябрь, зарядили холодные дожди. На улицах добавилось грязи и мусора, облетевшей листвы. Осенний ветер раскачивал повешенных на фонарях белой контрразведкой большевицких агентов. Зловеще каркали чёрные галки, стаи перелётных птиц потянулись на юг. В том же направлении начали выдвигаться и наиболее информированные и скептически настроенные господа из числа наводнившей Ростов столичной публики. Хотя ОСВАГ по-прежнему трубил о блестящих победах белого оружия, а всеобщее отступление ВСЮР подавал как «перегруппировку в целях спрямления линии фронта», «тактический отход» и даже «умелое заманивание врага в ловушку». Но верили ему не все.

К югу – в Новороссийск и Крым – потянулась и часть культурной богемы, блиставшая некогда на подмостках ростовских театров и концертных залов. Хотя бодрые и оптимистичные афиши ещё наполняли собой ростовские газеты и красовались на афишных тумбах, в воздухе чувствовалась тревога и напряжение. Они усилились, когда в город стали прибывать новые волны беженцев – на сей раз из оставленных белыми Орла, Воронежа, Курска… Власти города, как могли, успокаивали горожан.

Миша всё видел и всё чувствовал. Но у него банально не было денег. Самое смешное, размышлял он, что махновцы, получившие от него неожиданный приз, скорее всего пропили его кровно заработанные «карбованцы» в кабаках, и останутся в итоге с голой задницей там же, где и были – в своих разорённых куренях и сёлах, а он, Миша Одессит, мог бы сейчас плыть на пароходе в культурную Европу, учиться новой музыке, впитывать последние веяния в поэзии, живописи и моде. Вместо этого он по-прежнему играет в опостылевшем ему ресторане гостиницы «Большая Московская» на улице Большой Садовой, и это есть, по мнению Миши, самая большая в мире несправедливость.

Денег у него не было даже на покупку новой гитары. Он играл на одолженной, сносной, но не идущей ни в какое сравнение с прежней красавицей. Экономя на всём, снял самое дешёвое жильё, съедал в день лишь по паре бутербродов, похудел. Теперь Миша вновь превратился из сытого лоснящегося буржуа в старого доброго бродягу-цыгана. Но играть стал как будто бы лучше, много импровизировал и сочинил пару сногсшибательных пьес, чем вновь подтвердил старую кисло-сладкую истину о том, что «творческий человек должен быть голодным».

Махновцев Миша простил, в будущее смотреть перестал, жил одним серым днём и верил, что всеобщий поток захватит и его, и протащит-таки в нужном направлении. А пока нужно было играть свою роль здесь, что он по-прежнему с успехом и делал.

Однажды, когда он в очередной раз тащился из своей съёмной, крохотной чердачной каморке на работу, пошёл первый снег. Из-под густой метели ему навстречу выплывали облепленные снежинками, поблекшие фигуры ростовцев, а тротуар под ногами быстро превращался в мокрую кашицу. Миша не обращал на прохожих никакого внимания, пока его взгляд не выхватил рослую фигуру офицера в форме Донской армии. Офицер никуда не торопился, а стоял, примостившись к парадной двери типичного ростовского домика с богато декорированным фасадом, и курил папиросу. Козырёк над дверью защищал его от падающего снега, но лицо офицера было растерянно-беззащитным, а взгляд был устремлён словно в пустоту.

– Господин офицер, извините за безпокойство. Вы меня не помните?

Офицер дёрнулся, будто очнулся, сощурился, вглядываясь в незнакомца, затем сделал попытку улыбнуться.

– Помню. Вы тот самый музыкант, что пел Интернационал.

– Да, да, тот самый! – радостно закивал головой Миша. – Я рад, что вы меня узнали. Я ведь у вас в долгу. Вы спасли мне жизнь! А сейчас я смотрю на вас и вижу горе на вашем юном лице. Простите, что интересуюсь, но может быть, я смогу вам чем-то помочь?

Георгий (а это был он) покачал головой.

– Здесь вы уже ничем не поможете. Умерла моя мама. Заразилась тифом в Новороссийске… Папа, доктор, не смог ничего сделать. Он привёз её сюда и сегодня были похороны. Вот, собственно, и всё…

– Соболезную вашему горю, молодой человек. Тут уж действительно ничем не поможешь. Разве что… не хотите ли в ресторан? Развеяться?

Георгий скривился.

– Нет, спасибо, не хочу. Мне до смерти надоела пьяная публика. Знаете, что губит сейчас Белые армии? Апатия и пьянство! И вытекающее из него свинство! Я был чуть ли не под Москвой и знаю, о чём говорю. Население великорусских губерний смотрело на нас не как на избавителей, а как на банду разбойников…

– Не могу с вами не согласиться, молодой человек. Мне тоже до смерти надоела пьяная публика. Но я вынужден её развлекать. И тем самым я немного облегчаю их боль. Музыка, молодой человек, вот лучшее лекарство.

– Музыку бы я послушал – задумчиво произнёс Георгий. Вы тогда здорово играли. И пел этот, как его… Вертинский!

– Да, да, Вертинский! Говорят, он сейчас в Харькове. Или в Одессе. Но что же мы тут стоим, на этом холоде! Пойдёмте, пойдёмте со мной!

Георгий послушно поплёлся за Мишей. Ему было всё равно, куда идти. Его убитый горем отец лежал сейчас в их пустой квартире, мертвецки пьяный. Сестра была на фронте и от неё не было никаких вестей. Его полк, разбитый красными под Воронежем, был выведен в резерв на пополнение. А он, хорунжий Верин, был отпущен в отпуск для похорон матери. На его фуражку сыпался мокрый снег, серые тучи над головой плотно окутали небо. И никакого просвета не было и не предвиделось.

Миша привёл Георгия в гримёрку, вскипятил ему чаю. Начали приходить другие музыканты, все участливо жали ему руку, расспрашивали, соболезновали и предлагали выпить. Георгий удивлялся, как среди всеобщего горя и зла его личная утрата имеет какое-то значение и вызывает искреннее сочувствие. От рюмки он отказывался. Но вот пришёл скрипач Моня Адлер, и ещё ничего не зная, просто заглянул Георгию в глаза и настойчиво произнёс:

– Молодой человек, послушайте старого еврея, – вам просто необходимо немного водки!

Георгий сдался. Выпив пару рюмок, он почувствовал себя немного лучше. Музыканты, между тем уже выходили на сцену под рукоплескания публики. Он поплёлся за ними, поставил в уголке стульчик, и просидел полвечера, слушая романсы и старинные цыганские песни. Сегодняшняя программа была под стать погоде – задумчиво-меланхоличная. Он увидел слёзы на глазах зрителей, и почувствовал, как его личное горе растворяется в этом празднике всеобщей беды, которым и была для всех Гражданская война.

Я б умереть хотел на крыльях упоенья

В ленивом полусне, навеянном мечтой

Без мук раскаянья, без пытки размышленья

Без малодушных слёз прощания с землёй.

….

Чтоб не молился я, не плакал умирая,

А сладко задремал и снилось мне б во сне,

Что я плыву…плыву и что волна немая

Беззвучно отдаёт меня другой волне…[19]

Он незаметно уснул сидя на стуле, а очнулся уже ранним утром следующего дня, в пустой гримёрке, на раскладушке. На столе лежала записка:

«Молодой человек, в верхнем ящичке – бутерброды с икрой. Для вас. Стряхните горе, набирайтесь сил. Я с вами всё ещё не в расчёте. Миша Одессит».

Декабрь 1919 г.

1.

«Вот и уходит этот год», – отчего-то подумал Петя. Короткие и обрывочные мысли – это всё, что осталось у него в этот тупом, бесконечном и безостановочном марше. Через Среднерусскую возвышенность, через леса Харьковщины, через Донецкий кряж – Петя шагал почти как механическая кукла. Каждый оставленный войсками ВСЮР город выжигал в его душе большую дыру, которую нечем было заполнить. Впрочем, поначалу он часто молился на привалах, вспомнил про чётки, которые дарили марковцам монахи какой-то затерянной на Белгородщине обители, бил земные поклоны Святому Георгию, в надежде, что тот вновь дарует им победу. Полки марковцев, соединившись в дивизию, вели непрерывные арьергардные бои, в которых им почти всегда удавалось отбросить наседавших красных. Но потом их обходили, и под угрозой окружения они вновь отступали. Так продолжалось много раз. Красные умело вбили клин между Добровольческой и Донской Армиями, и их конница всё время была в движении, расширяя и углубляя прорыв, как будто штыком ковыряла небольшую вначале рану, постепенно делая её смертельной.

Ставшего вялым, апатичным генерала Май-Маевского отрешили от должности. Поговаривали, что Его Превосходительство умело спаивал внедрившийся красный шпион, бывший его личным адъютантом. Май-Маевского сменил энергичный Врангель, и войска на короткое время воспряли духом. Но накопившиеся трудности оказались столь велики, что даже железному Врангелю они оказались не под силу. Единственное, что ему оставалось, так это выводить лучшие белые части, «цветные полки» – Корниловский, Марковский, Дроздовский, Алексеевский – из-под непрерывной угрозы окружения и полного уничтожения, что он с успехом и делал.

После оставления Белгорода с дивизией отступал и её штаб, и генерал Тимановский. Он тоже сильно сдал, запил и ничем не напоминал того «железного Степаныча», что твёрдой волей вёл их на Москву. И вот грустная новость: его срочно эвакуируют в Ростов, в тяжелом состоянии. Подозрение на тиф. Эта болезнь, вкупе с декабрьским холодом, военными неудачами и дезертирством были теми всадниками апокалипсиса, что косили белое воинство. К середине декабря в дивизии в строю осталось чуть менее двух тысяч человек. Фактически она сжалась до полка. С ними шли обозы, санитарные летучки. Где-то рядом шла и Ксения, мужественно неся свой крест сестры милосердия. Они почти не виделись.

Неожиданно Петя вспомнил милую харьковскую семью Кноррингов, гимназистку Иру, читавшую ему свои трогательные стихи. Харьков тоже пал. Петя с ужасом подумал, что ждёт их там, в новой большевистской оккупации, и на очередном привале вновь стал молиться за них, лишь бы они эвакуировались, лишь бы спаслись…

Вспоминал Петя маму и Надежду, которую ласково про себя стал называть Наденькой. Сердце его грело их совместное последнее письмо, хранившее тепло домашнего очага и простую, искреннюю и, судя по строкам письма, всё более возросшую Надину любовь к нему, Пете.

Но вскоре он запретил себе даже думать о них. Каждый день мог стать последним, и он не мог себе позволить раскиснуть. Поэтому он продолжал тупо, как заводной, шагать по смерзшейся земле, лишь повторяя «левой, левой». Свинцовые тучи, ветер, красные – всё это стало казаться нереальным и несущественным. Лишь бы дойти туда, куда следует дойти, на последний рубеж чести, и там дать решительный бой. И более ничего…

Дивизия спускалась в лощину. Внизу виднелось какое-то село, одно из многих сёл Донецкого бассейна, где от жителей можно было ожидать чего угодно, включая пулю в спину. На противоположном скате лощины виднелись какие-то сооружения, напоминающие рудники. Петя вспомнил прошлогодние бои в этих местах, и жуткий сон про преисподнюю, чертей и отца Афанасия. И сейчас ему стало казаться, что на дне этой лощины, в этом самом селе и есть вход в преисподнюю, и они все, не ведая того, спускаются туда, слепо, будто бы под чьим-то дьявольским наущением.

Накануне в штабе вышел спор, какой дорогой идти, и новый временный командующий дивизией, полковник Битенбиндер, с каким-то упорством, граничившим с упрямством, отстаивал именно дорогу через это село[20], в то время как остальные офицеры возражали. Но подчинились в итоге старшему по званию.

Беспокойство всё больше охватывало Петю по мере спуска дивизии в лощину, окутанную лёгким туманом. Он шёл со вторым полком, где служил со времён боя при Касторной. Его повысили до прапорщика «за отличие», но он по-прежнему никем не командовал, а состоял при штабе полка, включавшем полковника Данилова и нескольких ординарцев.

С южной, возвышенной стороны села донёсся стрекот пулемётов. Было видно, как в атаку вверх по склону на рудники двинулся растянутой цепью головной батальон. Остальные продолжали спускаться к ручью внизу лощины, узкий мостик через который, и пространство перед ним оказались быстро запружены подводами. Артиллеристы тщетно пытались вкатить свои пушки на обледенелый склон. Из-за рудников внезапно, с криками и гамом вылетела красная конница, и принялась рубить тяжело поднимавшихся вверх марковцев. По полкам дивизии судорогой прошло расстройство. Второй полк некоторое время бесцельно стоял на улице села, ожидая, когда освободится мост. Полковник Данилов лично побежал вперёд «разведать обстановку» и пропал. На примыкающих улицах со всех сторон стали появляться красные, только лишь тогда ротные командиры сообразили организовать свои роты на отпор. Но за первой лавой появилась следующая, бой разгорелся в тылу, на станции, откуда дивизия только что спустилась. Стало понятно, что они спустились в ловушку. Полки перемешались. Наступил кромешный хаос.

Петя стрелял в красных, медленно отступая к мостику. Мостик оказался разрушен – тяжелое орудие проломило его настил и застряло. Вокруг метались люди и лошади. Он увидел, как несколько санитарных подвод пытаются медленно въехать на относительно пологий южный склон, вдоль ручья. Наверху, на гребне, красных как будто бы не было. Несколько десятков человек устремились за ними.

«Там Ксения» – осенило Петю, и он рванулся вслед отходящим марковцам. Откуда-то появились силы, он легко догнал подводы и стал подталкивать их, буксующих на склоне, к спасительному гребню.

Старшая сестра милосердия, Ольга, захлёбываясь собственным криком, руководила здесь отступлением. Хотелось спасти как можно больше подвод, которые сбились внизу в одну массу, вместе с конями. На каждой были раненые.

Внезапно Петя увидел Ксению, сбегающую вниз, к обозу с несколькими солдатами. Он, оставив «свою» подводу, устремился за ними. Сверху он видел, как она, хватаясь за лошадиную упряжь, отчаянно пыталась выдернуть из общей свалки ещё хотя-бы один фургон. В это время по ту сторону обоза появились красные, засвистели их пули.

– Ксения, назад, назад! – отчаянно завопил Петя. Он увидел, как она обернулась, но сам споткнулся о камень и кубарем полетел вниз. Поднявшись с земли, он увидел Ксению прямо перед собой, ничком лежащую у подводы. Рядом отстреливались марковцы.

– Отходим, все отходим! Вверх по южному склону, на гребень!

Петя узнал зычный голос капитана Букина, из первого полка.

Не помня себя, он бросился к Ксении, подхватил на руки её лёгкое, почти невесомое тело и вновь устремился вверх. Вокруг роились пули и падали отступавшие. Затем стрельба прекратилось, красные по какой-то причине перестали их преследовать. Запыхавшись, Петя поднялся на гребень и бросился к санитарному фургону. Он бережно опустил Ксению рядом с ним. Рукава его шинели были в крови.

– Сестра ранена, умоляю, перевяжите её!

– Перевязка не нужна. Она убита. – раздался чей-то отрешённый голос.

– Как убита??? – Петя рухнул пред Ксенией на колени, стал лихорадочно щупать пульс. Потом взглянул на её, без единой кровинки лицо и всё понял. Оно словно выражало облегчение от прекратившейся тяжкой муки, а на её губах светилась лёгкая улыбка. Глаза безжизненно смотрели в небо. Петя машинально прикрыл их замерзшими пальцами, снял шапку… На глазах набухли слёзы. Он нежно поцеловал её в посиневшие губы, потом распрямился и достал из кармана свои чётки. Сильное чувство вины больно сжало его за горло. Слова молитвы с трудом пробивались сквозь судорожные рыдания. Так продолжалось, казалось целую вечность. Перед ним вставали картины прошлого: их с Ксенией перегляды, его юношеский взволнованный шёпот ей на ушко, первый поцелуй… Затем кто-то обнял его за плечо, поднял и решительно подтолкнул к строю вышедших из преисподней бойцов. Тело Ксении погрузили на подводу. Остатки разбитой Марковской дивизии продолжили отход на Ростов.

На улицы Ростова входили призраки. Оборванные, грязные, перебинтованные, со смертельно усталыми, обветренными лицами, они тем не менее старались чётко держать строй, спускаясь по Таганрогскому проспекту. За ними катилось несколько фургонов с простреленными тентами, одно орудие и несколько тачанок. Их было всего несколько сотен.

Зеваки-ростовцы с ужасом спрашивали друг друга:

– Кто эти оборванцы? Пленные? Но почему с винтовками?

Какой-то знаток, вглядевшись в знаки различия и погоны, объявил:

– Невероятно господа, но это генерала Маркова полк! Что случилось?

– Они же должны быть под Орлом? Разве не так?

– Какой к чёрту Орёл, разве вы не слышали, что Харьков уже сдан? На той неделе на вокзале разгружались беженцы!

– Это предательство! Чёрное предательство!

– А кто предал?

– Как кто? Жиды, конечно!

– А чего сразу жиды? Может это у вас, русских, ума не хватило как следует вести войну?

– Молчать, нехристь!

– Да заткнитесь вы оба! Разве вы не видите – солдатики еле на ногах держатся! Надо накормить солдатиков!

Марковцев обступили сердобольные дамы и на некоторое время задержали их движение к казармам. Другие зеваки, отвернувшись, ушли. Петя, пользуясь заминкой, с разрешения полковника Битенбиндера, чудом избегнувшего гибели вместе с заведённой им в западню дивизией, отпросился домой.

С тяжелым сердцем он побрёл по знакомым улицам, которые оставил прошлой весной, цветущими и нарядными. Сейчас они словно почернели, погрустнели, прикрылись кое-где снеговыми заплатами. Люди попрятались по домам. Мимо, тяжело скрипя, проехал полупустой трамвай. Гаркнул на него, зазевавшегося, извозчик. В его пролётке сидела молодая дама и отчего-то плакала.

– Постойте, офицер! Вы не Марковского ли полка? – окликнула она его.

– Марковского, прапорщик Теплов.

– Скажите, скажите пожалуйста, вы видели поручика Делюденко?

Петя сжался, как под обстрелом. Он знал, что с поручиком, они служили в одном полку. Он погиб в Алексеево-Леоново, прикрывая отход.

Петя посмотрел на даму. Ему не пришлось говорить. Она всё прочитала в его глазах, тяжко простонала и зло бросила ни в чём не повинному кучеру:

– Трогай, болван! Сволочи, какие же сволочи! Будьте вы прокляты!

Петя остался стоять на тротуаре. Он постоял минуту, размышляя: кому могло быть адресовано последнее проклятие дамы. Решив, что оно адресовано выжившим и лично ему, Пете, он, ещё более осунувшись, на негнущихся ногах, побрёл на улицу Московскую.

«Уж лучше я бы погиб» – размышлял он по дороге. «Как я появлюсь перед Надей в таком жалком виде? Как скажу Вериным, что их Ксю погибла? А они мне в лицо бросят такое же: Сволочь, какая сволочь! Что разлюбил! Бросил! Не уберёг! Ведь рядом же шел, рядом!»

Постучав в дверь маминой квартиры, и до последнего боясь, что мама вновь переехала, он неожиданно увидел в открывшемся проёме немолодого господина в очках, с добрым благородным лицом, небольшими усиками и чуть тронутой сединой головой.

– Здравствуйте, молодой человек, эээ… вы к кому?

– Я Теплов, – хмуро буркнул Петя, невесть что подумав. Впрочем, лицо господина выражало полнейшее добродушие. За его спиной раздалось несколько голосов.

– Вот так сюрприз! Наталья Ивановна! Если я не ошибаюсь, то вернулся ваш сын!

Господин распахнул дверь и отошёл в сторону. На опешившего Петю с радостным стоном ринулась мама, обняла, и часто всхлипывая, и бормоча что-то неразборчивое, залила его прохудившуюся шинельку слезами. Потом отстранилась, отошла в сторону. В коридоре позади неё стояла похорошевшая Наденька и вся светилась. Она взяла разбег и с визгом повисла у него на шее, едва не повалив на пол. Затем они втащили его, совсем растерявшегося, в квартиру.

– Петенька, извини, но у нас квартиранты, это беженцы из Харькова, – мама впервые произнесла что-то членораздельное. – Квартира ведь просторная, они попросились, отчего бы не пустить!

– Мама, может представишь?

– Да, конечно! Это Владимир Христианович Даватц[21], профессор Харьковского университета… Он работает в газете, очень достойный человек! А это…

Тут Пете пришлось испытать потрясение. Из комнаты вышли Кнорринги: собственной персоной отец, мать и дочь, белокурая Ирина.

– Петя, ну что же ты застыл, раздевайся, сейчас воду нагрею, отмокнешь с дороги, а потом за стол! Сейчас мы всё сообразим!

Петя с облегчением скрылся в ванной комнате. Лишь находясь там, он вспомнил, что давал в Харькове Кноррингам адрес мамы, «на всякий случай».

За столом все слушали Петину горькую повесть об отступлении марковцев. Он умолчал лишь о гибели Ксении, не в силах даже думать о том, что ему завтра предстоит тяжкий визит к Вериным…

Кнорринги слушали с грустным вниманием, юная Ирина тут же что-то записывала в свою тетрадочку. Надя не сводила с Пети глаз, для неё он был героем, не взирая на тяжкие, скупые слова о последнем бое дивизии. Профессор Даватц взволнованно ходил по комнате. Вдруг он с пылом, который трудно было ожидать от немолодого человека, произнёс:

– Всё! Решено! Завтра же иду записываться.

– Куда записываться? – не понял Петя.

– В действующую армию! Конечно, надо было сделать это ещё в Харькове! Но мы все думали…мы надеялись…

– Владимир Христианович, но ведь вы сугубо штатский человек! – возразила Мария Владимировна Кнорринг.

– В это суровое время нужно отбросить все прошлые предрассудки! Ещё далеко не всё потеряно! Борьба продолжается, и каждый должен сделать всё, что в его силах!

Профессор говорил, как опытный оратор, и его речь вновь разожгла какие-то, ещё тлеющие угольки в Петином сердце. Конечно! Как он мог допустить мысль о поражении, когда большевики на подступах к его родному городу! Когда здесь мама, Наденька, Кнорринги, и их всех Петя должен защищать до последнего вздоха. Но, поборов уныние, Петя всё же не питал уже напрасных иллюзий. Улучив момент, он отвёл маму в сторону и шёпотом сообщил ей:

– Мама, возможно придётся оставить город. Завтра собери вещи, самое необходимое. Предупреди квартирантов. Мы постараемся удержаться, но я слышал мнение, что надо отступать за Дон, и встать на позиции за ним.

Наталья Ивановна молча кивнула. Она уже пару недель назад начала думать об отъезде, наблюдая, как её состоятельные заказчицы одна за одной покидают Ростов. Петя рассказал ей и о Ксении. Она тяжело вздохнула, обняла его и мягко сказала:

– Значит, на то Божья Воля. К себе прибрал, поближе. Не от мира сего она была…чуяло моё сердце, что это так и закончится. Теперь она молится за нас там.

Вечером Надя не ушла, а осталась у Тепловых. Они с Петей, улучив минуту, уединились на кухне, и Надя гладила его волосы, и о чём-то долго ворковала, о чём-то невыразимо приятном и сладком, о том, что вновь побуждает жить. Чёрные дыры в Петиной душе мало-помалу начинали затягиваться. Но одна рана всё же оставалась, и она была связана с Ксенией. Вдруг на него накатила такая жуткая усталость, веки сами собой потяжелели, глаза непреодолимо слипались. Он вежливо остановил Надюшин щебет, приложив ей палец к губам. Затем, не раздеваясь, лёг на постеленный матрас прямо на кухне и мгновенно уснул. Надя легла рядом с ним и нежно обняла его. Некий ангел, в обличье юной девы, проник в комнату сквозь двойные стёкла, и простёр над ними длань, благословляя. Над Ростовом прояснилось, в небе зажглись звёзды. Приближалось Христово Рождество.

Примечания

1

«Директива о расказачивании» от 24 января 1919 года, подписана Я. Свердловым.

2

Шувани, шувихани (цыганск.) – ведьма, колдунья.

3

Таганрогский проспект, 43 (Палас-отель) – сейчас пр. Будённовский, штаб СКВО. Театр Машонкина располагался на месте нынешнего Цирка. Следовательно, эти здания стояли рядом.

4

Балабановская роща – сейчас парк им. Осторовского

5

Бафталовский, Николай Адамович (1893 – 1920) – русский военный лётчик, георгиевский кавалер.

6

Николаевская площадь в Харькове – сейчас Площадь Конституции. В описываемые времена там размещался Собор Св. Николая (взорван в 1930 г.) и здание Дворянского Собрания (разрушено в 1943 г.)

7

Тимановского.

8

Саенко Степан Афанасьевич – в 1919 году активный деятель «красного террора», командир комендантского взвода ВЧК Харькова, лично казнивший десятки людей. В последующем занимал ряд руководящих должностей. Умер в 1973 году. Упоминается в творчестве Велимира Хлебникова, Алексея Толстого, Аркадия Аверченко, Ирины Кнорринг.

9

Кнорринг Ирина Николаевна (1906-1943) – русская поэтесса, из Харькова. Умерла в Париже, в эмиграции. Помимо написания стихов, вела подробный дневник, с 1917 года.

10

Восстание 1920-21 гг. крестьян Тамбовской, Воронежской и Пензенской губерний было жестоко подавлено Красной Амией под командованием Тухачевского.

11

Свято-Троицкий Собор, главный храм Белгорода, вместе с монастырём был разрушен большевиками в 1930 году.

12

Осведомительное Агентство (ОСВАГ) – отдел пропаганды на территории, подконтрольной Вооружённым силам Юга России.

13

Так называлась армия под предводительством Нестора Махно. Махновцы, позиционировали себя как «третью силу» и воевали в разное время и против белых и против красных. Их «идеологией» был анархизм.

14

Речь об отражении наступления и последующем разгроме Ударной группы РККА под командованием военспеца Селивачёва В.И., бывшего генерал-лейтенанта Императорской армии. Группа наступала на Харьков и была разбита в начале сентября 1919 года. После этого Добровольческая армия ген. Май-Маевского начала своё наступление на Москву.

15

Закрыт и разрушен в 20-30 гг.

16

«Непредрешенцами» в белом движении называли сторонников отдать все решения о будущем государственном устройстве России на откуп Учредительному собранию, уже после победы над большевиками.

17

Шкуринцы – бойцы Кавказского корпуса А.Г. Шкуро

18

Смоленский полк – один из старейших полков русской армии. Расформирован в 1918 г. Восстановлен в составе ВСЮР в Воронеже в октябре 1919 г.

19

Романс «Мелодия» на стихи С.Я. Надсона (1862-1887 гг.)

20

Речь о селе Алексеево-Леоново, ныне г. Торез

21

В.Х. Даватц (1883-1944) – в 1919 году гласный Харьковской городской думы, член городской управы и главный редактор газеты «Новая Росссия», до революции – профессор математики Харьковского коммерческого института и высших женских курсов. Впоследствии – видный деятель Белого Движения, соратник барона П.Н Врангеля, автор книги воспоминаний «На Москву» и многих других.

Content

Виктор Сапов
Среди дыма и огня

Апрель 1919 г.

Июнь 1919 г.

Июль 1919 г.

Сентябрь 1919 г.

Ноябрь 1919 г.

Декабрь 1919 г.

Примечания